Пластмассовые лица

Вручение премии "Оскар"

«А я вам говорю, синьор, что это глупый и злой театр!»

Из к/ф «Приключения Буратино», 1975г.

Человек лежит в одиночной палате психиатрической лечебницы. Он почти не двигается, лишь слегка подёргивается. Капельки пота, стекающие со лба, обнажают внутреннее напряжение. Дыхание прерывистое.

- Они хотят, чтобы я спал. Нет, я не буду спать. Они хотят, чтобы я спал. Нет, я не буду спать. Они хотят, чтобы я спал. Нет… Я не буду спать… Джиллиан? Джиллиан?! Ты здесь? Ты со мной? Ты рядом? Чёрт возьми, где я?! Почему так темно? Нет, вы меня так просто не возьмёте! Слышите? Вы меня слышите? Да, я знаю, Вы слышите. Вы всё слышите… Вы всё знаете… А? Кто здесь? Кто здесь??? Нет, я так больше не могу… Я должен открыть их… Ненавижу! Ненавижу его! – человек пальцами впивается в своё лицо, как будто пытается его снять. - Джиллиан? Джиллиан!!! Мне нужно вернуться к ней, я должен… я должен спасти её и… Актёр – это всего лишь маска, актёр – это всего лишь маска… всего лишь маска… Оно… оно ненастоящее, - человек удивлённо ощупывает своё лицо. – Всего лишь маска...Нет! Сними её… сними… Избавься… Избавься от неё! Энтони! Микки! Вы тоже? Вы с ними заодно? Нет, не может быть. Я… Я не верю! Что? Тоже? Так убирайтесь к чёрту!!! Не хочу вас больше видеть… Замолчите! Замолчите, я сказал! Это всё вы… Это вы всё подстроили… Слышите? Слышите… Ничего не выйдет! Я не буду… Не буду и всё. Избавься! Надо открыть их… Без этого нет смысла... Без этого не получится. Ты слышишь? Надо открыть их, во что бы то ни стало…

Вручение премии «Оскар»

И главный приз киноакадемии за лучшую мужскую роль в этом году получает, - ведущий сделал многозначительную паузу и посмотрел на всех присутствующих. - Джон Вайер! – прокричал он. – За роль Энтони в фильме «Книжная любовь»! Поздравляем!

Зал взорвался аплодисментами. Камера показала крупным планом молодого человека, которому предназначалась награда. Он поднялся с места и направился к сцене, по пути отправляя дружеские приветствия и воздушные поцелуи в разные стороны.

На вид Джону было лет двадцать пять. И первая мысль, которая приходила в голову при взгляде на него, что во многом именно благодаря внешности этому молодому человеку удалось добраться до таких высот в своём деле. Была в нём какая-то необъяснимая притягательность, причём не утончённая, не изысканная – от неё скорее веяло благородной простотой. Джон шёл вдоль рядов, и глаза его светились искренней радостью. Окружающие чувствовали это и заражались этим состоянием. Джон относился к тем людям, которые умели сиять, умели наслаждаться жизнью по-настоящему и отдаваться переживанию без остатка, нередко руководствуясь импульсами, а не здравым смыслом. Возможно, в этом и состоял секрет. Всех подкупает честность и прямота, ведь когда человек не слишком выпускает себя вовне, к нему тут же начинают относиться с опаской, ожидая какого-нибудь подвоха. Джону, и как актёру, и как человеку, это было не свойственно.

Но помимо искрящейся простоты, бескорыстной открытости по отношению ко всем, в выражении лица Джона периодически мелькало что-то самолюбивое или даже претенциозное. Это не бросалось в глаза, представляя собой некий довольно тонкий, но хорошо ощутимый компонент характера. Было видно, что он не чурается успеха и ему откровенно нравится купаться в лучах славы и всеобщего восхищения.

Однако никто не воспринимал это как нечто отталкивающее или даже вульгарное. Стремление поражать окружающих, окутывать их своим обаянием скорее походило на детскую наивную мечту заполучить любимую игрушку. Не было в этом ни алчности, ни лицемерия, ни надменной заносчивости. Скорее это носило хорошо уловимый оттенок нарциссизма, с лёгкой примесью честолюбия и здоровой амбициозности.

Джон Вайер поднялся на сцену, получил приз и подошёл к трибуне. Зал затих, ожидая проникновенной речи:

- Ух ты... Вау, - улыбнулся актёр, крепко держа в руках заветную статуэтку и слегка потряхивая ей. Этот миг пьянил своей сказочной феерией - Джон плохо понимал, что происходит, уже давно привыкнув смотреть на этот восхитительный мир со стороны зрителя, но никак не главного участника. Фигурка позолоченного рыцаря была такой лёгкой, но руки невольно продолжали трястись. Столько людей сейчас смотрело на него – никогда ещё Джон не ощущал такой энергии. Несмотря на то, что оказаться здесь было его самой заветной мечтой ещё со времён школы, ему было очень тяжело начать говорить. На несколько секунд актёр опустил голову. Он обратил внимание на блестящий значок, украшавший воротник его пиджака, и вспомнил Джилл - сразу же стало спокойнее:

- А она легче, чем я думал, - пошутил он, и зал приветливо поддержал его шутку. - Я не рассчитывал, что получу столь высокую награду, поэтому практически не готовил речь. Всё, что я хочу сказать, для того чтобы добиться успеха, наверное, надо в первую очередь выбрать правильный путь - тот путь, по которому тебе хочется идти; тот путь, в который ты готов вкладывать все свои силы и способности. И поэтому я очень благодарен родителям, которые отдали меня в театральный кружок при школе в Реддинге. Мама, папа, спасибо вам, - он обратился в камеру, зная, что родители сейчас смотрят на него. – Также я хотел бы выразить благодарность всем, кто работал вместе со мной, кто был рядом и помогал, когда было по-настоящему трудно. Рону Кларку, который заметил меня после фильма «Угарная вечеринка», - он указал на человека, который присутствовал в зале. Тот улыбнулся и помахал в ответ. – Конечно, я крайне признателен нашему режиссёру, Уильяму Блэйку, который смог вытянуть из меня то, что находилось где-то внутри, где-то здесь, - актёр положил руку в область сердца, - он день за днём натягивал струны моей души, настраивал мой характер, заставлял произрасти мой талант и выдать всё, на что я только способен. И, конечно же, особая благодарность моей возлюбленной Джиллиан Фокс, которая, безусловно, раскрыла меня, мой потенциал, которая в эти трудные дни всячески поддерживала меня. Спасибо тебе, моя девочка, я очень тебя люблю! И пусть теперь об этом знают все присутствующие.

Далее Джон Вайер продолжил перечислять людей, которым он благодарен. После слов «где-то внутри меня, где-то здесь» камера стала уезжать вдаль, затем реальность превратилась в экран телевизора, на который кто-то смотрит...

Фуршет

Здесь присутствует весь цвет общества: известные актёры, ведущие, режиссёры, продюсеры, чиновники, крупные бизнесмены и так далее. Естественно, сюда приглашена и новоиспечённая звезда - Джон Вайер. Он – изюминка сегодняшнего вечера. Некоторые пристально изучают его, видя перед собой абсолютно незнакомое лицо. Они настолько поглощены своими делами, что им просто некогда интересоваться событиями в других сферах жизни – вне поля их интересов. Некоторые демонстративно не обращают никакого внимания, считая его совершенно случайным персонажем, который рано или поздно будет выдворен отсюда прочь. Но большинство присутствующих, прекрасно осведомлены, кто новоявленный гость, и благосклонны к нему. То и дело высокомерные дамы кокетливо бросают любопытные взгляды. Джона знакомят с различными влиятельными фигурами - погружают в этот столь притягательный мир избранных. Пока дальше официальных поздравлений дело не доходит, но Джон почему-то ощущает, что место в этом привилегированном круге он получил по праву. Может, это видимость? Может, просто он сам пытается себя убедить в этом? Но тёплые рукопожатия, многочисленные комплименты и поздравления убеждают в обратном. Он свой. Его приняли. И такое отношение, безусловно, радует его.

«Наконец-то я здесь: в мире, где нет границ желаниям и возможностям. Как я долго шёл к этому! Не верьте всем этим неудачникам, которые говорят о том, что простому смертному не добраться до Олимпа, и что не стоит даже пытаться. Я – простой смертный, и я – здесь, потому что пытался. Это всё плоды моего труда. Наслаждайся, Джонни».

- Эй, дружище, чего завис? Разве таким ты должен быть сейчас? – рука Рона Кларка опустилась ему на плечо. Отчасти благодаря ему Джонни попал сюда. – Речь сегодня была потрясная. Долго репетировал? Это твой звёздный час, старик. И, поверь мне, это только начало. Тут все хотят познакомиться с тобой. Смотри, вон там стоит Майкл Хэн; а вон Ричард Доджерс; а вон Малика Шапер, - Кларк продолжал перечислять Вайеру наиболее известных лиц вечеринки, подчёркивая значимость и статус мероприятия.

- А вот тот, с кем я хотел бы тебя познакомить больше всего, - Рон Кларк указал в сторону респектабельного мужчины. Мужчине было на вид лет шестьдесят, у него был довольно большой живот и такой же большой перстень на безымянном пальце – мужчина явно не гнушался дорогих вещей и роскоши, даже по материалу костюма можно было судить об этом. В одной руке он держал увесистый стакан виски со льдом, другая рука лежала в кармане брюк, что придавало ему большей деловитости. Поза мужчины, его повадки и поведение – всё говорило о том, что перед ними серьёзный руководитель.

- Это мистер Рейнольд Морган! – шёпотом и с неким благоговением произнёс Рон, словно сообщал великую тайну. – Глава компании «Дримс Пикчерз». И он спрашивал о тебе. Давай подойдём, - Кларк уверенно двинулся к мужчине, подмигнув подопечному актёру. У Джона Вайера слегка подкосились ноги после того, как ему сообщили, с кем предстоит иметь дело. Сейчас его познакомят с сильными мира сего.

- Здравствуйте, мистер Морган.

- Здравствуйте, мистер Кларк, - отозвался мужчина. – А это, я полагаю, Джон Вайер?

- Да, Вы совершенно правы. Джон Вайер. Актёр, - сообщил Джон и по-деловому протянул руку.

- Рад познакомиться с Вами, мистер Вайер, - мистер Морган пожал руку в ответ. Рукопожатие было крепким, волевым. – Наслышан о Вас и о Ваших успехах.

- Да, есть немного. Хорошая роль в хорошем фильме, - эти слова Джона Вайера были, скорее, проявлением вежливой учтивости и даже некоторой напускной скромности: ему хотелось получать похвалы, особенно сейчас, когда звёзды наконец-то упали к ногам и теперь не казались такими уж яркими, как раньше, когда были в небесной недосягаемости.

- Ну и хороший актёрский талант, конечно же. Чего уж там скрывать? – мистер Морган дружелюбно засмеялся. Он с лёгкостью прочитал эту инсценированную сдержанность актёра, но всё же потворствовал ей. В его привычках было чесать за ушком тех, кто потенциально способен принести кость. Делал он это на автомате и ничуть не смущаясь, считая это хорошим способом войти в доверие.

Джон на это ответил легким поклоном. В душе он был крайне рад признанию со стороны такого серьёзного человека из сферы кинобизнеса, и эта радость сквозила из него так, что скрыть её было практически невозможно. Вмешался Рон:

- Джон – идеалист, поэтому постоянно чем-то недоволен. Он считает, что лучшая роль его ещё ждёт впереди.

- Что ж, и это неплохо: есть куда стремиться. Всегда должна быть цель. Всегда должны быть устремления. А иначе жизнь не имеет смысла. Так ведь? – в лёгкой форме пофилософствовал мистер Морган. Вообще было видно, что этот господин начитан, крайне любознателен и явно обладает недюжинным умом. Уже по этим характеристикам Джон успел сделать вывод о том, что Рейнольд Морган вполне заслуженно занимает столь высокий пост.

- Поэтому Вы сказали немного? – обратился мистер Морган к актёру.

- Что, простите? – не сообразил сразу Джон.

- Вы сказали «да, есть немного». Это, вероятно, означает, что Вы ищете чего-то большего? – глаза главы компании «Дримс Пикчерз» едва заметно блеснули дьявольским огоньком: заработала предпринимательская жилка, которая безотказно действовала с теми, кому что-то было нужно.

- Безусловно. Как правильно отметил мистер Кларк, я – идеалист, и считаю, что способен на большее в своём ремесле.

- Это хорошо, - мистер Морган довольно улыбнулся, словно чеширский кот из «Алисы в стране чудес», и обмерил Джона взглядом, будто собираясь купить себе новую вещь в магазине, - уверен, Вам ещё представится такая возможность.

Рейнольд Морган почти никогда не изъяснялся прямо. Отчасти именно это позволяло ему столь долго удерживаться на столь влиятельном посту и с честью выходить из перепалок с врагами. А врагов и недоброжелателей у таких людей хватает всегда. Поэтому он не стал выдвигать Джону Вайеру прямое предложение. Он уже всё успел прочитать по его лицу. Искусство управлять – это ещё и искусство разбираться в людях. Джон Вайер уже подписал новый контракт с компанией «Дримс Пикчерз», хоть пока и сам не знал об этом.

- Ух ты, как время летит в хорошей компании! - воскликнул мистер Морган, посмотрев на часы. - А мне, к сожалению, уже пора. Приятно было с Вами пообщаться, мистер Вайер. Учтите, что не только Вы, но и мы возлагаем на вас большие надежды, - мистер Морган загадочно подмигнул актёру. – Извините меня, господа, - и глава компании удалился.

На обоих товарищей Рейнольд Морган произвёл самое приятное впечатление. Как и полагалось успешным людям, он умел производить эффект, располагать к себе людей. И надо сказать, очаровал он популярного актёра и его агента без лишних усилий. Он не был ожидаемо высокомерен и нетерпим к тем, кто ниже его по статусу. Ему не нужно было демонстрировать влиятельность и богатство. Он слишком долго состоял в качестве руководителя компании и воспринимал это как должное, как аксиому, не требующую доказательств. Сам мистер Морган считал, что любое взаимодействие с людьми по принципу «выше-ниже» вредит бизнесу и личному имиджу, поэтому мог легко опуститься на любой уровень, даже быть учтивым с бомжом-алкоголиком, если это было необходимо.

- Да, не думал я, что этот мистер Морган окажется таким дружелюбным стариком, - прокомментировал встречу Рон. – На следующей неделе у них в «Дримс Пикчерз» запускается новый крупномасштабный проект «Поющие мечты». Бюджет двести миллионов долларов. И, представь, это мюзикл. Готовится нечто удивительное и волшебное. Вскоре на экранах засветится новое чудо. Я уже вижу восторженные лица первых зрителей. Надеюсь, что нам удастся выбить тебе там роль, - агент Джона был полон энтузиазма и восхищения.

- Вот за это я и люблю тебя, Рон: ты так же влюблён в кино, как и я. И мы вместе с этой любовью покоряем новые вершины, - актёр дружески похлопал товарища по плечу.

История Джиллиан Фокс

Джиллиан Фокс – дочь известного кинорежиссёра Кристофера Фокса. Отец по роду деятельности много времени проводил в телестудиях и частенько брал дочурку с собой. Мать также всячески поощряла интерес дочери к данной профессии, и, как бывшая актриса, с удовольствием дала своему чаду первые уроки актёрского мастерства. С такими родителями у юной девочки была одна дорога – в кино. В одиннадцать лет Джиллиан Фокс сыграла первую роль. Далее не без помощи именитого отца она начала стремительный взлёт и к двадцати годам уже стала довольно известной актрисой с хорошим «послужным списком» ролей. Многие кинокритики называли её самой перспективной восходящей звездой. Даже этого было достаточно, чтобы вскружить молодой девушке голову от успеха. Она с упоением читала заголовки газет о себе, смотрела телерепортажи. Она с радостью соглашалась на роли в крупных проектах, сулящих хороший доход и популярность. Она упивалась своей значимостью. Разве могло быть иначе, ведь ей было всего двадцать?!

Выросшая в полном благополучии и достатке, среди высшего света, Джиллиан относилась к окружающему её миру, как к чему-то привычному. Ей бывало скучно среди этих важных особ, поэтому она частенько пренебрегала этикетом и многими правилами приличия: покидала вечеринки «по-английски», могла проигнорировать любые, даже очень важные мероприятия. Ей не было нужды с кем-то знакомиться, налаживать связи, чтобы её карьера складывалась удачно. Одним словом, Джиллиан Фокс была настоящим звёздным ребёнком, слегка избалованным и способным совершать иногда самые безрассудные поступки. Ведь любые её выходки почти всегда прощались. Иногда отец вмешивался и решал проблемы любимой дочери, когда те были способны перерасти в крупные неприятности с серьёзными последствиями.

СМИ частенько пытались уколоть Джилл по поводу звездного происхождения: они говорили о том, что взбалмошной актрисе незаслуженно присуждали награды, давали роли, и вообще если бы не отец, то она никогда не стала бы актрисой. Джиллиан обычно никак не реагировала на эти выпады – она считала, что ей просто завидуют.

Справедливости ради стоит сказать, что у Джиллиан был талант, но звёздное происхождение как раз очень сильно мешало тому, чтобы его раскрыть. Она полагала, что уже слишком давно на съёмочной площадке и уже постигла все секреты своей профессии. Она редко слушала чужие советы, часто грубила режиссёрам, не желая исполнять их распоряжения. Технически многие вещи она действительно делала верно, исходя из богатого опыта, угадывала правильные решения. Однако живость, гениальность в такой игре полностью отсутствовали. Да и исполняемые ею роли почти никогда этого не требовали: Джилл была звездой блокбастеров, а не драм.

В какой-то момент рост вообще прекратился. От Джилл уже никто ничего не ждал. Актриса спустила талант на глупые выходки, скандалы и развлечения. Начались крупные провалы в кино. Когда ещё Джилл приносила кинокомпаниям большой доход, её терпели и прощали многое, но сейчас ситуация стала иной: зная характер и темперамент актрисы, с ней никто не желал заключать контрактов. СМИ активно злорадствовали над её падением.

Джиллиан Фокс решила сменить амплуа. Ей предложили приличный контракт в драматическом фильме «Первая ласточка», и эту роль она с треском провалила. Газеты и журналы пестрили острыми заголовками, каждый из которых как будто специально писался с целью как можно сильнее уколоть актрису. Все в один голос вспомнили о её родстве, всплыли старые обвинения о её бездарности. Впервые в жизни бремя известной актрисы стало тяготить. Джилл захотелось исчезнуть, убежать в одиночество, скрыться от этих сплетен и грязи. Она просто мечтала, чтобы о ней забыли и оставили в покое, но пресса упорно продолжала терзать жертву. Наступил творческий кризис. Актриса не ударилась во все тяжкие: она не села на наркотики, не спилась и даже не попыталась покончить жизнь самоубийством. Но неизменные спутники таких кризисов - депрессия и полнейшая апатия – взяли в плен и не думали отпускать.

В какой-то момент, окончательно обессилев, Джилл решила сбежать, сбежать по-настоящему и навсегда. Она взяла немного денег, собрала сумку вещей и уехала в неизвестном направлении. Она решила, что лучше ехать на юг, так как там необязательно искать ночлег и можно ночевать прямо в машине. Через неделю она уже смотрела на океан, лёжа на пляже в Майами. Одиночество давалось ей нелегко. Она чувствовала себя брошенной. Мнимые друзья вдруг резко забыли о её существовании. В действительности всем было плевать на неё, а некоторые, возможно, даже радовались её падению. Только теперь она начала понимать истинную цену популярности и высшего света. Успех, слава, признание - всё было фальшивым. Стоит только один раз упасть, и никто не подаст тебе руки, а многие с удовольствием помогут втоптать тебя в грязь ещё сильнее.

От полного разочарования в жизни её спас один парень, с которым Джилл познакомилась прямо на пляже. Его звали Тед. Парень был явно из неблагополучной семьи, но при этом отличался живым и ясным умом. Он каким-то образом сумел сохранить невероятную тягу и радость к жизни, несмотря на то, что та изрядно потрепала его. На мир он смотрел по-особенному, и многие неразрешимые проблемы превращались в сущие пустяки в его глазах. Он не был требователен к себе и к окружающим, не пытался стать успешным и знаменитым, как многие; воспринимал всё происходящее со спокойствием, даже с некоторым безразличием. Обладал некоторой леностью, но был очень наблюдателен. Хорошее чувство юмора, приветливость и умение увлечь удивительными рассказами, полными приключений и всяких необычных событий, коих у него за фактически бездомную жизнь было просто масса, легко снимали все тревоги – Джилл чувствовала себя в безопасности. Ей хотелось прижаться к Теду и слушать его часами. Вспыхнула настоящая первая любовь. Девушка просто окунулась с головой в это чувство и утонула в мире любимого. Наконец она узнала, что значит настоящее счастье. Они вместе любовались прибоями, встречали рассветы, тонули в закатах, терялись среди звёзд. Умиротворение и гармония поселились в их сердцах, и казалось, что это будет длиться вечно. Но ничего не бывает вечно. От мира нельзя полностью спрятаться. Нельзя закупориться в бутылку и бродить там, словно вино, становясь с каждым годом ещё вкуснее. Когда-нибудь мир вспомнит о тебе и бутылка будет откупорена, а вино разлито по бокалам и выпито.

Под звёздами сыт не будешь. И в один прекрасный день праздник закончился. Пытливый ум, беспризорная жизнь и нежелание честно трудиться – все эти качества привели Теда к самым рискованным авантюрам и откровенно преступным предприятиям: с приятелями он занимался разбоем и грабежом. В основном это были мелкие магазины, кафе и заправки в соседних штатах, а также случайные фуры на трассах южной части Америки. Однажды Тед посвятил Джилл в то, чем он промышляет. Та не могла поверить своим ушам, но любящее сердце умеет быть слепым. Сами собой рождаются оправдания, возникают воздушные замки и надежды, что вскоре всё будет как раньше: пляжи, прибои, объятия, страсть, поцелуи, беззаботная и счастливая жизнь.

В этот раз Теду предложили очень выгодное дело, но более опасное, чем обычно: дружки хотели ограбить мелкое отделение банка в пригороде. Прежде они никогда не грабили банки, так как там есть охрана и защитные системы, но товарищи ссылались на то, что отделение слишком маленькое и там всего лишь один охранник. Всё выглядело так заманчиво: казалось, что деньги сами идут к ним в руки. Тед решил втянуть свою новую девушку в это приключение.

- Ты хочешь, чтобы я в этом участвовала, Тед? Нет, я никогда не соглашусь на это.

- Дорогая, разве ты не хочешь помочь мне? А вдруг что-нибудь случится? Это ограбление банка. Мы никогда не грабили банки, даже такие мелкие. Ещё одни свободные руки нам точно не помешают. Если ты сядешь за руль, то Микки тоже сможет пойти вместе с нами. Соглашайся, милая. Ты фактически и не будешь в этом участвовать, просто посидишь за рулём, пока мы будем там. Если нас поймают, то мы все в один голос скажем, что ты просто случайная попутчица и не при делах. Ты вообще ничем не рискуешь.

- Тед, давай мы лучше продадим мою машину? Она мне всё равно не нужна.

- Ты считаешь, что я сам не могу себя обеспечивать? Или не смогу обеспечивать нас обоих? – впервые Тед так грозно посмотрел на Джилл. Он явно комплексовал по поводу финансового положения, хоть периодически рассуждал о бремени богатства, о греховной природе денег.

Джилл долго обдумывала предложение любимого. Она даже хотела позвонить родителям и взять у них немного денег, чтобы не пришлось грабить этот чёртов банк, но почему-то не смогла. Ей стыдно было напоминать о себе, возвращаться домой, тем более с такой просьбой. Да и Тед вряд ли бы принял «подачки». В итоге она согласилась.

Ограбление сразу не задалось. Машина долго не заводилась. В итоге грабители отставали от графика почти на целый час.

- Плохой знак, - ворчал Микки, пытавшийся оживить автомобиль.

- Успокойся! Хватит каркать! – нервничал Тед. Впервые Джилл видела его таким.

По дороге в машине висело напряжённое молчание. Четверо подельников, исключая девушку, уставились в окна, пытаясь что-то высмотреть там.

- Приехали, - вдруг сказал Микки. Ребята разобрали пистолеты, надели маски и отправились в небольшое серое здание, возле которого остановились. Джилл пересела за руль.

Не зря машина не заводилась: жизнь давала последний шанс не совершать этого. Её никто не стал слушать. Единственный охранник оказался бывшим чемпионом по стрельбе и сразу же подстрелил двоих грабителей, одного из них смертельно. Это и был Тед. А одна из служащих довольно проворно успела нажать на сигнальную кнопку. У ребят не было шансов. Они пытались выбраться оттуда, но подготовленный охранник держал их на мушке до самого приезда полиции. Джилл пришлось уехать с места преступления одной.

Вскоре она узнала, что любимого больше нет. Этот удар судьбы был гораздо сильнее прощания с актёрской карьерой. В голове у девушки была просто масса вопросов и самый главный: «Почему жизнь так несправедлива и жестока по отношению к ней?» Только ей стоило почувствовать себя по-настоящему счастливой, как судьба снова выбивает почву из-под ног.

Денег не было совсем. Машина, на которой ребята ехали на дело, явно была краденой, а свою заправить было нечем. Джилл просто сидела на пляже, смотрела вдаль и думала о Теде. Впервые ей этот пляж казался таким холодным и неуютным. Снова она почувствовала себя одинокой. Она поняла, что больше не может оставаться здесь. Мысли устремились домой, где её точно ждут, к маме, которая обязательно простит и поддержит, когда всё узнает, к отцу, чья любовь не знает претензий и поругательств. Девушка решила, что путешествие подошло к концу и, бросив буквально всё, через несколько недель автостопом добралась до родного порога.

Но там Джиллиан поджидала ещё одна трагедия: за эти три месяца, что она отсутствовала, не стало мамы. Неизвестно, что явилось причиной кончины. Она уже несколько лет была больна, но самоотверженно боролась за жизнь. Вероятно, исчезновение дочери окончательно подкосило её. По крайней мере, Джилл так думала и винила в произошедшем только себя.

Отец очень тяжело оправлялся после смерти супруги. На его долю пришлась самая сильная боль: на какой-то период времени он остался и без жены, и без дочери. Казалось, злой рок преследует его, лишая всего самого дорогого. Но Кристофер терпел… Терпел, стиснув зубы, зная, что где-то в этом мире есть ещё один человечек, ради которого он должен оставаться сильным. Он верил, что когда-нибудь случится чудо и Джилл вернётся домой. Однажды так и произошло. Как же он был рад ей. Какое-то время он не отступал от неё ни на шаг, всячески опекая и поддерживая. Для него это был спасительный сумеречный лучик, пробившийся через сплошную стену густых туч.

Ещё долго Джиллиан не могла оправиться от полученных травм. Плохо ела, не могла спать. Похудела почти на пятнадцать килограммов. Врачи серьёзно беспокоились за её жизнь. Но постепенно боль стала утихать, а Джилл - приходить в себя. Такая серьёзная потеря двух любимых людей за столь короткий промежуток времени не могла пройти бесследно: из беззаботной и радостной девочки Джилл превратилась в крайне чувствительную и ранимую особу, её способна была обидеть даже самая безобидная, на первый взгляд, шутка или случайно брошенное слово. На лице эта невыносимая травма также оставила отметины: две небольших морщинки возле глаз. Но как же они преобразили её лицо! Теперь в нём читалась постоянная задумчивость и очень стойкий оттенок печали, проникший в самые глубины существа. Газеты много писали о возвращении актрисы, но она так и не решалась показаться на публике. От прежней звезды почти ничего не осталось.

Депрессия и затворническая жизнь, длившиеся несколько лет после трагедии, кардинально изменили её мировоззрение. Теперь она с почтением стала относиться к родителям. Она поняла, что отец очень любит её, и мать тоже любила. Родители всегда желали ей самого лучшего, старались помочь и давали всё, что только могли дать.

Иногда она пересматривала фильмы со своим участием. Теперь она не относилась к ним так серьёзно, как раньше, и частенько откровенно смеялась над тем, что видела на экране. Большая часть собственной фильмографии казалась ей совершеннейшей глупостью. Все роли, которыми прежде Джиллиан так восторгалась, теперь выглядели какими-то картонными и однобокими, а актёрская игра была похожа на кривляние и восхваление себя и своего «таланта».

«Что там могло нравиться? Кому? Кто это смотрит?» - задавалась она вопросами. Вместе с этими вопросами появлялись и другие: «Что не так в этой сцене? Почему это плохо выглядит? Как должно быть?» И Джиллиан, чтобы отвлечься, стала заглядывать в отцовскую библиотеку в поисках ответов. Там она всерьёз познакомилась с настоящей драматургией, освоила систему Станиславского, прочитала множество книг на тему исследования мифов и сказок, увлеклась поэзией и классической литературой.

Видя живой интерес дочери к искусству и литературе, Кристофер иногда общался с ней на эти темы, подкидывал интересные книги. Только сейчас Джилл заметила, насколько отец хорошо знаком с предметом своей деятельности, насколько образован, начитан и глубок. От его рассуждений часто веяло философией и даже некоторой религиозностью. Слушать его было интересно и увлекательно. Было видно, что он любит свою профессию и отдаётся ей всецело, поэтому так часто пропадает на съёмочной площадке. Однако в действительности он не просто общался с Джилл. Профессия превратила его в настоящего психолога, и он чутко без обвинений и упрёков помогал дочери выбраться из той ямы, в которой она оказалась.

Однажды он пришёл и обронил всего одну фразу:

- На следующей неделе пробы в «Холидэй Пикчерз». Хочешь, можешь попробовать. Думаю, роль Линды Тауэрз тебе будет интересна. Сценарий оставлю на столе.

С одной стороны Джилл твёрдо решила больше не сниматься, но с другой… Живое любопытство брало верх:

«И что там такого интересного в этой роли? Почему именно она будет интересна мне? Может, хотя бы сценарий глянуть? Никто же не заставляет меня сниматься».

Отец был прав. Роль была просто восхитительной. Джилл ещё не приняла решения, пойдёт она на пробы или нет, но уже вовсю репетировала: она читала монологи, представляла, как будет звучать та или иная фраза из уст героини.

В действительности, выбор уже был сделан. Просто Джилл не могла принять его. После стольких бед, болезненного ухода из кино она боялась туда вернуться. Она боялась новых осуждений. К тому же она не хотела впадать в праздность, продолжая скорбеть по Тэду и по матери. Но эта роль будила вновь жажду игры. Линда Тауэрз была настолько близка ей по характеру, по взглядам, что Джиллиан просто испытывала удовольствие, изображая её. Она хотела, чтобы зрители увидели подлинную Линду, ту Линду, которую может показать только она, Джилл. Ведь она чувствует её, чувствует и видит по-настоящему.

Джиллиан не стала рассказывать отцу о решении пойти на пробы. На кастинг она зарегистрировалась под вымышленным именем Саманты Кор, чтобы никто не знал, кто она такая. Во-первых, ей не хотелось предвзятости в оценках, во-вторых, она не хотела излишней шумихи вокруг своей персоны. Она ни на что не рассчитывала - просто шла попробовать свои силы, проверить себя.

«Возможно, меня даже не заметят», - убеждала она себя, но её заметили. И заметили сразу, как только она начала читать монолог. Джиллиан не видела, как обернулся режиссёр, отвлекаясь от беседы, как продюсер и постановщик стали перешёптываться друг с другом, она не видела, как следующая за ней претендентка опустила голову, понимая, что точно не сможет так исполнить эту роль. Она не видела ничего, а просто играла. Её даже не стали прерывать, хоть всем уже давно было понятно, что она и есть главная героиня, - всем хотелось дослушать её до конца, потому что они видели, что только что, прямо на их глазах, Линда Тауэрз ожила.

- Спасибо, мисс Кор, - прозвучал голос после того, как она закончила.

- Вы где-нибудь снимались до этого?

- Н-нет, - неуверенно ответила Джилл.

- Хорошо, может, вы где-нибудь учились?

- Н-нет. Я немного играла в театральном кружке при школе.

- Что ж, не знаю, откуда у вас такие способности, но отыграли Вы просто блестяще. Вы приняты.

- Что?

- Вы приняты.

- Что значит принята? – растерянно спросила Джилл. Она явно была не готова к такому решению.

- Значит, что мы утверждаем Вас на главную роль. Мы Вам позвоним, когда приходить на съёмки, - раздался дружелюбный голос.

- Хорошо, - сказала она и сошла со сцены.

***

- Ну, как всё прошло? – спросил отец, не отрываясь от чтения газеты.

- Но как ты узнал? – удивлённо воскликнула Джилл.

- Я же твой отец, Джиллиан. Я знал, что ты не пройдёшь мимо этой роли, - он улыбнулся.

Вдруг Джилл опечалилась.

- Чего нос повесила? Думаешь о том, помог я тебе или нет? Звонил ли я в «Холидэй Пикчерз» и просил тебя взять?

Джилл закивала обиженно головой.

- Нет, родная, я решил, что это твоё испытание, и ты должна с достоинством пройти его и принять любой исход.

- Спасибо тебе, папочка, - она подошла и обняла его.

***

- Привет, Ник. Ты сегодня такое пропустил.

Ник был сценаристом кинокартины.

- Да? И что же я пропустил?

- Мы утвердили актрису на главную роль.

- Да? И кто же она? – Ник был реально удивлён, так как актрису на роль Линды искали уже третий месяц и даже брали несколько актрис на съёмки фильма, но те проваливались с треском. И тут актрису единогласно утверждают в один день.

- Её зовут Саманта Кор, и она – настоящая загадка.

- Видео есть?

- Конечно, есть.

- Врубай, Джеки, не томи.

На экране зазвучал чувственный голос, появилось изображение приятной девушки. Ник застыл в изумлении. Чем больше он смотрел пробы, тем сильнее становилось удивление. В какой-то момент он произнёс:

- О нет!

- Да. Она хороша. Правда? – ответил Джеки, смакуя момент.

- Нет, это не Саманта.

- В смысле? А кто это?

- Это Джиллиан. Джиллиан Фокс.

- Что за Джиллиан Фокс?

- Та, которая сыграла женщину-пантеру.

- О нет! – теперь воскликнул Джеки. – Этого не может быть! Точно! Это она!

***

Естественно, новость не осталась в тайне, и вскоре газеты запестрили заголовками о возвращении знаменитой актрисы на экраны: кто-то злословил, кто-то искренне желал успеха, кто-то просто констатировал факт. Сама Джилл теперь очень переживала о том, что пишут в газетах. Ей было крайне тяжело, но она не показывала виду. Конечно, ей пришлось признаться, кто она, так как она всё же решилась сниматься. Критики и всё творческое сообщество с трепетом ждали премьеры нового фильма с участием Джиллиан Фокс. Но то, что они увидели, оказалось гораздо выше всяких ожиданий. Они увидели совершенно другую женщину на экранах, совершенно непохожую на ту девушку, которую они знали ранее.

За роль Линды Тауэрз Джиллиан Фокс впервые получила наивысшую награду американского кинематографа – премию «Оскар», и звезду на аллее звёзд. Правда, теперь она относилась к этому гораздо спокойнее, чем ранее, и совсем не принимала это как должное.

Затем она сыграла ещё несколько ролей, которые были также восприняты блестяще. Теперь уже упоминание об её отце в СМИ считалось дурным тоном. Все без исключения признали в ней великий талант, хоть и отмечали некоторые странности в поведении: она не любила и крайне редко посещала различные мероприятия, почти не давала интервью и слишком мало улыбалась. Даже в моменты великого триумфа тень грусти и утраты на её лице была низменной спутницей.

История отношений Джиллиан Фокс и Джона Вайера

Жизнь Джона Вайера, так же как и Джиллиан Фокс, проходила в основном на съёмочной площадке, поэтому вполне естественно, что познакомились они где-то возле неё. Судьба свела их под одной крышей на съёмках одного крупномасштабного проекта, посвящённого гражданской войне между Севером и Югом в США в 1861-1865 годах. По сути, этот проект был ремейком фильма «Унесённые ветром», снятого ещё в 1939 году Виктором Флемингом по одноимённому роману. Джилл играла главную героиню. Джон, ещё не имея такой популярности, играл простого солдата. Эта роль второго плана была для него всего лишь промежуточным звеном, первой ступенькой в большое кино. Он несильно переживал по поводу столь маленькой роли, а наоборот, был крайне рад такому стечению обстоятельств. Теперь у него была возможность посмотреть воочию, как снимаются военные баталии, как с помощью пиротехники и компьютерной графики создают правдоподобие войны. И не только посмотреть, но и поучаствовать в этом. И он впитывал этот опыт как губка.

Кроме того, Джона уже утвердили на главную роль в другом фильме, и он уже вовсю репетировал другую ипостась, так как роль солдата в новом ремейке, который за весь фильм говорит всего парочку фраз, почти не отнимала сил.

Именно здесь, в толпе второсортных или просто начинающих актёров, Джон увидел главную героиню картины. Играла она бесподобно: по-настоящему, живо, чувствуя и пропуская через себя каждое слово. Элегантные платья того времени делали её просто восхитительной. Она выглядела, как распустившаяся орхидея среди монотонной и невзрачной зелёной травы.

Начался перерыв. В толпе участников последней отыгранной сцены Джон глазами снова нашёл главную героиню. Она улыбалась и казалась такой лёгкой и искренней, что хотелось подойти, подхватить её и унести с собой куда-то далеко в сказочный мир, где всё окутано счастьем, теплом и любовью. Джон застыл и уже давно не слушал напарника, который бурчал что-то себе под нос, выражая недовольство организацией съемочного процесса. Лицо этой милой актрисы показалось Джону очень знакомым, но почему-то, то ли из-за грима и одежды, то ли из-за обстановки в целом, он никак не мог вспомнить, откуда знает её. Вдруг она посмотрела на него. Взгляд был как бы скользящим: она сделала вид, что не заметила того, кто так пристально наблюдает за ней, но всё же некоторый интерес буквально на доли секунды промелькнул в её глазах.

- Послушай, кто это? – обратился Джон к напарник и указал на девушку.

- Что, понравилась, да? – ухмыльнулся напарник. – Это же Джиллиан Фокс. Наша звезда. Смотри, какая красотка. У тебя нет шансов.

«Точно», - подумал Джон. - «Так вот откуда я её знаю. Это же сама Джиллиан Фокс. Я столько раз видел её на экране, а теперь вижу собственными глазами. Не думал, что когда-нибудь это произойдёт вживую», - Джон был просто восхищён.

Актриса закончила разговор и ушла в гримёрку.

Джон стоял и смотрел ей вслед, думая о том, что надо обязательно познакомиться.

Однако познакомиться с Джиллиан Фокс оказалось делом совсем непростым. Не то чтобы она страдала высокомерием «звезды» и не общалась с обычными смертными, но девушка была полна странностей, и её сложно было встретить в тех местах, где обычно проводили время актёры в перерывах между работой. Она вела довольно закрытый образ жизни – вне съёмочной площадки её редко можно было застать за лёгким разговором по душам. После своих дублей она словно исчезала и потом также внезапно появлялась вновь. Никто не знал о ней буквально ничего, хоть Вайер и пытался что-то выяснить. Многие лишь пожимали плечами и говорили о её тяжёлом прошлом и о том, что после возвращения это уже не та Джиллиан, которую все знали раньше, хотя и признавали, что её актёрский талант стал на порядок выше.

Также Вайеру удалось узнать, что причиной её страданий был мужчина, и мужчина этот, по всей видимости, погиб. Это усложняло задачу: если гибель любимого является причиной духовных мук, то, скорее всего, она не пойдёт так легко на контакт с мужчиной, даже если в глубине души и возникнет какая-то симпатия. И вроде бы, все эти вещи должны были оттолкнуть Джона от этой сложной, неуравновешенной и странной девушки, но почему-то его так и притягивало к ней. Каждый день он приходил на съёмки в надежде, что увидит её, и как только она появлялась, его сердце тут же вздрагивало. Он неосознанно поднимался на мыски, чтобы получше разглядеть предмет своей симпатии. Он не отдавал себе отчёта в том, что делает, но вот так вот, без знакомства, без общения, с самыми туманными перспективами на сближение, он влюблялся. Влюблялся на расстоянии. Влюблялся в образ, который создавал в воображении.

***

Однажды, в перерыве между съёмками Джон гулял по территории студии и наткнулся на один заброшенный павильон. Там была куча всякого театрального хлама: костюмы, маски, старые бумажные декорации, неисправное и устаревшее телевизионное оборудование, различный актёрский реквизит. Ему очень понравилось это место: от него веяло какой-то стариной и атмосферой творчества. В голове рисовались картины прошлого: как актёры и актрисы в причудливых нарядах выходили на сцену и развлекали публику. Всё было настолько ненастоящим, поддельным, игрушечным. В таких условиях актёру, чтобы добиться ощущения правды на сцене, требовалось прилагать просто неимоверные усилия, и это очень вдохновляло.

Джон решил, что это идеальное место для репетиций новой роли. Он брал с собой сценарий и в перерывах между съёмками убегал сюда, чтобы перевоплотиться в образ совершенно другого героя.

Как-то раз Джиллиан Фокс проходила мимо павильона, где репетировал Джон. Она увидела, что дверь открыта. Актриса фактически выросла тут, поэтому знала много потаённых мест, где можно было побыть в тишине, наедине с самой собой, но в этом павильоне ей ещё не приходилось бывать - она решила войти. Пройдя немного вперед, Джилл услышала какие-то звуки. Она застыла на месте и стала прислушиваться. Это был мужской голос. Звук исходил прямо из-за фанерной стенки, расположенной справа от неё. Тусклый свет, исходящий оттуда же, делал видимыми все изъяны этого достаточно хрупкого укрытия. Джиллиан тихонько подошла к стене и заглянула в небольшую дыру с неровными краями. В полумраке стоял человек с листками в руках и читал. Его страстная речь разлеталась по пыльному павильону глухим эхом…

Кусочек репетиции Вайера «Признание»

- Быть может, это покажется глупым и наивным, но без тебя моя жизнь лишена всякого смысла. Без тебя моя заблудшая душа так и будет пребывать во мраке одиночества. Я увлечён тобой. Да… Я увлечён тобой по-настоящему. Я хочу ощущать твой запах, хочу касаться твоей кожи, хочу растворяться в твоих объятиях и поцелуях, хочу слышать твой звонкий смех и тонкое посапывание по утрам, просыпаясь с тобой в одной постели. Я тебя люблю… Наконец-то мне так легко и не стыдно произносить это слово. Люблю! Люблю! Люблю! Прошу тебя, не молчи! Скажи хоть что-нибудь! Не заставляй меня терзаться сомнениями и догадками!

Теперь Джиллиан стало куда интереснее, и она попыталась пробраться поближе, но задела какую-то штуку непонятного назначения, и та с грохотом рухнула на пол.

- Кто здесь? – вздрогнул Джон.

- Чёрт! – послышалось в ответ, и какая-то тень мелькнула к выходу.

Джон бросился за ней. Выйдя на улицу, он увидел, как та, в которую он уже успел почти влюбиться, убегает от него.

- Постойте! Куда Вы? Не убегайте же! Прошу Вас! – Джон попытался её остановить.

Она стояла, запыхавшись и опустив глаза, как ребёнок, которого только что поймали за шалость. Сквозь частое дыхание она начала оправдываться, не поднимая глаз:

- Извините, что я подслушивала Вас. Мне, правда, очень неловко. Я обычно так не делаю. Просто дверь была открыта, потом я услышала звуки и мне стало очень интересно, что там происходит.

- Ничего страшного. Вам не за что извиняться. Я ведь актёр, а значит, на меня кто-то должен смотреть, иначе всё это не имеет смысла, - Джилл подняла глаза, а Джон улыбнулся ей в ответ. – Вы – мой первый зритель.

- Я…

- Джиллиан Фокс, - перебил её Джон, - я знаю, кто Вы. Меня зовут Джон. Джон Вайер. Актёр. В данный момент репетирую новую роль.

- И что это за роль?

- Это молодой человек. Его зовут Энтони. Он живёт в небольшом городке. Родители очень строго воспитывали его, поэтому Энтони очень скромный и, даже, я бы сказал, робкий парень. Естественно, ему очень страшно идти по жизни, он не привык ходить самостоятельно, часто предоставляя другим делать выбор за него. По сути, он прячется. Для этого он часто использует книги. Он постоянно погружён в них, проживая жизни героев на страницах любимых произведений. В реальной жизни есть только одна вещь, которая ему небезразлична. Она буквально выдёргивает его из воображаемых миров и создаёт внутренний импульс к тому, чтобы зажить настоящей жизнью. И, - Джон сделал паузу, - это, конечно же, девушка.

- Ммм, девушка, - Джилл изобразила приятное удивление.

- Да, а кто же ещё? Ради кого мужчины ещё способны совершать подвиги? Конечно, ради женщин. Её зовут Элен. Элен - очень красивая девушка. Она пользуется популярностью среди парней. Энтони «не светит» встречаться с такой, как Элен, так как он даже заговорить с ней боится. Но случай… Случай всему виной.

- Знаете, говорят: «Случай – это псевдоним Бога, когда тот не хочет подписываться своим именем», - поддержала Джилл разговор.

- Да, возможно. Так вот, случай или вмешательство Свыше, - Джон демонстративно посмотрел наверх, - всё-таки дают Энтони шанс. Ему ничего не остаётся, как начать действовать. И вот, когда почти все методы испробованы, когда множество ошибок, оставленных позади, наливают руки свинцом, не давая их поднять, когда горы наломанных дров заставляют спотыкаться, когда Элен почти уже отвернулась от него навсегда, Энтони решается на последний шаг – признание.

- Признание? – переспросила Джиллиан.

- Да, признание, - подтвердил Джон.

- Вы думаете, это поможет?

- А что ему остаётся? У него нет груды мышц, он небогат и вполне себе обычный парень. Чем ему привлечь к себе внимание той, на которую смотрят десятки таких, как он? Но годы, проведённые за книгами, позволили ему в совершенстве овладеть лишь одним инструментом – словом. И только этот инструмент способен выделить его среди многих, сделать самим собой.

- Интересная история, - улыбнулась Джилл.

- Да, - Джон сделал паузу, будто не решаясь спросить, - а может, Вы как-нибудь придёте сюда ещё раз? Посмотрите, как я репетирую? А?

- Зачем Вам это? Вы не уверены в своём мастерстве? – стала отшучиваться Джилл, уходя от ответа. На самом деле она уже немного флиртовала с Джоном.

- Нет, просто хочу узнать Ваше мнение, - Джон так посмотрел на неё, что Джиллиан моментально стало серьёзной.

- Хорошо, я подумаю, - почти шёпотом ответила Джилл, оторвала взгляд и побежала прочь.

Отчего она бежала в этот момент? Что такого страшного предложил ей этот парень? Просто побыть на репетиции? В этом же нет ничего особенного. Почему бы и нет? Но странные, противоречивые чувства выходили откуда-то из груди, и мысли тут же теряли всякую стройность. Она тут же вспомнила Теда. Любовь и страсть всегда идут рука об руку со страданием и болью. И эти струны души она больше не собиралась беспокоить ни в коем случае и ни под каким предлогом. Она не готова была испытать новое чувство, за которым неизбежно последует новая боль. А стоит сделать один маленький выбор в сторону сближения с кем-либо, только раз полить этот цветок, и всё - это будет уже не остановить. Цветок распустится и вспыхнет завораживающе алым цветом, оживёт благоуханьем. И от него уже будет невозможно отвести взгляд, он будет притягивать, как магнит. И человек, в надежде прикоснуться к этому цветку, будет готов на всё, даже на самые ужасные поступки. Просто удивительно, как тяга к чему-то хорошему и светлому может идти рука об руку со злом.

А ещё бывает иначе: человек становится одержим цветком. Он словно загипнотизирован и не замечает больше ничего вокруг. Но время неумолимо идёт вперёд, и цветок, как и всё живое, начинает постепенно умирать. Он теряет сначала запах, потом цвет, потом привлекательность, но человек продолжает цепляться за эту соломинку, он хочет как-то реанимировать увядающую красоту, но, увы, это невозможно. Тогда человек наконец-то обращает внимание на всё то, что его окружает и окружало до сих пор, всё то, что его так мало волновало и казалось не таким уж важным. Ведь на оставшийся сухой черенок уже нет смысла смотреть. И вот он оглядывается вокруг, и нет ничего, что может так же увлечь, так же наполнить жизнь смыслом. Он опустошён и сломлен. Это боль, которую испытывает каждый, кто хоть раз в жизни любил…

Джон Вайер продолжал репетировать роль Энтони в заброшенном павильоне. Несколько репетиций после такого неожиданного столкновения с Джилл он ждал, что она всё-таки придёт снова. Казалось бы, сама судьба дала ему такой шанс, но, увы, чуда не произошло. Джон отпустил эту ситуацию, понимая, что надеяться бессмысленно, поэтому, когда Джиллиан Фокс вновь появилась в дверях павильона, это было похоже на ушат воды, вылитый на голову.

- Здравствуй, - произнесла она как ни в чём не бывало.

- Привет, - ответил Джон, находясь в полном замешательстве, - я уже думал, ты не придёшь. Что-то случилось?

- Да нет, - пожала плечами Джилл, - ничего не случилось.

- Тогда почему ты всё-таки решила принять приглашение? Просто прошло уже пару недель.

- Захотелось снова послушать тебя. Вокруг так много шума и ненужной болтовни. Хочется чего-то такого, - Джиллиан задумалась, - чего-то настоящего. Искренности.

- Искренности? – переспросил Джек.

- Да, искренности.

- Значит то, что ты слышала тогда, тебе показалось правдоподобным?

- Нет, не совсем. Это было искренне. Я же не сказала правдоподобно. Там были мелкие недочёты, наверное, но звучало очень искренне. Это хорошо, так как искренность – это половина таланта.

- А другая половина?

- Другая половина – это работа. Любой талант надо развивать, а для этого нужно очень много трудиться, чтобы превратить его в нечто по-настоящему стоящее, во что-то такое, что привлечёт внимание и восхищение многих. И обе эти половины зависят от тебя.

- Так значит, это было неправдоподобно?

- Были моменты, которые немного коробили слух.

- Покажешь мне?

- Если ты заново прочтёшь, то обязательно покажу.

И Джон Вайер начал читать роль. Он старался, действительно очень старался читать проникновенно и с чувством, он вкладывал всё, что мог в страстный монолог. А Джиллиан тихонько присела в тени и слушала, не выказывая никаких эмоций: ни одобрения, ни недовольства.

Далее она попросила Джона сделать паузу:

- Можно тебя попросить остановиться?

- Что? – сбился Джон.

- Вот этот кусочек, что ты только что читал про то, как он размышлял, что ему делать дальше, о том, какой он неудачник, и что-то там ещё. Прочитай его ещё раз, пожалуйста.

- Хорошо, - согласился Джон. Он отлистал несколько страниц назад, нашёл нужный абзац, откашлялся и начал читать:

- Да что со мной не так? Я ведь столько прочитал книг. Я общался с самыми великими умами разных эпох, и это ни на сантиметр, ни на секунду не приблизило меня к цели. Это не сделало меня счастливее. Даже знаменитый доктор Фауст в какой-то момент воспротивился науке, понимая всю тщетность и бесполезность знаний. Имея такой багаж, какие глупости он потом совершал. Ради чего? Ради того, чтобы почувствовать себя живым, чтобы не было скучно и пусто. А я? Уселся в этих четырёх стенах и никак не могу сдвинуться с мёртвой точки. Что должно произойти, чтобы заставить меня шевелиться? Что вообще заставляет действовать? Может страх смерти? Карлос Кастанеда говорил: «Для того чтобы жить, необходимо постоянно ощущать, что смерть где-то рядом. Она буквально ходит по пятам и в любой момент может забрать к себе, стоит только совершить одну ошибку, один роковой промах». Нет, я неудачник. Даже смерть не заставит меня бороться за жизнь, за своё счастье. Потому что я не знаю как. Меня никто не научил этому; никто не объяснил «делай так и так, и тогда у тебя всё будет хорошо». А сам я придумать не в состоянии: слишком много вариантов, слишком много сомнений, слишком много страхов. Я как всегда проиграю. Никогда не получалось, почему сейчас должно? Нет, всё останется по-прежнему. Меня так хорошо поставили на место, и, да, они правы. О нет, нет, нет… Как больно! Сбежать.

Хватает какую-то книжку и судорожно начинает листать страницы. Останавливается на одной и читает: «Я же говорю, что счастье состоит в том, чтобы ни в чём не нуждаться».

- О нет! Но я нуждаюсь. Я нуждаюсь! Я нуждаюсь в ней! Я хочу быть с ней! Я хочу ощущать её тепло и запах её гладкой кожи. Я хочу чувствовать её горячие поцелуи. Нет, я не могу просто оставаться здесь. Я должен что-то сделать. Что угодно. Пусть это будет самая величайшая глупость, пусть надо мной смеются, пусть унижают - мне теперь всё равно.

Джон сделал паузу:

- Ну что, хватит?

- Да, достаточно. Хорошо. Очень хорошо. Но в тебе нет сомнения. Ты слишком уверен в том, что ты делаешь и говоришь. Есть чувство. Ты хорошо передаёшь чувство страха, волнения, но сомнение отсутствует. Понимаешь?

- Не совсем. Точнее, совсем не понимаю.

- Представь себе, что ты едешь на автомобиле со средней скоростью сорок миль в час. И вот у этого автомобиля отказывают тормоза, отказывают полностью. Ручник тоже не работает. А ты уже зашёл в нужный поворот, и впереди тебя ждёт серпантин. К низу горы ты разгонишься до такой скорости, что разобьешься на смерть, если вообще доедешь дотуда. И у тебя выбор: остаться в машине, надеясь, что тормоза снова вдруг появятся, или тебе удастся каким-то другим чудесным образом остановить автомобиль, либо просто выпрыгнуть из машины на ходу. И вроде, второй вариант более логичен, более правдоподобен, но он предполагает значительный риск: ты также можешь разбиться, что-нибудь сломать. И если первый вариант позволяет отсрочить принятие решения, то во втором варианте такой возможности нет. Ты должен принять его здесь и сейчас, но способен ли ты в этот момент мыслить рационально, отбросив все страхи и эмоции. Это надо иметь просто железное самообладание, поэтому на это мало кто способен. В итоге ты теряешься, не зная, что делать дальше, а скорость постепенно начинает расти. Ещё чуть-чуть и ты уже никогда не решишься на этот шаг: ты точно не выпрыгнешь из машины на ходу, потому что она будет ехать уже слишком быстро. Ты будешь метаться в машине, как сумасшедший, ожидая верной смерти. Вот это и есть сомнение.

- Хм, хороший пример, - закивал Джон, - но как это соотносится с моим героем? С его решением?

- Очень хорошо соотносится. Для Энтони вырваться из комфортного мирка – это и есть прыжок на ходу из автомобиля. Он не знает, что с ним произойдёт: может, это окончательно сломает его, превратит в морального калеку; может, он не выдержит такого напряжения и сойдёт с ума; может, ещё что-нибудь. Но он понимает, что не может ждать, что дальше будет только хуже, что время пришло и именно сейчас он должен принять решение. Это его точка сомнения.

- Какая ты молодец, Джилл! Никогда не думал об этом с такой стороны. Мне казалось, что это вовсе не точка сомнения, а точка принятия ответственного решения. Энтони наконец-то становится мужчиной и принимает эту ответственность. Это момент силы!

- Да, и это тоже. И будет хорошо, если ты покажешь и то, и то.

- Попробуем ещё раз? – улыбнулся Джон.

- Давай, - согласилась Джиллиан.

Признание

Так Джиллиан Фокс и Джон Вайер стали встречаться в заброшенном павильоне, тайком от всех. Они оставались здесь вдвоём и растворялись в процессе творения, наслаждаясь отсутствием рамок и чьих-то мнений. Они не только репетировали: иногда они обсуждали новые фильмы, театральные постановки, книги и прочие события из мира искусства и почти никогда не говорили о других, не обменивались слухами и сплетнями. Им это было просто не нужно, так как их природа требовала совершенно иного. И, казалось, в своих суждениях и анализе, в своей критике они никогда не противоречили друг другу, а звучали в унисон, дополняя друг друга с разных сторон.

Джон Вайер, как и любой мужчина, был более логичен и последователен. Он находил в словах конкретные смыслы и обоснования, пытался разобраться в механике, выявить последовательность. Технически он подходил к процессу актёрской игры очень грамотно. Чувствовался за плечами значительный опыт и множество образовательных программ, курсов и школ, посвящённых театральному делу. Он знал множество приёмов и методов, которые действительно помогали в работе, и достаточно легко оперировал ими. Иногда Джиллиан думала, что Джон - настоящая машина по передаче эмоций и настроений: он довольно просто мог настроиться и при помощи чисто технических средств выдавить из себя всё, что требовалось, и всё это выглядело очень правдоподобно. В этом смысле Джиллиан немного завидовала ему, так как Джон мог почти не погружаться в роль, не проживать её, а играть даже несколько отстранённо.

Но это же было и камнем преткновения для Джона. Играл он правдоподобно, грамотно, и можно было бы подобрать ещё множество прилагательных к его, вроде бы, безупречному исполнению ролей, и почти все они соответствовали бы действительности, кроме одного: игра не была гениальной. Не появлялось того самого невидимого электричества, которое заставило бы восторгаться увиденным и сопереживать герою. Это был потолок, предел, за который Джону, казалось, никогда не удастся вырваться.

Джиллиан Фокс была совершенно другой актрисой, с совершенно иным подходом. Она пыталась прочувствовать каждую роль, погрузиться в неё с головой. Ей важно было эмоциональное состояние героя, а вовсе не то, что он говорит и делает в этот момент. Когда текста было недостаточно, чтобы передать настроение персонажа, она создавала его сама. Она представляла себе, в каком состоянии должен быть герой, чтобы совершить такой поступок. Она проникала в свою роль настолько глубоко, насколько могла, пытаясь сблизиться со своим персонажем, как с живым человеком. Она искала что-то общее, какую-то связь, какие-то качества, которые, как мостики, соединяли бы её со своим новым воплощением. И ей это удавалось очень хорошо: она буквально перерождалась в своих героинь, на время становясь ими. Ей уже не нужно было играть - она жила этими новыми образами и ситуациями, и это настолько чувствовалось, что ей иногда хлопали даже на съёмочной площадке, не веря, что такое вообще возможно.

Однако и в этом подходе были и минусы. Роли влияли на неё, привнося что-то своё в её богатый, но не совсем устроенный духовный мир. И далеко не всегда такое влияние было безобидным, ведь многие её роли были крайне противоречивы и необычайно драматичны. Некоторые героини откровенно разрушали её, делали психику нестабильной, но по-другому Джиллиан играть не могла. Сцена была её жизнью, а не просто игрой.

***

Многому удалось Джону и Джиллиан научить друг друга в этом заброшенном павильоне. Она учила его чувствовать, пропускать эмоции через сердце, он же учил её дистанцироваться от ролей и доверять различным приёмам актёрского мастерства. Иногда Джилл брала сценарий и играла других героев, чтобы у Джона была возможность отрепетировать диалоги.

Джон за это время успел окончательно и безнадёжно влюбиться, но не подавал виду, так как боялся всё испортить. Неизвестно, как бы она отреагировала на признание. Может быть, это испугало бы её? Тогда она убежала бы и он больше никогда бы её не увидел. Ему нравилось, что она здесь, рядом с ним, что они общаются, дружат, и уже это делало его счастливее. Он наслаждался этими моментами, пытаясь не торопить время и ход вещей, и не хотел рушить всё это.

Джон теплил себя надеждой, что когда-нибудь у него будет шанс сказать Джилл о самом главном – о своих чувствах. О настоящих чувствах. Нужен был только знак, только один намёк, что он ей тоже небезразличен, и тогда он точно решился бы.

- Что сегодня репетируем? – Джиллиан, как всегда, в срок появилась в их тайном месте.

- Так, посмотрим, до чего мы там добрались. Так, так, так… Сейчас, погоди секундочку, - Джон неуклюже перелистывал страницы сценария. – Так, ага, нашёл, - он пробежал глазами по странице, - сегодня мы подошли к кульминации.

- Оу, кульминация – самое эмоциональное место в истории. Сегодня потребуется много сил, - пошутила Джилл.

- Да, но больше от меня, чем от тебя, так как это признание.

- Сегодня Энтони, наконец-то, решит сказать Элен о своих чувствах? – игриво хихикала Джилл.

- Да, и, надеюсь, у него это получится хорошо, - поддержал Джон её шутливое настроение. – Так, ну что, начнём?

- Да, давай, я готова.

- Так, тогда становись здесь. Повернись ко мне спиной. Вот так. И немного полубоком. Посматривай на меня, чтобы я видел, что ты меня слушаешь. После слов «я тебя люблю» ты должна как-то отреагировать, наверное, потому что эти три слова тут самые важные. Согласна?

- Да, согласна. Хорошо, я что-нибудь придумаю.

- Хорошо, тогда начинаем.

- Так, стоп, - остановила его Джиллиан, - до кульминации явно не дотягивает. Во-первых, ты должен сказать не «я тебя люблю», а «я люблю тебя» и сделать акцент на слове «люблю». Ты выражаешь свою любовь - ты должен как бы немного пропеть его. Должно быть очень звонко, чтобы эти очень важные в жизни любого человека слова, проникли в самую глубь. Понял?

- Понял.

- И… ты как-то… Ты немного зажат. Это же признание в любви! Выпусти себя! Чтобы эмоции взяли верх, чтобы больше ничего не имело значения.

- Да, хорошо, постараюсь. Извини, наверное, ещё не настроился как следует. Сейчас, погоди, - Джон отвернулся, начал потирать лицо и делать какие-то другие вещи, чтобы подготовить себя к предстоящей эмоциональной встряске.

- Представь, что я – твоя любовь, что без меня ты жить не можешь, что я – твоя единственная, твой идеал. Ты просто жаждешь меня, я – твой источник жизни и наслаждения, ты вожделеешь меня каждой клеточкой, - говорила ему Джиллиан, пытаясь помочь настроиться.

«Представить, что ты – моя любовь?» - подумал Джон. – «Да нет ничего проще. Я и так люблю тебя. А что если…» - и тут в голове Джона появилась просто безумная мысль. Он так долго искал подходящего момента, чтобы сказать Джиллиан о своих чувствах, и вот сами обстоятельства толкают его на это. «Более подходящего момента просто не придумать. Я признаюсь ей! Да, это будут другие слова, чужие, кем-то написанные, но говорить их буду я. Буду говорить от себя, от своего сердца. Может быть, она всё поймёт, а может, и нет - мне всё равно: я буду знать, что признался, что сказал ей то, что должен был, даже если ничего не будет и всё останется по-прежнему».

Джон повернулся и начал читать. На этот раз он не просто читал или играл - он пропускал через себя каждую фразу. Слова, давным-давно выученные наизусть, слетали с уст, словно ноты. Он пел, и это была прекрасная песня о любви, песня, какие обычно поют безнадёжные романтики по ночам возле окон возлюбленных в надежде, что те снизойдут до них, выглянут в окошко и отметят знаками внимания. Стоя полубоком, Джиллиан всеми фибрами ощущала энергию, которая шла от него. Мурашки бегали по спине, улавливая каждый звук, каждый вздох, каждое ударение. При словах «я люблю тебя» она невольно вздрогнула, как будто ударила молния: она так хотела их вновь услышать, но боялась.

Джон закончил. Джиллиан, находясь в состоянии лёгкой контузии, повернулась к нему и выжала из себя:

- Это было гениально, Джон.

Джон стоял в той же позе, в которой закончил признание. Он тяжело дышал, его буквально трясло с головы до ног. Он стоял и смотрел на неё. Смотрел так, как никогда ранее.

- Это была не игра, - прошептала осторожно Джилл, наконец поняв, что происходит, и слёзы невольно начали катиться из глаз. – Давно?

- Ещё до нашей первой встречи я был влюблён в тебя. С самого первого момента, как увидел тебя на съёмочной площадке.

- Но мы не можем быть вместе, - отвернулась Джиллиан.

- Но почему, Джилл? Только не говори, что ты здесь исключительно ради репетиций, что я совершенно тебе безразличен. Я знаю, что это не так, - он подбежал к ней и взял за руку. – Что плохого в том, что мы нравимся друг другу?

- Я уже потеряла одного любимого. Понимаешь? Мне так больно. Не хочу. Не могу. У меня не хватит сил. Нет, нет, - Джиллиан качала головой и плакала.

- Но, Джилл, никто не собирается больше умирать. Почему обязательно должно случиться что-то плохое? Мы здесь, и мы вместе. И я уверен, то, что зарождается между нами, – это прекрасно. Не стоит от этого бежать и закрываться. Одиночество – это путь в никуда. Мы можем быть рядом, и мы можем быть счастливы, - он подошёл, обнял Джиллиан за плечо и прижал к груди.

Впервые они находились так близко друг другу. Прильнув к Джону, Джиллиан Фокс впервые за последние несколько лет почувствовала спокойствие и защиту. Больше не хотелось плакать и страдать, хотелось раствориться в этих объятиях и навсегда забыть про всё то, что было с ней ранее. Джон, видя, как возлюбленная откликается на заботу, обнял её обеими руками ещё сильнее.

Слухи о номинировании Джона на «Оскар»

Съёмки фильма про гражданскую войну закончились. Позади остался старый павильон, где между двумя горячими сердцами зародилось прекрасное чувство. Они не спешили афишировать отношения, так как сразу же поползли бы слухи, в газетах стали бы печататься скандальные статейки, а папарацци начали бы со всех сторон атаковать их личную жизнь.

Но, к сожалению, долго скрываться они не смогли. Если двух людей так сильно тянет друг к другу, то они будут искать любой повод, любой момент, чтобы увидеться вновь, чтобы оказаться рядом. Они будут совершать ошибки, будут забывать об осторожности. И Джон вместе с Джиллиан не оказались исключением, поэтому об их бурном романе довольно скоро знали все.

Деваться было некуда - пришлось признаться, что они встречаются. Джон, благодаря помощи Джиллиан, просто блестяще отыграл Энтони и был выдвинут на премию «Оскар» в номинации «лучшая мужская роль». Ему довольно часто теперь приходилось бывать на публике, у него брали интервью, приглашали к известным телеведущим. А по версии журнала «Empire», Джона Вайера назвали открытием года.

- Итак, скажите, Джон, не сильно Вам докучают папарацци?

- Нет, я ещё не успел их возненавидеть, - пошутил Джон. Публика отреагировала смехом.

- Ха-ха, хорошо. А что будете делать, если получите Оскара?

- Не знаю. Безусловно, буду радоваться, так как эта престижная награда – лучшее подтверждение мастерства актёра, его профессионализма.

- Скажите, а слухи насчёт романа с Джиллиан Фокс – это правда или очередной PR?

- Нет, это не PR. Это чистая правда. Мы с Джиллиан встречаемся.

- Как вы познакомились?

- На съёмках фильма-ремейка «Унесённые ветром». Знакомство было совершенно случайным, но «случайность, как говорят, - это псевдоним Бога, когда тот не хочет подписываться своим именем».

- Хм, глубоко. Хорошо, есть какие-то планы на совместное будущее? Может, планируете поучаствовать в каком-то совместном проекте? Может, помолвка, затем свадьба?

- Нет, мы пока не думали об этом. Планов никаких нет.

- Скажите. Э-э, такой провокационный вопрос. Как Вы считаете, на решение выдвинуть Вас на премию «Оскар» как-то повлиял тот факт, что Вы встречаетесь с нашей всеми любимой, невероятно популярной и талантливой актрисой Джиллиан Фокс? Просто не обижайтесь, но некоторые считают Вас выскочкой и карьеристом. Вам каким-то образом удалось покорить сердце Джилл, чтобы добиться такого успеха. Вы же сами в одном интервью сказали, что она Вам помогла. Или я не прав?

Лицо Джона Вайера налилось гневом. Никто ещё так не оскорблял его. Он готов был разорвать этого журналиста, и совершенно непонятно было, что его сдерживало. Вероятно, он понимал, что этим проклятым телевизионщикам нужны рейтинги, поэтому они будут выставлять на всеобщее обозрение всё, что способно максимально провоцировать, накалять обстановку, разжигать скандалы. Если бы Джон вскочил со стула и избил бы этого журналиста, то к вечеру кадрами этой драки был бы наполнен весь телеэфир. По всем телеканалам обсасывали бы его поступок, а избитый журналист получил бы огромный гонорар за хорошо проделанную работу. Джон дал довольно сдержанный ответ:

- Нет, я вообще всегда считал, что такие факты вряд ли довлеют над решениями киноакадемии.

- Ну да, считали, - журналист ехидно улыбнулся и продолжил интервью.

И непонятно откуда это взялось, но подобные вопросы стали периодически всплывать на различных пресс-конференциях, встречах с репортёрами и телешоу. Появился даже небольшой документальный фильм об истории успеха Джона Вайера, где, по мнению журналиста, ключевую роль в карьере Джона сыграла любовная связь с Джиллиан Фокс. Джон перестал давать интервью и начал прятаться от папарацци. Только сейчас Джон понял, какое это бремя – известность. Его раздражала популярность. Все будто сговорились и в один голос твердили о том, что он просто альфонс и карьерист. Он хотел спрятаться где-нибудь, где не будет этих информационных помоев, но они неуклонно просачивались и портили жизнь не только ему: Джилл тоже страдала, и это очень сильно огорчало Джона. На неё также стали постоянно сыпаться вопросы по поводу успеха Джона и того, каким образом она и её отец к этому причастны, но Джиллиан, как и Джон, терпеливо молчала и игнорировала подобные обвинения.

В какой-то момент о взаимосвязи его карьеры и Джилл стали говорить так часто и так много, что и сам Джон стал сомневаться в том, что он хорошо сыграл роль Энтони, что его успех объясняется не только талантом. На столике в гостиной лежало несколько газет и журналов с кричащими заголовками. Непонятно, как они попали сюда? Кто их принёс? Но при одном взгляде на них Джон терял самообладание. Он ходил по комнате взад-вперёд и думал о происходящем:

«Может, это всё правда? Может, Джиллиан и её отец действительно приложили руку к этому? Но зачем? Может, чтобы я почувствовал себя успешным мужчиной? Как я, актёр, буду находиться рядом с женщиной, которая талантливее меня? Я тоже должен что-то представлять из себя на этом поприще, иначе она раздавит меня. Может, в этом всё дело?»

Тут из душа вышла Джиллиан, и Джон невольно продолжил мысли вслух:

- Джиллиан, ты смотрела газеты?

- Нет, я стараюсь их не читать. Ты же знаешь, что там всё ради денег, а не ради правды. Не обращай внимания на то, что пишут о нас. Это всё бред. Ты талантлив! Ясно? Если сомневаешься, то включи фильм и посмотри, как ты сыграл. По-моему, это было просто волшебно.

- Ты точно так думаешь?

- Я в этом просто уверена.

- Вы точно с отцом не помогаете мне получить эту статуэтку? Просто почитаешь их и сам начинаешь думать, что это вполне логично.

Джиллиан повернулась и обиженно посмотрела на него:

- Ты что такое говоришь, Джонни. Я бы никогда не стала просить об этом отца. Я знаю, что ты со мной не ради этого, я знаю, что тебе неважны ни мой статус, ни моя популярность. Я знаю, что ты любишь меня. И я знаю, что для тебя важно состояться в качестве актёра самому, именно поэтому мы с тобой столько работали. Если чем-то я и помогла тебе, то только репетициями в том заброшенном павильоне.

- А отец не может это делать тайком от тебя? – не успокаивался Джон.

- Нет, - отрезала Джиллиан раздражённо, - он никогда так не делал. Ясно? Даже в отношении меня. Он слишком ценит кино. Для него кино – это искусство, которое он никогда не предаст ни ради меня, ни ради кого-нибудь ещё.

- Хорошо. Ладно, успокойся, Джилл, я не хотел тебя обидеть. Просто эти папарацци.

- Учись не обращать на них внимания. Да, я понимаю, это сложно, но рано или поздно и эта новость станет неинтересной, и все забудут о ней, а фильм и твоя роль останутся. Надо только проявить терпение и немного подождать, - Джилл подошла, присела к нему на коленку. Сейчас Джон очень нуждался в её поддержке, и она чувствовала это, хоть её и саму выворачивало наизнанку от этих слухов. Ей самой недоставало терпения правильно реагировать на всё то, что изрыгала прожорливая пресса из своего чрева. Она успокаивала себя тем, что они вместе преодолеют любые трудности и когда-нибудь всё обязательно встанет на свои места.

Несмотря на убедительные слова Джиллиан, у Джона всё-таки остались некоторые едва ощутимые сомнения. Иногда они вызывали лёгкое волнение и дискомфорт, а иногда заставляли вздрагивать лишь при одном упоминании об этом.

Талисман

Настал долгожданный день вручения премии. Джона трясло с самого утра: в свете последних событий он вообще не хотел появляться на публике, но сегодня у него просто не было другого выбора. Именно к этому он стремился и шёл всю сознательную жизнь. Если ему удастся получить «Оскара», то весь его мир очень круто изменится. Несмотря на все неурядицы с журналистами, это был его звёздный час, и он не имел права упустить такого шанса. «В конце концов, Джилл права: это всего лишь слухи и сплетни ради денег», - убеждал он себя.

Легче от этого не становилось. Даже проклятая бабочка не слушалась. Руки ходили ходуном, а вид в зеркале говорил о затянувшейся депрессии. В комнате появилась Джиллиан:

- Ну что ты готов?

Выглядела она просто сногсшибательно: обтягивающее строгое платье серебристого цвета подчёркивало бёдра и грудь, сзади глубокое декольте обнажало спину, волосы были собраны в красивый кудрявый пучок наверху, оголяя красивую и хрупкую шею. Она была совершенством в глазах Джона, идеалом женской красоты. Он точно не сомневался, что с этой женщиной он не ради карьеры, не ради денег и славы, а ради возможности прикоснуться к прекрасному цветку под названием любовь. Появление Джилл слегка успокоило его.

- Вижу, с бабочкой никак не справишься?

- Да, что-то совсем запутался, - слабо улыбнулся Джон.

- Давай я тебе помогу. Я знаю, как это делается. Часто приходилось помогать отцу. Он, знаешь ли, не сторонник этих всех формальностей и церемоний.

Джиллиан проворно завязала возлюбленному галстук и поцеловала его. И в этом было что-то такое, что очень расслабило Джона, помогло избавиться от надвигающегося стресса. Было что-то магическое в том, что девушка завязывает мужчине галстук, что-то похожее на материнскую заботу, когда мама одевает ребёнка, чтобы тот не замёрз на улице и не простудился.

- Ну как? Полегче? – улыбнулась она.

- Значительно, - произнёс он.

- Я хочу сделать тебе один подарок. Смотри, что у меня есть, - и в руках Джилл появился маленький золотистый значок в виде киноплёнки. Внешне он был самым обычным и не представлял совершенно никакой ценности.

- Значок? – спросил Джон.

- Да, и это не просто значок. Когда-то давным-давно, когда я ещё была совсем маленькой, я участвовала в одном конкурсе для юных актёров - и с треском провалилась. Но мой отец тогда не рассказал мне всей правды, он сказал, что хоть я и не заняла призового места, в жюри меня отметили особой наградой – вот этим значком. Он объяснил, что это специальный приз и дают его лишь тем, кто обладает особенным талантом, но просто не вписывается в общепринятые стандарты. Естественно, я тогда поверила ему. И ты знаешь, меня это очень сильно поддержало. Я носила этот значок лет до восемнадцати, наверное. Я таскала его на все пробы, конкурсы и награждения. Верила, что именно он делает меня особенной. Теперь я дарю его тебе. Пусть он и тебе поможет так же, как и мне в своё время. Пусть и тебя этот значок сделает особенным. И если даже не получишь «Оскара», помни, для меня ты - лучший! Это моя награда и оценка тебе и твоей работе. По крайней мере, один человек верит в тебя и в твой талант.

- Спасибо тебе, моя дорогая. Ты столько сделала для меня. Это очень ценный подарок – я буду хранить его. Обещаю…

Работа в «Дримс Пикчерз»

Через несколько дней после фуршета Джону позвонили.

- Дорогая, у меня отличные новости! – Джон просто сиял. Он расхаживал по квартире, танцуя и напевая какую-то забавную мелодию, - его просто распирало изнутри.

- Ого, вижу, новости и правда очень хорошие. Тебе предложили новую роль?

- Лучше. Гораздо лучше.

- Что же? Не томи, Джонни.

- Мне предложили работу в «Дримс Пикчерз». А-а-а!!!! – закричал Джон от радости. – Отправляюсь прямо сейчас на подписание нужных бумаг, - Джон второпях собирался. Было видно его нетерпение перед таким значительным событием.

- Молодец! Поздравляю тебя. Я искренне рада, - Джилл улыбнулась. Она к таким вещам уже давно привыкла, поэтому относилась к ним более спокойно. - Прихвати с собой юриста. Знаю, что ты не любишь формальностей, но, поверь, это может существенно облегчить жизнь в будущем, - предложила она и, безусловно, была права: не стоило так безрассудно на всё соглашаться. Как много талантливых людей прокалывалось на этом, не получая ничего за свой труд. Действительно, нужно было позвать юриста: хоть кто-то должен иметь холодный ум и внимательно ознакомиться со всеми документами. Джон в такой эйфории был не в состоянии думать.

***

Гарри Браун, новый юрист Джона Вайера, очень долго изучал детали контракта. Пожалуй, он потратил на это не меньше полутора часов. Всё это время он молчал, пристально всматриваясь в бумаги, и лишь раз прокомментировал написанное:

- У вас слишком жёсткие условия политики конфиденциальности. Очень жёсткие. Право, давно такого не встречал.

- Так мы же не мелкая студийка, где-то на задворках, снимающая малобюджетный арт-хаус, а всё-таки крупная компания. У нас серьёзные проекты, люди. Нам есть что защищать, и мы не можем себе позволить такие убытки из-за того, что кто-то не умеет держать язык за зубами. Согласны со мной, мистер Вайер? – мистер Морган приветливо подмигнул Джону.

- Да, согласен, - пожал плечами Джон. Ему показались эти вещи совершенно очевидными.

- Хорошо, - вдруг Гарри отложил бумаги, - условия контракта нас устраивают. Юрист повернулся к своему клиенту и сказал шёпотом:

- Отличные условия, Джон. Соглашайся. И деньги хорошие. Очень хорошие.

Джону этого было достаточно для того, чтобы оставить автограф под предложенным договором.

После подписания Гарри ушёл, а Джон ещё некоторое время общался с Рейнольдом Морганом. Разговор был абсолютно неформальным: о семье, развлечениях, новостях шоу-бизнеса. Джон покинул здание «Дримс Пикчерз» очень довольным: начиналась новая жизнь - жизнь, где будут только лучшие роли, по-настоящему великие фильмы и самые большие гонорары. И больше не надо будет стоять в очередь за всем этим. Мечты постепенно начинали сбываться.

***

По дороге Джон заглянул в одну кофейню на углу, недалеко от «Дримс Пикчерз». Кофейня называлась «Ройал Кофе». Здесь, в центре города, всё стремилось иметь соответствующий статус, поэтому даже кофейни были королевскими.

- Двойной латте, пожалуйста.

- А, я Вас узнал! Вы – Джон Вайер. Вы играли Энтони в фильме «Книжная любовь», - вдруг обратился к нему продавец.

- Да, Вы совершенно правы. Только никому не говорите, я не хочу шумихи вокруг своей персоны, - закончил шёпотом фразу Джон.

- Отличная роль, мистер Вайер! Мы с подружкой просто в восторге. Наверное, уже раз десять посмотрели этот фильм.

- Приятно слышать, что ты снялся не в одноразовом дерьме, про которое все забыли через месяц.

- Мистер Вайер, совет: закажите лучше капучино. У нас лучший капучино во всём Лос-Анджелесе.

- Да? Ну тогда я просто обязан его попробовать.

Через несколько минут свежий горячий кофе был в руках Джона. Он уже собирался расплатиться, но продавец его остановил:

- Не надо, мистер Вайер, это за мой счёт. Скажу своей девчонке, что самого Джона Вайера угощал кофе. Она просто обзавидуется.

- Спасибо тебе.. Э-э… Я забыл узнать, как тебя зовут.

- Паоло, - ответил продавец. – Паоло Манчини.

- М-м, итальянец!

- Да, родители приехали сюда в пятидесятых. С тех пор и готовим лучший капучино в этом городе.

- Спасибо тебе, Паоло, рад знакомству, - Джон поднял и продемонстрировал тёплый бумажный стакан.

- Мистер Вайер, - улыбнулся продавец, - а можно автограф? А то моя девушка не поверит, - Паоло протянул Джону буклет с продукцией кафе и чёрный маркер.

- Конечно, - ответил Джон и, что-то написав на буклете, вернул его обратно Паоло.

- Теперь твоя девушка точно поверит, - подмигнул Джон продавцу. – Хорошего дня, Паоло.

Продавец заглянул в буклет. Там поверх списка товаров было написано:

«Верь своему парню. Это действительно я, Джон Вайер, сыгравший Энтони в фильме «Книжная любовь». Желаю вам счастья и добра. Любите друг друга».

И далее следовала довольно размашистая подпись.

- И Вам хорошего дня, мистер Вайер, - опомнился продавец, оторвавшись от буклета, но Джон уже успел покинуть заведение.

День начинался замечательно. Джон шёл по улице, чуть ли не припрыгивая от радости. Ему нравилось, когда всё вот так складно получалось, когда каждая минута прожитой жизни приносила новые приятные сюрпризы. Хотелось петь, танцевать и радоваться всему, что окружает. И кофе, к слову, оказался просто отличным…

Съёмки в новом фильме

В сцене общаются два персонажа: Микки и его жена Амелия. Роль Микки исполняет Джон Вайер.

- Но разве об этом мы мечтали, Микки?

- Я так устал от такой жизни, Амелия. Устал выживать, пресмыкаться. Устал просто существовать. Мне надоело чувствовать себя безропотной, бессильной букашкой. Хочется пожить. Пожить по-настоящему! Я столько думал над этим. И знаешь, Амелия, я наконец-то понял, что нам нужно, - Микки с азартом потирает руки, - нам нужны деньги, Амелия, очень большие деньги. И, кажется, удача повернулась к нам лицом.

- Неужели ты продашься этим проклятым банкирам?

- Мне выпал реальный шанс попасть в высшую лигу, и, видит Бог, я его не упущу.

- Стоп! Не верю! Не! Верю! Не верю тебе, Джонни! – завопил в рупор режиссёр. Джон уже сбился со счёта, сколько раз его прерывали именно на этой фразе. Что-то однозначно не шло.

- Звучишь неубедительно. И выглядишь неубедительно. Что ты зажался весь? Тебе же выпал настоящий джек-пот. Ты что не веришь, что Микки действительно хочет этого?

- Не то чтобы не верю, - замялся Джонни, пожимая плечами. – Просто неужели в нём нет ни капли сомнения?

- Вот в чём твоя проблема, Джонни. Сомнения! Твои глаза должны гореть. И это должен быть дьявольский огонёк азарта! А ты стоишь, как сундук. Твоя речь похожа на конвульсии эпилептика, а я хочу, чтобы ты мне показал восхищение, предвкушение успеха. И никаких сомнений… Понятно? Ещё раз!

Но для Джона это как раз было точкой сомнения, точкой выбора между идеалом семейного счастья и деньгами, которые многое могут решить, но от идеала придётся отказаться. Всегда при любом выборе что-то приобретаешь, а что-то неизбежно теряешь. Выбор отсекает прочие возможности, часто не предоставляя больше шанса вернуться к ним, поэтому всегда так сложен. Именно это они обсуждали с Джилл, когда-то в заброшенном павильоне. Сомнение, затем принятие решения, робкий шаг в сторону одного из путей, и всё – очередной жизненный этап уже за спиной, ты больше никогда туда не вернёшься. Сейчас режиссёр предлагает отказаться от этой мысли, и, так как именно режиссёр руководит всем процессом, он вправе требовать, чтобы его решения исполняли. Джон не может спорить. У него даже нет возможности высказать свою точку зрения - он вынужден работать в рамках чужой. Такова участь актёра. И к ней уже давно пора привыкнуть.

«Ладно, настройся Джонни. Покажи им всем, что ты – профессионал», - Джон собрался и начал заново. На этот раз Уоллберг не остановил его, поэтому удалось отыграть сцену до самого конца.

- Но как же мы, Микки? Как же наша жизнь? Помнишь, о чём мы мечтали, когда валялись вдвоём в высокой траве? Небольшой домик во Флориде. Тёплое и солнечное лето. Под тенью огромного дерева резвятся детишки. Наши детишки. Трое или даже четверо. Слышится их смех. Они играют с большой и пушистой собакой. Мы сидим на летней веранде с бутылкой откупоренного вина и с улыбкой смотрим на наших деток. Легкий ветерок ласкает наши лица. Мы чокаемся бокалами, и приятный, терпкий, кисловато-сладкий, пьянящий напиток касается наших губ. Мы улыбаемся друг другу. Счастьем и любовью наполнены наши сердца, - при этих словах Амелия медленно отворачивается от супруга и говорит это куда-то в сторону, куда-то вдаль, как будто это уже не их общие мечты, а только её собственные. Она вытягивает руку, будто хочет прикоснуться к описанной только что картине. В конце у неё наворачиваются слёзы и голос начинает дрожать. Она отказывается верить, что её мечта вот-вот перестанет существовать.

- Но, милая, - с жаром обращается к ней Микки, - то, что мне предлагают, это гораздо интереснее и перспективнее, чем какой-то домик во Флориде, - он немного усмехается. – Ты понимаешь, что мы с тобой будем купаться в роскоши. В нашем распоряжении будут лучшие виллы, шикарные автомобили. Ты будешь одеваться в лучших бутиках. Нашим детям будут открыты все пути в этом мире. Они не будут мучиться, как мы, и, возможно, никогда не будут знать, что такое нищета. Амелия, любимая, послушай, - он приближается к ней. – Такой шанс выпадает раз в жизни. Больше никто и никогда не предложит мне подобного. Если я сейчас откажусь, то мы никогда не увидим, что такое жизнь без нужды. А мечта, которую ты рисуешь, вообще может не воплотиться.

- Но, Микки, ты продаешь свободу! Что ты потом скажешь своей совести? Как ты будешь смотреть в глаза людям? Своим детям? Как ты будешь оправдываться перед самим собой, понимая, что ты продал себя и всё, что у тебя есть?

- Совести?! – Микки засмеялся. - Я тебя умоляю, Амелия. Кто же в наше время думает о таких вещах? А свобода – это вообще что-то непонятное. Мы сейчас тоже несвободны, согласись. Мы зажаты в тисках неблагополучия. Мы не можем позволить многих самых элементарных вещей. У нас даже нет денег на билеты во Флориду, в которую ты так мечтаешь уехать. Разве это свобода? Да пропади она пропадом такая свобода!

- Я не верю своим ушам. Неужели это ты, Микки? Неужели за тебя я выходила замуж? Неужели ты готов сдаться? Продать мечту? Ты говоришь совсем, как они.

- Но, дорогая, - Микки пытается обнять жену. Она вырывается из его объятий.

- Уйди, Микки. Я прошу тебя. Я не могу сейчас. Как всё запуталось. Нет, не может этого быть, - хватается за голову.

- Но я делаю это ради нас обоих, Амелия. Я же…, - он выдерживает небольшую паузу и бережно произносит:

- Люблю тебя….

Стоп! Снято! – прозвучал голос режиссёра. – На сегодня всё! Хватит с меня… - Уоллберг снял кепку и вытер платком пот со лба.

***

Режиссёра звали Питер Уоллберг. Многие говорили, что Уоллберг слишком дотошен, но при этом отмечали его высокий профессионализм. Самым важным критерием считает реалистичность происходящего в кадре. «Главное - чтобы зритель поверил!» - говорит он постоянно. Его отношение к новому актёру в команде «Дримс Пикчерз» однозначно предвзятое. Как и Рейнольд Морган, он не верит, что актёры вообще на что-то способны самостоятельно - в их работу необходимо вмешиваться, их игрой необходимо управлять на всех этапах кинопроизводства.

Так же как и глава компании «Дримс Пикчерз», Уоллберг - законченный прагматик. Джон сразу почувствовал, как тяжело с ним работать. Разные мировоззрения, отношение к жизни и к ценностям, безусловно, создали определённые недопонимания и разногласия, которые Джону пришлось держать в себе, так как человеком он был крайне неконфликтным и дружелюбным.

За время съёмок нового фильма много перемен произошло в личной жизни Джона Вайера. Они с Джилл решили, что не стоит тянуть со свадьбой. Теперь у них была своя квартира, своя большая кровать и более-менее устроенная совместная жизнь, в которой все радости и печали они делили на двоих.

Джиллиан, так же как и Джон, продолжала сниматься, поэтому виделись они всё равно нечасто, но зато, когда оказывались вместе, просто растворялись друг в друге. Им не нужны были поездки, путешествия и прочие развлечения, они просто запирались дома, отключали связь с внешним миром и проводили время вместе, наслаждаясь каждой минутой.

Джилл, как и прежде, помогала Джону в актёрской работе. Они периодически репетировали его роль в новом фильме, часто обсуждали, каким должен быть новый персонаж; какие события повлияли на него; какие у него должны быть мотивы совершить тот или иной поступок. Но почему-то всё, что они выдумывали, шло вразрез с видением режиссёра. Когда Джилл узнала о новой претензии Уоллберга насчёт сомнений, она вообще была почти в бешенстве:

- Да за что ему только награды дают. Он же бездарь! Как такое вообще можно требовать? Именно сомнения и неоднозначности обогащают персонажа эмоциями, чувствами, каким-то духовным поиском, делают его настоящим, живым человеком! А это! Это не герой, это какая-то картонная фигурка получается! Это абсурд!

- Может, ты попросишься вместо него режиссёром? – шутил Джон. – С тобой мы точно сработаемся.

Джону нравилось, что Джилл так активно участвует в его актёрской деятельности, но иногда его посещали и иные мысли. Он думал о том, что он до сих пор немного несамостоятелен, что Джилл во многом довлеет над ним. Она ни в коем случае никогда не навязывает свою точку зрения, но он постоянно принимает её.

«Возможно, потому что она права? Она говорит такие вещи, которые и я считаю правильными. Почему я должен отказываться от них? Следовать им наперекор? Только для того, чтобы убедиться в своей значимости? В том, что я тоже способен принимать решения? Что у меня есть талант?» - успокаивал он себя.

«Я ведь и сам многое сделал. Получил роль Энтони. Меня выбрали среди сотен других претендентов, а значит, поверили в то, что я смогу его сыграть. Да, она мне помогла, но это не ничуть не умаляет моих способностей. И почему, собственно, я должен отказываться от помощи любимого человека? Если мы созданы друг для друга, то, значит, должны помогать друг другу, и в радостях и в горестях всегда быть рядом. Разве нет?»

Несмотря на подобные рассуждения, иногда у Джона случались настоящие приступы беспомощности. Это было похоже на психическое расстройство: его бросало из крайности в крайность от полной уверенности в том, что участие Джилл в его работе – это благо, до абсолютной растерянности или даже страха по поводу того, что она уж слишком часто помогает ему. И ситуация с новым режиссёром только подливала масла в огонь. Ведь Питер Уоллберг был тоже достаточно именитым кинодеятелем, имел много наград и, наверняка, знал, что делает.

«Может, Джилл и не всегда бывает права? А я просто люблю её, поэтому для меня так значимо всё, что она говорит и делает?» - спрашивал себя Джон и не мог найти ни одного убедительного ответа. А вопросов с каждым днём становилось всё больше. Чем чаще Джон об этом думал, тем сильнее это давило на него. Непонятно откуда, но вдруг появилось странное стремление к автономности от Джиллиан. Возможно, её авторитет слишком давлел над ним? Возможно, это произошло из-за слухов вокруг его премии «Оскар» за роль Энтони? Ведь тогда очень многие сомневались в его победе. Газеты писали, что его взлёт вполне объясним родственными связями с семейством Фокс. Как Джон ни старался, он не смог этого забыть. Он представлял, как в известных кругах обсуждают его с этой неблаговидной стороны и, что ещё хуже, смеются над ним, от этого возникало непонятное чувство стыда. Возможно, Уоллберг и сейчас смеётся над ним на пару с мистером Морганом? От этой мысли некуда было деться, она ела изнутри.

Неизбежно в голове Джона возникал главный вопрос: «Смог бы он пройти этот путь без помощи Джиллиан?» И, возможно, до конца не осознавая, он уже дал на него ответ: в такой бескорыстной заботе виделся некий элемент зависимости, от которого теперь желательно было избавиться. В карьере ему меньше всего хотелось быть подопечным Джиллиан. Ему хотелось быть не направляемым ею, а стоять рядом на равных, хоть он и любил её больше всего на свете.

Однако какой бы сильной ни была любовь, базовые противоречия никуда не денутся, а возникшие вопросы, словно впившиеся занозы, в конце концов вспухнут болезненными нарывами. Со временем, когда искрящееся безумство страсти сменится спокойным пламенем повседневности, эти противоречия ещё напомнят о себе и возьмут матч-реванш. И несмотря на убеждающие речи любимой о том, что её отец никак не способствовал выдвижению Джона на премию «Оскар», сомнения по этому поводу продолжали расти. Да, возможно, они были беспочвенны, но и полностью опровергнуть их было нельзя. И сама их вероятность уже делала их реальными в глазах Джона. Они и были той занозой, которая медленно, но верно делала своё дело, возвращая всё на круги своя.

Встреча мистера Рейнольда Моргана и режиссёра Питера Уоллберга

Дверь с золотой табличкой и надписью «Р. Морган». За дверью сидят два респектабельных господина: режиссёр Питер Уоллберг и владелец кабинета.

- Ну как тебе наш новенький? – спросил мистер Морган режиссёра, осторожно выглядывая в окошко. Отсюда, с верхнего этажа здания «Дримс Пикчерз», открывался прекрасный вид.

- Да такой же, как и все остальные. Я тебе вот что скажу, Рейни: ничего сверхвыдающегося в нём нет. Задатки неплохие, но без хорошего контроля ничего из него толкового не выйдет. Сегодня я прощупал его потолок, и он чуть выше, чем у других, но до гения ему далековато. Очередной выскочка. Если б мы его не взяли под своё крыло, сдулся бы через пару лет и все бы о нём забыли.

За это время старина Морган успел вернуться к письменному столу и раскурить дорогую кубинскую сигару. Зажав её в зубах, он спросил:

- Так думаешь, зря мы заплатили такие деньги за него?

- Думаю, зря. Такие гонорары! И за что? За то, что сегодня я наблюдал целый день? – повисла пауза. Уоллберг, немного подумав, высунулся из кресла, будто сейчас он скажет, что-то наиболее важное, - эти молодые выскочки слишком привыкли к большим деньгам. А за что, собственно? Сценарист пишет, что играть. Режиссёр объясняет, как играть. А они не могут выдать, что от них требуется. Постановщики света, операторы – все работают на то, чтобы показать их с самой благовидной стороны. Гримеры создают им образы, облагораживают их лица. А потом мы видим, как у них берут интервью, развешивают постеры с их физиономиями, снимают с ними передачи о том, сколько у них машин и какого размера у них виллы. А сейчас доходит до того, что уже и играть не надо! Теперь мы им платим просто за красивые лица, получается?! Слишком балуем мы их. И этот Вайер. Я вижу в нём стремление, но избалован красивой жизнью, как и все остальные: только чуть больше стали от него требовать, так сразу зубы показал. Он, видите ли, звезда, у него уже даже и статуэтка есть. Решил, что лучше меня знает, как это сыграть надо. А сегодня вообще не явился на съёмки. Я бы его вообще снял с этой роли - пусть чуть пыл остудит.

- Ну ты так не горячись, Питер. Парнишка молод. Талант в нём есть. Слегка заносчив, согласен. Но при этом внутренне неуверен. Сейчас крайне популярен! Это всё нам на руку. Я считаю, что нам с этим молодым человеком очень повезло, и это вложение ещё точно окупится. Думаю, тебе удалось сбить с него спесь. Мои люди доложили, что видели его вчера в «Гавана Хауз», и он был в самом непотребном виде. Ничего. Пусть почувствует вкус похмелья от звёздной болезни. Не забывай, он – идеалист и хочет сыграть хорошо. Это тоже нам на руку. Продолжай прощупывать его, выжимай всё, что можешь. А я думаю, нам пора с ним встретиться.

- Джессика, - мистер Морган обратился к приятному женскому голосу, прозвучавшему после нажатия кнопки телефона, - найди и пригласи ко мне мистера Джона Вайера.

«Эмоушен Диджитал»

- Здравствуйте, мистер Вайер. Какой плохой вид у Вас сегодня. Плохо спите? Может, работа сильно напрягает? – Рейнольд Морган, как мастер переговоров, сразу начал давить на боли, дабы при подписании важного для него контракта не было значительного сопротивления. Надо было смоделировать такую ситуацию, чтобы Джон был рад любому решению проблемы. – Да, мистер Вайер, большие деньги не достаются просто так. Всегда надо быть начеку и быстро реагировать на всякие неожиданные обстоятельства, уметь находить выход из сложных ситуаций, принимать правильные решения. Согласны? – мистер Морган подошёл к окну, отодвинул шторку и многозначительно и недоверчиво посмотрел вдаль.

- Да, согласен. Вы меня пригласили по поводу вчерашнего скандала с Уоллбергом? – Джон решительно ударил в лоб, не желая оправдываться и ходить вокруг да около. Тем более, голова после вчерашнего сильно болела и была совсем не своя. Хотелось быстро закончить этот явно нелицеприятный разговор и снова оказаться в баре с бутылкой холодного пива в руках.

- Совершенно верно, мистер Вайер, - глава «Дримс Пикчерз» внимательно посмотрел на собеседника. - У нас с мистером Уоллбергом состоялась беседа сегодня утром. Он сообщил, что Вы не справляетесь с ролью Микки. Справедливости ради надо сказать, играете Вы совсем не плохо. Но чего-то не хватает, не правда ли? Я думаю, Вы и сами это чувствуете. Это как небольшая клякса чернил. Совсем… чуть-чуть… не справляетесь, - в этом предложении мистер Морган подчеркнул каждое слово, сделав многозначительные паузы после каждого. - Но как Вы сами прекрасно знаете, в кино не может быть чуть-чуть. Даже маленькое чуть-чуть способно настолько испортить общую картину, что мы перестаём верить в происходящее на экране. Мы больше не наслаждаемся просмотром, а всматриваемся в это чуть-чуть, и оно кажется нам не таким уж малым. Теперь маленькая клякса чернил выглядит, как огромное пятно, от которого в лучшем случае рябит в глазах, в худшем – тянет на рвоту.

Джон был приятно удивлён рассуждениям мистера Моргана: такой с виду циничный и абсолютно прагматичный человек свободно мог пофилософствовать на тему магии кино. И как ни странно, глава компании «Дримс Пикчерз» был абсолютно прав: ему чего-то не хватало, хотелось большего, лучшего. Пусть он сорвался и нагрубил Уоллбергу, но сейчас об этом очень жалел. Не стоило этого делать. Теперь это может иметь самые печальные последствия. В голове рисовались картины, наполненные самыми глубокими страхами. Его с треском выгоняют из «Дримс Пикчерз». Слухи о его провале словно черви расползаются среди звёздной элиты. С ним перестают заключать контракты крупные компании. На пробах уже никто не смотрит на его талант, уже никто не хочет слышать имени Джон Вайер. Звёздная карьера закончилась. Он – отработанный материал, выброшенный на помойку.

- Я могу больше, - не совсем уверенно ответил Джон, - и я хочу сыграть Микки. Я сожалею о том, что нагрубил Уоллбергу.

- Хорошо. Это очень хорошо. И для Вас есть хорошие новости, мистер Вайер. Вы, наверное, думаете, что мы собираемся Вас уволить? Но спешу Вас заверить, вовсе нет. Было бы глупо лишиться такого молодого и талантливого актёра. И Вы можете даже не сомневаться в этом.

Джон поднял глаза. В них появилась искорка радости. Он был актёром до мозга костей, поэтому постоянно нуждался в признании окружающих, в их высокой оценке, и ему льстило, что его так высоко ценит глава компании «Дримс Пикчерз».

- Подумаешь, чуть-чуть не дотянули. С кем не бывает? Благо мир не стоит на месте. Технологии активно развиваются. Появляются всякие новые штучки и хитрости, способные значительно облегчить жизнь: роботы, чипы, виртуальная реальность, интернет. Человечество вступило в цифровую эру, и многое, действительно многое стало проще. Доступнее. Такое количество возможностей легло к нашим ногам. Даже сложно представить, что ждёт нас через пятьдесят лет. Масштабы происходящего просто невероятны. И уверяю, Вас это тоже очень скоро удивит, - на несколько секунд мистер Морган остановился, отслеживая реакцию собеседника. - Вижу, во взгляде лёгкое недопонимание. Вероятно, Вы хотите спросить, зачем я всё это рассказываю? Да, мистер Вайер, теперь технологии, основанные на логике и алгоритмах, способны не только решать уравнения: они могут проникнуть в самую глубь человеческого сознания и прикоснуться к самой сути жизни. И, возможно, понять нас лучше нас самих?! И прежде чем я сделаю тебе предложение, я обязан спросить: Джонни, ты действительно хочешь сыграть эту роль? Сыграть хорошо, возможно, даже гениально. Сыграть так, как никто не сыграл бы? – Рейнольд Морган умышленно перешёл в этом месте на ты, чтобы подчеркнуть, что он друг и желает только хорошего.

Джон смущённо замялся от такого вопроса. Такого ему никто никогда не предлагал, но, как человек, преданный своему делу, жаждущий оставить своё имя в истории и на устах миллионов, он мог ответить только:

- Да, мистер Морган. Сейчас для меня это самое важное в жизни.

- Хорошо, Джонни. Я знал, что ты не остановишься при первых трудностях, - мистер Морган подошёл и похлопал его по плечу. – Хочу поделиться с тобой одной идеей. Уверен, это расширит твои представления о собственной профессии, если не сказать больше – изменит их навсегда. Уже некоторое время в «Дримс Пикчерз» активно внедряется новая технология на основе нанороботов под названием «Эмоушен Диджитал». Технология уже прошла всевозможные испытания, доказала свою безопасность и надёжность и успешно используется в нашей компании. Не буду вдаваться в детали. Сейчас ты пройдёшься по отделу научных разработок и сам всё увидишь. После чего мы подпишем договор, и ты примешь участие в проекте.

Рейнольд Морган не стал дожидаться ответа и нажал кнопку громкой связи. Раздался приятный женский голос.

- Джессика, проведите, пожалуйста, экскурсию мистеру Вайеру. Необходимо познакомить его с технологией «Эмоушен Диджитал».

Затем мистер Морган снова обратился к Джону:

- Всё. Даём тебе неделю на размышления. И помни, Джонни, в контракте уже прописан пункт о неразглашении данной информации. Не будем создавать друг другу проблем, - глава «Дримс Пикчерз» дружелюбно предложил актёру встать и крепко пожал ему руку.

Отдел научных разработок

Сразу же на выходе из кабинета Рейнольда Моргана актёра ждала очаровательная девушка в строгом деловом костюме цвета серый металлик. Юбка, скрывающая две трети ног, казалась такой узкой, что непонятно было, как девушке удаётся в ней ходить. Волосы были педантично зализаны в аккуратную причёску. На лице сияла дежурная улыбка.

- Рада приветствовать, мистер Вайер. Меня зовут Джессика. Пройдёмте со мной.

Джессика подошла и вызвала лифт. В лифте она начала стандартный вводный экскурс:

- Технология «Эмоушен Диджитал» является детищем отдела научных разработок компании «Дримс Пикчерз» совместно с компанией «Хил Роботикс». «Хил Роботикс» использовала дистанционно управляемых нанороботов, чтобы выполнять сложнейшие хирургические микрооперации. Нанороботы вводились пациенту внутривенно, затем доставлялись до проблемного места и выполняли необходимые программы по оперативному вмешательству.

Лифт остановился. Двери открылись, и Джон Вайер попал в настоящий мир будущего. Ручки, стулья, лампы, мониторы компьютеров, клавиатуры, мышки, кофеварки – от всего веяло «последним словом» техники.

Джессика невозмутимо продолжила, уже шагая по помещению, похожему на лабораторию:

- Идея использования нанороботов в киноиндустрии родилась ещё в двухтысячном году, когда на съёмках одного из самых дорогих и культовых проектов «Великая игра» у актёра Лика Фёрста, исполнявшего главную роль, случился инсульт. Актёр остался жив, но без последствий не обошлось: у него парализовало половину лица. Дальше играть он не мог. Без участия Фёрста сериалу пророчили скорейший крах, так как зрители импонировали именно ему. В «Великую игру» были вложены слишком большие деньги, и никто не хотел их терять, поэтому были предприняты беспрецедентные попытки реанимировать актёра. Ему делались всевозможные операции, его пытались заменить другими актёрами, используя компьютерную графику, маски, грим, но всё было безрезультатно: получалась лишь дешёвая подделка, которая точно не могла удовлетворить привередливых ценителей сериала.

Тогда один врач по имени Грег Купер из компании «Хил Роботикс» предложил использовать его технологию. Он решил, что совсем необязательно вылечивать Фёрста, достаточно вживить нанороботов в нужные места, и, воздействуя малыми токами, управлять мышцами лица. В то время это казалось просто фантастичным, но делать было нечего, так как идеи к тому моменту уже иссякли. Проект «Великая игра» был временно приостановлен.

Джессика подвела Вайера к экрану, включила презентацию и продолжила рассказ, сопровождая его красочными слайдами:

- Требовалось решить множество вопросов. Во-первых, поскольку нанороботы «Хил Роботикс» использовались для операций, они были сложные и дорогостоящие. Для управления мышцами лица такие роботы были не нужны. Во-вторых, в отличие от микроопераций, которые проводились в течение достаточно короткого промежутка времени, актёр мог находиться на площадке довольно долго, поэтому требовалось решить проблему питания.

Учёным из научного отдела «Дримс Пикчерз» совместно с работниками из «Хил Роботикс» потребовался год для оптимизации технологии под поставленные задачи.

Роботов значительно упростили. В результате технологию «Хил Роботикс» удалось удешевить в четыре раза. Изменения коснулись и материала, из которого выполнялись наномашины: теперь они были изготовлены из полимера, абсолютно безвредного для человека, и могли находиться внутри тела хоть десятки лет. Проблема с питанием была решена с помощью установки на роботов специальных нанотермогенераторов, которым достаточно температуры человеческого тела для выработки токов воздействия на мышцы. Однако пришлось пожертвовать их подвижностью: мощности термогенераторов не хватает для передвижения роботов по организму. Таким образом, роботы вживляются один раз и остаются в теле человека на всю жизнь.

Импульсов, вырабатываемых нанороботами, достаточно только на управление небольшими мышцами. Крупными мышцами, такими, например, как бедро, бицепс, предплечье нанороботы управлять не могут. Но для мышц лица, языка и голосовых связок их вполне достаточно. Вам всё понятно, мистер Вайер? Может быть, я рассказываю слишком быстро? – Джессика улыбнулась.

Вайер стоял словно заворожённый, не зная, что на это ответить. Девушка продолжила, не дожидаясь ответа:

- Понимаю, слишком большое количество информации, но потерпите немного, я скоро закончу. Итак, продолжим. После успешных проверок Лик Фёрст стал первым испытуемым. Далее усовершенствование технологии, которая получила уже самобытное название «Эмоушен Диджитал», было связано с алгоритмами управления мимикой человека, его голосом и речью. Техническая начинка оказалась крайне удачной, поэтому остаётся неизменной до сих пор. Ещё через полгода после накопления достаточного опыта, создания соответствующего программного обеспечения, Лик Фёрст снова появился на съёмочной площадке. Одна половина его лица играла по-настоящему, другая – управлялась новейшей нанотехнологией. Играл он, как и прежде, просто блестяще. Проект «Великая игра» был разморожен и имел просто оглушительный успех в свете разросшихся сплетен вокруг него.

После продолжительного использования удалось выяснить, что технологию можно применять не только в случае, когда лицо парализовано. «Эмоушен Диджитал» - вполне приемлемый инструмент и для здоровых актёров.

Просто представьте, Вы не можете достаточно правдоподобно передать какую-нибудь эмоцию, или Ваш голос не дотягивает до нужной ноты или, например, недостаточно жалостлив, весел, испуган. Новейшие алгоритмы управления, большой опыт применения, огромнейшая база данных позволяют добиться просто восхитительных результатов при наименьших усилиях. Мы с полной уверенностью можем заявить, что можем изобразить любые самые тонкие чувства на лице человека. Наши последние разработки позволили нам просканировать множество картин прошлого и снять эмоции с игры по-настоящему великих актёров, сформировав из них специальные адаптивные модули. Теперь любой актёр, использующий нашу технологию, может встраивать в свою профессиональную деятельность эти модули, тем самым улучшая игру, делая её более разнообразной и глубокой, обогащая свой творческий потенциал. К тому же нельзя забывать и о стабильности результата. Представьте, Вы заболели и плохо себя чувствуете или у Вас депрессия, разве Вы сможете выполнить всё, что от Вас требуется на съёмочной площадке? В такие сложные моменты можно спокойно довериться «Эмоушен Диджитал». «Эмоушен Диджитал» - с нами Ваша игра станет по-настоящему совершенной, - последние две фразы прозвучали, как рекламные слоганы. Джессика опять включила дежурную улыбку.

- И что, есть живые примеры? – спросил неуверенно Вайер.

- Что, простите? – переспросила Джессика.

- Есть актёры, которые пользуются данной технологией? Живые примеры?

- Боюсь, мистер Вайер, данная информация конфиденциальна. Мы понимаем, какой ущерб это может нанести как репутации актёров, так и имиджу компании, поэтому уже в Вашем контракте имеются обязательства о неразглашении подобных сведений - пункт 6.5.1. Ещё вопросы, мистер Вайер? – опять дежурная улыбка на лице.

В принципе информация, предоставленная Джессикой, была исчерпывающей. У Джона не было вопросов, но всё это заставило очень серьёзно задуматься о будущем:

«Так вот что мне предлагает мистер Морган. Технологии на службе у искусства. Цифровые эмоции. Программы, воспроизводящие любовь, страх, радость, разочарование, злость, доброту, совесть. Неужели математическая модель, алгоритм способны заменить тончайшие человеческие чувства, душу? Живую душу…?! Разве это возможно? О, этот дивный новый мир! Что же мне делать? Ты же знаешь правила, Джонни: либо заедешь во дворец победителем, либо не подпустят даже к воротам. Никто не станет тебя ждать. Да через пару лет любой мало-мальски известный актёр будет пользоваться этой технологией. Ты же видел её возможности. Тебе не удастся удержаться на плаву. Тебя раздавят и выбросят, как когда-то выбрасывали видеокассеты, заменяя их на лазерные диски. Цифра победила. Аналог – ещё одно ископаемое из прошлого. Прогресс беспощадно изменяет всё вокруг нас. Видимо, подошёл черёд и самого человека…»

За этими размышлениями Джон Вайер не заметил, как оказался вне здания «Дримс Пикчерз». Он шёл по улице, и, несмотря на множество людей, которые все, сломя голову, спешили куда-то, ему казалось, что он пребывал в пустоте. Его мир только что перевернули с ног на голову. Никто из этих сверхзанятых людей даже подумать не мог, что человечество семимильными шагами вступает в новую эру. Теперь в мире кино всё станет гораздо сложнее. Он искал способ, и вот способ сам нашёл его. Это ли не подарок судьбы? Случайность вовсе не была случайной – жизнь явно давала ему ещё один шанс. Пусть у других есть дорога, и они знают, куда им суждено прийти. Мы, остальные, будем читать знаки и падать ниц перед волею случая.

Принятие решения

У Джона Вайера ровно одна неделя на раздумья, после чего он должен либо принять правила игры, либо отказаться. Отказаться означает путь в один конец. Скорее всего, от него попытаются избавиться любым из возможных способов: откупиться, отсудиться, расстаться по-хорошему. И тогда ему больше не достичь той популярности и престижа, какими он обладает сейчас.

Как странно: он так стремился на самый верх, чтобы обрести свободу, но вновь связан по рукам и ногам. Такая свобода – лишь иллюзия: он всегда будет работать на кого-то, его талант - лишь слуга. Но с другой стороны, чего он так боится? Совсем недавно он хотел избавиться от всей этой шумихи вокруг своей персоны. Его раздражали журналисты с бестактными вопросами, газетчики с вульгарными статейками. Он же так жаждал, чтобы о нём забыли хоть на секундочку.

«Ну, подумаешь, забудут о тебе на пару лет? Потом, если будешь упорно трудиться, идти к цели, то, возможно, сможешь вернуться обратно на Олимп. Жаль, только времени маловато. Пара лет может легко превратиться в пять, а то и десять, а там уже и до заката карьеры недалеко», - рассуждал Джон, посмотривая на статуэтку, которую буквально полгода назад получил за лучшую мужскую роль. Да, как было приятно, что его мастерство отметили, что, несмотря на все слухи, его признали и наградили. И гонорары после этого возросли в десятки раз. Джон всё же был актёром, и желание состояться в профессии играло ведущую роль во многих его решениях. Он почти всю жизнь посвятил этому делу, и отказаться от недавно обретённой славы и успеха просто так не мог. Да, он пренебрегал сейчас ими, потому что они у него были. Он мог прятаться от журналистов, запираться на некоторое время в своём мирке с Джилл, чётко осознавая, что он всегда может вернуться под прожекторы славы и ему будут рады. Совсем другое – потерять всё это, потерять в одночасье. Несколько месяцев его будут обсуждать, даже, может быть, позовут на какое-нибудь топовое ток-шоу и будут расспрашивать о том, почему он решил уйти из такой престижной компании. Ему будут обещать, что всё наладится, но роли почему-то станут отдавать другим, а кастинги превратятся в одну бесконечную очередь ожидания, из которой выбраться будет просто невозможно.

И может, как-то раз, на каких-нибудь очередных пробах, кто-то из комиссии вспомнит знакомое имя: «Джон Вайер? Это, случаем, не тот, кто в фильме «Книжная любовь» сыграл Энтони?»

И Джон застенчиво и очень робко ответит: «Да, это был я», - стесняясь того, что ему пришлось так низко пасть после такого взлёта.

И что останется? Да, деньжат хватит надолго – благо, удалось подзаработать. Но в остальном? Джиллиан продолжит сниматься, играть великолепные роли, а что будет с ним? Превратится в домохозяйку? Или будет хвастаться, что ему дали «грандиозную» роль в фильме, создатели которого надеются, что привлечением такого, вроде бы, известного имени, как Джон Вайер, они смогут обратить на себя хоть какое-то внимание? Что дальше? Разница с Джиллиан была и так ощутимой. Он – обычный смертный, который добрался до Олимпа, она там родилась, она – звезда, сверкающая, бесподобная звезда, с детства окружённая атмосферой творчества и искусства. Вероятно, дома у неё бывали известные художники, скульпторы, талантливые писатели, сценаристы, именитые режиссёры, она с молоком матери впитала весь этот мир. Все трудности, через которые она прошла, лишь раскрыли это в ней. У Джона этого ничего не было. Он многому учился, но некоторым вещам научить невозможно: они усваиваются через ту среду, в которой находишься. А у него была совершенно иная среда. Поэтому Джилл была совершенством, а он ей даже в подмётки не годился. Возможно, это было не так, но он так думал.

«Нет, я не могу больше надеяться на Джилл. Я же мужчина, чёрт побери! Я должен твёрдо стоять на ногах без посторонней помощи. Мне нужно стать лучше для неё, для себя, для всех. Чтобы окружающие видели, что я не спрятался за известностью жены, что я достоин быть её мужчиной, а она моей женщиной. Я должен быть опорой, защитой, а не она. Что такого уж плохого в этих нанороботах? Да, это не совсем искренне по отношению к зрителю. Ну и что? Это же кино! Там очень много фальшивого. В этом его суть: показать зрителю только то, что нужно, сфокусировать его внимание на чём-то, спрятав детали. Об этом говорит уже сам тот факт, что зритель видит кино глазами оператора: куда направлена камера, туда и смотрят его глаза. Это от начала и до конца вымысел. Тогда о какой искренности может вообще идти речь? Мы изначально заявляем, что история – выдумка, и мы прибегаем к различным способам и техническим средствам, чтобы изобразить её как можно красивее и правдоподобнее, если это нужно. Так это устроено. Так ведь?

Сейчас появилось новое техническое средство, которому мы неизбежно сопротивляемся. Но оно со временем завоюет своё место в кинопроизводстве и станет его неотделимой частью, и мы уже будем относиться к этому совершенно нормально.

Кроме того, сейчас ведь никто об этом не узнает. Пункт о неразглашении. Помнишь? «Дримс Пикчерз» хранит эту тайну и будет делать это впредь, потому что им самим невыгодно открывать все карты. Это такой лёгкий обман, от которого выигрывают все: зритель наслаждается хорошей игрой актёров, актёры показывают эту хорошую игру, компания получает высокие прибыли из-за того, что выпускает первоклассное кино. Все в плюсе. Все довольны. Что в этом такого? Эх, жаль Джилл нельзя рассказать. Интересно, что бы она на это ответила? Опять ты за своё? Неужели так важно, что скажет Джилл? Да и какая ей, собственно, разница? Она всё равно об этом не узнает».

Всю неделю Джон мучал себя подобными рассуждениями. Он бродил взад-вперёд, мерия шагами жилище и пытаясь прийти каким-то логичным образом к единственно правильному решению. Ему неинтересно было смотреть телевизор, читать книги или новости, и даже на Джилл он стал обращать меньше внимания. Они вообще в эти дни мало разговаривали. Раздумья, постоянное эмоциональное напряжение – всё это накапливалось в нём, делало рассеянным, раздражительным и угрюмым. Обычно он был гораздо веселее и приветливее. Конечно же, Джилл не могла не заметить этого.

- Всё хорошо, любимый? – спросила она однажды. Было утро, но Джон уже успел погрузиться в себя. Он стоял и молча заваривал кофе. Почему-то его так покоробило от этого вопроса, что он даже вздрогнул и рассыпал сахар на стол. Джиллиан обратила на это внимание, но не подала виду.

- Да, всё хорошо, дорогая, - ответил односложно Джон, пытаясь как-то погасить этот разговор и держать себя в руках.

- Точно? Может, ты что-нибудь хочешь рассказать? Может, что-то случилось?

- Нет, моё солнышко, всё отлично, - Джон повернулся и сыграл довольное лицо.

- Просто ты последнее время весь какой-то напряжённый. Я подумала, может, у тебя какие-то проблемы на работе? Может, роль не идёт? Я помню, как этот Уоллберг наседал на тебя.

- Да вроде бы, всё в порядке сейчас. Уоллберг наконец-то отстал. Конечно, всё не так гладко, как хотелось бы, но пока справляюсь, – Джон соврал. Роль не шла. На самом деле Уоллберг за последнюю неделю, словно с цепи сорвался. Он был беспощаден и терзал Джона на каждой реплике. Пару раз с его уст куда-то в сторону слетела фраза «ещё одна бездарность», но предназначалась она именно Джону, и Джон её хорошо расслышал. Как же сильно это укололо его, но тогда он не подал виду, а вечером снова отправился заливать обиду в бар.

- Просто у меня тут будет парочка свободных дней, и мы могли бы вместе порепетировать, если хочешь? – предложила Джиллиан.

Джон замешкался немного. Видно было, что он борется с собой, но в этот раз сдержать себя он не смог:

- Знаешь, а почему мы никогда не репетируем твои роли?!

Он с таким укором посмотрел на Джилл, что она сначала даже не сообразила, что ему ответить. Первый раз он смотрел на неё такими глазами.

- Мне казалось, ты не против, что я иногда тебе помогаю? Я не вижу в этом ничего плохого. Просто, если мне потребуется твоя помощь, для меня это не будет чем-то таким, знаешь…

- Если потребуется моя помощь, - перебил её Джон и усмехнулся. – А она тебе когда-нибудь потребуется? От меня, скорее всего, нет! Потому что у нас ты звезда, а не я!

- Да что на тебя нашло, Джон? Неужели в этом твоя проблема? Если для тебя так важно самому расти и развиваться, пожалуйста, я не буду тебе мешать и помогать советами. Если ты так хочешь быть выше и талантливее меня, то я тебя могу успокоить, потому что так оно и есть. По крайней мере, я так считаю. Твоему таланту нужно направление, и всё. Когда оно будет, ты сам поймёшь, насколько ты гениален. И в этом не будет больше сомнений ни у кого, и даже газетчики перестанут рвать тебя на части, потому что всё и так будет понятно. И знаешь, у меня никогда не было цели затмить тебя собой. Просто там в павильоне…

- Нет больше того павильона, и мы должны двигаться дальше. И я не могу постоянно надеяться на тебя. Понимаешь? Если я должен раскрыться, если я должен дойти до какого-то нового качества, нового состояния, то мне нужно сделать это самому. Мне нужно самому научиться принимать решения.

В воздухе повисла напряжённая пауза. Джиллиан ничего не стала отвечать. Не скрывая обиды, она просто ушла в другую комнату. Джон стоял посреди кухни, как выжатый лимон. Что он сейчас сделал? Зачем? И как ему нужно было поступить в данной ситуации? Разве могло быть иначе? На одной чаше весов то, к чему он стремился всю жизнь, на другой – безвестное и безрадостное существование в тени яркой звезды. Что может быть хуже для актёра? Оставалось дождаться часа икс…

Подписание контракта на использование технологии Эмоушен Диджитал

Джон Вайер сидит в кабинете главы компании «Дримс Пикчерз» и после беглого ознакомления подписывает документ.

- Вот и славненько, мистер Вайер. Я был уверен, что Вы примете взвешенное и благоразумное решение. Поверьте, это пойдёт Вам и Вашей карьере актёра только на пользу, - мистер Морган с блестящими от удовольствия глазами берёт в руки контракт, на котором красуется подпись Джона. - Теперь можете пройти в отдел научных разработок. И там Вам будут вживлены наши нанороботы. Я Вас провожу.

- Так быстро? – удивился Джон.

- А чего ждать? Не бойтесь, процедура безболезненная. Всего лишь одна инъекция внутривенно, и всё.

Железная маска

Глава компании «Дримс Пикчерз» и Джон спустились на лифте в отдел. Там Джон улёгся на кушетку, после чего, как и предупреждал мистер Морган, Джону была сделана всего лишь одна инъекция в руку. Никаких изменений состояния Джон не ощутил, как будто ничего и не произошло.

Подошёл врач:

- Хорошо, мистер Вайер. Вы можете пока походить тут, но далеко не убегайте. Через минут сорок все нанороботы достигнут места назначения. Мы проверим их расположение и работоспособность, и Вы можете быть на сегодня свободны.

На сорок минут, как и сказал врач, о Джоне забыли. Затем его усадили в кресло и с помощью специального аппарата стали сканировать голову.

- Так, хорошо, мистер Вайер, мы проверили, все нанороботы установлены. Я Вас поздравляю, инсталляция «Эмоушен Диджитал» прошла успешно. Теперь мы проверим их работоспособность. Расслабьте лицо, пожалуйста. Поначалу будет слегка непривычно.

Перед Джоном появилось зеркало. Он полностью расслабился и застыл в ожидании. И вдруг на лице совершенно без его участия медленно стала растягиваться улыбка.

- Очень хорошо, - пробубнил врач, - сейчас откалибруем, чтобы не было задержки во времени.

Стали появляться другие выражения лица. Они то медленно наплывали, то возникали очень резко и спонтанно. Выглядело это очень неестественно, так как настоящие эмоции так не проявляются на лицах людей.

- Хорошо, закончили. Сейчас, мистер Вайер, мы проверим управление голосовыми связками и речью, если Вы не возражаете.

- Нет, не возражаю, - ответил Джон. Он до сих пор не верил, что всё это по-настоящему.

Через несколько мгновений Джон начал что-то бубнить. Сначала это были несвязные звуки, больше похожие на мычание. Затем говор стал становиться чётче, пока не превратился в нормальную речь, как будто кто-то настроил резкость в фотокамере и картинка стала ясной или кто-то наконец-то поймал нужную частоту на радиоприёмнике.

Джон сразу же узнал этот текст. Он читал самое начало известного произведения А. Дюма «Железная маска»:

«…и приписывает ему муки, вытекающие из собственных чувств. Он хотел бы узнать о мыслях узника в уединении, почувствовать биение его сердца, дававшего жизнь этой одушевленной машине, и отыскать следы слез, которые текли под его бесстрастной маской.

Мучительно даже представить себе его участь: нескончаемые внутренние монологи, не отражающиеся на лице, сорокалетнее заключение за двойным ограждением – каменными стенами и железной маской. Воображение невольно приписывает ему величественное благородство, связывает тайну этого человека с самыми возвышенными интересами и настойчиво видит в нем жертву…»

Вдруг речь остановилась. Джону было странно осознавать, что он в этом вообще никак не участвует и что речь может так сильно расходиться с мыслями. По сути, он мог свободно думать совершенно о другом, а в это время нанороботы делали своё дело.

- Хорошо, мистер Вайер. На сегодня пока хватит. Приходите завтра к десяти утра, и мы продолжим работу.

- Разве это не всё? – поинтересовался Джон.

- О нет, что Вы. Это самое начало, - улыбнулся доктор.

Вдруг, откуда ни возьмись, появился мистер Морган:

- И да, мистер Вайер, забыл Вам сказать ещё об одной вещи. Вы подписали соответствующий документ о неразглашении данной информации.

- Да, я помню, мистер Морган, я и не собираюсь никому об этом рассказывать.

- Я понимаю Вас, Джон. Но человеческая натура такая переменчивая: сегодня Вы не собираетесь, а завтра вдруг соберётесь. Сегодня Вы боитесь всех тех последствий и штрафов, которые возникнут в результате огласки, а завтра Вам это вдруг уже станет неважно. Поэтому для защиты информации в технологии «Эмоушен Диджитал» присутствует специальный алгоритм. Если Вы попытаетесь кому-нибудь рассказать, ну, допустим, жене, то данный алгоритм не даст этого сделать. Ведь нанороботы управляют в том числе и Вашими связками, и Вашим ртом, и Вашим языком, поэтому они вполне способны не только воспроизводить Ваши голос и речь, но и блокировать их, если это необходимо. Надеюсь, Вы об этом прочитали в нашем контракте… - сейчас глава компании «Дримс Пикчерз» выглядел, как хитрый кот.

Джону ничего не оставалось, как утвердительно покачать головой в ответ. На самом деле, конечно же, он не был в курсе всех тех тонкостей, что были прописаны в контракте. Чтобы вникнуть во все детали этой кипы бумаг, ему бы потребовалась не одна неделя, а из-за секретности проекта он не мог показать контракт юристам. Приходилось принимать решение самостоятельно, опираясь на внутренние ощущения. Конечно, с его стороны это было халатностью, но что оставалось делать? И сколько таких ситуаций бывает, когда решение принимается спустя рукава, когда человек совершенно не придает значения выбору, который в итоге оказывается определяющим моментом в его жизни?

Как оживить куклу

«Неплохой аванс они платят за подписание контракта. Надо бы это отметить», - подумал Джон. Не хотелось сидеть в дорогих ресторанах и стеснять себя кучей условностей. Не хотелось звать гостей и устраивать вечеринку. Хотелось устроить праздник для себя. Вместе с Джиллиан они любили просто гулять по городу. Джон решил, что хочет провести остаток дня именно так.

- Ты дома, милая? – Джон буквально влетел в прихожую. Его никто не встречал.

- Ну где ты? – спросил он в пустоту, затем энергично скинул пальто и обувь и направился в гостиную.

Джиллиан сидела на диване, уткнувшись в телевизор и полностью игнорируя мужа.

- А, вот ты где. Джилл, ну прости меня, - он загородил телевизор, привлекая к себе внимание. Из-за спины вдруг возник густой букет из васильков. Джиллиан очень любила эти незамысловатые цветочки ярко-синего цвета. Она посмотрела на букет, стараясь не проявлять никаких эмоций.

- Я был идиотом. Наговорил тебе всяких глупостей. Я горжусь тем, что у меня такая жена. И на самом деле ты очень талантливая. И я очень благодарен тебе за всё: за твою помощь и поддержку в трудные минуты, когда эти журналисты насели на меня со всех сторон. Да и вообще за всё. Без тебя у меня ничего бы не получилось. Спасибо!

Джиллиан, конечно же, любила Джона, поэтому не могла не растаять от таких слов. Она взяла цветы и улыбнулась.

- Знаешь, чем подкупить меня, - пошутила она.

- Пойдём гулять, - предложил Джон.

- Пошли. Только, чур, сегодня я сама выбираю, что надеть, - ответила Джилл, хитро прищурив глазки.

Единственная проблема, с которой сталкиваются известные личности при попытках пожить, как простые смертные, - это поклонники, которые могут превратить подобные потуги в настоящий ад, докучая пристальным вниманием. Поэтому в такие походы Джон и Джиллиан предпочитали отправляться загримированными. Это нисколько не мешало им, ведь они - актёры и перевоплощение – неотъемлемая часть их жизни. Иногда они подходили к походному гриму очень скрупулёзно, превращаясь совершенно в иных людей, а иногда просто добавляли какие-то детали, которые делали их едва узнаваемыми.

На этот раз они не особо себя утруждали: всё произошло слишком быстро и спонтанно. И вот они уже готовятся к тому, чтобы раствориться в толпе. Джон приклеил усики и надел очки с обычными стёклами. Вязаный свитер, брюки, какие были модны в пятидесятые, ветровка. Джиллиан сделала яркий и безвкусный макияж. Короткое обтягивающее платье и кожаный пиджак, который еле прикрывал поясницу, туфли на высоком каблуке, колготки в сеточку. Эдакий маменькин сынок под руку с подружкой-проституткой, благодаря которой он узнал, что такое близость с женщиной.

- Уоу, не страшно так идти на улицу? – спросил Джон.

- Я же актриса. Тем более, ты со мной. Главное в Скид Роу[1] не заходить.

- Да, туда, пожалуй, сегодня не стоит.

Они катались на метро, ели в обычных пиццериях, гуляли в городских парках. В каком-то дешёвом магазине пришлось купить Джиллиан удобные кроссовки: её ноги устали от таких высоких каблуков. В сторону дома они пошли, когда уже совсем стемнело. Чуть похолодало, и Джон отдал Джиллиан куртку.

- Пошли сюда, Джонни. Здесь лучше.

- Да, но так нам придётся сделать большой круг. Давай сюда. Срежем немного.

На таких улочках гораздо меньше людей и более скромные магазины – в основном частные лавчонки. Вдоль узкой двухполосной дороги растянулось длинное, многоэтажное и слегка обшарпанное здание. Возле магазина, расположенного в торце этого здания, прямо на улице была организована торговая точка. Мигали разноцветные огоньки, чтобы привлечь покупателей. Джон и Джиллиан, проходя мимо, невольно заглянули, чем там торгуют. Рядом с ними, как это часто бывает, откуда ни возьмись, появился продавец.

- Желаете посмотреть? – спросил он.

Джон и Джиллиан невольно сделали шаг назад.

Вид у продавца был куда более экстравагантный, чем у его товара. Добродушный старик с маленькими, очень глупыми, постоянно бегающими глазками. В них горела какая-то чертовщинка. Этот взгляд сглаживала странная, почти дурацкая улыбка. Седые, практически белые, усы, затёртый грязно-зелёный плащ, коричневая шляпа с кривыми полями, фиолетовый галстук, торчащий из-под тёмно-бордовой вязаной жилетки.

- Ничего, - инстинктивно защищаясь, ответил Джон.

- С нас сегодня уже хватит покупок, - как бы оправдываясь, добавила Джиллиан.

- По-вашему, я похож на продавца? – улыбнулся старик. – Я ведь не предлагал вам что-нибудь купить – предлагал посмотреть.

Джон и Джиллиан переглянулись. Старик, как будто что-то прочитав в их глазах, продолжил:

- Ну же, идёмте. Вижу, вам это будет особенно интересно.

Не дожидаясь их решения, он засуетился возле стенда, который представлял собой обычный стол. Вдруг, как по мановению волшебной палочки, на столе возникла небольшая сцена с занавесом, кулисами и освещением.

- Идите ближе, - позвал старик жестом.

Старику удалось заинтриговать парочку, и они всё-таки сделали несколько шагов вперёд, чтобы рассмотреть, что там происходит.

- Вам ведь это хорошо знакомо, не так ли? – хитро подмигнул старик.

- Тсс, сейчас начнётся, - не дожидаясь ответа, прошептал он. – Смотрите.

Все огоньки вокруг погасли, освещение осталось только на сцене. Старик стал за расположенную рядом трибуну и торжественно начал вступительную речь. Затем его голос стих, заиграла звонкая музыка, и на сцене появились действующие лица. Это были куклы. Их рост составлял примерно десять дюймов. Головы, как это часто случается у кукол, были непропорционально больше туловищ. Куклы по очереди представились. Затем начался сам спектакль.

Фигурки двигались неестественно – слишком механически. Поначалу это очень бросалось в глаза. Но потом, когда Джон и Джиллиан, привыкли к такому своеобразному исполнению, им показалось, что это даже создаёт некий неповторимый стиль: такого им точно не приходилось нигде видеть.

На небольшой сцене, прямо посреди стола развернулась целая история. Там были и любовь, и предательство, и зло, и коварство, спрятавшееся в овечьей шкуре, и трагедия, и торжество справедливости. Всё это время старик не отходил от трибуны. Он то театрально закрывал глаза, откидывая голову назад, то кивал головой, вторя диалогам механических артистов, то улыбался, то прислушивался к чему-то, то читал слова автора.

После очередной победы кукла-главный герой читала проникновенную речь. Здесь Джон и Джиллиан изумились мастерству старика и его театра. Но вдруг что-то заело. Рот главного героя медленно открылся, издавая протяжный звук, как зажёванная кассета. Рука слабо приподнялась и зависла в воздухе. Действие остановилось.

Старик подошёл к сцене и застыл так же, как и главный герой спектакля, внимательно изучая, что происходит.

- Хм, странно. Очень странно, - произнёс он. Он взял неисправную куклу и поднёс к уху, будто пытаясь что-то услышать. Потом вдруг начал её сильно трясти.

- Не хочет. Я ему дам не хочет. Ишь ты…

- Послушайте, я в этом ничего не понимаю, но вряд ли Вам так удастся её подчинить, - вмешался Джон. Старик посмотрел на Джона.

- Да? – спросил он. Джон растерялся: он подумал, что старик сам сделал этот театр и должен знать, как всё устроено. Старик быстро подошёл к Джону и пихнул ему в руки фигурку главного героя:

- На, попробуй. Вдруг у тебя получится.

- Вряд ли, - пожал плечами Джон. - Я ведь даже не знаю, как они двигаются. Как разговаривают. Я не заметил там ни ниток, ни каких-нибудь спиц, ни других механизмов, - он вертел в руках куклу, рассматривая со всех сторон. - Признаюсь, ничего подобного не видел.

- Конечно же, с помощью моих мыслей: я подумал – они сделали, - старик в упор посмотрел на обоих - чертовщинка в его глазах вспыхнула ещё сильнее.

- Разве такое возможно? – спросил осторожно Джон, нарушая возникшую немую сцену.

- Конечно же, нет, - расхохотался старик. – Возможно, а-ха-ха! Это же куклы. Как они могут читать мои мысли? А-ха-ха! – ещё с минуту он продолжал смеяться. Джон стоял вместе с куклой в руках, не зная, что с ней делать. Старик резко остановился.

- Ну что? Не получилось? – спросил он.

- Нет, - ответил Джон.

- Хм, - у старика вдруг от услышанного начался нервный тик. – А как же она победит? Как победит? Кукла должна ожить, - он снова задумался.

- А ну-ка, дай куклу ей, - старик указал на Джиллиан. – Может, она справится?

Не дожидаясь действий Джона, он вырвал куклу из его рук и пихнул Джиллиан. Она внимательно посмотрела на неё.

- Что я должна сделать? – спросила она.

- Оживить, - ответил старик.

- Как? – Джиллиан засмеялась.

- Не знаешь? – спросил он.

- Нет, - ответила Джилл.

- Плохо, плохо. Надо подумать, - старик сделал несколько оборотов вокруг себя. – Нисхожу я путём сокровенным стезёй без возврата в бездны подземные…[2] Мало, мало. Не сработает. Так, возьмите куклу. Все вместе. Вот так.

Джон и Джиллиан не понимали, что происходит. Старик, которого они сначала посчитали вполне вменяемым, теперь казался совершенно сумасшедшим. Но безумный кукольник говорил и действовал настолько завороженно, что им было жутко интересно, что будет дальше. Все трое обхватили куклу.

- Хорошо, держите крепче. Так, теперь надо произнести заклинание. Повторяйте за мной: Чука-рака-тон! Чука-рака-тон-тон!

Джон и Джилл повторили буквенную абракадабру, произнесённую Кукольником.

- Хорошо. Ещё раз. Громче! Громче! – при произнесении магических слов старик начал покачивать куклу вверх-вниз. Джон и Джилл подчинились и тоже начали покачивать её.

- Ещё! Громче! Быстрее! – кричал старик. – Чука-рака-тон! Чука-рака-тон-тон!

Темп ускорялся. Вскоре Джон уже орал во всё горло, а Джилл визжала что было сил. Вдруг в руках что-то зашевелилось. Все трое это почувствовали и остановились. Кукла повернула голову вверх и посмотрела на своих спасителей.

- Ожила, - сказал Джон.

- Да, - шёпотом ответил Кукольник, как будто боясь спугнуть действие магии. Старик взял куклу в свои руки и отнёс обратно на сцену. Он аккуратно поставил её на своё место, словно музейный экспонат, который ни в коем случае нельзя было разбить или повредить. Кукла-главный герой стояла на сцене и смотрела по сторонам, не понимая, что происходит. Так длилось несколько минут.

Джон и Джилл периодически переглядывались, ожидая чего-то.

- Спектакля больше не будет? – спросил Джон.

Вдруг старик набросился на него:

- Что, хочешь представления? Не наигрался ещё? А?

Джон попытался вырваться, но старик крепко уцепился за его свитер.

- Он ожил. Ожил! Понимаешь? Как думаешь, ему надо продолжать играть? Или он должен сделать действительно что-нибудь стоящее?

- Не знаю, - Джон не то чтобы сильно испугался старика. Скорее, это была просто стрессовая ситуация.

- Так определись же уже наконец, ведь кукла уже сломана.

Джону всё-таки удалось вырваться. Он тут же схватил Джилл за руку, и они направились прочь от этого места. Старик продолжал кричать им вслед:

- Что ты сеешь, не оживёт, если не умрёт… [3] Так при воскрешении мертвых… Говорю вам тайну… Умирающий - в хлебном семени, а воскрешающий - в колосе. Услышь же меня, о Думузи, прошу!

Но Джон и Джилл не слушали его. Им просто хотелось побыстрее убраться отсюда.

***

- Да уж, вот это мы вчера срезали путь, - Джиллиан интенсивно вытирала голову после душа.

- Эх, жалко, что так вышло. Сначала он мне показался очень интересным. Я даже хотел ему денег дать.

- Да, куклы у него замечательные. Обидно, что достались такому безумцу. Другой бы, возможно, неплохо заработал бы на них.

- Интересно, что он имел в виду, когда спросил: «Вам ведь это хорошо знакомо?» Он же о сцене говорил? Думаешь, он догадался о чём-то?

- Сомневаюсь. Скорее всего, просто совпадение. Мало ли что может взбрести в голову этому старику? – Джиллиан была полна скепсиса.

- Как считаешь, этот ритуал. Ну… Оживление куклы. Это же… Не по-настоящему?

- Конечно же, нет, - усмехнулась Джилл.

- Просто он… Он с такой верой это делал. Как будто…

- Как будто что? На самом деле оживлял? Я тебя умоляю, Джон. Ты слишком доверчив. Это просто часть представления, а старик совсем выжил из ума.

- Ты слышала, как он кричал в конце? Думузи. Мне почему-то врезалось в память это слово. Интересно, что бы это могло значить?

- Не знаю, если честно, в тот момент хотелось поскорее убраться оттуда.

- Смотри, что я нашёл, - Джон указал на экран ноутбука. - «Думузи» (или Думу-зид-абзу) – это шумерский вариант Таммуза. Это божество олицетворяет земледельческий цикл. Божественный пастух, умирающее и воскресающее божество плодородия. И в древнегреческой мифологии он тождественен Адонису. Странное совпадение, не находишь?

- Да уж, этот Кукольник явно произвёл на тебя впечатление. А тебе не кажется, что у него просто не все дома? Мало ли что может родиться в нездоровой психике? Обрывки фраз, скомканный ворох размышлений, несколько случайных совпадений – и вдруг кажется, что он пытался донести какой-то смысл, - Джилл пожала плечами. – Но, скорее всего, это просто случайность, а твой здоровый ум пытается уложить весь этот бред в стройную логику.

- Просто я до сих пор не понял, как они работают. Каким образом он ими управлял, как думаешь?

- Ну уж точно не силой мысли, - снова рассмеялась Джилл. – Скорее всего, это куклы-роботы, а их игра – результат искусного программирования. На дворе двадцать первый век, Джонни. Новое тысячелетие. С современными технологиями, думаю, и не такое возможно.

Джон ничего не ответил. Он невольно подумал о технологии, о «Дримс Пикчерз». Джиллиан была права: с современными технологиями и не такое возможно.

[1] Скид Роу – один из самых неблагополучных районов Лос-Анджелеса.

[2] Слова, приписываемые Таммузу. Таммуз – финикийское божество, тождественное древнегреческому Адонису. Олицетворяет культ плодородия.

[3]1-ое послание к Коринфянам ап. Павла 15 глава 36 стих

Эти чудесные технологии

Ещё около месяца пришлось Джону Вайеру посещать научный отдел компании «Дримс Прикчерз». Врачи и учёные занимались тем, что подгоняли под особенности его лица различные модели и шаблоны, чтобы эмоции, которые управлялись нанороботами, выглядели естественно. Также работали над интонацией, произношением, тембром и оттенками голоса. В принципе, технология была отработана, поэтому сотрудники научного отдела довольно быстро составили целую библиотеку, с помощью которой можно было с лёгкостью манипулировать лицом и голосовыми связками Джона. Оставалось проверить, как это работает на практике.

Джон за этот месяц успел привыкнуть к тому, что не всегда сам управляет лицом и голосом и что речь может начать самопроизвольно изливаться из его уст. Если он полностью отпускал ситуацию или даже подыгрывал ей, то действие нанороботов совершенно не ощущалось. Он и технология становились одним целым. Манипуляция аккуратно, естественно и почти незаметно вносила штрихи в мимику, тон голоса, но Джону казалось, что ничего не происходит, что это всё делает он сам, так это органично дополняло его.

Единственный случай, когда действие нанороботов ощущалось особенно сильно – это когда Джон сопротивлялся им. Если манипуляция шла вразрез с волей Джона, то в лице и голосе появлялось сначала слабое напряжение, потом оно усиливалось, лицо начинало жечь и покалывать, горло наливалось свинцом. В конце концов боль становилась настолько нестерпимой, что приходилось отпускать ситуацию, предоставляя нанороботам свободу в действиях. Увы, победить в этом соревновании Джон не мог. Да, в общем-то, это и не требовалось, так как технология служила и помогала ему, собственно, для этого он и согласился на её использование.

- Ты уж извини, Джонни, что тебя так долго здесь «мурыжат», - за время, проведённое в научном отделе, Джон так сблизился с мистером Морганом, что они общались почти, как два старых добрых приятеля. И кстати, глава «Дримс Пикчерз» довольно часто посещал Джона во время всех тех опытов, что здесь проводили с ним. Это, безусловно, радовало актёра. Он чувствовал, что наконец-то влился в штат этой огромной и могущественной компании.

- Теперь познакомься вот с этим человеком. Зовут его Марк Питерсон. Он техник, который будет управлять твоими эмоциями, если это будет необходимо, - Рейнольд Морган указал на молодого лохматого человека, который сидел в углу кабинета. Молодой человек явно страдал от нехватки солнечного света, о чём свидетельствовал бледный и нездоровый цвет лица. Скорее всего, он крайне редко бывал на улице, предпочитая проводить время за экраном компьютера. И в данный момент его также больше интересовало то, что происходило в смартфоне, а не в реальности. Идеальный кандидат для такой работы. Когда его представили, он на секунду отвлёкся и, поправив очки, внимательно посмотрел на Джона.

- Приятно познакомиться, - дежурно ответил Джон. Молодой человек слабо кивнул в ответ и снова уткнулся в телефон. На этом знакомство закончилось.

- Питер Уоллберг в курсе всех дел, поэтому работа будет теперь выстроена по следующей схеме: Марк будет присутствовать на съёмочном процессе. Если Уоллберг будет видеть, что ты играешь недостаточно хорошо или делаешь что-то не так, как надо, то он будет просить Марка помочь тебе, и тогда уже к твоей работе будет подключаться наша технология. Как тебе такой план?

- Хорошо, мистер Морган, я готов попробовать, - с явным энтузиазмом ответил Джон.

- Ну вот и отлично, Джонни. Я знал, что мы с тобой сработаемся. Ты мне сразу понравился. Молодой, амбициозный. Ты не будешь прятаться от открывающихся возможностей, а смело пойдёшь вперёд к новым свершениям. Ну, удачи на съемках, а сейчас, извини, - дела, - Рейнольд Морган дружески похлопал Джона по плечу и проводил к выходу.

Удачные съёмки

Питер Уоллберг, несмотря на значительный перерыв в работе, сразу же набросился на Джона, стоило тому появиться в поле зрения. Техника не было: то ли опаздывал, то ли решили поработать пока без него. Начали сразу же с той сцены, которую Джону так и не удалось отыграть как следует.

- Хорошо, ну вот все в сборе. Линда, давай с места, где ты спрашиваешь Микки: ну разве об этом мы мечтали и так далее. Вспомнила, да? Всё, все за работу. Приготовились, - режиссёр интенсивно захлопал в ладоши, приводя всех, кто участвовал в процессе съёмок, в чувство.

И работа закипела. Джон был в хорошей форме и собирался отыграть сегодня на пять с плюсом. Но Уоллбергу опять что-то не понравилось, и он на некоторое время удалился с площадки. Затем вернулся, и пошёл второй дубль. На этот раз Джона никто не стал останавливать, и он спокойно и уверенно отыграл всю сцену до конца. Никаких пауз, никакого раздражения, никаких нотаций со стороны дотошного режиссёра. Все просто сидели и внимательно выполняли свою работу. После отыгранной сцены Уоллберг и его помощник молча уставились в монитор, отсматривая полученный материал. Обычно во время таких просмотров Уоллберг сразу спускал всех собак на Джона, критикуя его игру. И, как правило, в выражениях он не стеснялся. Но в этот раз было непривычно тихо. Признаться, Джона это удивило.- Всё нормально? – спросил он.

- Всё отлично, Джонни. Ты молодец, - ответил Уоллберг и показал Джону рукой знак «ок». Всё, снято! Больше дублей не будет, - заявил режиссёр и уже более тихо добавил помощнику: - Ну наконец-то…

У Джона камень упал с плеч.

«Ну наконец-то вам понравилось», - подумал он.

Далее Джон только и успевал переключаться от сцены к сцене. Он играл всё, что от него требовали, и получалось, видимо, очень неплохо, так как крайне редко приходилось делать больше двух дублей. И это выглядело странно, потому что такого с ним прежде не было. Из-за таких удачных съёмок процесс кинопроизводства превратился в настоящий праздник: никто ни с кем не ругался, никто не выяснял отношений, не посылал друг друга. Наоборот, все вдруг стали дружелюбными и обходительными, приносили друг другу кофе, угощали сладостями. Одним словом, атмосфера стояла очень тёплая и уютная.

Джон и не заметил, как пролетел день. В конце дня Питер Уоллберг поднялся из кресла, собрал всех присутствующих и от лица компании и от себя лично поблагодарил за хорошую и продуктивную работу.

- Если, ребятки, мы будем с вами трудиться в таком режиме, то через три месяца мы уже запустим нашу картину в прокат, - резюмировал он.

Джона и других актёров вполне устроил такой ответ. Единственное, что не давало покоя, – это где находится техник и почему он так сегодня и не появился на площадке.

«Странно, как мне дали понять, технология – довольно дорогостоящая штучка. Неужели они не собираются её использовать? А если я теперь всё буду играть так же хорошо? Тогда их вложения не оправдаются? Да чёрт с ними, это их проблемы, а не мои…»

Это был, конечно же,далеко не полный список вопросов, которые мог бы задать Джон. Ну, например, его бы ещё могло насторожить, что другие актёры тоже уж слишком подозрительно хорошо исполняют роли. Неужели все вдруг в одночасье стали играть так безупречно? Такого не бывает. Всё равно должны быть какие-то накладки, ведь это же живые люди.

Однако Джон не хотел сильно мучить себя подобными рассуждениями. Сейчас он был счастлив: наконец-то всё шло хорошо, всё получалось, и ему не требовалась даже помощь Джилл. Когда она увидит его таким, она всё поймёт и порадуется за него. В этом Джон не сомневался.

Не просто любимое дело

Джиллиан и Джонни в постели полностью голые, накрытые лёгким покрывалом. Джилл лежит у мужа на плече и нежно гладит его по груди. Она тихонько спрашивает:

- Ну как съёмки? Я вижу, всё наладилось?

- Да, всё более чем отлично, - ответил Джон.

- Даже так? Я уже думала, ты с этим Уоллбергом не договоришься. Это из-за него ты был такой злой?

- Вообще не совсем, хотя и это тоже. Всё как-то наложилось, понимаешь? В общем, я рад, что это всё позади. И мы с тобой снова рядом.

- А я рада, что твоя депрессия, наконец-то, закончилась.

- А ты как? Как твои съёмки?

- Пока всё, никаких съёмок. Буду сидеть дома и читать книжки. Видишь, сколько их накопилось? – Джилл легонько засмеялась.

Прямо перед ними на комоде лежало две высокие стопки.

- Так съёмки закончились?

- Нет, я сама ушла.

- Как ушла?

- Вот так, взяла и ушла. Я поняла, что эта роль не подходит мне, она противоестественна моей природе, с режиссёром я не договорюсь и тянуть я её больше не могу.

- Ух ты. Уау, - сказал Джон, - какая ты сильная, Джилл, я бы так не смог. Просто взять и уйти…

- А что в этом такого?

- Просто я так не привык, понимаешь? Для меня профессия актёра – это не просто любимое дело. Для меня это ещё и ремесло, которое кормит. И не только меня. Знаешь, сейчас мои родители уже не в том возрасте, чтобы обеспечивать себя самостоятельно. Ещё и сестрёнка Мэри подкинула им внучку на воспитание, а сама занимается неизвестно чем. Приходится помогать. Я их опора и надежда, и так было всегда, понимаешь? Из всех пятерых только у меня были такие далёкие мечты, и родители поверили в них и поверили в меня, поддерживали во всём. А я продолжал идти и был готов бороться до конца. У них не было возможности дать мне хорошее актёрское образование, у них даже не было денег на то, чтобы отправить меня сюда. Ведь мы всегда жили довольно бедно. Ещё и пятеро детей. Всех надо накормить, одеть, научить чему-нибудь. Как они справлялись? Но я знал, что они делают всё, что в их силах, - Джон тяжело вздохнул. – Понимаешь… Я не могу уйти только потому, что какая-то роль не нравится. Я так не привык. Я должен играть. Должен преодолевать себя, действовать через не могу и через не хочу. Так было всегда. Именно так я добился успеха.

- Никогда не думал о том, что именно это тебя и сдерживает сейчас? Ты не отдаёшься переживанию роли до конца, потому что думаешь не только о ней, но и о многих других вещах: о деньгах, о статусе, о том, что надо помочь родным, о том, что о тебе скажут окружающие, о том, что нельзя ударить в грязь лицом и поэтому нужно постоянно расти. И так далее. Все эти мысли… Ты считаешь, они ничего не значат, но на самом деле они очень влияют на тебя, на твой внутренний мир и, как следствие, на то, что снаружи. Они создают тот фон, ту стену, через которую очень сложно пробраться к самому себе и узнать, какой ты настоящий и на что действительно способен.

- Не знаю, Джилл. Всё это очень сложно. Возможно, так и есть. Но не думать об этом вообще? Я из другого мира, и там, поверь мне, это очень важно. Мне кажется, я никогда не смогу полностью отстраниться от этого и делать вид, что меня совсем не интересуют такие вещи. Это не так. Это будет ложью самому себе. По крайней мере, сейчас я точно не готов к этому.

- Это действительно очень сложно, Джонни, и я тебя очень понимаю. Не думай, что, давая подобные советы, я смотрю на тебя свысока: мне и самой часто приходится сталкиваться с этим,- Джиллиан взяла телефон с тумбочки и посмотрела время. - Ладно, давай спать. Поздно уже. Да и, кстати, по поводу родителей… Думается мне, давненько ты им не звонил. Для них это, наверное, не менее важно, чем оплата счетов.

- Ты права, Джилл. Завтра позвоню обязательно, - Джон вытянул руку и выключил свет. Он ещё долго лежал с открытыми глазами и смотрел в окно на беспорядочные огни города, которые расплывчатыми пятнами отражались в небе. Они будоражили воображение и в то же время гипнотизировали, притягивали к себе.

Инцидент с Робертом Шаферзом

Не понятно было, как и откуда происходит управление процессом, но в дальнейшем Джон, конечно же, ощутил, что технология «Эмоушен Диджитал» всё-таки используется. Просто принцип работы с ней он представлял несколько иначе: он думал, что техник будет всегда рядом, что любая манипуляция будет согласовываться. Это было бы логично с той точки зрения, что он старался бы работать более слаженно с «цифровыми эмоциями» и был бы в курсе, когда он играет полностью сам, а когда в игру вмешиваются. Собственно, так это и происходило в научном отделе во время проверок.

Однако здесь, на съёмках, перед ним ровным счётом никто по этому поводу не отчитывался. Дальше знакомства в кабинете мистера Моргана общение с техником не зашло - его просто не было здесь. С ним могли делать что угодно, при этом не утруждая себя излишними объяснениями. Это, безусловно, создавало определённые неудобства и иногда слегка беспокоило, но пока всё шло настолько хорошо, что Джон старался не придавать этому значения.

Однажды произошёл один очень интересный инцидент, который сначала показался Джону сущей ерундой, но потом заставил всерьёз задуматься над тем, что же здесь всё-таки происходит на самом деле.

Роберт Шаферз заявился на съёмки совершенно разбитый. Актёра бил кашель, он чихал, громко сморкался в бумажные салфетки, его то трясло, то бросало в пот. Но именно на этот день были запланированы съёмки его эпизодов. Роберт подошёл к Уоллбергу и что-то виновато начал объяснять. Режиссёр его внимательно выслушал, а потом будто взорвался: он кричал и размахивал руками. Он даже применил силу к Шаферзу, дёргая его за край крутки. Затем, видя, что на Шаферза это не очень-то действует, Уоллберг уже более спокойно начал отдавать какие-то распоряжения помощникам.

Через некоторое время Шаферз всё-таки появился на площадке. Он был готов отыграть роль. На первый взгляд, всё выглядело хорошо, его лицо и голос исполняли всё идеально. Он больше не кашлял, не шмыгал носом. Только после каждого дубля ему салфетками обтирали потный лоб и он быстро убегал со съёмочной площадки, чтобы хорошенько высморкаться. В этот момент он будто становился самим собой, и видно было, как он страдает от того, что приходится делать. Внешне он напоминал бездомного котёнка, который мокнет под проливным дождём, не зная, где укрыться.

Был и ещё один интересный нюанс. Его лицо, его мимика и голос были совершенно не в ладах с телом. Шаферз выдавал низким басом лёгкую и приятную речь, интонация менялась очень плавно и непринуждённо, в то время как тело периодически вздрагивало, по рукам и ногам пробегала волна озноба. Конечно, съёмки крупным планом прятали за кадром все нестыковки, но те, кто был свидетелем этой постановки, явно видели, что что-то не так. По крайней мере, Джон точно догадался, что происходит.

Вероятно, Роберт Шаферз сегодня совсем не мог играть из-за болезни, но из-за того, что Уоллбергу не хотелось смещать график, его всё-таки заставили выйти на площадку. Сам Шаферз ничего не играл. Речь, лицо - всё вытягивала «Эмоушен Диджитал». Его задача была только отстоять. При этом технология, по всей видимости, легко справлялась с такими проявлениями болезни, как кашель, легко блокируя их.

«Даже на это она способна», - подумал Джон, - «так значит, я тут не один такой. Интересно бы узнать, кто ещё…»

Начался большой перерыв. Джон решил не упускать момент и пообщаться с Шаферзом на интересующий его предмет.

- Приветствую тебя, Роберт.

- А, Вайер. Привет, - Шаферз в очередной раз захлебнулся приступом кашля.

- Что-то ты совсем, брат, расклеился?

- Да, есть немного. Это всё проклятая осень. Не люблю это время года: холодно, сыро, дождь льёт постоянно. Я всегда болею осенью, всегда. Он зажал нос бумажной салфеткой и громко высморкался.

- А на площадке бодрячком смотрелся. Так хорошо отыграл. У тебя прекрасное самообладание, должно быть. Я, если честно, даже не слышал, чтобы ты там кашлял.

- Да это пустяки. Чего не сделаешь ради искусства, - попытался пошутить Шаферз.

- А может, тебе кто-то или что-то помогает?

- Да, может, жаропонижающее так хорошо подействовало.

Джону на секунду показалось, что он ошибся в расчётах, и Шаферз, напичкав себя таблетками, действительно как-то сам справляется со своими обязанностями.

«Нет, не может быть. Я ведь видел собственными глазами. Это невозможно», - подумал он.

- Может, не только таблетка помогла? – продолжал задавать Джон двусмысленные вопросы, надеясь, что по реакции Роберта ему удастся что-то понять, но пока тот был совершенно безучастен к разговору. Тогда Джон решил спросить прямо в лоб:

- Ты используешь… какое-нибудь средство от насморка?

- Да, использую, конечно. У меня тут этих баночек с собой, - усмехнулся Шаферз.

Джон не поверил ушам. Он хотел спросить у Шаферза совершенно о другом, но спросил про какое-то средство от насморка.

- Я тебя совсем не о том хотел спросить. Твое лицо… наверное, удачно будет смотреться в кадре, как думаешь? И с голосом… всё отлично? Я просто вижу, ты совсем охрип уже.

Шаферз начал что-то отвечать, но Джон не слушал, а думал лишь об одном: он не мог спросить о технологии. В присутствии другого человека он не мог сказать о том, что его лицом и речью управляют. Срабатывал тот защитный алгоритм, о котором говорил мистер Морган. «Значит, прямой обмен информацией невозможен. Хорошо, я напишу ему записку».

Джон порылся в карманах и нашёл какой-то обрывок бумаги и авторучку. Он опёрся на стол и начал писать, но вдруг веки резко закрылись, а голову затрясло так, что вывести хоть букву не представлялось возможным. Он отстранил ручку от листка, и всё тут же прекратилось. Открыв глаза, он посмотрел на Шаферза - тот пристально и очень подозрительно, наблюдал за происходящим.

- Я знаю, что ты тоже… - на лице Шаферза появилось небольшое усилие, - играешь хорошо, Джон. Мне нравится твоя роль, и как ты справляешься с ней. Роберт замолчал, затем посмотрел в пол и тяжело вздохнул. Немного прокашлялся и снова поднял взгляд на собеседника. В глазах стояла глубокая печаль. Только сейчас Джон увидел, насколько устал этот человек. Эта была усталость не одного дня, а усталость, которая копится годами по крупицам, пронизывая каждую частичку тела. Роберт как будто что-то хотел сделать, но не решался - видимо, потому, что не знал, поймёт его Джон или нет. Но всё же он собрался с силами и сказал:

- Нужно знать правильные слова... В клетке много зверей... Ещё одна звезда светит пока... Казино не терпит фокусников... Тебе придётся принять… Жребий брошен… Береги себя, Джон, и помни… Смиренье и запрет… - Шаферз дружески похлопал его по плечу и вяло побрёл куда-то, бурча себе под нос: «Смиренье и запрет, смиренье и запрет…»

Встреча с Роном Кларком

Конечно же, первое мнение Джона о Шаферзе было вполне однозначным: тот просто в плену горячки нёс всякий бред. Однако его слова почему-то очень плотно засели в памяти. Джон многократно прокручивал это «послание» у себя в голове, думая о том, что оно могло значить:

«Я знаю, что ты тоже». Тут он сделал паузу, а потом добавил: «Играешь хорошо». Возможно, он хотел сказать «тоже используешь технологию»? Алгоритм защиты информации не дал ему сказать то, что он хотел… Затем фраза «нужно знать правильные слова». Что бы это могло значить? Вполне вероятно, что, для того чтобы обойти алгоритм, необходимо изъясняться как-то иначе, ведь алгоритм явно запрограммирован на определённые слова и комбинации слов и выражений, на очевидные и конкретные смыслы. Если ты скажешь, например, что моим лицом управляют нанороботы, то алгоритм не даст тебе этого сделать, но если ты выразишь свою мысль как-то по-другому... Например, скажешь так: иногда, для того чтобы проявить себя, приходится надевать маску. Маска, вроде бы, сама по себе, но всё же часть меня. Ведь зритель уже не видит меня, а видит то, что надето, и он воспринимает именно это внешнее проявление. Да, очень замысловато, но кто ищет и близок, может догадаться.

Может, далее Шаферз и выражался как раз таким метафоричным языком? Причём выглядело это так, будто он хочет меня о чём-то предупредить. Нужно срочно разобраться, что это всё значит».

Раздался звонок мобильного телефона. Это отвлекло Джона от размышлений. Он поднял трубку:

- Алло, привет, Рон.

- Привет, Джон. Что, совсем забыл старого друга? Устроился в «Дримс Пикчерз», теперь агент уже не нужен? - на самом деле Рон Кларк, конечно же, шутил и совершенно не держал зла на друга из-за того, что ему наконец-то повезло в жизни.

- Прости, Рон, тут столько всего произошло. У меня правда не было времени.

- Ну тогда, может, встретимся?

- Конечно. Хочешь, можем сейчас? Я пока абсолютно свободен, - согласился Джон.

- Давай в той бургерной возле набережной, помнишь? Где ещё сидели перед твоей свадьбой. Я уже как раз на месте.

- Да, давай. Хорошее место и недалеко. Буду через пятнадцать минут.

***

Через пятнадцать минут Джон присоединился к своему другу, как и обещал.

- Ну что, как ты? Рассказывай, каково жить на Олимпе? - начал было подшучивать Рон.

- Да ладно тебе. Не так уж давно я там и живу.

- Ну зато уже успел обзавестись богиней и личным жилищем, - рассмеялся Рон.

- А ты в курсе, что мы с Джиллиан купили квартиру?

- Шикарный пентхаус. Да, я в курсе. Я же на минуточку твой агент, пусть и бывший.

- Знаешь, я, если честно, несмотря на всё это, несильно там прижился. То, откуда ты, всё равно влияет на тебя. Я никогда не привыкну жить там, потому что знаю, каково находиться внизу, - ответил серьёзно Джон. – А ты как? Как работа?

- Да так, нормально. Веду ещё одного молодого актёра, - видно было, что Рон не очень хотел говорить о себе, а значит, дела шли не очень хорошо.

- Как всегда, талантливого и перспективного? – улыбнулся Джон, пытаясь как-то поддержать друга.

- Конечно, у меня на вас нюх, - подыграл Рон. – Как работа в самой крупной и богатой кинокомпании? Поделишься с другом кое-какими секретами?

- Да, конечно поделюсь. Хотя, секретов особых нет. Поначалу было очень тяжело. Этот Уоллберг насел на меня так плотно, что я уже не знал, куда деваться. Думал, что уже не выдержу и разорву контракт.

- Вообще этого Уоллберга хвалят. И его фильмы – всегда событие. Не думал, что он такой тиран.

- Да нет, не тиран – просто требователен к актёрам.

- Ну и как ты решил проблему?

- Пришлось принять правила игры и как-то приспосабливаться к новым условиям, - очень извилисто ответил Джон, помня, что не может рассказать всей правды.

- Значит, всё наладилось, и теперь всё хорошо?

- Да, только вот как раз сегодня один случай интересный произошёл, - Джон не знал, стоит ли об этом вообще с кем-либо говорить, но ему нужно было высказаться. Джиллиан могло это сильно напугать, поэтому он и решил рассказать Рону, раз уж они так удачно встретились:

- Работает с нами актёр по имени Роберт Шаферз.

- Ага, знаю его. Снимался в «Диких псах». Кстати, как и ты, получил Оскара за лучшую мужскую роль.

- Да, точно. Да, это он. Так вот я тут с ним общался. Как-то странно он себя ведёт. Боюсь, сдавать совсем начал, того и гляди крыша поедет.

- А что с ним не так?

- Стоим с ним и непринуждённо общаемся, потом он вдруг такое выдаёт, - и Джон рассказал Рону всё, что ему сообщил Шаферз.

- Хм... Да, это действительно странно. Но знаешь, мне это не кажется таким уж и бредом, если честно. Больше похоже на какое-то послание.

- Вот и я так думаю.

- Может, он хочет тебе рассказать, где спрятан клад или секретная карта острова сокровищ? – пошутил Рон. Оба посмеялись. Когда смех утих, Рон спросил:

- Что будешь делать с этим?

- Не знаю, пока ничего не собираюсь делать. Может, в этом и нет никакого смысла, - Джон потёр лицо руками.

- Джиллиан не рассказывай, а то испугается. Она у тебя слишком впечатлительная.

- Да, я уже подумал об этом. Ты, пожалуй, прав. Джиллиан пока не стоит об это знать.

Джон подслушивает разговор

В последующие дни Джон стал вести себя гораздо более внимательно на площадке: старался подмечать детали, анализировать происходящее, частенько вёл наблюдение за Робертом Шаферзом. Джону показалось, что он понял смысл ещё одной фразы из послания Шаферза. «В клетке много зверей». Вероятно, это означало, что не только Джон и Шаферз используют «Эмоушен Диджитал», - многие из актёров, работающих в «Дримс Пикчерз», применяют эту технологию. Но почему-то он употребил слово «в клетке»? Плохое сравнение. Очень плохое. Оно постоянно вызывало чувство дискомфорта у Джона. «Разве мы в клетке? Да, мы не можем рассказать о своём секрете другим, но это же нормальная практика. Люди часто подписывают документы о неразглашении какой-то информации, некоторые даже не могут выехать за границу. Это ничего не значит».

Догадки насчёт того, что они с Шаферзом не одни используют "Эмоушен диджитал", очень быстро стали подтверждаться. Конечно, прямых доказательств получить было невозможно, но косвенные указания светились просто, как яркие фонари посреди ночи. Ведь иногда важен именно угол зрения, и тогда происходящее вокруг будто преображается и начинает смотреться в совершенно ином свете.

Например, сцена, где Амелия, находясь одна дома, читала длинный монолог, а потом пела грустную песню. Сколько эмоций требовалось на площадке! Сколько душевной энергии необходимо было отдать!

Амелия пробовала много раз. Дубль за дублем у неё ничего не получалось: иногда она срывалась, иногда чрезмерно увлекаясь игрой, она путалась в тексте, в песне явно недотягивала парочку нот.

Первое время Уоллберг просто внимательно смотрел. Видимо, он и сам до конца не понимал, как это должно выглядеть на экране. Среди этих неудачных попыток он искал совершенно случайные интуитивные творческие прозрения самой актрисы. Ведь он тоже не мог полностью навязать своё представление о том, как это необходимо исполнить. Жёстко навязанные решения могут и не подойти. Требовалось внимательно изучить, на что способна Линда Холл, поэтому Уоллберг не слишком ей мешал. Они просто продолжали снимать дубль за дублем. Потом несколько часов Уоллберг с помощниками отсматривал материал. Иногда они что-то горячо обсуждали, на ходу занимались первичным монтажом.

Потом Уоллберг взял флешку с материалом и ушёл, объявив перерыв. Через час он вернулся и съёмки возобновились. И с первого дубля Линда отыграла просто превосходно. Придраться было абсолютно не к чему. Через час без всякого разогрева, без пробных попыток с отключенными камерами она выдала всё просто на пять баллов. Даже песня от начала и до конца прозвучала как надо.

Джон сразу понял, что происходящее – далеко не случайность и имеет прямое отношение к технологии.

«Значит, Линда Холл тоже пользуется ею. Роберт Шаферз, Линда Холл. Интересно, кто ещё?»

Однажды Вайер, стоя недалеко от Шаферза, краем уха подслушал его телефонный разговор. Шаферза всего трясло, а когда он закончил, куда-то очень быстро пошёл, но отправился не к выходу. Джону показалось это подозрительным, и он решил проследить за ним.

Роберт поплутал по многочисленным коридорам студии, а затем зашёл в одно из подсобных помещений и попытался закрыть за собой дверь, но то ли из-за ветхости, то ли из-за неисправности дверь, предательски скрипя, всё равно открывалась. Он бросил это бесполезное занятие и исчез внутри подсобки.

Джон подкрался к оставшейся щели и заглянул внутрь. В полумраке он увидел знакомый силуэт Шаферза. Тот с кем-то разговаривал, но собеседника разглядеть не удалось. Оставалось только слушать, в надежде узнать что-нибудь ценное.

- Нет, мистер Папедж, у меня всё нормально. Я просто, наверное, немного устал, - оправдывался Шаферз дрожащим голосом. – Мне нужен отдых. Меня так тяготят эти «Поющие мечты», - чуть ли не плакал он. - Может, Вы всё-таки найдёте мне замену?

- Нет, Роберт, ты отыграешь до конца, - прозвучал приказной тон собеседника, - ты же знаешь, такие вещи не обсуждаются. Мы говорим - ты делаешь.

- Но я так устал, - продолжал жаловаться актёр.

- Потерпишь. Осталось недолго. Ты же видишь, что мы нашли тебе и всей этой шайке замену. Скоро ты уйдёшь на заслуженный отдых. А пока держи рот на замке, а то ходят слухи, что ты начал болтать лишнее.

- Что Вы?! Что вы?! Это всё слухи! Да я и не могу! Как я могу? Я же... Защита не позволит.

- Хорошо, Роберт. Не стоит нас расстраивать, а то будет, как с джокером.

- Нет, не надо, как с джокером, - затрясся от страха Шаферз.

Больше Джону ничего услышать не удалось, но и этого было достаточно, чтобы задуматься над тем, что происходит...

Цифровые кукловоды

После услышанного разговора в голове Джона возник просто рой новых вопросов: «Кто такой этот мистер Папедж? Почему Шаферз так его боится? Про какого ещё джокера шла речь? Почему это так испугало Шаферза?» Если добавить ещё и предыдущие вопросы, связанные с посланием, то всё это превращалось в клубок, который распутать каким-либо образом не представлялось возможным. За какую нитку хвататься, чтобы она привела хоть к каким-то ответам, а не к новым вопросам, Джон не знал.

Однозначно можно было сказать, что всё выглядело более чем странным. Шаферз не хотел сниматься в «Поющих мечтах», но его, видимо, вынуждали это делать. Невольно вспоминалась фраза: «В клетке много зверей».

«Что всё это значит? Надо будет снова поговорить с Робертом...» - подумал Джон.

***

Часто бывает так, что ответы на интересующие вопросы находятся в самых неожиданных для этого местах. Скажем, зашёл ты с женой в кафе после очередного звёздного мероприятия. Кафе самое рядовое: без изысков и каких-то эксклюзивных вкусностей, с самым бюджетным интерьером, какой можно себе представить. В таких кафе на столиках лежат не совсем идеального вида скатерти: кое-где прожжённые сигаретами, кое-где с жирными неотмывающимися пятнами. В туалетах там дурно пахнет, и официантка обслужит вас не так приветливо, как в дорогом ресторане. Но зато стряпня традиционная, простая и по-домашнему вкусная. И почему-то очень часто в таких кафе, где-нибудь на стене, висит телевизор. Совершенно непонятно, как он там оказался. И зачем вообще он там нужен? Но тем не менее он висит и что-то показывает. Как правило, что-то на вкус работников кафе.

И вот, казалось бы, в таком странном и неподходящем месте Вы получаете ответ на вопрос, который Вы с таким упорством задаёте Вселенной. Он спускается, как откровение Свыше, как десять заповедей, которые когда-то получил Моисей на Синае.

- Сегодня мы по нашей давней традиции вспоминаем очередного выдающегося актёра. Итак, о ком же пойдёт речь на этот раз? На днях исполнилось ровно двадцать лет со дня его смерти, но он уже успел вписать своё имя в список самых легендарных актёров двадцать первого столетия. Сегодня мы поговорим о Хите Леджере, известном по роли Джокера в картине «Тёмный рыцарь» от режиссёра Кристофера Нолана две тысячи восьмого года. И согласитесь, его игра в этом фильме действительно была просто гениальной!

Напомню, что официальная причина смерти Хита Леджера – передозировка лекарственными препаратами, среди которых были найдены сильные обезболивающие, транквилизаторы и снотворные вещества. Однако многие поклонники актёра до сих пор считают, что его смерть вовсе не была случайной, и связывают её как раз с ролью Джокера. Дело в том, что наш любимец Леджер провёл сорок три дня в полном одиночестве, готовясь перевоплотиться в известного злодея комиксов. Во время своей добровольной изоляции актёр заносил все наблюдения в специальный дневник, также он собирал вырезки из газет с трагичными новостями, фотографии улыбающегося клоуна, гиен и Алекса ДеЛарджа из «Заводного апельсина», с которого и скопировал многие приёмы игры.

Некоторые врачи утверждают, что подобные творческие поиски довели Леджера до биполярного расстройства, а это в свою очередь привело к бесконтрольному приёму антидепрессантов и последующей трагедии. Согласно судмедэкспертизе, актёр принял перечисленные вещества в большом количестве, в результате чего и скончался. Было ли это просто случайностью или всё-таки Хит Леджер намеренно покончил жизнь самоубийством – остаётся только догадываться. Напомним, что никаких предсмертных записок так и не было найдено...

Для Джона, который после упоминания диктором слова джокер, просто влип в экран, это сообщение было раскатом грома среди ясного неба. Мир переворачивался и превращался в калейдоскоп неясностей прямо на глазах.

«Так вот о каком Джокере шла речь. Нет, это не может быть совпадением. Вот почему это так сильно напугало Шаферза», - задумался Джек, продолжая смотреть в экран, как заворожённый, хотя репортаж о Джокере уже закончился.

- Джонни, ты чего так завис? Что там такого интересного рассказывают? – улыбнулась Джилл.

Джон отвлёкся от экрана, посмотрел на жену и ответил:

- Да так, ничего особенного. Просто, видимо, давно не смотрел телевизор.

- Хорошо, тогда дома я тебе буду иногда его включать во время завтрака, чтобы ты не забывал, что это такое. Кроме того, похоже, это хороший способ тебя отвлечь, так что, если я захочу ещё чего-нибудь очень вкусненького, то к холодильнику смогу прокрасться без препятствий, - очередную остроумную шутку выдала Джиллиан.

Но Джону было совершенно не до шуток, поэтому он вяло улыбнулся, сделав вид, что ничего не происходит. Дело принимало очень серьёзный оборот. Если догадки Джона верны, то смерть Хита Леджера вовсе не была случайной и некто мистер Папедж может вполне обеспечить такой исход и Шаферзу.

«Но что за игра тут ведётся? Зачем это всё? Интересно, это как-то связано с технологией? И связано ли вообще? Куда я вляпался? А может, это какие-то личные дела Шаферза?»

***

Теперь во время перерывов у Джона была одна цель: поймать момент, когда Шаферз останется один. И такой момент не заставил долго ждать, так как актёр вёл себя довольно странно: он часто вздрагивал при всяких посторонних звуках, чурался других актёров, почти ни с кем не общался, его вечно трясло, будто он был съедаем самой настоящей паранойей. Конечно, после подслушанного разговора это не особо удивляло Джона. Состояние Шаферза было вполне обоснованным.

- Привет, Роберт, - прошептал Джон, застав испуганного актёра в одном из коридоров студии.

- Кто здесь? – просипел Шаферз в ответ, хватаясь за сердце.

- Это я, Джон. Не бойся, я просто хочу с тобой поговорить.

- А, это ты. Мне не положено с тобой разговаривать.

- Но, Роберт, ты должен объяснить, что всё это значит? Всё, что ты наговорил тогда?

- Ты больше ничего не услышишь от меня, - Шаферз начал убегать от Джона по коридору, насколько у него это получалось.

- Стой, Роберт. Погоди! – Джон схватил его за руку. – Я знаю про мистера Папеджа. Я знаю, что он тебе угрожал. Кто это? Почему ты его боишься? Я знаю, кто такой Джокер.

Но Шаферз даже слушать не хотел - он просто попытался вырвать свою руку, и, как только у него это получилось, снова бросился бежать.

- Теперь ты сам по себе, Джон, - крикнул он, не оборачиваясь. – Смиренье и запрет, смиренье и запрет, смиренье и запрет…

***

Линия Шаферза отпадала. Пообщаться с ним снова точно не получится. Просто поразительно, как Шаферз преображался, когда оказывался на съёмочной площадке: от испуга и вечной дрожи на лице не оставалось и следа, он был приветлив и общителен, будто перед выходом он доставал из кармана маску дружелюбия и надевал её. Скорее всего, Шаферз уже почти ничего не играл сам, и эта маска дружелюбия была детищем технологии. Скверно было смотреть на это, так как всё теперь становилось каким-то фальшивым, каким-то мёртвым, даже сама игра. Ведь одно дело, когда "Эмоушен диджитал" только дополняет, и совсем другое, когда делает всё за тебя.

Однажды Джон увидел на площадке знакомое лицо. Джон не сразу узнал его, но, приглядевшись, вспомнил, что это был тот молодой человек, которого ему представил мистер Морган. Звали его, кажется, Марк Питерсон.

«Хм… Как интересно. Даже техник появился на съёмочной площадке. Первый раз вижу его здесь», - подумал Джон.

Как только техник закончил разговор и направился к выходу, Джон тут же решил проследить за ним, но его вдруг остановил Уоллберг:

- Ты куда это собрался?

- Да так, хочу свежим воздухом подышать, - на ходу соврал Джон.

- Хорошо, сходи, подыши, но учти, через десять минут твоя сцена. Понял? Не опаздывай, - сегодня Уоллберг был как никогда добр.

- Да, я думаю, успею.

Марк уже с полминуты назад вышел на улицу. Джон не мог бежать, чтобы не привлекать к себе внимания, но старался идти как можно быстрее. Очутившись вне студии, он стал крутиться во все стороны, пытаясь обнаружить хоть что-нибудь. Вдруг он увидел, как какая-то фигура мелькнула за соседнее здание.

«Может, это Марк? О Боже, хоть бы это был Марк», - Джон бросился бежать со всех ног. Заглянув за здание, он увидел, как в невзрачную дверь входит парень со знакомыми лохматыми волосами. У Джона наступило облегчение. Теперь уже гораздо более аккуратно и осмотрительно Джон подошёл к этой же двери и тихо открыл её. Внутри было пусто и темно. Если бы не техник, зашедший сюда полминуты назад, - вывод был бы однозначным: здание заброшено. Но теперь многое не казалось таким уж однозначным…

«И зачем технику тут прятаться? Для чего такие меры предосторожности?» - спрашивал себя Джон, пробираясь через грязные помещения, преодолевая заваленные всяческим хламом коридоры. Наконец где-то в двадцати метрах от себя, слева, он увидел свет. Свет исходил из дверного проёма, сразу за которым начиналась крутая железная лестница, идущая наверх. Уже снизу было слышно, что там, на втором этаже, довольно оживлённо: слышались какие-то голоса, смех, звуки шагов.

Поднявшись по лестнице максимально тихо, насколько это было возможно, Джон очутился в открытом, светлом и очень просторном помещении, сплошь было забитого всяческой аппаратурой, между которой лежали охапки чёрных проводов. Повсюду суетились люди. Справа была расположена видеостена, на которой выводилось множество разной информации. Больше всего Джона привлекла та часть видеостены, что была слева, ближе к нему. На ней было изображено множество лиц. Даже издалека он узнал некоторые из них. Он невольно начал подходить ближе, не веря собственным глазам. - Здравствуйте, мистер Вайер, - послышалось где-то сбоку.

- И что, все они? – спросил Джон, не отрываясь от экрана.

- Да, все. Впечатляет, правда? – продолжил голос. Джон не знал, что на это ответить. Голос продолжил:

- Что ж, вижу теперь наш технический отдел - для Вас не тайна. Отсюда, как Вы догадались, и осуществляется управление эмоциями. Я глава этого отдела. Позвольте представиться, меня зовут Майкл Папедж.

Произнесённое вслух имя заставило Джона оторваться от экрана и посмотреть на человека, который с ним беседовал.

«Тот самый?» - подумал он…

***

- Позвольте, раз уж Вы здесь, я Вам проведу небольшую экскурсию. Расскажу немного, как здесь всё устроено, - с виду этот мистер Папедж выглядел довольно дружелюбно, общался крайне уважительно и приветливо. Джон не стал отказываться и проследовал за главой отдела.

- Эта видеостена, которую Вы так пристально рассматривали, является главным экраном, на нём выводится вся наиболее важная информация. Здесь ведётся общий мониторинг всего происходящего на съёмочной площадке. Без неё выстроить согласованную работу нашего отдела было бы просто невозможно.

Эта группа занимается всем, что связано с речевым аппаратом. Голос, интонация, вокал – всё это в их компетенции. Их задачей, так сказать, является точная настройка, чтобы голос актёра был естественным и соответствовал его настоящему звучанию.

Эта группа занимается уже эмоциями. Как видите, мистер Вайер, она более многочисленна, так как эмоции моделировать гораздо сложнее. И куда сложнее - сделать их правдоподобными и живыми. Это очень скрупулёзная и тонкая работа - здесь нужен настоящий профессионализм. Эти ребята для каждого актёра настраивают специальные модули эмоций или шаблоны по-другому. Адаптируют их под каждую конкретную личность, под каждое конкретное лицо.

Далее настроенные модули отправляются к техникам. За каждым техником закреплён один актёр, которого он ведёт на протяжении не только конкретных съёмок, но и на протяжении всей его актёрской деятельности. Я знаю, мистер Морган познакомил Вас со своим техником. Вот его место. Отсюда осуществляется управление Вашими эмоциями.

Джон осмотрел рабочее место Марка Питерсона. Там было шесть больших плоских мониторов, на одном из которых было выведено его лицо крупным планом.

- Хотите, что-нибудь продемонстрируем? – улыбнулся Папедж. Джон ничего не ответил, продолжая смотреть на экраны, которые выводили кучу каких-то непонятных данных.

- А вот это что? – спросил он, указывая на один из экранов.

- Наши нанороботы ведут небольшой контроль Ваших биопараметров: сердцебиение, давление, сахар в крови и ряд других. Данные факторы также необходимо учитывать, так как эмоциональное состояние может напрямую зависеть от них. Но я Вас уверяю, контроль самый минимальный, исключительно в целях улучшения качества нашей работы. Я думаю, Вы и сами понимаете, насколько это важно.

- Так что, показать Вам что-нибудь?

- Нет, не стоит, - ответил Джон, - я уже насмотрелся на эти вещи в лаборатории, поэтому имею представление.

- Очень хорошо. Тогда, может, у Вас есть какие-то вопросы? Мне тут сообщают, что Уоллберг уже заждался Вас на площадке.

- Да, я ему обещал через десять минут. Чёрт, это точно разозлит его. Ладно, мне пора. Спасибо за экскурсию, - Джон поспешил к выходу.

- Вас проводить, мистер Вайер?

- Нет, я сам.

Джон резко остановился и спросил:

- Да, а что происходит с мистером Шаферзом?

- А что с ним не так? – изображая непонимание и даже некоторое удивление, спросил Папедж.

- Ничего особенного, просто он какой-то нервный последнее время. Почти ни с кем не общается. Раньше всё было по-другому.

- Вы знаете, мы довольно давно работаем с мистером Шаферзом. И я признаюсь, что я лично с ним знаком. Пару дней назад мы с ним общались, и он меня лично уверял, что это просто небольшой стресс, ничего серьёзного.

- Я слышал, что он хочет отказаться от роли в «Поющих мечтах»?

- Кто Вам сказал такую глупость? – Папедж рассмеялся. – Я сам предлагал ему взять перерыв или вообще отдать эту роль кому-нибудь другому, но он меня уверял, что справится.

- Ладно, тогда, значит, ничего серьёзного. Ещё раз спасибо за экскурсию! – и Джон двинулся к выходу.

- Если что, заходите к нам в любое время. Мы всегда будем рады помочь, мистер Вайер.

«Какая наглая ложь. Я своими ушами слышал ваш диалог с Шаферзом, и там Вы говорили совсем другие вещи, мистер Папедж. Совсем другие…» - думал Джон, пока шёл обратно на площадку.

Ситуация с Шаферзом оставалась неясной. Одно Джону удалось выяснить наверняка: абсолютно все актёры, которые участвовали в проекте «Поющие мечты», использовали технологию «Эмоушен Диджитал». Абсолютно все…

***

- Теперь он знает, где мы. Пожалуйста, внесите эту информацию в каталог недопустимой, - отдал распоряжение Папедж одному из подчинённых после того, как Джон покинул технический отдел…

***

Весь следующий месяц интенсивно продолжались съёмки. Процесс двигался к финалу. Снимались ключевые сцены, в которых Джон, как главное действующее лицо, активно участвовал, поэтому пока некогда было думать о своём маленьком расследовании. Да и поводов больше не появлялось.

Шаферз то подолгу отсутствовал, то появлялся в хорошем расположении духа. Его роль в фильме фактически закончилась. Видимо, поэтому в нём наступили столь резкие перемены: он дружелюбно общался со всеми, мог угостить кофе, иногда, оказываясь в центре внимания, веселил шатающихся без дела второстепенных персонажей. Однажды даже Уоллберг сделал ему замечание за то, что тот ведёт себя слишком уж шумно. Кто бы мог подумать? И это Роберт Шаферз, которого месяц назад трясло и лихорадило?!

Джон списывал это на нестабильность психики, которая свойственна очень многим творческим людям: для чувственной натуры депрессия – это частая спутница, которая появляется иногда даже без всякого повода. Признаться, Джон и сам не раз оказывался в её цепких лапах.

Насчёт лжи Папеджа догадок не было никаких. Казалось, что всё это было сном и не происходило на самом деле или же осталось где-то позади, в прошлом, и никаким образом не касается его. Хотелось так думать... Неужели он, Джон Вайер, не заслужил маленького кусочка счастья? Ведь он так долго работал, столько отдал и стольким пожертвовал, чтобы заниматься любимым делом…

Новые успехи Джона Вайера

Съёмки завершились, и все актёры отправились в заслуженный отпуск. Начался новый виток работы над картиной: монтаж, оформление, финальная работа с графикой, звуком, мастеринг и так далее. Вскоре этот непонятный и с виду сырой продукт должен был превратиться в настоящее произведение искусства.

В то же время в медиапространство было запущено несколько тизеров и официальный трейлер. После чего «Поющие мечты» большинством кинокритиков были признаны «событием года». Фильму ещё до премьеры пророчили большое будущее и хороший коммерческий успех, а Питера Уоллберга называли самым великим и талантливым режиссёром Голливуда современности. У актёров брали интервью, пытаясь как можно больше подробностей узнать о фильме. Всем им строго-настрого запрещалось выдавать какую-то информацию относительно сюжета, раскрывать детали и делать спойлеры, поэтому большинство этих интервью были очень обтекаемыми и, по сути, бесполезными: беспрерывно муссировалось несколько отрывков, которые «Дримс Пикчерз» показала в официальных релизах.

Джона также регулярно приглашали на интервью, но он постоянно отказывался, так как знал, что держать язык за зубами – не его конёк: он вполне мог бы ляпнуть что-нибудь такое, чего точно не стоило говорить. Но публика требовала Джона Вайера, ведь он был главным героем картины.

В один прекрасный день Джону позвонил глава технического отдела «Дримс Пикчерз»:

- Приветствую Вас, мистер Вайер, это Майкл Папедж.

- Здравствуйте, мистер Папедж. Чем обязан такому звонку?

- Как Вы сразу в лоб! – воскликнул Папедж и посмеялся в трубку. – Вижу, Вы человек деловой, поэтому сразу перейду к делу. Журналисты жаждут общения с Вами, мистер Вайер, а Вы их, по всей видимости, упорно избегаете.

- Да, просто не хочу, чтобы меня таскала по судам компания, на которую я работаю, - ответил Джон в шуточной манере. - Признаюсь, мне поставили такие ограничения, что я решил общаться с журналистами только после премьеры.

- Это не совсем правильно, мистер Вайер. Вы же знаете, как работает телевидение. Популярность надо постоянно подогревать. Необходимо создавать инфоповоды, обсуждения. И, боюсь, без Вашего участия нам никак не обойтись. Мы взяли на себя смелость организовать Вам пресс-конференцию на завтра.

- На завтра?! Боюсь, я не смогу. Я не готов!

- Ваше присутствие на ней – это личная просьба мистера Моргана.

- Но вдруг я скажу там что-то, чего не следует?

- Давайте так, мистер Вайер, если Вам тяжело соблюдать все требования, то, самое главное, появитесь там, а то, что следует говорить, – наша забота. Ведь Вы знаете, как это работает.

- Да, конечно.

- Мы Вам поможем. Отправляйтесь на конференцию и ничего не бойтесь.

- Ну, раз так, это меняет дело, - сказал Джон, не имея больше аргументов против.

На следующий день, как и было запланировано, Джон оказался на пресс-конференции. Для журналистов он был самой ожидаемой персоной, поэтому вопросы посыпались градом. Как только Джон заканчивал отвечать, тишина трансформировалась в настоящий балаган, где все пытались перекричать друг друга. Вопросы были самые разноплановые: об опыте работы с Питером Уоллбергом, о дальнейших планах, о роли в «Поющих мечтах», об ожиданиях наград и так далее.

Сначала, пока шли общие темы, Джон отвечал сам. Но затем, когда вопросы стали всё больше касаться фильма, подробностей сюжета и так далее, когда высказывания и предположения журналистов стали более компрометирующими, Джон стал теряться. Волнение сковывало речь. И тут вдруг на его лице появилось какое-то лёгкое ощущение онемения: как будто он только что побывал у зубного врача и отходит после наркоза. Джон прекрасно знал, что это «Эмоушен Диджитал» включилась в работу. Далее интервью шло как по маслу, и, что самое замечательное, от Джона при этом не требовалось никаких усилий. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что уже совершенно не следит за ходом пресс-конференции, а думает абсолютно о других вещах. Это было так необычно, возникало лёгкое чувство неудобства, так как это выглядело не совсем честно по отношению к публике и поклонникам. Они ведь ожидали увидеть настоящего, живого Джона Вайера, а видели ещё одну из его масок.

Но с другой стороны, насколько это было способно облегчить жизнь любого актёра: теперь страх сказать что-то не то исчез, а встречи с журналистами не утомляли и даже доставляли некоторое удовольствие. Пресс-конференции и интервью могли жить своей независимой жизнью, и актёру не требовалось тратить на них силы.

Для Джона это оказалось настоящей находкой, так как обязанности, которые требовалось исполнять всем известным персонам, его очень тяготили. Но теперь он с радостью отправлялся на любое интервью, ток-шоу, пресс-конференцию и отвечал на вопросы. Его лицо светилось счастьем и доброжелательностью. И его ничуть не раздражало, что спрашивали об одном и том же сотни раз. Джон был готов сотни раз разжёвывать свои ответы, так как личные трудозатраты при этом были равны нулю.

Все заметили такую перемену в актёре. Это сделало его ещё более популярным. Джон Вайер стал буквально любимцем публики. Его улыбающееся лицо мелькало везде, где были экраны, обложки журналов или билборды. Рекламные компании были готовы платить баснословные гонорары за то, чтобы именно эта улыбка появилась рядом с их продуктом. Финансовые дела Джона явно пошли в гору. За последние несколько месяцев он заработал столько денег, что мог бы вполне оставить актёрскую карьеру навсегда. Теперь родные и близкие были полностью обеспечены до конца своих дней. Будущее больше не страшило, не выглядело туманным и зыбким. Что может теперь случиться при таких деньгах и при таком успехе? С таким количеством нулей на счетах, казалось, больше нет неразрешимых проблем.

И в этот самый миг своего триумфа Джон наконец-то понял своего героя Микки и поверил его словам. Невольно в уме всплывали строчки диалога того самого диалога с Амелией:

«…кажется, удача повернулась к нам лицом... Мне выпал реальный шанс попасть в высшую лигу, и, видит Бог, я его не упущу…Такой шанс выпадает раз в жизни. Больше никто и никогда не предложит мне подобного. Если я сейчас откажусь, то мы никогда не увидим, что такое жизнь без нужды…»

Он наконец-то осознал, что хотел увидеть Уоллберг в этой сцене. Сейчас он бы мог отыграть её и без «Эмоушен Диджитал», так как теперь слова Микки невероятным образом резонировали с его внутренним ощущением счастья. Именно таким теперь оно представлялось Джону:

«Ты богат, ты знаменит, тебя все любят, а некоторые даже боготворят. Твоё любое желание готово к исполнению, лишь стоит только подумать. Миллионы людей мечтают оказаться на твоём месте. Разве этого мало? Разве не к этому я стремился всю жизнь? Пожалуй, так оно и есть…»

Успех имеет свойство кружить людям голову, и Джон не остался в стороне. Да, были кое-какие неясности с Робертом Шаферзом, но возможно, он проявлял в этом вопросе излишнюю подозрительность?! Упоминания о джокере? Разве об этом стоило думать сейчас? Всё это были ничем не подкреплённые гипотезы, которые в данный момент совсем не хотелось брать в расчёт. Джон так привык думать, что на каждом шагу ожидает какой-то подвох, - теперь хотелось отбросить все сомнения и, подобно герою Микки насладиться наградой за старания, за все те трудности, через которые приходилось идти, порой не без потерь…

Накануне премьеры

Джон готовит завтрак на кухне, непринуждённо напевая мотив какой-то известной и весёлой песни. Он жарит яичницу и одновременно управляется с кофе-машиной. Он явно в хорошем настроении, бодр и полон сил. На кухне появилась заспанная Джилл.

- Ммм… Как вкусно пахнет! – она демонстративно принюхалась к запаху еды и кофе, сладко зевнув.

- А, Джилл, ты проснулась. Да, вот решил завтрак быстренько сделать.

- Какой ты свеженький. Вот бы мне так, - Джилл уселась за стол.

- Просто хочется порадовать тебя вкусным завтраком от Джона Вайера. Сейчас. Почти всё готово, - Джон начал раскладывать яичницу по тарелкам.

- Приятно видеть тебя в таком расположении духа. Видимо, последняя роль пришлась тебе по вкусу. «Поющие мечты» так преобразили тебя. И ты справился сам, как и хотел. Последние месяцы мы даже не репетировали вместе. Видимо, удалось поразить этого Питера Уоллберга. Теперь ты совсем не тяготишься интервью, как раньше. Знал бы как часто мелькаешь на экране.

- Тебя это расстраивает?

- Нет, напротив. Я рада, что всё получилось. Молодец. Я знала, что ты справишься и в конечном итоге найдёшь решение.

- Да, видимо, так и произошло, - Джон вспомнил о технологии. Как жаль, что он не мог рассказать об этом Джилл. А может, и хорошо, что она не знала? Неизвестно, как бы она отнеслась к этому: Джилл очень ценила игру, отдавала ей всю свою энергию, всю силу, всё, на что было только способно её тонкое и крайне чувствительное естество. Очень вероятно, что она не одобрила бы подобные вещи. В любом случае гадать было бессмысленно: Джилл не суждено было узнать о технологии никогда.

- Так в чём же секрет, расскажешь?

- Секрет чего?

- Секрет успеха и той гармонии, которая наконец-то воцарилась в твоей душе? – Джилл сказала как можно более пафосно, чтобы это было больше похоже на шутку.

- Не знаю, Джилл. Может, секрет в том, что всё получается, вроде как? Большой успех, деньги, популярность, хорошая роль, признание. Разве не об этом мечтает каждый актёр? Когда это уже есть, разве это не способно принести «душевную гармонию»?

- Не знаю. У всех по-разному. Вероятно, тебе это действительно нужно.

- А тебе, хочешь сказать, не нужно? Только представь на секундочку, что за твои творческие порывы, поиски и муки никто не отметил тебя. Представь, что на тебя, на всё то, в чём ты находишь смысл жизни, - вот на всё это посмотрели бы, как на что-то одноразовое и проходное. Представь, что никто по достоинству не оценил тебя: тебе не дали Оскара и не признали лучшей актрисой года. Неужели это ничего не значило бы? Неужели ты спокойно бы отнеслась к тому, что твой талант никому не нужен?

- Вообще, может, ты и прав, Джон. Я согласна, что вообще без признания, без зрителей жить нельзя. У таланта должны быть зрители, иначе в нём нет смысла. Просто для меня всё же это не является главной задачей как актрисы. Моя задача состоит не только в том, чтобы с помощью таланта сделать свою персону более популярной, но и ещё сказать что-то через своего персонажа, что-то ценное, что-то такое, на что действительно стоит обратить внимание.

- Я всегда знал, Джилл, о твоём отношении к профессии. И я его совсем не осуждаю. Мы в своих точках зрения несколько отличаемся друг от друга, но ведь это даже неплохо. И ведь мой подход не так уж и ужасен, как может показаться. Я ведь не играю каких-нибудь ненормальных или психопатов. Мои персонажи, как правило, тоже осмыслены, и на них стоит обращать внимание, и я не хочу играть других. Просто хочу, чтобы мою работу ценили, вот и всё. Кушай, а то завтрак остынет.

- Только смотри, а то надоешь. Люди быстро и с аппетитом едят всё, что вкусно, - при этих словах Джилл положила большой кусок яичницы в рот.

- Так что, ты будешь готова к шести? – Джон присоединился к трапезе.

- А что в шесть?

- Что в шесть? По-моему, кто-то забыл, что сегодня за событие, - улыбнулся Джон.

- А что сегодня за событие?

- Признайся, что ты забыла, - хитро ухмыляясь и смакуя момент, посмотрел на неё Джон.

- Ну забыла, признаю, - засмущалась Джилл.

- Вот теперь ты меня понимаешь, когда я забываю о твоих мероприятиях, - на секунду Джон сыграл серьёзность.

- Так, стоп! Мероприятия говоришь? Я, кажется, поняла. Не премьера ли сегодня, случаем?

- Так, это не считается: я подсказал тебе.

- Так вот почему ты такой весёлый!

- Да, дело не только в «душевной гармонии», - пошутил Джон.

- Представляю, сколько там сегодня будет народу, учитывая ту шумиху, что развернулась вокруг фильма. Надеюсь, картина окажется такой же интересной, как и разговоры о ней.

- Да, «Дримс Пикчерз» умеет рекламировать свой продукт, - поддержал Джон жену. – Так что, ты не пойдёшь?

- Конечно, пойду. Разве я могу пропустить премьеру любимого супруга?

Премьера фильма «Поющие мечты»

Как и предсказывала Джиллиан, людей к премьере фильма «Поющие мечты» собралось очень много: гораздо больше, чем был способен вместить кинозал. Здесь были и звёзды, и известные режиссёры, и множество журналистов, и просто поклонники. «Дримс Пикчерз» сделала всё, чтобы сделать мероприятие как можно масштабнее. Блеск, гламур, шикарные наряды от знаменитых кутюрье, красная ковровая дорожка для именитых гостей – всё было похоже на репетицию главной кинопремии, которая, к слову, должна была состояться через несколько месяцев. Как будто уже прямо здесь, на премьере, собирались подвести итоги года и определить победителей, а затем уже во время церемонии просто формально вручить награды.

Джон оделся дежурно: чёрный смокинг, бабочка и, конечно же, значок Джилл. Он считал, что подарок вовсе неслучаен и приносит удачу. Вообще Джон был достаточно суеверным человеком. Не то чтобы он боялся чёрных кошек или обязательно смотрелся в зеркало, когда приходилось возвращаться, но некоторые маленькие ритуалы, которые он сам себе придумал, старался соблюдать неукоснительно. Значок Джилл стал одним из таких ритуалов: он надевал его на все значимые мероприятия.

Джилл, которая появилась из заказного лимузина вслед за мужем, выглядела просто сногсшибательно: блестящее вечернее платье золотого цвета красиво облегало фигуру; длинный разрез пикантно оголял стройную ножку; собранные в пучок волосы красиво обнажали хрупкую шею; длинные серьги подчёркивали женственность и элегантность; неброское, но драгоценное колье на шее добавляло изысканности.

Пришлось немного попозировать для фотокамер, несколько раз в шуточной манере ответить на вопросы журналистов, высказаться по поводу организации премьеры и предстоящего долгожданного показа.

Джон в который раз убедился в том, что обстановка: с множеством взглядов, объективов, камер, вспышек, обсуждений – это всё было частью мира Джиллиан, и она в него органично вписывалась, не прилагая при этом никаких усилий. Для неё это было так же естественно, как пойти в супермаркет, как выйти на утреннюю пробежку или оказаться в аэропорту. И это, к сожалению, не создашь с помощью каких-нибудь нанотехнологий: это либо живёт в тебе, либо полностью отсутствует.

Сам Джон, как и другие актёры, не видел фильма целиком. Лишь некоторые отдельные сцены удалось посмотреть во время съёмок, и это давало очень мало представления о том, что в итоге получилось, поэтому на премьеру он шёл с не меньшим интересом, чем все остальные.

***

И вот два часа и четыре минуты остались позади. Появилась надпись «THE END». Люди, находясь под впечатлением, не спешили обсуждать увиденное. Они медленно и спокойно тянулись к выходу. Но напряжение уже ощущалось. Сейчас они выйдут наружу и взорвутся множеством комментариев. Начнут сыпаться мнения. Появится первая критика. Кто-то скажет что-то хорошее. Кто-то плохое. Кто-то схитрит и уйдёт от ответа, не желая пока занимать никакой позиции. Для кого-то это будет гениальным. Для кого-то пошлым и бездарным.

Джилл тоже дождалась, пока они с мужем доберутся до выхода, и решилась рассказать о первом впечатлении:

- Да, Джон, только сейчас я поняла, насколько ты вырос. Я признаюсь честно, не ожидала увидеть ничего подобного. Это было просто великолепно! Гениально! Столько эмоций, столько энергии. Я чувствовала, как она прямо лилась с экрана, ощущала эту связь. Думаю, другие тоже. И ещё я думаю, это «Оскар». Просто уверена, что такую игру киноакадемия отметит. Если это всё благодаря Уоллбергу, то согласна, что он гений.

Джон молчал. Он просто шёл и мило улыбался. Им приходилось периодически останавливаться, так как от поздравлений сейчас было сложно где-либо укрыться. Успех был головокружительным.

- Ну, парень! Ну, молодец! Ты превзошёл самого себя, - вдруг услышал Джон из толпы знакомый голос, а потом увидел и знакомое лицо. Это был Рон.

- А, привет, Рон, - Джон искренне обрадовался, что среди толпы увидел старого друга.

- Привет, привет. Вижу, ты намерен стать самым оскароносным актёром. Судя по тому, что я сегодня видел, это ещё одна статуэтка, парень. Поздравляю, - Рон дружески похлопал по плечу Джона.

- Да вот и я говорю, что его точно ждёт награда, - поддержала Джилл.

- Ладно, давайте не будем загадывать, - ответил Джон. В действительности, сейчас у него были двойственные чувства от увиденного, поэтому он пока не спешил с выводами и хотел сначала выслушать мнения окружающих.

- Ух, сама серьёзность. Что с тобой? Ты никогда не отличался особой скромностью. Неужели не рад? – удивился Рон. – Это же твой триумф! Твой звёздный час! Наслаждайся.

- Да ничего, друг. Просто, наверное, прихожу в себя. Для меня ведь тоже эта премьера – сюрприз. Надо как-то обдумать, переварить.

- Вот теперь я уверен в том, что видел сегодня на экране тебя. А то сначала смотрю: ну совсем не ты. Не ты, и всё тут. Совершенно не то ожидал увидеть. Я ведь тебя знаю. Но сейчас стою, общаюсь с тобой и вижу, что от прежнего Джонни не осталось и следа. Несколько лет назад ты бы прыгал от счастья. Неужели так быстро привыкают к «Оскарам»? Или это ты на него так влияешь?

- Нет, - расхохоталась Джилл. Джон тоже засмеялся.

- Я уже не раз об этом говорил, но я рад, что немного к этому причастен. Ещё раз поздравляю! И не забывай старого приятеля. Звони в любое время, - и Рон, не дожидаясь ответа, растворился в толпе.

- Увидимся, - крикнул Джон ему вслед.

Джону и Джилл так и не удалось улизнуть от журналистов. Пришлось дать парочку комментариев. Благо была технология, которая словно палочка-выручалочка появлялась в трудную минуту. Джон со счастливым лицом отвечал на вопросы дотошных репортёров. Он наслаждался тем, что сейчас не надо было вникать в допросы журналистов, а можно было подумать о чём-то своём.

В то время как нанороботы делали своё дело, мысли Джона кружились вокруг того, что он сегодня увидел на большом экране. Конечно, ему, как и всем присутствующим, понравился фильм, понравилась своя игра – она действительно была гениальной. Но в то же время было как-то непривычно видеть себя таким, потому что исполнение роли Микки явно выходило за рамки обычного амплуа Джона. Всё казалось немного неестественным, несвойственным его природе, его внутреннему содержанию. Поэтому он прекрасно понимал, что неискренен с людьми, что это всё благодаря технологии. Но как же сильно он хотел быть тем, кого увидел сегодня! Он мечтал именно о таком актёрском таланте, о таком мастерстве. Он хотел быть непревзойдённым, и сегодня он им точно стал. Да, пусть это произошло благодаря прогрессу, науке, но зато его мечта осуществилась! Она не только что начала осуществляться, не зависла где-то на середине, а вот, уже сейчас, он зрит её в полном воплощении. И, может, именно эти маленькие механизмы в его теле наконец-то раскрыли весь потенциал - всё, на что он способен. Ведь далеко не каждого актёра эти роботы так преобразили, а его превратили в гения. Возможно, это ещё один из способов лишний раз обмануть себя, преувеличить своё значение, но разве кто-нибудь смог бы найти в себе силы отказаться от мечты? Просто взять и выбросить такую уникальную возможность состояться? Кто-нибудь вообще способен на это? Перечеркнуть себя ради правды и еле слышного в такие моменты триумфа голоса совести? И Джон, конечно, был счастлив. Его состояние было почти сравнимо с эйфорией. Он, словно во сне, почти не осязал реальность. Всё вокруг казалось волшебством.

Очередное интервью закончилось. Технология снова вернула управление речью и эмоциями обратно Джону. Выражение лица осталось почти неизменным, но взгляд провалился в какую-то радужную пустоту, как будто Джон начал путешествие по сказочным мирам и не хотел оттуда возвращаться. Джилл поняла, что оставаться на людях больше нельзя и сейчас мужу необходимо одиночество, то самое одиночество, что позволяет пожить в своём воображении. Поэтому, видя, как возле Джона снова толпится очередная съёмочная группа, Джилл резко потащила мужа к подкатившему лимузину.

Прямо возле машины кто-то сильно схватил Джона за руку. Обернувшись, он увидел перед собой Роберта Шаферза. Это моментально вернуло Джона в реальность. Внешне Роберт выглядел очень приветливо и радостно – чувствовалась работа технологии. Джон очень хорошо научился определять вмешательство «Эмоушен Диджитал» именно по Роберту Шаферзу, так как, несмотря на внешнее благополучие, по едва заметной тряске рук, по цвету лица и впавшим глазам и щекам было понятно, что он уже давно не в порядке.

- Поздравляю тебя, Джон. Ты молодец. Отличная игра, отличная роль, - Роберт пожал Джону руку. Во время рукопожатия Джон что-то почувствовал. Это была записка. Он незаметно захватил её пальцем и положил себе в карман.

Тут же Шаферз попытался уйти, но Джон его остановил:

- Ты как, Роберт? Всё хорошо?

- Да, Джон, всё хорошо, а скоро будет просто отлично, - Роберт приветливо улыбнулся, но сквозь умелую работу нанороботов в глазах читалась неимоверная усталость.

- Береги себя, Роберт.

- Ты тоже, Джон, ты тоже…

И Шаферз медленно побрёл прочь, шаркая ногами. Джону на секунду показалось, что сквозь шум ликующей толпы он слышит его голос, и тот продолжает повторять: «Смиренье и запрет, смиренье и запрет…»

Вечер триумфа и шока

Прошло три месяца. Разговоры о «Поющих мечтах» не утихали, а когда подошло время к главному событию года в киноиндустрии – премии «Оскар», казалось, они вспыхнули с новой силой. И выглядело это, будто кто-то специально подливает масла в огонь, чтобы фильм продолжали обсуждать снова и снова.

Так, в СМИ был вброшен слух, что во время съёмок Джон Вайер принимал какой-то антидепрессант и что именно благодаря этому актёр так хорошо отыграл роль. Все отказывались верить в столь удивительное преображение актёра. Обязательно должен был быть какой-то секрет, какое-то чудное зелье или заклинание, которое помогало ему. И самое печальное, что такой секрет действительно был.

Джону неоднократно задавали вопросы по этому поводу. Его это жутко нервировало, так как, по сути, это было почти правдой. И если бы не технология, которая делала своё дело, то у Джона, наверное, не получилось бы скрыть свою тайну. Благодаря ей, он спокойно реагировал на все выпады, шутил, оставался весёлым и жизнерадостным, терпеливо разъясняя секреты своих перемен и удач. Такое трепетное отношение к фанатам и репортёрам создавало вокруг Джона просто небывалый ореол магнетизма. Видно было, как лица известных телеведущих, гостей и приглашённой публики преображаются при появлении Вайера. Его так и представляли: «А сейчас в этой студии появится сама харизма в чистом её проявлении, брат Аполлона и просто гениальный актёр – Джон Вайер».

И вот наступил долгожданный день очередной церемонии награждения.

- Джилл, ты не видела бабочку?

- Видела. Она, вроде бы, лежала на кровати в нашей комнате.

- Нет, это совсем не та бабочка. Мне должны были вчера привезти другую. Чёрт, где она? - раздражался Джон. – А туфли те, что в коридоре, надеть? О нет, ты посмотри, как они смотрятся с этими брюками. Я их точно не надену. Нет, ну почему я их не померил вчера? Нет, нет, всё не так сегодня.

Джон рвал и метал. Ему казалось, что всё плохо, даже кофе сегодня был не таким вкусным, как обычно. Джилл как могла пыталась успокоить мужа. Она даже помогла найти бабочку.

- Хочешь, чтобы я завязала? – улыбнулась Джиллиан.

- Да, мне очень важно, чтобы это сделала именно ты, Джилл. Понимаешь?

- Это почему же?

- В прошлый раз так было и всё прошло хорошо.

- Ты веришь в приметы? С каких это пор? – Джилл принялась завязывать галстук.

- Признаюсь честно, я всегда в них немного верил.

- Всё, готово.

Как только бабочка появилась на его шее и образ обрёл законченный вид, Джон наконец-то успокоился. Теперь ему казалось, что у них ещё уйма времени и вообще не стоило так торопиться. И тут он вспомнил, что не хватает ещё одной детали.

- Значок. Я забыл значок, - и Джон полез в комод к небольшой коробочке, где хранились различные драгоценности. Он порылся в неё, но значка не нашёл. Тогда он высыпал всё содержимое на комод и продолжил поиски. Но среди этой кучки ювелирных изделий не было подарка Джилл.

- Куда он мог подеваться? Я всегда кладу его сюда. Джилл, ты не видела значка?

- Нет, Джон, не видела.

- Ты же часто лазишь в эту коробочку, я видел. Ты не заметила, что его тут нет? Может, ты его случайно уронила куда-нибудь? Может, ты его потеряла?! – Джон явно начинал беспокоиться.

- Не знаю, я не обращала внимания. Может, был, а может, не был. Я ничего не теряла, - Джилл спокойно пожимала плечами.

- Куда же он тогда подевался? Я его точно сюда клал! Где вот он теперь? – Джон открыл ящик, где лежала коробочка, и стал его внимательно осматривать, затем освободил содержимое ящика, просто выбросив всё наружу.

- Что ты делаешь, Джон?

- Ищу значок.

- Для этого необязательно разбрасывать вещи! – воскликнула Джилл, но Джон не обращал на неё никакого внимания, продолжая начал нервно шарить руками по пустому ящику, но ему так и не удалось ничего найти. Тогда он вырвал ящик из комода и злобно бросил на пол.

- Да что ты делаешь, Джон?! Хватит!

- Мне нужен значок!

- Да брось ты заниматься ерундой! Дался тебе этот значок!

- Это не просто значок. Это мой талисман! Ясно? Я без него не могу. Как я без него пойду на церемонию?!

- Никогда не думала, что ты такой суеверный. Думаешь, тебе без этого значка статуэтку не дадут? Оглядись, тебя все боготворят. По телевизору только о тебе и говорят. Ни от какого значка здесь уже ничего не зависит.

- Может, статуэтку и дадут, но точно что-нибудь случится. Я просто уверен, что что-нибудь произойдёт, - Джон продолжал ходить вокруг комода в надежде обнаружить маленький блестящий предмет.

- Да что там может произойти?

- Что-нибудь плохое.

- Джон, мы так опоздаем на церемонию.

- Я без значка никуда не поеду.

- Джон, не дури. Эти талисманы – это всё выдумки!

- Да? Тогда зачем ты мне его подарила, а? И ещё сказала, что на удачу?

- Значит, я жду в машине пятнадцать минут. Не придёшь – уеду без тебя. Можешь тут хоть весь дом перевернуть, - Джилл поняла, что убеждать в чём-либо мужа бесполезно, поэтому решила самоустраниться и направилась к выходу.

Через десять минут Джон сел в машину следом за Джилл. По лицу было видно, что значок найти так и не удалось, да и на отвороте пиджака ничего не появилось. Джиллиан не стала ничего спрашивать, дабы лишний раз не тревожить супруга.

***

Вопреки всем ожиданиям, на церемонии пока было без эксцессов: конверты, проникновенные речи, поздравления, слёзы. В отношении самого Джона также не случилось никаких казусов. Киноакадемики единогласно признали Микки лучшей мужской ролью и вручили ещё одну статуэтку известному актёру. Снова телекамеры, снова речь. Радовало Джона и то, что ему не пришлось тратить время и силы на то, чтобы подготовиться к выступлению: речь давно была написана за него. Ему нужно было только выйти на сцену, и технология воспроизвела всё сама без лишних усилий. Не слишком ли он злоупотреблял ей? Возможно. Но так не хотелось растрачивать себя на эту рутинную церемониальность. Он столько раз давал интервью, появлялся перед камерами и зрителями за последнее время и так привык к этому, что ничего особо значимого в моменте вручения статуэтки уже не ощущал. Джилл была права: его награда была давно решённым делом и все это понимали. Опустившись в кресло, Джон был рад снова почувствовать себя зрителем. Внимание расфокусировалось. Теперь его не слишком интересовало то, что происходит на сцене. Он смотрел по сторонам, крутился в кресле и думал о том, как побыстрее сбежать отсюда. Но вдруг со сцены озвучили сообщение, которое буквально ошарашило его.

Шло награждение за лучшую мужскую роль второго плана. Вышел известный телеведущий с конвертом и назвал имя победителя.

- Роберт Шаферз! – объявил он торжественно. Обычно, тот счастливчик, чьё имя прозвучало во всеуслышание, поднимался с места, на него направляли свет, объективы камер и восхищённые взгляды. Однако в этот раз счастливчик почему-то не спешил появиться.

- Роберт Шаферз? – снова обратился телеведущий в зал, и снова никто не отреагировал на это имя.

Возникла некоторая сумятица. Затем вышел один из агентов компании «Дримс Пикчерз» и сообщил:

- К сожалению, мы только что узнали, что мистер Шаферз не сможет получить награду. Буквально накануне церемонии вручения он покончил жизнь самоубийством.

Присутствующие были в шоке от услышанного. Представитель «Дримс Пикчерз» продолжил речь:

- Думаю, несмотря на произошедшее, он всё-таки заслужил эту премию, поэтому мы в компании «Дримс Пикчерз» считаем, что необходимо передать статуэтку его родным. Руководство компании и все те, кто с ним работал, скорбят о гибели такого блистательного и талантливого актёра.

Джон вжался в кресло. Он старался не подавать виду, но внезапная смерть Шаферза сильно испугала его.

«Неслучайно я сегодня не мог найти талисман - вот оно и плохое», - подумал он. Невольно вспомнился разговор Шаферза с мистером Папеджом. В голове смутно проявлялись старые подозрения – те, которые Джон так благополучно пытался забыть: смерть Джокера, послание Шаферза, «в клетке много зверей» и так далее. Мысли стали наплывать друг на друга, наслаиваться, превращаясь в огромный снежный ком, пока не начали беспокойно метаться от одного факта к другому, не находя себе места. «Он тогда явно угрожал Шаферзу. Нет, больше не может быть случайностей. Тут явно есть какая-то связь. Записка. Где записка? Где она? Я ведь её так и не прочитал. По-моему, я бросил её в стол. Она там так и лежит, наверное. За три месяца я не нашёл времени, чтобы прочесть её. Я был слишком занят: ходил по пресс-конференциям, участвовал в телешоу, снимался в рекламе и промо-роликах, а между тем готовилось что-то ужасное. Человек страдал, шёл к самому страшному исходу своей жизни, и никому не было до этого никакого дела. Даже мне. Я слишком увлёкся собой и хорошей жизнью. А ведь, возможно, именно мне он доверил свои самые сокровенные мысли, может, даже попытался попросить о помощи, а я повёл себя так глупо. Дурак! Надо срочно найти эту записку, если в ней есть ещё хоть какой-то смысл».

Представитель «Дримс Пикчерз» продолжал официальную речь от лица компании:

- По данным следствия, не было обнаружено никаких предсмертных записок, так что пока причины такого поступка Роберта Шаферза остаются неясны.

«Мне срочно надо домой», - только одно решение подсказывало сознание. Джон больше не мог находиться здесь. Ему было душно, окружающая феерия давила со всех сторон, хотелось вырваться отсюда и бежать. Бежать куда глаза глядят. Он резко встал.

- Ты куда? – спросила удивлённо Джилл, сидевшая рядом.

Он посмотрел на неё и, ничего не ответив, быстро двинулся к выходу.

***

Через полчаса он был уже дома и рылся в столе.

- Ну, пожалуйста, пожалуйста. Где же ты? Да вот ты где. По-моему, это, - Джон, тяжело дыша, свалился в кресло и начал медленно разворачивать записку. Было тяжело открывать её. Он боялся читать, что там написано, ожидая, что на этом клочке бумаги услышит крики утопающего, который просто кричит, потому что хочет жить. Но вокруг никого, и нет надежды на спасение. И раз уж эта записка попала именно к Джону, то эти крики о помощи точно предназначались ему. И он их не услышал… Но то, что Джон увидел там, окончательно выбило почву из-под ног, потому что обычно совсем не это пишут в предсмертных записках.

«Скоро всё изменится. Я отыграл свою роль и теперь вынужден покинуть сцену. Отчасти я рад этому, потому что наконец разорву путы моего смирения. Я видел сон. В нём создатели ниток нашли нового кумира. Он затмил всех! Я видел это собственными глазами! Эксперимент удался… После стольких неудачных попыток! Даже со мной не вышло… Во сне всё двигалось, картинки сменяли друг друга, словно страницы книги, и я знал, что будет на следующей, знал и не хотел, чтобы она открывалась, не хотел туда смотреть. Но эту книгу листал не я, а какая-то неведомая сила, которой я не мог сопротивляться и не мог противостоять ей. Стереть все грани… Не знаю, что будет тогда? В одном уверен точно, Энтони станет проводником, Энтони подарит людям веру в идею. А может, это и не было сном? Мысли слились с грёзами и породили… О нет! Ощущение грядущего… Не сон, но явь! Танцуйте, маски, под музыку новой эры! Играйте в игры, которые для вас придумал сам дьявол…»

Джон несколько раз перечитал записку. Кое-что было понятно в свете произошедших событий, но многое оставалось загадкой. Затем он снова спрятал её в стол. Появился какой-то необъяснимый страх. А вдруг он сейчас догадается, что там написано, и это будет действительно что-то очень плохое? Что тогда? Изменить всё равно ничего нельзя, тогда зачем рыться в таких вещах? Зачем заранее формировать вокруг себя сценарии с трагичным финалом? Не проще ли плыть по течению? А там ведь всякое случается. Может, река и выведет к светлым просторам необъятного океана?

Обновление

На следующий день после вручения премии «Оскар». Джон сидит в гостиной и смотрит по телевизору свою речь на церемонии. Заходит Джиллиан.

- Нравится смотреть на себя любимого?

- Да нет, просто включил первое попавшееся.

- Так уж и первое попавшееся? – хитро посмотрела она на Джона. - Почему ты вчера так быстро убежал? Тебя настолько шокировала новость о самоубийстве Роберта Шаферза?

- Ты знаешь, я ещё и до этой новости еле сидел. Мне давно хотелось уйти. Ну и, не буду скрывать, меня это шокировало: не каждый день актёры заканчивают жизнь самоубийством. Особенно такие. Особенно те, с кем недавно работал на одной съёмочной площадке, - начал выкручиваться Джон. – Как думаешь, почему он решил это сделать?

- Не знаю, - ответила Джилл, пожимая плечами. – Понимаешь, актёр – это такая профессия... Мы связаны с эмоциями, душевными переживаниями. Мы пытаемся их повторять, ретранслировать, мы невольно пропускаем их через себя. Это неизбежно влияет на нас, накладывает определённый отпечаток на состояние нашей психики, делая её порой крайне нестабильной. Да и это не только актёров касается, а вообще всех творческих людей. Мне кажется, это происходит потому, что творческие люди тоньше чувствуют реальность. Такая сенсорика делает их восприимчивыми ко всяким мелочам. Какой-то сущий пустяк способен повергнуть их в депрессию, перевернуть отношение к жизни с ног на голову. Признаться, я и сама об этом подумывала. Ну… Когда…

- Я понял, - отрезал Джон, чтобы не вынуждать Джилл рассказывать те истории из своей жизни, которые причиняют ей боль.

- Мне кажется, - продолжила Джилл, - об этом многие думают. Просто у нормального человека эта мысль не застревает. А вот если тебя сильно придавило, то мысль избавить себя от страданий, уйти из этого мира, где ты кажешься лишним, чужим и таким несчастным, может перерасти в нечто большее. Кто знает, что может заставить перешагнуть через своё естество и добровольно лишить себя жизни, но это возможно. Мне сложно судить о мотивах Роберта Шаферза. Я думаю, что первое побуждение для такого поступка – это желание освободиться от чего-то, выйти из какой-нибудь крайне безвыходной ситуации. Тогда и смерть может выглядеть, как решение проблем.

- Выйти из безвыходной ситуации, - повторил почти шёпотом Джон. Это очень походило на то, что он вчера прочитал в записке: «Отчасти я рад этому, потому что наконец разорву путы моего смирения». В свете всплывшего в голове разговора с Папеджом, где тот буквально принуждал Шаферза продолжить съёмки, и того, что на публике Шаферз всегда появлялся в сопровождении «Эмоушен Диджитал», догадки Джилл казались верными: Роберт был заложником, его держали на поводке, и Папедж точно имел к этому отношение. Но почему? Зачем? Мотивы пока были совершенно неясны...

«После объявления о самоубийстве Роберта Шаферза Джон Вайер неожиданно покинул зал, не дождавшись окончания церемонии...» - продолжала тараторить телеведущая.

- От журналистов ничего не скроешь, - прокомментировал услышанное Джон.

- На то они и журналисты, - согласилась Джиллиан.

- Послушай, Джилл, надоела мне эта звёздная жизнь: интервью, ток-шоу, фотосессии. Хочу побыть в тиши и рядом с тобой. Хочу съездить к родителям. Поедешь со мной?

- Наконец-то, я думала, что звёздный статус поглотил тебя целиком и полностью, - продолжала подшучивать над ним Джилл. - Конечно, я поеду с тобой. Я давно хочу уехать из Лос-Анджелеса. Здешняя публика жутко напрягает.

- Хорошо, тогда завтра прямо с утра выезжаем.

- Прямо с утра?

- Да, прямо в пять часов утра, - улыбнулся Джон.

- О нет, я же не встану в такую рань, - засмеялась Джилл.

***

- Здравствуйте, мистер Морган.

- Здравствуй, Майкл. Смотрел новости?

- Ещё нет. Сегодня выходной – решил пока побыть в тишине… - начал было оправдываться Папедж перед главой компании.

- После объявления о смерти Шаферза наш птенчик тут же покинул церемонию, - перебил его Морган.

- Да? Интересно. Думаете, он что-то знает?

- Сложно сказать, но держите, пожалуйста, руку на пульсе: всякое может быть.

- Хорошо, мистер Морган, мы займёмся этим.

***

Звёздная пара выехала не в пять утра, как обещал Джон, а примерно в восемь. Родители Джона жили в Реддинге – небольшом и достаточно спокойном городе на севере Калифорнии. Чтобы добраться до места назначения, потребовалось семь часов.

Родители очень обрадовались приезду сына, которому крайне редко удавалось выкроить время, чтобы побывать здесь. Джон и Джилл очень устали от поездки, поэтому после тёплого приветствия сразу же отправились спать. Мать, провожая их до комнаты, постоянно что-то нашёптывала себе под нос и крестила обоих. К старости она, казалось, стала ещё более набожной, впрочем, как и отец. Кто знает, может, мы все будем такими, когда начнём более ясно ощущать неизбежность конца.

- Твои родители такие религиозные, - сказала Джилл, когда они с Джоном остались наедине.

- Ты даже не представляешь насколько, - ответил Джон.

- У них в каждой комнате висит распятие? – улыбнулась Джилл.

- Да, в каждой. А в некоторых даже несколько.

- Знаешь, мой отец никогда особо не общался со мной на эту тему. Я вообще не думаю, что он верит в Бога.

- Атеист?

- Скорее всего. Хотя я никогда его не спрашивала об этом.

- Почему?

- Не знаю, мне казалось, что эта тема какая-то сильно интимная что ли. Я почему-то была убеждена, что он не захочет со мной об этом говорить.

- Ну вот, такая серьёзная тема. Пожалуй, одна из самых серьёзных, и вы её не обсуждали.

- А ты веришь в Бога, Джон?

- Конечно, верю.

- Ты считаешь, правда, что написано в Библии?

- Как тебе сказать… Возможно, там есть что-то и выдуманное. Знаешь, люди, пересказывая одни и те же истории сотни раз, любят их немного приукрашивать, привносить что-то своё. Наверное, это делается для того, чтобы производить на слушателей большее впечатление? Никому же не будет особо интересно, если расскажут просто о том, что был такой-то человек, который ходил и проповедовал слово божье. Сейчас, как и, наверное, тогда, этим никого не удивишь. В историях людям нужны сказки, волшебство, чудесные преображения, тогда они слушают как заворожённые; тогда они проникнуты вниманием к рассказчику. И мне кажется, ученики Иисуса это поняли и решили, что нет ничего плохого в том, что они немного приукрасят его жизнь, – суть-то от этого не изменится. Это как в кино. Зачем фильму спецэффекты, если вполне можно обойтись и без них? Чтобы было интересно смотреть; чтобы тебя поглощало целиком и полностью; чтобы на экране возникала магия, от которой невозможно было оторвать взгляда. Чудеса, описанные в Библии, – это и есть древние спецэффекты. Сделать зрячим слепого, превратить воду в вино, пройтись по воде – это то, что люди точно будут слушать с интересом. По крайней мере, к таким выводам пришёл я, связав жизнь с кинематографом. Но, возможно, я и не прав…

- Да нет, мне показались интересными твои рассуждения. Я вот только не знаю… Будет ли что-то там? Или просто пустота? А может, там вообще всё не так? Откуда нам, людям, вообще это знать?

- В том-то всё и дело, что важно не знать, а верить, только тогда это имеет значение. Только вера и только любовь преображают мир. Ладно, давай спать, а то скоро братья приедут.

- Давай…

После сна оба приняли душ и появились в столовой, где их уже ждал вкусный домашний ужин в кругу родных людей. К приезду Джона съехались все братья и сёстры. Отсутствовала только Мэри: видимо, ей уже давно было совершенно наплевать на родных. Рядом с матерью Джона сидела девочка с ясными и светлыми глазами. Нетрудно было догадаться, что это дочурка младшей сестры Джона, так как девочка была точной копией мамы.

- Как там у Мэри дела? – начал Джон с больного места.

- Если честно, мы не знаем, Джон. Она нам не звонит и здесь не появляется. Забыла совсем про свою девочку, - заговорил отец. Мать прикрыла рот руками, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать.

- Говорят, её видели с этим, как его…Гарри! – добавила мать.

- Что за Гарри? – спросил Джон.

- Из моего класса, – вмешался в разговор Сэм, старший брат Джона. - Помнишь, такой там был задира, кучерявый и крепкий? У него ещё лицо всё в веснушках. Помнишь, он один раз напился прямо перед уроками и ударил учительницу по истории? Его ещё тогда исключить хотели.

- А, да, вспомнил, - у Джона что-то екнуло внутри. Из всех братьев и сестёр Мэри была самой близкой для него. Между ними была самая маленькая разница в возрасте – всего полтора года. Они были младшими детьми в семье. Они часто общались, делились всяческими тайнами друг с другом. Даже с мамой и Эмили, старшей сестрой, Мэри не была настолько открытой. Джон часто помогал ей в трудных ситуациях, вытаскивал из всяких передряг, вступался за неё. Не понятно было, что с ней произошло. Что так переломило её? Но уже будучи в старших классах, она стала говорить, что хочет сбежать отсюда, что ей тяжело здесь жить, что она мечтает уехать раз и навсегда. Она стала водиться с дурными компаниями, там она узнала, что такое марихуана и виски, и жизнь полетела кувырком. И Джон, и родители, и братья, и старшая сестра - все видели, что происходит, но никто не мог ничего сделать, никто не мог повлиять на Мэри. Она просто отказывалась слушать.

Далее всё по стандартной схеме: пьяные вечеринки, беспорядочные половые связи, нелады с полицией, с родными. И вот в один прекрасный день Мэри возвращается домой и заявляет, что беременна. Кто отец - неизвестно. После всего, что пережили из-за неё родители, казалось, они и на порог дома её не пустят. Но разве так могут сделать любящие родители? Гадкий утёнок вернулся и, вроде бы, даже успокоился, остепенился и вот-вот превратится в чудесного лебедя – любящую и заботливую мать. По крайней мере, так они думали, но чуда не произошло: через несколько месяцев после рождения дочери Мэри снова начала исчезать из дома. Иногда приходила домой в абсолютно непотребном виде, а иногда исчезала на несколько дней, а то и недель. Родители продолжали молча смотреть на это, смирившись с тем, что у них такая дочь, и думая лишь о том, что у девочки должна быть хоть какая-то мать, пусть и плохая, как Мэри.

И вот теперь Джон узнаёт, что она водится с этим Гарри, который ещё в школе обозначил пределы своего развития бутылкой вискаря, и что её почти год не было дома.

- Да, умеет же находить она себе кавалеров, - ответил Джон. – С таким точно не вернёшься к нормальной жизни.

- Сколько их таких было, сынок, - мама не выпускала из рук носового платка.

- Думаете, она сильно жаждет вернуться? Да ей давным-давно плевать на вас всех! – раздражённо выступила Эмили. Она недолюбливала Мэри. То ли из-за того, что та так много плохого сделала родителям, то ли из-за того, что родители любили Мэри больше, чем её. Она так думала, потому что, как только появлялась Мэри, про неё благополучно забывали. Всё внимание и заботу отдавали младшей сестрёнке. Её баловали, с ней игрались, дарили игрушки, покупали сладости. В юности все любили Мэри, она была чудо-ребёнком. Тем временем плечи Эмили, как самой старшей из детей Вайеров, постепенно стали нагружать домашними делами. Естественно, Эмили казалось это несправедливым – единственной её реакцией была страшная зависть и даже некоторая ненависть к младшей сестре, которая с годами никуда не делась.

- Жалеете её, как не знаю кто, а она об вас ноги вытирает. Столько времени её не было, а тут вдруг на тебе - беременная припёрлась! И снова: «Ой, какая хорошая девочка. Наша Мэри. Нам внучку принесла». Принесла и исчезла ваша Мэри. И знать про вас забыла. Нужны вы ей сильно. Даже Джон, который добился всего, купается в деньгах и славе, и тот помнит родных и приезжает. А эта шалава таскается неизвестно с кем.

- Остынь, Эмили, - погладил её по плечу Рой, ещё один из братьев Джона.

- Нет, а что остынь? – не успокаивалась Эмили. – Носитесь с ней, как с ребёнком, она и пользуется этим. А на самом деле давно пора перед ней дверью хлопнуть. Пусть побудет одна. Пусть почувствует, каково это, когда у тебя никого нет и помощи ждать неоткуда.

Джон внимательно слушал Эмили, понимая, что она права. Может быть, в этом и была причина такого образа жизни Мэри: она всегда знала, что может вернуться с повинной и её примут обратно, поэтому и позволяла себе всякие выходки. Родители всегда прощают, потому что они родители. А родители Джона к тому же были верующими, и прощение было незыблемым фундаментом их жизни и мировоззрения.

Между тем отец уже побывал на кухне и вернулся оттуда с большим блюдом запечённой индейки, которую приготовили в честь приезда Джона.

- А вот и главное угощение, - произнёс он, расположив блюдо посреди стола, пытаясь увести разговор в другое русло и разрядить обстановку.

- Давайте помолимся, дети мои, перед трапезой, - предложила мать.

Все дружно взялись за руки, и мать прочитала молитву. Джилл тоже с удовольствием поучаствовала в этом ритуале. Ей почему-то нравилась набожность родителей Джона. Это придавало уверенности в выборе супруга, делало Джона ещё более порядочным в её глазах. Джону это сразу напомнило времена светлой юности, когда они так же собирались за одним столом и, несмотря на довольно бедное угощение, благодарили Господа за него. Сейчас это было одним из самых тёплых его воспоминаний.

Все набросились на индейку.

- Ну а вы, когда внуков привезёте? – пошутил Нэйтан, ещё один брат Джона.

Джон и Джиллиан переглянулись.

- Не знаю, - ответил Джон, - пока…

- Пока мы об этом не думали, - перебила его Джилл.

- Да и за работой пока некогда. Сейчас после двух «Оскаров» я буду нарасхват. Нельзя упускать такой шанс.

- И с детками затягивать нельзя, а то ведь тут тоже важно время и возраст, - подхватила мать. Она, естественно, ещё хотела внуков, поэтому при первой же возможности поднимала эту тему, пытаясь как-то повлиять на детей. – Вон, посмотрите, как мы с вашим отцом постарались. Какие вы все хорошие и красивые, и это несмотря на нищету, которая нас окружала. Но Господь всё видит. И воздастся человеку за труды его, за его усилия. Мы получили счастливую старость. Если не считать нашей непутёвой Мэри… Наш Джонни, не зря мы верили в тебя. Молодец! Шёл своей дорогой и всего добился, хотя многие, очень многие не верили, что у тебя получится. Вот каким надо быть человеком! Упорство, труд и вера – вот, что помогает!

- И что дальше, Джонни? Какая следующая роль? – снова спросил Нейтан.

- Пока не знаю. Я уже говорил, что у меня контракт с крупной компанией «Дримс Пикчерз», поэтому, как только у них что-нибудь появится, уверен, они мне обязательно предложат, - пожал плечами Джон.

- Роль в «Поющих мечтах» была замечательной. Ты чудесно сыграл, - добавила Эмили. Все в семейном кругу дружно её поддержали.

- Спасибо вам. Мне очень важно, что вы все об этом думаете, потому что там, среди звёзд, очень мало правды и очень мало дружбы. И мне порой так этого не хватает. Спасибо вам.

Речь Джона прервал звонок его мобильного телефона.

- Одну секунду, - Джон поднял трубку.

- Здравствуйте, мистер Вайер, это Майкл Папедж.

- Да, здравствуйте, я Вас узнал.

- Вы сейчас где находитесь?

- Я в Реддинге у родителей, а что?

- Вы не могли бы где-нибудь уединиться? В уборной, например?

- Это зачем?

- Нам нужно установить обновление, а для этого необходимо перегрузить систему. Будет лучше, если в это время Вы побудете один. Сможете?

- Да, конечно. И когда это нужно сделать?

- Давайте прямо сейчас, это не займёт много времени.

- Я просто ужинаю. Может, вечером? Или завтра с утра?

- Давайте сейчас. Каких-нибудь десять минут, и Вы снова вернётесь к своим делам,- тон Папеджа стал более настойчивым.

- Хорошо, - Джон начал подниматься из-за стола.

- Что-то случилось? – спросила Джилл.

- Всё в порядке. Я ненадолго.

***

Джон ушёл в ванную комнату. Благо она находилась в другом конце дома.

- Я на месте. Что вы там хотели сделать?

- Немного обновим Ваш интерфейс. Как я уже сказал, это займёт минут десять, не более. Готовы?

- Да, готов.

- Хорошо, сейчас немножко потрясёт, - предупредил Папедж.

Через несколько секунд лицо Джона будто налилось свинцом, стекло и повисло, словно его парализовало. Затем начались судорожные и хаотичные подёргивания, похожие на нервный тик. Судороги стали усиливаться, становясь интенсивнее и жёстче. К лицу будто приложили сильно вибрирующее устройство или подвели электричество – его трясло и сминало в нереальные гримасы. Нижнюю челюсть ворочало из стороны в сторону. Веки беспорядочно хлопали, как крылья бабочки. От такой интенсивной работы мимических мышц лицо покраснело и налилось усталостью. На лбу, на висках и шее появилась испарина. Джон хотел спросить, скоро это закончится, но уже не контролировал ситуацию и не мог толком ничего произнести. В какой-то момент захотелось закричать, но вместо крика получился сиплый хрип. Лицо продолжало трястись ещё некоторое время: его то каким-то невероятным образом кривило, то оно становилось спокойным, то мышцы снова хаотично сокращались. Потом вдруг всё резко прекратилось. Джон увидел, что разговор с Папеджом ещё идёт. Он поднёс трубку к уху.

- Алло, - произнёс он слабым голосом.

- Ну как Вы, мистер Вайер? – довольно поинтересовался Папедж.

- Почему Вы сразу не сказали, что это так хреново?

- Успокойтесь, такие процедуры – это очень большая редкость. Может быть, раз в несколько лет. Так, теперь мы обновим управление голосом и речевым аппаратом.

- Так это ещё не всё? – начал возмущаться Джон.

- Потерпите ещё пару минут, - вежливо добавил Папедж, не обращая внимания на выкрики Джона.

- Готовы?

- Нет, не готов!

- Поехали!

Рот Джона открылся и из него стали изрыгаться непонятные звуки: шумы, писки, хрипы, протяжный рёв. Затем в этой партии свиста и дребезга стали проявляться фразы, слова, иногда целые отрывки текста, которые звучали, как скороговорка. Вдруг на секунду всё прекратилось и начался протяжный шёпот. Он длился где-то секунд десять, потом снова всё пошло кувырком: писки, лязги, рёв, речёвки и скороговорки. Проскакивало и что-то вроде пения. Этот звуковой хаос то становился выше и тоньше, то опускался, превращаясь в грубый бас, как будто кто-то крутил ручку тональности в разные стороны, настраивая голос Джона. Затем, так же как и с лицом, всё резко прекратилось. Джон стоял, продолжая смотреться в зеркало, и тяжело дышал. Он выглядел очень измученным. Как сейчас он выйдет обратно к родным? Изменения заметны даже ему. Они точно увидят, что с ним что-то не так.

- Джонни, с тобой всё в порядке? – послышалось из-за двери. Это была Джиллиан. Её голос прозвучал настолько неожиданно, что Джон выронил телефон из рук.

- Да, - ответил он неуверенно, - всё в порядке.

- Я слышала, ты там то ли с кем-то разговариваешь, то ли кричишь? Какие-то странные звуки исходили.

- Всё в порядке, дорогая. Это просто тут с работы звонят. Просят меня кое-что прочитать. Уже занимаются подбором актёров для нового проекта.

- Тебя уже долго нет - мы волнуемся.

«Нашли время для обновлений. Ну, Папедж, я тебе устрою», - подумал Джон.

- Да, я тут немного застрял. Сейчас выхожу, дорогая. Сейчас. Буду буквально через минуту, - Джон включил воду и стал быстро умываться, пытаясь хоть как-то привести себя в прежний вид.

Он несколько раз вымыл лицо холодной водой и аккуратно вытерся полотенцем, затем открыл дверь.Там ждала супруга:

- У тебя точно всё в порядке?

- Да, всё нормально, - ответил Джон и попытался улыбнуться.

- А чего телефон на полу валяется?

- Да уронил случайно. Наверное.

- Какой-то вид у тебя нездоровый? Ты не заболел?

- Не знаю, может, из еды что-то не пошло. Живот немного крутит.

- Может, отравился чем-нибудь?

- Возможно. Вообще чувствую себя неважно. Может, переволновался: так резко позвонили мне. Признаться, очень неожиданно.

- Хорошо, тогда давай, как проводим твоих родных, будем отдыхать, - предложила Джилл.

- Давай, - с этими словами Джон приобнял жену, и они оба пошли назад к гостям.

***

Через час родственники разошлись. Джон, прощаясь, каждому говорил одно и то же:

- Если что, можешь обращаться в любое время. Если нужны деньги или ещё что-то, я всегда готов помочь.

Ему в ответ приветливо кивали головой. Но, как правило, никто не просил его о помощи. В этом не было ни капли зависти или чувства унижения, просто дети в многодетной семье очень рано становятся самостоятельными и, пройдя столько лишений, в очень малом нуждаются. Жизнь научила их быть терпеливыми и трудолюбивыми. Им вполне было достаточно, что они твёрдо стоят на ногах и имеют возможность сами зарабатывать себе на хлеб. Пусть братья и сестра Эмили не хватали с неба звёзд, как Джонни, но вполне достойно устроились в жизни.

- Как ты себя чувствуешь, Джонни? – поинтересовалась Джилл после того, как все ушли.

- Уже лучше. Гораздо лучше, - сообщил он. Джон и правда выглядел бодрее: от былого больного состояния не осталось и следа.

- Как живот? В порядке?

- Да, больше не беспокоит, слава Богу.

- Хорошо, тогда я пойду помогу твоей маме? Ты же знаешь, что творится на кухне после гостей, - Джилл улыбнулась.

- А я как раз с отцом поболтаю, - Джон подмигнул ей в ответ, прихватив с собой откупоренную бутылку вина и пару бокалов.

Джон и Томас расположились в гостиной. Обстановка помещения практически не изменилась со времён юности Джона. Он внимательно изучал детали, доселе почему-то незаметные взгляду, и думал о том, как же давно они вот так вот с отцом не сидели и не общались по душам.

- Знаешь, пап, я так хочу вам всем помочь: и тебе, и маме, и братьям, и Эмили, и даже Мэри, если бы она только попросила. Я вот, например, столько раз предлагал вам поменять этот ветхий дом на более новый, но вы отказываетесь. Если не хотите уезжать с этого района, мы можем купить его здесь же. Или даже можем этот снести и построить новый! Как тебе такая идейка?

- Этот дом, он так давно с нами. Он как будто часть нашей семьи, как ещё один родственник. У нас с твоей матерью столько воспоминаний, связанных с этим местом. Я помню, как мы приехали сюда; как мы с твоей мамой стали вить здесь гнёздышко; как эти стены наполнил детский смех; как ремонтировал ступеньки, которые вы с Нэйтаном, сломали, помнишь? - отец посмеялся.

- Да, это было очень больно, - Джон тоже улыбнулся. - Ох, и влетело нам тогда.

– Понимаешь, это как живой фотоальбом, а ты предлагаешь мне его снести или бросить и уехать куда-нибудь ещё. Разве ты смог бы так поступить с фотоальбомом, в котором хранится вся твоя жизнь? Думаю, нет, Джонни. Думаю, нет…

- Вот и ты отказываешься. А ведь я так хочу быть полезным вам. Я столько всего сделал, а вы мне всегда помогали, как могли, и я чувствую, что должен чем-то ответить вам, но не знаю чем. Я ощущаю такую беспомощность: одновременно обладая таким богатством, я ни с кем не могу им толком поделиться, даже с родными.

- Тебе кажется, Джонни, что ты достиг нереальных высот, что ты неуязвим и уже ничего не может случиться. Но задумайся, ведь есть и те, кто ещё выше. Выше тебя, выше других, выше вообще всех. И деньги – это далеко не все трудности, с которыми сталкивается человек на протяжении жизни. У каждого свои испытания, своя борьба. Ты думаешь, что, раздав братьям и сёстрам какую-то сумму денег, ты сделаешь их счастливыми? Это далеко не так, и деньги, в особенности лёгкие, не заработанные честным трудом, могут не только не исправить положения, но и значительно ухудшить его. Твои братья, родители и сестра Эмили понимают это. Мы честные люди, и мы видим, что на тебе лежит гораздо большее бремя ответственности, чем на нас, и что сейчас ты стоишь на краю пропасти, хоть и находишься выше многих.

- О чём ты, пап?

- Ты ещё не понял, Джонни? – отец улыбнулся. – Слава – это не только роскошь, но и тяжёлая ноша. Не бывает всё гладко, всегда есть какие-то «но». Пусть пока ты их не ощущаешь, а может, и ощущаешь, но не так явно. Ты, Джонни, когда-нибудь станешь перед выбором: на одной чаше весов – деньги и слава, на другой – правильный поступок. Выберешь одно – потеряешь другое. И лучше бы ты выбрал правильный поступок. Вершина, на которой ты находишься, не спасёт тебя от Божьего промысла. Всегда помни, Джон: богатство – это великое искушение, а искушение – от дьявола. И дьявол не раз будет испытывать тебя на прочность, предлагая продать душу ради успеха, славы и благосостояния, но ты не должен идти у него на поводу. Ты должен помнить, кто ты и откуда. Ты должен верить, что внутри тебя есть дар, которым Господь наделил тебя далеко не случайно; внутри тебя есть Свет, и если ты будешь следовать за ним, то Бог не оставит тебя и всегда будет рядом.

- Странно. За последние несколько дней я уже второй раз слышу о дьяволе, - сказал Джон будто сам себе…

Сцена «Общение с мистером Морганом по поводу новой роли»

- Здравствуйте, мистер Вайер. Ну как отдохнули?

- Хорошо, наконец-то удалось вырваться из этой суеты.

- Ха-ха-ха, да, странно устроен мир: та среда, в которой мы реализуемся, добиваемся успеха и благосостояния, почему-то не устраивает нас, и мы с удовольствием сбегаем из неё при первой же возможности. Не стойте же, присаживайтесь, прошу Вас! – мистер Морган указал на кресло. Глава компании «Дримс Пикчерз» сегодня был чересчур дружелюбен. Такое «облизывание» Джона не было случайным: он явно хотел что-то получить взамен. Не нужно быть слишком проницательным, чтобы понять, что речь шла о новой роли и новом контракте.

- Как родители? – мистер Морган продолжал проявлять заботу.

- Родители нормально: живы, здоровы.

- Это самое главное в их возрасте, - вздохнул мистер Морган. Его возраст уже тоже давно перевалил за шестьдесят, но выглядел он очень хорошо.

Джон умышленно не поднимал темы сегодняшней встречи и не пытался выяснить, зачем его пригласили: он ждал, пока глава компании сам подберётся к этому вопросу. Такой приём хорошо демонстрирует, кто больше заинтересован в предстоящей сделке: как правило, больше заинтересован тот, кто первым проявит нетерпение. Но мистер Морган тоже не торопился озвучить свои предложения, он прекрасно знал принципы ведения сделок.

- Так, значит, отдохнули хорошо, говорите? Как там погодка на севере Калифорнии в это время года? Думаю, может, тоже сбежать куда-нибудь отсюда на пару недель.

- Попрохладней, чем в Лос-Анджелесе, - ответил кратко Джон, вынуждая собеседника продолжать свой монолог.

- Ладно, мистер Вайер, позвал я Вас сюда, как Вы понимаете, не для этого.

- Да, конечно,понимаю.

- У нас для Вас новый контракт на главную роль в нашем новом проекте с рабочим названием «Грани любви».

- Хорошее название. Звучит многообещающе.

- Да, и вознаграждение также хорошее.

- И какое же?

- Сто сорок миллионов долларов, - мистер Морган специально так резко озвучил сумму, чтобы вызвать у актёра контузию, словно от падения бомбы.

Джону сделалось дурно. От волнения дыхание спёрло. Он несколько раз поперхнулся, затем расстегнул ещё одну пуговицу рубашки и хрипло переспросил:

- Сколько Вы сказали?

Мистер Морган с абсолютно спокойным лицом повторил:

- Сто сорок миллионов. Эта роль будет самой высокооплачиваемой за всю историю существования Голливуда. Вы, Джон, - великий актёр. Вы принесли нашей компании огромнейший доход за фильм «Поющие мечты». Мы ценим Вас и хотим, чтобы именно Вы воплощали наши смелые идеи в жизнь. И мы готовы заплатить за это очень хорошую цену, как Вы видите.

- Да, вижу, - опять прохрипел Джон. Он ещё до конца не пришёл в себя после озвученной суммы. «Вот она – самая вершина. Не упусти свой шанс, Джонни, такое бывает раз в жизни», - подумал он, вспоминая роль Микки и сцену, которую он так долго не мог сыграть. Сумма явно кружила ему голову.

- Так что? Вы согласны? – продолжал мистер Морган.

В свете некоторых событий, произошедших за последние несколько недель, некоторое самообладание к Джону всё же вернулось. Самоубийство Шаферза, которого явно принуждали играть, и, возможно, это послужило причиной его смерти; предсмертная записка с очередной загадкой; обновление программного обеспечения во время отпуска, которое было весьма некстати и вполне могло подождать. Одним словом, Джон почуял запах бесплатного сыра. Здесь явно не всё было так гладко, как казалось на первый взгляд.

- А что за роль? – спросил он вдруг.

- К сожалению, у меня нет копии сценария сейчас. Давайте пока подпишем контракт, а потом обсудим детали.

- Может, я не справлюсь с ней? Может, роль будет слишком сложной? Вы же тоже не зря отдаёте такие деньги?

- Ой, я Вас умоляю, Джон. Вы первоклассный актёр, а с нашей технологией Ваш талант вообще не имеет границ. Вы справитесь с чем угодно, это я Вам точно говорю. Вот уж не думал, что в этом может быть проблема. Если мы платим Вам такие деньги, значит, мы уверены в Вас. Соглашайтесь, Джон. Это очень большие деньги! Даю руку на отсечение, Вам не каждый день делают такие предложения.

Джон всё же был в раздумьях. Да, сто сорок миллионов – это действительно большие деньги, но то, что произошло с Шаферзом, не стоило никаких денег. Чем больше мистер Морган убеждал Джона подписать контракт прямо сейчас, тем больше Джону не хотелось этого делать на скорую руку. И вообще показалось странным, что ему не дали сценарий. Что в этом такого, если он, прежде чем дать ответ, его прочтёт и ознакомится с будущей ролью? Мистер Морган становился настойчивее в попытках убедить Джона, но это лишь вселяло в актёра ещё большую неуверенность, которая в какой-то момент просто начала сочиться из глаз. Это заставило главу компании «Дримс Пикчерз» осечься в своих внушительных доводах. Он понял, что дальше уговаривать Джона абсолютно бессмысленно: он не подпишет контракт, по крайней мере, сейчас.

- Хорошо, - сдался мистер Морган, - я так понял, Вы хотите сначала ознакомиться со сценарием?

- Пожалуй, что да, - ответил Джон, не зная, какие ещё требования можно было предъявить в данной ситуации.

- Ладно. Сегодня вечером он будет у Вас. Мы пришлём его по электронной почте. Ознакомьтесь, потом приходите. Тогда на этом пока всё, мистер Вайер, - Рейнольд Морган развёл руками. Он выглядел уставшим и недовольным.

- До свидания, мистер Морган.

- До встречи. Да! И не забудьте о неразглашении! Данный проект под строжайшим секретом! О сценарии никому ни слова!

- Хорошо, буду иметь в виду, - бросил Джон, уже выходя из кабинета.

Питер Гэлт

Вечером Джилл снова засела читать, пытаясь осилить те стопки книг, которые захламляли комод. Иногда она вдруг вскакивала, брала какой-то кусок текста из книги и начинала читать его вслух. Она расхаживала с книжкой по комнате, пытаясь экспромтом изобразить того персонажа, которого выбрала. Частенько получалось очень даже неплохо. Джон молча смотрел на свою слегка безумную, но однозначно талантливую жену и улыбался.

Пока Джиллиан была занята вечерними чтениями, Джон уселся за ноутбук в ожидании сценария. Вскоре, как и было обещано, ему на электронную почту поступило письмо. На экране засветился заголовок «Грани любви».

Уже после прочтения половины Джон понял, почему ему так много собираются заплатить за эту роль и почему мистер Морган так рьяно убеждал подписать контракт без знакомства с сюжетом. Это было пошло и унизительно. Вначале Джон даже улыбнулся, думая, что это чья-то глупая шутка. Казалось, что это работа начинающего сценариста, который очень хочет удивить всех, поэтому прибегает к таким эпатажным и по-настоящему грязным темам. Но ведь это был Роберт Кунис – один самых именитых сценаристов Голливуда. Ведь это была «Дримс Пикчерз»! Неужели они решили такое снимать? Джон просто не верил своим глазам.

На этот раз Джону предлагалось сыграть некоего Питера Гэлта. Это был сын известного нефтяного магната Дэвида Гэлта. Питер потерял отца, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Как единственный правопреемник, он унаследовал всё состояние, став невероятно богатым человеком. Но богатство – это ведь не только привилегия, но и большая ответственность, тем более в таком бизнесе, как нефтяной. Питер не мог и не должен был отдавать всё в руки управителей и советников, иначе, скорее всего, очень быстро всего лишился бы. Поэтому пришлось взвалить бремя управления на свои плечи. Он много учился, читал, общался с профессорами и специалистами. Разбирался в бухгалтерии, в работе бирж, во внутреннем менеджменте компании, в юриспруденции и прочих науках. Строгий распорядок дня, жизнь, расписанная по минутам, и постоянный труд стали его неизменными спутниками.

О да! Питер Гэлт очень многого добился. Его нефтяной бизнес заработал как часы. Он стал настоящим мастером сделок; хорошо научился разбираться в корпоративных играх; собрал вокруг себя преданных людей; развил в себе просто небывалое чутьё в отношении рыночных и биржевых трендов. Теперь уже никто не сомневался в его авторитете и в том, что место директора в «Оил Индастрис» ему принадлежит по праву.

Но за этими успехами он совершенно не заметил, как пролетела прекрасная юность. Увы, упорно занимаясь одними вещами, он совершенно забыл о других сторонах человеческого бытия. Говорят, что с теми уроками, которые мы не прошли вовремя, мы будем сталкиваться всю жизнь, пока не усвоим их. А за спиной Питера Гэлта осталось очень много непройденных уроков: он не узнал, что такое общение со сверстниками; что такое дружба; что такое первое влечение к девушке, первый поцелуй, первая близость, первая любовь. Это всё осталось где-то позади, где-то в прошлом, как будто этого и вовсе не должно было быть в его сухом и скучном существовании ради компании отца.

И вот, когда дела шли стабильно, когда уже не нужно было столько работать и учиться, зов природы снова напомнил о себе. Это произошло на одном из тех мероприятий, куда девушки приходят в платьях от самых дорогих и именитых брендов, все увешанные бриллиантами, а их кавалеры с лёгкостью расстаются со своими деньгами, заказывая напитки, цена которых начинается от нескольких десятков тысяч долларов.

Её звали Мия Стоун. На тот момент Питеру было уже двадцать семь лет, и, несмотря на статус, репутацию и положение, у него ещё ни разу не было близости с женщиной. Мия понравилась Питеру с первого взгляда. Пусть это выглядело слегка неуклюже и робко, но он попытался с нею познакомиться – когда-то ведь надо начинать делать первые ошибки. Держался он вполне достойно и как истинный джентльмен:

- Здравствуйте, позвольте представиться, меня зовут Питер Гэлт.

- Хм, как интересно, тот самый Питер Гэлт? Сын Дэвида Гэлта? Глава компании «Оил Индастрис»?

- Да, совершенно верно, - Питер учтиво поклонился. - А как Ваше имя?

- А я разве сказала, что хочу с Вами познакомиться? – и Мия засмеялась. Это очень задело Питера, ему вдруг захотелось убежать отсюда, словно он ещё совсем юный подросток. Его, главу крупнейшей нефтяной компании, только что какая-то девчонка поставила в совершенно неловкое положение - лицо налилось краской.

- Изви… - только собирался он произнести и удалиться, как возле них, откуда не возьмись, появился приветливый мужчина, по возрасту примерно ровесник Питера.

- Привет, дорогая, что это за новый кавалер у тебя?

- Это Питер Гэлт. И он пока ещё не мой кавалер, - Мия и её друг как-то загадочно переглянулись и стали страстно целоваться прямо на виду у Питера. Возникшая острая неловкость подтолкнула Питера покинуть страстную парочку.

- Стойте, мистер Гэлт! – вдруг окликнул его парень Мии. Питер остановился.

- Извините нас, просто она такая горячая штучка, - он продолжал обнимать свою подругу, а та смеялась и заигрывающе смотрела на Гэлта. – Позвольте представиться, меня зовут Алан Кроу, - и парень протянул руку.

Гэлту оба этих человека показались безумными. Он подозрительно посмотрел на них, чувствуя, что здесь явно попахивает какой-то авантюрой, но любопытство человека не знает границ. Кроме того, глава компании «Оил Индастрис» явно засиделся и просто нуждался в новых эмоциях и впечатлениях.

Он с опаской пожал руку Алана:

- Питер Гэлт. Можно просто Питер.

- Приятно познакомиться, Питер, - улыбнулся Алан, - а это моя малышка, Мия. Мия Стоун.

- Очень приятно, мисс Стоун.

- Можно просто Мия, - ответила девушка и снова звонко засмеялась.

- Может, присоединитесь к нам, Питер? Мы сегодня собираемся повеселиться как следует, - предложил Алан.

Питер растерялся: он не знал, что ответить, и не хотел навязываться.

- Давай с нами, - добавил Алан, видя, что Питер сомневается, и по-дружески подмигнул.

То, что происходило дальше, плохо укладывалось в голове Питера. Он привык, что подобные мероприятия являются продолжением переговорного кабинета. Здесь он встречается с деловыми людьми, главами компаний, чиновниками и уже в более неформальной обстановке решает проблемы своего бизнеса. Здесь легче договариваться, легче входить в доверие, легче добиваться компромиссов, легче извлекать выгоду. Но Мия и Алан здесь были явно не за этим. Они смеялись, шутили, танцевали, при этом поглощая неимоверное количество выпивки. Они вообще не замечали никого вокруг, не хотели видеть около себя этих высоколобых зануд, занятых только своими деньгами. Им было весело по-настоящему и искренне.

Питер держался рядом, но воспитание не позволяло ему вести себя так свободно, поэтому он был, скорее, наблюдателем происходящего. Через некоторое время новые друзья Питера так «накидались», что во время танца упали на стол с выпивкой и закусками. Посреди зала раздался страшный грохот бьющейся посуды. Все обратили на них внимание. На несколько секунд Алан и Мия замолчали, пытаясь сообразить, что происходит, но потом оба стали смеяться как сумасшедшие. Им было абсолютно всё равно, что о них думают другие. Как же это понравилось Питеру. Он никогда не был так свободен.

- Мы тут сильно примелькались, - сообщил Алан, снова оказавшись рядом с Гэлтом, - пора валить отсюда.

Рубашка Алана небрежно торчала из брюк, галстука давным-давно не было. Сзади и сбоку пиджак был испачкан едой со стола, который они с Мией только что опрокинули.

- Ты с нами, Питер? – произнёс Алан, обнимая свою подружку. Оба были совершенно пьяны.

- Да, - ответил Гэлт, абсолютно не представляя, что будет дальше, но как раз это ему и нравилось. Он так давно хотел пожить, ничего не планируя, не зная, куда приведёт его завтрашний день, и вот наконец-то выпала такая возможность.

- Хорошо, - Алан похлопал Питера по плечу, как старого приятеля.

***

Далее Алан в таком виде сел за руль своего дорогущего кабриолета. Питер сел сзади. Мия расположилась рядом с ним.

- Я пока поближе познакомлюсь с нашим новым другом, - прокомментировала она свой поступок. В её голосе звучали откровенные нотки флирта.

Они поехали кататься по городу. Алан носился как сумасшедший. Несмотря на состояние, он достаточно уверенно чувствовал себя на дороге. Питер очень переживал по поводу такого безрассудства, и даже мысль о смерти посетила его: «Вот дурак! Зачем я сел сюда? Как глупо! Глупо! Если эти двое не дорожат жизнью – это их дело, я пока не хочу умирать».

- Будешь? – Мия предложила ему выпить с горла виски, которое они с Аланом утащили с вечеринки. Питер уже практически забыл, что она находится рядом.

Как же она была прекрасна! Питер не мог отказать ей. Он послушно взял бутылку и сделал несколько глотков, затем вернул её. Виски обжигающе опустился в желудок.

- Успокойся, Питер, - произнесла Мия, - Алан очень хорошо водит машину.

В другой обстановке - без Мии, без виски с горла, без этого сумасшедшего приключения - скорее всего, вряд ли это бы успокоило Питера, но сейчас его тело расслабилось, мысли исчезли. Он просто наслаждался неизвестностью.

Далее они ели фаст-фуд в какой-то дешёвой забегаловке на другом конце города.

- Я всегда считал, что эта еда вредная, - вдруг выдал Питер, продолжая уплетать гамбургер.

Мия с Аланом посмотрели на него и тут же засмеялись. Гэлт снова почувствовал себя неловко. Он искренне не понимал, почему они смеются. Казалось, этих двоих не заботило вообще ничего. Им было всё равно, сколько калорий в этом гамбургере, на каком масле жарили котлету, есть ли там ГМО – они просто хотели есть, и это было вкусно. Да, это было совершенно безрассудно, да, такая жизнь не без последствий, да, когда-нибудь придётся пожинать плоды, но для них существовало только здесь и сейчас и больше ничего не имело значения.

***

Питер стал периодически встречаться с новыми друзьями. Пару раз они очень круто напивались, но, надо сказать, что развлечения Мии и Алана выходили далеко за рамки обычных попоек. Они действительно умели удивлять. Частенько их встречи превращались в настоящие приключения с яхтами, самолётами, красивыми видами, походами, кострами. За это время Питер успел окончательно влюбиться в Мию.

Он понял, что обманывался насчёт свободы и неизвестности – это был лишь первый импульс. На самом деле ему была нужна только очаровательная мисс Стоун, ему хотелось быть рядом с нею, и он готов был пойти за ней куда угодно. И казалось, что иногда она ему отвечала тем же. Она не раз бросала на него неоднозначные взгляды – и это были взгляды, как на мужчину, а не просто друга. Пару раз он ловил её, когда она пристально изучала его, рассматривала с неподдельным интересом. Иными словами, между ними что-то было, что-то едва ощутимое, еле заметное, что-то на уровне взаимного притяжения. И Питер очень надеялся, что когда-нибудь представится случай побыть с ней наедине и признаться в своём чувстве. И однажды такой случай действительно представился.

Они были дома у Алана. В просторной гостиной царил полумрак. Алан отлучился в туалет. Играла спокойная, романтичная музыка, и Мия сама предложила потанцевать. Как только они оказались рядом, сразу оба замолчали. Повисло напряжение. Казалось, оба ждали этой минуты целую вечность и не хотели её испортить пустыми разговорами. Никогда ещё Питер не был к ней так близко. Он тяжело дышал, ощущая её крепкую грудь, обнимая её стройную талию. Он долго решался произнести хоть слово, но не знал, с чего начать. Он так ждал этого момента, столько раз представлял его себе, но, как это часто бывает, такие вещи застигают нас настолько неожиданно, настолько внезапно, что мы просто не успеваем поверить, что это происходит, что сейчас настал тот самый миг удачи.

Послышались шаги Алана где-то в коридоре. Сейчас он появится и всё. Всё закончится, и, возможно, другого такого шанса уже не будет. «Надо срочно что-то делать, сказать хоть что-нибудь. Пусть она знает, как я отношусь к ней».

- Мия, - начал он.

- Что, Питер?

- Я хочу тебе кое-что сказать. Вернее, кое в чём признаться.

Повисла пауза. Мия молчала, вынуждая Питера говорить дальше.

- Я давно в тебя влюблён, - сказал наконец-то Питер. И вдруг стало так легко. Он спокойно вдохнул полной грудью, не ожидая ничего взамен.

- Я знаю, Питер. Ты мне тоже очень сильно нравишься, - прошептала Мия ему на ухо.

Появился Алан. Питер сразу отвлёкся:

- Мы тут решили потанцевать, пока тебя нет.

- Ничего, ничего. Танцуйте. Не обращайте на меня никакого внимания, - и Алан плюхнулся на диван, прихватив бутылку пива.

Питеру было неловко продолжать это делать при Алане, он стал себя вести куда более скованно, но тут вмешалась Мия. Она сильнее обняла Питера, слегка погладила по шее, и он снова успокоился.

- Можешь поцеловать меня, - прошептала она.

Питер не поверил своим ушам.

- Что? – переспросил он.

- Поцелуй меня, - снова прошептала она.

- Тут же Алан…(!)

- Всё в порядке, он разрешит.

Непонятно почему, но Питер ей поверил. Он медленно прикоснулся к её нежным губам. Накопившийся потенциал превратился в разряд. Его будто обожгло и ударило током одновременно. Захотелось целовать её ещё и ещё. Он уже забыл, что неподалёку Алан, и жадно впился в её губы, прижав к себе. Мия ответила ему таким же горячим поцелуем. Но этим нектаром долгожданного удовольствия невозможно было напиться. Он был готов сорвать с неё одежду, он хотел обладать ею прямо сейчас.

Он уже ожидал, что Алан набросится на него с кулаками, но ничего такого не происходило. Напротив, даже показалось, что они снова одни. Он не заметил, как они оказались возле столика, как постепенно стала исчезать одежда.

Питер вдруг остановился и, тяжело дыша, спросил:

- Где Алан?

Он испуганно и растерянно попытался отыскать его взглядом, но Мия его остановила:

- Забудь про него. Сейчас ты со мной, - она рукой схватила его за подбородок и направила его внимание на себя.

Далее всё происходило как в тумане. Эмоции лились через край, превращаясь в кипящий вулкан. Наконец-то они вместе. Наконец-то они соединились в едином порыве утолить желания друг друга. Утопая в крепких объятиях, взлететь на вершину наслаждения. Эта близость кружила голову, пьянила, побуждала кричать и задыхаться. Она растворяла в безвременье и пустоте всё, что тянуло вниз - в одиночество.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное – рядом появился Алан. Он был полностью голым. Но Мию это нисколько не удивило, напротив, в её глазах читался неутолимый голод, который она хотела поделить на троих. Теперь она не принадлежала только Питеру. Теперь часть своей страсти, своего желания она отдавала кому-то ещё.

Питер не знал, что делать, но отказаться от неё он уже не мог. Он был готов делить её с кем угодно, но быть с ней. Быть, несмотря ни на что. Вероятно, она знала об этом. Может, даже как-то использовала это. Какими-то совершенно мелкими, почти неуловимыми жестами и движениями она заманивала его, окутывала своими чарами, заставляла остаться здесь и продолжать начатое.

***

После этой встречи Питер нёсся домой как сумасшедший, как будто хотел сбежать от всего того, что с ним произошло. Он испытывал небывалое чувство стыда и отвращения. Первая близость с женщиной произошла на глазах у другого мужчины, а потом он и вовсе разделил её с ним. Это казалось мерзким и низким.

«Забыть… Забыть! Всё забыть! И больше никогда не возвращаться туда», - пульсировала мысль в воспалённых висках. Он твёрдо решил больше не общаться с этими порочными людьми.

Прошло несколько дней, и Гэлт уже начал забывать о произошедшем. Всё казалось каким-то нереальными, как будто происходило во сне. И даже Мия со своим странным парнем Аланом как будто были выдуманными, ненастоящими. По крайней мере, так хотелось думать. Сознание искало спасения от этой роковой ошибки, поэтому подбрасывало любые оправдания и теории.

Но все теории и оправдания, все обещания рухнули в один момент, когда Питер поднял трубку и услышал знакомый голос:

- Ты про нас совсем забыл, милый…

Это была Мия. Как же сексуально звучала она по телефону. Одна её фраза, произнесённая ласковым полушёпотом, и внутри Питера начался пожар. Она что-то продолжала говорить, но он совершенно не слушал её. Воспоминания вперемешку с фантазиями постепенно инфицировали его ум, заражая новым вирусом желания. В конце Мия сказала:

- Приезжай, милый. Мы тебя очень ждём, - и эта фраза была словно кнопка, запускающая механизм неизбежности. Через двадцать минут Питер сломя голову нёсся через весь город, чтобы увидеть возлюбленную. Ему было всё равно, с кем она и где и что они будут делать, лишь бы опять оказаться с ней рядом.

И снова их тела растворились в похоти. Мия была сначала с одним, потом с другим. Потом они оказались в постели все вместе. Она таяла от обилия ласки, от множественных поцелуев, от крепких мужских рук, которыми была окружена со всех сторон. Питер поймал себя на мысли, что его сильно заводит, когда Мией владеет кто-то ещё. Ему почему-то нравились моменты, когда она оставалась вдвоём с Аланом, а он был в стороне и смотрел на то, как они занимались любовью. В эти моменты он страдал неимоверно, но это же и возбуждало, будоражило изнутри, словно эти страдания были катализатором. Просто удивительно, как боль может одновременно граничить с удовольствием.

Желание побеждало. Каждый раз он уходил с твёрдым намерением порвать эту порочную связь, больше не появляться здесь, забыть Мию и Алана, как страшный сон. Но проходило некоторое время, и он возвращался. Неутолимый голод тянул в это болото снова и снова, и с каждым разом выбираться из него было всё труднее. Он подсаживался на них, как на наркотик.

И его друзья оказались щедрыми «дилерами»: они топили Питера в этот море наслаждений, каждый раз изобретая что-нибудь новое и необычное. То разврат превращался в одеяло нежности, усыпанное лепестками роз, то граничил с животной жестокостью. То они признавались друг другу в любви и читали стихи, то грязная ругань и оскорбления слетали с их уст. В ход шёл весь реквизит индустрии секса: наручники, плётки, вызывающие костюмы, искусственные ублажители.

И Питер нуждался в этом всё больше и больше, и каждый раз нужно было что-то ещё - что-то, что выходило за рамки, рвало все табу и условности. Алан и Мия видели, что происходит с их другом, и умело это использовали. Чем больше Питер обнажал свою зависимость, тем сильнее она становилась. Постепенно превращаясь в раба своих желаний, он становился их рабом в буквальном смысле.

Один раз Мия и Алан заставили его весь вечер смотреть, как они играют в любовные игры. Его не допустили до постели. Это сводило с ума. Он злился, его рвало на части, несколько раз он чуть не набросился на них, но Мия предупредила, что если он ослушается, то всё закончится. Непонятно, где он брал силы, чтобы сдерживать себя. В этот день он уехал, так и не прикоснувшись к ней.

Сам Питер не осознавал, что происходит, либо осознавал, но просто сдался своему желанию. Алан и Мия знали, что делали. Они ломали его психику, вырабатывая в нём беспрекословное послушание путём самых простых методов дрессировки. Стимулируя поочерёдно центры удовольствия и боли, они превращали Питера в домашнего питомца, который был готов на всё ради вкусной косточки. Они готовили его к последнему превращению...

***

Питер явился, как всегда, вовремя, и эта была не просто пунктуальность, а, скорее, нетерпеливость. Уже неделю ему запрещали трогать Мию, поэтому, когда она появилась в полупрозрачном белье, он был готов воплотить в жизнь любую её фантазию и выполнить любую прихоть. Она вызывающе поманила его пальчиком, и он тут же оказался рядом, как послушный пёс. Через несколько минут он уже утопал в её объятиях и поцелуях. Неделя голода делала своё дело – он был просто на грани безумия, растворяясь в удовольствии и совершенно не осознавая, что происходит.

- Сегодня, милый, ты узнаешь ещё одну грань, - шептала Мия сквозь стон. – Ты должен расслабиться и ни о чём не думать. Просто сфокусируйся на мне. Представь, что это всё я, только я. Только мы и больше ничего в этом мире.

Питер слабо понимал, о чём говорила возлюбленная, но её слова, словно колыбельная, успокаивали, заглушая голос разума. И тут Питер почувствовал что-то ещё, что-то извне. Это был Алан. Питер ощутил его горячее тяжёлое дыхание где-то у себя на затылке.

То, что происходило дальше, навсегда изменило Питера Гэлта. Теперь его жизнь поделилась на «до» и «после». Теперь он вступал в связь не только с Мией, но и с Аланом. Странным образом его разум трансформировался, его нетерпимое отношение к мужеложеству сменилось лояльностью и даже некоторым предпочтением. Он научился и от этого получать удовольствие, преумножая свои наслаждения в этом треугольнике страсти. Теперь и Мия периодически оказывалась в роли наблюдающей, а связь между Аланом и Питером крепла с каждым днём, превращаясь в нечто большее, чем просто дружба. И Питер был благодарен этим людям, что они показали ему самого себя…

В западне

- Влиятельный бизнесмен, директор крупной компании опустится до такого дна? Человек, которому удалось собрать волю в кулак и добиться всего, о чём мечтал?! Такое вообще возможно?! Нет. Не верю. Никогда не бывать этому! Никогда! – вдруг взорвался возмущением Джон – дальше читать он не мог. Он резко встал из-за стола и начал метаться по комнате из угла в угол, не находя себе места: – Да и что я вообще обсуждаю?! Зачем эта грязь? Для чего лишний раз мазаться ей? Но нет, мы упорно продолжаем топтаться в этой мутной жиже. Мы так увязли в ней, что даже искусство превратилось в помои. Оно смердит беспринципностью, потакая нашим слабостям и порокам. И это омерзительно! Омерзительно! Джилл! Джилл!!! – Джон покинул кабинет, продолжая звать супругу. Он непременно намеревался рассказать ей обо всём.- Джилл, ты где?

- Я тут, Джонни, что случилось? Ты такой возбуждённый.

- Знаешь, эта новая роль. Это просто... Просто… У меня просто даже нет слов! - он продолжал метаться по квартире.

- Я не пойму, ты радуешься или злишься?

- Я пошлю эту «Дримс Пикчерз» куда подальше. Я никогда, - Джон остановился, напрягся и, тыча пальцем в пол, продолжил, - я никогда не буду это играть.

- Теперь поняла – ты злишься. Так всё плохо? – Джилл спокойно продолжала выуживать хоть какую-то информацию. – Может, это просто первое впечатление?

- Нет, это… Это… - Джон захлёбывался эмоциями.

- Что это? Про что оно?

- Оно про… убийства, жестокие убийства, - начал Джон запинаясь.

«Какие убийства? Что я несу? Оно же совсем о другом!» - подумал Джон, не понимая, что происходит.

- И кого ты там играешь? Главного убийцу? – улыбнулась Джилл. – Тебя это так сильно расстроило?

- Да нет же, не убийцу, а… полицейского, - выдавил Джон.

«Какой полицейский? Что вообще происходит?» И тут до Джона дошло, что происходит, – это работала «Эмоушен Диджитал». Это она вкладывала в уста совсем другие слова. Вдруг он вспомнил, как мистер Морган предупредил, что сценарий находится под строжайшим секретом. Он снова попытался сказать что-то Джилл насчёт сюжета, но технология продолжила гнуть свою линию про убийцу и полицейского.

- Ну и что в этом такого? Сейчас много фильмов про полицейских и преступников. Я до сих пор не поняла, что тебя так оскорбило.

- Да это… Это… Это возмутительно! – взорвался Джон, но уже не из-за роли, а из-за такого грубого вмешательства. Он думал, что «Эмоушен Диджитал» будет фильтровать речь только в отношении сохранения секретов о себе самой, но сейчас получалось, что Джону легко могли запретить говорить о чём угодно, причём без его ведома.

- Что возмутительно, Джон? – Джиллиан искренне не понимала, что происходит.

- Всё возмутительно, - выдохнул Джон, понимая, что не в силах сопротивляться технологии. – Позволь, покажу? Я дам тебе прочитать. Ты сейчас сама всё поймёшь, - и Джон ринулся к ноутбуку.

Спустя мгновение он влетел назад с ноутбуком, расположил его на столе экраном к Джилл и сказал:

- Вот почитай. Просто почитай это.

Джилл внимательно посмотрела на экран, но непонимание того, что происходит, так и не исчезло с её лица.

- Но, Джон. Здесь ничего нет.

- Как нет? – удивился Джон. – Я же только что читал.

- Не знаю, пусто.

Джон повернул к себе ноутбук и стал нервно искать сценарий, но тоже ничего не нашёл.

- Я вообще не понимаю, что происходит! - вдруг взревел он.

Он снова залез в электронную почту, там ещё осталось письмо со сценарием. Открыл вложенный файл и снова обратил экран к Джилл:

- Вот, нашёл. Читай!

- Скелеты в шкафу? Интересное название.

«Какие скелеты в шкафу?» - хотел произнести Джон, но речевой аппарат предательски выдал:

- Да, и вот уже это название мне очень не нравится. Что это такое? Разве может так называться хороший фильм? Разве за такие фильмы дают награды? Сравни «Поющие мечты» и «Скелеты в шкафу».

Джилл засмеялась.

- Ну тут же написано: рабочее название. Оно ещё может поменяться триста раз. Предложи им свою версию, вдруг им понравится. А кого ты тут играешь? – Джилл начала листать сценарий.

- Да… Неважно… - Джон опустил голову. Теперь всё стало понятно. Файл на ноутбуке искусно заменили, а «Эмоушен Диджитал» не давала произнести ни одного лишнего слова. Он физически не мог рассказать Джиллиан о новой роли. Он не мог этим поделиться ни с кем, даже с женой. Впервые он ощутил себя в западне. То, от чего он так долго бежал, о чём так не хотел думать, вдруг стало таким осязаемым. Он будто прикоснулся руками к холодным прутьям решётки.

«Клетка. Мы все в клетке. Может, не таким уж и безумцем был Шаферз? Но нет, я этого так не оставлю. Завтра же пойду к мистеру Моргану и потребую, чтобы они отключили эти глупые запреты. И пусть только попробуют отказать. И этого Питера Гэлта я не буду играть никогда».

Отказ от роли

На следующий день Джон прямиком отправился в главный офис «Дримс Пикчерз» к Рейнольду Моргану. Глава компании был занят и принял Джона далеко не сразу. Джону пришлось просидеть в приёмной полтора часа. За это время он успел продумать всё, что выскажет, но злоба тем не менее немного утихла – теперь больше раздражало само ожидание.

Наконец-то прозвучало долгожданное: «Мистер Вайер, пройдите в кабинет мистера Моргана».

Джон влетел в кабинет и, наплевав на формальности, сразу ударил в лоб:

- Здравствуйте, мистер Морган. Я по поводу новой роли. Вчера прочитал сценарий, и как Вы догадались, я крайне им не доволен. Мне не нравится эта роль, и я отказываюсь участвовать в проекте каким-либо образом. И никакой контракт подписывать не буду.

Мистер Морган смотрел на него с немного надменной улыбкой, как будто не воспринимая его слова всерьёз.

- Позвольте узнать, мистер Вайер, а что Вас так смутило?

- Меня смутило абсолютно всё. Этот Питер Гэлт сначала участвует в оргиях, а потом и вовсе… п-превращается в…

- В гея? – добавил мистер Морган.

- Да, в гея. И я… - Джон запнулся, пытаясь подобрать нужные слова.

- Мистер Вайер, - тут же перебил его глава компании, - Вы очень серьёзно на всё это смотрите. Может, стоит как-то проще к этому относиться? Это же роль. Просто очередная роль и не более того. Не все же роли должны быть хорошими. Роли должны быть разными. Только так Вы сможете раскрыть все грани своего, безусловно, многогранного таланта. Вы что хотите, всегда играть идеальных парней? Это же скучно и неинтересно. И публике всё это порядком уже приелось. Они хотят чего-нибудь новенького; чего-то такого, чего они ещё не видели; чего-то, что шокирует их, зашевелит в них ворох противоречий.

Только представьте, как они будут это обсуждать. Стоит запустить в СМИ хотя бы новость о том, что Вы, мистер Вайер, сыграете роль гея в новом фильме, и это уже произведёт фурор. Я уже сейчас вижу, как газеты и журналы пестрят заголовками, как эта новость расползается по различным интернет-ресурсам: пишутся статьи, блогеры выпускают ролики, количество просмотров и комментариев просто зашкаливает. Представляете, что нас ждёт? В наш век информационных технологий это будет просто бомба. При должной поддержке это событие станет в один ряд с новостями о войне, терроризме, об очередном кризисе на финансовых рынках. Только представьте, Джон, какие это деньги. И ведь Ваш гонорар от этого может только возрасти. Вы не думали об этом?

- Нет, не думал. И, боюсь, вынужден отказать Вам в любом случае, и мне неважно, сколько это принесёт денег. Вы и так предложили такую сумму, о которой многие могут только мечтать. И если я отказываюсь от ста сорока миллионов долларов, то дело совершенно не в деньгах. Мне не так уж много нужно, в конце-то концов. Всех денег всё равно не заработаешь, а поступиться принципами и взглядами, верой – это тоже слишком большая цена. Это противоречит всему, чему меня учили. Это извращение. Содом и Гоморра в её чистом проявлении, - Джон на секунду задумался и затем процитировал наизусть отрывок из Библии:

- «…Как Содом и Гоморра и окрестные города, подобно им блудодействовавшие и ходившие за иною плотию, подвергшись казни огня вечного, поставлены в пример, – так точно будет и с сими мечтателями, которые оскверняют плоть…».

Это не по-христиански! – подытожил он. - Мои родители, мои братья и сёстры, моя жена… Вы представляете, что это будет?

- Мистер Вайер, Вас же никто не заставляет становиться геем. Почему Вы не можете отнестись к этому более лояльно? В самом начале карьеры Вам приходилось играть разные роли. Вот, например, Ваша роль в «Угарной вечеринке» тоже не особо отличалась праведностью, но тем не менее Вы играли её. Когда человек решает стать актёром, на мой взгляд, он принимает тот факт, что придётся играть не всегда тех, кого хочется. И, мне кажется, отчасти этим и определяется талант, когда даже не самую любимую роль актёр выдает на все сто.

- Убеждать меня бесполезно, мистер Морган. Да, было время, когда я играл в подобных фильмах и исполнял роли низкопробных персонажей. Я делал это, потому что остро нуждался в деньгах и мне необходимо было хоть где-то сниматься, хоть как-то плыть в этом мире кинематографа. Но сейчас всё изменилось и, я полагаю, у меня достаточно денег, чтобы обладать некоторой степенью свободы в выборе ролей. Видит Бог, я очень долго к этому шёл. Я мечтал о том, что наконец-то избавлюсь от этого груза: перестану быть безвольной марионеткой в чужих руках и обрету независимость. И я думаю, что сейчас достиг, чего хотел. Мне нет нужды соглашаться играть то, что мне не по нраву, - Джон предельно жёстко высказал свою позицию.

- Хорошо, значит, по-хорошему не получится, - процедил Рейнольд Морган сквозь зубы. Он нехотя нажал кнопку коммутатора, раздался уже знакомый Джону женский голос:

- Да, мистер Морган.

- Джессика, принеси сюда, пожалуйста, контракт мистера Вайера.

- Хорошо, - ответила секретарь.

- И… Тут очень срочное дело, так что побыстрее.

Через несколько минут в кабинет вошла Джессика и положила на стол папку с бумагами. Рейнольд Морган открыл её и начал внимательно что-то искать. Затем ткнул пальцем в лист и прочитал вслух:

- Ага, вот нашёл. В случае если сотрудник разрывает контракт по собственному желанию, в качестве компенсации за убытки он возмещает ущерб в размере восьмидесяти процентов от всего дохода, полученного за всё время работы в компании. Кроме того, компании переходят все права на использование материалов с участием данного сотрудника безвозмездно и по своему усмотрению, в том числе и с целью получения дохода, - мистер Морган дочитал и демонстративно уставился на Джона, ожидая определённой реакции на прочитанное.

Для Джона это, конечно, было новостью. Несмотря на то что, даже отдав большую часть состояния, Джон всё равно оставался при достаточном количестве средств, чтобы он и его близкие жили безбедно, всё же не хотелось расставаться с такими большими деньгами просто так. Восемьдесят процентов – это очень крупная сумма.

«Чёрт побери, куда смотрел мой юрист, когда я подписывал бумаги? И за что я ему плачу такие большие деньги?» - подумал Джон. Подобные нюансы почему-то всегда всплывают только при вот таких спорных и очень скользких ситуациях. Во время подписания бумаг руководители улыбаются, обещая самые демократичные и мягкие условия, но, как только появляются какие-то разногласия, они, так же улыбаясь, тычут тебя носом в какие-то пункты контракта, о которых они, как оказывается, прекрасно осведомлены. И в результате ты всё равно оказываешься на проигравшей стороне и, разрывая соглашение, теряешь гораздо больше, чем они. Как всё-таки погано всё устроено…

Но в этом вопросе Джон был непреклонен. Он не хотел играть Питера Гэлта ни за какие деньги. Слишком много нужно было отдать. Он ещё с молоком матери впитал христианское учение, которое в своей основе считал совершенно правильным, и не собирался отступать от него. Кроме того, для него очень важно и ценно было мнение родителей, братьев, сестёр, жены Джиллиан, всех жителей Реддинга, наконец. Что будет, если они увидят, как он, полностью обнажённый, участвует в постельных сценах, наполненных развратом и похотью? Нет, он не мог так упасть в их глазах. Поэтому, снова взвесив все «за» и «против» с учётом новых обстоятельств, он без колебаний решил расстаться с такой огромной долей заработанных денег.

- Я всё равно не изменю своего решения. Мой ответ: нет, - продолжил Джон гнуть свою линию.

Заглянув в глаза Джона, мистер Морган прочитал в них неимоверную решимость. Мистер Морган подошёл к окну и всмотрелся куда-то в даль:

- Знаешь, Джон, я ведь предвидел это. Ещё тогда, в самом начале, я прекрасно знал, что с твоими моральными принципами будут проблемы, но меня не послушали. Надеялся, что удастся залатать эти дыры большими деньгами; надеялся, что твоя бедность в начале пути сыграет нам на руку. Ну что поделаешь, если перст судьбы указал на тебя? Что делать, если только оборванец по имени Алладин, сын Хасана, может войти в сокровищницу? Приходится отдавать ему кольцо и надеяться, что тот в точности исполнит все указания. Ведь так? Другого варианта просто нет.

Но на деле, как правило, постоянно что-то не срастается. Вот и Шаферз вначале подавал такие надежды! Он мог иметь всё! Абсолютно всё! А потом… А потом погас… Богатству и успеху предпочёл безумие. А теперь и вовсе…

Вот и ты туда же. Не успел здесь оказаться, а уже всё трещит по швам. И чего вам нужно-то всем? Чего вам не хватает? Вот смотри, Джон, у тебя есть всё: деньги, успех, слава, любимая жена; с родителями, братьями и сёстрами благо всё в порядке. Просто делай, что просят, и никто у тебя этого не отнимет, никто не посягнёт на твоё счастье, но нет - появляются какие-то принципы, проблемы воспитания, которые вбивают кол во всё, что мы начали, превращая наше дело в бесполезную чехарду людьми.

- Но зачем вам именно я? Найдётся множество актёров, которые за такие деньги с лёгкостью выполнят всё, что скажете, - Джон не совсем до конца понимал, кого он имеет в виду под словом «вы», но использовал его так же, как это только что делал мистер Морган.

- Во-первых, Джонни, в тебя очень много вложили. Не забывай про «Эмоушен Диджитал», про твою популярность, которая также возникла не на пустом месте. Да, да, Джонни, и мы тоже к этому имеем прямое отношение. Кроме того, эта технология не такая уж и универсальная. Да, нанороботы могут воспроизводить любые эмоции на лице человека, но есть вещи, которые они пока имитировать не могут. Понимаешь, это всё живёт в симбиозе, во взаимодействии. Нет смысла посыпать специями тухлое мясо – оно всё равно не перестанет вонять, оно всё равно будет невкусным, и его никто не станет есть. Так это работает. С тобой получилось, с Шаферзом тоже, но он стал чудить. Остальные – всё равно посредственности.

- А во-вторых?

- Что?

- Вы сказали «во-первых». А во-вторых?

- А во-вторых, Вы, актёры, плохо понимаете, кто вы такие и почему ваша профессия столь высоко ценится и ценилась всегда. Задумайся, ещё со времён античной Греции актёры стоят в одном ряду с философами, учёными, музыкантами, поэтами, художниками, скульпторами. Но в чём их роль в обществе? Она кажется столь незначительной по сравнению, например, с ролью философа. Философ пытается понять, как устроен мир, он создаёт теории и учения на основе своего миропонимания, в конечном итоге, его идеи ложатся в основы общества, и мир меняется. Люди меняются. Одни представления заменяются другими, одни ценности другими. А что делает актёр? На первый взгляд, он просто изображает кого-то. Порой не очень хорошо. Порой вульгарно. Порой специально глумится над своим образом. А иногда на сцене возникает магия… И перед тобой уже не актёр в костюме или маске… Перед тобой герой. И ты начинаешь верить этому герою, сопереживать ему. Ты понимаешь, почему он поступает именно так, а не иначе: почему он боится, почему плачет, почему страдает или радуется. И ты тоже плачешь вместе с ним, ты тоже страдаешь, радуешься… Боишься... В этот момент актёр гораздо ближе к человеку, чем любой философ…

Если говорить только о деньгах, то далеко не все актёры способны создать что-то подобное на сцене, приблизиться к настоящей магии…

Вас часто называют идолами или кумирами. Но эти слова изначально имели религиозный смысл. А значит, вы – новые боги, а кино – это мир богов, мир сказки, мир, где нет границ фантазии. Люди благоговеют перед богами, они поклоняются им, следуют за ними, слушают их. Боги управляют людьми, а не наоборот. Но, к сожалению, современные идолы или кумиры - называй как угодно - настолько своенравны и низкопробны: они думают о своём таланте как о данности, как о привилегии, благодаря которой они могут красиво жить и ни в чём не нуждаться. Кто-то ублажает своё эго успехом и популярностью, кто-то купается в роскоши, кто-то упивается вседозволенностью. Если люди будут следовать воле таких идолов, то мир погрузится в хаос. А нам этого совсем не нужно. В мире должен быть порядок. Порядок, который мы захотим. И даже боги в нём нуждаются. Мы развивали человечество несколько тысяч лет, чтобы стали возможны полёты в космос, чтобы появился интернет, мобильная связь, автомобили, метро, атомная энергия и всё то, что теперь называется «благами цивилизации». Учитывая этот факт прогресса, созданного нами, думаю, мы имеем право устанавливать в этом мире правила! Свои правила! И вы должны следовать им, как и все остальные. Вы – проводники нашей воли…

Мистер Морган схватил актёра сзади за плечи и начал говорить почти шепотом:

- Послушай меня, Джонни. Ты уже принял правила игры, ты – уже в системе. Она просто так не выпустит. Поэтому мой тебе совет: не дури. Неужели не всё равно, что скажут другие? Что ты сам думаешь… Что напишут в газетах… Расскажут в новостях… Да за такие деньги многие готовы забыть близких и родных, забыть, кто они, и делать такие мерзости, о которых ты даже представления не имеешь.

Мистер Морган отстранился от Джона и стал снова расхаживать по кабинету:

- А новости это даже забавно. Поверь мне, Джон, наши рычаги воздействия не исчерпываются этой бумажкой, - он взял в руку контракт и небрежно бросил в сторону Джона. - Ты когда-нибудь слышал о клубе «Двадцать семь»?

- Нет, впервые слышу.

- Конечно, откуда тебе знать о таких вещах. Ты ведь постоянно пропадаешь на съёмках. Представь себе, что многие очень известные музыканты погибли в возрасте двадцати семи лет и очень часто при весьма странных обстоятельствах. Джим Моррисон, Джими Хендрикс, Брайан Джонс, Курт Кобейн. Если не ограничивать этот список возрастом и только музыкантами, то ты также можешь обнаружить множество весьма занятных случайностей. Вот и Роберт Шаферз покончил жизнь самоубийством, причём сделал это так неожиданно, что пришлось делать официальное заявление прямо на церемонии.

Джон прекрасно понимал, о чём сейчас идёт речь. Ему угрожали. Угрожали точно так же, как угрожали Шаферзу, когда Джон подслушал его разговор с Папеджом. И становилось действительно страшно. Он вжался в кресло и просто молчал, продолжая слушать Моргана.

Глава компании повернулся к нему спиной и продолжил:

- Ведь мы многое можем, Джонни. На самом деле очень многое. Не забывай про «Эмоушен Диджитал». Ты ведь сам добровольно согласился её использовать. А ведь эта технология может работать и в наших интересах. Не думай, что мы об этом не позаботились. В действительности свободы у тебя гораздо меньше, чем ты думаешь. И лучше, если это будет твоё добровольное решение. Лучше для тебя, - он сделал длинную паузу. - Ступай, Джонни, и подумай хорошенько, стоит ли всё это начинать.

Джон выбежал из кабинета Рейнольда Моргана, как будто его кто-то только что выпустил из капкана: несколько минут он был на грани смерти, а теперь – вновь свобода. Он хотел просто бежать, бежать куда глаза глядят, но весь фокус заключался в том, что сбежать было некуда. Самое ужасное, что он находился в полной изоляции от всех и ни с кем не мог поделиться своей проблемой: технология просто не позволит этого сделать. Не технология, а мистер Морган и те силы, которые он представлял…

Стаканчик кофе

Джон добежал до угла и осмотрелся по сторонам. Непонятно, что он хотел увидеть: преследователей, слежку, может, самого мистера Моргана, который мчался по пятам? Конечно же, ничего подобного не происходило. Был обычный будний день. Сотни людей спешили по делам, машины тарахтели в пробках, возле бургерных возникали сгустки желающих вкусно поесть. Тут Джон увидел знакомую надпись «Ройал Кофе». Он уже успел немного отдышаться, и идея попить кофе и всё хорошенько обдумать показалась вполне уместной в сложившихся обстоятельствах. На самом деле, спешить было совершенно некуда. Раз уж он оказался в такой ситуации, то выбраться из неё может, только выработав чёткий план. Решения сгоряча точно ни к чему хорошему не привели бы, и тут Рейнольд Морган прав: стоит сначала хорошенько подумать, прежде чем что-то предпринимать.

Людей в заведении было немного. Оказавшись возле кассы, Джон тут же услышал знакомый голос:

- Оу, здравствуйте, мистер Вайер. Снова к нам?

- А, Паоло. Привет, - Джон был явно не настроен ни с кем общаться, - можно вашего фирменного? - Он сразу положил купюру, чтобы Паоло снова не покупал ему кофе.

- Конечно, мистер Вайер, - Паоло, сияя улыбкой, принял деньги. Он повернулся к Джону спиной и стал готовить кофе, одновременно продолжая общаться:

- Знаете, я рассказал своей подружке о нашей прошлой встрече и о том, что угощал Вас. Вы бы видели, как она смотрела на меня. После этого она просто засыпала меня вопросами. Какой он, то есть Вы? Какого Вы роста? Так ли Вы выглядите, как на экране? И так далее. Я устал отвечать. А когда она увидела Ваш автограф, даже не хочу рассказывать, что с ней было, - Паоло рассмеялся.

Джон молчал, ничего не пытаясь комментировать, - он просто хотел получить свою порцию тонизирующего напитка.

- А потом она спросила: «А тебе мистер Вайер не говорил, случаем, какая у него будет следующая роль?» Я сказал: «Не знаю, а почему он мне должен об этом рассказывать?». На что она мне ответила: «Тогда сам разузнай у него следующий раз – уж очень интересно. А я подумал, и правда, почему я не спросил Вас об этом? И вот Вы снова тут, и я просто обязан это сделать: «Вы уже знаете, кого будете играть в следующем фильме?»

- Пока не определился, - прохрипел Джон. Странно, что вопрос Паоло так удивительно попал в происходящие с ним события.

- Да ладно Вам. Такой известный актёр точно нарасхват. Да и «Дримс Пикчерз» выпускает картины, как конвейер. Неужели до сих пор Вам не подобрали ничего стоящего? – Паоло повернулся и подмигнул Джону. Кофе был готов.

- Не хочу пока говорить об этом, - процедил Джон. Ему почему-то было не по себе – он хотел побыстрее убраться отсюда.

– Сейчас я Вам дам сдачу подождите.

- Оставь себе, Паоло.

- Нет, нет, нет. Всё должно быть по-честному. Сейчас, мистер Вайер, - отсчитывая сдачу, он вдруг спросил:

- Не хотите говорить? Да, вижу, маска совсем затвердела и мешает. Новый кумир столкнулся с неведомой силой? Как же Вы собираетесь распилить эти прутья?

- Что, простите? – неуверенно спросил Джон. Ему показалось, что это галлюцинация, что на фоне случившегося мозг создаёт иллюзии прямо в реальности, пытаясь хоть как-то выбросить этот комок напряжения наружу.

В ответ Паоло рассмеялся. Он спокойно положил сдачу и протянул актёру кофе. Когда Джон взялся за стакан, Паоло не сразу отпустил его.

- Мистер Вайер, обращайте внимание на детали и не сразу выбрасывайте то, что кажется Вам бесполезным, - затем он отпустил стакан.

Джон хотел что-то спросить у Паоло, но многое не позволила бы технология. Кроме того, появился очередной покупатель, который точно помешал бы этой беседе. Вайер покинул кофейню и пошёл к своей машине. Он решил, что неплохо было бы заехать к своему юристу и поподробнее узнать об условиях разрыва контракта - вдруг там ещё обнаружится что-нибудь неприятное. Сейчас надо быть готовым ко всему. По крайней мере, это то, с чего стоит начать.

Пока Джон шёл до машины, кофе успел закончиться, и только он собрался выбросить стакан, как обнаружил некоторую странность: в логотипе кофейни вместо заглавной буквы «R» значился символ «#». Сначала Джон подумал, что это какая-то опечатка, но, поворочав стакан, увидел, что все логотипы на стакане были выполнены таким образом. Невольно в голове всплыли слова Паоло: «Обращайте внимание на детали и не сразу выбрасывайте то, что кажется Вам бесполезным».

«Интересно, что бы это значило? Символ решётки вместо буквы R. Случайность? Вряд ли. Теперь не может быть случайностей. В этом определённо что-то есть...»

Джон пока не знал, чем ему может помочь стакан, но решил, следуя совету Паоло, на всякий случай оставить его...

Встреча с юристом

- Приветствую, Джон. Присаживайся, прошу. Может, чай, кофе? – суетился юрист, принимая самого богатого клиента.

- Нет, спасибо, Гарри. Я только что пил кофе, поэтому, пожалуй, откажусь.

- К чему такая спешка? Что-то случилось?

- Да вот хочу обсудить с тобой одно очень серьёзное дельце.

- Насколько серьёзное? Знаешь, ко мне тут скоро должна прийти одна богатая цыпочка по поводу развода. И, кажется, я ей понравился, - пошутил Гарри, пытаясь как-то разрядить обстановку. Он видел, что его клиент явно очень напряжён.

- Очень серьёзное, - Джон сделал небольшую паузу, как будто не решаясь произносить это вслух, но потом всё же сказал. - Я хочу разорвать контракт с «Дримс Пикчерз».

Глаза юриста удивлённо округлились. От услышанной новости он нервно заёрзал в кресле:

- А что с ними не так? Вроде же, всё шло отлично? Деньги, роли, Оскары?

- Может, пока оставим эту тему разногласий и перейдём к тому, что я потеряю в результате разрыва контракта? – Джон пока не говорил Гарри о том, что ему уже известно. Он хотел услышать это снова, но уже с некоторыми пояснениями.

- Хорошо, Джонни. Тогда надо позвонить этой цыпочке и сказать, чтобы не приходила. Боюсь, это займёт больше времени, чем я думал, - Гарри снова пошутил, но уже и сам не смеялся над своей шуткой. – Сейчас найдём нашу копию контракта и попробуем в этом всём хорошенько разобраться, - Гарри встал из кресла и пошёл рыться в своей картотеке.

Затем он кому-то звонил: переносил встречи, делал запросы, уточнял какие-то юридические детали. Над бумагами он просидел не менее часа. Но Джон уже давно привык к такой медленной работе юриста и не торопил его: хотелось, чтобы Гарри нашёл самый безболезненный способ вылезти из этой довольно сложной ситуации. А потом уже Джонни начнёт думать над «Эмоушен Диджитал», и над тем, как разобраться с ней.

- Да, Джонни, всё не очень хорошо, - начал Гарри, - в случае разрыва контракта по твоей инициативе ты теряешь восемьдесят процентов и права на продукцию, в которой ты снимался.

- Почему так вышло, Гарри?

- Что вышло?

- Вот это. Почему так вышло? Почему, когда мы подписывали бумаги, ты не обратил на это внимание? Почему я узнаю об этом только теперь, когда собираюсь его разорвать?

- Джонни, но это же был чертовски выгодный контракт. А «Дримс Пикчерз» – одна из самых крупных и престижных компаний на кинорынке. Ты и сам пребывал в полной эйфории. Клянусь Богом, без меня ты бы вообще подписал что угодно, хоть даже чистые листы.

- Для этого я и позвал тебя!

- Понимаешь, Джонни, такие серьёзные требования при таких деньгах – это нормально. Ты бы видел, какой контракт подписывал Роберто Фернандес тут на днях, а ведь он довольно титулованный и известный актёр. Ты бы знал, какие у него райдеры, какие требования! Но когда перед глазами возникла кругленькая сумма, он поджал хвост, как котёнок, и был готов на любые условия. И ещё учти тот факт, что он не снимался два года.

Поверь, я такие случаи вижу каждый божий день. В какой-то момент вы спускаетесь с небес и понимаете, что всё конечно: и ваша слава, и благополучие. Я видел, как актёры, которые недавно блистали на самой вершине, были готовы на любую роль. Понимаешь, на любую.

Джонни, я прекрасно был осведомлён о твоих финансовых делах. При всём уважении, но за роль Энтони в «Книжной любви», несмотря на всеобщую любовь и признание, ты получил очень мало. Такие фильмы не бывают кассовыми. Их оценит определённая публика, похвалят кинокритики, и на этом всё. А массам это совершенно не нужно.

А здесь такие гонорары! Какая разница, кто там что требует. Ты же актёр. Тебе нужна работа, и деньги здесь такие...! - адвокат сделал паузу, подбирая нужные слова, но продолжил довольно сдержанно: - Некоторые годами горбатятся, чтобы иметь десятую долю того, что прописано в этом контракте. Ведь так? Тебе нужно сниматься, а иначе все очень быстро забудут о твоём существовании. И карьера голливудской звезды, Джонни, может так же благополучно закончиться, как и началась. И только не говори мне, что я не прав. Поэтому я подумал, что это будет выгодно для тебя. В любом случае, даже отдав такой огромный кусок, ты остаёшься при хороших деньгах, учитывая, сколько ты получил за последнюю роль.

- Есть ли какие-то случаи, при которых мне не нужно будет отдавать им эти деньги?

- Конечно, есть. Это разрыв контракта по инициативе работодателя, то есть «Дримс Пикчерз», либо невыполнение со стороны работодателя обязательств, прописанных в договоре. В данном случае ты даже можешь через суд отстоять право на получение прибыли от коммерческого использования продукции с твоим участием.

- Это всё? Других вариантов нет? – спросил актёр, понимая, что в данных условиях вряд ли возможна такая ситуация. «Дримс Пикчерз» точно не откажется от своих обязательств, напротив, компания с лёгкостью выполнит их, лишь бы Джон играл то, что ему предлагают.

- Боюсь, что нет, Джонни, - Гарри посмотрел на него с некоторым сожалением.

- Ладно, спасибо тебе, Гарри, - Джон поднялся из кресла и пожал руку юристу.

- Не волнуйся так сильно, Джонни. Если что - мы можем подать на них в суд и попробовать отсудить эти деньги. Знаешь, всякое бывает, - попытался успокоить его Гарри.

- Хорошо, я подумаю.

***

Только Джон Вайер покинул юриста, тот схватился за телефон.

- Здравствуйте, это Гарри Браун, - начал он неуверенно.

- Слушаем Вас, мистер Браун.

- Вы просили сообщать, если здесь появится Джон Вайер. Так вот, только что он у меня был, и мы обсуждали, каким образом можно разорвать контракт с «Дримс Пикчерз».

- Что Вы ему сказали?

- То же, что изначально и предполагалось.

- Хорошо, продолжайте. Сообщайте любую информацию насчёт мистера Вайера, - не дожидаясь ответа, неизвестный собеседник повесил трубку. Зазвучали короткие гудки…

Тайна бумажного стакана

- Чёрт! Чёрт! Чёрт! Как я мог такое допустить? Всё нужно делать самому! Всё! Эти юристы только деньги любят получать за хорошие сделки! – Джон сидел в машине и ругался сам с собой, периодически срывая злость на руле автомобиля. – Что делать? Что теперь делать?

Постепенно гнев стал затухать.

- Ну и хрен с этими деньгами. Пусть забирают. Всё равно не буду играть этого извращенца. Да, пусть забирают. Пусть хоть всё забирают. Мне не нужны их деньги такой ценой, - говорил уже более спокойно Джон, настраивая себя на дальнейшую борьбу. В конце концов он и вовсе замолчал. Он упал на руль, повернув голову на бок, впервые ощущая невероятную усталость от того, что происходит.

В подстаканнике стоял всё тот же бумажный стаканчик из-под кофе, который Джон не стал выкидывать. Пока рассудок актёра пребывал в пустоте, глаза, сами того не желая, изучали стакан. И вдруг они остановились. Помимо решёток вместо буквы «R» в логотипе, внимание Джона привлекла ещё одна деталь: на этом стаканчике был странно сделан QR-код. Прямо внутри него тонкая белая линия ограничивала ровный квадрат, внутри которого находился как бы ещё один QR-код. Похоже, внешняя часть большего квадрата выполняла роль ширмы. Сама работа была выполнена очень тонко и становилась заметной только при пристальном рассмотрении.

Джон взял стакан и стал внимательно изучать. Глаза его не обманули – тут явно было что-то необычное. Снова вспомнились слова кассира из «Ройал Кофе».

- Хорошо, давай попробуем просканировать тебя, - Джон достал телефон и включил камеру.

Сначала камера каким-то образом сработала на большой QR-код и Джон попал на официальную страницу «Ройал Кофе». Но затем он сфокусировал объектив на внутреннем коде и тот его отправил совсем на другой сайт. Непонятно, как это происходило, но, вероятно, сведущим в этих вещах людям удалось-таки найти лазейку в системе матричного двухмерного кодирования.

Джон запустил приветственное видео:

- О, здравствуй, странник! Как долго ты шёл? Сколько раз упирался в очередной тупик? Ноги истёрлись в попытках хоть как-то приблизиться к истине? Что не так с этим миром? Почему попытки заглянуть за горизонт всё время превращаются в блуждание по кругу, и лоб в сотый раз бьётся о стены? Отчего так происходит? Уверен, ты уже ощутил это. Ты уже понял, что несмотря на все попытки стать хозяином своей жизни, ты связан по рукам и ногам и лишнего шага не можешь ступить без чьей-то указки. Если так – ты попал по адресу. Нас называют хэшбрейкеры, и мы те, кто сражается в этой войне за души человеческие. И наша борьба идёт во имя истинной свободы и блага.

- Какой-то бред, - усмехнулся Джон. Он уже хотел было закрыть страницу, но дальнейшая речь проповедника «хэшбрейкеров» остановила его.

- Ведь именно за этим Вы здесь, Джон Вайер. Вы уже поняли, что как бы ни пытались убежать, Вас всё равно не отпустят. Ваш талант, Ваша харизма слишком хороши, чтобы никому не служить. К сожалению, тогда Вы этого не поняли, а теперь, раз уж смотрите это видео, скорее всего, уже поздно. Если не хотите оставлять всё как есть - отправляйтесь в Ист Лос-Анджелес по адресу, - гуру продолжал говорить, а Джон нашёл какую-то бумажку и начал записывать. - Только вместе мы сможем победить. И помните, никому ни слова об этом. Всё слишком серьёзно…

В логове сопротивления

Спустя полчаса Джон припарковался возле невзрачного серого домика по адресу, который был небрежно написан на бумажке со слов гуру. Он сидел в машине, не решаясь отправиться туда. С виду всё походило на какую-то секту. Вдруг его пытаются втянуть в очередную мутную авантюру? Может, это просто манипулирование фактами? Может, они, немного вникнув в ситуацию, хотят заставить его действовать в своих интересах? Сомнения Джона были вполне понятны и естественны: уж слишком часто люди ему обещали одно, а на деле выходило совершенно иное. Но с другой стороны, он уже и так был в западне, его и так вынуждали действовать в чьих-то интересах, причём, по всей видимости, просто отказаться он уже не мог. Может, это и был выход? Кто знает, может, именно сейчас и именно ему будет ниспослана милость Божья и он обретёт спасение? Надежда мала, но в любом случае стоило сходить и хотя бы пообщаться с этими хэшбрейкерами, как они себя называют.

Джон покинул автомобиль. Не успел он нажать кнопку звонка, как дверь медленно приоткрылась, приглашая внутрь. Он зашёл. В домике царила гробовая тишина.

- Привет! Есть кто? – крикнул Джон в пустоту. Никто не ответил.

В помещении царил полумрак, так как все окна были зашторены. Джон продолжил исследовать комнаты. С виду жилище чем-то походило на притон. Не хватало только шприцов, пепельниц, забитых окурками, и пустых бутылок. Интерьер был самый заурядный. Повсюду царили грязь и бардак. Кое-где, на люстрах и в углах, расцвела паутина.. Складывалось впечатление, что тут никто не живёт, но покинули этот дом совсем недавно: где-то пару месяцев назад. От окружающей обстановки ещё немного пахло жизнью.

Вдруг сзади Джон услышал какой-то звук: как будто что-то задели и это упало. Он обернулся, но ничего и никого не увидел. Тело напряглось, а сердце начало безжалостно колотиться в груди. В такой тишине особенно остро ощущался его стук.

- Здравствуйте, мистер Вайер, - вдруг услышал Джон чей-то спокойный голос справа от себя. От неожиданности его передёрнуло. Он резко повернулся в сторону голоса и увидел в дверном проёме тёмный силуэт. От испуга у него отнялся дар речи и затряслись коленки. Силуэт вышел ему навстречу. Его черты лица стали более различимы, и Джон узнал проповедника из видео. Проповедник приблизился, вынул устройство, похожее на дубинку, и стал сканировать им Джона. На дубинке загорелась зелёная лампочка, и прозвучал длинный звуковой сигнал.

- Меры предосторожности, знаете ли. Всякие жучки и камеры нам совершенно ни к чему, - пояснил он. - Мы знали, что Вы нас найдёте. Позвольте представиться, меня зовут Ян Коул. Я являюсь основателем движения «хэшбрейкеры», с которым Вы уже немного успели познакомиться, - на лице проповедника появилась лёгкая улыбка. Теперь он выглядел куда более дружелюбно, и Джон почувствовал некоторое облегчение.

- Здравствуйте, мистер Коул, - взволнованно произнёс Джон.

- Можно просто Коул. Меня все так называют. Мы, знаете ли, не любим формальностей и вещей, подчёркивающих статус. Самое простое общение на равных - это и есть основа основ. Пройдёмте, я Вам всё покажу.

- Ну и напугали Вы меня, однако.

- Мы должны были убедиться, что это именно Вы. Занимаясь подобными вещами, приходится соблюдать некоторые меры предосторожности. Я думаю, Вы прекрасно понимаете, что наша деятельность вряд ли вписывается в рамки закона.

Коул открыл шкаф. В шкафу за вешалками с одеждами была дверь, ведущая в подсобные помещения цокольного этажа. Спустившись вниз, Джон обнаружил целый вычислительный центр. Всё было сплошь забито оргтехникой: компьютеры, принтеры, факсы, серверы и прочее неизвестное Джону оборудование. В помещении находилось ещё несколько человек.

- Добро пожаловать в нашу обитель, Джон Вайер. Это и есть эпицентр борьбы за будущее человечества, и Вы теперь тоже в нём.

Только сейчас Джон обратил внимание, что, несмотря на созданный образ отшельников-оппозиционеров, всё выглядит несколько пафосно. Он ничего не ответил на приветствие Коула, продолжая внимательно изучать обстановку.

- Конечно, это не единственное место. Наша организация значительно больше и шире и насчитывает несколько тысяч человек, разбросанных по всей Америке. Благо сейчас есть интернет, который позволяет создавать структуры подобного рода. Это, так скажем, наш штаб или главный офис - называйте уж как Вам угодно. Здесь у нас есть и свои серверы. Пришлось переделать теплицу на заднем дворе – напичкать её солнечными батареями, чтобы обеспечить независимое питание. Даже по таким нюансам, как потребление энергии, могут вычислить.

- Мистер Коул, - перебил его Джон, - я думаю, что я здесь не затем, чтобы узнать про солнечные батареи на Вашем заднем дворе.

- Просто Коул. Хорошо, давайте к сути, - проповедник сделал паузу, собираясь с мыслями. – Одним из направлений нашей деятельности является исследование современного американского медиарынка. Мы стали делать это, так как обнаружили множество посланий, которые с помощью тайных символов передаются через медиаконтент. Мы начали их анализировать, расшифровывать, и в итоге создали целую базу таких посланий, которые удивительным образом согласованы со многими событиями в реальности: одиннадцатое сентября, например, война в Ираке и многое другое. Лет пять назад хакер по имени Призрак, который курировал это направление, обнаружил странные тенденции в отношении некоторых актёров.

Он заметил, что многие именитые звёзды вдруг начинают вести себя, так скажем, довольно необычно, превращаясь в откровенных маргиналов: алкоголиков, наркоманов, социопатов, душевнобольных. Вокруг них бушуют всяческие сексуальные скандалы, бракоразводные процессы, обнаруживается куча скелетов в шкафу: от пристрастия к мастурбации до растления малолетких. И вот, что ещё более странно: выяснилось, что все эти актёры работали на одну и ту же компанию.

- «Дримс Пикчерз», - произнес Джон.

- Совершенно верно. «Дримс Пикчерз». Более того, многие из этих актёров в итоге покончили жизнь самоубийством или же погибли при совершенно странных обстоятельствах: Робин Уильямс, Ли Томсон Янг, Бриттани Мёрфи, Хит Леджер, ну и, наконец, Роберт Шаферз, с которым Вы, по всей видимости, были знакомы. Если продолжать этот список, включив туда музыкантов и звёзд двадцатого столетия, то он станет несколько шире. Вы когда-нибудь слышали о клубе «Двадцать семь»?

- Да, недавно узнал о нём, - почти шёпотом ответил Джон. Того, что уже сообщил Коул, было достаточно, чтобы начинать волноваться.

- Очень хорошо. Так вот все музыканты, попавшие в этот клуб, работали на один и тот же музыкальный лейбл под названием «Онли мюзик». Этот лейбл в свою очередь через дочерние фирмы, так же как и «Дримс Пикчерз», кстати, принадлежит крупнейшей банковской группе в США «Блэк Голд Групп». То есть обе эти компании подчиняются одному и тому же центру управления.

«Так вот кого Рейнольд Морган имел в виду под словом «мы»», - подумал про себя Джон.

- Мы решили, что тут что-то нечисто, и внедрили своих людей в обе компании. С музыкантами отдельная история, которая Вам, как актёру, вероятно, будет не очень интересна. К тому же и очень мутная: многие музыканты, в особенности рок-направлений, действительно нестабильны, страдают различными психическими расстройствами, поэтому тут есть хотя бы некоторое обоснование их поведения. А вот в «Дримс Пикчерз» мы открыли для себя столько тайн, что даже агент 007 нам бы позавидовал.

Итак, что мы обнаружили? Мы узнали, что внутри «Дримс Пикчерз» есть целый НИИ, в котором ведутся очень интересные научные разработки. Главное их детище, и оно Вам, безусловно, знакомо, - это «Эмоушен Диджитал».

- Вы ошибаетесь, я впервые об этом слышу, - вдруг на автоматизме выдал Джон – технология начала защищать себя.

- И мы знаем, Джон, что Вы нам ничего не расскажете из-за системы защиты, которой снабжены Ваши нанороботы, - Ян Коул хитро улыбнулся.

- Я совершенно не понимаю, о чём идёт речь. Зачем Вы меня сюда позвали? Чего Вы хотите? Во что Вы пытаетесь меня втянуть? – внешне у актёра будто начиналась истерика, но в мыслях Джон радовался. Он радовался тому, что хоть кто-то знает о происходящем, хоть кто-то понимает его сейчас. Да, теперь на все сто процентов он не жалел, что пришёл сюда.

Джон продолжал ещё некоторое время возмущаться. Ян Коул терпеливо ждал, как будто зная, что будет происходить дальше. Через несколько минут возмущения актёра резко прекратились.

- Внешние раздражители в виде запрещённых слов исчезли, и Вы снова молчите, - пояснил Коул. – Теперь по возможности я буду изъясняться более образно, чтобы с Вами такого больше не происходило.

Джон молча кивнул головой в ответ, подтверждая, что готов продолжить.

- Мы знаем, что произошло с Робертом Шаферзом, и мы знаем, что в будущем будет происходить с Вами. Роберт – отличный актёр, но, как и все, решился пройтись по краю парапета. Соблазн слишком велик. Такие возможности! Мало кто способен устоять, даже Вы поддались искушению. Но, как это почти всегда бывает, у всего есть обратная сторона, и у этого тоже. И вот Вы здесь и уже понимаете, что из сетей, в которые попались, Вы так просто не выберетесь.

Вот и Роберт старался. Очень старался, но не смог. Ему, как человеку, совершенно не обделённому талантом и привыкшему к полной свободе, было очень трудно мириться с теми условиями, в которых он оказался. Я часто говорил ему: «Потерпи, мой друг, мы обязательно что-нибудь придумаем». Я боролся за него как мог. Но в какой-то момент он сломался. Сломался окончательно. Я знал, что, даже если нам и удастся его вытянуть, он уже не станет прежним. Слишком жестоким оказался этот урок.

Но спешу Вас заверить: шанс есть всегда. И если бы Роберт был чуточку мужественнее, то он бы дожил до этого момента и, возможно, вернул бы себе свободу.

- Каким образом? – спросил с явным интересом Джон.

- У нас есть кое-какие соображения по поводу того, как можно отключить систему безопасности.

- И как это можно сделать?

- Мы очень долго думали над тем, как можно дестабилизировать эти маленькие механизмы внутри вас.

Джона опять немного покоробило от фразы «маленькие механизмы внутри вас», и он выдал очередную порцию несуразицы. Коул продолжил:

- Было испробовано множество рецептов. Благо Роберт соглашался на все наши эксперименты. Ничего не помогало. Но затем мы подумали: ведь кто-то этим всем управляет? А значит, где-то есть центр управления. А значит, нам нужно подойти к решению задачи с другой стороны. В данный момент нашими программистами создаётся вирус для дезактивации встроенной защиты. Далее нужно узнать, где находится центр управления, и загрузить вирус, и система безопасности отключится. Возможно, после лечения от нашего вируса и перезагрузки всей системы защита вновь заработает, но сколько это займёт времени, никто не знает. Может, на это потребуется десять минут? А может, несколько часов? За это время мы вполне можем организовать Вам хорошую онлайн-трансляцию на весь интернет, где Вы расскажете правду о том, что происходит за стенами компании «Дримс Пикчерз». Как Вам идея?

- Хорошо, - ответил Джон, боясь спугнуть удачу.

- Осталось только узнать, где находится центр управления. Нашему человеку, внедрённому в компанию, к сожалению, недоступна эта информация. В «Дримс Пикчерз» выстроена целая иерархия допусков, и проникнуть на следующий уровень на данном этапе практически невозможно.

- Я знаю, где он, - вдруг произнёс Джон.

Коул замолчал, сбившись с мысли. Его ребята, которые до этого момента не отрывались от мониторов, все как один повернулись и посмотрели на Джона. Для них эта новость была настоящим событием, сравнимым со взломом секретных баз Пентагона.

- Как знаете? Откуда?

- Я проследил за своим техником.

- Вы молодец, Джон. Вы настоящий молодец! Я Вас поздравляю! Вы сами отыскали дверь к свободе! - радовался Коул. – Пожалуйста, Джон, не томите. Рассказывайте, где он.

Джон хотел было начать говорить, но вдруг его речь снова стала путаться, выдавая фарш из различных фраз и эмоций, как будто кто-то переключал каналы с помощью пульта дистанционного управления:

- Сегодня мы приготовим с вами очень вкусный суп… Осколки стекла впились в ладони, заставляя их кровоточить… Ммм, как ты страстно целуешься, твои губы такие сладкие - хочу ещё… И он выломал дверь и побежал прочь… Что нам понадобится в первую очередь? Это, конечно же, томаты, фасоль и острый перец… Боль растекалась от запястий вверх по рукам, заставляя их неметь, пальцы горели… Сейчас я доберусь до твоей шейки… Он бежал и бежал, не обращая внимание на жуткую одышку… Теперь хорошенько ошпарим их, чтобы снять кожу… Нет, не останавливайся… Преврати меня в бабочку - я хочу снова быть прекрасной…Истерзанная плоть стонет, желая умереть… И теперь главный ингредиент нашего блюда – это орегано, заметьте, какой аромат… Вот теперь наш супчик готов…

Ааааа…. Остановите это!!! – вдруг вырвалось в конце. Это уже был настоящий Джон. Он держался за голову, пытаясь вытряхнуть это из себя. Он тяжело дышал, а потом и вовсе заплакал.

- Однако, какую интересную Вам реакцию поставили. Кто-то очень сильно не хотел, чтобы Вы говорили об этом. Ну не плачьте, Джон. Из любой ситуации есть выход. И из этой тоже, поверьте.

- Как я теперь Вам расскажу? – произнёс он, вытирая слёзы.

- Есть один способ. Мы так работали с Робертом, когда было ещё ничего не известно. Как я уже сказал, Вы реагируете на определённые раздражители. В Вашем сознании создаются определённые образы, и система реагирует. Но человеческое сознание несовершенно, и его можно обмануть множеством способов. Да и система безопасности несовершенна. Она же не может блокировать всю речь. Она должна делать это незаметно, продолжая логику речи, иначе окружающие поймут, что с Вами что-то не так. В этом и кроется её основной недостаток и слабое место. Сейчас мы с Вами сыграем в одну игру. Это поможет.

- Что за игра?

- Представьте себе, например, домик Вашей мечты.

Джон почему-то представил дом родителей. Удивительно, он столько раз предлагал им избавиться от него, но этот старый и убогий домишко вдруг оказался для него самым прекрасным местом на земле.

- Представили?

- Да.

- Хорошо, представили? Нужно много деталей, чтобы образ был точным и законченным.

- Представил.

- Теперь мысленно поместите этот дом по нужному адресу. А сейчас немного отвлечём Ваше внимание. Удерживайте образ домика там, где необходимо. Секундочку, - Коул отвлёкся. Через некоторое время перед Джоном появился монитор, на котором шла какая-то информация: яркие образы расплывались, меняя друг друга; вдруг появлялись какие-то цифры, какие-то отрывки видео.

Коул подкрался к Джону сбоку и тихим ровным голосом начал сеанс:

- Сейчас Вы уйдёте от нас и поедете к себе домой. В Ваш любимый домик, где Вас ждёт вкусный кофе и прекрасная жена. Вы уже знаете примерно, сколько времени займёт маршрут?

- Да.

- Скажите.

- Минут сорок.

Коул кивнул одному из программистов. Тот тут же внёс данные в компьютер, определив примерный радиус, на котором расположен искомый объект. Далее последовало несколько вопросов о направлении движения. Джон называл улицы и дороги, по которым будет ехать.

- По дороге домой Вы заедете в магазин, потому что жена попросила купить кое-каких продуктов к сегодняшнему ужину. Она решила Вас порадовать и приготовить ужин сама. Рядом есть магазин?

- Да, есть.

- Как он называется?

- Он называется «Биг Бенч».

- Известная сеть. Очень хорошо, Джон.

Программист вбил все данные. К нему подошёл Коул и спросил:

- Ну что, есть что-нибудь интересное?

- Да, вот здесь расположены студии «Дримс Пикчерз». В них проходили съёмки предыдущего фильма с участием Джона Вайера. И здесь как раз рядом есть «Биг Бенч», - программист пояснял увеличенный участок карты.

- И именно на съёмках Джон проследил за техником, - продолжил Коул. – Всё совпадает. Очень хорошо! Значит, центр управления находится прямо на территории студии. Надо убедиться окончательно.

Коул вернулся к Джону:

- Скажите мне, Джон, а для того чтобы попасть домой, Вам ещё что-нибудь потребуется? Например, предъявить пропуск?

- Да, нужно будет проехать через охранный пункт. Для этого у меня есть специальное удостоверение.

- Оно с собой?

- Да, - Джон полез по карманам и вынул маленькую пластиковую карточку – это был пропуск компании «Дримс Пикчерз».

- Спасибо, Джон. А теперь скажите, что-то было на месте Вашего домика до того, как он там появился?

- Да, там было старое заброшенное здание. Кажется, на нём была надпись «Павильон 101», - Джон чётко вспомнил, как заходит вслед за техником внутрь. Его лицо тут же исказилось кривой гримасой. Снова начались изрыгания несвязного текста. Через некоторое время всё прекратилось, и актёр снова пришёл в себя.

- Фух, как же это изнуряет.

- Спасибо Вам, Джон. Мы больше не будем Вас мучить. Вы не представляете, как Вы нам помогли.

- И что теперь?

- Теперь необходимо усилить работу в этом направлении. Наши программисты продолжат трудиться над созданием вируса. Необходимо будет продумать план, как попасть внутрь центра управления, и желательно в такое время, когда там никого нет. Подозреваю, что ночью охрана данного объекта усиливается. Надеюсь, наш агент, работающий в «Дримс Пикчерз», поможет. Пока будем готовиться и держать связь через кассира в «Ройал Кофе», поэтому постарайтесь регулярно бывать там. Хорошо?

- Хорошо. Я не против – кофе там просто отличный.

- Пока всё, мы Вас больше не задерживаем. Сегодня слишком много раз срабатывала Ваша система безопасности, поэтому за Вами могут установить более тщательный контроль. Будьте осторожнее.

- Спасибо Вам, - Джон уже было собирался уходить, но вспомнил ещё кое-что:

- А как же с моей новой ролью?

- А что с ней?

- Я не хочу её играть.

- Пока, Джон, Вам придётся принять их условия. Делайте, что они говорят: играйте, снимайтесь, давайте интервью – всё, что попросят. Не подавайте виду, что что-то происходит. Если они заподозрят неладное, то всё станет гораздо сложнее, уверяю Вас.

Джон и Джилл вспоминают своё знакомство

Оказавшись дома, Джон тут же упал в кресло и закрыл глаза.

- Ну как дела? – возле него появилась Джиллиан. Она присела рядом на широкий подлокотник.

- Нормально, - выдохнул Джон, тяжело хлопая веками.

- Ты какой-то уставший. Как выжатый лимон. Ничего не случилось?

- Нет, всё хорошо. Просто слишком много событий за один день.

- Как контракт?

- Подпишу. Завтра.

- Тебя всё-таки уговорили сыграть полицейского? – Джиллиан улыбнулась.

- Да, уговорили, - Джон еле выжимал из себя эти слова.

- Я подумала, если ты и правда так не хочешь его играть, то спокойно можешь отказаться. В этом нет ничего такого: не все же роли должны попадать в тебя. Это очень трудно, когда не чувствуешь персонажа; когда понимаешь, что это не твоё.

Сейчас Джону так хотелось рассказать ей обо всём. И пусть даже в глазах талантливой жены он, возможно, увидел бы презрение, всё равно хотелось, чтобы она знала всю правду. Этот секрет, возникший между ними, мучал его. Он разрастался, словно пропасть, увеличивая расстояние, опустошал и осквернял их близость, их родство душ.

- А помнишь, как я готовился к роли Энтони? Там, в павильоне?

- Да, конечно помню. Разве такое можно забыть? Я до сих пор вспоминаю твоё признание. Это было так искренне, Джон.

- Хотела бы там снова оказаться? – Джон обнял её за талию.

- Для меня это одно из самых ярких мгновений нашего с тобой прошлого. Зарождение чувства. Ты мне понравился сразу после нашей первой встречи, поэтому я пришла туда снова. Но я боялась. Боялась вновь испытать это, а потом вдруг потерять. Почему меня это так беспокоило тогда? Ведь всё давно в прошлом. И ты… Ты совсем другой. Ты ведь не грабишь магазины. Что может случиться? Любовь – это то, к чему нужно стремиться всегда и несмотря ни на что, а не отталкивать её.

- Может, как-нибудь сходим туда? Почитаем что-нибудь друг другу? Вспомним приятные моменты, - не успокаивался Джон.

- Знаешь, боюсь, многое изменилось. Мы изменились, Джонни. Ты уже давно не тот начинающий актёр, и я не такая уж наставница для тебя, как раньше. Возможно, это сказочное место, которое сейчас существует в наших головах, покажется нам жутко неинтересным. Может, мы обратим внимание, что оно сильно грязное, что там пыльно и затхло, что там много всякого хлама и неприятно пахнет? Боюсь, это может разрушить тот красивый мир, который мы создали тогда. Я думаю, не стоит проверять реальность нашего воспоминания…

- Думаешь, не стоит? – Джон, притянул Джилл к себе, усадив на колени.

- Нееет, - засмеялась она.

Оказавшись совсем рядом, Джилл стала похожа на маленькую девочку, которая нуждается в защите. Их глаза встретились. Некоторое время они просто молчали, наслаждаясь этим прикосновением взглядами.

- Почему ты вдруг вспомнил об этом? – лёгким шёпотом нарушила молчание Джилл.

- Не знаю, - Джон откинулся назад. - Там было всё так по-настоящему. Та роль. Я действительно работал над ней. Выжимал из себя всё, что можно. Почему я так боялся трудностей? Ведь в преодолении себя столько прекрасного. В некоторых репликах даже коленки тряслись, понимаешь? А сейчас немного не то: деньги, статус, известность. Боишься лишний шаг сделать. Наступишь куда-нибудь не туда, вляпаешься в какое-нибудь дерьмо, и тут же все начнут об этом говорить, обсуждать размер этого дерьма, как оно пахнет, насколько ты в нём испачкался, и один неосторожный шаг моментально превратится в хороший повод для огромного количества насмешек.

- Раньше это тоже было, Джонни. Ты и тогда к этому слишком серьёзно относился. Впрочем, как и я… Такова участь всех публичных людей.

- Знаю. Просто не думал, что это будет мне так мешать. Знаешь, многое могло быть по-другому, если бы не это стремление остаться на плаву.

- Успокойся, Джонни, ты всё равно прекрасно играешь. Последняя роль – это просто шедевр.

Джону вдруг захотелось расплакаться. Только сейчас он осознал, что в этой гениальной роли, за которую его все так боготворят, было слишком мало от него самого. Все эти похвалы и высокие оценки следовало бы адресовать технологии, а не ему. За что он в итоге получил статуэтку? За то, чего не делал? Разве это правильно? Он - лжец. Он не развил таланта, не приумножил его, а просто использовал заменитель. Заменитель дешевле, выгоднее и очень часто во многом превосходит оригинал, но никогда им не станет. Он так и будет всего лишь заменителем, всего лишь имитацией, и рано или поздно в нём будут проявляться какие-то недостатки, которые никак не могли возникнуть в оригинале. И они не заставили себя долго ждать. Добровольно отказываясь проявлять себя в полной мере, развивать свою игру, создавать свой неповторимый образ на экране, Джон отказался ещё от кое-чего, от чего-то очень важного - он отказался от свободы. Протез лишил его возможности быть собой. Единственное, что продолжало его мучать: что будет с ним без этого протеза? Сможет ли он снова ходить? Сможет ли доказать всем, что и сам способен быть гением?

- А если так будет не всегда, Джилл? Что если я когда-нибудь перегорю и вдруг, в один миг, утрачу то, чем все так восхищаются во мне? Что тогда?

- Джонни, ты говоришь глупости, - Джилл рассмеялась, - талант не может просто взять и исчезнуть. Как такое может быть?

- Знаешь, как будто высох, как будто что-то… Не знаю, как подобрать правильные слова… Как будто что-то животворящее взяли и… просто изъяли, и внутри осталось пустое, которое нечем заполнить.

- Бывают кризисы. Но это не пустота, а… скорее, сосуд. Ты как будто держал это в себе. Оно наполнялось и зрело, наполнялось и зрело, а потом в один миг сорвало крышку, и оно выплеснулось через край. И возникла новая волна, ещё более стремительная, ещё более захватывающая, бурная и энергичная.

- Я знаю, о чём ты говоришь, Джилл, но это немного не то. Я немного о другом. Не знаю, поймёшь ли ты? Вдруг тебя лишили чего-то такого? И ты… Ты уже не будешь прежним…

- Какие-то странные у тебя разговоры, Джонни. Чего тебя могут лишить? По-моему, ты сейчас болеешь тем же страхом, что и я тогда в павильоне. Не бойся, никто не отнимет нас друг у друга. Никто и никогда, слышишь? Никто и никогда не разрушит нашу любовь, - чувствуя какую-то странную тревогу, Джилл приподнялась и обняла мужа так, будто на долю секунды ощутила всю зыбкость их счастья, будто поняла, что это не навсегда.

Согласие Джона

Джон сидит в кабинете Рейнольда Моргана. Перед ним бумаги. Он берёт ручку и, не читая, подписывает их, решив, что не стоит заниматься буквоедством и изучать подробности контракта: жизнь не раз доказывала, что это бесполезно, а в его случае – практически бессмысленно. Он в ловушке, и нужно искать другие пути, чтобы выбраться из неё. Вряд ли кто-то захочет отпустить его по доброй воле – ни для того ловили. Мысли вились вокруг плана хэшбрейкеров – это был хороший шанс избавиться от оков, которые он сам добровольно надел на себя.

- Отлично, Джонни. Я знал, что ты проявишь благоразумие. Поверь, это хорошее решение. Эта роль, которой ты так стыдишься, принесёт тебе ещё одну статуэтку, я это точно говорю.

- Я делаю это не ради статуэтки, и не очень хочется получать её за такое, - с презрением ответил Джон.

- Понимаю, Джонни. Понимаю твоё недовольство. Ты оказался, вроде бы, в неприятной ситуации. Но задумайся: скольким людям приходится делать то, что им не нравится, то, чего они не хотят делать. Ради денег им приходится поступаться принципами, даже отказываться от собственного достоинства, если придётся, ради того, чтобы им было чем накормить себя и своих детей. Многие из них вообще не видят никаких радостей жизни, вечно пропадая на работе, впахивая по двенадцать часов подряд. Тебе же выпала куда более завидная роль. Несмотря на кое-какие ограничения, ты всё же можешь себе позволить очень многое: хороший отдых, дорогие машины, костюмы, известность, интересная работа. Это же лучше, чем мыть полы или туалеты в какой-нибудь дешёвой забегаловке.

Относись к этому проще. У нас к тебе всего два требования: смирение и запрет.

- Смирение и запрет? – переспросил Джон. В его глазах читалось удивление.

- Да, именно, - мистер Морган подозрительно посмотрел на Вайера, - Вам что, знакомо это словосочетание?

- Нет, не думаю, - замялся Джон. На самом деле словосочетание было ему, конечно же, знакомо: он неоднократно его слышал от Роберта Шаферза, который повторял эту фразу, словно безумный. - Смирение – это принятие, - продолжал лекцию глава компании «Дримс Пикчерз», с важным видом расхаживая по кабинету, - принятие своей роли или, если угодно, своей участи. Ты, Джонни, должен принять своё призвание. А призвание - это что такое?

Джон промолчал, не желая участвовать в этой дискуссии.

- Правильно, призвание – это то, к чему тебя призвали. Мы тебя призвали исполнить миссию, и ты должен принять её и сделать то, о чём тебя просят. А запрет… Ты и сам знаешь, что это такое. Самое главное – не болтай лишнего языком, и всё будет хорошо. Вам понятно, мистер Вайер? – закончил мистер Морган, перейдя на официоз. Он посмотрел на Джона максимально надменно, давая понять, кто сейчас хозяин положения.

- Понятно, - произнёс Джон, понимая, что сейчас бодаться с ними нет никакого смысла.

- Хорошо. Вижу, и смирение Вы уже тоже начали осваивать. Можете быть свободны. Пока…

Джон молча поднялся и покинул кабинет.

Угрозы Майкла Папеджа

В этот же день ему позвонил ещё один из сотрудников «Дримс Пикчерз» - глава технического отдела Майкл Папедж.

«Стервятники слетелись на свежую падаль», - подумал Джон.

- Здравствуйте, мистер Вайер. Хотели предупредить Вас. Вчера мы наблюдали сильную активность Вашей системы безопасности. Это говорит о том, что Вы намеренно пытались её нарушить – рассказать то, о чём не следовало бы говорить.

- Я вчера был сам не свой. Сильно нервничал и поэтому немного сорвался. Просто хотелось выговориться, выпустить пар, так сказать. Понимаете?

- Понимаем, мистер Вайер. И, тем не менее, настоятельно просим не болтать лишнего, иначе мы будем вынуждены установить более жёсткий контроль. Не усложняйте себе жизнь. Помните, соблюдение главного принципа – залог Вашей спокойной жизни. Смирение и запрет.

- Да, помню. Смирение и запрет, - повторил Джон, демонстрируя тем самым видимую готовность соблюдать их требования.

- Отлично, мистер Вайер. До свидания, - в телефоне прозвучали короткие гудки.

Мистер Морган общается с Папеджом по поводу Джона

- Какие новости, Майкл? - спросил мистер Морган. Рабочий день почти закончился. Солнце уже спряталось за горизонт. Основное освещение было отключено. Настольная лампа и стоящий в углу торшер вместе с потрескивающим камином создавали уютный полумрак. Мистер Морган, несмотря на свой задор и энергетику, выглядел очень уставшим. Но если бы ему вдруг нужно было выступить, например, на пресс-конференции, в течение нескольких минут преобразился бы до неузнаваемости: выглядел бы свежим, бодрым и весёлым. Сейчас не было смысла изображать успешного бизнесмена. Он вяло ходил вокруг стола и наводил там порядок, не обращая внимания на гостя.

- Общался с мистером Вайером сегодня, - ответил Папедж.

- А… - безразлично промычал мистер Морган, продолжая заниматься своими делами. – И как он?

- Кривляется.

- Да, парнишка непростой. Он ещё что-нибудь выкинет. Это я тебе точно говорю.

- Решили навести порядок? – поинтересовался Папедж.

- Да нет. Куда-то я подевал блокнот. Не могу найти. Сегодня весь день как без рук.

- Помочь?

- Да, если можешь. Разбери нижний ящик. Я туда редко лажу, но вдруг.

Папедж вынул нижний ящик стола и стал копошиться в бумажках.

- Вот что я тебе скажу, Майкл, пора бы нам прищучить этого Джона. Пусть твои ребята займутся этим.

- Перевести его в третью категорию?

- Да он уже не относится ни к благосклонным, ни к нейтральным. Только враждебный. За ним теперь надо хорошенько следить и контролировать каждый шаг. Боюсь, эти «Грани любви» нам ещё выйдут боком.

- Смотрите, тут какие-то бумаги на Шаферза.

- Что за бумаги?

Папедж передал найденное Моргану. Тот внимательно изучил документы. Затем подошёл к камину и небрежно бросил их в огонь. Бумага быстро схватилась пламенем. Титульный лист, на котором помимо всего прочего значилось имя Роберт Шаферз, быстро таял. Вместе с ним таяли и другие секреты деятельности «Дримс Пикчерз», связанные с этим именем.

Съемки «Граней любви»

За работу над новой крупномасштабной картиной компании «Дримс Пикчерз» снова взялся Питер Уоллберг. Непонятно, почему именно он был локомотивом подобных проектов? То ли из-за умения работать с такими серьёзными картинами и большими бюджетами, то ли из-за таланта, то ли из-за громадного опыта использования «Эмоушен Диджитал» в кинопроизводстве, который, по всей видимости, у него был. Уоллберг достаточно быстро организовал весь процесс. Под его руководством все люди, причастные к съёмкам, бегали по павильону как заведённые. Актёры уже вовсю репетировали роли. Шли пробные дубли на камеру. Необходимо было посмотреть, на что способны актёры сами, а где потребуется грубое вмешательство технологии. Уже обладая достаточным количеством информации, Джон довольно чётко видел общую картину происходящего.

У него самого не было никакого желания подробно читать сценарий и изучать роль. Он всеми фибрами отвергал Питера Гэлта, не желая его играть. Не хотелось никакого триумфа, связанного с этой ролью – он мечтал, чтобы она провалилась. И пусть он будет причастен к этому падению, пусть критики будут бросать в него камни, но он будет знать, что сделал всё, что мог, чтобы этот фильм не состоялся. В этом он видел определённый элемент борьбы и своеобразного противостояния системе, хотя и прекрасно понимал, что это мало на что повлияет, так как технология вытянет всё, даже если он будет абсолютно бездействовать.

Через пару недель начались уже реальные съёмки. Джиллиан часто расспрашивала о них, но Джон либо каким-то образом отшучивался, либо говорил общими фразами, избегая излишних подробностей и конкретики. Всё происходящее его ужасно мучило, но он не подавал виду, надеясь на помощь энтузиастов, называющих себя хэшбрейкерами. Его грела мысль, что где-то сейчас разрабатывается компьютерный вирус, который разрушит стены его одиночной камеры и он вырвется на свободу. И даже нескольких минут этой свободы будет вполне достаточно, чтобы пробить брешь в идеальном плане «Дримс Пикчерз» и утопить его навсегда. Он жил этой мыслью, и только это спасало от абсолютного безразличия ко всему происходящему или даже глубокой депрессии. Несмотря на то что собственное лицо ему не принадлежало, он даже сохранил некоторую способность радоваться и не падать духом.

- Плохо, Джон, очень плохо, - постоянно возмущался Уоллберг несобранностью и неподготовленностью Джона к съёмкам, так как тот выходил на съёмочную площадку, совершенно не представляя, что сейчас будет играть.

Однажды ему снова позвонил Папедж.

- Мистер Вайер, Питер Уоллберг жалуется: Вы совершенно не готовитесь к съёмкам.

- Не знаю, я делаю, что могу. Может, эта роль просто не подходит мне? Почему-то никак не могу совладать ни с текстом, ни с игрой. Но я делаю всё возможное, не сомневайтесь, - Джон пожал плечами и сделал вид, что старается.

- Учтите, что мистер Морган очень недоволен. И будет хорошо, если Вы начнёте больше стараться.

- Так, знаете что, - не выдержал Джон, - вы меня выбрали и сейчас предлагаете играть роль, которую я играть не хочу. Не я просился на неё, а вы меня заставляете. А значит, я вам для чего-то нужен. Именно я, а не кто-то другой. Поэтому мы сейчас сделаем так: я пошлю Вас, мистер Папедж, с Вашими угрозами куда подальше, и делайте, что хотите. Вы потратили на меня кучу денег и времени, и, видимо, Ваш проект очень упирается в меня. У вас есть технология, так вот пусть она и играет эту роль, чтобы мне не нужно было затрачивать усилий. Так что делайте свою работу! Вам ясно? – Джон сделал небольшую паузу и затем, не дожидаясь ответа, добавил:

- И мне плевать, что по этому поводу думает мистер Морган, - и тут же положил трубку.

Больше подобных звонков со стороны Папеджа не поступало, и даже Уоллберг стал меньше возмущаться, а значит, Джон нашёл правильную точку воздействия: для этой роли нужен именно он, а не кто-то другой.

- Что достают агенты? – вдруг услышал Джон голос где-то сзади. Это было неожиданно, хоть голос и звучал приветливо, поэтому Джон слегка вздрогнул. Но он узнал, кто это был. Это был Люк Стоун – ещё одна восходящая звезда компании «Дримс Пикчерз». Он исполнял вторую главную роль в «Гранях любви», то есть играл Алана Кроу. Актёру явно было в новинку участие в столь крупных проектах: он чувствовал себя слегка не в своей тарелке, поэтому пытался каким-то образом сблизиться с коллективом и вёл себя максимально открыто. Для него это был шанс попасть в высшую лигу, поэтому он и согласился играть такую эпатажную роль. Возможно, это в какой-то мере оправдывало его.

- Да нет, это так… Беседа с одним очень неприятным человеком.

- Вы знаете, мистер Вайер, я Ваш преданный поклонник. Роль в «Поющих мечтах» - это просто гениально.

«Да они что, все сговорились что ли? Как будто кроме этой роли я больше ничего не сыграл. Я вообще-то за роль Энтони ещё Оскара получил», - подумал Джон. Чем чаще вспоминали роль Микки, тем больше она раздражала его. Он уже почти ненавидел её, но сделал вид, что ему приятно.

- А как Ваш нынешний персонаж - Питер Гэлт?

- Пока работаю. Интересный персонаж, достойный хорошего актёра. Извини меня, Люк, - Джон, не объясняя причины, покинул восходящую звезду. Ему вдруг захотелось каким-то образом помочь Люку, чтобы тот не оказался в такой же ловушке, как и он. На секунду Джон остановился с побуждением дать какое-то важное напутствие молодому актёру, но в итоге решил, что лучше не рисковать. Он пока не знал, использует Люк технологию или нет, но сейчас поймал себя на мысли, что всё больше походил по поведению на Роберта Шаферза, пытаясь максимально дистанцироваться от окружающих.

Как только Джон оказался вместе с Люком на съёмочной площадке, всё тут же стало ясно: и Люк Стоун, и Мишель Роуз, актриса, исполнявшая роль Мии, уже вовсю используют технологию. Джон без труда научился определять это. Спасать было некого.

«Как же быстро они их встроили в свои ряды. Хорошо работают. Скоро совсем не останется свободных актёров», - думал Джон, а его рот в это время говорил монолог за Питера Гэлта…

***

- Стоп! Снято! – недовольно прервал Уоллберг очередной дубль. – Джонни, я всё понимаю. Интим, обнажённые тела, откровенность. И ты хорошо изображаешь страсть, когда мы тебя снимаем крупным планом, но нам нужны и общие планы, а на них всё ужасно. Ты как-то слишком равнодушен ко всему происходящему. Руки вялые, голова висит. Где горячий огонь желания? Где твоё нетерпение? Неутолимая жажда? В теле этого нет. Я, по крайней мере, этого не чувствую. А здесь язык тела очень важен. Да и ты, Мишель, тоже играешь слабо. Вы же получаете удовольствие от этого. Вам это нравится. Вы хотите быть вместе. Вас тянет друг другу словно магнитом. И об этом должны рассказывать, к сожалению или к счастью, не только ваши лица. Один Люк справляется с задачей. Клянусь, как будто не он начинающий актёр, а вы.

Люк сразу же расцвёл от этой фразы. Любая похвала со стороны режиссёра подпитывала его энтузиазм.

- Так, снова. На этот раз, Джонни, обними Люка как следует. Не стесняйся, он тебя не укусит.

Начался следующий дубль. Тела трёх актёров сплелись под лёгким шёлковым покрывалом, прячущим под собой самые интересные детали, заставляя воображение дорисовывать пикантные подробности. Несмотря на то что многое в эротических сценах фильма достигалось за счёт монтажа, некоторые вещи всё же приходилось исполнять вживую. Сейчас как раз был такой момент. Через минуту Джон и Люк должны были полностью отстраниться от Мишель, взять друг друга в объятия и поцеловаться.

«Я не смогу этого сделать. Боже, как я согласился на такое. Это ужасно! Нет, не хочу!» - мозг Джона Вайера сопротивлялся происходящему. И вот Люк уже совсем рядом. Их лица встретились. Люк уже настолько близко, что зона комфорта Джона вот-вот закипит. Организм требует избавиться от этих страданий. Тело трясёт. Руки не слушаются, ноги подёргиваются в конвульсиях. Но сейчас оператор снимает крупным планом. Сейчас всех интересуют только лица актёров и их эмоции. «Эмоушен Диджитал» работает на полную катушку. Джон ощущает, как лицо немеет: он не хочет в этом участвовать, но нанороботы делают своё дело, поэтому через край льются эмоции счастья, радости и эйфории от происходящего. Больше всего угнетает то, что это происходит против его воли. Сейчас их губы соприкоснутся.

«Нет, не хочу даже чувствовать этого. Жаль, технология не умеет отключать ощущения. Хотя, тогда контроль надо мной был бы ещё глубже».

Страстный поцелуй. Джону хочется сжать зубы и откусить язык Люка – настолько это противно. Но челюсти словно заклинило – они не слушаются. Появляется ощущение, что вот-вот сейчас стошнит, но, видимо, и эти позывы технология успешно блокирует, так как рвотный рефлекс так и не срабатывает.

Всё закончилось. Джон хочет встать и убежать отсюда. Полуголый, он, совершенно не соображая и не обращая внимания на происходящее вокруг, несётся в туалет. Там спешно закрывается, изолируясь от тех событий, в которых только что пришлось принять участие. Технология отпускает его, и тут же желудок сокращается, выбрасывая наружу всё содержимое, пытаясь таким образом избавиться от накопившегося отвращения. Актёр весь дрожит, прижавшись к холодному унитазу. Тело покрыто потом. Он закрыл глаза. Мыслей нет – только пустота, разъедающая изнутри. Затем воспоминания. Слова отца:

«…когда-нибудь станешь перед выбором: на одной чаше весов – деньги и слава, на другой – правильный поступок. Выберешь одно – потеряешь другое. И лучше бы ты выбрал правильный поступок…»

Снова ошибка.

Позднее, когда он будет впервые на записи пересматривать этот момент, его снова вырвет, так как телесная память заново воссоздаст те ужасные ощущения, которые он испытал на съёмках.

- Не волнуйся, Джонни. Скоро всё закончится. Скоро, очень скоро этому всему придёт конец. Надо подождать. Совсем немного подождать. Слышишь? Держись. Тебе нужно держаться. Знали бы родители, чем я сейчас занимаюсь, - Джон не выдержал и расплакался. Всё происходящее было настоящим надругательством над его принципами, изнасилованием воли в чистом виде. – Не волнуйся, Джонни, скоро ты выберешься. Совсем скоро всё будет по-другому. Всё будет как прежде… Слышишь?

Через некоторое время ему удалось успокоиться. На выходе он случайно увидел, что из женского туалета, вся заплаканная, выходит Мишель Роуз.

- Что с тобой, Мишель? – спросил Джон.

- Ты что, не видишь? Мы все тут… - Мишель не закончила мысль и снова заплакала, оседая возле стены.

Джон присел рядом и обнял её:

- Не волнуйся. Всё будет хорошо. Всё наладится, слышишь? Скоро. Очень скоро.

В этот момент, сквозь раздражение и злость, сквозь жалость к самому себе, Джона, словно иглой, проткнула чёткая мысль, которую он до сих пор боялся сформулировать так определённо:

«Мы все на крючке. И все без исключения должны делать то, что нам говорят. Мы - лишь цирковые животные, которых после тщательной дрессировки на некоторое время выпускают, чтобы удивлять публику…»

Новости от хэшбрейкеров

После съёмок Джон отправился в «Ройал Кофе». Хэшбрейкеры уже давно не выходили на связь, и он решил, что пора бы с ними связаться самому. Если от них не будет никаких новостей, то он сам попробует всё это прекратить, потому что сил участвовать в этом больше не было.

- А, снова здравствуйте, мистер Вайер! – приветливо встретил его Паоло.

- Здравствуй, Паоло. Капучино, пожалуйста.

- Будет сделано.

- Как Ваши съёмки, мистер Вайер?

- Не хочу об этом говорить. Лучше скажи, Паоло, что тут новенького? - Джон не мог пока спросить напрямую о том, что его интересовало, так как рядом был ещё один посетитель.

- Да особо ничего. Работаем. Думаем, не пора ли нам расширить ассортимент, - Паоло делал вид, что не понимает, о чём речь.

Рядом стоящий клиент забрал кофе – наконец-то они остались одни. Когда Паоло оказался максимально близко, Джон тихо сказал:

- Мне нужно срочно увидеть Коула. Я больше не могу, слышишь? Если в ближайшее время что-нибудь не произойдёт, я сам решу свои проблемы, - Джон был очень раздражён.

Паоло внимательно посмотрел на Вайера. Сейчас, когда технология полностью бездействовала, всё читалось на его лице.

- Хорошо, отправляйтесь по тому же адресу, Вас будут ждать, - сдался Паоло.

- А вот и Ваш кофе, мистер Вайер, - произнёс итальянец уже во всеуслышание.

- Спасибо. Сдачи не надо.

Джон оставил стодолларовую купюру, забрал кофе и покинул заведение.

***

Как и обещал Паоло, по приезде «в центральный штаб сопротивления» его уже ждали.

- Здравствуйте, Джон Вайер, мы получили неприятные известия. Что случилось?

- Многое случилось. Они заставляют делать то, что я делать очень не хочу. Меня воротит от всего этого! Больше не могу так. Понимаете? Это просто ужасно. Не могу. Я больше не выдержу!

- Успокойтесь, Джон. Это ещё не самое страшное, что могло с Вами произойти.

- Что Вы имеете в виду?

- Пока что они вмешиваются только в Вашу актёрскую жизнь. Самое страшное, если они решат, что и этого недостаточно. Вот Роберту, например, для последней роли пришлось похудеть на пятнадцать килограммов. Вы думаете, это его решение? Вовсе нет. Это было решением руководства «Дримс Пикчерз». Они подобрали ему подходящую диету и заставили следовать ей.

- В смысле, заставили?

- Если Роберт хотел положить себе в рот что-то, что не входит в разрешённый список, то рот просто не открывался. То же самое происходило, если Роберт уже съел дневную норму калорий. Они заставляли его худеть в прямом смысле.

- Это ужасно! – воскликнул Джон.

- Да, ужасно. И после роли, вопреки ожиданиям Роберта, эти запреты не прекратились. Руководство «Дримс Пикчерз» хотело, чтобы всё время до вручения Оскара, пока приходилось давать интервью и появляться перед камерами, Роберт Шаферз продолжал оставаться таким же. Я рассказываю это, чтобы Вы понимали, в каком положении находитесь. Они действительно могут всё, поэтому Ваша задача - вести себя максимально тихо, не привлекать к себе лишнего внимания и тем более гнева с их стороны.

Сейчас Джону впервые стало действительно страшно. До этого момента он очень плохо представлял, что происходит и что с ним могут сделать. Но после услышанного он наконец-то в полной мере ощутил стены той тюрьмы, в которой оказался. Вот почему Роберт Шаферз так не хотел играть свою роль. Дело было не в в том, что ему приходилось делать на съёмочной площадке, - с помощью технологии они закрывали доступ к еде, чтобы его внешность соответствовала образу.

- Боже мой, какой страшный конец! – невольно выдал Джон.

- Не думайте об этом. Лучше сосредоточьтесь на том, что ещё есть шанс всё исправить. У Вас ещё имеется достаточный кусочек свободы, чтобы действовать и нормально себя чувствовать. Наслаждайтесь им. Кстати, пока ещё вирус не доделан, хочу Вам подарить одну интересную вещицу.

Коул отошёл ненадолго и вернулся с наручными часами.

- Часы? – спросил Джон.

- Да, часы. Но не совсем обычные, а с… изюминкой, - интригующе ответил Коул. – Дело в том, что через нанороботов можно отслеживать Ваше местоположение. Для этого используется обычный GPS. Уж что-что, а с этими сигналами мы уже давно научились работать. Нажимаете вот эту кнопку и держите её десять секунд, после этого сигнал GPS глушится. У наблюдателей эта точка просто застынет на карте, и Вы можете спокойно перемещаться в радиусе десяти километров от этого места. Без всякого контроля. Отмена – повторное нажатие на эту же кнопку в течение десяти секунд. Вот Вам и ещё один маленький кусочек свободы, - Коул протянул Джону часы.

Джон принял подарок и тут же надел на левую руку.

- Отличные часы. Спасибо Вам, Коул.

- Пожалуйста, - лидер хэшбрейкеров дружелюбно улыбнулся. – Только один совет: постарайтесь глушить GPS где-нибудь в здании, а то вдруг они решат Вас проверить с помощью съёмки со спутника.

- Хорошо, буду знать. Спасибо.

Кошмар Джиллиан Фокс

- Ты готова, дорогая? А то мы опоздаем!

- Сейчас, Джонни. Осталось совсем чуть-чуть.

Через несколько минут появилась Джиллиан. Она была одета в шикарное платье на манер тех, что носили два-три столетия назад: пышная юбка и строгий облегающий корсет, открытые плечи и шея, митенки почти на всю длину руки и красивый веер в качестве аксессуара.

- Уау, какая ты красивая! Теперь я понимаю мужчин тех времён и почему они были такими пылкими любовниками. Ты – настоящая леди!

- Спасибо, Джон, а ты - как отважный рыцарь. Не хватает шпаги. Весь такой статный и величественный – настоящий кавалер. Только этот корсет такой тугой, ещё и в поясе натирает, - Джилл стала раздражённо поправлять наряд. - Ох уж мне этот стиль рококо.

- Ты сама согласилась пойти на этот карнавал, - рассмеялся Джон. – Мы к нему, наверное, два месяца уже готовимся, и ты не могла сделать это платье более удобным?

- Когда я его мерила, оно таким и было. Просто одно дело - надеть вещь на несколько минут, и совсем другое – ходить в ней целый вечер. К тому же, знаешь, женщины очень часто жертвуют удобствами ради того, чтобы выглядеть хорошо, так что мне не привыкать. Но хоть раз в жизни любая женщина должна почувствовать себя настоящей королевой.

- Вот теперь ты знаешь цену королевской красоты.

- Ладно, поехали, а то мы и так, по-моему, уже опаздываем.

На карнавал, как всегда, были приглашены самые высокие гости из мира кино: известные актёры, режиссёры, продюсеры, руководители крупных медиахолдингов. Джон даже встретил здесь мистера Моргана. Оскароносному актёру, любимцу публики, почему-то совсем перестало нравиться бывать на таких мероприятиях, а Джиллиан их никогда и не любила. Но сама идея провести очередной фуршет в виде пышного карнавала в стиле балов восемнадцатого века разожгла её интерес к празднику. Она давно мечтала оказаться в сказке и, словно Золушка, встретить принца и танцевать с ним всю ночь. Принца она уже встретила, и он был с ней рядом, а вот сказку необходимо было ещё придумать. И тут такой случай – его нельзя было упускать.

К подготовке карнавала организаторы отнеслись довольно серьёзно. Пришлось два месяца ходить на специальные уроки хореографии и разучивать настоящие бальные танцы со всей их изысканностью, изяществом и утончённостью. Также пришлось посещать уроки этикета, чтобы полностью погрузиться в светскую ритуальность того времени. Джона и Джиллиан эти занятия ничуть не напрягали – наоборот, они радовались времени, которое так необычно проводили вместе.

Обходительные официанты и дворецкие в белых париках, также одетые в стиле рококо, только более сдержанно, уже с первых минут создавали нужную атмосферу того времени. Около часа звёздная парочка блуждала среди гостей. Приходилось улыбаться и проявлять дружелюбие даже к тем, кого не очень-то хотелось видеть. Такая непринуждённая обстановка лёгкого праздника создавала благоприятную среду для всякого рода сплетен и слухов. В любой компании разговоры были примерно об одном и том же: последние скандалы, разводы, судебные процессы, делёжка денег и так далее.

И вот вышел ведущий вечера, одетый в пышный жюстокор, кюлоты и белые чулки:

- Здравствуйте, уважаемые дамы и их кавалеры, рад вас приветствовать на сегодняшнем карнавале! – ведущий закончил приветствие громко и задорно, пытаясь немного расшевелить гостей.

- Итак, мы начинаем сегодняшний бал. Он будет проходить под прекрасный аккомпанемент настоящего живого оркестра, - ведущий сделал изящный жест и сзади раздвинулись шторы занавеса, сверху загорелся свет, и перед публикой предстал оркестр вместе с дирижёром. Дирижёр учтиво поклонился.

- Прошу мужчин пригласить своих дам и занять исходную позицию. Наш первый танец – гавот.

Все, кто хотел танцевать, вышли на танцпол и разбились на пары. Заиграла музыка. Пары закружились в танце, медленно раскачиваясь, делая грациозные наклоны и выпады. Джон и Джилл радовались, словно дети, которым разрешили сегодня не спать всю ночь.

Затем заиграл менуэт, потом вальс. С каждым танцем все, кто участвовал в балу, проникались феерией происходящего всё сильнее и сильнее. Гости танцевали более расслабленно и свободно. Джиллиан явно вошла во вкус, демонстрируя верх хореографического мастерства. Джону, который так рьяно пытался угнаться за своей безумно талантливой партнёршей, также приходилось изощряться в движениях и пластике.

Праздник пошёл по нарастающей. Многие, кто вначале не решался выйти на танцпол, теперь вовсю плясали вместе с остальными - свободного места почти не осталось. Повсюду летала мишура и взрывались хлопушки. Заиграла весёлая французская кадриль – задорный, игривый танец без излишней скованности. Танцующие будто решили наконец-то выпустить пар и закружились как заведённые. Танец предполагал смену партнёров, поэтому Джон и Джилл периодически расставались друг с другом, но затем снова воссоединялись и радовались, что опять вместе. Такое организованное взаимодействие создавало невероятное чувство единения.

И вот Джиллиан снова перешла к другому кавалеру – высокому, очень статному джентльмену с худощавым лицом серого цвета и неприятной, высокомерной ухмылкой. И этот тяжёлый взгляд… Джилл давно не испытывала такого. И даже маска на лице не спасала от него.Он смотрел так, будто что-то знал о ней, знал какой-то секрет, что-то такое, что могло пристыдить её в глазах окружающих или же уязвить в самое больное место. При этом вёл себя джентльмен очень непринуждённо и легко и в танцах и, в отличие от Джонни, проявлял явную инициативу. Теперь не Джиллиан вела за собой кавалера, а сама была полностью ведомой. Она ощущала себя маленькой мышкой, попавшей в лапы к огромному коту. Коту пока не хотелось есть, поэтому он просто играл со своей жертвой. Он будто был уверен, что мышка не сможет убежать, что она уже давно обречена стать его ужином. Джилл с нетерпением ждала момента, когда произойдёт очередная смена партнёров и она снова вернётся к мужу. И вот последние обороты, и они наконец-то разойдутся с этим неприятным человеком. Джентльмен, будто почувствовав это, хитро прищурился.

- Осторожнее, - вдруг сказал он напоследок, и они расстались.

Джиллиан вновь вернулась к Джону. Опять хотелось радоваться и веселиться вместе со своим принцем, но Джона было совершенно не узнать: лицо стало каким-то бледным и потным, его всего трясло и знобило, глаза были полны растерянности и страха. Он будто сдерживал что-то в себе - что-то, что вот-вот вырвется наружу.

- Джонни, с тобой всё хорошо? – спросила она испуганно.

Вместо ответа Джонни попытался улыбнуться, но улыбка получилась какой-то кривой и неестественной. Джилл ощущала, что супруг очень напряжён, именно от этого напряжения его так трясёт.

- Давай уйдём отсюда, если хочешь? – предложила она.

Вдруг лицо Джона перекосило необычным образом – на нем возникла идиотская гримаса. Затем ещё одна и ещё. Джон быстро моргал глазами и совершенно по-дурацки морщил нос и лоб. Рот то открывался, то закрывался. Джон отпустил супругу, остановился и стал судорожно трясти головой, хватаясь за неё руками. Он будто пытался выдавить из себя крик, но у него ничего не получалось. Окружающие заметили это, и возле Джона быстро образовался круг.

- Что происходит? – вдруг заплакала Джиллиан. – Что с тобой, Джонни? - кричала она на него, надеясь, что это как-то поможет.

Но ему становилось только хуже. Тряска превратилась в настоящие муки. Лицо стало будто резиновым и странно завибрировало. Вдруг Джон вцепился пальцами в лоб и виски и начал судорожно ногтями раздирать их. Потекла кровь.

- Какой ужас! – закричала Джиллиан и бросилась к нему, но её остановили.

Затем Джон упал на колени и сунул пальцы в разодранные раны. Ухватившись за края кожи, он стал тянуть их. От его действий лицо завибрировало ещё сильнее. Оно стало похоже на присосавшуюся пиявку, от которой собираются избавиться.

Вдруг одним рывком Джон сорвал его. Кожа лица безжизненно повисла в руках, будто это и не лицо вовсе, а резиновая маска. Окровавленная мышечная ткань, сосуды и кое-где выступающие кости – теперь это было лицом Джона. Он посмотрел на сорванную кожу и выбросил в сторону, словно грязную тряпку. Затем его круглые, лишённые век, глаза посмотрели на жену.

- Прости меня, Джиллиан, - прошептал он дрожащим голосом и протянул руку.

У Джилл началась истерика. Разве такое вообще возможно? Разве так бывает на самом деле? Она металась из стороны в сторону, не зная, куда деться. Окружающие безучастно стояли и наблюдали, будто это были вовсе не люди. Вдруг она увидела в толпе неприятного джентльмена. Он довольно смотрел на происходящее. Их взгляды встретились, и он ей подмигнул. Потом его лицо опять потерялось среди других. Джиллиан вдруг захотелось убежать отсюда, но выбраться из круга было невозможно. Дыхание участилось. Сердце стало безумно колотиться, разрывая грудь. Ещё чуть-чуть и она…

Не сразу к ней пришло осознание, что это был всего лишь дурной сон. Он казался таким настоящим. Дыхание постепенно успокоилось, пульс перестал колотить в висках. Через некоторое время она пришла в себя. Кругом темнота и спокойствие. Рядом лежит муж и беззаботно спит, приятно посапывая. Лёгкое облегчение. Всё, что она сейчас видела, нереально. Она встала с кровати и пошла на кухню. Выпила стакан воды, затем снова вернулась в постель.

Она закрыла глаза, но ещё долго не могла уснуть. Какой-то неприятный осадок оставил этот сон, порождая сильную тревогу в сердце…

«Грани любви». Премьера.

В отличие от предыдущей картины, где снимался Джон Вайер, сюжет «Граней любви» держался в строгом секрете. Не было никаких трейлеров, тизеров и прочего. Те бесценные кадры, которые умышленно были запущены в медиапространство, также не снимали завесу тайны. Но несмотря на всё это, инфополе кипело от слухов и сплетен. О «Гранях любви» говорили на каждом шагу: люди гадали на кофейной гуще, пытаясь понять, о чём будет фильм.

Всё походило на какую-то иллюзию или на массовый гипноз. Люди в прайм-тайм смотрели популярные ток-шоу, посвящённые «Граням любви», и в них по полтора часа обсуждали картину, которую ещё никто не видел. Чувствовалось, что кто-то активно разжигает такую «таинственную популярность».

Расчёт руководства компании был очень тонким. Они создавали такую напряжённость в обществе, что после увиденного на экране оно должно было вспыхнуть словно спичка, которую уже давно натирают о чиркаш. Это будет настоящий взрыв, потому что никто, абсолютно никто не представляет, что увидит на экране.

Джону приходилось участвовать во всех мероприятиях, которые организовывала кинокомпания. После пережитых мучений на съёмочной площадке его это очень угнетало.

- И ещё одна приятная новость на сегодня. Нас ожидает не одна премьера «Граней любви», а целых две. Вторая пройдёт в Реддинге, - сообщил ведущий, - как известно, это родной город нашего именитого и всеми любимого актёра Джона Вайера. Премьера состоится в субботу в восемь часов, то есть одновременно с премьерой здесь, в Голливуде. Вот такие замечательные подарки «Дримс Пикчерз» делает своим подопечным. Если те хорошо работают, конечно, - пошутил он. Публика засмеялась. Ведущий продолжил:

- Для показа картины кинотеатр в Реддинге, к слову сказать, единственный там, претерпел существенную реконструкцию. Теперь это суперсовременный кинозал, оборудованный по последнему слову техники. На въездах в город расставили посты, чтобы любопытные репортёры и просто жадные до зрелищ люди не докучали местным жителям. Так что попасть «на халяву» на премьеру не получится! Можете даже не пытаться!

Публика опять засмеялась.

Джон находился тут же - в студии. От услышанного только что ему сделалось дурно.

- Как Вы это прокомментируете, мистер Вайер? Не хотите ли посмотреть новый фильм с Вашим участием на родной земле?

Джон не мог ничего говорить. Он уже не слышал вопросов ведущего – он просто тупо сидел и смотрел на него, пытаясь переварить эту новость. Снова включилась технология. Джон, как мог, старался слушать её ответы, так как и сам не до конца представлял, что будет происходить дальше и какие планы у компании на этот счёт. Самое страшное, что могло случиться, если он ответит, что поедет на премьеру в Реддинг. Благо ответ был другим:

- Нет, я не планирую ехать в родной город, поскольку после премьеры мне предстоит сделать несколько важных заявлений, и хотелось бы, чтоб меня услышало, как можно больше людей. Влиятельных людей. Людей, которые принимают решения и могут каким-то образом изменить ситуацию, потому что дела обстоят очень серьёзно. С этим тянуть больше нельзя.

У Джона немного отлегло. Единственная мысль, которая отчаянно стучала в голове: «Только не в Реддинг! Только не в Реддинг!» Окажись он там на премьере, наверное, пришлось бы бежать или каким-то образом дематериализоваться, пока пришедшие на фильм не узнали о содержании картины. Даже если бы сейчас он сделал заявление, что собирается поехать в родной город, – он всё равно нашёл бы способ не ехать туда. Никто не смог бы заставить его сделать это. Однако руководство компании на этот раз проявило благоразумие.

«Видимо, они сами понимают, чем это грозит для них. Это было бы уже слишком», - подумал Джон.

После данного интервью об этом событии стали говорить на каждом шагу. Безусловно, это был ещё один инфоповод, благодаря которому фильм станет ещё популярнее, и это опять же несмотря на то, что его ещё никто не видел.

Джон хорошо представлял, что сейчас происходит в Реддинге и какое это событие для такого маленького городка, и ему было плохо от одной мысли об этом. Родители, братья, друзья по школе, просто знакомые… Кто ещё пойдёт на премьеру? Для чего она там? Он ощущал бессилие. Как будто кто-то тащил его туда, куда ему совсем не хотелось идти, но почему-то очень плохо получалось сопротивляться. Он всё больше и больше чувствовал себя в западне: кто-то очень ловко и быстро возводил забор вокруг него, и идея выбраться наружу с каждым днём казалась всё менее осуществимой. Хотелось забыть поскорее этот фильм и всё, что с ним связано, как страшный сон. Он уже успел прилично заработать ещё до премьеры картины, но сейчас это его очень мало волновало. Не раз он представлял, что будет после того, как фильм увидят все: как посмотрит на него жена, что скажут родители, просто люди на улице. Он не знал, как поведёт себя: что будет делать и как будет оправдываться. Единственное, что он чётко предвидел – ему однозначно будет очень стыдно за свою роль.

Он прекрасно понимал, каких результатов хочет добиться «Дримс Пикчерз». Шок. Это будет настоящий шок. Все эти непристойности и пошлости, которыми пропитана буквально каждая сцена этого абсолютно вульгарного и убогого творения, преподнесут как нечто очень нестандартное и свежее, как некое новое слово в кинематографе. Конечно, ведь это снял сам Питер Уоллберг, а такие режиссёры априори не снимают плохих фильмов.

Но для Джона и для его близких непристойности так и останутся непристойностями. Его ежедневно мучили угрызения совести от того, что он к этому причастен, и не просто причастен – он находится в самом эпицентре этих событий. Именно его лицо красуется на всех вывесках и плакатах. Постер с его изображением является визитной карточкой этой порочной истории. Никакие достижения не перекроют этого. Все благополучно забудут Микки и тем более забудут Энтони и будут вспоминать лишь Питера Гэлта: «А, это тот парень, что играл главную роль в фильме «Грани любви»?! Хм, интересно…» И уже никогда не удастся отделаться от этого ярлыка, отмыться от этого образа.

А ведь ему ещё предстояло выступить перед зрителями после премьеры – сказать какую-нибудь трогательную речь. Технология упоминала о каких-то заявлениях. Но сейчас его так мало волновало, что он скажет. Сам фильм, в котором он снялся, говорил столько, что вряд ли его репутации можно нанести ещё больший ущерб. Да и не хотелось больше вникать в дела, связанные с данным проектом; не хотелось лишний раз погружаться в тонкости грязной игры, затеянной теми, кого представлял мистер Морган. Внутри было какое-то острое отторжение происходящего. Это нельзя было назвать ненавистью или злобой. Нет, это было именно отторжение чего-то чужеродного, вредоносного, агрессивного – как будто съел что-то протухшее, и организм пытается избавиться от этого всеми возможными способами. А пока его тошнит, его мутит. Желание было одно: скорее пережить и забыть. Интересовала только «жизнь после».

«За всё остальное пусть отвечает технический отдел Папеджа и технология – для меня же важно, чтобы хэшбрейкеры справились. Потом будет всё равно, где я снялся и что я там говорил», - успокаивал себя он.

Но сильнее всего тяготило Джона то, что Джиллиан ничего не знает. И как он будет объясняться с ней после премьеры, было абсолютно непонятно. Но что он мог сделать?! Он не успел ещё забыть того случая, когда попытался ознакомить Джилл со сценарием. Тогда он попробовал посвятить её в какие-то детали, и сценарий тут же подменили, а уста Джона говорили о совершенно ином фильме. И сейчас, как только речь заходила о его роли, включалась технология, безбожно перекраивая весь речевой поток. Он не мог поведать о том, что ненавидит эту роль, о том, что ненавидит этот фильм, ненавидит «Дримс Пикчерз», ненавидит мистера Моргана, Папеджа, технологию. Были лишь лёгкие, очень абстрактные намёки на то, что эта роль «выходит за рамки его привычного амплуа, что это нечто неожиданное, нечто яркое, экспрессивное, но и способное вызвать некие неоднозначные трактовки». Примерно такие перлы выдавала технология. Поэтому Джону не удалось хоть как-то подготовить Джилл к тому, что ей предстояло увидеть. Она, как и все остальные шедшие на премьеру, была полна надежд на то, что и в этот раз муж продемонстрирует весь свой талант и восхитит неповторимой игрой. И, возможно, насчёт неповторимой игры её надежды оправдаются, но в остальном… В остальном, скорее всего, она будет сильно разочарована. Джон видел искрящиеся глаза супруги накануне премьеры, и ему так хотелось оправдать её ожидания, ведь она верила в него, она не сомневалась в нём ни на секунду. Сердце разрывалось. Он понимал, что очень скоро это всё исчезнет. Пелена восхищения упадёт с её глаз, вместо неё – растерянность или даже презрение. Её обманули. Предали. Муж ничего не рассказал. Он только и делал, что рассуждал о каких-то абстракциях, но так и не дошёл в своих витиеватых речах до сути, до прямых ответов, до открытого разговора, как это было всегда. Будет утрачено, пожалуй, самое важное – бесконечное доверие между ними. Да и откуда оно теперь может взяться?! Связавшись с «Дримс Пикчерз», с разработками её научного отдела, Джон добровольно надел на себя скорлупу из лжи, а ложь и доверие – вещи несовместимые.

***

На первый взгляд Реддинг продолжал жить своей размеренной провинциальной жизнью, как будто ничего не изменилось, но на самом деле город кипел. Для его жителей премьера нового фильма, где снялся их земляк Джон Вайер, была настоящим событием. Они обсуждали её на каждом шагу и спрыгивали на эту тему в разговоре при любом удобном случае. Подойдя поближе к любой компании, что-то бурно обсуждающей, можно было легко в этом убедиться. Да и во внешнем облике города произошли некоторые перемены. На каждом шагу были расклеены афиши, где красовалось известное всем лицо под изящной надписью «Грани любви».

Местный кинотеатр совсем было не узнать. «Дримс Пикчерз» вложили неплохие деньги, чтобы преобразить это место. Теперь он сверкал как какое-нибудь казино Лос-Вегаса. В самом зале заменили кресла. Поставили новое оборудование в проекционной. Обновили экран и звуковую систему. В общем, событие обещало быть самым что ни на есть грандиозным. Харви был на седьмом небе от счастья.

Родители Джона тоже готовились к премьере. Они собирались пойти на неё вместе с тётушкой Фарой и сестрой Джона Эмили. До долгожданной субботы оставался один день. Они с нетерпением посматривали на календарь, на обведённое в кружок число, думая, что таким образом смогут ускорить время. Уже завтра они увидят сына на большом экране. Они представляли, как довольные выйдут из кинотеатра, как к ним будут подходить люди, поздравлять их. Естественно, отдельное поздравление они получат и от пастора.

Далее Амелия собиралась устроить дома званый ужин, на котором соберутся близкие друзья и родственники и в уютной обстановке обсудят увиденное. Уже составив меню, в настоящий момент она была занята приготовлениями к данному мероприятию. Ну а Томас «дежурил» возле телевизора и, как только появлялась очередная новость о Джоне, тут же звал Амелию.

Зазвонил телефон. Трубку ожидаемо снял Томас.

- Алло, пап, привет.

- А, это ты, Джонни. Давненько ты нам не звонил. Забыл про нас совсем. Хвала небесам, ибо наши молитвы услышаны. Сейчас маму позову, погоди.

- Нет, пап, не зови её пока. Я это с тобой хочу обсудить, - Джон запинался, тщательно подбирая слова, будто собирался сказать нечто очень важное. По голосу было слышно, что настроение у Джона паршивое, но Томас пока не придал этому значения.

- А мы тут как раз на твой фильм собираемся. У нас тут афиши повсюду. Какое красивое название – «Грани любви»! Даже в названии есть Бог. По Божьей воле тебе дана такая судьба, Джонни. По Божьей воле. Благодарю Его за это. Спасибо тебе, Господи. Спасибо тебе, Отче, за твои дары, - отец произнёс это будто молитву, крестясь и кланяясь. Он был восхищён всем, что делает сын. От такого доверия у Джона кружилась голова, ведь теперь он совсем не оправдывал ожиданий родителей. – А ты бы видел, что твоя компания сделала с нашим кинотеатром! От Харви тебе отдельная благодарность. Ты же знаешь, как он трепетно относится к своему делу…

- Когда у вас премьера? – спросил Джон.

- Завтра вечером. В восемь, как и у вас, - удивился отец. - Уже и билеты купили. Я думал, ты знаешь?

Джон очень плохо помнил детали того интервью, на котором узнал об этой новости. Кроме самого факта, что премьера состоится не только в Голливуде, но и в Реддинге, его мало что волновало. Многое он практически пропустил мимо ушей, пребывая в полной прострации.

- Понятно… - Джон не стал ничего пояснять. Он тяжело вздохнул в трубку и вдруг замолчал. Отца это насторожило.

- Ты там как, Джонни? У тебя всё в порядке? – спросил Томас. Джон продолжал молчать, но это было не молчание пустоты, а молчание ожидания – он собирался с силами.

- Что-то с Джиллиан? Как она? – продолжал сыпать вопросами отец.

- Пап, а что если я тебя о чём-то попрошу? Обещаешь, что сделаешь это для меня? – вдруг перебил отца Джон.

- Ну это смотря о чём попросишь, - усмехнулся отец.

- Пообещай мне! Просто пообещай мне! Пожалуйста! – вдруг взорвался Джон.

- Ну не знаю, раз это так важно для тебя. Чего ты хочешь?

Джон опять тяжело вздохнул, сделал паузу и ответил:

- Пап, я хочу, чтобы вы с мамой не ходили на этот фильм.

Отец был в шоке от просьбы сына. Теперь он завис, не зная, что сказать, а Джон продолжал уговаривать:

- Просто забудьте про него. Забудьте, и всё. Как будто нет его. Как будто не снимался я нигде. Как будто его вовсе не существует, - в голосе Джона появились нотки безумия. - А через пару дней… Да, думаю, пару дней… Может, неделя… Нет, надеюсь, меньше…

- Извини, сынок, не понял тебя? Ты хочешь, чтобы мы не пошли на твой фильм и делали вид, будто его не существует? Как так? – отец начинал волноваться по-настоящему.

- Вот так, пап. Я тебя очень прошу, не ходите на него. Не ходите и не смотрите. И по телевизору ничего не смотрите. Не думайте о нём. Забудьте. Просто забудьте. Слышишь? – умолял Джон.

- Просьба твоя выглядит очень странно. Не знаю даже, что и сказать тебе? Точно всё хорошо? Может, беда какая приключилась?

- Пап, пообещай мне прямо сейчас! Я должен быть уверен, - Джон чуть не заплакал в трубку, настолько жалостливый у него вдруг стал голос. Его просьба больше походила на мольбу.

- Господи, спаси и сохрани, - прошептал отец в трубку, крестясь при этом, - что происходит, сынок?

- Пап, обещай мне! Прошу, скажи, что сделаешь это для меня! Не спрашивай, почему и зачем. Всего пару дней. Пару дней, и вы всё поймете. Пожалуйста, пап, обещай! – у Джона начиналась истерика.

Томас тяжело вздохнул. Что он ещё мог в этой ситуации ответить сыну?

- Хорошо, - сказал он.

- И мама. Постарайся, пап, её уговорить. Поверь, это очень нужно сейчас! Очень нужно! Всего пару дней… Потом… Вы… Я… Я всё сделаю, пап… И вы… - речь Джона становилась всё более бессвязной.

- Хорошо, хорошо, Джонни. Только не волнуйся так. Мы с Амелией выполним твою просьбу. Я обещаю тебе, и пусть Господь будет этому свидетелем.

После этих слов Джон немного успокоился. Отдышавшись, он сказал:

- Придёт время, и я всё объясню вам. Вы поймете. Вы всё поймете, пап. И мама. Я обещаю, что всё будет хорошо. Просто потерпите немного – это всё, о чём я прошу вас.

- Ладно, сынок. Будь спокоен.

- Хорошо. Мне пора, пап. Ещё позвоню обязательно. Дайте мне пару дней. Всего пару дней.

- Будем ждать, сынок. Удачи тебе. И хранит тебя Господь.

В трубке прозвучали короткие гудки. Томас нажал на кнопку «сброс вызова» и ещё долго стоял с телефоном в руке, не зная, что делать дальше.

Просьба Джона выглядела странно – логичного объяснения ей не было. Хотя, «странно» в данном случае – неподходящее слово. Это было, скорее, похоже на бред сумасшедшего. Джон и звучал, как сумасшедший. Безусловно, это напугало Томаса. Было ясно, что что-то случилось. Но что? При чём тут какой-то фильм? Как он расскажет обо всём Амелии? С чего начнёт разговор?

«Надо как-то смягчить. Не стоит лишний раз трепать ей нервы. Мы ещё ничего не знаем», - подумал он и пошёл на кухню. Остановившись в дверях, он посмотрел на Амелию. Жена радостно суетилась возле плиты и параллельно что-то резала на разделочной доске. Было видно, как счастье переполняло материнское сердце и переливалось через край. Несмотря на пожилой возраст, глаза искрились, все её движения были легки и свободны. Она находилась в состоянии полёта, она была в предвкушении, собственно, как и Томас до звонка Джона.

- Кто звонил? – вдруг спросила она.

- Дай… Сосед звонил... Гарри, - соврал Томас.

- Чего хотел?

- Да так… Бензопилу хочет взять в воскресенье.

Томас не стал ничего рассказывать Амелии - не смог. Не хотелось лишать её этих счастливых мгновений.

«Не сегодня. Пусть заснёт с мыслью, что всё хорошо», - подумал он.

***

Как это всегда бывало с крупными проектами «Дримс Пикчерз», день премьеры был превращён в настоящее грандиозное шоу. На первый показ «Граней любви» в Голливуде съехался весь кинобомонд: дорогие машины и наряды, известные лица, успешные актёры, вспышки фотокамер и интервью.

- Вижу, ты не слишком рад сегодняшнему событию? – спросила Джиллиан на подъезде к кинотеатру, наблюдая за тем, как муж задумчиво смотрит в окно, сидя напротив. Невольно вспомнилась предыдущая премьера. На «Поющие мечты» Джон ехал, явно нервничая: он всё время ёрзал по сидению, его мотало из стороны в сторону, он задавал Джиллиан сто вопросов в минуту. Сейчас же Джилл даже удивилась такой перемене. Джону было просто всё равно. По взгляду, устремлённому куда-то вдаль, было ясно, что он думает совсем не о кино.

- А? – вдруг отвлёкся Джон от раздумий. Джиллиан улыбнулась:

- Как думаешь, понравится твой новый фильм зрителям?

- Не знаю, - Джон безразлично пожал плечами и снова посмотрел в окно, будто происходящее снаружи его волновало больше, чем этот разговор.

- Джонни, в чём дело? – не выдержала Джилл.

- А? В чём дело? Разве что-то не так? – ответил Джон вопросом на вопрос, демонстрируя полное непонимание.

- Ты делаешь вид, будто тебе всё равно. Это же твоя премьера! Не забыл? Или, может, тебе и правда всё равно? Я уже не знаю, что и думать. Ты стал каким-то закрытым: ничего не рассказываешь мне. Как только речь заходит о твоей работе, ты делаешь всё, чтобы уйти от ответа. Что происходит, Джонни? Что случилось? У тебя какие-то секреты от меня? Я чувствую, что что-то происходит. Я не могу объяснить этого словами, но между нами как будто появилась стена. Она еле осязаемая и почти незаметная, но она точно есть. Я знаю это, Джонни. И ещё, мне кажется, что с тобой может случиться что-то нехорошее.

- Да с чего ты это взяла, Джилл? Ты чего? Всё в порядке, - Джон слабо улыбнулся.

- Мне приснился дурной сон про тебя. И ты… О Боже, я даже не хочу об этом рассказывать, - Джилл закрыла лицо руками. - А потом… ты просил у меня прощения…

- Дорогая, это всего лишь сон, не более, - Джон пытался успокоить супругу, но у самого на душе скребли кошки. Он не знал, что сказать ей. Попытаться ещё раз о чём-то сообщить? Чтобы у технологии появился очередной повод подогреть её интерес к фильму, облачая его в томящие неопределённости? Джон предпочёл этому полное безразличие к происходящему. Расчёт оказался верным: Джиллиан пребывала в недоумении, ведь Джон действительно никогда так себя не вёл перед премьерой. Тем не менее, хотелось хоть как-то поддержать супругу в данный момент. Джона вдруг прорвало. Он схватил её за руку:

- Не волнуйся, слышишь? Всё будет хорошо. Что бы ни происходило, верь мне. Я делаю, что могу. Надеюсь, что ты поймёшь. Верь мне, прошу тебя. Я люблю тебя и всегда буду любить. Не сомневайся в этом. Я обещаю. Я говорю тебе, ничего не бойся.

Джон говорил очень эмоционально, как будто хотел сказать что-то очень важное, как будто долго это вынашивал в себе, как будто не выдержал, как будто хотел сказать что-то… другое…

Машина остановилась. Двери открылись и защёлкали вспышки фотокамер. Послышались крики преданных поклонников. Джон Вайер был самым долгожданным гостем сегодняшнего показа. Пришлось прекратить этот разговор и появиться на публике. От того Джонни, который только что был в машине, не осталось и следа: перед собравшимися появился весёлый, харизматичный, жизнерадостный человек, довольный всем на свете. И улыбка на его лице не казалась дежурной или показной – он светился по-настоящему.

Джилл была просто поражена такой перемене. Теперь мысль о том, что Джон хотел рассказать «что-то другое», казалась даже какой-то нелепой, до такой степени она теперь не соответствовала внешнему облику её мужа. В конце концов, всё можно было действительно списать просто на волнение.

«Возможно, работа над ролью была настольно серьёзной, что он сомневается в успехе? Для Джонни это свойственно. Но он молодец – хорошо держится. Вот, где настоящая игра актёра – не на съемочной площадке», - подумала Джилл, наблюдая, как муж, подмигивает в камеру очередного фотографа.

***

В час Икс все приглашённые на премьеру уселись на свои места. Погас свет, и на экране появилась всем знакомая заставка:

«Дримс Пикчерз» представляет.

Уже через первые десять минут стало понятно, что фильм вовсе не о полицейских и преступниках – это совсем другое кино. Джон периодически посматривал на жену. Джилл смотрела фильм с явным удивлением и интересом, так как начало было очень многообещающим. Питер Гэлт оказался таким неоднозначным и противоречивым героем. С одной стороны, он был успешным бизнесменом, с другой – абсолютно неопытным, стыдливым мальчиком, который не знал, что такое близость с женщиной. Удивительным образом в нём сочетались уверенность и робость одновременно, и это, безусловно, делало его внутренний мир крайне богатым и глубоким. За таким героем было интересно наблюдать, и пока не возникало никакого недопонимания или осуждения.

И вот фильм подошёл к самой пикантной части. Джон вдруг заёрзал в кресле.

«Ну вот, сейчас начнётся. Как же хочется сбежать отсюда», - подумал он.

Во второй части картины стало понятно, что этот фильм совсем не о любви и тут не будет классического любовного треугольника, как все предполагали в начале. Публику постепенно и планомерно погружали в самые низкие проявления человеческих страстей. Даже Джон восхитился тому, насколько грамотно простроен сценарий и как качественно прорисована каждая сцена: происходящее на экране не вызывало сильного отторжения даже у него, хотя он во всём этом участвовал. Некоторые даже, вероятно, получают какое-то эстетическое наслаждение от просмотра. Джон вновь посмотрел на жену. Джилл застыла в изумлении. По её лицу пока совершенно невозможно было понять, что она думает, – об этом можно было только догадываться. Это и пугало Джона больше всего: обычно Джиллиан очень живо реагировала на то, что видит на экране, но сейчас явно пребывала в полном ступоре.

И он был прав. Джиллиан пока не знала, как к этому всему отнестись, какую эмоцию выразить: негодование или радость. С одной стороны, в этом участвовал её муж, но, с другой стороны, происходящее на экране… Это было просто бесстыдством и пошлостью. Только бездари опускаются до такого; только с помощью подобных мерзостей они могут заявить о себе и быть услышанными. Зная Джона, она просто не могла поверить, что он не отказался от этой роли.

И вот сцена с поцелуем. Сейчас Питер и Алан Кроу обнимутся, и произойдёт то, от чего Джона до сих пор воротит. Фееричная музыка подчёркивает кульминационный характер данного события. Сейчас прямо на глазах у всех происходит слом характера главного героя и он уже не чурается близости с мужчиной.

«О Боже, как же хорошо технология вытянула эту сцену. Какое у меня сейчас довольное лицо. Ненавижу. Ненавижу себя за это», - подумал Джон. Снова подступал ком. Ещё чуть-чуть и его опять вырвет. Вот уже первые позывы. Джон почувствовал лёгкое онемение в горле – это явно работала «Эмоушен Диджитал». Если бы не она, то полупереваренный ужин Джона уже давно был бы на полу.

На экране мелькали кадры непристойных постельных сцен. Джон не мог на это больше смотреть. Но и уйти тоже не мог, поэтому он просто закрыл глаза, пытаясь поймать хоть какую-то пустоту.

«Расслабься. Всё хорошо. Всё почти закончилось. А скоро… Скоро и вовсе закончится, и я распрощаюсь с «Дримс Пикчерз». Терпи Джон. Терпи. Сейчас нужно просто, стиснув зубы, терпеть».

Так, с закрытыми глазами, он просидел до конца фильма и очнулся, только когда загорелся свет и зазвучали аплодисменты. Открыв глаза, он посмотрел на Джилл. Она не хлопала, а сидела рядом и в упор смотрела на него. В её глазах стояли слёзы.

- А сейчас слово предоставляется нашему великолепнейшему актёру, сыгравшему главную роль в новой картине, - Джону Вайеру. Поприветствуем, - прозвучал голос с небольшого пьедестала возле сцены. Овации усилились.

Джон не нашёл что сказать Джиллиан. Глядя на неё, он медленно встал. На его лице читались смесь сожаления, стыда, тоски и какой-то странной безысходности. Джилл никогда не видела его таким. Актёр нерешительно направился к пьедесталу.

Когда Джон начал говорить, его уже было совершенно не узнать: светлая улыбка и лёгкая речь - он был весёлым и счастливым. От былой тоски и стыда не осталось и следа. Снова эта резкая перемена. Уже вторая за сегодняшний вечер. Джилл не могла не заметить этого.

- Спасибо. Спасибо всем. Фух… Уау… Вы тоже в шоке от того, что сегодня увидели на экране, да? – этот вопрос прозвучал в форме шутки, поэтому публика тепло рассмеялась. – Да уж, пришлось нам помучиться с этим. Хочу сказать, что обязательным условием участия в данном проекте было согласие о неразглашении, поэтому даже моя жена, Джиллиан Фокс, ничего не знала об этом. Дорогая, прошу у тебя прощения, но так было нужно.

«Вот мерзавцы! Они даже это продумали», - Джона рвало на части, а рот, управляемый технологией, продолжал дружелюбно выдавать заранее заготовленный текст.

- Я хочу вновь поблагодарить всех, кто работал над картиной. Это действительно грандиозный и очень смелый проект. И я благодарен, что руководству компании и лично Питеру Уоллбергу удалось уговорить меня сняться в «Гранях любви». А я, признаюсь честно, далеко не сразу согласился.

Публика снова засмеялась. Губы Джона растянулись в довольной улыбке, но ладони медленно сжимались в кулаки. Внутри кипела неимоверная злоба.

- Знаю, что многие могут что-нибудь не то подумать обо мне. Но ведь я актёр, и как актёр должен играть разные роли. Только таким образом я могу раскрыть свой талант полностью. Разве нет? – сейчас в речи чувствовалась примесь мыслей самого мистера Моргана.

- И прошу Вас не думать обо мне ничего плохого: это всего лишь ещё одна роль, очередная ипостась моего проявления в этом мире. Я люблю жену и люблю своё дело.

Но знаете что, снимаясь в данном фильме, я много думал об этой проблеме. Мне, как человеку, активно вращающемуся в творческой среде, часто приходится видеть людей нетрадиционной сексуальной ориентации. Очень долго этих людей притесняли, заставляли скрываться и стыдиться своей природы.

«Что я несу? К чему всё это?»

- Многие из них лишились карьеры, кто-то закончил жизнь за решёткой. Благо сейчас общество становится более гуманным. И то, что считалось раньше недопустимым и ненормальным, сейчас воспринимается как неотъемлемая часть жизни, которой не стоит стыдиться или бояться, которую нужно просто понять и принять.

Но часть общества по-прежнему остаётся архаичной и ортодоксальной, боится любого рода изменений, особенно того, что касается трансформации морали. И я решил, что не могу больше оставаться в стороне и закрывать глаза на то, что происходит. Я должен присоединиться к общему делу по защите от всякого рода дискриминации. И в первую очередь сексуальных меньшинств. Люди должны знать, что у них есть право выбора и что они могут, не стесняясь ничьих осуждений, быть теми, кем захотят. Да, это поистине громадная работа, но любая дорога начинается с шага.

И в качестве первого шага я собираюсь учредить фонд по защите прав ЛГБТ-сообществ. Мы направим эти деньги на различные нужды секс-меньшинств, но в первую очередь они будут потрачены на разъяснительную работу, направленную на уничтожение стереотипов в отношении представителей нетрадиционной сексуальной ориентации. Они такие же, как мы. И мы не имеем морального права их ограничивать и чего-то лишать. Они достойны быть полноправными членами общества.

«Остановись! Слышишь? Хватит!» - по лицу Джона побежали мурашки: он не мог это прекратить, но разум настойчиво сопротивлялся.

И помните, только все вместе мы одержим победу, в первую очередь над самими собой…

Речь закончилась, но технология продолжала действовать, скрывая злобу и раздражение актёра и выставляя напоказ дружелюбие и харизму. Тело было скованно и зажато, а на лице сверкала лёгкая улыбка, но данного несоответствия никто не заметил. Никто, кроме Джиллиан Фокс…

***

По указанию руководства Джон должен был ещё час после премьеры работать с журналистами и давать комментарии к своему выступлению. В связи с таким громким заявлением он даже выйти не успел из кинозала, как его тут же облепили репортёры. Джиллиан куда-то исчезла, и уже не было возможности найти её. Деваться было некуда - пришлось подчиниться обстоятельствам и отвечать на вопросы.

«Они меня ни о чём не предупредили. Они просто использовали меня. Как они могли сделать такое со мной? Как они могли?» - Джону хотелось плакать, но даже слёзные железы контролировались нанороботами. Только сейчас он понял, насколько опрометчиво поступил, когда не стал интересоваться, о чём будут те самые «несколько важных заявлений, о которых должно услышать как можно больше людей». Он даже и предположить не мог, что «Дримс Пикчерз» способна зайти так далеко. Казалось, что последняя роль – это потолок, край, предел, что за ней уже ничего не может быть. Но он ошибся. Снова. У компании был продуман и составлен чётки план насчёт него, и они планомерно и скрупулёзно приводили его в жизнь пункт за пунктом, а пожелания Джона, как всегда, были не в удел.

«Пойти завтра к мистеру Моргану? А что я ему скажу? Они могут сделать всё, что захотят. Даже Роберта они заставили худеть ради роли. Если захотят, они могут сделать так, что я вообще ничего не буду говорить сам. Нет смысла им что-то доказывать. Я сам виноват: пустил всё на самотёк. Думал, толкну стандартную речь о вечных ценностях. Надо было хотя бы сходить в технический отдел и попытаться узнать, что там для меня приготовили. Вряд ли, конечно, они бы ввели меня в курс дела, но попробовать стоило».

Внезапно в голове сами собою всплыли слова из записки Шаферза: «Энтони станет проводником. Он подарит людям веру в идею».

«Энтони – это моя роль в фильме «Книжная любовь». Я и есть Энтони. Я, стало быть, проводник? Проводник чего? В каких идеях я должен убедить мир? Защищать права геев и лесбиянок? Но зачем? Почему я? Для чего это нужно кинокомпании «Дримс Пикчерз»? Какого чёрта здесь вообще происходит?!!!»

У Джона начался приступ паники. Хоть это не было заметно на лице, но руки начали трястись, а ноги слегка подкашиваться. Ещё чуть-чуть и он бы точно упал бы в обморок прямо на виду у десятков телекамер, многие из которых работали в режиме прямого эфира. И тут, откуда не возьмись, рядом с Джоном появился Рон Кларк. Рон возник, как спасатель, готовый протянуть руку утопающему. Взгляд Джона сразу же уцепился за что-то знакомое.

- Привет, старина Джонни, - он проворно выхватил актёра из круга насевших репортёров. Джон следовал за другом, будто пребывая в тумане. Сознание отказывалось понимать, что сейчас происходит.

Как только они с Роном оказались в относительно безопасном и безлюдном месте, лицо Джона тут же обрело прежнюю свободу. От былой весёлости не осталось и следа. Наружу вылезли усталость и апатия.

- Оу, вижу, шоу-бизнес серьёзно тебя потрепал.

- Что, так плохо выгляжу?

- Я бы сказал даже ужасно. Но ничего – это поправимо. Хороший гамбургер и чашечка кофе, думаю, вернут тебя к жизни, - Рон усадил Джона за столик первого попавшегося на пути кафе и исчез. Вернулся с двумя гамбургерами и двумя стаканчиками кофе, как и обещал.

- Итак, ты снова с претензией на Оскара. Твоя новая роль, несмотря на, мягко говоря, некоторую откровенность, уверен, будет оценена по достоинству. Рассказывай, почему такой вдруг несчастный вид? Что там случилось в Эдеме? – Рон по-дружески хлопнул Джона по плечу, пытаясь привести его в чувство.

- Оказалось, в Эдеме не все яблоки можно есть, - очень образно ушёл от ответа Джон.

- А, вот оно как. И даже рай несовершенен.

- Да, видимо, нет такого места во Вселенной, где человек будет полностью счастлив. Всегда будут какие-нибудь «но».

- Что-то не так с Джиллиан?

- Да нет, с ней всё хорошо. Надеюсь.

- А что тогда? Каким ты скрытным стал, Джонни. Раньше вон душа нараспашку была. Что с тобой?

- Да так. Обязательства разные. Большие деньги – большие требования. Устал. Ответственность, условия. Словно ошейник с камнем повесили на шею. Ходи, Джонни! Разве он тебе мешает? Ну хорошо, тогда мы сделаем цепочку чуть длиннее, - по-другому он не мог рассказать Рону о том, что происходит. Вряд ли Рон его понял. Он и не рассчитывал на это – скорее, это был разговор с самим собою.

- И впрямь всё так плохо?

- Не знаю. Пока не знаю.

- А я вот всё-таки хочу дать тебе совет, Джонни. Знаешь, я часто падал, потом снова поднимался. И всю жизнь я вот так: то в дамках, то снова в пешках. Но сейчас я думаю, это даже неплохо. Это научило меня чувствовать землю. Понимаешь? И не стремиться очень высоко, ведь оттуда придётся долго и больно падать. Если хочешь знать моё мнение, то ты слишком быстро и слишком высоко забрался и не ощущаешь под ногами абсолютно ничего. Но, для того чтобы вернуть это ощущение, вовсе необязательно падать – достаточно добровольно согласиться походить ногами по грешной земле в самом прямом смысле. Понимай это буквально. Ходить, значит, ходить. Ногами. Надень бейсболку, очки, отпусти бороду, можешь ещё и капюшон накинуть, и опустись на землю: покатайся на метро, сходи в МакДональдс или БургерКинг, устрой себе шопинг в обычных супермаркетах, пошляйся по распродажам, сходи в кино, прогуляйся по городу. Не в самых богатых районах, где привык бывать, а где-нибудь подальше, но и в бедные слишком не заходи. Уверен, тебе понравится и на жизнь посмотришь по-новому.

Пойми, твоя планка чересчур высока сейчас. Ты многого ждёшь и от себя, и от этого мира. Нужно спуститься с небес и посмотреть, как живут люди вокруг, вспомнить, как ты жил когда-то. И, думаю, многое встанет на свои места.

- Возможно, ты и прав, Рон. Нужно как-нибудь развеяться. Взять отпуск. Съездить куда-нибудь.

- Вот, правильно мыслишь, старик. Вот теперь я спокоен. А то, признаюсь честно, напугал ты меня. Смотрю на тебя в этой толпе журналистов и думаю: «Сейчас точно что-нибудь будет. Надо срочно спасать товарища».

- Спасибо тебе, Рон. Ты – мой самый настоящий друг. Я всегда буду ценить нашу дружбу.

- Да ладно тебе. Всякое бывает, - Рон начал скромничать.

- Я тебе серьёзно говорю.

Дальше друзья как это постоянно бывает, перешли на старые воспоминания. Джону наконец-то полегчало, и он даже начал иногда посмеиваться. С Роном вообще было сложно оставаться серьёзным. Уж очень он любил ухватиться за какую-нибудь мысль в разговоре и развивать её в сторону хорошей шутки до тех пор, пока всех не проберёт на смех. И получалось, надо сказать, у него это очень хорошо. Он сам часто говорил о себе, что если бы не стал агентом, то точно пошёл бы в комики. Свой талант смешить людей он активно использовал в работе, поэтому у многих был на хорошем счету.

Разошлись они, когда уже стемнело. Пелену сорвало с глаз – совсем не то на самом деле ценно, совсем не к тем вещам нужно стремиться. Теперь воспоминания о прошлой жизни безвестного актёра не казались Джону столь печальными, как это было раньше, наоборот, он нашёл в них много по-настоящему прекрасных и светлых моментов, которых сейчас, несмотря на такой головокружительный успех, было не так много. Вроде бы, столько приобрёл: заработал кучу денег, получил несколько Оскаров, стал любимцем публики. Но та жизнь, вопреки всем ожиданиям, сейчас выглядела, пожалуй, более счастливой. И теперь, возможно, он с радостью вернулся бы туда. И единственное, что он бы забрал с собой из этого нового мира, – Джиллиан Фокс. Жаль, что время нельзя повернуть вспять…

«Девочка моя, где ты? Наверное, сейчас дома одна? Скорее всего, очень расстроена. Я расстроил тебя. Не знаю, что сказать и как оправдаться перед тобой. Знаю одно: я люблю тебя всей душой и буду бороться за тебя, за нас, за наше счастье. И когда-нибудь ты узнаешь всю правду. Когда-нибудь, надеюсь, ты поймёшь и простишь меня».

Джон ещё долго бродил по ночному городу, не решаясь вернуться домой. Он оказался дома, когда уже светало. Джиллиан, не дождавшись мужа, спала в кресле, свернувшись калачиком, поэтому пока не пришлось объясняться перед ней. Джон подошёл и накрыл её тёплым пледом. Через пять минут он упал в кровать и уснул. Хотелось хоть на несколько часов сбежать из этой реальности и всё забыть, а потом будет видно…

Джиллиан начинает собственное расследование

Когда Джон проснулся, он некоторое время, не решаясь встать, продолжал валяться в постели и слушал, как где-то за дверью суетится жена. Однако вечно скрываться и избегать её он не мог, поэтому нужно было пересилить себя и объясниться.

- Привет, Джилл. Как ты? – сказал он, войдя на кухню.

- Я нормально, а ты? – ответила Джилл, но по её интонации было понятно, что она совсем не нормально.

- Да так. Вчера встретился с Роном, и мы долго гуляли, поэтому так поздно пришёл, - начал Джон с лёгкого оправдания. – Точно всё в порядке? Ты не расстроена?

- Почему я должна быть расстроена? – тон Джилл постепенно становился более воинственным. Чувствовалось, что вот-вот она выплеснет на него весь свой гнев.

- Не знаю, - пожал плечами Джон, - может, из-за фильма? Я тебе многого не рассказал о нём. Но, как я вчера сообщил в выступлении, это было обязательным условием контракта.

Последней фразой Джон будто выдернул чеку у гранаты.

- С каких это пор съёмки в кино превратились в секретные операции? Почему? Почему ты молчал, Джонни? Почему ты скрывал это от меня? Разве мы не должны делиться такими вещами? Это всё было в контракте? Разве они бы тебе что-нибудь сделали, если бы узнали, что ты рассказал мне? Только мне, – Джиллиан заплакала. – Тем более о такой роли! Признайся, Джонни, что ты и сам не хотел ничего говорить. Всё время обходил эту тему стороной или нёс что-то невнятное.

Далее Джилл стала кривлять Джона, вспоминая его высказывания о роли в фильме «Грани любви»:

- Это что-то неоднозначное, но очень яркое. Мой герой, несмотря на некоторые особенности и противоречия, так интересен. Я думала, там что-то такое… А ты…

- Джилл, всё совсем не так, как ты думаешь! Я не хотел… Я не знаю. Я подумал, это хорошие деньги. Очень хорошие. А роль… Да, согласен, она необычна и выбивается из моего привычного амплуа, но ведь я же не пустышка какая-то, чтобы по накатанной играть одно и то же, чтобы создавать персонажей, главное отличие которых – всего лишь имя. Разве не нужно пробовать себя в разных героях? – объяснил Джон. Он сдался в своих попытках сказать что-нибудь внятное и похожее на правду, зная, что это ни к чему хорошему не приведёт: включится технология, и тогда он вообще не сможет ничего контролировать. Ему пришлось и дальше играть ту роль, которая была ему определена в этом спектакле, вторя созданной легенде.

- Так вот теперь как всё происходит у тебя? Ты сам мне говорил, что не собираешься играть всяких… Мы обсуждали с тобой роль искусства, и тут я вижу это… Это низкопробное… убогое… совершенно непотребное…. к-к-кино! Если его вообще так можно назвать. Я согласна с тобой, что роли должны быть разноплановые, но почему ты даже со мной не посоветовался? Помнится, когда-то в павильоне мы твою роль даже репетировали вместе. А сейчас? Ты отдаляешься от меня! Ты стал каким-то молчаливым. Сам себе на уме. Ты постоянно закрываешься в своём кабинете, часами проводя у ноутбука. Мы уже не обсуждаем ничего. Потом я иду на премьеру и вижу там то, чего совершенно не ожидала увидеть. Это что? Такой сюрприз что ли? Ещё этот фонд! Ты действительно собираешься этим заниматься? Что дальше, Джонни? Разойдёмся по разным комнатам и забудем о существовании друг друга?

Эти душераздирающие претензии разъедали Джона изнутри. Крик души рвался наружу, но застревал где-то в горле. Джон понимал, что нет никакого смысла пытаться кричать и звать о помощи, хоть и очень хотелось. Если бы можно было ничего не объяснять? Если бы она просто поверила ему без слов?

- Милая, - Джонни подошёл к жене и попытался её обнять.

- Нет, не трогай меня, Джонни! Ты… Ты… Я не могу… Не сейчас… Оставь меня! Оставь меня, пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

Джон не стал проявлять настойчивость, так как в данной ситуации она была явно неуместной. Он решил, что им необходимо обоим сделать передышку. Он молча собрался и ушёл. К тому же у него были дела: требовалось заехать в «Дримс Пикчерз» и прояснить там парочку вопросов по поводу вчерашнего выступления.

***

После того, как Джон ушёл, Джиллиан, немного успокоившись, направилась в его кабинет. Она не поверила ни единому слову мужа. Она успела прекрасно изучить его. Взгляды, характер, ценностные ориентиры, отношение к профессии – всё говорило о том, что Джон никогда не согласился бы играть эту роль просто так. И дело было совершенно не в деньгах и новом амплуа - это было слишком противоестественно его природе. Он бы просто не смог её сыграть, тем более так талантливо, как это выглядело вчера. Но он всё-таки согласился, даже не посоветовавшись с ней. Кроме того, Джиллиан вспомнила, как он возмущался, когда первый раз читал сценарий. Он говорил, что не будет играть в этом фильме. Она хорошо это запомнила. И почему он тогда не рассказал ей всей правды? Помнится, он говорил совершенно о другом фильме, с другим сценарием. Все эти витиеватые фразочки насчёт роли - Джон постоянно подсовывал ей пустышки, не сообщая ничего конкретного. Зачем это понадобилось? Условия контракта? И только? Слишком слабый мотив. Джон точно намекнул бы более прозрачно о своей работе. Резкие перемены в настроении, которые она наблюдала перед премьерой и после неё. Всё это собиралось в какой-то странный комок загадок непонятной субстанции и формы. Что-то тут было нечисто, и это необходимо было выяснить.

Сначала Джиллиан принялась за ноутбук Джона. Она добралась до истории посещений в браузере и стала по очереди открывать вкладки. Надо сказать, что интересы Джона были действительно странными. Он почти не читал о себе, не интересовался критикой своих ролей и фильмов, его совсем не волновали рейтинги и сборы. Больше всего его занимали вопросы, связанные с самой компанией «Дримс Пикчерз». Он читал финансовые отчёты, изучал юридические документы: договоры, распоряжения, акты, контракты и так далее. Также особый интерес для него, по всей видимости, представляла личность самого мистера Рейнольда Моргана, биография которого явно штудировалась не один десяток раз. И всё это не выглядело просто времяпрепровождением: создавалось впечатление, что Джон упорно что-то искал. Но с какой целью? Зачем ему нужно было знать столько о компании, в которой он работает?

Другой стороной его интереса были некоторые звёзды. Сначала Джилл не поняла избирательности Джона в отношении актёров, актрис, рок- и поп-исполнителей. Но потом всё-таки удалось заметить одну общую закономерность в их биографии: абсолютно все эти звёзды покончили жизнь самоубийством. В их числе особое место занимал Роберт Шаферз. Парочку материалов про него Джиллиан нашла уже в закладках. Тут, вроде бы, не было ничего необычного, так как Джон работал с Робертом в проекте «Поющие мечты». Возможно, он успел с ним познакомиться и пообщаться. Однако Джиллиан решила не спешить с выводами, а подробно ознакомиться со всем, что интересовало Джона.

Она долго вчитывалась во всё то, что сохранил себе её муж. Ничего особенного на первый взгляд как бы не было, но Джилл всё-таки заметила один любопытный нюанс. До того момента, как Роберт попал в «Дримс Пикчерз», далеко не все его роли были удачными. Парочку фильмов, где он снялся, можно было бы даже назвать провальными. Но затем, после одной блестящей роли, он начинает работать в «Дримс Пикчерз». После чего его актёрская игра возрастает многократно. Он становится самым успешным актёром Голливуда: деньги текут рекой, награды сыплются на голову пачками. Критики в один голос кричат, что Роберт Шаферз уже вписал своё имя в историю кино и что он настоящая легенда.

Эта история Шаферза напомнила Джиллиан историю самого Джона. Сначала он сыграл удачную роль Энтони в фильме «Книжная любовь», затем начал работать в «Дримс Пикчерз». Джилл вспомнила, как у него не получалась роль Микки в «Поющих мечтах», как он не ладил с Питером Уоллбергом, но потом всё вдруг как-то резко устаканилось, и Микки Джон отыграл на пять с плюсом. Не то чтобы Джиллиан сомневалась в его актёрских способностях - просто такой резкий скачок было сложно не заметить. Неужели это Питер Уоллберг вытянул из него всё это? Неужели этот режиссёр способен так раскрывать актёров? Роберт Шаферз, Джон Вайер… Может, кто-то ещё? Ну и последняя роль Джона не укладывалась в голове Джиллиан. Конечно, возможно, многое из её догадок выглядело притянутым за уши, но если учесть тот факт, что Роберт Шаферз, карьеру которого Джон повторяет словно под копирку, покончил с собой, то поводы для беспокойства, безусловно, были.

Далее Джиллиан направилась к письменному столу Джона. Она с удивлением обнаружила, что муж стал закрывать его на ключ. Благо Джилл прекрасно знала, где он лежит, поэтому вскоре уже вовсю рылась в его полках. В основном там были какие-то личные заметки, выписки из книг, цитаты, документы – в целом всякий творческий хлам. Вдруг её внимание привлекла одна небольшая записка. Она была написана от руки, и подчерк был явно не Джона.

В руки Джиллиан попалась предсмертная записка Роберта Шаферза, но она этого, конечно же, не знала, так как записка была анонимной. Она несколько раз прочитала её, некоторые фразы произнося вслух и делая таким образом акцент на них:

- Скоро всё изменится… создатели ниток нашли себе нового кумира. Эксперимент удался… После стольких неудачных попыток! Стереть все грани… Энтони станет проводником, Энтони подарит людям веру в идею. Ощущение грядущего… Не сон, но явь! Танцуйте, маски, под музыку новой эры! Играйте в игры, которые для вас придумал сам дьявол…

- Хм, странно. Очень странно. Куда же ты влез, Джонни?

Джиллиан достала телефон и сфотографировала записку, посчитав её ценной находкой. Далее она всё вернула на свои места, выключила ноутбук и покинула кабинет.

- Алло, пап. Привет.

- Привет, Джилли. Как раз собирался тебе позвонить. Смотрел вчера на твоего парня… Даже не знаю, что тебе сказать по этому поводу... Я бы сказал… Э-э… Очень экспрессивно, - Кристофер Фокс всегда прибегал к таким замысловатым словечкам, когда хотел смягчить критику. Он явно был в шоке от увиденного.

- Слушай, пап, давай не будет ходить вокруг да около – роль ужасная. Я как раз поэтому тебе и звоню. Знаешь, мне кажется, Джонни попал в беду. Он никогда не согласился бы играть это.

- Думаешь, что его вынудили?

- Не знаю, что-то неладное творится. Я тут кое-что нашла у него. Кое-что очень необычное. Возможно, так оно есть. Может, я ошибаюсь или что-то там выдумываю себе? Пока что это просто догадки, мои мысли, но я хочу, чтобы ты помог мне разобраться во всём.

- Я так понимаю, что это не телефонный разговор.

- Да, лучше бы нам встретиться.

- Заезжай домой сегодня вечером, и мы это обсудим. Часиков в восемь.

- Хорошо, я приеду.

Джиллиан сообщает отцу о своих подозрениях

Вечером, как и было условлено, Джиллиан приехала к отцу. Кристофер Фокс, как всегда, сидел у себя в кабинете, периодически переходя в небольшой, хорошо оборудованный кинозал, расположенный рядом. Джилл застала его читающим какую-то очередную рукопись. Он застыл в кресле и, спустив очки на самый кончик носа, изучал материал, отвлекаясь только на перелистывание страниц.

- А ты, как обычно, проводишь время за работой.

Отец спокойно посмотрел на неё.

- Вот, послушай, - и он начал читать с выражением: «Ради чего всё? А как же память? Что толку, если нельзя забрать или оставить? Просто куча фотографий разбросанных по полу. Снимки самых ярких моментов, которые вспышкой впечатались в твоё сознание. Ты ходишь между ними, рассматриваешь, боишься наступить, чтобы вдруг не испортить. Столько приходится делать ради того, чтобы сохранить их. Но время. Оно нещадно стирает всё. Стирает, стирает, стирает… Этот пожелтел. Этот стал блеклым и почти бесцветным. На этом коричневое пятно от разлитого кофе, а на этом мятая трещина искажает лицо. Моменты, ради которых жил, обречены исчезнуть вместе с обветшалой бумагой и слабеющим умом», - Кристофер закончил читать. – Что скажешь?

- Неплохо. Совсем неплохо. Может, слишком безнадёжно? Там что-нибудь будет про надежду или любовь?

- Ещё не дочитал, - отец снова внимательно посмотрел на неё. – Надеюсь, что будет, а то история останется слишком бедной.

- А так чувствуется стиль и любовь автора к философии.

- Хорошо, - Кристофер положил сценарий на стол. - Как дела твои?

- Не всё хорошо, пап, - Джилл опустила голову.

- Что случилось?

- Джонни. Я сильно переживаю за него.

- Но ты ведь его любишь. Конечно, ты будешь переживать. Иначе и быть не может.

- Нет, ты не понимаешь. Его последняя роль.

И Джиллиан рассказала отцу всё, что знала. Она рассказала ему о том, что сначала Джонни ей говорил о сценарии про полицейского, о том, что Джонни очень сильно интересуется гибелью Роберта Шаферза. Она показала отцу странную записку, которую нашла в столе Джона. Кристофер внимательно прочитал всё, что там написано:

- Ничего не понимаю. Какая-то тарабарщина.

- Это, очевидно, какое-то послание.

- И что оно значит?

- К сожалению, я пока не поняла. Думала, что ты мне поможешь.

- А кто писал, знаешь?

- Нет. Но я знаю, что Джонни вряд ли бы согласился играть эту роль только ради денег. Он совсем другой, пап. Ты же его видел. Ты веришь, что он вот так просто стал бы участвовать в этом? Да с его нравами и воспитанием он бы и близко к съёмочной площадке не подошёл. Я уже не говорю о таких откровенных сценах. Тут явно что-то ещё. Какой-то недостающий фактор. Какой-то скрытый мотив.

- Да, пожалуй, сейчас вынужден с тобой согласиться, моя деточка. Это совсем не похоже на Джона. Я вот думаю, почему руководство «Дримс Пикчерз» решило взять на эту роль именно его. Ведь он совершенно другой. Не сказать что роль совсем не его, но можно было бы найти и более подходящего кандидата, - отец Джилл рассуждал, как режиссёр, каким был до мозга костей.

- Я подумала, ты более вхож в эти круги. Может, ты что-нибудь узнаешь?

- Хорошо, попробуем уцепиться за хвост этой ускользающей змеи...

Снова у мистера Моргана

- Здравствуйте, мистер Морган. Я бы хотел прояснить парочку моментов. Это касается вчерашнего выступления, которое Вы почему-то никак не согласовали со мной? – Джон начал сразу в лоб, желая максимально надавить на главу компании. Однако сделать это было совсем не просто.

- Здравствуйте, мистер Вайер. Рад, что Вы к нам заглянули, - мистер Морган пребывал, как обычно, в хорошем настроении. Его ни капли не смутил тон актёра: он прекрасно знал, кто сейчас хозяин положения. – Мы как раз собирались обсудить это с Вами.

- Почему Вы не предупредили, о чём оно будет? - перебил вдруг Джон мистера Моргана. Ему очень не хотелось снова выслушивать его нравоучения. – Вы же прекрасно знаете, как я отношусь к этому. И я точно не собираюсь заниматься созданием какого-то там фонда.

- Чего Вы так испугались, Джон? В действительности в этом деле Ваша роль не такая уж и значимая. Вам совершенно не придётся прилагать никаких усилий. Просто иногда появляться на публике, делать кое-какие заявления. Машина СМИ будет работать сама по себе. Фонд будем делать мы, и всеми делами будем заниматься тоже мы.

- Я ни копейки не дам в этот ваш фонд, - наконец-то Джон выдал главный аргумент против, надеясь переломить ситуацию в свою пользу.

- Так вот что Вас волнует, - хитро улыбнулся мистер Морган. – О нет. Об этом можете не беспокоиться. Ваши деньги нам абсолютно не нужны. Все растраты мы берём на себя. Единственное, что в этом фонде будет от Вас, – это имя в графе главного учредителя. Так что на этот счёт можете быть спокойны.

- Зачем тогда Вам нужен я?

- Информационная поддержка, не более того. Предположим, откроем мы какой-то фонд. Кто об этом будет знать? В наш век всему необходима реклама. И чем больший охват эта реклама будет иметь, тем лучше, тем больше шансов попасть в нужную аудиторию. А если ещё и рекламировать продукт будет хорошо известное публичное лицо - продукт имеет все шансы быть крайне востребованным в обществе. Подпишете пару бумаг, дадите интервью – ничего сложного. Тем более и интервью мы можем сделать за Вас. Ровным счётом никаких усилий.

Джона коробило от мысли, что он станет рекламировать фонд по поддержке содомитов, коими считал все без исключения ЛГБТ-сообщества, но, похоже, объяснять это мистеру Моргану, пытаться его как-то убедить было совершенно бесполезно. Это всё уже обсудили прошлый раз. Роль Джона определена, и он должен играть по указке этого невидимого режиссёра под названием «мы». Пока у него не было выбора. Точнее, он был, но не лежал в плоскости диалога с руководством компании. Решить проблему можно было только одним путём: избавиться от «Эмоушен Диджитал» хотя бы на время. Настал момент действовать…

Происшествие в лифте

Джон вышел из кабинета мистера Моргана. На этот раз его никто не провожал. Он сел в лифт и начал спускаться с небес в мир простых смертных. По пути лифт сделал остановку, и к Джону присоединился молодой человек с ярко выкрашенными волосами и татуировкой на шее в виде какого-то странного символа. Он стал лицом к Джону, опёршись на стенку, и начал внимательно его изучать. Сначала Джону было всё равно, кто и как на него смотрит, но затем от такого пристального внимания появился определённый дискомфорт. Наконец, Джон сам не выдержал и нарушил молчание:

- Извините, мы знакомы?

- Вряд ли.

- Тогда в чём дело? Почему Вы так пристально смотрите на меня? Разве Вы не знаете, что это неприлично?

Молодой человек абсолютно никак не отреагировал, если только слегка улыбнулся. Замечания Джона совершенно на него не подействовали – он продолжил внимательно смотреть на попутчика.

- Не подскажете, который сейчас час? Телефон оставил на столе, - спросил молодой человек.

- Да, конечно, - Джонни взглянул на часы. – Без четверти два, - ответил он, надеясь, что незнакомец наконец-то отстанет.

- Благодарю, - незнакомец временно успокоился, но вскоре снова прервал молчание: - Хорошие часы. Откуда они у Вас?

- С чего это я Вам должен что-то рассказывать? Вы же сами сказали, что мы незнакомы, я Вас тоже вижу впервые.

- Может быть потому, что я тоже люблю кофе, - в руках молодого человека вдруг, откуда ни возьмись, появился стаканчик кофе. Он демонстративно отпил из него. – Ммм, капучино. Мой любимый! Хотите? – и молодой человек протянул стакан Джону.

Джон посмотрел на него, потом на стаканчик и уже собирался отказать, как увидел, что этот стаканчик такой же, как и тот, который он получил когда-то из рук Паоло в Ройал Кофе: вместо символа кофейни в овале значился знак решётка. Тут всё стало ясно – этот молодой человек был хэшбрейкером.

- Вы… – хотел спросить Джон, но молодой человек прислонил указательный палец к губам, и Джон осёкся.

- Я очень люблю капучино. Знаете, эту кофейню здесь на углу? Ройал Кофе? Там лучший кофе во всём городе.

- Да, пожалуй, я с Вами соглашусь. Я сам частенько там бываю, - в душе Джон радовался: наконец-то новости от хэшбрейкеров.

- Так что насчёт часиков? Давно они у вас? – продолжал молодой человек.

- Где-то полтора месяца.

- Сами купили или это подарок?

- Подарок.

Молодой человек удовлетворённо улыбнулся.

- Знаете, а не хотите поменяться? – вдруг предложил он.

- То есть как? – удивился Джон.

- А вот так, смотрите, какие хорошие, - молодой человек проворно снял часы с руки и начал показывать Джону. - Не хуже Ваших. Даже немного дороже!

- Не знаю даже, - засомневался Джон: он то понимал, что это не просто часы.

- Соглашайтесь, - продолжал уговаривать молодой человек. – Фирма та же, только более новая модель. Функционал у них в точности такой же, как и у Вас, даже есть некоторые улучшения, - на последней фразе парень хитро подмигнул.

- Ну не знаю даже. Хорошо, - ответил Джон, пожав плечами. «Надеюсь, я правильно понял насчёт функционала», - подумал он про себя.

Он снял свои часы и отдал их молодому человеку. Тот вручил ему новые, по внешнему виду очень похожие на предыдущие, но действительно чуть более современные.

- И, кстати, - молодой человек будто что-то вспомнил и стал рыться по карманам, - у меня с собой, кажется, даже есть документы на них. Представляете? – в подтверждение своих слов он достал маленькую книжечку и протянул её Джону. – Ознакомьтесь обязательно.

Дверь лифта открылась.

- А вот и мой этаж. Удачи Вам, мистер Вайер, – сказал молодой человек и выскочил в коридор.

- Спасибо, - ответил Джон. – И Вам! - но последнюю фразу он произнёс в пустоту – молодой человек исчез.

Джон ещё раз посмотрел на часы, потом на книжечку. Судя по стилю работы хэшбрейкеров, не стоило пренебрегать любыми мелочами. Молодой человек неслучайно сказал, чтобы Джон ознакомился с документами. Оказавшись в машине, Джон начал внимательно всё изучать. И он довольно быстро нашёл то, что его интересовало. В конце книжечки мелким шрифтом внизу было написано следующее:

- В четверг приезжай к штабу к четырём часам по полудню. Машину припаркуй чуть поодаль. Напротив есть хороший закоулок. Сразу не выходи - подожди минут десять. И не забудь воспользоваться часиками.

Джон однозначно интерпретировал это сообщение как начало операции. До четверга Джону предстоит и дальше исполнять всё то, что от него требуют. За это время звонок родителям мог потерять всякий смысл. Слухи, соседи, телевизор - что-нибудь точно просочится. Как уберечь их от этих помоев, Джон не знал. Да и вряд ли он руководствовался логикой, когда звонил им. Скорее, это был импульс. Эмоциональный всплеск. Он хотел как-то оградить их от всего того, что происходит, как-то защитить, и такое решение – первое, что пришло на ум. Потом он долго думал, правильно он поступил или нет. Возможно, такой звонок ещё больше побудит их узнать о фильме? Оставалось только надеяться и молить небеса, что родители всё-таки сдержат обещание и не посмотрят хотя бы сам фильм, а это уже точно облегчит их страдания.

Насчёт Джиллиан возникали те же самые вопросы: «Как уберечь её? Как помочь ей справиться со всем этим? Как объяснить ей, что на самом деле происходит? Какой подать знак, чтобы она не воспринимала всё на веру, чтобы дождалась его?» На них у Джона, к сожалению, тоже не было ответов. Единственное, что успокаивало, разочарование и Джилл, и родителей всё равно продлится очень недолго, ведь уже в четверг ему вместе с хэшбрейкерами удастся пригвоздить к стенке эту злосчастную кинокомпанию вместе с её научным отделом и бесчеловечными экспериментами.

Джиллиан встречается с Роном Кларком

После премьеры, как и ожидалось, вокруг персоны Джона Вайера и его роли начался настоящий ажиотаж. СМИ, как и предрекал Рейнольд Морган, просто взорвались обилием слухов по поводу фильма «Грёзы любви». Естественно, Джон не мог обойти всё это стороной. Его приглашали на различные ток-шоу, брали интервью, задавали компрометирующие вопросы. Одни раз какой-то журналист на пресс-конференции вдруг спросил:

- Мистер Вайер, Вы – гей?

Джон уже хотел было выпустить из себя весь тот поток мыслей, что последнюю неделю аккумулировался в его голове, но технология размеренно и спокойно всё объяснила:

- Я женат и люблю свою жену Джиллиан Фокс. Вы считаете возможным, чтобы я был геем? – его руки вдруг сильно затряслись, и их пришлось спрятать под стол.

- Всё возможно, - не успокаивался журналист.

- Не со мной, - ответила коротко технология устами Джона.

Изнутри всё кипело. Он ненавидел интервью, журналистов, камеры, вспышки и эти довольные лица напротив. Каждая пресс-конференция – словно сеанс МРТ. Его просвечивают лишь с одной целью: найти червоточину и расковырять её, найти изъян и препарировать его под микроскопом. Они вправе цеплять его, влезать в его личное пространство, в интимную жизнь, а он должен смиренно выносить эти унижения. Как это оскорбительно, но скоро наступит долгожданный четверг и всё встанет на свои места. Наконец-то! Джон уже продумывал в голове речь, которую хочет выдать перед тысячами зрителей. И на этот раз он скажет всё - всё, что так давно собирался сказать. Никто не укроется от его разящего слова.

«Вы у меня все получите сполна. И Вы, мистер Морган, и Ваша кинокомпания. Представляю, что тогда будет. Вот тогда будет настоящий ажиотаж! Вот тогда будет бомба!»

Ну а пока СМИ буквально кипели. Это злополучное интервью, где Джона спросили про его сексуальную ориентацию, произвело необходимый эффект. Во-первых, об этом начали говорить. До вопроса этого журналиста никто не осмеливался делать таких предположений. Сейчас же в ток-шоу обсуждали, может ли гей жить с женщиной; может ли мужчина не догадываться о том, что он гей; может ли мужчина не догадываться о том, что он бисексуал; кто, по мнению экспертов, Джон Вайер: бисексуал или гей и так далее.

Во-вторых, одному очень наблюдательному оператору удалось снять, как у Джона затряслись руки после этого вопроса и как он спешно убрал их под стол. Десятисекундного видео крупным планом хватило, чтобы породить целый ворох новых предположений.

- Итак, что мы имеем на данный момент. Джон Вайер, успешный актёр, получивший несколько Оскаров за роли настоящих мужчин, вдруг играет гомосексуалиста в новом фильме «Дримс Пикчерз» - «Грани любви». После премьеры он признаётся, что давно собирается бороться за права секс-меньшинств, для чего открывает целый фонд, куда, кстати, жертвует семьдесят миллионов долларов!!! Скажем прямо, сумма немаленькая!!!

В своём выступлении он также говорит о том, что наше общество слишком нетерпимо по отношению к людям нетрадиционной сексуальной ориентации, поэтому собирается работать с общественным мнением по этому вопросу. По мнению мистера Вайера, цитата: «Общество недостаточно информировано – от этого все проблемы».

Далее, когда Джону задают вполне резонный вопрос: «А он случаем сам не гей?», он утверждает, что нет, но при этом почему-то прячет под стол трясущиеся руки. Как будто он хотел сказать что-то другое: совсем не то, что произносил его рот…

На этом моменте речь телеведущего оборвалась, так как Джилл выключила телевизор. Она буквально не находила себе места. Слухи, которые изначально казались лишь очередной уткой, веселящей народ, сейчас обрели некую стройность, и всё, что творилось вокруг её мужа, уже не выглядело таким уж безосновательным и совсем не походило на шутку.

«Что если…?» – Джилл как могла гнала эти мысли от себя. Но стоило на секундочку отпустить их, ослабить контроль, как в голове сгущались тучи и начинался ураган, который превращал в хаос всё, что Джилл знала о муже.

Она уже говорила с отцом, но от него пока не было новостей. Нужно было срочно ещё что-то предпринять. И вдруг у неё появилась ещё одна идея: она решила позвонить Рону Кларку.

«Это же друг Джона. Он должен знать какие-то секреты на этот счёт. По крайней мере, должны быть какие-то догадки или сомнения. Надо срочно расспросить его».

Джилл набрала номер:

- Привет, Рон. Это Джиллиан.

- А, здравствуй, Джиллиан. Ой, что сейчас в СМИ творится! Как там наш Джонни? Уж я-то знаю, как он болезненно реагирует на подобные вещи.

- Я как раз об этом хотела с тобой поговорить. Мы можем встретиться?

- Да, хорошо. Где? Во сколько?

***

Рон приехал точно в срок. Они сели за столик кафе, расположенного на первом этаже дома, где жила звёздная парочка. Рон учтиво угостил Джиллиан каким-то эксклюзивным коктейлем и красиво оформленным салатиком.

- Спасибо, что приехал.

- Да, я понимаю, сейчас тебе тоже нелегко. Столько всего свалилось на вас. Но не волнуйся, в наше время любая новость живёт не больше недели - потом интерес к ней резко падает. Джон – гей. Ух ты, это прямо совсем что-то новенькое.

- Да, именно об этом я и хочу поговорить с тобой.

- О чём - об этом? Является ли Джон гомосексуалистом?

- Не знаю, я и сама совсем запуталась. Уже не знаю, где правда, а где ложь. Понимаешь, когда видишь это по телевизору несколько раз в день, как это обсуждают, приводят столько доводов и аргументов, в какой-то момент начинает казаться… - Джилл сделала паузу. – Всё выглядит так убедительно.

- Знаешь, я, если честно, не знаю, что тебе ответить, Джилл. Мы с Джоном, конечно же, близкие друзья, но не обсуждали такие вещи.

- Ну, может, ты что-нибудь замечал за ним? Какие-то моменты? Что-то, что могло бы помочь? – Джиллиан посмотрела на Рона с такой надеждой, как будто он единственный, кто мог пролить свет на происходящее. Странно, почему в сложных ситуациях люди идут просить совета у совершенно чужих людей, не веря близким? Ведь Джиллиан вполне могла позвонить Джону и напрямую спросить у него. Почему она этого не сделала? Может быть, потому, что поводов для сомнений в словах Джона у неё было предостаточно: он ничего не рассказал ей о своей последней роли; о фильме, в котором снимался; он наврал, что будет играть полицейского. Да и судя по тому, что удалось найти Джилл в результате своего маленького расследования, у мужа от неё была целая кучка секретов. Теперь, даже если Джон прямо скажет ей, что он не гей, – Джиллиан всё равно до конца не поверит ему.

- Не знаю. Как-то особо ничего такого не замечал. Знаешь, ещё пару лет назад к таким вещам относились совсем иначе. Тем более, Джон ещё не был известным актёром, как сейчас. Известным личностям, знаешь ли, многое прощается. Был как-то случай. Мы оказались на одной вечеринке, и Джон долго общался с каким-то парнем. Они пили пиво, смеялись вместе. Парень был вполне обычным. Единственное, что мне показалось в нём странным, - это слишком ухоженные ногти на руках. Мужчины обычно так не следят за собой. Я почему-то обратил на это внимание. Потом Джон и этот парень куда-то пропали. Точно не знаю. Тогда я не придал этому особого значения, но сейчас, когда увидел всё это по телевизору, вдруг что-то вспомнилось. Не знаю, к чему это? Поможет ли тебе это как-то? Наверное, я только подливаю масла в огонь.

Для Джиллиан, в свете текущих событий, подобный сюжет был уже серьёзным поводом для беспокойства. В таких случаях даже вот такая совершенно мутная история, не имеющая никаких прямых доказательств, никаких оснований для столь серьёзных предположений, полученная не из самого достоверного источника, почему-то срабатывает, и ум тут же дорисовывает всё то, что осталось в умолчаниях. Расскажи Рон эту историю в другом контексте и в другое время, часть деталей была бы упущена, каким-то моментам не придали бы значения и история выглядела бы совершенно иначе - представлялись бы совсем иные картины.

Джиллиан больше ничего не спрашивала. Она боялась возвращаться к этой теме. Боялась получить новые подтверждения правдивости слухов. Сейчас любое слово способно было разрушить тот идеал мужчины, который она так долго создавала у себя в голове. Этот идеал рассыпался у неё на глазах. Она была готова поверить чему угодно, ухватиться за любую соломинку, чтобы сохранить его. И ей почему-то показалось, что такой соломинкой станет Рон Кларк, но он не стал, а наоборот, привнёс ещё больше сомнений.

Рону позвонили. Пока он общался по телефону, Джиллиан сидела молча и смотрела в окно. Сначала он разговаривал сидя, потом, видимо, начались какие-то проблемы - он встал и сказал:

- Извини, Джилл, я ненадолго отлучусь.

- Хорошо, - сказала Джилл и снова повернулась к окну, как будто там, где-то на улице, её ждали все необходимые ответы. В итоге она решила, что больше не хочет ничего знать из прошлой жизни Джона, поэтому, не дождавшись возвращения Рона, расплатилась и ушла…

Вынужденная изоляция

Теперь на всех без исключения интервью Джона обязательно спрашивали о его сексуальной ориентации. И Джону очень хотелось прямо сказать, что он – не гей и никогда им не был, что он из христианской семьи и на самом деле очень плохо относится к подобным вещам, но технология давала слишком многозначные и косвенные ответы, которые можно было трактовать совершенно по-разному.

Так, один раз «Эмоушен Диджитал» выдала следующее:

- Я не понимаю, почему у журналистов и людей в целом эта тема вызывает такой интерес. В своём выступлении я сказал, что представители секс-меньшинств – это такие же нормальные люди, как и мы с вами. В этом нет ничего такого. Даже если бы я и был геем, что с того? Неужели это принципиально что-то меняет? Неужели я бы перестал быть тем Джоном Вайером, которого вы все знаете и любите?

Сразу же после интервью Джон попытался попасть к мистеру Моргану, но его не оказалось на месте. Тогда он решил позвонить Папеджу:

- Вы что делаете? Я не собираюсь этим больше заниматься! Слышите?! Выключите это! Я сам дам интервью и скажу всё, что я думаю об этом!!!

- Успокойтесь, мистер Вайер. Мы прекрасно понимаем Ваше негодование, и мы на Вашей стороне. Просто наши маркетологи решили, что это идеальное стечение обстоятельств и что нужно немножечко поддержать эту тему, подогреть интерес публики, так сказать. Вы посмотрите, что сейчас происходит: даже на Би-Би-Си обсуждают это. У нас целый список желающих взять у Вас интервью. В их числе даже сам Дональд Оуэн. Вы, кстати, с ним встречаетесь в этот четверг. Волнению нет причин. Скоро всё закончится, уверяю Вас. Осталось совсем чуть-чуть.

Но терпение Джона было на исходе. Он не мог больше участвовать в этой постановке. Ему хотелось сбежать.

- Да, чуть не забыл, сегодня Вы ещё встречаетесь с Кэтрин Диаз в восемь вечера.

- Хрен Вам, а не встреча! Никуда больше сегодня не пойду! И можете даже не пытаться меня уговорить!

- Но, мистер Вайер…

Джон не дослушал и положил трубку. Папедж попытался снова до него дозвониться, но Джон сбрасывал звонки.

Дома он был уже на взводе. Джиллиан сидела на диване и внимательно смотрела телевизор. Джон остановился в коридоре и прислушался.

- Да, и это, кстати, объясняет его женитьбу на Джиллиан Фокс. Помните все эти слухи о том, что он женился на ней ради того, чтобы получить Оскара. С тех пор он уже получил две статуэтки и скоро, по всей видимости, получит третью…

Джона в этот момент будто взорвало изнутри. Глаза налились яростью. Он влетел в комнату, сорвал со стены телевизор и разбил вдребезги об пол. Осколки экрана разлетелись в разные стороны. Джиллиан от страха поджала коленки. Она ещё никогда не видела Джона в таком состоянии.

- Зачем ты это смотришь? Зачем?! – Джон злобно указал пальцем на разбитый телевизор.

- Я не знаю, - дрожащим голосом начала Джиллиан, глаза наполнились слезами. – Хочу разобраться…

- Разобраться в чём?! – Джон не успокаивался - его трясло от злости.

- Что ты хочешь от меня?! – вдруг зарыдала Джилл. – Ты ничего сам не говоришь, постоянно куда-то исчезаешь, по телевизору спокойно отвечаешь на вопросы журналистов, потом появляешься дома и разбиваешь вдребезги телевизор. Что ты хочешь от меня?! Что?! Что я делаю не так?! - Джиллиан захлебнулась плачем.

Муки Джилл сразу же отрезвили Джона. Злоба стала куда-то уходить. Он опустил руки и только тогда почувствовал невероятную усталость. Вот почему Шаферз был таким раздражительным. Это копится. Часы, недели, месяцы, годы это копится в тебе, разъедая сознание, выветривая нутро, словно песок. И потом в какой-то момент ты пытаешься избавиться, освободиться от этого яда, который столько времени отравлял душу. Ты тратишь на это все силы, но полностью убить в себе эту гадость невозможно. Тогда ты понимаешь, что все усилия напрасны, что скоро эти остатки неубитой нечести снова разрастутся внутри и заполнят всё свободное пространство, - и уже не хочется бороться. Но без борьбы – нет надежды. Тебе хочется упасть и остаться лежать на песке, который был когда-то частью тебя…

Джон медленно подошёл к Джиллиан, опустился на диван и обнял её. Такую слабую и беззащитную, такую хрупкую и ранимую. Он прижал её к себе, чувствуя, как её тело содрогается от плача.

Дальше не нужно было слов. Всё расставила по своим местам близость. Когда мужчина и женщина в любви сливаются в единое целое, всё становится понятно само собой. Больше нет слов и фраз, больше нет мыслей и образов. Прошлое, будущее, даже настоящее перестают существовать. Есть только ощущения. Насколько необъяснимые и спонтанные – настолько естественные и понятные одновременно. Тело – сплошное осязание, оно растворяется в другом человеке, чтобы познать его. Чтобы познать себя. Подняться до высших сфер и прочувствовать силу животворящего источника. И уже нет места неискренности. Истиной и любовью пропитывается каждая клеточка существа.

Теперь у Джилл не было сомнений насчёт Джона. Это был всё тот же Джонни – её муж, её любимый…

***

Потом они долгое время валялись в постели, наслаждаясь уединением и тишиной. Весь мир был где-то там, за дверью, на улице, а они – на необитаемом острове. Джиллиан плохо спала последние несколько ночей, поэтому, когда на неё спустилось такое умиротворение, тут же уснула.

Джон долго лежал и смотрел в потолок.

«Мне плевать, что я должен. Я это и так знаю. Пошли они со своими интервью. Никуда сегодня не пойду. Останусь здесь, с Джилл…»

Он уже и сам успел задремать, как вдруг глаза резко открылись. Они сделали это сами, без его участия, буквально заставив проснуться. Он сразу же понял, что это было. Реальность напоминала о себе. Тот мир, в котором оказался Джон, никуда не исчез. Технология, сулящая безграничные возможности, теперь создавала непреодолимые преграды. По лицу побежали мурашки, напряглись скулы.

Джон быстро поднялся с постели и выбежал в уборную. Он умылся холодной водой и посмотрелся в зеркало. Вдруг рот непроизвольно открылся и начал говорить:

- Уже шесть часов вечера. Тебе пора собираться на интервью с Кэтрин Диаз. В двадцать минут восьмого за тобой заедет машина.

Всё исчезло. Язык и голос снова начали подчиняться Джону:

- Нет, слышите? Вы меня так не возьмёте! Я никуда не поеду!!!

Подобное сообщение стало проигрываться каждые десять минут. Каждые десять минут Джону приходилось закрываться в уборной и слушать это от самого же себя. Нервное напряжение и злоба постепенно вернулись, вспыхнув с новой силой. Он мотал головой, бил себя по щекам, но лучше не становилось. Напротив, спустя полчаса сообщения стали повторяться чаще. Он метался из угла в угол, не зная, что делать. В итоге ушёл в другой конец квартиры и закрылся там в одной из комнат, чтобы Джиллиан ничего не слышала.

- Джонни, ты должен попасть на это интервью. Понимаешь? Джонни, это всё ради твоего же блага… Подумай, какие гонорары тебя ожидают…

- Нет, не хочу, слышите? Не хочу! Забирайте назад свои деньги…

- Джон, машина скоро приедет… Тебе пора собираться…

- Аааа! Отстаньте от меня! Уйдите прочь! Прочь от моего лица! Слышите? Прочь! Прочь!

- Джонни, тебя все ждут на интервью. Ты должен на него попасть сегодня. Кэтрин Диаз - одна из самых популярных телеведущих. Ты обязательно должен у неё побывать…

- Прочь от меня!!! Прочь! Не хочу, не хочу ничего слышать… Закрой свой поганый рот, - он говорил сам себе и зажимал рот руками.

К назначенному сроку сообщения стали извергаться, словно лава из пробудившегося вулкана. Остановить этот поток было практически невозможно. У Джона было несколько секунд, чтобы вставить слово в свою же речь. Он разжимал рот и выкрикивал какую-нибудь брань:

- Джонни, уже двадцать минут восьмого, машина стоит внизу – тебе пора ехать, Джонни…

- Заткнись! Одевайся, Джонни! Одевайся и выходи! Нет! Джонни, тебя ждут! Ты не должен подводить нас, помни: «Смирение и запрет». Нет! Не будет… Смирение и запрет, Джонни, мы говорим – ты делаешь. Не хочу… Я буду… Сейчас ты должен ехать. Мы говорим тебе... Я не собираюсь… Не иди против нас, не пытайся сопротивляться – будет только хуже. Нет, вы не сможете… Тебе пора, Джонни, ты должен выполнять то, что мы тебе говорим… Заткнись! Заткнись! - все реплики смешались в единый поток. В итоге он уже перестал отличать свои мысли от того, что диктует ему технология. Он просто изрыгал из своего чрева всё, что получалось, уже не осознавая, что происходит по его воле, а что вопреки ей.

Пока Джон боролся со своим собственным голосом, он и не подозревал, что Джиллиан проснулась сразу же после того, как он убежал в уборную. Она тихонько встала с кровати и направилась следом. На этот раз она не стала ничего спрашивать - она просто стояла и слушала. Сначала всё выглядело так, будто это просто мысли, рассуждения. Иногда люди разговаривают сами с собой и вполне могут даже спорить - и это вполне нормально. Да, Джиллиан никогда такого не замечала за мужем, но «чужая душа – потёмки», и кто знает, сколько нужно лет, чтобы до конца узнать и понять даже самого близкого человека? Но чем дольше она слушала Джона, тем более неспокойно становилось у неё на душе. И это было гораздо страшнее, чем все те слухи, которые распускались средствами массовой информации.

Когда она услышала, как муж, закрывшись в комнате, зажимает себе рот, тем самым не давая себе же высказаться, мысль, что он обезумел, воспалила беспокойный ум. До этого она гнала прочь подобные рассуждения, придумывая всяческие оправдания и отговорки, но сейчас была в этом почти уверена. Джон не просто разговаривал сам с собой – в нём сражалось одновременно несколько личностей: они конфликтовали, спорили друг с другом, явно подавляя его истинное я. Раздвоение личности, шизофрения… Джилл слышала о таком, но никогда с этим не сталкивалась, - было очень страшно. От происходящего мутило и сковывало тело. Всё внимание сфокусировалось на том, что она слышит. По щекам сами собой текли слёзы…

Когда настало ровно восемь часов вечера, а Джон так и не вышел и не сел в присланную за ним машину, сообщения резко прекратились. Это произошло так неожиданно, что Джон вконец потерял чувство реальности.

«Это было на самом деле? Нет. Или мне только показалось? Что… Что со мной? Что происходит? А вдруг ничего и не было? Может, всё придумано? Может, и вовсе нет никакой технологии? Может, я схожу с ума?» - на последнем вопросе мысли остановились. Ему страшно было поднять глаза и посмотреть на себя. Казалось, что сейчас он увидит собственное отражение и всё станет ясно. Он сам вынесет себе приговор и наконец осознает, что безнадёжно болен. Тяжело дыша, превозмогая страх, Джон медленно поднял голову и посмотрел в зеркало.

В блестящей серебряной поверхности он увидел измождённое и уставшее лицо. Веки слегка опухли, щёки впали, губы высохли и потрескались. Сейчас он совсем не походил на того смазливого парня, который был кумиром значительной части прекрасной половины человечества. Кто знает, как выглядит сумасшествие? Есть ли у него своё лицо или оно безлико? Можно ли его распознать в самом себе? Что прячется за чертой ощущения нормальности?

Джон дотронулся до зеркала, пытаясь потрогать отражение, найти что-нибудь указывающее на страшные догадки. Но отражение - всего лишь отражение. Оно ожидающе молчало, как и он сам.

- Джилл, - произнёс он вслух дрожащим голосом. - Нельзя, чтобы она знала. Я должен уйти…

Затем голос резко стал нормальным:

- Это только начало, Джонни. Подчиняйся, или дальше будет только хуже. Помни: смирение и запрет…

Снова Джон перешёл почти на шёпот:

- Нет! Нет! Не может быть! Мне надо идти… Срочно идти…

И он направился к выходу. Джиллиан успела тихо убежать обратно в комнату. Она снова легла в постель, чтобы муж ничего не заподозрил. Мало ли что с ним будет, если он узнает, что жена всё слышала?

Джон быстро собрал небольшую сумку самых необходимых вещей, оделся и покинул квартиру. Перед тем как уйти, он остановился в дверном проёме спальни и посмотрел на мирно спящую Джилл. Какой же прекрасной она была! Они так любят друг друга, и всё так хорошо складывалось. Заброшенный павильон. Совместные репетиции. Первый Оскар. Свадьба. Эта уютная квартирка, где они свили гнёздышко. А он? Он всё испортил. Слишком честолюбив. Слишком тщеславен!

Он впервые осознал, какую боль может причинить супруге.

«Что бы ни случилось, у неё всё должно быть хорошо. Джилл должна быть в безопасности - нужно её оградить от меня и всего того, что происходит…»

Отец Джона рассказывает о просьбе сына жене

Когда Томас проснулся, Амелия уже суетилась на кухне. Сегодняшний вечер должен был стать особенным, поэтому она решила приготовить свои самые изысканные и фирменные блюда: для неё это было способ самовыражения. Вообще мать Джона была очень хозяйственной и работящей женщиной. Жизнь, полная трудностей и лишений, приучила делать своё дело молча и терпеливо, не уповая на чудо, не ожидая благодарности. Она просто верила, что любые усилия ненапрасны и рано или поздно принесут свои плоды, что Бог не оставит её семью, поэтому стойко переживала всё то, что сваливалось на голову. Вера действительно способна творить чудеса.

Сам Томас этой ночью долго не мог заснуть: дурные мысли навязчиво лезли в голову. Да и спал он очень беспокойно: то и дело ему что-нибудь мерещилось или он просто вдруг вздрагивал и просыпался прямо посреди ночи. Поэтому и встал он гораздо позже жены. Увидев опять её такой счастливой, он ещё раз убедился в том, что не стоило ей рассказывать о просьбе Джона вчера. Утро тоже не хотелось портить, но делать было нечего – надо было с чего-то начинать.

- Ами, - обратился он к супруге. Он называл её так ещё с тех времён, как они познакомились. Им было тогда по восемнадцать лет. Они были молоды и наивны, верили, что весь мир открыт для них и что судьба к ним будет благосклонной. Далеко не всё вышло так гладко, как хотелось бы. Через многое пришлось пройти, но любовь не исчезла, а стала только крепче. Говорят, что трудности разрушают любовь – это неправда. Если люди по-настоящему любят друг друга, то трудности, наоборот, делают любовь сильнее.

- А? – ответила Амелия, продолжая кашеварить.

- Знаешь, мне тут звонил Джонни.

- Наш Джонни? Когда это он успел? Почему ты меня не позвал?

- Да ты вчера как раз на рынок ушла за продуктами, - Томасу снова пришлось врать.

- Почему не рассказал ничего?

Он тяжело вздохнул, точно так же, как это делал вчера его сын во время телефонного разговора. Амелия оторвалась от дел и внимательно посмотрела на мужа. Сильное сомнение читалось в его взгляде. Материнское сердце очень чутко реагирует на такие вещи: в мгновение ока от былой лёгкости не осталось и следа.

- Что-то случилось? – спросила осторожно она.

Томас решил, что больше не стоит врать. Теперь надо говорить правду, как она есть.

- Да, Ами, видимо, что-то случилось. Только пока не пойму, что.

- Джонни заболел? С ним всё хорошо? Джиллиан? – начинала нервничать Амелия.

- Нет, с ними, вроде бы, всё в порядке, - бубнил Томас.

Было видно, что после ответа мужа, ей сразу стало легче. «С ними всё в порядке». Как же эта, казалось бы, незамысловатая фраза, произнесённая в нужный момент, способна успокоить. Далее включилась женская интуиция – Амелия точно попала в тему предстоящего разговора:

- Тогда что ещё? Премьеру отменили?

- Да, как раз по этому поводу я и хотел с тобой поговорить. Премьеру, нет, не отменили, но Джонни… Э-э-э… Он попросил, чтобы мы с тобой не ходили на неё.

- Это ещё что за чушь? Как это не ходили? Быть такого не может, чтобы наш Джонни такое сказал. Ты уверен? Нет, быть такого не может, - начала возмущаться Амелия.

- Знаешь, Ами, я и сам ничего не понял. Сначала подумал, что он шутит, но он говорил так серьёзно. Чуть не расплакался прямо в трубку. Мне пришлось дать обещание, что я не пойду и уговорю тебя не ходить. Я перекрестился, понимаешь? Не могу теперь не выполнить его просьбу.

- Ну вот, твоя старая голова, зачем ты это сделал?

- Ты бы его слышала, Ами. Он так просил. Он будто… - Томас хотел сказать «обезумел», но осёкся, решив, что это будет лишним. - Я подумал, раз ему это очень нужно, то так будет правильнее всего, - пожал он плечами.

- Вот поэтому он тебе всегда и звонит: ты всегда идёшь у него на поводу. И меня туда же тянешь. Что теперь прикажешь делать? Ты перекрестился, дал обещание, чтобы я вместе с тобой не ходила на премьеру, а я теперь пойду, зная это? Нет, теперь я уже тоже никуда не пойду. Придётся исполнять обещания, которые ты даешь перед Господом нашим, - упомянув Господа, Амелия тут же перекрестилась. Она так делала всегда, когда вслух говорила о Нём.

- Да, и ещё он сказал, чтобы мы после премьеры ничего не смотрели по телевизору несколько дней. В общем, не пытались узнать ничего об этом фильме ни у знакомых, ни у друзей.

- Это ещё зачем? – возмущению матери Джона не было предела. – Как это – не узнать? Что происходит?

- Не знаю, говорит, забудьте про него, и всё. Как будто его и нет вовсе. Сказал, что через пару дней. Что через пару дней? – сам у себя спросил Томас.

- Да как это? Где же это видано? Как мы можем такое забыть?

- Не знаю, Ами. Я и сам пока ничего не понимаю, но мне кажется, не знаю даже.… Нет.… Это всё бред какой-то! - Томас развёл руками. – Но я слово дал. Перекрестился. Понимаешь?

- Вот твоя старая голова. Не мог сказать «нет». Вечно идёшь у него на поводу. Наобещаешь с три короба и ходишь лысину чешешь. Не ходить на фильм нашего Джонни, да где ж это видано? Все пойдут, а мы не пойдём. Не мог сказать «нет», - запричитала Амалия, орудуя тряпкой. – Как будто и нет его вовсе. Да где же это видано? Что мы соседям скажем? Тётушке Фаре?

- Пойду как раз ей позвоню - предупрежу, что мы не пойдём, - сказал Томас, виновато опустив голову, и пошаркал к телефону.

- И Эмили предупреди. Она тоже собиралась, - напомнила Амелия.

Вспышка прошлого «Переезд в Реддинг»

Большинство жителей Реддинга были адептами протестантской церкви. Почти каждый житель мог дословно процитировать наизусть большую часть Библии, а на воскресных службах было не протолкнуться. В отношении к религии родители Джона не были исключением.

Амелия и Томас переехали в Реддинг, когда у них уже было двое детей и огромный багаж жизненного опыта выживания в нищете. Но несмотря ни на что Вайеры мечтали о большой многодетной семье. На момент переезда в этот уютный городишко Амелия была уже на девятом месяце. Поэтому Рой может себя по праву считать коренным жителем этого места. Томас очень радовался ещё одному сыну и тем возможностям, которые представились здесь. Наконец-то их мечта начала осуществляться.

Они поселились в небольшом домике. Да, он был неидеален и требовал значительного ремонта, но своё жилище – это уже что-то. К тому же Томас получил постоянную работу со стабильной зарплатой и перестал перебиваться случайными заработками. У него впервые в жизни появились выходные, которые он мог проводить с семьёй и тратить на обустройство своего маленького, но такого уютного жилища.

Он устроился на ферму имени Эддисона. Хозяйство было довольно крупным - очень многие жители Реддинга работали там. Джон брался за любую работу: помогал в заготовке сена, чинил технику, занимался ремонтом построек, пас коров, убирал мусор. Те, кто работал с ним, сразу отметили его трудолюбие и его по-настоящему золотые руки, которые были способны оживить любую испорченную вещь.

Люди в Реддинге оказались просто замечательные. Они очень тепло и по-доброму отнеслись к новым соседям. Томас и подумать не мог, что после стольких бед они когда-нибудь окажутся в таком райском местечке.

Позже Томас и Амелия узнали, что одной из причин столь дружественного отношения к ним является в том числе и религиозность местных жителей. Люди почитали Святое писание и Иисуса Христа. Они молились перед едой, ходили в церковь по воскресеньям. И в этом не было ничего сектантского или фанатичного, никто не заставлял Томаса или Амелию вступать в их ряды. Томас и Амелия сделали свой выбор вполне осознанно, видя, в какое райское место превратился этот городок под воздействием веры. Раз уж судьба их привела сюда – пусть будет так.

Но далеко не всех удавалось спасти с помощью вероучений. Нет-нет, то и дело появлялись редкие исключения, не желающие жить по заповедям Божьим. Что ими двигало? Что тянуло их вниз? Вероятно, мир так устроен - он не может быть идеальным по определению.

Одним таким исключением стала младшая дочь Томаса – Мэри. Она всегда была своенравной и очень независимой. Она не любила делать то, что не по душе. Ей не нравилось читать Библию и ходить на воскресные проповеди. Каким-то непостижимым образом, родившись в столь религиозном месте, она абсолютно не интересовалась темой религии. Вероятно, Мэри вообще не верила в Бога.

Будучи маленькой, она открыто демонстрировала своё недовольство, но, став постарше и ощутив реальное давление со стороны взрослых, которые уже не просто просили с улыбкой на лице, а фактически заставляли изучать Святое Писание, она стала закрываться в своём мирке, ненавидя Бога и эту «дурацкую книжку» о нём. Возможно, ей нужна была вовсе не религия, а что-то совсем иное. Но окружающие люди, привыкнув к определённому устройству мира, просто не видели другого пути и пытались её склонить на тот, который считали единственно верным. То, что безотказно срабатывало с одними детьми, не сработало с ней. Естественно, ничего хорошего из этого не вышло, и, когда появилась такая возможность, ребёнок, забитый, но с очень крепким внутренним стержнем, начал протестовать в открытую. Это был настоящий бунт. И ни родители, ни учителя уже ничего не могли сделать, потому что молодой девушке с уже достаточно окрепшей психикой было совершенно наплевать на их мнение. Постоянно навязывая нормы морали, родители получили обратный эффект. Мэри полностью отрицала любые нормы, и, наоборот, назло всем старалась делать как раз то, что нельзя.

Однако большинство детей Томаса, включая Джона, всё-таки удалось приобщить к вере. Джон до сих пор хранил в машине маленькую Библию и иногда в свободное время почитывал её.

Жители Реддинга на премьере «Граней любви»

Обычно в кинотеатре Реддинга собиралось не очень много народа, и основной публикой, как правило, была молодёжь. Но в эту субботу всё было иначе: свободные места в зале отсутствовали. Возле стен по бокам и сзади толпились люди: они были готовы смотреть фильм даже в таком положении. Однако многие желающие не смогли попасть на премьеру. Они продолжали дежурить возле входа, а некоторые, особо активные, периодически предпринимали попытки пробраться внутрь, но кинотеатр был просто неспособен вместить больше.

Изначально многие не одобряли выбор профессии Джона Вайера, так как актёры явно служили другим богам, но, когда жители города увидели «Книжную любовь» и «Поющие мечты», они искренне порадовались за своего птенца, который с таким головокружительным успехом вылетел из родного гнезда. Одним словом, все были в предвкушении и ждали чего-то особенно прекрасного. Чувствовалось, как синхронно ускорилось сердцебиение всех, кто был в кинозале, когда свет погас и зазвучало: «В главных ролях: Джон Вайер…» и на экране появилось знакомое лицо.

Кстати, по заказу кинокомпании «Дримс Пикчерз» в Реддинг был приглашён репортёр, который должен был осветить в прессе это событие - премьеру «Граней любви» в родном городе Джона Вайера.

Однако новый фильм с участием Джона поверг публику Реддинга в настоящий шок. Зная специфику городка, фильмы подобного содержания сюда просто не привозили, так как здесь они явно не пользовались спросом, но этот фильм никто не стал цензурировать, потому что на фильмы Джона Вайера, как правило, ходили все без исключения.

Сейчас же разворачивалась совсем иная ситуация. Пришедшие на премьеру зависли в явном напряжении. Около десятка человек ушло прямо с сеанса, так и не дождавшись финала. В некоторых сценах, особенно в сцене, где Джон крупным планом целует другого мужчину, прокатилась волна недовольства по залу. Зрители уже открыто демонстрировали негативное отношение к происходящему на экране. Некоторые требовали остановить показ прямо сейчас.

В итоге сеанс действительно был остановлен. Люди не торопились расходиться, бурно шумя и обсуждая фильм. Каждый хотел высказать своё мнение. Из толпы доносились грубые реплики в адрес фильма и роли Джона Вайера.

- Как он мог? Решиться играть такое! Какой позор!

Один из зрителей выкрикнул на живого старичка, который в это время появился на выходе:

- Старина Харви, что ты нам включил?

- Так я это… - остановился старичок. Он нервно поглаживал свою абсолютно белую бороду, и глазки его быстро бегали из стороны в сторону в поисках оправдания случившемуся. – Это ж… Это же наш Джонни, - наконец выдавил он. - Я не думал, что это…

Старичок пожал плечами, не находя больше нужных слов.

Из числа зрителей вышел весьма статный, слегка полный человек преклонного возраста. С виду он, вроде бы, излучал простоту и дружелюбие, но если внимательно присмотреться - где-то глубоко в глазах явно читалась опасная хитринка. Он умело камуфлировал её под обличием доброты и простодушия. Это был пастор – человек, пользующийся большим авторитетом:

- Уважаемые жители Реддинга, прошу всех успокоиться и не галдеть. Мы – цивилизованные люди. Пожалуйста, соблюдайте правила приличия! Не надо устраивать балаган!

Слова проповедника самым волшебным образом подействовали на толпу. Люди начали приходить в себя.

- Родители Джона здесь? – задал проповедник вопрос. Ответа не последовало. Кто-то из толпы выкрикнул:

- Позор им! Позор их отпрыску!

Выкрикивающего поддержали. Пастор стал опять утихомиривать публику. Когда присутствующие снова успокоились, встала Эмили и ответила:

- Нет, преподобный. Родителей здесь нет. Из моей семьи только я пошла на премьеру.

- Позор им! Позор! – опять раздался крик и толпы, и снова люди начали галдеть.

Пастор на этот раз не стал останавливать людей – он просто стоял и внимательно наблюдал за происходящим. Людям необходимо было выплеснуть всё, что в них сидело, и он им дал такую возможность. Несколько минут он терпеливо ждал, пока все успокоятся. Его невозмутимый и спокойный вид заставил всех вскоре снова замолчать. Пастор продолжил:

- Разве они не должны были прийти на премьеру? Уже две недели они только о ней и говорят.

- Нет, преподобный, они позвонили мне и сказали, что не пойдут, - ответила скромно Эмили.

- Да, и мне позвонили, - выступила из толпы тётушка Фара, - сказали то же самое. А ведь они ещё и званый ужин хотели устроить по такому случаю.

- Они объяснили почему? – заинтересовался пастор.

- Нет, не объяснили, преподобный, - продолжала говорить тётушка Фара. - Мне позвонил Томас и сказал, что они с женой, к сожалению, не смогут присутствовать на премьере.

- Они сказали, что им звонил Джон и попросил их об этом, - ответила Эмили.

- Что, сам позвонил и попросил? – удивился пастор.

- Да, - закивала головой Эмили.

- Он объяснил, почему? – продолжал спрашивать пастор.

- Нет. Ну или, по крайней мере, родители мне об этом ничего не сказали, - предположила Эмили.

- Хорошо, спасибо за информацию, Эмили. Миссис Фара, - пастор кивнул женщине. Далее он обратился ко всем присутствующим:

- Уважаемые жители, предлагаю поступить следующим образом. Мы отменяем показ этого дьявольского творения в нашем городе!

Публика тут же взорвалась одобрительными возгласами. Пастор поднял обе руки вверх, обозначая, что он ещё не закончил. Все снова успокоились.

- И хочу всех попросить пока не сообщать Вайерам о том, что здесь произошло. Постарайтесь каким-то образом избежать разговоров с ними на эту тему, в особенности не надо проявлять нетерпимости и злословить. И, Эмили, задержись, пожалуйста, на секундочку – надо поговорить.

В глазах людей читалось недопонимание, но пастор не просто так находился на своём месте – он сразу почуял неладное: Томас и Амелия, которые при каждой встрече, светясь от счастья, непременно упоминали о долгожданной премьере, вдруг в последний момент отказываются идти на неё. Странная просьба их сына. Здесь точно что-то произошло. Стоило сначала разобраться, в чём дело.

Пообщавшись с Эмили с глазу на глаз, пастор ещё раз убедился, что та толком ничего не знает. Необходимо было напрямую поговорить с родителями Джона. Он решил, что сделает это завтра после воскресной службы. За последние десять лет Вайеры не пропустили ни одной из них, а значит, и завтра точно придут. Нужно было хорошенько подумать, о чём будет этот разговор.

***

Когда в Реддинге шла премьера, а Томас и Амелия сидели дома с выключенным телевизором, они уже оба понимали, что нарушат слово, данное сыну. Они не могли делать вид, что ничего не происходит. Не могли перестать думать об этом. Даже в молчании чувствовалось тяжёлое ожидание, а удобные домашние кресла больше походили на электрические стулья.

Но всё же они не стали полностью игнорировать просьбу Джона. Они решили, что пока не пойдут на сам фильм, но если просто немного узнают о нём от других людей, то как бы останутся невиновными. Люди всегда ищут оправдания своим поступкам, даже самым дурным, и они тоже искали. Они посчитали, что таким образом они практически ничего не нарушат, но в то же время, возможно, смогут как-то помочь сыну. В какой-то степени это действительно оправдывало их. После премьеры они решили позвонить Эмили: она ведь тоже собиралась пойти туда.

- Да, привет, мам, - ответила дочь.

- Ты где сейчас? – Амелия решила зайти аккуратно на интересующую её тему.

- Я на работе.

- Как на работе? Разве у тебя не выходной сегодня? – возмутилась мать.

- Да меня тут вызвали срочно. Пришлось премьеру тоже пропустить, - Эмили сама заранее ответила на тот вопрос, который волновал родителей больше всего. Она прекрасно понимала, почему звонит мать. Пастор предупредил её, что такое может быть. И вместе с ним они решили, что ей не стоит пытаться ничего выяснять, так как родители сразу почувствуют что-нибудь неладное. Если родители позвонят Эмили, пастор предложил ответить, что она вообще не ходила на фильм, иначе они от неё не отстанут, пока не узнают всех подробностей. Эмили согласилась.

«Значит, она ничего не знает», - подумала Амелия. - А завтра у тебя выходной? – продолжила она как ни в чём не бывало.

- Да, выходной.

- Заедешь к нам? А то я тут столько еды приготовила. Теперь не знаем, куда девать.

- Хорошо, я постараюсь заскочить, - сухо ответила Эмили. – Ладно, мам, я пойду работать – уже вызывают.

- Хорошо. Только после обеда заезжай. С утра на службу пойдём. Звони завтра тогда, - попрощалась Амелия.

Так как звонок Эмили не принёс ожидаемого результата, попробовали позвонить тётушке Фаре. Её телефон упорно не отвечал. После пяти попыток родители Джона решили, что надо прекратить поиски. Эмили, от которой они могли узнать всё, что нужно, не попала на премьеру. Тётушка Фара не брала трубку. Наверное, необходимо было прислушаться ко всем этим знакам и проявить должное терпение. Судьба будто сама подсказывала, что пока не стоит нарушать данное ими слово. В любом случае всё скоро станет ясно.

Воскресное служение

В городках наподобие Реддинга, где жизнь размеренна и спокойна, люди часто живут по привычке, никоим образом не нарушая установленного порядка дня, и привычку эту можно определить буквально во всём, даже в, казалось бы, самых незначительных мелочах. Таким образом, всё превращается в некий ритуал, который повторяется с завидным постоянством.

К примеру, Амелия ходила на рынок за продуктами только в определённые дни. Она шла строго по одному и тому же маршруту, останавливаясь возле одних и тех же торговых точек, приблизительно, на одно и то же время. Городок был небольшим и дружным, поэтому на рынке все прекрасно друг друга знали. Амелия застревала там в среднем на два часа, затем возвращалась домой. Этого времени было вполне достаточно, чтобы купить всё, что нужно, и обойти всех своих подружек, естественно, строго соблюдая очередность.

То же самое касалось и Томаса. По средам он постоянно ходил играть в боулинг, а в пятницу с самого утра пропадал в гараже. Примерно к десяти к нему присоединялся Майкл, ближайший сосед, потом, примерно к двенадцати, приходил ещё один сосед из дома напротив по имени Ричард, и они подолгу беседовали, обсуждая политику, законы и прочие вещи глобального масштаба, о чём зрелые мужчины, как правило, любят поболтать между собой. Нередко такие посиделки заканчивались поздним вечером. Ещё Томас любил устраивать прогулки. Делал это он обычно по будням в первой половине дня. Часто гулял один, иногда с женой. Он с точностью до минут мог ответить, сколько займёт такая прогулка времени в обоих случаях. Он знал, кого наверняка встретит по пути и с кем точно остановится побеседовать. Вот из таких ритуалов и состояла жизнь большинства жителей Реддинга – постоянство, которое всех устраивало.

Одним из таких ритуалов было воскресное служение. Утренний завтрак, прогулка до церкви, приветственное слово пастыря, проповедь, обратная дорога домой – всё слагалось из одних и тех же элементов с незначительными еле заметными отклонениями, поэтому, как только Томас и Амелия шагнули за порог дома воскресным утром, они сразу же заподозрили что-то неладное: отклонения начали буквально бросаться в глаза.

На службу они обычно ходили вместе с Картерами. Они встречались с ними на перекрёстке в конце улицы, по пути здороваясь с пожилой женщиной по имени Тиффани Грин, жившей по этой же стороне. Мистер и миссис Грин в церковь не ходили. Верили они в Бога или нет - никто толком не знал. В воскресенье утром миссис Грин обычно ухаживала за своими цветочными клумбами и заодно посматривала в сторону дороги, будто ожидая появления Вайеров. Томас и Амелия говорили «здравствуйте», когда оказывались совсем близко. В ответ миссис Грин приветливо улыбалась и махала рукой. Но сейчас этого не произошло. Пожилая женщина повернулась к клумбе и не обращала на них никакого внимания.

Далее родители Джона остановились на перекрёстке и стали ожидать Картеров, но те так и не появились. Прождав пятнадцать минут, они решили пойти без них.

- Наверное, что-то случилось, - заключила Амелия.

- Странно, что они нам не позвонили, - ответил Томас.

Их внутренний голос уже вовсю шептал, что что-то происходит, но пока они не хотели озвучивать это вслух. Они пытались сохранять спокойствие и отчаянно убеждали себя, что всё в порядке.

Возле самой церкви тоже не обошлось без странностей. Обычно удавалось с кем-нибудь поболтать перед проповедью, но, опять же, не в этот раз. Все будто немного сторонились их, лишь косо посматривая, и эта возникшая безмолвная дистанция ощущалась явно и повсюду. Особенно это стало очевидным, когда Томас и Амелия зашли в церковь: появление Вайеров вызвало всеобщее изумление - на какое-то время внутри воцарилась полная тишина. Возникла, что называется, немая сцена. Взгляды людей застыли на двух фигурах, появление которых как будто бы стало полной неожиданностью. Это ли не странность, с учётом того факта, что можно было по пальцам пересчитать те дни, когда они не появлялись на служении?

Томасу и Амелии впервые было неуютно здесь. Они чувствовали себя так, словно совершили преступление, хотя пока не знали, в чём точно их обвиняют. Не решившись идти на свои привычные места, они вежливо поздоровались и сели на ближайшую лавку.

Появился пастор. Вёл он себя естественно и непринуждённо. По нему, в отличие от многих, нельзя было сказать, что что-то произошло. После службы он сам подошёл к Амелии и Томасу и пригласил их к себе в кабинет. Он знал, что скрывать что-то в этом маленьком городке было бесполезно. Рано или поздно чей-то язык развяжется, и тогда… Бедные Амелия и Томас, держитесь за свои ушки, на ваши головы выльется столько сплетен, что разобрать, где правда, а где ложь, будет практически невозможно. Нужно было как-то смягчить ситуацию и предупредить возможные последствия.

- Присаживайтесь, - пастор усадил их на два мягких стула, а сам сел напротив, за письменный стол.

- Преподобный, расскажите нам, что происходит. Почему все так ведут себя? – Амелия проявляла нетерпение. – С нами никто не разговаривает.

- Я их попросил, - ответил пастор спокойно.

- Но зачем? – спросила удивлённо Амелия.

- Всему виной вчерашняя премьера… Я думаю, вы прекрасно знаете, как в нашем городе относятся ко всякого рода… И ваш Джонни… И эта картина… А ведь там и молодые люди были… Какое впечатление произведёт подобное на их молодые умы – даже и подумать об этом страшно! Это, конечно, было ошибкой не проверить. Но ведь все думали… Это же наш Джонни!

- Но что там такого?! – воскликнула Амелия.

Пастор в упор посмотрел на родителей Джона:

- Я знаю, что Джон вас предупредил. Он взял с вас слово, что вы не пойдёте на этот фильм. Именно поэтому вас не было на премьере. Так?

- Да, преподобный, - ответила Амелия дрожащим голосом. Её глаза уже заблестели от слёз.

- Сказал, подождать пару дней. А зачем, я так и не понял, - добавил Томас.

- Я думаю, мои дорогие, что у вашего Джонни проблемы. Если он предупреждает вас не ходить на фильм, тогда всё и сам прекрасно понимает. А значит, он, скорее всего, был вынужден… Вот что, мои хорошие, потерпите немного. Прав был ваш Джонни, лучше будет, если вы не станете его смотреть. Да и уже не сможете: показ фильма отменён. Думаю только, что вам стоит позвонить сыну и выяснить, что случилось. Постарайтесь это узнать. Как только всё прояснится, тут же звоните мне. Мы что-нибудь придумаем. Думаю, скоро всё наладится. Ну как, договорились? – пастор улыбнулся.

- Но как же? Какие проблемы? Откуда они возьмутся? Что там такого в этом фильме? – не успокаивалась Амелия.

- Не волнуйтесь. Следуйте данному вами слову, подождите пару деньков, и всё будет хорошо. Джон уже взрослый мальчик, а значит, видимо, знает, что делает. Со временем всё станет ясно. И не слушайте окружающих: вы же сами понимаете, что в большинстве своём это будут домыслы и слухи. Помните, с нами Господь. Он не оставит нас, - пастор перекрестил обоих, сказав что-то шёпотом.

После встречи с преподобным вопросов стало гораздо больше. Ему не удалось убедить их в том, что нужно остановиться в своих поисках.

- Да, очень странная история, - Томас начал поглаживать остатки седых волос. Он так делал всегда, когда задумывался. – Я помню предыдущую картину Джонни. Так нам проходу не давали, лишь бы поделиться с нами впечатлениями. А сейчас? Сейчас, я даже не знаю, что и думать.

- Тогда нам надо срочно это выяснить. Тётушка Фара точно ходила, и её, кстати, не было сегодня на службе. Давай всё-таки наведаемся к ней, - не успокаивалась Амелия.

- Да, я тоже её не видел, - подтвердил Томас. – А как же наставления пастора?

- В этот раз нам придётся их нарушить. Как это так, все знают, а мы нет? Да что это вообще такое? Почему от нас, родителей Джона, что-то скрывают? Зачем? Мы ведь самые близки люди! Мы точно не желаем ему зла. Нужно срочно выяснить, что случилось, тем более что это касается нашего мальчика, - Амелия озвучила вслух не только свои мысли. На самом деле Томас думал так же, как она. Просто хотелось ещё раз убедиться в том, что они поступают правильно.

Через пятнадцать минут родители Джона уже стояли у порога дома тётушки Фары. Она открыла, но не пустила их в дом, как обычно, а начала разговор через полуоткрытую дверь. Амелия и Томас, отметив эту очередную странность, переглянулись. Тётушка Фара была хорошим другом семьи - с ней можно было разговаривать прямо, поэтому Амелия спросила в лоб:

- Здравствуй, Фара. Мы с мужем хотим узнать, что там вчера такого случилось на премьере, что полгорода с нами не разговаривает?

- Ничего, - ответила тётушка. Однако весь её вид говорил, что она что-то скрывает.

- Нет, там определённо что-то произошло, и мы хотим знать что, - продолжала напирать Амелия.

- И мы знаем, что ты точно была на премьере, - подключился Томас, - а значит, ты в курсе.

Тётушка Фара оценивающе посмотрела на обоих, не решаясь ничего сказать, потом всё же не выдержала и ответила:

- Послушайте, вчера… Это было просто… Я не знаю… Я не могу вам ничего рассказать. То, что было… Извините меня, вслух такое даже язык не поворачивается… Пастор. Спросите лучше у него… Он обещал с вами поговорить...

- Он ничего не рассказал нам, - запротестовала Амелия.

- Тогда и я не могу, - и тётушка Фара хлопнула дверью.

- Ну дела творятся, - воскликнул Томас, разводя руками.

Вспышка прошлого «Случай с Джонни»

Старина Харви с детства был влюблён в кино. Ещё будучи школьником он собрал дома огромнейшую фильмотеку. Он успевал достать и посмотреть все киноновинки. Любой в Реддинге знал, к кому нужно обращаться, если вдруг захотелось провести вечер за хорошим фильмом. Харви быстро смекнул, что это можно превратить в неплохой заработок, и вскоре открыл собственный небольшой кинопрокат. С этого момента его интерес к учёбе угас окончательно. Ему никогда не нравилось просиживать драгоценное время на уроках, а теперь он чувствовал себя словно запертым в клетке и при первой же возможности убегал в свой павильон, забитый видеокассетами. Именно там он чувствовал себя свободно. Он ничего не планировал, как это делают многие, не загадывал, что с ним будет завтра, – он делал то, что ему нравилось, вот и всё. После школы Харви пришлось отправиться в армию: дорога в колледж была закрыта. Да он и сам не стремился открывать её. Он верил, что уже нашёл своё дело и обязательно продолжит его, когда вернётся со службы, не подозревая, что его ожидают куда более серьёзные испытания.

Оказавшись в рядах морской пехоты, Харви в реальности увидел то, что не раз наблюдал на экране: настоящую войну со взрывами, стрельбой, криками, плачем и поломанными жизнями. Насмотревшись на боль и смерть, Харви прозрел: силой ничего не добиться – только искусство способно изменить мир к лучшему. По сути, кинотеатр в Реддинге построил он своими собственными руками сразу же после того, как пришёл с войны. В этом он видел свою миссию.

Сначала его идея казалась утопичной. Реддинг – слишком маленький городок, и здесь совсем невыгодно было строить кинотеатр. Но, как это часто бывает, когда появляется человек с огромным энтузиазмом, он заражает им всех вокруг. Через некоторое время все жители только и твердили, что у них скоро появится свой кинотеатр. Руководству городка ничего не оставалось, как присоединиться к идее Харви и помогать ему в постройке кинозала. Многие жители Реддинга также не остались безучастными.

И мечта Харви наконец осуществилась. Он смотрел на огромное полотно экрана, на котором персонажи по-настоящему оживали. Он был влюблён в эту магию и хотел быть её неотъемлемой частью.

Все считали его чудаком. Так оно и было на самом деле. Ведь он так до конца и не оправился после войны: посттравматический синдром периодически давал о себе знать, и тогда зал кинотеатра становился единственным убежищем. Из-за проблем с психикой он так и не смог завести семью. Долгое время жил с мамой, пока та не умерла. Так Харви остался совсем один.

В детстве в кинотеатр постоянно бегал Джон Вайер. Старина Харви, видя, что мальчик так влюблён в кино, разрешил ему ходить туда бесплатно. Харви и Джонни стали настоящими товарищами по интересам. Они часто общались, обменивались мнениями по поводу того или иного фильма или актёра.

Родители, конечно же, поначалу отнеслись к новому другу сына с недоверием, но потом, хорошенько узнав Харви, поняли, что он действительно в хорошем смысле болен миром кинематографа и что он не такой уж и чудак, каким его обычно представляют. Просто война сильно покромсала его душу. Всей этой злобе и жестокости, которыми напиталось его сознание, необходимо было лечение. Кино было для Харви своеобразной терапией.

Старина Харви буквально заразил мальчика чудесным миром, где возможно всё. Он стал его проводником в измерение световых грёз. И Джонни, конечно же, не мог ни заболеть идеей стать актёром и навсегда связать свою жизнь с кинематографом. Путь к большой мечте лежал через театральный кружок, который работал при школе. И юный Джонни непременно намеревался туда попасть. Он боялся рассказать родителям - Харви узнал об этом первым.

Харви поддержал товарища, но объяснил, что родители обязательно должны знать. Амелия одобрила новое увлечение сына, а вот отец отнёсся к нему крайне скептически. Томас, как человек труда, считал, что актёрское ремесло – это не самая достойная работа для мужчины.

Амелия и Харви, насколько могли, всё же убедили Томаса в том, что мальчик должен ходить в театральный кружок. Недовольно пробубнив что-то себе под нос, Томас в конечном итоге дал согласие. Старина Харви был искренне рад за Джонни и в дальнейшем не пропускал ни одного его спектакля. А вот отец при удобном случае вспоминал о пагубности увлечения сына, стоило тому в чём-нибудь провиниться, но Джон, стиснув зубы и не обращая внимания на постоянные упрёки родителя, запертого в предрассудках, продолжал своё дело.

***

И вот Джону исполнилось шестнадцать лет. Он уже вовсю готовился распрощаться со школой и отправиться в большое плаванье - в мир, полный возможностей. Реддинг Джону был уже явно тесен. В фантазиях он уже представлял себя на съемочных площадках Голливуда. Ну а пока предстояла очередная постановка в местном драмкружке.

На этот раз Джон готовился к ней крайне ответственно. И дело было даже не в том, что он скоро собирался покинуть родные края и напоследок хотел «блеснуть» талантами, – причины были несколько иные. Точнее причина была одна – Рик Портман. Всеми любимый Рики. Как же Джона коробило от этого имени.

Рик появился в Реддинге пару лет назад и сразу же записался в театральный кружок. На первом занятии он скромно сообщил, что уже занимался в драмкружке и немного знаком с азами актёрского ремесла, но пробы показали, что его игра на порядок выше, чем у большинства. Пол Гейтс – руководитель кружка – был просто в восторге. До этого Джон был главной звездой местного театра, но Рик быстро отвоёвывал у него эти позиции. Можно сказать, благодаря Рику театр обрёл новое дыхание, у него даже появились свои поклонники. Безусловно, это не могло не задевать Джона.

И вот новая постановка. Распределение ролей. На этот раз самая интересная роль достаётся новому любимчику мистера Гейтса – Рику. У Джона аж зубы заскрежетали. Но что делать? Иногда приходится мириться с тем, что тебя отодвинули на второй план. У Джона тоже была неплохая роль, но гораздо менее яркая.

Пол Гейтс сказал что-то вскользь о том, что если Рик не справится, то он подумает о ком-нибудь ещё, но было видно, что Рик не собирался никому отдавать эту роль – настолько яростно он вцепился в неё, и, справедливости ради надо отметить, справлялся он с ней на пять с плюсом. Непонятно, откуда было столько таланта в этом мальчишке? Джон и его персонаж явно блекли на его фоне, и догнать Рика было практически невозможно. Приходилось выслушивать, как Пол Гейтс нахваливает нового любимца. Масло капало в огонь, всё сильнее разжигая злобу. Стиснув зубы, Джон смотрел на Рика, мечтая, чтобы с ним что-нибудь случилось. Он знал, что ненавидеть плохо, что завидовать плохо, он много раз слышал об этом в церкви и от родителей, но ничего не мог с собой поделать. Рик Портман будто специально был послан в Реддинг, чтобы разрушить жизнь Джона и все его мечты.

В такие моменты начинаешь всерьёз задумываться о своём предназначении. Той ли дорогой ты пошёл? Сколько таких - мечтают о славе и успехе, мечтают стать певцами и артистами и не становятся! Чем ты лучше других? Почему у них не получилось, а у тебя должно? Может, ты так же, как и все остальные, возомнил себя тем, кем ты не являешься?

А есть действительно самородки – как Рик. Им не нужно учиться, им не нужно часами стоять у зеркала: у них всё получается само собой, будто они были созданы для этого. Их роль уже заранее определена, понятна, и им остаётся только пройти этот путь. Но что делать остальным? Чьи наклонности не столь очевидны? Как им поступать? Как им находить своё место, своё поприще, в котором им не будет равных? В этом смысле жизнь несправедлива: лишая одних всяких талантов, заставляя их годами трудиться в поте лица, других она награждает всем, и очень часто такие люди, купаясь в щедротах, данных от природы, прожигают их впустую.

А время неумолимо приближалось к премьере, и Джон прекрасно понимал, что долгожданное выступление не станет его праздником жизни. Чем успешнее был Рик, тем хуже и хуже получалось у Джона. Признаться, он уже и несильно ждал этой премьеры. Растущая тень Рика Портмана всё сильнее заслоняла его, и казалось, что скоро его совсем перестанут замечать на сцене.

***

- Привет, Джонни. Чего такой хмурый?

- А, привет, Мэри. Родители спрашивали о тебе.

Мэри заявилась в полпервого ночи. Она тихонько залезла через окно так, что никто в доме не слышал.

- Да? И что спрашивали?

- Где ты пропадаешь опять? И почему сегодня ты не ходила в церковь?

- Не пойму, какое их дело? Я уже достаточно взрослая. Почему они постоянно лезут в мою жизнь? Я же их не спрашиваю, куда они ходят и что делают. Почему, зачем – слишком много вопросов.

- Они же - родители. Они волнуются за тебя, за нас всех.

- Эх, Джонни, ты себе и представить не можешь, как я мечтаю о том, что мне исполнится восемнадцать, я закончу школу и наконец-то смогу делать, что захочу.

- И что же ты сделаешь?

- Не знаю, - пожала плечами Мэри, – что-нибудь придумаю. Так что там у тебя случилось? Опять поссорился с Кэтрин? – Мэри перевела тему разговора, а это значит, что у неё был план насчёт своего совершеннолетия, которым она пока ни с кем не хотела делиться.

- Да нет, - вздохнул Джон, - боюсь, это не самое страшное, что может произойти в моей жизни.

- Ммм, есть что-то пострашнее? Это интересно. Тогда колись, - Мэри по-дружески, легонько ударила Джона кулаком в плечо.

Джон не очень хотел рассказывать кому-то о своих проблемах, но, с другой стороны, Мэри была единственной, кто мог его понять и поддержать. И раз уж представилась такая возможность обсудить с ней происходящее – стоило этим воспользоваться.

- Да новая роль не идёт, - снова вздохнул Джон.

- Ах, да, как же я сразу не сообразила. У нашего Джонни две проблемы: девушка и драмкружок. Ты действительно веришь, что у тебя может что-то получиться с этим?

- С чем?

- Ну с этой твоей актёрской карьерой.

- Раньше думал. Сейчас уже не знаю. В этом то и проблема. У нас в школе появился этот Рик Портман.

- А да, знаю его. Симпатичный парень, - улыбнулась Мэри.

- Вот и ты туда же, - Джон отвернулся.

- Ну ладно тебе, братишка. Успокойся. Ты же знаешь, мне ух как не нравятся всякие там любимчики. Рассказывай дальше. Что не так с этим Риком?

- Он определённо талантливее меня, - решился наконец вслух произнести Джон. – И роль у него гораздо сложнее, и играет он гораздо лучше, а я… Я – просто бездарь! – лицо у Джона стало таким, будто он собирался заплакать.

- И ты не знаешь, что с этим делать.

- Не знаю, - вздохнул Джон.

- У нас в классе есть одна девчонка. Джессика. Знаешь её?

- Да, кажется, знаю.

- Помнишь, в прошлом году выступления чирлидеров?

- Нет, а что?

- Тогда ещё миссис Уолтерс, изрядно набравшись, въехала на полном ходу в машину мистера Кэригана. Всмятку обе, - Мэри изобразила руками столкновение и засмеялась.

- А да, это помню, - Джон тоже улыбнулся.

- А у нашей звезды Джесс вдруг перед самым выступлением оказался испорчен костюм, и, о, жалость, она не смогла выступить, - Мэри заискивающе посмотрела на Джона.

- Это ты? Да ладно! За что?

- Она как-то раз назвала меня неудачницей при всём классе. Высокомерная сука! - ответила Мэри. - Надо было её хоть раз проучить.

- И ты на такое решилась?

- А что в этом такого?

- Просто это как-то неправильно.

- Послушай меня, Джонни. Ты меня спросил, и вот что я думаю по этому поводу: в этом мире нет каких-то там особо удачливых людей, особо талантливых, особо любимых небесами. Всегда ситуацию можно взять в свои руки. Всегда можно распорядиться своей жизнью так, как хочется тебе. Она назвала меня неудачницей, но в итоге неудача настигла её, и это произошло не потому, что её ударила молния с неба. Понимаешь?

Джон ничего не ответил. Мэри, видя, что брат сомневается, продолжила:

- Вот представь, например, что с этим Риком что-нибудь случится и он какое-то время не сможет играть? И все твои проблемы решены. И тогда ты снова займёшь своё место.

- Это подло! – возмутился Джон. – Тем более, он ничего мне не сделал.

- А ты будешь ждать, пока что-то сделает? Снисходительно улыбнётся тебе с пьедестала? Тогда будет пора?

Джон снова промолчал. Мэри продолжила:

- Разве кто-то говорил, что есть какие-то правила?

- Да, говорили. В церкви об этом постоянно говорят.

- И что, ты сам лично видел, чтобы кого-нибудь настигла кара небесная? Да большинство лжецов и подлецов себя вполне прекрасно чувствуют, пока мы тут сидим и рассуждаем о морали. А эти заповеди… Их вообще невозможно все выполнить! Вот что я тебе скажу, Джонни, по мне так любые средства хороши, раз это тебе действительно нужно.

В этот вечер Джон долго не мог заснуть. Разные мысли бродили в его голове.

« Может быть, Мэри права? Я ни разу ни в чём не переступал черту...» - говорил себе он.

А как можно узнать, что такое боль от падения, не падая? И пусть тебя будут предупреждать тысячу раз, всё равно когда-нибудь ты попробуешь встать на шаткую поверхность и, только свалившись с неё, сможешь прочувствовать, что такое настоящая боль. А ведь можно и вовсе не упасть.

«Кто знает, что это сделала Мэри?» – продолжал он себя убеждать. «Не расскажи она мне, и я бы не знал. Ей всё сошло с рук». Слишком рафинированной показалась ему его жизнь. Без примесей, без изъянов. А рафинад не представляет никакого интереса – это просто белый кусочек, просто подсластитель. Его никогда нельзя будет полюбить обособленно, как самостоятельную единицу, он – лишь дополнение, лишь деталь. А детали не суждено оказаться в центре внимания.

«Возможно, в этом моя проблема. Не знаю… Разве нет другого способа? Может, мне просто не хватает таланта?! Тогда с этим уже ничего не поделать… Не знаю… А что же Рик Портман? Почему он? Благодаря чему? Что он такое пережил? Возможно, лишь упорный труд способен что-то изменить…А может быть, всё-таки…? Нет… Надо спать… И почему сюда, в Реддинг? Как было бы хорошо, если бы его вообще здесь не было…»

***

Репетиции продолжались. Чем меньше времени оставалось до премьеры, тем более нетерпимым к ошибкам и неточностям становился мистер Гейтс. Джон ощущал себя выжатой тряпкой, скрученной до такой степени, что уже и маленькую каплю выжать из неё не представлялось возможным. Это было слишком много для него, слишком сложно. Но его главный противник, Рик Портман, казалось, был совершенно невосприимчив к постоянно нарастающим требованиям. Джона это ужасно бесило, но сделать он, увы, ничего не мог. Уже восемь лет он стоит на сцене. Да, пусть это не профессиональная сцена и он не профессиональный актёр, но он всё же играет, и у его игры есть свои зрители. Столько времени и сил потрачено на это всё и, похоже, впустую?! Стоило ли оно того?!

Руки опускались. Впервые появилось желание всё бросить. Распрощаться с этим волшебным миром, который, казалось, уже принял его в свои обители. Раньше таких мыслей в голове Джона не возникало. Он всегда знал, чего хочет. Он всегда считал, что профессия актёра – это его призвание. Но сейчас подобные размышления буквально бомбардировали его сознание, разрывая на части, заставляя тонуть в сомнениях и страхах.

Эти сомнения и страхи ещё больше разрастались при каждом замечании мистера Гейтса, который, словно сорвавшись с цепи, сыпал их на Джона постоянно. Каждое замечание – болезненный укол, заставляющий вздрагивать и сжиматься. Джон чувствовал себя мальчиком для битья, на которого просто сваливали все неудачи.

«Во всём виноват этот Рик. Это он всё испортил», - одна мысль занозой стояла в мозгу. Внутри всё сильнее разгоралось желание отомстить ему любой ценой. Как знать, может быть, Джонни отчасти был прав? Видя, что один из подопечных демонстрирует совершенно другой уровень игры, Пол Гейтс и сам решил, что с такими возможностями покажет спектакль абсолютно иного уровня. Ему захотелось сделать нечто более значимое, более запоминающееся, вызвать настоящий восторг и изумление у публики. Ведь у него тоже были свои творческие амбиции.

Начав работать с Риком, он увидел, что мальчик хорошо откликается на все его требования, и дело сдвинулось с места. На фоне Рика Джон, безусловно, стал отставать. Пол видел, что происходит, но считал, что это временно: его любимчик Джонни обязательно справится, обязательно догонит Рика. Ведь он такой талантливый парень.

«Конкуренция – это даже неплохо. Надо не давать ему повода расслабляться», - думал мистер Гейтс. Он всячески поддевал Джона, иногда откровенно давил на него, требуя от него чего-то такого, «как у Рика». Постоянно звучало это «как у Рика». Как же это бесило, раздражало, злило Джона. Пожалуй, никто кроме него не ощущал такой обиды, ведь он всегда был любимчиком мистера Гейтса. А теперь этот Рик – словно кость в горле.

Первое время Джон действительно старался. Искренне старался как мог. В его глазах горел настрой перескочить эту планку. Но Пол Гейтс как будто совсем перестал обращать на него внимание, всё больше времени уделяя Рику Портману. Видно было, как безразличие ко всему происходящему селится в глазах Джона. Теперь каждое замечание Пола Гейтса в его сторону звучало как приговор.

«Ты бездарь! Ты ничтожество! Тебе не место на сцене! Не позорься!» - именно так Джон интерпретировал эти выпады.

К сожалению, так бывает, что кто-то оказывается талантливее, сильнее, умнее, выносливее, быстрее. И сколько бы ты ни прилагал усилий, вполне можешь и не догнать, и не успеть. Трудолюбие способно свернуть горы, и Джон это знал и верил в это. Он дни простаивал дома возле зеркала. Постоянно общался и советовался со стариной Харви, многократно проигрывая перед ним свою роль, пытаясь сделать её более живой, интересной, более заметной. Он просмотрел все возможные фильмы с похожими персонажами, которые также не без участия Харви попали к нему в руки. Он пытался копировать, заимствовать манеры, жесты, движения, эмоции, и, возможно, что-то и выходило из этого, но на фоне Рика он по-прежнему смотрелся слабо и неуверенно. Увы, но не всё можно перемолоть часами работы. Иногда просто не дорос, не созрел, не понял. Не готов. И именно сейчас эта ситуация, это поражение заставят тебя взглянуть по-новому на всё, что происходит. Но способен ли принять? Способен ли без страха взглянуть в пропасть и приготовиться к падению, а затем, оправившись и залечив раны, идти дальше?

Джон был не способен. Казалось, даже в зеркале он стеснялся собственного отражения, а на сцене и вовсе терялся. Зажат. Скован даже перед самим собой. Странный страх. Непонятна его природа. И сделать что-либо с ним, каким-то образом преодолеть эту преграду, очень часто не представляется возможным. Откуда это взялось? Почему сейчас? Авторитет Рика навис над ним как дамоклов меч. Эти сравнивающие взгляды окружающих – взгляды снисхождения. Что может быть хуже?

«Молодец, Рики. Умница, Рики. Блестяще, Рики. Сегодня ты просто в ударе, Рики», - продолжал восхищаться мистер Гейтс. А Джон всё ближе жался к краю сцены, стараясь и вовсе исчезнуть из поля зрения.

После очередного занятия драмкружка Пол Гейтс объявил, что начинаются генеральные репетиции, в течение которых они несколько раз прогонят весь спектакль «от и до», после чего будет премьера. Оставался месяц. Видно было, как Рик Портман радостно улыбнулся: он явно был морально готов к предстоящим событиям. А Джона это заявление совершенно не обрадовало - его даже слегка затрясло: Джон представил себе финал всей этой истории, где он получает самый сильный пинок от жизни.

Необходимо было срочно что-то предпринять. Джон почему-то подумал о Мэри и о её предложении. Он неожиданно для себя осознал, что в его голове давно зреет опасная мысль:

«Мэри права, Рик должен исчезнуть. Хотя бы на некоторое время. Иначе я не смогу…»

***

- Мэри, я тут подумал… - Джон сделал длинную паузу, не решаясь продолжать.

- Что такое, братец? Ну не томи - говори уже.

- Это насчёт Рика.

- О Бог ты мой! Опять?

- Да, я просто подумал… Ты… В общем, ты была права.

- Насчёт чего я была права?

- Иногда жизнь действительно нужно брать в свои руки. И мне нужен твой совет. Если бы он и в правду исчез? Как думаешь? Хотя бы месяц не видеть его на сцене. Всего лишь четыре недели!

- И даже если придётся замарать руки? – в глазах Мэри тут же вспыхнул дьявольский огонёк. – Не боишься кары небесной?

- Я не знаю… Не знаю, что мне делать. Я вообще не могу играть. Когда он на сцене рядом со мной, меня словно сковывает по рукам и ногам. Я двигаться не могу, говорить не могу. Понимаешь?

- Понимаю, Джонни. Конечно, я тебя понимаю. Я же твоя сестрёнка. Как думаешь, что может помешать ему выйти на сцену?

Джон пожал плечами.

- Ладно, не переживай ты так. Не боги горшки обжигают… Может, и руки марать не придётся…

***

За день до репетиции. Джон и Мэри встретились в школе.

- Привет, братец.

- Привет.

- Послушай, я по поводу твоего друга. Ну того, что мы с тобой обсуждали на днях. – Мэри перешла на шёпот. – Мои два приятеля могут помочь.

- Как? – спросил Джон.

- Не всё ли равно? Тебе нужна помощь или нет?

- Не знаю. Может, не стоит всё это затевать? - замялся Джон.

- Ты же сам просил! Я что, зря старалась? Что ты как девчонка?

- Я боюсь, - честно признался Джон.

- Послушай, братец, если ты просил моего совета, то я знаю одно: в этом мире добивается успеха лишь тот, кто знает, чего хочет, и уверенно идёт к своей цели. С таким подходом тебе ничего не светит.

- Ну ладно, - неуверенно сказал Джон.

- Что? – переспросила Мэри.

- Ладно, давай, - повторил он чуть громче.

- Вот видишь, как я и говорила, даже руки марать не придётся. Однако придётся выложить пятьдесят баксов, братец.

Джон залез в свой школьный шкафчик. Как раз там у него была заначка, где он хранил деньги. Он вынул оттуда пятьдесят долларов и отдал их Мэри. Она ничего не ответила: просто взяла деньги, довольно посмотрела на брата и исчезла.

***

Через несколько дней на первую генеральную репетицию явились все, кроме одного человека, - Рика Портмана. Звезда постановки, почему-то впервые не пришёл вовремя. Сначала все подумали, что Рик просто опаздывает. Начали репетировать сцены без его участия, периодически посматривая на часы. Через час стало ясно, что Рик не появится, и Пол Гейтс, объявив перерыв, направился в свой кабинет к телефону. Через четверть часа он вернулся с плохими новостями и хмурым выражением лица.

- Минуточку внимания! Сейчас мне сообщили родители Рика, что он находится в больнице. У него сломан нос и одно ребро. Так, ребята, сегодня репетиция отменяется. Переносим на послезавтра на это же время. Всё, до встречи.

- А что с ним случилось? – спросил кто-то из учеников.

- На него напали какие-то хулиганы, - сказал мистер Гейтс из-за спины, уже направляясь к выходу.

У Джона от волнения бешено застучало сердце. Ведь в этом зале только для него случившееся с Риком не было новостью…

***

Позже выяснились некоторые подробности происшествия, которые множеством сплетен разлетелись по школе: «Их было двое. Хулиганы были в чёрных масках. Лиц он не видел и опознать никого не сможет. Хулиганы требовали денег. Не дожидаясь, когда Рик вытрясет из карманов всю мелочь, они ударили его. Всё произошло очень быстро и неожиданно. Рик не успел опомниться, как оказался в больнице. Хулиганы украли часы и золотой нагрудный крестик».

Следующая репетиция состоялась по расписанию, как и обещал мистер Гейтс. Перед началом репетиции руководитель драмкружка, как всегда, собрал всех и сообщил несколько новостей.

- Так, ребята, отвлекитесь на минуточку. Майк, обрати на меня внимание, пожалуйста. Рози, ты тоже. Вчера я разговаривал с нашим директором, и у меня плохие для нас всех новости. Несмотря на то что Рик лежит в больнице, мы не можем отменить постановку, - в конце фразы он заметно повысил голос, чтобы все его чётко услышали. - Дело в том, что в этот раз мы решили организовать масштабное мероприятие, так сказать, продемонстрировать наши достижения, поэтому были приглашены люди из департамента образования, а также несколько не самых известных, но профессиональных режиссёров из Лос-Анджелеса. Мы держали всё это от вас в секрете, так как не хотели лишний раз волновать, но теперь, учитывая обстоятельства... В общем, событие запланировано крупное, наверху люди слишком занятые – отменить уже нельзя. Остаётся… Что нам остаётся? – спросил сам у себя мистер Гейтс. – Остаётся каким-то образом выкручиваться из сложившейся ситуации. Жаль, конечно, что с нами не будет Рика, но, дай Бог, это не последняя постановка. Итак, предлагаю на роль Рика Портмана назначить Джона Вайера, а ты, Курт, будешь играть роль Джона. Джон, ты помнишь текст Рика?

Джона словно оглушило. Он слушал, но не слышал, смотрел, но не видел. Непонятно было, как он вообще стоит на ногах. Для кого-то это были плохие новости, но для него… Для него это был настоящий подарок судьбы: спектакль вовсе будет сыгран без Рика Портмана, а у него, у Джонни, - теперь лучшая роль.

- Джон? – вдруг снова услышал Джон голос мистера Гейтса, как будто его пытались разбудить.

- А? Да, - ответил он, не приходя в себя.

- Ты помнишь текст Рика? – повторил свой вопрос Пол Гейтс.

Джон утвердительно кивнул головой.

- Хорошо. Готовься, - ответил мистер Гейтс. И Джону даже показалось, что в голосе Пола Гейтса наконец-то снова появились те самые знакомые тёплые нотки по отношению к своему лучшему ученику.

- Ладно, ребята, всё! За работу! У нас мало времени, - прикрикнул мистер Гейтс, хлопая в ладоши, и репетиция закипела.

***

Конечно, Джон не дотягивал до Рика Портмана. Это стало ясно сразу после первых проб. Он и сам это видел и знал. Но большинство ребят из драмкружка тоже не смогли бы сыграть так хорошо, как это делал Рик, поэтому и заменить его было, собственно, некем. Даже несмотря на отсутствие главного конкурента, Джон по-прежнему продолжал оставаться в его тени.

Однако, немного освоившись в новой роли, смущение Джона постепенно начало сходить на нет. Отсутствие Рика явно пошло ему на пользу. Теперь не так был виден контраст. Постепенно и к более слабой игре Джона все привыкли и стали воспринимать её гораздо лучше. В какой-то момент Джону даже показалось, что он наконец-то почувствовал роль. Он даже стал получать некий отклик от окружающих, и сам мистер Гейтс отметил некоторые улучшения.

Но в один прекрасный день на репетицию явился главный страх Джона: Рик Портман снова был здесь. Рик не мог играть из-за травм, но ему очень хотелось «хотя бы просто поприсутствовать». Фигура Рика в зрительском зале - и Джона сразу отбросило на прежние позиции. Под его пристальным взором Джон опять начал теряться и гаснуть. Контакт с немногочисленной публикой, состоящей из режиссёра и остальных участников спектакля, которые, так или иначе, были невольными зрителями, практически исчез. Новая роль Джона снова стала для него чужой.

Пол Гейтс не мог этого не заметить, но ведь и запретить Рику посещать репетиции он тоже не мог. К тому же Рик обязательно будет на премьере, и совершенно неясно, как это скажется на игре Джона. Решение было из разряда нестандартных, и пришло оно спонтанно прямо во время работы над постановкой. У Джона очень сильно хромал один отрывок монолога. Он и раньше получался не слишком хорошо, но в присутствии Рика, который это место отыгрывал особенно выразительно и эмоционально, Джон просто превращался в загнанного кролика с поджатыми ушами.

И в этот момент мистер Гейтс абсолютно случайно предложил:

- Так, Рики, чего сидишь без дела? Иди, помоги Джону, видишь, у него не получается.

И Рик, и Джон застыли в изумлении, не зная, как на это реагировать. Между ними никогда не было прямого противостояния: они никогда не выясняли отношений, никогда не дрались, не говорили друг другу гадостей и даже не спорили. Но это был тот случай, когда в воздухе между двумя людьми, при сближении на определённое расстояние, повисает сильно ощутимая неприязнь. Дискомфорт в теле вызывает острое желание увеличить дистанцию. Общение между такими людьми, даже если они находятся в одном коллективе, всегда сведено к минимуму: на уровне «привет-пока». Наверное, поэтому Рик продолжал сидеть на своём месте, делая вид, что ослышался.

- Майк, а вот в этом месте надо усилить, как будто в грудь кулаком. Понимаешь? – продолжал руководить процессом мистер Гейтс, затем, как бы между делом, он снова обратился к Рику:

- Ну, чего сидим? Давай, Рик, помоги Джонни.

Тут запротестовал Джон:

- Мистер Гейтс, может, я сам как-нибудь справлюсь? Тем более, Рик только из больницы вышел.

- Послушай, Джонни, эта сцена очень важна. А этот монолог один из ключевых: благодаря ему мы понимаем внутреннее содержание героя. Но в моём понимании, когда человек говорит о том, что у него внутри, о том, что у него действительно болит, он делает это несколько иначе. Совсем иначе. Рик делал это хорошо, поэтому, пожалуйста, не кривляйся, а репетируй. Я не могу работать только с тобой. Тут вон ещё и Майк, и Тиффани, и остальные, - отрезал Пол Гейтс.

Пришлось Джону послушно опустить голову и согласиться.

***

Джон и его главный враг стоят рядом. У Рика заклеен нос широким пластырем и синие подтёки под глазами. Из-под рубашки виднеется забинтованная грудная клетка. Он оказался в больнице по вине Джона, хоть и не знает об этом, а тот уже успел занять его место. Смотрят друг на друга, как два туземца, которые впервые увидели, как взлетает самолёт. Кажется, они никогда не были на таком близком расстоянии, а сейчас им предстоит работать вместе.

- Можно мне текст? – попросил Рик.

- Держи, - протянул Джон стопку листов.

Максимальная учтивость и приветливость в голосах обоих – ни малейшего намёка на антипатию. Поначалу Джон сильно сопротивлялся наставлениям Рика. То, что Рика сделали его наставником, ещё сильнее задевало.

«Кто он такой вообще, чтобы давать мне советы? Не хочу его слушать. И не буду», - думал он, пока Рик пояснял некоторые реплики. Джон делал всё наперекор. Если Рик советовал говорить спокойнее и мягче - Джон повышал тон; и, наоборот, он был твёрд как камень, когда Рик настаивал на мягкости интонаций. Но Рик, надо сказать, обладал завидным терпением.

- Ты опять ничего не понял, Джон, - говорил он и начинал объяснять заново. Он делал это настолько деликатно, что это не могло не подкупать.

«Ну нет, со мной этот номер не пройдёт. Не поддавайся, Джонни. Гни свою линию. Не нужен он мне. Сам справлюсь. Без него», - кричало вовсю самолюбие Джона.

Рик тоже был не доволен, что ему приходится объяснять Джону роль:

«Сейчас я объясню, что делать. Научу его, и потом этот бездарь будет блистать на сцене вместо меня? Несправедливо. Я должен был её сыграть. Не понимаю, почему его до сих пор считали лучшим? Он же вообще ни черта не хочет понимать».

Внешне мысли Рика никак не проявлялись: он был учтив и любезен, наклеив на рот улыбку дружелюбия.

Постепенно ребята всё больше втягивались в процесс работы. Джон продолжал держать оборону, но некоторые снаряды всё же долетали до укрытия: приходилось принимать помощь своего недруга и конкурента. Он чувствовал, что что-то меняется и, похоже, в лучшую сторону, и помощь Рика была не такой уж бесполезной, но продолжал убеждать себя в обратном.

До Рика постепенно дошло, почему Джон не делает всё, что он просит. Но даже тех маленьких улучшений было достаточно, чтобы увидеть потенциал Джона, и там действительно было, что показать. Отношение к Джону немного изменилось. Впервые за всё время, которое Рик занимался в этом драмкружке, он увидел в Джоне талант. Если с ним работать и уделять ему должное внимание, Джон способен очень на многое.

Ещё около часа до конца репетиции они работали вместе. К своему удивлению, им даже удалось перекинуться парой дружеских фраз между собой. Первоначальная напряжённость стала более проницаемой. В конце эта проницаемость даже позволила им пожать друг другу руки, что прежде было невозможно. Естественно, они пытались скрыть ту незначительную перемену, что произошла за эти два с половиной часа, но некоторые её признаки всё же всплывали на поверхность.

Вернувшись домой, Джон ещё более остро ощутил стыд от содеянного. До этой репетиции его иногда беспокоили муки совести, но они были где-то далеко, словно размытый фон, а фокус - на своей цели. И было неважно то, что находится позади. Словно лёгкое покалывание в ладонях, которое вот-вот пройдёт. Сейчас же мысль о том, что они с Мэри сделали, не давала ему покоя. То, о чём Джон не знал, то, о чём мог только догадываться, легко дорисовывало воображение. Перед мысленным взором представали картины избиения Рика Портмана. Два крепких парня в масках топчут ногами беззащитного паренька, который ни в чём не виноват.

Ещё пару раз в течение следующего месяца ребята практиковали подобное сотрудничество. Каждый выносил из него что-то своё. В точности как Рик, Джон играть не мог. Да это было и не нужно. Но совместными усилиями путь Джон всё-таки нашёл путь к герою. Теперь это был совершенно другой персонаж. Возможно, он казался немного слабее, но раскрывался какими-то абсолютно иными качествами и чертами, и во многом это происходило именно благодаря Джону и его манере исполнения. После репетиций Джона буквально разрывало на части. Рик был по-настоящему хорошем парнем. И, видит Бог, если бы не изначальные обстоятельства, то они вполне могли бы стать друзьями. Совесть, словно рвота, подступала комом к горлу, пытаясь вырваться наружу и показать, что спрятано внутри. Пару раз он приходил домой и просто плакал. Да, он жалел о содеянном, но что ему было делать? Время, увы, не повернуть вспять. Было слишком поздно.

***

Настал час премьеры. Джон уже давно подготовился к выходу. Пару раз он посмотрел из-за кулис в зрительский зал. Он так часто делал перед выступлениями. Обычно легче не становилось – это был просто своеобразный ритуал. От нервного напряжения заметно потряхивало. Но что-то снова и снова толкало Джона выглядывать из-за занавеса. На этот раз всё иначе: зал просто забит людьми. Зрители стоят в проходах, толпятся возле входных дверей. Родители Джона тоже здесь. В третьем ряду справа все вместе: мать, отец, братья и сёстры. Отец держит наготове видеокамеру. Даже Мэри пришла.

«Ещё и режиссёры здесь. По-моему, в первом ряду сидят. Тот, ближе к центру, точно режиссёр».

Вокруг суетятся другие участники спектакля. Вдруг, откуда не возьмись, появился Рик.

- Что, страшно? – спросил он.

Джон аж вздрогнул от неожиданности.

- Да. А ты чего здесь? - с задержкой ответил он.

- Да так. Хочу прикоснуться к этой атмосфере. Здесь, за кулисами, сейчас происходит самое интересное. Даже воздух другой. Чувствуешь? Все бегают, что-то делают, кто-то последний раз прогоняет свои роли. Этот мандраж перед выходом на сцену. Вроде бы, не самое приятное ощущение, но я, если честно, соскучился по нему. Эх, если бы не мои переломы… Завидую тебе… По-белому! Ты не подумай, - Рик по-дружески похлопал Джона по плечу.

- Да уж, - усмехнулся Джон.

Рик напоследок добавил:

- Да и… Ты извини, что сначала сомневался в тебе. Я знаю, что ты сможешь. Так что, давай там… Смелее… Верь в себя, и всё получится как надо!

- Спасибо тебе, - скупо ответил Джон, а про себя подумал:

«Ещё и поддержать меня решил».

- Ну, бывай, - и Рик исчез. Сегодня ему было не суждено оказаться среди актёров - его место было среди зрителей. И вина лежит на том, кого он только что по-дружески похлопал по плечу.

Эта мысль, словно укол в живот, заставила сжаться и вновь спрятаться от самого себя. Внешне – маска спокойствия, благодарности и понимания, внутри – мясорубка перекручивает внутренности на фарш. Джон снова пошёл посмотреть на зрительский зал, пряча от людей виноватый взгляд.

Как же искренне Джон сожалел о случившемся. Рик Портман – действительно молодец, и именно он должен блистать на сцене, а не Джон Вайер, который пошёл на обман, чтобы любой ценой стать первым. Но машина, увы, запущена - и назад дороги уже нет. Правила игры прописаны - и лишь два варианта: принять их и остаться победителем, либо уйти с позором. Тем более если откроется правда – пострадает ещё один человек: его сестра Мэри.

Джону уже было всё равно, что происходит в зале и о чём говорит мистер Гейтс со сцены, его буквально вывернуло наизнанку, превратив всё тело в оголённый нерв. Слёзы сами собой катились по щекам. Впервые в жизни он переступил черту, и никто не осудил его за это. Кроме него самого. Как же порой бывает больно осознавать, что ты - мерзавец, что самые низкие желания победили в тебе и теперь ты готов на всё ради их удовлетворения.

Великая мудрость гласит: счастье – в неведении. Если бы не было этих репетиций, то совесть, возможно, удалось бы утопить морем оправданий и Джон был бы почти счастлив. Теперь всё иначе, теперь – привкус едкой горечи во рту. Но нужно продолжать шоу. Ведь если ты - актёр, то твоя жизнь – сцена, и всё ради неё.

***

Свет в зале погас. Зрители исчезли в темноте. Разъезжающиеся шторки занавеса – как открывающиеся врата в другой мир - мир волшебства. Было видно, как все участники драмкружка, отдавшие столько времени и сил этой постановке, в час премьеры превратились в натянутые струны, которые звенели от любого волнения зрителя. Энергетика была просто сумасшедшей. Любой острый момент отражался множеством откликов в зале. Публика была не просто сторонним наблюдателем, но участником этого поистине магического действа.

Атмосфера пылала напряжением. Внутренний надрыв, который делил на части множеством противоречий, роль, проговоренная тысячу раз, - всё это удивительным образом действовало на Джона. Почти пьянило. Странное отвержение всего происходящего. Ему вдруг стало безразлично, что происходит – словно сон, который вот-вот закончится, и всё встанет на свои места. Его бросало из стороны в сторону, из крайности в крайность. То он полностью контролировал ситуацию, то вдруг взрывался и отпускал её. Отпускал себя! Его нутро кричало: «Посмотрите на меня! Думали я хороший?! Нет, я совсем не тот, про кого вы думали. Я совсем другой. И могу быть ещё хуже, если нужно. Вы же этого хотите? Этого ждёте от меня?! Получайте. Получайте! И вот ещё вам. И ещё… А как вам это?»

В эти мгновения он очищался. Опустошал себя. Обнулял своё внутреннее содержание. Он не мог рассказать им правду - он мог только изобразить её. Эмоции текли из него, словно передержанная брага. Хотя бы так - выплеснуть всё, что так долго копилось внутри.

И это ничуть не портило того, что происходило, - наоборот, ещё сильнее обогащало. Когда актёр к игре добавляет себя настоящего - это совсем другая энергетика. И публика чувствовала то, что источал этот юный парнишка со сцены прямо на них.

Это был действительно вечер триумфа…- триумфа Джона Вайера. По крайней мере, так ему показалось. Непрекращающиеся овации. Крики «браво». Радостные лица родителей, одобрительный взгляд Мэри, восхищение в глазах любимой девушки. Еле различимые сквозь шум реплики мистера Гейтса о том, что только Джон мог так хорошо сыграть этого героя. Как же это поднимало дух Джона. И все его сомнения, страхи, все противоречия растворились в них. Все мысли о том, что хорошо, что плохо и как надо было бы, отошли на задний план. Есть только он и его призвание. И сейчас он чувствует себя по-настоящему счастливым.

Вдруг неожиданная встреча взглядами - с Риком Портманом, на лице которого ещё остались побои. Он одобрительно улыбается. Он искренне рад за Джона. А Джон не может. Не может долго смотреть в глаза тому, кого таким жёстким образом устранил со своего пути. Он быстро переводит взгляд, понимая, что если продолжит смотреть в это лицо, то весь его карточный домик под названием «счастье» рассыплется от ветра мук совести. Что-то потревоженное шевелится в низу живота - что-то, что нельзя беспокоить ни в коем случае. Необходимо навсегда отвернуться. Забыть. Стереть из памяти, как будто ничего и не было… В то время как остальных продолжали поздравлять с удачной премьерой, обнимали родные и близкие, хвалили друзья, Джон Вайер в свой вечер триумфа стоял за зданием школы и смотрел на собственную рвоту. Иного выхода его состояние не нашло. Чувства были самые противоречивые. С одной стороны Мэри оказалась права: вместо Рика Портмана Джон Вайер стоит на сцене и находится в центре внимания. С другой – плата, которая чёрным пятном растеклась по белой простыне его победы…

Родители Джона идут в кинотеатр

Ни пастор, ни тётушка Фара не прояснили ситуацию. Спрашивать кого-то ещё, видимо, было бессмысленно: если уж эти люди ничего не стали рассказывать, то остальные пока точно будут молчать, но зато в отсутствие Вайеров перемоют им все косточки. Реакция тётушки Фары особенно сильно напугала Томаса и Амелию. Это уже было не просто волнение – это был страх. Самый настоящий родительский страх. Было очевидно, что с новым фильмом Джонни, с его новой ролью что-то не так. И намерение родителей выяснить это теперь стало непреклонным. Но как это было сделать, когда все вокруг молчат как рыбы? И тогда Томас предложил:

- Послушай, Ами, а давай и мы сходим на этот фильм.

- Куда сходим?

- В кино.

- Так показ же приостановлен? Пастор же сказал…

- Так мы и не собираемся на показ. Мы попросим старину Харви, и он нам включит. Ведь наверняка его ещё можно посмотреть.

- А Джонни? Это уже будет, не знаю даже… Ты же крестился. Мы и это обещание нарушим?

- Дурацкое обещание. Я теперь и сам жалею, что дал его. Ами, ты же знаешь, что мы не будем ждать. Мы уже это делаем – мы уже нарушаем его. Просто пока не очень получается. Мы уже смирились с тем, что нам придётся изменить своему слову. Надеюсь, небеса услышат нас и простят. Ведь всё это ради нашего мальчика. Ради нашего Джонни.

- Ты прав, Том, мы должны это сделать. Пусть небеса вменят нам это как ошибку, как грех, но разве они не видят, что мы не можем поступить иначе, разве они не понимают, что мы готовы на всё, чтобы спасти сына? – Амелия опять заплакала.

- Не знаю, правда, что из этого получится. Старина Харви точно не согласится, тем более что пастор попросил ничего нам не рассказывать. Да и записи может не быть уже. Но мы должны попробовать.

Ничего удивительного в том, что Амелия и Томас застали Харви на месте: даже в выходной он предпочитал проводить время здесь.

- Приветствую тебя, старина Харви.

- А, здравствуй, Томас, - Харви не очень был рад видеть родителей Джона, впрочем, Томас и Амелия уже успели привыкнуть к этому за сегодняшний день.

- Ну как дела твои? Давно не виделись.

- Да, давненько.

- Наверное, с последней премьеры нашего Джонни.

- Да, наверное, - Харви старался держать дистанцию.

- Поющие мечты. Эх, хороший был фильм. С удовольствием пересмотрел бы его на большом экране, - начал издалека Томас.

- Да, я бы тоже с удовольствием пересмотрел, - согласился Харви.

Вдруг лицо Томаса резко стало серьёзным:

- Послушай, Харви, мы ведь тут с Амалией не просто так.

- Мы знаем, что пастор запретил тебе с нами общаться по поводу нового фильма Джонни, - опять в лоб ударила Амалия. Вообще она не умела в разговорах ходить вокруг да около. Харви недоверчиво покосился на неё. Видя искрящуюся решимость в её глазах, он почему-то почувствовал себя виноватым и опустил голову.

- Но, Харви, ведь это наш сын! Вспомни, как мы вместе помогали ему. Вспомни, как ты копил вместе с нами на его актёрские курсы в Лос-Анджелесе. Мы должны знать, что происходит у нашего мальчика, - снова вступил Томас.

Харви продолжал смотреть в землю и молчать.

- Мы не просим тебя ничего нам рассказывать. Мы не просим тебя нарушать обещание, данное пастору. Просто включи нам фильм, и мы сами всё увидим. Это ведь ещё возможно? - продолжал Томас.

- Да, Харви, помоги нам. Пожалуйста, - у Амелии снова на глазах появились слёзы. Она пару раз всхлипнула. Её решимость тут же улетучилась, превратившись в материнские переживания.

Харви медленно поднял голову и посмотрел на обоих. Они столько сделали для него. Он их давно считал своей второй семьёй. Он не мог им отказать - просто не имел на это морального права. Харви молча встал и пошёл открывать двери. Томас и Амелия последовали за ним.

Они сели в самую середину зала. Через несколько минут на экране появилась надпись «Грани любви». Харви тоже остался. Ему очень хотелось, чтобы то, что он видел вместе со всеми на премьере, оказалось иллюзией, коллективной галлюцинацией. Он сел на задних рядах, надеясь увидеть что-то иное, что-то доброе и светлое. Сейчас он думал о волшебстве, о том, что было бы совсем не плохо, если бы этот фильм вдруг в одно мгновение исчез и на его месте возник совсем другой: с другим содержанием и смыслом, с другой ролью его самого близкого друга - Джонни…

***

Чуда, увы, не произошло. Всё повторилось вновь. Обилием похоти и разврата пылал экран. Различными мерзостями и извращениями перед зрителем раскрывали новые грани «любви». На пиковых сценах Амелия засомневалась в том, что ей вообще стоило смотреть этот фильм. Возможно, пастор был прав, ограждая их от этого сомнительного творения. Сердце обливалось кровью, а рука предусмотрительно зажимала рот, чтобы крик рыдания не вырвался наружу, когда Амелия видела, как их сын, в котором они столько лет взращивали религиозность и стремление к праведности, разлагался прямо на их глазах.

Томас внешне был более спокоен, чем его супруга, но в душе его крутило и вертело не меньше. Он просто не мог поверить в то, что видит.

«Господь Всемогущий, избави нас от этого. Нет, это не мой сын. Не может этого быть. Чтобы наш Джонни снялся в этом? Нет. Никогда. Нет», - говорил он про себя.

Поцелуй с мужчиной и гейские постельные сцены окончательно их добили. Амелия вдруг не выдержала и закричала, подскочив с кресла:

- Выключи это! Харви, выключи это! Я не могу больше!!! Выключи!

У неё началась настоящая истерика.

Харви убежал в аппаратную и остановил сеанс. Включился свет.

Томас слабо поднялся с кресла. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Столько сил было вложено в этого весёлого и слегка застенчивого юнца. Столько стараний, чтобы у него появилась дорога в жизни. Столько разговоров о выборе, о ценностях, и теперь он видит вот это. Сегодня часть души умерла в Томасе. Он был в полной растерянности, не зная, даже как оправдать увиденное. Оправдания не было. Уму не за что было зацепиться. Он посмотрел на Амелию, которая разразилась плачем. Сейчас единственное, что он мог сделать, – это успокоить её.

Он подошёл и обнял жену. Амелия уткнулась лицом ему в грудь и продолжала плакать. Он стоял и молчал, и слёзы сами собой текли по его щекам. Неподалёку был и старина Харви. Он смотрел на родителей Джона и почему-то ощущал себя наиболее виноватым в том, что произошло. Ведь если бы он не подтолкнул Джона к профессии актёра, не подпитал бы своевременно его интерес к кино, то не зачернилась бы так душа этого любознательного и мечтательного мальчишки…

***

Домой родители Джона шли молча. Говорить не хотелось: оба были опустошены. Остаток вечера также прошёл практически в тишине. Томас смотрел телевизор, вернее, делал вид, что смотрит, а на самом деле просто сидел перед мелькающим экраном. Его мало интересовало, что там показывают. Он до сих пор находился под глубочайшим впечатлением, если не сказать потрясением от нового фильма Джона. Томас не стал звонить сыну, так как, во-первых, не хотел, чтобы тот узнал о нарушении данного им обещания, а во-вторых, не представлял, что скажет. Имело ли смысл читать какие-то морали после такого? Станет ли Джон его слушать? Хотелось что-то предпринять, как-то попробовать всё исправить, но что в данной ситуации можно было сделать? Он был абсолютно бессилен что-то изменить, и руки опускались от безысходности.

Амелия ушла на кухню. В труде и домашних заботах она надеялась переварить эту грязь, которой пришлось измазаться сегодня. Но мытьё посуды и уборка не сильно помогали. Признаться, она переживала за Джонни гораздо сильнее отца - не потому, что она больше его любила, а просто потому, что она была женщиной и матерью.

На душе у неё было очень неспокойно. В груди всё сжалось, превратившись в твёрдый, тяжёлый и крайне чувствительный комок, который, пульсируя, распространял эту угнетающую тяжесть по всему телу. Руки от этого становились неподъёмными и совершенно отказывались слушаться, ноги - ватными, а голова распухала, как перекачанный мячик. Амелия даже успела разбить одну тарелку. Она посмотрела на осколки, разлетевшиеся по полу, и снова заплакала. Она пыталась прийти в себя, правда пыталась, но ничего не получалось. Не думала она, что под старость лет ей Господь пошлёт такое испытание. Неужели было недостаточно Мэри? Джонни… Их предмет гордости, их маленькое чудо… Какой блистательный путь… Каким благосклонным оказался к нему мир вначале, как жестоко он обошёлся с ним в последствии. За что? Может, это плата за самонадеянность? Может, они не заметили, как, восхищаясь его достижениями, восхваляя его целеустремлённость, слишком возгордились им? Плач сменялся молитвами, которые Амелия по привычке читала шёпотом, постоянно крестясь, и только тогда становилось чуть-чуть легче.

Впереди их ждала бессонная ночь…

***

На следующий день состояние родителей Джона не улучшилось. Они, прожившие столько лет в религиозной общине, видевшие, как вера во Христа спасает людей и преображает, не могли принять такого греха. Теперь было понятно, почему на них так смотрят соседи и знакомые, почему сторонятся, почему друзья отказываются заходить в гости. Это был позор и подрыв доверия. Многие в городке считали, что Джонни как коренной житель Реддинга будет проповедовать ценности и идеалы того места, где он родился и вырос, но на лицо полная трансформация сознания. Как же реалистично он играл… Талант приумножился многократно, затмив собой все грани дозволенного. Подобно тому как пытливый ум учёного позволяет ему проникнуть в основы мироздания и создать нечто новое, нечто совершенно удивительное, но противоречащее самой жизни, например, оружие массового поражения, так и талант требует воплощения, несмотря ни на что. Это энергия беспристрастна, и ей абсолютно неважно, как она будет использована: во благо или во зло.

Днём родителям Джона позвонила их старшая дочь Эмили. Трубку поднял Томас.

- Привет, пап. Ну как вы?

- Привет, Эмили. Так… - Томасу не хотелось разговаривать.

- Вчера мама просила, чтобы я приехала. У меня сейчас не получается, к сожалению. Если только вечером, хорошо?

Том тяжело вздохнул.

- Всё в порядке, пап? Что-то случилось? – спросила Эмили. Она была осведомлена, что сегодня с родителями должен был говорить пастор, но не знала, что он собирался им рассказать, поэтому боялась задавать открытые вопросы.

- Да, наша девочка, да, Эмили, случилось, - Томас заплакал. – Случилось. Случилось! Что-то случилось! Почему только с нами? Почему с нашим сыном, я не могу понять? – вдруг заорал он в истерике.

Эмили поняла, что скрывать было больше нечего, - родители всё знают.

- Пап, успокойся. Слышишь? Не волнуйтесь. Уверена, на то есть причина. Так и пастор сказал. В мире шоу-бизнеса не всё так просто, как кажется на первый взгляд. И думаю, Джонни скоро объяснится. Ты ему звонил?

У Эмили и Джона всегда были посредственные отношения, но она почему-то частенько защищала его в глазах родителей и всячески огораживала от их упрёков.

- Нет, - ответил Томас слабо.

- Может, он сам звонил вам?

- Звонил. Перед премьерой. Сказал, не ходить на неё.

- Это я знаю. А после?

- Нет, после не звонил.

- Тогда, возможно… - начала было Эмили, но Томас её перебил:

- Он же взял с нас обещание! Я ещё и перекрестился, старый дурак! Верю всему! Верю на слово! Верю в честность! В правду! В то, что мой сын живёт достойной жизнью! А он! А он… - у Томаса не хватало слов выразить своё негодование.

- Как там мама? – Эмили решила немного переключить отца на другую тему.

- Совсем плохо. Почти не разговаривает и молится постоянно.

- Ты её успокой, пап. А я сегодня вечером к вам заеду, где-то часиков в восемь. Ладно?

- Ладно…

Из детей Вайеров Эмили была самой пунктуальной и ответственной. Вероятно, сказывалось то, что она была самой старшей. Приходилось с самого раннего детства помогать родителям: убирать, готовить, следить за младшими братьями и сёстрами, отводить их в школу. Поэтому, если Эмили говорила, что придёт где-то к восьми, то приходила она ровно в восемь, ни минутой раньше, ни минутой позже, будто появлялась у дверей заранее и смотрела на часы, ожидая того момента, когда будет пора нажать клавишу звонка. Так произошло и в этот раз: как только часы показали ровно восемь, в дверь позвонили.

С первого взгляда было понятно, в каком родители пребывают состоянии. Эмили усадила их на диван и начала подробно расспрашивать о том, как они всё узнали. Она, как могла, успокаивала их во время этого очень сложного разговора. Родители высказывали самые худшие предложения, какие только можно было представить. Видно было, что страх владеет их умами. Однако Эмили пыталась как-то настроить их на другой лад и каким-то образом оправдать поступок Джона. О звонке брата перед премьерой она рассуждала примерно так же, как и пастор, предполагая, что Джон прекрасно понимал, как отреагируют родители и вообще все жители Реддинга. Он знал, что совершил нечто дурное, а значит, возможно, был вынужден поступить так. Два часа пролетели как один миг. Но терпеливая Эмили добилась своего: в глазах родителей свернула искорка облегчения, а в разговоре всё чаще стали мелькать фразы «он не знал», «он беспокоится о нас», «видимо, он и правда не мог» и т.д. Примерно в пол-одиннадцатого Эмили, видя, что родители немного пришли в себя, покинула их, но пообещала, что завтра в это же время обязательно заедет снова.

Родители с тоской в глазах проводили её. Им сейчас была очень необходима чья-то поддержка. И, возможно, только благодаря усилиям дочери, им удалось как-то совладать с происходящим. На следующий день Эмили опять появилась в это же время, как и обещала.

- Привет, пап. Привет, мам, - она впопыхах поцеловала обоих. – Вы смотрите телевизор? – спросила она вдруг прямо с порога.

- Нет, - ответил безучастно отец.

- Включайте скорее третий канал. Там у Джона берут интервью в прямом эфире. Возможно, он что-нибудь расскажет о том, что происходит?

В глазах родителей промелькнул лучик надежды. А вдруг сейчас все их догадки по поводу того, что у Джона не было другого выбора, подтвердятся? Вдруг Эмили права, и Джон каким-то образом всё-таки прольёт свет на то, что случилось, как-то объяснит свой поступок, как-то намекнёт о том, что на самом деле происходит, даже если у него и нет такой возможности? Ведь он упоминал какие-то несколько дней. Вдруг это тот самый момент?

Эмили сразу же направилась в гостиную, включила телевизор и нашла нужную программу. Томас и Амелия уселись на диван. Эмили быстро скинула куртку и села рядом с ними.

На экране был Джон и один из самых известных телеведущих современности – Майк Фишер. Лицо Джона светилось от радости, но тело было скованным, зажатым. Он еле сдерживал нервозность, разъедавшую его изнутри, но никто этого не замечал. Родители также не обратили на это особого внимания: при таком свечении его лица язык тела был вторичным. Амелия отметила, что Джон немного похудел. Её сердце тут же сжалось при виде своего любимого мальчика. А ведь Джон действительно был её любимчиком. Амелия часто проводила время за книгами, с удовольствием погружаясь в воображаемые миры. Она любила поэзию: читала Шекспира, Байрона, Гёте, любила Киплинга и даже почитывала Гомера. Учитывая, что Джон посещал театральный кружок, им всегда было о чём поговорить. Амелия стала для Джона своего рода первым учителем по драматургии. Она объясняла ему хитросплетения и интриги, расшифровывала смысл строк в стихах, раскрывала внутренний мир героев. До самого отъезда в Лос-Анджелес Джон всегда советовался с мамой по поводу своих ролей. Естественно, для неё он был ближе всех. Это не значит, что Амелия не любила остальных детей, просто она очень трепетно относилась к своему птенчику, как она любила его называть.

- Итак, мистер Вайер, нам всем горячо полюбились Ваши герои. Это, конечно же, Микки. Я думаю, эта актёрская работа станет по-настоящему хрестоматийной, и будущее поколение актёров будут изучать тонкости игры по ней.

«Будущие актёры уже ничего не будут изучать: им совершенно это будет не нужно. Им встроят нанороботов, и технология будет делать всё за них. Смешно слушать», - подумал Джон.

- Конечно, нельзя забывать и о Вашей роли Энтони в фильме «Книжная любовь».

«Нельзя забывать?! Это моя лучшая роль!!! Микки рядом не стоял с Энтони», - если бы не «Эмоушен Диджитал», на лице Джона появилось бы возмущение, но оно не отражало ничего, кроме невозмутимой радости.

- Ну и Ваша последняя роль – Питер Гэлт. Если честно, я, как и многие Ваши фанаты, был по-настоящему шокирован. Расскажите, почему Вы согласились на неё? Ведь Вы играли таких романтиков-идеалистов, и тут такое. Вы что, не читали сценарий, когда подписывали контракт? – ведущий задавал одни и те же шаблонные вопросы, которые Джон слышал на каждом телешоу. Неужели людям до сих пор интересно это слушать? Последний вопрос, естественно, был шуткой, и, чтобы все это понимали, включили закадровый смех.

Джон, как только прозвучало имя его последнего персонажа, весь напрягся, но лицо оставалось таким же счастливым:

- Конечно же, я читал сценарий. Я прекрасно представлял, что мне предстоит. Я подумал: «Ух ты! Это будет совсем не просто. Мне обязательно нужно попробовать свои силы». Знаю, что он не похож на моих предыдущих героев, но надо смотреть на это с другой стороны: актёру нужно развивать все грани своего таланта, поэтому он должен пробовать себя в разных качествах и разных характерах. Чем больше персонаж не похож на актёра и чем лучше актёр его исполняет, тем профессиональнее этот актёр, тем он более талантлив.

- Между Вами и Вашим персонажем ничего общего?

Лицо Джона приняло задумчивый вид:

- Многое нас очень разнит. Возможно, я не такой застенчивый, возможно, не такой ведомый, как Питер. Он совершенно иной по характеру, по темпераменту, если Вы понимаете, о чём я говорю. И мне очень сложно было найти какие-то точки соприкосновения… Эээ… Но, пожалуй, есть кое-что…

- Что, например? – продолжал наседать Майк Фишер.

- Может быть… - лицо Джона сделало актёрскую паузу. – Может быть, что я тоже гей?!

После этих слов был вставлен уже не смех, а звук удивления зрителей. Последнее высказывание Джона, как на заевшей плёнке, прокрутили несколько раз, показав его с разных ракурсов. Крупным планом продемонстрировали губы Джона и то, как они произносят роковую фразу. Как долго Джон открещивался от этих слухов, и тут не он – технология - делает за него такое признание. Внутри его всего лихорадило. На лбу выступили капли пота, сердце заколотилось как сумасшедшее. Хотелось кричать во всё горло. Хотелось встать и убежать, но он не мог. То, что с ним произошло сегодня, сковывало не только его рот и лицо, но и всё тело. Ему нужно было отсидеть и вынести этот позор до конца, иначе… Иначе всё пропало и у него совсем не будет шансов…

Но дальше было ещё хуже. Джон до сих пор толком не представлял, как далеко это может зайти.

- А Ваша жена знает?

- Нет, я всё это время скрывал от неё, но понял, что не могу бежать от своей природы. Понимаете, я получил христианское воспитание, и мне всё время объясняли, что это неправильно, что это плохо, что это грех. Пришлось научиться подавлять это в себе. Я думал, если женюсь и начну жить как все, то наконец-то распрощаюсь с этим. Но нет, это была плохая идея. И моя последняя роль… Я просто выпустил наружу то, что сидело во мне… Поэтому получилось всё так правдоподобно. Простите меня. Прости меня, Джиллиан. Простите меня, родители.

Технология сделала так, что Джон заплакал. И впервые за последнее время их желания совпали: Джону тоже хотелось плакать. Вот теперь он по-настоящему осознал, в какую яму его гонят. Они собираются лишить его всего: жены, родителей, родных братьев и сестёр, целого города, где он вырос, где его любили, где ему всегда были рады. Он не знал, что делать.

На время Майк Фишер затих. Крупным планом показывали, как актёр плачет. Максимально громко передавали его всхлипывания. Вероятно, это делалось для того, чтобы вызвать у зрителей максимальную жалость к этому человеку, чтобы не только случайные люди, но и близкие простили его.

- Хорошо, Джон, - прервал тишину ведущий мягким голосом, будто на исповеди. – Вы всё сделали правильно. Успокойтесь, Вам нечего бояться или стесняться. Мы ведь цивилизованные люди и не станем осуждать Вас. У каждого есть право выбора. Каждый может быть тем, кем захочет. И фонд, учреждённый Вами, - это большое дело! Уверен, что скоро нам удастся сломать эти глупые стереотипы.

Джон почувствовал, как технология начала действовать, прекращая его истерики и слёзы. Через некоторое время он пришёл в себя.

- Да, и хотел сказать… Я больше не могу держать это в себе… Я должен признаться…

- Говорите, Джон. Говорите! Это Ваша минута искренности. Пусть все узнают, какой Вы на самом деле, - подбадривал Майк.

- Я знаю, почему меня тянет на мужчин.

- Почему же?

- Потому что в душе я ощущаю себя женщиной. И я хочу ею стать… - Джон сделал большую паузу. Лицо изобразило нерешительность. – Я знаю, что такие вещи сейчас возможны, поэтому я собираюсь… Я хочу… Сменить пол…

Снова звук удивления аудитории. Снова заевшая плёнка. Снова крупный план его губ, проговаривающих эти слова, словно эхо: «Сменить пол… Сменить пол… Сменить пол…»

Вчерашний комок боли вернулся к Амелии с новой силой ещё после того, как её сын признался, что он гей. Джон продолжал говорить, а этот ком всё сильнее разрастался внутри неё, заполняя всё свободное пространство. Он сдавливал грудь. Вызывал тошноту, подступая к самому горлу. Стало невыносимо жарко и душно. Лоб покрылся холодной испариной. Последние слова Джона о смене пола отозвались сильнейшим спазмом во всём теле, окончательно лишая Амелию возможности дышать. Когда воздух закончился совсем, она начала размахивать руками в разные стороны, словно оказалась под громадной толщей воды и отчаянно пыталась всплыть на поверхность. Она чувствовала, как колотится сердце. Как вязкая кровь бьёт по вискам, создавая разноцветные круги в глазах… И вдруг всё померкло…

Томас и Эмили не сразу сообразили, что происходит. Они ошарашенные смотрели в экран, ничего не замечая вокруг. На Амелию они обратили внимание, когда та вдруг начала биться в конвульсиях от нехватки воздуха. Через несколько секунд она обмякла. Родные начали бегать вокруг неё. Они брызгали ей на лицо водой, пытаясь привести в чувства. Затем аккуратно уложили на диван и дали понюхать нашатырного спирта. После чего Томас вызвал скорую помощь.

Через двадцать минут Амелию везли в больницу. Врачи поставили диагноз – инфаркт миокарда. Её сердце не выдержало. Это признание Джона было последней каплей…

***

Был ещё один человек, который чувствовал себя в эти минуты очень плохо, теряясь в догадках и совершенно не понимая, что происходит. Это была Джиллиан Фокс. Она думала, что у Джона какое-то психическое расстройство. Но тут выясняется, что дело совсем не в этом. В голове была полная каша. Всё спуталось, и стоило потянуть за какую-нибудь верёвочку, как тут же всё превращалось в один сплошной узел. Не от чего было оттолкнуться, не на что было опереться. Джиллиан не знала, что сделать отправной точкой, к кому ещё обратиться за помощью. Её страшно мутило. Несколько раз стошнило. Она не могла оставаться дома наедине с самой собой. Мысли комкались и зацикливались на самых страшных предположениях. Джилл решила сходить в аптеку и купить что-нибудь от тошноты и от депрессии.

В аптеке она встретила давнишнюю знакомую – Милену Фламер. Эта преклонных лет женщина, тем не менее, очень хорошо выглядела. Она относилась к той масти женщин, которые всегда смотрятся моложе своих лет. В основном, такой внешний вид достигался, конечно же, благодаря постоянному уходу. Ему Милена посвящала большую часть жизни, и это читалось во всём: от идеальных кончиков ногтей до аккуратно уложенных прядей волос. Единственное, что выдавало её преклонный возраст, -это шея, которую она предусмотрительно прятала под лёгким полупрозрачным шарфиком.

Такое внимательное отношение к своему внешнему виду легко объяснялось: Милена Фламер была профессиональным визажистом и гримёром. Она работала с очень многими известными людьми, поэтому пользовалась славой в определённых кругах и обладала весьма солидным авторитетом среди деятелей кино.

- Привет, Джилл. Как поживаешь? – Милена первая заметила актрису, с которой работала в нескольких кинопроектах. Джиллиан частенько сама настаивала на том, чтобы её гримом и макияжем занималась именно Милена Фламер. Уж очень хорошо она создавала её образы. И при этом не забывала следить за здоровьем кожи, волос и ногтей актрисы. Таким образом, известная визажистка следовала за звездой из проекта в проект.

- А? – обернулась Джилл, немного испугавшись. Она не очень хотела, чтобы кто-то её видел в таком состоянии. – А, это Вы, миссис Фламер.

- Называй меня уже мисс. Я недавно развелась, - Милена демонстративно показала руку без кольца.

- Снова? – спросила Джилл. Этот вопрос был очень уместен в данном случае: Милена была уже замужем в шестой раз.

- Да, - вздохнула Милена. – Что делать, если эти мужчины такие ненадёжные спутники жизни? Пока встречаешься, за тобой ухаживают, дарят цветы, дорогие подарки, называют любовью всей жизни, ангелом души, зайкой, милашкой. А потом выходишь замуж, и тот, в кого ты влюбилась, вдруг куда-то исчезает вместе с цветами, подарками и всеми теми прелестными эпитетами, которыми он так любил тебя осыпать. На его месте появляется совсем другой человек. Твой мужчина приходит домой и предпочитает провести вечер у телевизора, нежели общаться с тобой. Эх, где то время, когда мы были только вдвоём и нам никто не был нужен? Все они такие. Ну а ты как, моя красавица? Что-то ты мне совсем не нравишься: плохо выглядишь. Похудела. Вон посмотри, какие впавшие щёчки, - Милена пощипала Джиллиан за щёку. – Да и кожа как-то потускнела. Ты что, совсем за собой не следишь что ли? И надо срочно уменьшить количество кофе. Поняла, милочка? - Джилл попыталась улыбнуться в ответ, но у неё это очень плохо получилось. Её продолжало сильно тошнить.

- Какая ты невесёлая, случилось что-то? – не отставала Милена. Видимо, она ещё не смотрела последнее интервью с Джоном, тогда вопросов было бы гораздо меньше.

- Нет, миссис… мисс Фламер. Всё хорошо. Просто… Просто подташнивает чего-то.

- И давно это у тебя так?

- Не знаю. Где-то неделю, наверное, - пожала плечами Джилл, не понимая, какое это имеет значение.

- А ты, милочка, не беременна ли, случаем? – предположила Милена, подозрительно посмотрев на актрису.

И тут у Джиллиан что-то щёлкнуло в голове. Тошнота - это совсем не свойственно ей. Когда умер Тед – для неё это был настоящий шок – она впала в затяжную и очень мучительную депрессию, из которой, казалось, не было выхода, но даже тогда её живот так не капризничал. Они давно мечтали с Джоном о ребёнке. Они ничего не планировали, просто решили: как получится, так и будет. И как это часто бывает, заветное желание начинает воплощаться в жизнь тогда, когда это уже не особо нужно и желание стало не таким уж и заветным.

- Я не знаю, - робко ответила Джиллиан.

- Ну молодёжь нынче пошла: совсем к жизни не приспособлены. Я надеюсь, что вы знаете, хоть откуда дети берутся? Ну, чего стоишь? Покупай скорее тест. Две полоски означают, что кто-то забыл о контрацепции.

Джиллиан стояла и смотрела на мисс Фламер, как маленькая девочка, которой впервые объясняют, что такое месячные.

- Да. Спа-сибо… Спасибо, мисс Фламер, - актриса нерешительно пошла к кассе.

- Ну молодёжь. Всему учить надо. Окажись они на необитаемом острове, вымерли бы, наверное. Никто бы не знал, как это делается, - продолжила мисс Фламер разговор со своей подругой.

Возможно, Милена со своим богатым жизненным опытом была и права. Стоило проверить. Джилл купила в аптеке успокоительное, обезболивающее и прихватила тест на беременность…

История Мишель Роуз

Мишель Роуз, актриса, исполнившая роль Мии Стоун в «Гранях любви», была, так же как и Джиллиан Фокс, звёздным ребёнком. Только, в отличие от Джилл, её родители к кино не имели никакого отношения. Отец Мии владел крупным бизнесом в сфере туризма. Знал много влиятельных людей, в том числе и в деле кинопроизводства. Мать Мии, имея такого успешного мужа, предпочитала не работать. В качестве развлечения она занималась ландшафтным дизайном и постоянно ухаживала за садом у себя на вилле.

Мишель росла не среди сверстников, а среди бесконечных частных преподавателей. Как только ей исполнилось три годика, в их доме начали появляться различные учителя и воспитатели. Используя самые последние достижения образовательных методик, применяя прогрессивные научные подходы, все эти специалисты пытались вырастить из девочки гения. Методики давали довольно сомнительные результаты, хоть и стоили немалых денег. Шла бесконечная смена наставников. Девочка только чуть успевала привыкнуть к новому учителю - он уже не устраивал родителей.

Однажды, когда Мишель было уже семь лет, в доме семейства Роуз появился довольно спокойный мужчина преклонных лет в старомодном костюме и шляпе. Мишель очень хорошо запомнила этого дедушку и тот день, так как в её дальнейшей судьбе он стал решающим. Мужчину позвали для определения талантов и способностей девочки. Он не стал устраивать многочисленные тесты и проверки, как это обычно делали другие специалисты, а просто начал общаться с Мишель. Он играл с ней в какие-то игры, загадывал загадки, рассказывал необычные истории. После нескольких часов, проведённых с ней, мужчина сделал однозначное заключение, что девочка должна стать актрисой.

Поразительно, как идеи чужих и совершенно случайных людей могут влиять на нас, особенно если это касается наших детей. Никто ведь не хочет видеть в своём ребёнке посредственность. Мы готовы поверить кому угодно, кто скажет, что наш ребёнок гениален, что он не просто рождён быть слесарем или разносчиком пиццы, что в нём живёт талант художника, поэта, музыканта, футболиста. Для родителей Мишель умозаключение старомодного дедушки было как красная тряпка для быка. Девочку стали интенсивно обучать актёрскому мастерству, а отец начал суетиться, устраивая пробы дочери в кино.

Деньги поистине умеют творить чудеса. И даже если ваше дитя не демонстрирует той гениальности, которую ему напророчили, - с помощью финансовых вливаний можно легко повысить шансы на успех и ускорить процесс его достижения. Уже в восемь лет Мишель Роуз снялась в своём первом фильме. Это была детская сказка о юной принцессе, где девочка, конечно же, сыграла главную роль. Разве могло быть иначе? Ведь съемки картины полностью оплатил сам мистер Роуз.

Далее карьера Мишель шла только вверх. В свои тринадцать она уже стала настоящей звездой детских телесериалов на телеканале Дисней и вовсю зарабатывала деньги на рекламе детских товаров. Её сделали лицом одного из известных брендов игрушек для девочек. Будущее обещало быть радостным, обеспеченным и безоблачным. Но тучи всё-таки появились в её жизни. Это произошло через несколько месяцев после внезапной смерти отца.

Те, кто недавно улыбался и клялся в преданности, вдруг в одно мгновение превратились в стервятников, готовых отщипнуть от богатого состояния семейства Роуз. Целый год мать Мишель, Викторию Роуз, таскали по судам. Дорогие адвокаты, влитая в судебную систему куча денег – ничего не помогло: большую часть состояния всё-таки пришлось отдать, в том числе и компанию. Пришлось распрощаться и с виллой, так как теперь она была не по карману.

В итоге Виктория и Мишель, брошенные всеми, переехали в небольшой домик на окраине Лос-Анджелеса. Виктории пригодилось её увлечение ландшафтным дизайном. Этим она и стала зарабатывать на хлеб, продолжая уже в одиночку растить дочь. Но, конечно, это были совсем другие деньги.

Столько перемен произошло в жизни Мишель. Она на некоторое время выпала из актёрской жизни. То, что так легко открывается с помощью денег, так же легко закрывается, когда их нет. Неважно, насколько талантлива была Мишель. Она уже неоднократно снималась в кино и кое-чему успела научиться, но многие, кто с ней работал, воспринимали её только как дочь богатого и влиятельного бизнесмена. Все привыкли к именно такому статусу этой девочки и в упор отказывались видеть в ней талант, который, кстати сказать, у неё всё-таки был. Всем хотелось получать финансирование от компании мистера Роуза, и Мишель воспринималась в первую очередь, как источник дохода, а не как актриса.

Просто поразительно, как в одночасье всё может измениться. Теперь на кастингах Мишель Роуз никто не улыбался, никто не проявлял приветливости и обходительности, как это было ранее. Теперь она превратилась в такую же серую мышку, как и все остальные, затерялась среди толпы. Компании, которые сотрудничали с ней в области рекламы, с лёгкостью разрывали контракты. Каким фальшивым был этот мир, который возник вокруг неё благодаря стараниям отца. Как быстро он рухнул, превратившись в ничто.

Но что ей было делать дальше? Она ведь не могла развернуться на полпути? За то время, что она провела в мире фабрики грёз, она успела влюбиться в кино. Она и сама стала ощущать, что может и хочет быть актрисой. Сдаваться было нельзя. Мишель продолжала ходить на кастинги, играла роли второго, третьего планов, параллельно читала книжки по актёрскому мастерству, ходила на бесплатные мастер-классы, общалась с несколькими преподавателями, которые когда-то обучали её азам актёрской игры. Когда позволяли деньги, мать оплачивала различные актёрские курсы своей дочери, и та продолжала совершенствоваться в профессии, которую за неё когда-то выбрал старомодный дедушка.

Итог – десять лет упорного труда и никакой личной жизни, куча трудностей и полное отсутствие отдачи. Говорят, если долго стучаться в закрытую дверь – рано или поздно тебе откроют с той стороны. И вот однажды чудо всё-таки случилось. Мишель Роуз утвердили на главную роль в крупном проекте! Производством фильма занималась кинокомпания «Дримс Пикчерз»…

Мишель, понимая, что это её, возможно, последний шанс, выкладывалась на все сто. Старания оправдались, и её даже выдвинули на премию «Оскар» за лучшую женскую роль, но статуэтку ей так и не дали. Однако многие кинокритики отметили её актёрскую игру как очень интересную и по-своему талантливую. В ней был какой-то свой стиль, читался свой хорошо узнаваемый почерк, за которым чувствовалась огромная работа, проделанная актрисой. Она умела привлечь к себе внимание, могла создать ауру загадочности или горячего темперамента, и в то же время могла моментально трансформироваться в скромную наивную девочку, которую хотелось приласкать, как маленького котёнка. И сила, и слабость невероятно гармонично сочетались в ней: в её характере, в её харизме. Публике она однозначно понравилась.

Однако роль в одном крупном проекте ещё совсем ничего не значит. Предложения посыпались со всех сторон, но Мишель так долго поднималась по этой лестнице, столько усилий прилагала, чтобы сделать шаг на следующую ступеньку, - ей совсем не хотелось сдавать своих позиций. Она не могла позволить себе играть плохие роли, сниматься в третьесортных фильмах, разменивать себя на бездарные картины. Она уже почувствовала атмосферу настоящей вершины: когда о ней говорят, её фотографируют, у неё берут интервью, когда самые именитые звёзды, продюсеры и режиссёры общаются с ней на равных.

Может судьба, может злой рок, а может чей-то коварный план?! «Дримс Пикчерз» снова предложила ей роль, но теперь добавлялись кое-какие нюансы к контракту. Так, Мишель Роуз оказалась в клетке. В той же самой клетке, что и Джон Вайер и другие звёзды. Её мучила эта несвобода. Она около десятка раз устраивала бунт, но ей быстро объяснили, кто «в доме хозяин». Её дрессировали, буквально как животное, воспитывая в ней послушание на уровне рефлексов. Ей не давали пить, есть, заставляли молчать несколько суток. Её рассорили с матерью. Пришлось даже выполнить пару непристойных поручений. Однажды, чтобы у неё исчезли мешки под глазами, ей запретили плакать несколько месяцев и заставляли ложиться спать каждый день в девять часов вечера, просто закрывая ей веки. Где бы она ни находилась, ей, прямо как Золушке, «пока часы не ударили девять раз», необходимо был вернуться домой, иначе глаза сами собой закрывались и открыть их было уже невозможно до семи утра. Хотелось ей спать или нет, никто не спрашивал. В итоге волю сильной Мишель удалось сломать. Она больше не могла сопротивляться. Для того чтобы хоть как-то нормально себя чувствовать, она подсела на антидепрессанты.Контроль эмоций и лекарства, подавляющие психику, - жуткая смесь.

Но это был далеко не конец всех измывательств над бедной Мишель. Ей предстоял ещё один этап. Последний…

Заявление Мишель Роуз

Оставив жену, Джон отправился на бывшую квартиру. Он приобрёл её после первых успешных ролей, и благо так и не успел продать. По пути его несколько раз беспокоила «Эмоушен Диджитал», призывая отправиться в студию, но в этот раз он был полон решимости сопротивляться.

Какой же уютной и милой ему показалась старая квартирка. Как часто мы не ценим то, что у нас есть, думая, что получив что-то, мы станем по-настоящему счастливы. Как часто мы слепы по отношению к дарам жизни, принимая их как должное. Что его могло не устраивать в той жизни? Тогда всё было просто и понятно. Первые удачные роли, куча друзей, мечтающих реализовать себя, так же как и он, а главное, свобода. Полная свобода, которой сейчас себе он не мог позволить даже при всех его деньгах.

Джон сел на диван, огляделся по сторонам и включил старенький телевизор, покрытый изрядным слоем пыли. Пощёлкав по каналам, он наткнулся на ту самую телепередачу, на которую не поехал сегодня. Как же в душе он был рад, что его там нет, что он сидит здесь и смотрит на всё происходящее со стороны. Шоу было посвящено «Граням любви», поэтому пригласили почти всех, кто был причастен к фильму. Там были режиссёр Питер Уоллберг, сценарист Роберт Кунис, актёр Люк Стоун, сыгравший Алана Кроу, и Мишель Роуз. В этой компании не хватало только Джона Вайера.

- Ваш последний фильм «Грани любви» совершенно по-новому открыл для нас Джона Вайера как актёра и как общественного деятеля. Сейчас он активно занимается созданием фонда борьбы за права секс-меньшинств. Что вы думаете по этому поводу?

- Мы, безусловно, поддерживаем нашего коллегу и друга, - начал Люк Стоун.

«С каких это пор мы с ним друзья?» - подумал Джон.

– Более того, я лично готов внести в его фонд пять миллионов долларов, если, конечно же, «Дримс Пикчерз» выплатит мне гонорар, - актёр улыбнулся. Все посмеялись над его шуткой.

«Интересно, это технология или это он сам делает такие заявления?»

- Хорошо, ну а Вы что скажете, мисс Роуз?

У Мишель Роуз сияло только лицо. Тело невероятно контрастировало со светящимися глазами и улыбкой: оно выглядело зажатым и уставшим. Мишель постоянно растирала ладони, как будто ей было очень холодно. Интересно, только Джон, понимая, что происходит, замечал эту разницу или же другие тоже это видели?

- Я солидарна со своими товарищами по цеху и поддерживаю Джона, - начала она бодрым и радостным голосом. Джона аж покоробило: видя, что происходит с её телом, он прекрасно знал, что сейчас творится в голове у Мишель. Она явно не хотела идти на это интервью.

- Джон Вайер – первоклассный актёр и просто хороший человек, которому небезразличны другие люди. Когда мы видим, как угнетают людей, совершенно непохожих на нас с вами, разве мы можем оставаться равнодушными? Разве мы можем спокойно смотреть на общество, где до сих пор царят первобытные, дикие, животные нравы? Где сильный побеждает слабого? Если у тебя есть какой-то дефект или недостаток – тебя тут же записывают в ряды прокажённых, закрывая все пути к успеху. Разве это нормально?

- О, так было и у Вас, я знаю, Вы долго покоряли Олимп славы после того, как Ваш отец умер и его бывшие коллеги и друзья отсудили у Вашей семьи всё, что только можно было отсудить, оставив Вас и Вашу мать практически ни с чем.

- Да, пришлось пройти через всё это, - продолжила Мишель, - прочувствовать на своей шкуре, что значит быть отщепенцем, которого чураются все окружающие. Очень сложно преодолеть эти барьеры, которые на первый взгляд кажутся столь незначительными.

- Такая проникновенная речь! Вы тоже пожертвуете в фонд Джона Вайера пять миллионов? – пошутил ведущий.

- Нет, - улыбнулась Мишель. – Но я хочу вступить в этот фонд. Я хочу стать лицом этого фонда. Конечно же, с согласия Джона. Я хочу выразить свой протест против существующей системы. И, наконец, я хочу объединить вокруг себя всех, кто не вписывается в рамки того, что мы привыкли считать нормальным внешне или внутренне. А это ведь не только люди нетрадиционной сексуальной ориентации, это ещё и слишком толстые, слишком худые, это инвалиды, которые прикованы к инвалидным коляскам, это те, кто не может подняться с постели, это люди с дефектами речи, умственно отсталые и т.д. Я хочу объединить всех в борьбе за равные права. Я знаю, многие спросят: как я, являясь абсолютной среднестатистической нормой, могу занять такое место, ведь во мне нет ничего, что приобщало бы меня к какой-либо группе людей, которых принято считать «с отклонениями»? Но я заявляю, что настроена очень решительно. И свою решительность я готова продемонстрировать не словом, а делом, - актриса сделала небольшую паузу. Она набиралась решительности, чтобы произнести следующую фразу. Публика, в том числе и ведущий, зависли в ожидании.

- Буквально вчера я подписала бумаги на операцию по ампутации левой ноги, - сообщила вдруг актриса.

По студии моментально прокатился шок.

- Что-что, простите? – перебил ведущий. – Мы не ослышались? Вы сказали: ампутация левой ноги? Мы Вас правильно поняли?

- Да, всё абсолютно верно, - подтвердила Мишель. На её лице читалась невероятная решительность. Тело, к сожалению, практически не показывали: либо снимали лицо крупным планом, либо делали очень дальний кадр, на котором невозможно было разобрать деталей. – Ну, конечно же, это будет не вся нога, а только часть, и мне поставят высококачественный протез.

- Хорошо, какую часть ноги Вы собираетесь себе отрезать? – снова вмешался ведущий.

- Где-то до середины голени.

- До середины голени, - повторил ведущий.

- Да, - подтвердила актриса.

- И Вам не жалко? У Вас такие красивые ножки.

- Я хочу, чтобы этот поступок увидели все, чтобы все поняли, что мы имеем дело с очень серьёзной проблемой, которую надо решать, что мы не продвинемся дальше, если будем и впредь опираться на архаичные представления. Эта жертва на самом деле очень мала и, возможно, вряд ли что-то изменит, но пусть она станет отправной точкой, первым кирпичом в здании нашего общего дела. Мы должны достучаться до каждого сердца.

- Хорошо, мы Вас поняли. Итак, дамы и господа, если вы думаете, что зрение и слух подводят вас, то уверяю вас, нет, вы не ослышались и с вашими глазами всё в порядке. Прямо здесь, у нас в студии, в прямом эфире актриса Мишель Роуз заявила, что собирается отрезать себе часть левой ноги, до середины голени, и таким образом приобщить себя к тем, кого принято называть людьми с отклонениями - самого различного рода: от сексуальных предпочтений до людей в инвалидных колясках. Что ж, пожелаем ей успеха. Сейчас мы прервёмся на рекламу. Оставайтесь с нами! Впереди вас ждёт ещё много интересного, - подытожил ведущий.

Джон сидел будто контуженый. В голове бил колокол. У него не было сил даже поднять пульт и выключить телевизор. Несмотря на призывы телеведущего, он не мог поверить в то, что только что увидел.

«Неужели это происходит на самом деле? Нет, не может быть. Шаферз. Ведь я его не слушал. Дурак. В клетке много зверей… Мишель. Как мне жалко эту прекрасную девочку. Что они с ней сделали? Как они могут пойти на такое? Кто это? Что это за люди? Кем они себя возомнили? Богами? Видимо, богами, раз они считают, что могут вот так вот своей прихотью вершить судьбы людей. Но они ошибаются: им далеко до Бога. Даже Бог, создавший всё Сущее, не лишил человека свободы воли, свободы выбора. Он хочет, чтобы мы выбрали праведность, но не приказывает нам, не заставляет нас. Ведь самого зверского убийцу он мог бы превратить в вакуум, не оставив от него и следа, но не делает этого: даже у убийцы есть шанс сделать выбор в сторону света. Даже убийцу Бог готов простить, если тот осознал свои ошибки, покаялся и пошёл праведным путём. А они… Нет, это просто черви… Просто паразиты на теле этой крохотной планеты. Насекомые, возомнившие себя всемогущими… Надо положить этому конец…»

Рассуждения Джона прервала технология:

- Мистер Вайер, сегодня Вы наказаны за то, что не проявили смирения. В наказание Вы будете лишены сна на ближайшие сутки.

Удивительно, какой способ они нашли, чтобы добраться до него: они общались с ним с помощью его же голоса. Когда Джону только внедрили нанороботов и тестировали его речь, он даже и подумать не мог, что это может быть использовано таким вот образом. Столько изощрённых методов для подавления воли и воспитания послушания. Технология, которая могла улучшить реальность, использовалась, как ниточка в руках кукловодов, заставляя живого человека-куклу делать то, что от него требуют.

Глаза Джона моргали, но он не мог сомкнуть их надолго. Стоило ему прикрыть веки хотя бы на двадцать секунд, срабатывала технология и веки открывались. Ночь обещала быть по-настоящему мучительной. А ведь завтра очень важный день: завтра он вместе с хэшбрейкерами разрушит все иллюзии насчёт компании «Дримс Пикчерз». Он должен быть бодр и полон сил, но силы постепенно убывали. Он боролся как мог, грея себя надеждой о предстоящем решающем сражении, совершенно не представляя, сколько сюрпризов принесёт ему грядущий понедельник…

Начало операции

Как и было обещано, Джон не спал всю ночь. Уж в десять часов утра технология стала тарабанить новое сообщение:

- Сегодня в семь вечера у Вас состоится большое интервью у Майка Фишера. Просим не опаздывать и явиться к половине седьмого по адресу…

Джон, конечно же, никуда не собирался, поэтому старался не обращать внимания на технологию. Хоть это трудно было делать, но день он готов был потерпеть, чтобы потом растереть в порошок «Дримс Пикчерз» и всё её руководство. Как только включалось сообщение, он тут же смотрел на часы, думая о том, сколько времени осталось до решающего момента. К двенадцати сообщения прекратились. Видимо, кукловоды решили, что этого достаточно, чтобы усмирить непослушного зверька.

Он приехал к логову хэшбрейкеров немного заранее: ему очень хотелось побыстрее покончить со всем этим. Он всё сделал в точности по тем инструкциям, что дал ему молодой человек в лифте: включил часы, чтобы его положение не отслеживалось, приехал без пятнадцати четыре, остановил машину в переулке и стал ждать. Переулок оказался хорошим пунктом наблюдения за логовом: оттуда хорошо просматривался вход, при этом машина была практически незаметной. Джон отметил для себя этот факт, но не придал ему особого значения. Он просто остался сидеть в машине и ждать назначенного часа.

Джон был полон энтузиазма. Сознание было немного затуманено: бессонная ночь давала о себе знать. Всё казалось каким-то нереальным. Как будто это всё сон и происходит вовсе не с ним. Ещё год назад он никогда не поверил бы, что попадётся в такую ловушку и будет иметь связь с тайной организацией хакеров. Мысли продолжали путаться, растворяясь в несуществующих мирах. Сон наяву. «Смирение и запрет… Ты должен быть на интервью… Актёр – несамостоятельная фигура…», - эхом звучало в голове. Может, нанороботы проникли в мозг и уже управляют мыслями? Или такое подавление воли не проходит бесследно для психики?

«Нет! Надо собраться, слышишь? Соберись!»

На часах появились цифры: «4:00». Сердце Джона вздрогнуло: «Сейчас начнётся!» Но почему-то ничего не происходило. «4:00» оказались такими же цифрами, как и «3:59»,и даже как «3:45». Прошло несколько минут. Снова ворох мыслей закрутился в голове Джона - его съедало нетерпение:

«Когда начнётся? Я думал, такие операции требуют предельной точности? Может, что-нибудь случилось? Может, что-то сорвалось?»

Он ёрзал по креслу, предельно внимательно уставившись на дверь в логово. На часах загорелось «4:10», но всё оставалось по-прежнему. Больше сидеть и ждать сил не было. Он открыл дверь машины и только собирался выйти, как увидел, что дверь логова открылась. И в дверном проёме появилась…

«Мишель Роуз? А она что тут делает? Она тоже будет в этом участвовать? Она тоже в курсе? Почему тогда меня об этом не предупредили? Почему мы не действуем сообща? А может, они хотели, чтобы всё так и происходило? Если бы мы знали друг о друге, то, возможно, допустили бы какую-нибудь ошибку? Раскрыли бы все планы? Значит, Мишель тоже в деле. Видимо, хэшбрейкеры решили организовать настоящую информационную бомбу! Если Мишель в подкрепление моих слов расскажет, что её вынуждают отрезать себе ногу… О, это будет настоящая сенсация! Настоящий эпатаж! Вот тогда умы людей по-настоящему взорвутся!» - Джон ликовал. Он уже представлял лицо мистера Моргана и всей этой шайки, включая Папеджа и весь технический отдел, когда они окажутся на скамье подсудимых. А он снова вернётся к Джиллиан, и она всё простит, всё поймёт, она наконец узнает, через что ему пришлось пройти.

Немного успокоившись, Джон всё-таки решил не нарушать инструкций и остаться в машине. То, что он увидел, подогрело его надежду. Вокруг логова снова возникла тишина. Так прошло ещё минут двадцать. На часах уже было «4:30», но операция так и не начиналась.

Запал от того, что он увидел здесь Мишель, сошёл на нет. Непонятно было, почему они медлят? Чего ждут? Почему бы не позвать его внутрь и не подготовить всё необходимое для трансляции? Снова нетерпение завладело Джоном. Он решил отправиться в логово и всё разузнать. Он вышел из машины и двинулся в сторону домика, где располагался штаб хэшбрейкеров. Но не успел он пройти и десяти ярдов, как произошло то, что снова заставило его остановиться.

К логову подъехал чёрный «Кадиллак» с глухо затонированными стёклами. Из кадиллака вышел человек в чёрных очках и осмотрелся по сторонам. Джон сразу же узнал его. Это был Майкл Папедж…

Глава технического отдела завернул распахнувшееся от ветра пальто и направился прямо в логово. Кадиллак уехал, дабы не привлекать внимания: такая машина возле заброшенного с виду домика смотрелась очень подозрительно.

Джон остался стоять на месте как вкопанный. Теперь он пребывал в полной растерянности, совершенно не понимая, что происходит. «Неужели Майкл Папедж с ними заодно? Нет, я же сам слышал, как он общался с Робертом Шаферзом. Он не может быть на нашей стороне. Этого просто не может быть. Всё так запутано. Что делать? Что делать?!»

У Джона стала кружиться голова - пришлось опереться на стену, чтобы не упасть.

«Держись, Джон. Держись! Ты должен немедленно всё разузнать. Отправляйся туда и выясни всё. Сейчас или никогда!»

Джон медленно, но решительно пошёл в сторону домика…

Истинные цели

Осматриваясь по сторонам, Джон подошёл ко входу. Всё было оформлено так, чтобы максимально не вызывать подозрения. Дом заброшен, поэтому дверь слегка приоткрыта и покачивается от ветра, поскрипывая и предвосхищая пустоту и безнадёжность. Джон осторожно приоткрыл её и вошёл внутрь. Там царил уже знакомый полумрак. В лучах пробивающегося света через щели забитых досками окон летали облака пыли. Стояла плотная тишина, лишь дощатый пол под ногами предательски поскрипывал. Джон подошёл к шкафу, в котором находился вход в логово. Открыть его он не мог: тогда он точно раскрыл бы себя. Джон прильнул ухом к двери, пытаясь что-нибудь услышать, но ничего не происходило. Тогда он решил спрятаться под старой кроватью, которая стояла прямо напротив входа.

«Лишь бы технология не выдала меня», - подумал Джон и застыл в ожидании, уставившись на шкаф.

Ему казалось, что он пролежал там целую вечность – такими медленными и тягучими были эти минуты. Лицо покрылось потом. Тяжёлое дыхание в такой тишине было похоже на сопение работающего пылесоса – лишь оно могло выдать месторасположение незваного гостя. Но когда Джон услышал какие-то приближающиеся звуки, он вообще перестал дышать, прислушиваясь к каждому шороху.

Дверь, расположенная в шкафу, открылась, нарушая затхлую тишину, и из дверного проёма брызнул яркий свет, озаряя старый хлам, раскиданный по комнате.

- Мистер Папедж, я тут подумал, а что если мы скажем Джону, что технический отдел поменял кодировки и нам требуется ещё около месяца, чтобы адаптировать наш вирус под них? Тогда нам удастся выиграть довольно много времени.

- Боюсь, Коул, у нас уже нет столько времени. Вайер совсем слетел с катушек. Как Шаферз… Помнишь? И вполне может что-нибудь учудить. Ты же знаешь: система безопасности несовершенна. Роберт научился её обходить. Это создало нам определённые проблемы. С Вайером не должно повториться подобного.

- Так что же нам делать?

- Делай всё, что можешь, чтобы выиграть время. После интервью он точно приедет к вам. Хотя бы неделя – уже хорошо. Дальше – наша забота.

- Будет сделано, мистер Папедж, - Коул вёл себя так, словно Папедж был его начальником.

Джон не мог поверить в происходящее. Его прямо там, под кроватью, чуть не забила истерика, но, собрав всю волю в кулак, он сдерживал себя, насколько мог.

- Пока всё, если что – держи меня в курсе.

- Да, хорошо.

И Папедж двинулся к выходу, а Коул снова спустился вниз…

***

В доме опять стало тихо. Джон перевернулся и лёг на спину. Он был в полной растерянности. День, который обещал быть моментом триумфа и победы, превращался в точку надрыва. Хотелось плакать, и Джон не мог больше себя сдерживать. Всё, что сидело в нём, он наконец-то выпустил наружу, больше не сопротивляясь собственному бессилию. Ведь сейчас он действительно был бессилен и ничего не мог сделать. Или всё-таки что-нибудь мог? Даже когда кажется, что проиграл и шансов на победу больше нет, не стоит сдаваться и опускать руки – так, вроде бы, говорится в различных книгах о том, как добиться успеха. «В жизни не существует тупиков – есть лишь неиспользованные возможности», - гласит одна из аксиом тренеров по личностному росту. Наверное, сейчас был тот самый момент, когда стоило прислушаться к подобным советам и начать действовать. Единственное, что он мог сейчас противопоставить сложившимся обстоятельствам, – неожиданность.

Джон буквально ворвался в штаб хэшбрейкеров, застав Коула врасплох. Лицо опухло от слёз, но глаза были полны решимости и злобы. Он не понимал, что делает, не знал, что скажет, и чем это всё закончится. Это был поступок безысходности, поступок уязвимости и отчаяния. Когда тебя полностью прижали к стенке и твоя жизнь висит на волоске, ты пойдёшь на всё, чтобы выжить, ты будешь отвечать на удары ударами и действовать с остервенелостью самого опасного хищника. Возможно, глупо. Возможно, ничего не удастся изменить, но Джон не мог просто уйти – ему нужно было чем-то ответить.

- Джон? А ты откуда здесь взялся? – Коула явно испугало такое резкое появление актёра. Он судорожно начал лазить по компьютеру.

- Но ты… Ты же сейчас… Ты сейчас должен быть в… Как ты тут оказался? Это невозможно!

- Благодаря вот этому, - Джон поднял руку и показал на часы. – Вы ведь сами мне их дали.

- Но ведь… но это… Этого не может быть!

- Видимо, часики - тоже фикция, как и всё остальное?

- Джонни, ты всё… Ты не так понял… Слышишь? Ты не так всё понял…

- Нет, теперь, думаю, я всё правильно понял… Наконец-то, я хоть что-то понял… Одно не даёт мне покоя. Зачем? Зачем всё это было нужно?

Вдруг Коул резко переменился: испуг сошёл на нет. Контроль над ситуацией постепенно возвращался в его руки. Он тяжело вздохнул и спокойно откинулся в кресле. Это было явным упущением его отдела, за что он точно понесёт наказание, поэтому необходимо было решить проблему наиболее гладко: попробовать вразумить бунтаря.

- Ты думаешь, эти эксперименты с технологией только начались? Нет, мистер Вайер, они длятся уже довольно давно. Пожалуй, лет пятьдесят, наверное. Только подумай – тебя ещё не было, а уже были люди, которые занимались этими вещами. То, что ты слышал об «Эмоушен Диджитал» в техническом отделе, - лишь часть правды. Разработка технологии сразу же велась под конкретные цели и задачи. Единственное, что можно считать правдой, из того что ты знаешь, - это Лик Фёрст. Да, он стал первым актёром, применившим цифровые эмоции на экране, но он был далеко не первым испытуемым. До него множество других участвовало в этом. Были и неудачные опыты, когда нанороботы не приживались, когда лица подопытных воспалялись и гноились от отторжения инородных тел. Были случаи, когда технология приводила к параличу лица или разрушению голосовых связок, так что люди оставались немыми. Много возникало неудач. Вот она – цена прогресса. Всегда есть подопытные крысы… Всегда есть те, кто должен пасть жертвой во имя дальнейшего развития… Во имя эволюции…

Долгое время учёные бились над тем, чтобы человеческое тело научилось принимать технологию и сосуществовать с ней в гармонии. Строго говоря, и сейчас есть процент людей, чьи организмы отторгнут нанороботов, но это вычисляется с помощью специальных тестов. Параллельно с этой работой шла и ещё одна: установление полного контроля над внешними проявлениями эмоций человека, перехват управления его голосом и речью. Какая, в сущности, разница, что сам по себе испытывает человек? Важно ведь только то, что написано у него на лице и что он говорит, не так ли?

Неподконтрольным оставалось только тело. Для решения этой задачи был разработан целый комплекс методов воздействия с целью побуждения к подчинению. Часть из которых ты уже успел испытать на своей шкуре. Например, сегодняшнюю бессонницу.

У Джона значительно поубавилось решительности в глазах, когда он это услышал.

- Да, Джонни. Не смотри на меня так. Мы… Я… Всё знаем. И мы очень постараемся, чтобы ты был послушным, насколько это возможно. Благо наши методы доведены и отточены до совершенства! Мы может лишить тебя сна, еды, воды, речи. Мы можем сделать из тебя кого угодно. Сумасшедшего, например… Если захотим.

- Но почему я? Я ведь совсем не тот, кто вам нужен. Есть куча людей, которые за такие деньги будут с пеной у рта отстаивать права геев, лесбиянок… Да кого угодно! Будут сниматься в чём угодно, даже в порно. Но у меня… У меня есть принципы! Ценности!

- Как раз в этом, Джонни, и состоит вся соль. Мы считаем, что нам очень повезло с тобой в этом смысле. Ты не представляешь, Джон, какие грандиозные планы на тебя. Прямо сейчас, именно в этот самый момент, разворачивается настоящая информационная компания, которая расскажет людям о том, как мальчик, воспитанный в христианской семье со строгими правилами, придерживающийся традиционного канона верующих, вдруг пересматривает свои взгляды и принимает то, чего ранее принять не мог. Его нравственность, его отношение к секс-меньшинствам трансформируются прямо на глазах, и он в конечном итоге призывает всех верующих по-новому посмотреть на геев и лесбиянок; он призывает отказаться от своих старых убеждений и архаичных предрассудков; он призывает всех христиан не считать больше грехом новую сексуальную революцию; он объединяет вокруг себя единомышленников, готовых сражаться и отстаивать права любых ЛГБТ-сообществ. И ты, Джонни, возглавишь это движение. Только представь, что тебя ждёт. Слава! Успех! Изменить этот мир навсегда – это ли не мечта? Это ли не цель? Тебя будут сравнивать с Мартином Лютером Кингом, с Жаном Кальвином. Только подумай, какая у тебя великая миссия перед человечеством, Джон Вайер!

Джон слушал Коула, скукоживаясь в маленький клубочек, пытаясь хоть как-то защититься от лавины, которая так безжалостно шла на него. Он был совершенно не готов к такому исходу карьеры. Он был совершенно не готов к такой роли и такой судьбе.

- Но вы? Вы ведь должны этому всему противостоять? Как вы могли поддаться этим… Они ведь… Они слуги дьявола!

- Я тебя умоляю, - Коул рассмеялся. – Не будь столь суеверным.

- Нет, не могу в это поверить. Нет, кто-то ведь должен… Ты… Ты – предатель! Ты – продажная тварь!

Коул снова рассмеялся:

- Нет, вот тут ты как раз очень сильно ошибаешься. Я, строго говоря, им никогда и не был, - Коул сделал небольшую паузу, думая, как продолжить свой рассказ. - К сожалению, не всё можно контролировать с помощью «Эмоушен Диджитал». Без добровольного согласия, увы, пока не обойтись. Ты ведь мог просто не ходить на все эти интервью, ни сниматься в этих фильмах. Да, мы бы замучили тебя, но не получили бы желаемого - пришлось прибегать к более изощрённым методам. Именно тогда родилась, на наш взгляд, просто гениальная идея: специально для таких, как ты, бунтарей, создать некую подпольную организацию, которая будет представлять из себя якобы силы сопротивления, противостоящие всякого рода заговорам против человечества. Так появились хэшбрейкеры. Название настолько карикатурное и неправдоподобное для столь серьёзной и сложной работы, ведь правда? Но в этом и состоял её шарм! Взрослые люди, сталкиваясь с такими вещами, будто снова превращаются в детей: «Ну наконец-то, сбылась детская мечта: я стану настоящим суперагентом на службе тайной организации и буду сражаться с силами зла». Разве это не круто? Ты – агент 007. Джонни Бонд, - Коул опять усмехнулся. – Разве не об этом ты мечтал всю жизнь? Это ведь гораздо интереснее, чем просто актёр, не так ли? И это сработало, так же как и со всеми остальными…

Джон ничего не ответил, а просто промолчал. Коул продолжил:

- Твоя мораль, твои взгляды. Мы знали, что рано или поздно ты встанешь на дыбы. Нам необходимо было продержать тебя как можно дольше в своих руках, поэтому ты здесь, в нашем логове, - Коул поднял руки, обозначая помещение, в котором они находились. - Что ж, Джон, теперь и ты всё знаешь! Но это ещё ничего не значит, так ведь? Твоя настойчивость… В ней всё дело… Вот и Роберт был таким – очень сильно хотел докопаться до сути. А зачем эта правда? Кому она нужна? Может, им? Думаешь, ты на весь мир расскажешь в камеру о заговоре какой-то кинокомпании и тебе поверят? Они же первые втопчут тебя в грязь, будут тыкать в тебя пальцами и гнать на убой, словно стая голодных волков. И не говори мне, что я не прав. Этот мир соткан из зависти и желания потешить своё самолюбие. И они возжаждут увидеть твоё падение. И с удовольствием будут наблюдать, как ты превращаешься в пустоту, с корзиной попкорна у телеэкрана. А кто-то даже захочет занять твоё место. Зачем тебе это? Ты сейчас в одной упряжке с сильными мира сего, и они, Джон... Знаешь, они действительно могут всё. Они - властители этого мира!

Они заставляли меня делать страшные вещи, очень страшные. Я опускался в такую бездну порока, из которой, казалось, даже сам дьявол не станет забирать тебя. Я блуждал, словно безумный, ощущая голод своего безвольного тела. Но приходили они и возвращали меня к жизни. И, наконец, я прозрел. На самом деле именно они дали мне всё. Всё, в чём я нуждался. Я – тот, чьими руками они творят эту реальность, я – их слуга, я – их рука возмездия. И тебя ждёт то же самое, просто отдай им себя… Служи им… Подчиняйся… и они не останутся в долгу перед тобой.

- Нет, - тихо, почти шёпотом сказал Джон, опустив голову.

- Что? Ты думаешь, что сможешь противостоять им? Это смешно, Джонни. Нельзя же быть таким наивным идеалистом. Хочешь, как и Он, последовать на Голгофу? Остаться праведником? Твоя жертва ничего не изменит. Как и Его распятие, по сути, ничего не изменило. Люди всегда будут жить по принципу «выживает сильнейший». Они просто не способны стать другими. Пойми это наконец!

- Нет, ты не прав, Коул, - Джон поднял глаза и посмотрел на Коула. - Они способны. Ещё как способны. И когда-нибудь у них это получится. Они всё поймут. Они станут другими. И я не… - тут речь Джона прервалась и зазвучало утреннее сообщение:

«Мистер Вайер, сегодня в семь вечера у Вас состоится большое интервью у Майка Фишера. Просим не опаздывать и явиться к половине седьмого».

- О, сейчас уже полшестого, - воскликнул Коул, посмотрев на часы. – Что ж, - хлопнул он руками, – возможно, мы когда-нибудь продолжим нашу дискуссию, но сейчас Вам пора на интервью, мистер Вайер.

- Я не… Ты… Ты это тоже слышишь? – спросил Джон крайне взволнованно. Он нервно озирался по сторонам в поисках чего-то. Вероятно, он искал источник, откуда исходило это сообщение.

- Оу, как всё плохо. Мистер Папедж был прав – у нас совсем мало времени.

- Что ты… Что ты имеешь в виду?

- Понимаешь, Джонни. Все эти… штуки… Манипулирование речью, эмоциями. Особенно против воли. Всё это не проходит бесследно для психики. Мы, к сожалению, не раз наблюдали такое. Сознание не может нормально воспринимать неподконтрольные ей эмоциональные проявления, не управляемую ею речевую функцию. Постепенно происходит разбалансировка, возникает диссонанс. И… И человек уже перестаёт осознавать, он ли это говорит или технология или это вообще всё происходит у него в голове. Единственное, что ты можешь сделать, - это подчиниться нам. Тогда, возможно, ещё есть шанс. Но это должно быть на уровне твоей воли. Ты должен принять…

- Нет, - взорвался Джон, - ничего я не собираюсь принимать. Как это вынуть из меня? Как?

- Это нельзя вынуть.

- Тогда отключи это, слышишь? Отключи, пожалуйста, - Джон подскочил к Коулу, схватил его за воротник рубашки и начал трясти. – Я прошу тебя, сделай что-нибудь!!! – у Джона начиналась настоящая истерика.

- Хорошо, хорошо! – на лице Коула появился испуг. – Хорошо, только сядь и успокойся.

Джон отпустил Коула и направился к стулу, на который указал лидер сопротивления.

- Сейчас, погоди немного, - он полез в свой компьютер и начал что-то печатать. - Погоди чуть-чуть. Вот… Готово, - Коул нажал кнопку «Enter». Глаза Джона тут же закрылись:

- Что… Что происходит?

- Не суетись, Джонни, а то и звук выключу. Сейчас я позвоню мистеру Папеджу. Организуем тебе такси до студии. Заодно и успокоительное примешь…

Джон вскочил со стула и начал бешено размахивать руками, пытаясь найти какую-нибудь точку опоры. Коул не обращал на актёра никакого внимания:

- Куда я подевал свой телефон? Ты, случаем, не видел? Хотя всё равно не сможешь показать, - Коул усмехнулся.

Между тем Джону каким-то образом удалось нащупать стол. Судорожно хватаясь за край стола, он начал быстро приближаться к Коулу. Не успел тот опомниться, как руки актёра мёртвой хваткой сомкнулись у него на горле, лишая его возможности дышать. Джон начал нервно трясти Коула:

- Отключи это!!! Отключи!!! – прорычал он злобно сквозь зубы.

Коул дотянулся рукой до клавиатуры, что-то нажал, и глаза Джона снова открылись.

- Отпусти, - прохрипел Коул, чувствуя, что запас воздуха заканчивается.

Ненависть, словно пелена перед глазами, мешала вернуть Джону самообладание. Он не мог расцепить руки:

- Хочешь узнать, каково это? А? Хочешь узнать, каково? Когда тебе запрещают спать, говорить, молчать, улыбаться? Хочешь?! Узнай же, что такое не дышать!

Руки актёра сжались ещё сильнее. Лицо Коула моментально налилось кровью, вены вздулись, кадык с болью застрял где-то в горле, перекрывая путь жизненно необходимому газу. А руки всё давили и давили, безжалостно выжимая дух из обессилевшего тела, уже не способного сопротивляться.

Когда Джон опомнился, лицо Коула уже не имело признаков жизни. Джон резко разжал руки. Следы от них остались на шее. Тело обмякло и рухнуло на стол, затем начало медленно сползать вниз. Джон подхватил его и снова усадил в кресло. Глаза у Коула застыли словно стекло. Рот был открыт в последней попытке сделать глоток воздуха.

- Коул, ты чего? – Джон, не веря своим глаза, начал трясти его за плечо. Реакции не последовало. Джон как актёр много раз видел смерть на съёмочной площадке, но это было совсем не то. Слишком артистично и привлекательно рисовали её на экране. На самом деле оказалось, всё выглядит довольно просто или даже бессмысленно. Только что с тобой разговаривал человек, а сейчас его уже нет. Перед тобой - остывающий кусок плоти.

- Нет! Не может быть! Я… Я у…. – язык не поворачивался произнести это слово. – Убил его, - наконец выдавил Джон и посмотрел на свои руки. Именно они только что отняли жизнь у этого человека. – Нет… Нет! Это не… Нет! Не я, только не я, - он стал нервно озираться, словно хотел увидеть кого-то ещё, того, кто на самом деле совершил это преступление. Пятясь назад, он качал головой и продолжал повторять «нет». Сознание отказывалось верить в то, что это сделал он. В какой-то момент он отвернулся и пустился бегом из этого места. Прочь от самого тяжкого греха, какой можно было взять на душу. Прочь от себя, прочь из этого ужасного мира…

Алиби – транссексуальность

Перед выходом на улицу Джон остановился. Он попробовал успокоиться. Только рука потянулась, чтобы открыть дверь, как зазвучало сообщение:

«Мистер Вайер, сегодня в семь вечера у Вас состоится большое интервью у Майка Фишера. Просим не опаздывать и явиться к половине седьмого».

Джон вздрогнул. Сообщение, словно эхо, вернуло его в то полутёмное подвальное помещение, где на него стеклянными глазами смотрело лицо Коула. Этот впечатанный в сознание образ подтолкнул к выходу. Он выскочил на улицу и, нервно осматриваясь по сторонам, направился к машине.

Всё происходило будто во сне. Ощущение реальности полностью исчезло. Совершив убийство, Джон будто пересек некую черту. За ней - новый мир открывал себя перед странником. В этом пространстве иррациональности и парадокса, где добро и зло смешивались в единую субстанцию, образуя черно-белый кефир, больше не действовали законы, нормы морали и кем-то установленные правила – все условности превращались в нуль. Хаос и мрак. Вне сферы осязаемого. Джон брёл через кромешную темноту с крошечным, еле светящим фонариком. Слабое пламя беспокойно дрожало даже от лёгкого ветра и норовило потухнуть. Два ярда – и пустота. Неизвестность. Но темнота не была пустой: вокруг, словно призраки, блуждали тени. Они шептались. Их тёмные мантии, шелестя, касались рук, плеч, ступней, втягивая незваного гостя в приоткрывшиеся врата мира преисподней. Потерянная душа актёра, словно древний герой, спускалась в царство Аида. Холод ледяным кристаллом пронизывал тело. Казалось, что он слышит голоса. Они разговаривают с ним. Шепчут:

- Зачем ты здесь? Кто разрешил тебе покидать живых?

- Я видел смерть… Я сам призвал её… Она – мой проводник…

- Что ищешь здесь? Зачем пытаешься увидеть среди мрака?

- Хочу понять то, что закрыто... То, что за семью печатями для всех смертных…

- Зачем тебе тайна?

- Хочу спасти её…

- Не помощник, а закон. Не слуга, а вершитель судьбы. Не ты решаешь…»

Вдруг раздался громкий сигнал. Вмиг всё исчезло. Мимо на огромной скорости пролетела машина. Ещё шаг – и мир, который приоткрылся Джону, уже не выпустил бы его назад. А может быть, так и стоило сделать? Не барахтаться, как рыбёшка, пойманная на крючок и брошенная на берег в качестве улова, оказавшаяся вдалеке от своей колыбели. Смириться? Переступить порог и… Исчезнуть навсегда? Кануть в небытие? Закон небес вечен, как сам источник. Вселенная беспристрастна в своей тишине. Наши трагедии – лишь жалобный писк насекомого среди душераздирающего крика бесконечности. В сущности, не имеет значения: есть или нет. Живёшь или продолжаешь барахтаться.

«Любовь - жизнь. Нет, смерть – не союзник… Надо искать другой выход… Ради неё… Всё ради неё одной… Джиллиан…» - подумал Джон.

Он сел в машину и повернул ключ зажигания. Сообщение технологии повторилось. Преступление, врата преисподней - тело продолжало трясти. Но в голове ещё слышался голос ослабевшего сознания. В реальности он не может уйти от ответственности. Он только что совершил убийство, и его будут судить. Он должен что-то предпринять. Необходимо было придумать алиби. Сообщение технологии снова повторилось. Джон почти не обращал на него внимания, но сейчас вдруг показалось, что это вполне может стать решением.

Он доехал обратно до торгового центра. Затем выключил часы, блокирующие местоположение, и направился на интервью к Майку Фишеру. По крайней мере, так у него будет хоть какой-то шанс скрыть содеянное. Сейчас единственный выход – принять правила игры…

***

Лица людей, сидящих в студии, расплывались, превращаясь в безликие разноцветные пятна. Джон не мог сфокусировать взгляд ни на одном предмете, ему больше не за что было уцепиться, чтобы оставаться во вне. Во время своих шокирующих признаний он по-прежнему ощущал себя спящим. Казалось, что это шутка, чья-то злая шутка, просто очередной кошмар. Вот только что-то до сих пор мешает ему проснуться. Остатки расщеплённого сознания стремились внутрь, в глубь себя. Поиск ответов. Поиск себя и пути. Каким же он был дураком, как он легкомысленно относился к словам отца. Выбор – это то, что человек делает каждый день, в каждой мысли, в каждом поступке, в каждом действии. И сделанный выбор оставляет позади миллиарды вариантов и возможностей. В конечном итоге человек, сам того не замечая, может оказаться в такой глубокой колее, что повернуть куда-либо ещё будет практически невозможно. В такой колее сейчас оказался Джон. Жизнь продолжается, и ноги сами собой идут вперёд без всякой надежды, без всякой возможности увидеть поворот и встать на другую дорогу. Не может быть, чтобы не было шанса. Шанс есть всегда. Ведь на то она и жизнь, что она неисчерпаема количеством вариантов, многогранна. Нужно перестать идти. Нужно остановиться и внимательно посмотреть по сторонам. Если нет дороги – к чёрту всё – пробить её самому через цепкий бурьян, через крючковатые и сплошь покрытые шипами ветви терновника.

После интервью Джон направился в свою старую квартирку. Проверенные временем стены снова спрятали его от внешнего мира. Раздался звонок. Это была Джиллиан. Она звонила ему уже около десятка раз, но палец зависал над кнопкой вызова, не решаясь сделать последнее микродвижение, отделявшее его от разговора с женой.

«Как она? Что с ней? Джону так хотелось рассказать ей всю правду. Плевать на технологию. Как-нибудь он сможет, как-нибудь у него получится. Она поймёт. Ведь она знает его, чувствует его. Она точно разберётся. Иначе просто быть не может. Любящее сердце знает всё, оно – воспалённый комок чувствительности».

Но почему же тогда палец в последний момент останавливался? Наряду с желанием всё рассказать Джиллиан, Джона терзал страх:

«Нет. Я не могу так рисковать. Тем более, сейчас, когда совершил преступление. Я убийца! Нет, не может быть… Не хочу, чтобы с Джилл что-нибудь произошло. Я не переживу этого. Я не могу её подвергать опасности. Ведь я не просто так от неё ушёл. Необходимо дистанцироваться. Потом всё будет, но не сейчас. Потом. Сейчас нужна осторожность, а со мной слишком опасно. Нет, терпи, Джон. Надо ждать».

Снова звонок. Фото любимой на экране.

«Так хочется ответить, так хочется услышать её голос. Вот бы всё вернуть. Хотя бы полгода назад. И всё было бы по-другому. За что? Почему со мной так…? Не бери трубку. Нельзя. Слышишь? Ни в коем случае не бери её… Только так я могу быть уверен, что с ней ничего не случится... Что делать? Что мне теперь делать?!»

Надежды Джона рассыпались. План был один – хэшбрейкеры, но он провалился. Жизнь продолжала лишать его возможностей. В такие моменты, верующий человек или нет, он всегда обращается за помощью к Богу. Именно тогда просыпается вера и понимание, что в этом мире далеко не всё зависит от тебя, что есть нечто более могущественное, нечто непознаваемое. Именно оно предопределило тебе оказаться здесь и сейчас, в этой ситуации. Зачем?..

Джон, будучи и без того довольно набожным, упал на колени среди комнаты и начал молиться. Он плакал, умоляя небеса указать ему путь. Плохое и хорошее, зло и добро – грань стала почти неразличимой. Они вплетались друг в друга, образуя единое целое, рисуя стройную гармонию дуального мира, где разрушение – такая же объективная данность, как и созидание. Как вернуться на сторону света? Как ощутить тепло Его прикосновений? Почему-то в такие моменты небеса остаются безмолвны. Вероятно, это единственный способ взрастить в нас святость – самостоятельный поиск и открытие истины…

Джиллиан общается с отцом Джона Вайера

Сверля глазами телефон, Джилл сидела в полной темноте и тишине посреди квартиры, которая совсем недавно была наполнена счастьем и вмиг превратилась в засохший пустырь. Почему он не отвечает? Почему не перезванивает? Почему в тот момент, когда она так нужна ему, он решил остаться наедине с самим собой? Его шокирующие и режущие слух признания. Что это: сумасшествие или что-то ещё? Полная апатия. Голова тяжёлая. Налита свинцом самых опасных предположений и вариантов. Измотанная дурными мыслями фантазия, подпитываемая страхом, рисует ужасающие картины. Сумасшествие на фоне гендерной дезориентации – таков диагноз? Муж, потерявшийся в своих сексуальных предпочтениях, снедаемый угрызениями совести и муками стыда перед ней и перед родителями и, возможно, перед всеми, теперь ещё и сумасшедший? Уж точно не об этом она мечтала, когда репетировала с ним в павильоне, когда говорила «да».

Она злилась? Да, она злилась. Она обижалась? Да, и слёзы были тому подтверждением. Она ненавидела его? Да, при встрече она была готова убить его прямо на месте. Но какие чувства в ней преобладали? Конечно, это была любовь. И всё её негодование, вся её злоба – были следствием этой любви. Они проистекали из неё. Говорят, что любят не за что-то, а вопреки. Любящее сердце полно сострадания и великодушия - оно как никто умеет прощать. И Джиллиан была готова простить Джону, наверное, всё что угодно, стоило ему только позвонить и сказать, что он оступился, что это просто злой рок, что это всё неправда и он – совсем другой, что ей не стоит смотреть телевизор и слушать кого-то. Он всё ещё любит её. И те последние часы вместе… Неужели это всё ложь? Нет, не может быть. Любящее сердце сразу бы почувствовало это, несмотря на свою доверчивость.

Полностью открытая и уязвимая, теперь в своем чреве Джиллиан носила частичку любимого, и это грело её. Взрастить эту частичку в себе и явить на свет, несмотря ни на что. То, ради чего стоит жить в любом случае, то, ради чего стоит любить и верить в лучшее, что бы ни происходило дальше.

Ещё одна попытка. Молчание. Снова тишина. Снова засохший пустырь. Место, которое было уголком рая, становилось всё более невыносимым. Хотелось бежать. Но куда?

Звонок. Сердце вздрогнуло: «Он? Неужели решился?» Джиллиан посмотрела на загоревшийся экран: но это был не Джон - звонил его отец.

«Что-то случилось», - сразу подумала Джиллиан. Возможно, это воспалённое сознание по инерции продолжало рождать негативные образы, а может, чувствительное восприятие сигнализировало о приближении очередной беды?

- Здравствуй, Джиллиан, - поприветствовал её Томас Вайер.

- Здравствуйте, - ответила Джилл, пытаясь как-то спрятать раздавленное состояние.

- Смотрела вечернее интервью нашего… - Томас Вайер сделал паузу, - сына?

- Да, смотрела, - несмотря на все попытки сохранить самообладание, у Джиллиан на щеках появились слёзы. Она невольно всхлипнула и поняла, что больше не в силах сдерживать себя. Её взорвало изнутри. Надо было выплеснуть это.

- Я не понимаю, что с ним. Это не он. Это не мой Джонни, - говорила она в трубку и продолжала плакать.

- Мы сами… Я не знаю, что и думать… Мама... Она… Она - в больнице. Мы сидели, смотрели и… Сердечный приступ. Врачи молчат. Время... Пока ничего не известно. Я хотел ему позвонить, но… Не знаю… - Томас вздохнул. – Не могу я сейчас с ним… Понимаешь? Если ты можешь... Как-нибудь… Скажи ему. Может, это поможет? Может, одумается? Ладно? – в последнем вопросе Томаса читалась какая-то безнадёжность. Такой жизнерадостный и волевой человек, стойко прошедший через все трудности, и вдруг… Сломан. И вмиг огонь в глазах тускнеет, оповещая, что всё имеет свойство увядать: когда-нибудь безжалостная реальность возьмёт матч-реванш.

- Я пыталась… Он не отвечает… Но я попробую…

- Джиллиан, наша девочка, будь сильной. Мы с тобой.

Джиллиан решила, что необходимо съездить к родителям Джона. Необходимо было их как-то поддержать в столь трудную минуту. К тому же ей и самой была нужна поддержка. Она могла съездить и к отцу, но общая беда объединяет – сейчас она нужнее в другом месте. Мать Джона оказалась в больнице. Да и самой Джиллиан было что рассказать. Радостная новость, что у них скоро появится внук, могла повлиять на ситуацию самым благоприятным образом. Может, Амелия поправится, если услышит про беременность невестки? Самонадеянно, ведь старость не прощает таких потрясений, но Джиллиан очень хотелось с кем-нибудь этим поделиться. Пусть родители Джона узнают первыми – для них это будет настоящим подарком, а потом она позвонит и расскажет всё отцу.

На пути в Реддинг

Бывает, что подумал о человеке и какими-то совершенно неожиданными путями он вдруг появляется в твоей жизни. Что послужило поводом его появления? Твои мысли? Или же мысли просто предвосхитили событие, которое вот-вот и так произойдёт?

Джиллиан уже была на подъезде в Реддинг, как вдруг позвонил отец. Только вчера она думала о том, что надо будет ему позвонить, и вот он уже сам набирает её номер телефона. Говорить или не говорить ему о беременности? Хотелось соблюсти намеченные условности: родители Джона должны узнать первыми, как и было задумано. Почему-то ей казалось, что так будет наиболее правильно, хотя логики в этом не было совершенно. Стоило ли сейчас говорить о какой-либо логике – всё происходящее в этот момент в её жизни вряд ли поддавалось хоть какому-то разумному объяснению. Скрывать от отца беременность, конечно же, она тоже не собиралась – всё будет зависеть от контекста разговора. Джилл ответила:

- Привет, пап.

- Привет, Джилли. Как ты? Как Джон? – Кристофер Фокс редко смотрел телевизор, поэтому, видимо, был не в курсе последних событий.

- Нормально, - ответила Джиллиан односложно. Она так отвечала всегда, когда на самом деле было всё совсем не нормально.

- Точно всё в порядке?

- Да.

- И у Джона?

- А что? Что-то случилось? Почему ты так интересуешься? – Джилл ответила вопросом на вопрос: ещё чуть-чуть и она разрыдается прямо в трубку.

- Я звоню по поводу твоей просьбы.

- Просьбы?

- Да, ты просила разузнать про Джона?

- И ты что-то узнал?

- Да, узнал. Боюсь, моя девочка, у твоего мужа большие проблемы.

Джиллиан эта фраза не очень удивила, учитывая всё то, что происходило с ней и с мужем последнюю неделю.

- Какие проблемы?

- Это не телефонный разговор, - тон отца стал очень осторожным. – Надо встретиться и всё обсудить. Когда ты сможешь ко мне приехать?

- Я не знаю. Я сейчас еду к родителям Джона в Реддинг. Там… Там его мать в больнице. Наверное, завтра… Вечером?

- Хорошо, постарайся не задерживаться. Как приедешь в Лос-Анджелес, сразу ко мне. Поняла? – отец говорил максимально серьёзно. Видимо, он действительно наткнулся на что-то очень важное.

- Да, хорошо. Я заеду.

«Да, он прав – это не телефонный разговор. Завтра как раз заеду и сообщу ему приятную новость. Складывается так, значит, так тому и быть», - подумала Джиллиан, и это её успокоило.

Джиллиан встречается с родителями Джона

Заехав в Реддинг, Джиллиан сразу же направилась в местную больницу. Там, недолго блуждая по коридорам, она нашла отца Джона, дремавшего на стуле возле палаты, где лежала жена.

- Здравствуйте, мистер Вайер, - поздоровалась Джилл.

Томас с трудом открыл глаза. Видимо, ночь была почти бессонной. Он не сразу узнал её:

- Джиллиан? Ты здесь?

- Да, как только Вы мне сообщили, что миссис Вайер в больнице, я сразу же решила приехать к вам. Как она?

- Не знаю. Плохо. Врачи говорят, что теперь всё в руках Господа, - на глазах у Томаса проступили слёзы. Да, все мы знаем, что смерть неизбежна, что когда-нибудь нам придётся терять родных и близких. Но почему-то так получается, что когда бы она ни пришла, мы всё равно её не ждём и не рады ей.

Джиллиан села рядом и погладила Томаса по плечу, стараясь как-то приободрить.

- А дети?

- Были уже все. Кроме Мэри и… Джона… Конечно же... Работа. Вечером кто-нибудь придёт. Как он? Ты сказала ему?

- Он уехал. Дома не появляется… Мы не созванивались. Я ему сообщение написала. Надеюсь, он его прочитает. Молчит. И я… Я не знаю, что делать… - Джиллиан расплакалась.

- Понимаю... Вот только почему так случилось, я понять не могу? Почему так не сложилось с младшими детьми? Что Мэри, что Джон. Вроде бы, воспитывали их так же, как и остальных? Джон – вообще любимчик Амелии. Я ей всегда говорил: сильно балуешь ты его. Не послушала. Вот! Получили! Какой грех… Какой грех…

Джиллиан ничего не ответила - просто молчала. Возникло острое желание поменять тему разговора. Видно было, как Томасу тяжело говорить об этом.

- Когда можно будет к ней зайти? Мне просто нужно кое-что сказать, поэтому я здесь.

- Да хоть сейчас. Только халат накинь.

- Пойдёмте со мной. Я хочу, чтобы Вы тоже поприсутствовали.

Джиллиан и Томас зашли внутрь. В палате стояла напряженная тишина: спокойно выполняя свою работу, гудели медицинские аппараты возле кровати Амелии и звучали мерные сигналы кардиомонитора.

Джиллиан подошла и потрогала тёплую руку старушки. Та никак не отреагировала на прикосновение: то ли спала, то ли находилась в забытии.

- Она меня слышит?

- Не знаю, - пожал плечами Томас, - наверное.

- Здравствуйте, миссис Вайер, - нерешительно поздоровалась Джилл. – Я знаю, из-за чего Вы попали сюда. И мне самой сейчас очень нелегко, - она неровно вдохнула, чтобы сдержать плач. – Я не верю… Не верю, что это происходит… Я… Я не… - она не выдержала и снова заплакала. Томас подошёл к ней и начал успокаивать. В ответ она прижалась к нему, словно маленькая девочка. Сейчас она была так слаба и беззащитна. С ней уже было такое однажды, когда она потеряла Теда. После снова отважилась полюбить и… И опять теряет… Мир, взлелеянный надеждами и мечтами, рушится прямо на глазах. Колесо сансары безжалостно вращается, разыгрывая вновь и вновь одни и те же трагедии. Где выход? Где тот единственно правильный путь?

Слегка успокоившись, она вытерла салфеткой слёзы и вновь повернулась к матери Джона:

- Но я здесь не для того, чтобы плакать… Я здесь, чтобы сказать… Обрадовать Вас. Вы, Амелия, - Джилл снова взяла её за руку, - и Вы, Томас… Вы снова скоро станете дедушкой и бабушкой… Да, у вас скоро появится ещё один внучок... или внучка. От Вашего сына… Джонни… И я хочу сказать, что очень рада… И я хочу… Чтобы вы тоже порадовались вместе со мной… Ещё никто не знает об этом. Я решила, что вы должны быть первыми…

Порой радостные новости на фоне плохих становятся настоящим испытанием, превращаясь в «пляску на костях» или «пир во время чумы». И что делать в таком случае? Радоваться? Или же контраст будет невыносимо рвать на части? Томас застыл на месте. В его глазах стояли слёзы. И непонятно было: то ли это слёзы счастья, то ли ещё большего горя…

Ещё одна плохая новость

Джиллиан, как и планировала, осталась у Вайеров до следующего утра. В основном она общалась с Эмили, которая теперь была постоянно рядом и более остальных сохраняла спокойствие, по крайней мере, внешне. Самый старший ребёнок, познавший участь наибольших лишений, был больше всего благодарен родителям, в отличие от других, которым досталось гораздо больше удобств и внимания, - это ли не парадокс? Попозже подъехал и Сэм. Рой сегодня работал в ночную смену, поэтому не смог к ним присоединиться.

О Джоне почти не говорили - лишь несколько раз вскользь касались этой темы. Видимо, никто не хотел лишний раз теребить эту рану, так как она была невыносимой для Томаса. Все старались беречь его в эти дни как могли, окружая теплом и заботой. Единственное, что Джиллиан поняла из тех коротких реплик, которые всё же иногда проскакивали, Джон никогда в жизни не был уличён в подобном. Наоборот, он был очень религиозным ребёнком и как никто другой чтил заповеди Господа. Именно это резкое несоответствие и вызвало такой шок. Было совершенно странно видеть в нём это.

За ужином несколько раз Сэм пробовал шутить, как-то пытаясь разрядить обстановку. И на лице Томаса один раз промелькнуло даже нечто вроде улыбки.

- Я, с позволения Томаса, хотела бы сделать одно важное заявление, - решилась наконец-то Джилл. Они условились с отцом Джона, что она сама всё расскажет. – Я… беременна, - она пожала плечами и грустно опустила глаза. Сначала повисла безысходная тишина. Снова заговорил Сэм, пытаясь всё-таки сделать эту новость радостной.

- Уоу, уоу! В нашем семействе скоро прибавление! Уверен, будет мальчик.

- Ну уж нет, хватит с нас, - засмеялась Эмили. – Джилл, роди лучше нам ещё одну девочку.

***

Ночь Джиллиан прошла ужасно: снова снились кошмары, заставляя несколько раз проснуться в холодом поту прямо посреди ночи. На этот раз всё смешалось. То они с Джоном были на балу и он срывал маску; то снились обрывки его интервью; то его сумасшествие в уборной; то она видела его в роли Питера Гэлта, совокупляющегося с другими мужчинами. Самое главное, в этих сюжетах Джиллиан никак не могла помочь мужу - она была просто сторонним наблюдателем.

Приснилось ей и ещё кое-что новое. Она видела Джона, идущего по дороге. Он был босой. Его ноги были изранены и оставляли кровавые следы на асфальте, но он всё равно продолжал идти. Он звал её. Звал с собой, то и дело махая рукой. Она шла за ним, совершенно не представляя, куда он ведёт её. Затем снова сорванное лицо: глазницы, лишённые век, открытые зубы и десницы. Ободранные мышечные ткани.

***

Утром, позавтракав и попрощавшись с Томасом и Эмили, Джиллиан уехала. Оказавшись в Лос-Анджелесе, она сразу же направилась к отцу. Необходимо было и ему рассказать радостную новость. Уже на подъезде к дому ей позвонили. Какой-то незнакомый номер. Джиллиан ответила.

- Здравствуйте. Джиллиан Фокс?

- Здравствуйте. Вообще-то я Джиллиан Вайер. Фокс – это моя девичья фамилия. Кто вы?

- Извините, миссис Вайер, я – офицер полиции Пол Самерз. Звоню Вам по поводу Вашего отца.

- Что с ним? – внутри Джиллиан вдруг снова что-то ёкнуло. Опять это нехорошее предчувствие. Такое же, как тогда, когда позвонил отец Джона.

- Ваш отец, миссис Вайер, сегодня утром поступил в Лос-Анджелесскую городскую больницу. Несчастный случай. Его сбила машина. В данный момент он находится в коме.

Джиллиан чуть сама не врезалась во что-то, на время потеряв управление автомобилем и самообладание. Единственный вопрос, который она могла задать в данный момент, это:

- Как в коме?

Полицейский, будто не слыша её, продолжил:

- Вам необходимо подъехать в больницу, заполнить бумаги и сообщить номер страховки.

- Хорошо, - ответила Джилл. Её вдруг сильно затошнило. Она запарковала автомобиль и вышла на улицу, и её тут же вырвало. Затем она ещё долго сидела в машине и смотрела в окно. Через дорогу маленький мальчик, играя на лужайке, упал в лужу. Едва подоспевшая мама быстро подняла его и стала чистить одежду, попутно ругая. Чуть левее сцепились две собаки, а их хозяева, ухватившись за поводки, пытались растащить псов в разные стороны. За всем этим наблюдали случайные прохожие, шедшие вдоль лужайки по пешеходной дорожке, в том числе и парень с девушкой, которые, несмотря на ширину тротуара, очень плотно прижались друг к другу. Как и другие зеваки, привлеченные лаем собак, они с неподдельным интересом посмотрели на то, что происходит в десятке метров от них. Секунды было достаточно, чтобы их интерес угас, – они снова вернулись к своим делам, медленно следуя намеченным маршрутом. Город жил своей жизнью. Люди, наполнявшие его, спокойно существовали в своих мирах. Им не было никакого дела до Джиллиан Фокс. Трагедия за трагедией сыпались на неё со всех сторон, и объяснения этому просто не существовало. Мир был нем и глух к её страданиям. Внутри только начали прорастать какие-то еле ощутимые и совсем тонкие предчувствия, что это всё как-то связано с Джоном и с происходящим вокруг него, но волна горя, захлестнувшая её, была настолько сильной, что любое прозрение не могло пробиться через пелену болезненного состояния. И ждать помощи теперь было неоткуда.

***

Как только Джиллиан пришла немного в себя, она тут же направилась в больницу. Через час, минуя все формальности, она уже сидела в палате отца. Врач сказал, что всё теперь в руках Господа. Ещё вчера она слышала эту фразу, когда была в палате Амелии. И вот… Снова трагедия… Это было слишком больно. Слишком мучительно. Несмотря на то, что Джиллиан уже давно жила своей жизнью, тёплые отношения с отцом сохранились. Они часто созванивались по поводу и без повода. Кристофер любил рассказывать дочери всякие забавные истории и случаи из жизни, а Джилл так нравилось слушать его. Для неё отец всегда был примером для подражания. В его присутствии Джилл по-прежнему ощущала себя той маленькой девочкой, которую со всех сторон окружает и защищает родительская любовь. Вот они пошли на пикник и играют в мяч. Вот отец учит её ездить на лошади. Вот они вместе первый раз катаются на американских горках, и отцу страшно не меньше, чем ей. Столько тёплых и светлых воспоминаний… А сейчас словно кто-то нещадно вцепился в её душу и хочет вырвать из неё кусок, оставив ей только всё самое тяжёлое и невыносимое... Апатия, потеря чувства реальности… Как это было похоже на то, что происходило сейчас с её мужем.

Она ведь так и не успела… Всё откладывала… Думала, что так будет лучше. Что за глупые предрассудки? Надо было сразу же рассказать… Он ведь её отец, её самый родной и близкий человек. Теперь, возможно, он никогда не узнает, что его девочка скоро станет мамой. И что у неё будет ребёнок, которому она будет дарить тепло и заботу. Хочется верить в лучшее, хочется думать, что пройдёт совсем немного времени и он поправится. И она снова увидит его задумчивое лицо, его проницательный взгляд, его тонкую улыбку… Вера и надежда… Они, словно осенние листья, тщетно пытались держаться за ветви деревьев. Но разве могут они противостоять стихии? Разве могут они сохранить себя среди суровых ветров и надвигающегося холода? В её жизни уже вовсю бушует безжалостный ноябрь…

***

Джиллиан провела в больнице весь день, не отходя от койки отца. Лишь к вечеру её попросили покинуть палату, посоветовав отправиться домой и хорошенько выспаться. Но где теперь её дом? В свою квартиру возвращаться желания не было. Она решила остановиться в доме отца. Сейчас хотелось хотя бы в мыслях быть рядом с ним. Быть может, он её всё-таки услышит? И ей удастся рассказать о том маленьком прекрасном чуде, которое возникло прямо посреди этой суровой, давящей, неизбежной реальности.

Придя домой, Джилл сразу же направилась в кабинет отца. Она часто заставала его там за работой. При её появлении отец сразу же отвлекался от своих дел, снимал очки и улыбался. Покусывая дужку очков, он внимательно смотрел на дочь и начинал расспрашивать о чём-нибудь. В те годы эти вопросы казались какими-то глупыми и незначительными, но сейчас она понимала, насколько отец крайне трепетно относился к её душе. Этими разговорами он сеял и взращивал в ней интерес к познанию, заставляя сомневаться и искать ответы. Пожалуй, в жизни Джиллиан больше не было человека, который бы так сильно повлиял на её внутренний мир и его богатство.

В доме было непривычно пусто и тихо. Несмотря на разбросанные вещи, всё же определённый порядок в кабинете присутствовал, и Джиллиан, хорошо знавшей привычки отца, сразу показалось, что есть некоторые едва заметные несоответствия. Всё как будто лежало чуть-чуть не на своих местах. Книжки в библиотеке не были разложены как надо, а отец очень трепетно относился к порядку на книжных полках.

Очки для чтения лежали в футляре, но отец настолько часто ими пользовался, что никогда их там не хранил. Складывалось такое впечатление, что здесь кто-то что-то искал и, чтобы не вызвать подозрения, на скорую руку навёл порядок.

Прямо рядом с библиотекой был вход в небольшой кинозал. Кристофер Фокс часто любил проводить время у экрана, просматривая любимые фильмы. У него было много оригинальных плёнок. Но на последний юбилей Джиллиан сделала отцу большой подарок. Все плёнки, диски, видеокассеты оцифровали. Теперь они хранились на нескольких связанных и полностью синхронизированных серверах, а изображение создавал современный цифровой проектор.

Джиллиан села за компьютер, надеясь там найти что-нибудь интересное. Интересное не заставило себя долго ждать. Листая журнал недавно просмотренных записей, Джиллиан обнаружила, что последний месяц отец очень увлечённо смотрел старенький, но в своё время очень популярный сериал «Великая игра» с участием небезызвестного актёра Лика Фёрста. Всё это было очень не похоже на отца, так как то, что сериал был популярным, отнюдь не означало, что он имел творческую ценность. Отец был слишком меланхоличен, слишком мечтателен, слишком романтичен, чтобы смотреть такое. Непонятно, откуда в его коллекции вообще появилось такое.

Далее Джиллиан заметила, что отец смотрел далеко не весь сериал, а только определённую его часть. Больше всего его интересовал четвёртый сезон, а именно: седьмая и восьмая серия. Джилл решила, что у неё предостаточно времени – очередная бессонная ночь впереди – поэтому пошла на кухню, сделала себе несколько бутербродов с арахисовым маслом, заварила кофе, вернулась в кинозал и включила седьмую серию.

Джиллиан не заметила в ней ничего необычного, кроме того, что серия была взята из киноархивов, поэтому была не смонтирована. Серия содержала плохие дубли, необрезанные части, какие-то рабочие моменты, которые можно было бы отнести к документальным записям съёмок. То же самое было и с остальными сериями всех сезонов.

«Но зачем отцу понадобился именно черновой вариант? Почему бы не посмотреть версию, которая в итоге и вышла в эфир?» - думала Джиллиан. И эти странности говорили в первую очередь о том, что всё это неслучайно и что отец явно что-то искал.

«Понять бы только - что?» - продолжала Джиллиан. – «Если он добрался до архивных видеозаписей, то его явно интересовал не сам сериал, а что-то ещё, что-то, что осталось за кадром. И наибольшая вероятность найти это что-то, по всей видимости, находится именно в седьмой и восьмой сериях четвёртого сезона».

Джиллиан решила, что стоит их пересматривать до тех пор, пока что-нибудь не обнаружится, но пятикратный просмотр не дал никаких результатов. Тогда она принялась за другие серии, но так и не нашла ничего необычного. Стрела часов медленно подбиралась к четырём утра, и усталость постепенно брала своё, но Джилл не хотелось сдаваться. Она заварила ещё кофе и уселась за компьютер, на этот раз решив побольше узнать о сериале и о его создателях.

Сразу же бросилось в глаза, что сериал был снят кинокомпанией «Дримс Пикчерз». Далее Джиллиан перешла к изучению актёрского состава и съёмочной команды. Здесь не было ничего необычного. Лик Фёрст – главная звезда «Великой игры», на тот момент получающий просто заоблачные гонорары для актёра, снимающегося в сериале. И тут Джиллиан наткнулась на один очень интересный факт. Она даже прочитала его вслух:

- Ходили слухи, что у Лика Фёрста случился инсульт прямо на съемочной площадке. Команда только закончила работу над седьмой серией четвёртого сезона и приступила к восьмой. Слухи оказались ложными, но съёмки сериала были приостановлены на полгода. Затем Лик Фёрст вернулся на площадку и продолжил играть как ни в чём не бывало. Многие посчитали, что это был рекламный ход компании «Дримс Пикчерз», чтобы ещё больше подогреть интерес публики. Расчёт оказался верным – четвёртый сезон «Великой игры» достиг небывалых вершин популярности, и поныне его рейтинг остаётся самым высоким за всю историю многосерийного кино.

Это многое меняло. Теперь Джиллиан поняла, что нужно смотреть в этих двух сериях. Она снова вернулась в кинозал и приступила к очередному просмотру. Лик Фёрст и его игра – вот главный объект внимания. И Джилл как профессиональная актриса теперь оценивала только это.

Самый интересный момент всплыл в начале восьмой серии. Почему-то там оказался дубль, который был обрезан прямо на середине, хотя, в общем-то, делать это было совершенно незачем. После этого дубля пошла другая сцена, и там Лик Фёрст даже выглядел немного по-другому: он слегка поправился, лицо стало более гладким, даже чуточку фарфоровым. И его мимика едва заметно изменилась: эмоции казались выпуклыми и слишком резкими, переходы между ними были лишены всякого поиска и сомнения и всегда точно попадали в контекст происходящего. Смотрелось всё очень гармонично, но не хватало какой-то жизненной многогранности – всё выглядело слишком выхолощено и приторно. В принципе и в предыдущих сериях постоянно проявлялось нечто похожее, так как в этом состояла некоторая стилистика сериала, но в восьмой серии это стало особенно заметно.

После восьмой серии актёрская игра Лика Фёрста заметно изменилась: появилась некая напористость, даже дерзость, подача стала более смелой и яркой, актёр явно лучше вытягивал драматические сцены, где требовалась максимальная отдача на крупный план. Из серии в серию он рос буквально на глазах.

«Как я могла этого раньше не заметить? Вот что значит, смотреть под другим углом. Я смотрела сюжет, не обращая внимания на актёров и исполнение ролей. Нет, с ним определённо что-то случилось. Джонни тоже лучше стал играть драматические сцены после того, как начал работать в «Дримс Пикчерз». Их будто что-то дополнило. Усовершенствовало. Но что? Что это может быть? Питер Уоллберг? Нет, когда снимался Лик Фёрст, не было ещё Питера Уоллберга и «Дримс Пикчерз» не была ещё столь влиятельной компанией на рынке кино. Возможно, слухи о его инсульте не такие уж и слухи? Но что же с ним всё-таки произошло? Надо во что бы то ни стало в этом разобраться. Тут явно есть какая-то страшная тайна», - теперь она была уверена, что отец нашёл именно это и, возможно, именно поэтому находится в больнице. Жаль, что он ничего не успел рассказать.

Больше Джиллиан ничего выяснить не смогла. В интернете содержались лишь общие сведения о том, что инсульт Лика Фёрста – это, скорее всего, слухи. Других версий не предлагалось. Обычно отец предпочитал оформлять свои мысли на бумаге, поэтому Джилл попыталась найти что-нибудь в его кабинете, но поиски в письменном столе также не увенчались успехом. Видимо, тот, кто проводил здесь обыск, нашёл то, что искал.

К шести утра веки начали просто слипаться. Тело сигнализировало о невероятной усталости. Джилл буквально упала на диван и заснула.

Джиллиан продолжает поиски

«Утро вечера мудренее», – гласит народная мудрость. Вчерашняя почти неразрешимая задача на следующий день вдруг как будто бы приоткрывает дверцу, за которой находится ещё один шанс. Так было и у Джилл. Она уже ехала в больницу и собиралась там провести весь день, как вдруг её осенило:

«Почему бы мне не попробовать отыскать родственников Лика Фёрста? Ведь на тот момент он уже был женат и дети у него были. Может быть, они что-нибудь знают?»

Уже в больнице с помощью мобильного телефона Джиллиан активно штудировала генеалогическое древо Фёрстов. Пришлось даже сделать пару звонков. Удалось установить, что жена актёра умерла пять лет назад. Сын умер десять лет назад от передозировки наркотиками. Осталась только дочь – Мелани Фёрст. Вряд ли она что-то знает, так как в то время она была совсем маленькой, но, может быть, родители ей что-нибудь рассказывали. В конце концов про инсульт у отца она точно должна быть в курсе. Ей на тот момент уже было одиннадцать лет. Она должна хотя бы помнить, как посещала больницу, где лежал отец или что-нибудь в этом роде.

Просидев в больнице до часу дня, Джиллиан решила, что необходимо действовать. Необходимо продолжать искать ответы. Она раздобыла адрес дочери и отправилась к ней.

К сожалению, Джилл не удалось застать Мелани дома – пришлось прождать у порога несколько часов.

- Здравствуйте. Вы миссис Фёрст? – обратилась Джилл к полной женщине средних лет, которая с недоверием и даже некоторым испугом посмотрела на неё, застав у своей входной двери.

- Мисс… - немногословно ответила женщина и принялась искать ключи от своего небольшого и очень неопрятного домика. Было видно, что живёт она не богато. И это казалось странным – неужели отец не оставил ей состояния?

- А я как раз к Вам.

Но мисс Фёрст будто не слышала её и продолжала копошиться в сумке.

- Я по поводу Вашего отца – Лика Фёрста. Мне очень нужно кое-что узнать, - не отступала Джилл.

Как только женщина услышала имя отца, она явно стала действовать гораздо расторопнее. Она наконец нашла в сумочке то, что так долго искала. Трясущимися руками женщина попыталась вставить ключ в замочную скважину, но ключи очень некстати выпали.

Джилл проворно подобрала упавшую связку и, играя ею в руках, продолжила задавать неудобные вопросы. Но мисс Фёрст, казалось, была сосредоточена только на утраченном предмете. Похоже, что она была затворницей и мизантропкой. Но она же была и единственной зацепкой в этой запутанной истории, и Джиллиан не могла её так просто отпустить.

- Правда, что у Вашего отца был инсульт?

Мисс Фёрст ничего не ответила, а лишь попыталась выхватить связку из рук Джилл, но та вовремя отреагировала и отстранилась от неё.

- Ответьте, мисс Фёрст, и я Вам верну ключи и вообще отстану от Вас. Пожалуйста, мне очень важно знать, что тогда произошло с Вашим отцом.

Мелани отрицательно закачала головой, в глазах у неё появились слёзы. Джиллиан чувствовала, что мисс Фёрст что-то знает, но, видимо, очень боится об этом рассказывать. Но почему? Что могло её так напугать? Или кто...?

- Хоть что-нибудь, Мелани, пожалуйста, - Джилл заплакала, сжимая в руках ключи, как последнюю спасительную соломинку.

Видимо, жалостливый вид актрисы подействовал на женщину-затворницу, и она выдавила:

- Лицо... Оно…

- Да, мисс Фёрст, продолжайте… Прошу Вас, только не молчите! - с надежной смотрела на неё Джилл.

- Оно… Не… - мисс Фёрст стала мять лицо руками, видимо, не зная какое подобрать слово.

- Не поняла. Оно не? Что не? – продолжала Джилл.

Женщина тяжело вздохнула, опустив глаза.

- Ну, мисс Фёрст, говорите. Говорите же! – закричала Джилл.

- Пластмассовое… - вдруг произнесла Мелани. Глаза горели озарением: вероятно, слово было подобрано очень точно.

- Что? – Джилл показалось, что она ослышалась. Удивление смешалось с полным отсутствием понимания. В этот момент замешательства женщине всё-таки удалось выхватить из рук актрисы ключи. Она проворно начала открывать дверь. Больше узнать что-либо было невозможно.

Джиллиан возвращается в больницу

Встреча с Мелани Фёрст не внесла никакой ясности в происходящее. Наоборот, всё становилось ещё более запутанным. Не удавалось выстроить какой-то мало-мальски правдоподобной гипотезы. «Пластмассовое лицо. Что бы это вообще могло значить? Может, маска? Очень похоже на маску», - думала Джилл. Самое странное, что все эти обрывки информации удивительным образом перекликались с её снами. Если верить в историю Лика Фёрста, то ему парализовало часть лица. Его дочь говорит про какое-то «пластмассовое лицо». Джон в её сне избавляется от лица, буквально сдирая его. Это не могло быть просто случайностью или совпадением. Теперь Джиллиан начала сомневаться в том, что наблюдала в уборной приступ сумасшествия мужа. А может, имеет место и душевная болезнь и что-то ещё одновременно? Может быть, сумасшествие – лишь следствие? Побочный эффект?

От Мелани Фёрст Джилл снова отправилась в больницу к отцу. В коридоре она столкнулась с каким-то мужчиной: крепкого телосложения, брюнет, в чёрном пальто, слегка небритый. Его недобрый и очень тяжёлый взгляд упал сверху, словно бетонная плита. Словно огромный питон посмотрел на маленькую жертву. Странная способность. Обычно на Джилл такие вещи не действовали. На мгновение она остановилась. Почему-то показалось, что этот человек неслучаен здесь и стоит получше запомнить его. Она даже обернулась вслед, но человек очень быстро исчез из поля зрения. Появилось плохое предчувствие - резко, внезапно и, вроде бы, абсолютно беспричинно. Это как первобытный страх, который заставляет человека пасть ниц перед грозой или затмением, - он гонит вперёд, а тело действует на уровне рефлексов, не обращая внимания на здравый смысл и логику.

Через минуту Джиллиан, подгоняемая беспокойными ощущениями – предвестниками чего-то плохого, была в палате отца. Вокруг него уже суетились врачи и медсёстры. Сплошной монотонный звуковой сигнал кардиомонитора говорил об отсутствии сердцебиения. Врачи аккуратно попросили Джилл выйти. Спустя десять минут ей сообщили страшную новость.

В дальнейшем результаты вскрытия ничего не покажут. Специалисты разведут руками, не сообщая ничего конкретного. Внезапная остановка сердца. Причина неизвестна. А Джиллиан так и не сможет забыть того подозрительного мужчину в коридоре…

Джон навещает мать в больнице

На следующий день после интервью Джон проснулся прямо на полу. Вечерняя молитва успокоила его. На фоне накопившейся усталости и недосыпа его буквально придавило к полу. После такого сна некоторые части тела порядком затекли. Разбитость от предыдущих дней немного спала, но до конца не ушла. Видимо, её невозможно было вывести из организма за одну ночь: требовался продолжительный отдых. Технология пока не беспокоила. Вероятно, ему решили дать передышку – поощрение за вчерашнее интервью. Хотелось есть. Он залез в холодильник и сделал себе пару сандвичей. Заварил кофе.

Его не покидали мысли о произошедшем вчера. Состояние – похмелье. Тяжёлая расплата за вчерашнее, за последний год… Сегодня всё выглядело несколько иначе – настолько нереальными казались события прошлого дня. Джон отчаянно и неосознанно убеждал себя, что этого вообще не было. Возможно, это просто такая странная игра воображения на фоне психического расстройства? Возможно, и хэшбрейкеров не существует? Лишь часы на руке, подаренные одним из членов этой тайной организации, говорили об обратном.

Говорят, преступники всегда возвращаются на место преступления. И Джону тоже хотелось вернуться в логово борцов за свободу, чтобы убедиться в том, что это не дурацкие игры больного разума. От этого поступка его удерживал лишь страх перед тем, что это действительно окажется правдой.

Другая тема его размышлений – это вчерашнее интервью. Хозяева технологии – руководство «Дримс Пикчерз» – хотели превратить Джона в символ новой сексуальной революции, сочетающий в себе христианскую мораль и идеи полной, безграничной свободы. «Если родители видели вчерашнее интервью…» - Джону не хотелось продолжать эту мысль. Она страшила его, снова погружая в безысходность.

«В Реддинге в любом случае кто-нибудь смотрел. А значит, родители скоро всё узнают. Надо действовать. Не знаю как, но нужно, что-то делать пока не стало совсем поздно», - продолжал он рассуждать.

«Родители в случае чего, скорее всего, позвонили бы. Звонков пока не было, а значит, и беспокоиться, вроде бы, не о чем. Может, я слишком крепко спал? Или это затишье перед бурей?!»

Джон взял телефон в руки, решив проверить, нет ли пропущенных.

«Может, Джилл опять звонила?»

На экране горело одно сообщение. От Джилл. Сердце Джона тут же забилось чаще. Он поспешил его открыть:

«Не знаю, Джон, что с тобой происходит. Почему ты не хочешь просто поговорить… Обсудить всё... После твоих заявлений я не могу... Я не знаю, что происходит… И твоя мама… Она в больнице, Джон…»

«Что? Как в больнице? Что с ней? Что случилось? Почему? Мне надо ехать в Реддинг. Немедленно», - с этой мыслью Джон в спешке собрался и покинул своё убежище.

***

Путь до Реддинга составлял восемь часов, но Джон, в этот раз совершенно наплевав на правила, постоянно превышая скорость, сэкономил почти целый час времени. Он буквально вбежал в больницу и сразу же набросился на медсестёр в приёмной:

- Где она? Миссис Вайер?

- Кем Вы ей приходитесь? – спросила одна из работниц. Вероятно, для неё подобные вещи, когда кто-то на нервах врывается в больницу, были совершенно не в новинку.

- Номер… Скажите, номер палаты, - Джон совершенно не слышал, что его спрашивают. Лишь одно волновало – он хотел увидеть маму прямо сейчас.

- Кто Вы? Я же не могу пускать туда кого попало, - продолжала медсестра.

- Сын. Джон Вайер.

- А, я Вас узнала. Вы – актёр, кажется.

- Да, - недовольно ответил Джон. Сейчас меньше всего хотелось, чтобы ему напоминали о его профессии.

- Документы есть какие-нибудь с собой?

- Права.

- Оставляйте.

Джон пошарил по карманам и, отыскав документ со своей фотографией, отдал его медсестре.

- Палата №311. Это на третьем этаже. Можете на лифте или идите туда. Там направо и в конце коридора лестница.

- Хорошо. Спасибо Вам, - и Джон пустился бегом к палате.

- Назад будете возвращаться - не забудьте забрать свои права. Я пока тут всё заполню, - крикнула ему вслед сестра.

- Ты что? Ты зачем его так пустила? – спросила вторая медсестра.

- Это же Джон Вайер.

- Кто?

- Ну этот, что сыграл гомосексуалиста. Помнишь, в пятницу показывали?

- А, да, точно. Похож.

***

Возле палаты никого не было. Отец Джона уехал на обед. Джон надел белый халат и зашёл внутрь. На кровати - родной и очень близкий человек. Глаза закрыты. Тело без движения. Сигналы пульса и медленное дыхание говорят о том, что жизнь ещё теплится в нём. Как будто спит. Как будто пройдёт совсем немного времени, веки поднимутся, и мама посмотрит на сына. Она не поверит своим глазам, потом протянет к нему руки, возьмёт его за лицо и всего ощупает, чтобы убедиться, что это её мальчик, её Джонни. Она будет рада видеть его. А он в свою очередь крепко обнимет и пожалеет её. Столько тепла и заботы она подарила ему. Как теперь успеть вернуть всё это? Отплатить тем же?

Но пока ничего не происходит, пока она лежит без движения. Джон садится рядом и томительно смотрит на неё – он ещё надеется на чудо. Но чудо – это в сказках. Реальность крайне редко даёт второй шанс. Скорее всего, ему не удастся ей всё рассказать, а жаль… Так хотелось бы, чтобы она всё узнала. Ведь при всей видимой близости, они были не так близки, как кажется. С какого-то возраста мы все начинаем немного сторониться родителей, стесняться их любви и заботы, думая, что она нам больше не нужна. Возможно, так и должно быть: дети должны дать понять родителям, что выросли и не нуждаются больше в их чрезмерной опеке. Как же тяжело родителям в этот момент – осознавать, что в них больше нет такой необходимости, как раньше.

А взрослая жизнь вообще создаёт много условностей и требует от тебя совершенно определённых проявлений. И появляются стены. И даже с родителями ты уже не можешь быть до конца честным и открытым. И если возникают какие-то проблемы, то ты просто не рассказываешь о них: не хочется, чтобы родители лишний раз переживали. Отчасти это забота о них, а отчасти – всё то же стремление казаться взрослее. «А, он ещё совсем ребёнок», - никому не нравятся такие реплики в свой адрес, так ведь? Я сам всё могу. Я сам всё умею. Я сам способен решать свои проблемы. А они точно не смогут мне ничем помочь.

И сейчас Джон как никогда был прав: родители не могли ему помочь и вряд ли кто-то мог бы, поэтому особого смысла в том, чтобы каким-то образом донести до них всю правду, действительно не было. Но сейчас просто хотелось откровенности. Хватит лжи. Хватит этих внешних оболочек. Хватит тайн.

- Мама, я… Я долго думал… Знаешь, всё что со мной происходит. Я сам во всём виноват. Как-то всё… сыплется на тебя, сыплется. Думаешь, сейчас… Вот-вот… Главное – цель. Исполнение мечты. А остальное… Средства, методы... Разве это важно? Разве важно - как? Главное – дошёл. Сумел. Получил, что хотел. Разве не этому нас всех учат с самого детства? Разве не это мы впитываем с молоком матери, ещё лёжа в пелёнках? В чём моя вина?!! Что я сделал не так? Я хотел стать актёром - и стал. Я хотел славы - и получил её. Я искал то, что сделает меня ещё лучше, ещё талантливее, - и нашёл. Многие остановились бы. Сказали бы «хватит», «у меня и так всё есть». Но даже деньги и слава не могут затмить идеал, к которому стремишься… И она… Она казалась мне выходом… Чёрт возьми, неужели кто-нибудь на моём месте поступил бы иначе?! Джиллиан? Джиллиан… - Джон опустил голову и заплакал.

На секунду показалось, что мама шевельнула пальцами руки. Он тут же схватил её за руку:

- Мама? Мама?! Ты меня слышишь? Мамочка, очнись!

В этот момент дверь в палату открылась. Джон обернулся. В дверях стоял отец. С минуту они молчали, просто смотрели друг на друга, не зная, что сказать, не зная, с чего начать этот ожидаемо тяжёлый разговор. Первым заговорил отец, так как Джон точно не решился бы.

- Приехал? – спросил он, тихонько прикрыв дверь и присев на край стула возле входа.

- Да, как только узнал, - ответил Джон. Сейчас он чувствовал себя маленьким мальчиком, который очень сильно набедокурил и будет получать хорошую взбучку от родителей.

- Джиллиан позвонила?

- Нет, прислала сообщение. Прислала ещё вчера, но я… Я увидел его только сегодня и… - начал было оправдываться Джон.

- И как же так получилось? – вдруг перебил его отец.

- Что? – Джон неумышленно, скорее на уровне рефлексов, опять же, того маленького мальчика, изобразил полное непонимание.

- Ты. Твоя роль. Твои интервью.

- Вы посмотрели фильм? Я же…

- Да, чёрт возьми, - снова отец перебил его, - мы посмотрели его! А что ты думал? Тут весь город на нас смотрит как на прокажённых! Ты думал, что я сдержу слово? А ты держишь слово? – Томас сделал паузу, ожидая ответа, но Джон молчал. Ему нечего было сказать в своё оправдание. Даже если это всё технология, даже если его вынуждают делать это, говорить это, он всё равно чувствовал себя виноватым. Отец снова взорвался:

- Да и что это вообще такое? Какие-то фонды, ЛГБДТ, транс… их чёрт знает, что!!! Сплошное п… Грех! Блуд! Что это? Откуда это взялось? Откуда это в тебе? Мой сын! – снова пауза. – Что, молчишь? Ну, давай, скажи что-нибудь в своё оправдание. Ну же, я хочу услышать… Что-нибудь. Давай же!

- Я… Я пока не могу всего объяснить… Это не… Это всё… Сейчас пока не могу. Понимаешь?

- Нет, не понимаю, - снова набросился отец. – Видит Бог, я не понимаю, как так получилось. Что я сделал не так? Что мы с твоей мамой сделали не так? Мэри. Теперь ты. Ведь всё ей дали, ничуть не меньше, чем остальным. Что ей было нужно всё время? Чего не хватало? Что, сейчас всё хорошо? Теперь у Мэри всё прекрасно? Нет у неё ничего прекрасного и быть не может! И ты туда же – во все тяжкие. Ведь тебе даже Слово Божье дали. У некоторых и того нет, и они не настолько порочны. Думаешь, это тебе что-то принесёт? Станешь ещё богаче и известнее? Может, купишь яхту или личный самолёт?

- Нет, - Джон покачал головой.

- А нас? Тоже купишь? Меня, маму, Эмили, братьев? Всех купишь? – снова пауза.

- Я всегда считал, что твои увлечения… Это… Это всё от дьявола… Театр, лицедейство – порождение дьявола! Но нет же… Я просто слишком суеверен. У меня, как у религиозного человека, слишком много предрассудков!!! И твоя мать потворствовала тебе! Расплата. За всё будет расплата. Даже за «потворствование» придётся платить, - глаза Томаса горели слепой верой. Затем он снова утих.

Джон молчал. Он хотел что-то объяснить, но не знал как. Обстоятельства складывались не в его пользу: мать в больнице, он совершил убийство, технология, запрещающая сказать лишнее слово. Состояние психики – не к чёрту. Мысли - в кашу. Сложно было сформулировать что-то, чтобы это хоть как-то объясняло происходящее, умело обойдя систему защиты. Отцу Джона, возможно, были и не нужны ответы. Он просто хотел выговориться, сказать своему отпрыску в лицо всё, что думает об этом.

- И ты…. Ну ладно я, но мать… Смотри, что ты сделал! Это ведь всё ты! Твоё интервью! Из-за тебя она здесь! И Джиллиан… Бедная Джиллиан… Как же она плохо выглядит, - отец закачал головой.

- Она была здесь?

- Хоть бы подумал, что она беременна, - не слыша вопроса сына, продолжал отец.

- Она… беременна?! – глаза Джона расширились от удивления. – Откуда ты… Откуда ты знаешь?

- Она сама сказала, - отец тоже удивился. Он был уверен, что Джон знает, но по выражению лица было видно, что он впервые об этом слышит. – А ты… не знал? Я думал, она тебе первому… А потом уже нам…

Джон покачал головой. Слёзы сами собой потекли по щекам. Взгляд провалился в пустоту.

- Да, Джонни, она беременна. Ждёт ребёнка от тебя. А ты устроил неизвестно что…

Джон снова посмотрел на отца. Тот опустил голову. Для Томаса это была вовсе не злоба на сына, а, скорее, отчаяние. Джон взглянул на мать, бездвижно лежащую на больничной койке. Рядом сам собою возник силуэт Джилл. Она уже с животом и смотрит на Джона с укором и болью. Она страдает. Он бросил их. Бросил на произвол судьбы.

«Что я наделал?» - удар током через всё тело, взрыв изнутри. Волной подбросило со стула.

«Наружу. Глоток воздуха. Бежать. К ней. К свободе. Куда-нибудь».

- Я всё исправлю. Я должен. Только хватило бы. По-другому нельзя. Видит Бог, я исправлю. Всё исправлю! – шепча судорожно себе под нос, Джон выбежал из палаты. Отец что-то кричал ему вслед, но Джон уже не слышал его. Он нёсся на всех парах из больницы. Неизвестно куда. Никакого плана, никаких мыслей. Сейчас просто хотелось вырваться. Прочь. Просто, как в детстве, - убежать, не оглядываясь.

- Мужчина, постойте! Вы забыли права! – вдруг услышал он где-то слева.

- Ваши права! – вторил ему всё тот же голос.

Он повернулся. В приёмной его звала медсестра. Он подбежал к ней.

- Вот возьмите, и вот тут вот распишитесь о посещении, - Джон взял ручку и подписал документ, повторяя себе под нос одну и ту же фразу: «Я всё исправлю… всё исправлю…»

По дороге в город

Снова за руль – и опять бесконечная дорога шумит под колёсами, разрезая рыжий песок серой полосой асфальта на две половинки. Небо упало сверху прозрачным голубым куполом. Мелкие облака тают, словно сахарная вата, от палящего солнца. Морщинистые скалы вдалеке, кактусы трубами и редкий лишайник – всё застыло под давящей вечностью небес. Лишь одиноко парящие птицы в вышине и иногда пролетающие мимо машины сообщают о том, что проезжающий путник не одинок в этом мире, что ещё где-то есть очаги жизни.

А что если один? Что если мир необитаем? Как тогда? Робинзон Крузо в своей личной Вселенной. И, вроде бы, никто не мешает. Не нужно бороться, выживать, искать одобрения, взаимопонимания, отстаивать свою точку зрения. Тут только ты наблюдатель. Только твоя точка зрения единственно правильная. И, вроде бы, полная гармония. Вроде бы, связь с космосом. Но чего-то всё равно не хватает. Назойливое ощущение, что чего-то лишён. Чего-то очень важного. Нет! Посадите рядом такого же! Или нет – абсолютно другого! И пусть мы начнём спорить, пусть мы начнём ненавидеть друг друга или даже воевать. Всё равно это куда интереснее, чем безмолвие вечности.

Но сейчас – отдушина. Хочется в единое целое, в абсолютное равновесие. Хочется оторваться от земли и, пролетев над миром людей, посмотреть свысока на все их проблемы и насладиться моментом. Больше они тебя не касаются. Побыть птицей хоть мгновение…

- Завтра в одиннадцать часов вечера я участвую в Шоу Дэвида Волкмана. Я должен быть готов. Я должен явиться туда вовремя. Мне нужно надеть свой лучший костюм и привести себя в порядок. Завтра ответственный день, - вдруг заговорил Джон. Этот диалог с самим собой вернул его в реальность. На этот раз технология была настроена более изощрённо: это было не просто сообщение от кого-то, а речь шла как бы от него самого. Он будто сам себя убеждал в необходимости отправиться на это шоу. Психика Джонни за последние несколько дней значительно ослабла, поэтому тактика давала определённый эффект. Снова манипуляции «Эмоушен Диджитал» смешивались с мыслями Джона в один поток. Нить сознания терялась. Всё сливалось и текло само собой.

- Какой костюм мне выбрать? Более строгий или более щегольской? Может, тот - с прошлой церемонии? Завтра вечер должен быть свободен. Надо предупредить Джиллиан, что я уйду, - продолжала технология. В этом запрограммированном монологе акцент внимания умышленно смещался так, чтобы Джон не думал на тему «идти или не идти на интервью». Пусть выбор уже сделан, и всё, что нужно решить, это: в чём пойти, предупредить жену и освободить вечернее время.

«А вдруг нет никакой технологии? Эффект Плацебо? Фикция, инсценировка, что-то вроде гипноза. Такое ведь бывает, не так ли? Вдруг это…? Может, мне и правда нужно пойти? Куда? Туда или…? Я уже давал ему интервью, кажется. В прошлом году, вроде бы. Да, точно! Это было накануне Рождества! Там ещё были такие маленькие блестящие ангелочки… А вдруг ничего не будет? Вдруг это всё игра воображения? А может, мне действительно нужна помощь? Какой же костюм надеть? Люблю тот чёрный смокинг, который мы покупали вместе с Джилл ещё на первую церемонию. И тот полосатый галстук к нему очень подходит. Плевать на правила, на их нормы приличия! Да, решено! И туфли… те… чёрные… очень удобные…»

Рон Кларк

Звонок. Телефон – оживший кусок пластика. Если это она – не отвечать. Пока не отвечать. Надо придумать, что дальше. Пусто. Как контузия. Просто шум, помехи – ничего более. Как ни парадоксально, но факт о её беременности - дистанция: он не мог так рисковать, а рядом с ним – нет гарантий. Люди, затеявшие эту игру, не остановятся ни перед чем, и Джиллиан может превратиться в ещё один инструмент.

«Как сделать так, чтобы быть рядом и в то же время достаточно далеко, чтобы не причинить ей вреда?»

Побуждения, к сожалению, недостаточно. Если биться головой о стену, то, скорее всего, разобьется голова. Нужен план, как разобрать эту стену по кусочкам. Но как стройный алгоритм может прорасти из хаоса?

Доброжелателей у него, вроде бы, больше не было - общаться, стало быть, не с кем. Потребность в мобильном устройстве фактически равнялась нулю. Обычно минуты безразличия хватало, чтобы телефон снова впал в кому, но на этот раз кусок пластика проявлял завидную настойчивость.

Уже пять минут тишину, в которой так легко плодились мысли и вырастали из глубины сознания яркие образы, была нарушала знакомая мелодия. Наконец, Джон не выдержал - пластик победил. Он не стал брать в руки телефон, как будто не хотелось марать их о что-то липкое и навязчивое, а попытался посмотреть, что написано на экране, хоть это было не совсем удобно за рулём.

«Рон Кларк», - прочитал про себя Джон. «А ему что нужно?»

Джон явно не был настроен ни с кем разговаривать. Да, Рон был его другом - лучшим и, пожалуй, единственным. Но сейчас хотелось побыть в изоляции, избавить себя от любых соприкосновений с внешним миром. Ему нравился тот временный вакуум, который ореолом безразличия ко всему происходящему окружил со всех сторон. Сейчас он поднимет трубку и придётся отвечать на бесчисленные вопросы, что-то врать, что-то скрывать, а некоторые вещи рассказать он всё равно не сможет, даже если хотел бы. Так к чему этот бессмысленный и бесполезный разговор? Но что-то внутри подтолкнуло его ответить на звонок. Вероятно, это было осознание ценности настоящей дружбы: пусть он не может быть с Роном до конца честным - по крайней мере, этому человеку точно небезразлична его жизнь.

- Привет, Рон, - сухо ответил Джон. У него не хватало душевных сил, чтобы изображать радость или что-то ещё. Не хотелось больше играть. Хотелось хоть мгновение побыть настоящим, самим собой, снять все маски, перестать быть актёром.

- Не очень-то ты держишь свои обещания, - вдруг сразу набросился на него товарищ. В голосе не было обиды, скорее, это прозвучало как шутка, но с лёгкой претензией. Вот за это Джон особенно любил Рона: умел он очень мягко и тонко намекнуть на различные неприятные обстоятельства их дружбы. Хотя это всё же было не совсем в духе Рона – начинать разговор с претензий: обычно он подходил к ним очень плавно.

- В смысле? – Джон изобразил непонимание.

- В смысле исчез куда-то. Встретил твоих товарищей по цеху – никто тебя не видел. Никто толком не знает, где ты. Совсем не вспоминаешь про своих старых друзей.

- Ну у меня их не так много.

- Один точно есть. И что-то ему подсказывает, что у нашего Джонни не всё в порядке.

- Даже не знаю, что тебе сказать, - Джон тяжело выдохнул, хотелось заплакать прямо в трубку, но он сдержался. Или технология сдержала его?! Определять её вмешательство в эмоции становилось всё сложнее. Она словно соединялась с ним в единое целое. И это означало лишь одно: скоро она станет его неотъемлемой частью навсегда - частью его как личности.

Обычно после такого выдоха следует длительный монолог откровений, но монолога не последовало. Вместо этого: – Понимаешь, не могу. Чувствую себя тем, кто не слушал наставлений родителей в детстве… В итоге – судьба держится на расплавленном воске, скрепившем перья надежды на невозможное. Бедный Икар… Как же всё-таки трагично - познать небесную свободу птицы и тут же свалиться вниз, не имея возможности сопротивляться незыблемому закону – закону притяжения.

- Что-то я не узнаю нашего Джонни. Откуда такие упаднические мысли? Ты же всегда держал нос высоко?

- Нос держал, но где же верх?

- Не совсем понимаю, о чём ты. Может, встретимся? Поболтаем? Как раз расскажешь мне об этом?

- Да, надо как-нибудь, - ответил Джон безучастно, подразумевая, что в ближайшее время это невозможно.

- Давай сегодня вечером.

- Сегодня?! – удивился Джон.

- Да. Хоть прямо сейчас приезжай. Приглашаю в гости. Переехал недавно. Так сказать, новоселье.

- Не знаю, Рон. Мне сейчас совсем не до праздников. Не хочу шума и компаний, - Джон на ходу придумывал отговорки.

- Так там и не праздник вовсе. Я позвал только тебя. Подумал: почему бы не порадоваться этому событию со своим старым и очень хорошим другом? – прозвучало это тепло, словно Джона сейчас обернули тёплым пледом и дали чашечку горячего шоколада. Запахло уютом и безопасностью. Даже слишком хорошо. Обычно таким свойством обладает лесть. Фактически он загнал Джона в угол, выходом из которого был один единственный ответ:

- Ладно, я сейчас из Реддинга еду. Заскочу к тебе ненадолго. Скинь новые координаты.

- Из Реддинга? Что-то ты частенько стал туда ездить? Что-то случилось?

- Да, Ронни, всё время что-то происходит. Жизнь не стоит на месте, к сожалению.

***

Плана пока не было. Может быть, и правда, Рон что-нибудь посоветует. Всё рассказать ему он не сможет, но как-то намекнуть, смоделировать похожую ситуацию... Вдруг что-то получится. Решение часто приходит в самых неожиданных, порою банальных обстоятельствах. Одно Джон знал точно: Рон – его лучший друг, и если уж просить у кого-то совета или помощи, то Рон – первый человек, к которому стоит обратиться.

Рон Кларк явно не терял даром времени: постепенно из мелкого агента он превратился в довольно влиятельного продюсера. Об этом говорил адрес его нового пристанища – Беверли-Хиллз. Пристанищем оказалась вилла: не слишком огромная, но и не самая маленькая, по размерам и убранству способная конкурировать с виллами многих знаменитостей и крупных деятелей кинобизнеса.

Признаться, Джон был слегка удивлён. Не к такому образу Рона Кларка он привык. Для него Рон всегда оставался тем худощавым парнишкой в рваных джинсах, который на последние деньги покупал билеты на автобус и мотался по киностудиям в поисках заработка, вместе с ним искал дешёвое жильё на окраинах Лос-Анджелеса. Конечно, Джон понимал, что жизнь меняется и что Рон уже давно не худощав и не ходит в рваных джинсах. Он был искренне рад тому, что мечты друга тоже воплощаются в жизнь. Удивление вызывал не сам рост, а, скорее, контраст.

Джону открыл хмурый дворецкий с каменным и невыразительным лицом. Он молча проводил его в гостиную, предложил присесть на удобный кожаный диван, включил телевизор, затем поставил рядом на столик поднос с выпивкой и молча растворился.

Вскоре появился и сам хозяин.

- А, приветствую тебя, Джонни, - произнёс он и дружественно развёл руки в стороны.

«Да, вот тебе и паренёк в рваных джинсах», - почему-то промелькнула первая мысль у Джона. Рон Кларк был одет просто с иголочки. Как будто это была не встреча со старым другом, а визит с официальными переговорами. Хотя, ради исключения излишнего формализма, он всё же не стал надевать галстук и, надо сказать, выглядел слегка неопрятно. Как будто настолько привык к таким роскошным вещам, что мог не заботиться об их виде.

- Прошу, Джонни, налей себе что-нибудь выпить, - Рон указал на поднос.

- Нет, спасибо. Я же говорил, что ненадолго. Ещё сегодня много дел, и я к тому же за рулём, - внешне Джон держался молодцом, чего нельзя было сказать о его внутреннем состоянии.

- Ну это не проблема: мы легко организуем тебе водителя.

- Нет, спасибо. Сегодня я сам.

- Как знаешь. Ну что, рассказывай, приятель: как ты? Как Джилл? И что, чёрт возьми, там с тобой происходит?

- Джиллиан нормально, вроде бы. Я средне, - начал неуверенно врать Джон. Когда он так делал, непроизвольно имитировал лёгкий кашель. Это создавало паузы, и было немного больше времени, чтобы продумать свои ответы.

- Как она пережила смерть отца? – вдруг спросил Рон. – Да, такая трагедия. Кто бы мог подумать. Какой-то пьяный водитель за рулём - и нет человека. И не просто человека. Кристофер Фокс! – произнёс Рон торжественно. – Человек-глыба! Настоящий режиссёр! Наверное, сама не своя?

У Джона расширились глаза. Он не мог скрыть своего шока, хоть и попытался это сделать. Рон смотрел на него очень внимательно. Было неясно, заметил он его реакцию или нет, но вида не подал.

В таких ситуациях надо отвечать размытыми общими фразами, ничего не говоря конкретно и по существу. Этим искусством в совершенстве владеют политтехнологи.

- Пока держится, - на лету импровизировал Джон.

В голове меж тем закрутился ворох мыслей. Он не знал обстоятельств и всех подробностей смерти отца Джиллиан. Из разговора с Роном было понятно, что его, скорее всего, сбила машина. Пьяный водитель. Чистая случайность. Но сейчас, когда Джону приоткрылась завеса, и схема того, как всё устроено, предстала почти воочию, на каком-то совершенно интуитивном уровне ему показалось, что смерть отца Джилл также не была случайной, как и всё происходящее с ним. Это звенья одной цепи. Часть общей закономерности. Ещё одна переменная в уравнении, решив которое, можно легко предвидеть, что будет дальше.

- А в Реддинг зачем ездил?

- Да так, надо было с родителями повидаться, - Джон не хотел пока рассказывать Рону, что ещё и его мать лежит в больнице при смерти, и уж тем более не хотел вдаваться в причины. Разговор явно не клеился, так как Джон буквально выдавливал из себя каждое слово. От дальнейших объяснений спас телевизор. Джон переключил своё внимание на него. Рон также невольно повернулся к экрану.

По телевизору показывали вечернее телешоу. В качестве приглашённых гостей там сидел Люк Стоун - тот самый, что играл Алана Кроу в «Гранях любви». Джон с болью посмотрел на него. Он вдруг вспомнил этот омерзительный поцелуй, объятия, от которых кожа вдруг начинала чесаться, как от какой-то грязи или аллергии. Как же это было всё-таки мерзко для него. Как он это пережил? Что заставляло его вновь и вновь приходить на съёмочную площадку? Дай человеку надежду, и он пойдёт за ней, потому что такова его природа. Нет, он не виноват. Он не виноват, что его предали. Хитрый расчёт, но он оправдал себя. Роль сыграна. Теперь мало, что от него зависит.

- Скажите, Люк, - артистичная пауза, - тяжело было?

Закадровый смех.

- Да, безусловно, было очень тяжело. Я, признаться честно, никогда не играл таких откровенных ролей, но благодаря тому, что меня окружали настоящие профессионалы, всё получилось.

- Получилось, не то слово. Главный претендент на премию «Оскар» за лучшую мужскую роль.

Закадровые возгласы и аплодисменты.

- Это, я так понимаю, Ваш первый опыт в таком масштабном кино?

- Да, до этого я играл в нескольких малобюджетных фильмах, потом переключился на сериалы, и там мне удалось добиться большего успеха, показать себя с лучшей стороны. Потом меня пригласили в большое кино. И, кстати, это произошло благодаря одному очень хорошему человеку, которого я бы хотел особенно поблагодарить. Рон Кларк, если ты смотришь, спасибо тебе. Без тебя бы этого ничего не было, и двери «Дримс Пикчерз» были бы для меня до сих пор закрыты, - довольное лицо Люка показали крупным планом.

Бывает так, что мысль, словно случайный прохожий, проносится мимо тебя. Сначала ты не обращаешь на неё никакого внимания. Кто с интересом смотрит на случайных прохожих? Но потом вдруг что-то закрадывается в твою голову, что-то еле заметное. Ты оборачиваешься, но эта «мысль - случайный прохожий» уже ушла от тебя и почти растворилась среди людей. Где-то вдалеке ты ловишь краем глаза её спину. Ты говоришь себе: «Ничего такого». И снова продолжаешь свой путь, но лёгкое, навязчивое послевкусие остаётся: «А может, что-то важное? Вдруг проглядел? Упустил?» И вот продолжая брести в таких раздумьях, ничего не замечая, ты вдруг снова сталкиваешься с этим случайным прохожим, но теперь он уже не убегает от тебя прочь. Теперь он стоит перед тобой лицом к лицу. Перегородил тебе путь - и деться от него просто некуда. И в этот момент приходится мужественно поднять голову и посмотреть ему в глаза.

В голове начал собираться пазл, который до этого выглядел неубедительной кучей мусора. Записки, обрывки фраз, живые трагедии, технология, «Дримс Пикчерз» – всё вдруг в один миг начало складываться в общую картину, как будто кто-то только что отдал Джону последнюю деталь головоломки, без которой та не имела решения. Теперь всё предельно ясно. Остаётся только с мужеством поднять глаза и посмотреть в лицо случайному прохожему…

- Ты? – спросил Джон, обращаясь к Рону. Вопрос состоял всего лишь из одного слова и, вроде бы, было совершенно непонятно, о чём он, но Рон его прекрасно понял – это читалось в глазах. Ставки сделаны. Пришло время раскрыть карты. Либо выиграл, либо проиграл – одно из двух.

- Да, Джон, - ответил Рон.

- Но ты же… - хотел было воскликнуть Джон, но Рон перебил его:

- Знаю, Джон. Знаю, что хочешь сказать. И мне нечего тебе ответить. Не знаю, наверное, этому нет оправдания. Единственный довод – так устроен мир: либо ты - либо тебя; либо вилла на Беверли-Хиллз - либо убогая съёмная квартирка на окраине Лос-Анджелеса. Нет середины. Середины нет. Есть выбор, и, когда он сделан, тебе остаётся только идти. И ты прекрасно знаешь, о чём я, так как ты находишься в точно такой же ситуации, - Рон сделал паузу. – Да, Джон, бежать, увы, некуда. Ставки слишком высоки. И ты даже себе представить не можешь, какие серьёзные игроки сидят за этим столом.

- Ты тоже предал… Ради чего, Рон? Ради виллы?! Ради той роскоши, которой ты себя окружил?! Ради этого ты ведёшь всех нас на эшафот? – Джон не смотрел уже на Рона, он говорил это больше самому себе. Глаза нервно бегали из стороны в сторону в поисках чего-то такого, что в данный момент может быть опорой.

- Джонни, ты не понимаешь. Не все в этом мире рождаются способными, умными и талантливыми, как ты, как Джилл… Как Люк Стоун, - он махнул рукой в сторону телевизора. - Не всем сыплется на голову божья благодать. Легко рассуждать, купаясь в лучах славы и каждый год получая статуэтку от киноакадемии. А что делать остальным? Что делать мне? Они имеют право на достойную жизнь или нет? Я имею на это право? В конце концов, не моя вина: вы сами принимаете решение. А то, что вы так легкомысленно и халатно к этому относитесь, так это ваши проблемы, а не мои. Вы почему-то решили, что этот мир создан для вас: именно вас должны все хвалить, вам должны рукоплескать, на вас должны быть обращены все взоры и телекамеры.

- Нет, этого не может быть… Не может быть… Не верю… Кругом враги… Предатели… Не верю… - психика Джона явно не выдерживала. У него начинался нервный приступ. Он словно умалишённый качался взад-вперёд, махая головой и продолжая твердить самому себе: - Не верю… Нет, не может быть… Всё продано! Всё!

Рон подскочил к Джону и начал трясти его за плечи, пытаясь привести в чувство:

- Ты пойми, Джон, если у тебя ещё была возможность избежать всего этого – у меня не было ни единого шанса. Либо ты в стае и каждый день сыт, либо тебе будет суждено скитаться одиноким хищником, питаться падалью и доедать остатки. Тебя ждёт суровая, голодная действительность, пока в один прекрасный день ты и сам из хищника не превратишься в добычу.

- Ты знал о технологии? – отстранился Джон.

- Джон, прошу, пойми…

- Ты знал о технологии?!

- Да, но не сразу – потом… Когда Оскар…

- Ты знал, что будет? Тебя посвятили в их планы? Говори!

- Джон…

- Знал или нет?

- Знал…

Джон вскочил с дивана. Его метало по комнате от злобы и негодования. Кларк без сил упал на колени и опустил голову.

- Ты знал, что произойдёт и что будет в итоге. Что мне придётся… Придётся сниматься в этой… Что моя семья! Джилл! Что мне придётся с ней… И… И ты ничего не сделал..? Никак не предупредил меня? Не помог?

- Джон, они за всем следят. Всё контролируют. Все наши встречи, звонки. Помнишь, тогда мы шатались по городу до утра? Думаешь, это случайность? Думаешь, само собой так вышло? Думаешь, сегодняшняя наша встреча случайность? Нет, это они, Джон… Они послали меня. И я помогаю. Помогаю тебе как могу. Чтобы ты не сорвался, не слетел с катушек. Пойми, это всё, что в моих силах. Джон, прошу, тебе лучше…

- Всё, я больше не могу этого слушать! Не могу… Не хочу… Прочь… Прочь отсюда… - Джон ринулся к выходу.

- Думаешь, они так отпустят тебя? Ещё не понял, что у тебя нет вариантов? – Рон кричал вслед, пытаясь остановить друга. – Вспомни, что стало с Робертом Шаферзом. Все вы наступаете на одни и те же грабли: думаете, что вы какие-то уникальные, что у других не получилось, а у вас получится. Не получится, Джон. Не получится. А ведь надо совсем немного: просто принять и смириться со своей ролью. Ты ведь актёр. Ты делал это тысячу раз! Что тебе стоит сделать это снова?

- Ты мне предлагаешь смириться с тем, что у меня не будет Джилл? Что меня собираются превратить в…?! Лучше смерть, чем такое!!!

- Джон, решительно говорю тебе, подумай. Подумай тысячу раз. Они пойдут на всё. Не только твоя жизнь, но и жизни твоих близких - всё может стать разменной монетой. Они знают, они всё знают… Они знают, что Джилл беременна… Они знают, что твоя мать в больнице… Её отец, Джон! Он влез туда, куда не следовало, и… Прошу тебя, остановись. Не делай ещё больше ошибок!

Джон посмотрел на друга. Тот продолжал стоять на коленях на полу. В его глазах стояли слёзы. Несмотря на сытую жизнь в стае, он буквально был пропитан страхом. Джон понял, что не злится на него. У него не было сил, чтобы ненавидеть. Кроме жалости, Рон больше ничего вызвать не мог. Встать рядом с ним на колени? Поклониться своим хозяевам? Теперь, когда все замки сняты, когда все шкатулки с секретами открыты. Как будет правильно? Последовать за ним? За тем, кто уже пытался спасти человечество? Безвольно отдать себя на истязание ради спасения? А может, их же методами…?

- Знаешь, Рон, я сейчас живу в той квартирке на окраине. Никогда бы не променял её… вот на это, - он обвёл взглядом гостиную, - такой ценой…

Рон лег на пол и зарыдал.

Джону больше нечего было здесь делать. Дружба растворилась в блеске дорогого интерьера, рассыпалась на множество бумажек, хруст которых порою важнее для человека, чем всё остальное. Теперь он совершенно один в мире, где бог денег превращает чаяния людей в товар…

У черты

Как только Джон сел в машину, его тут же начала беспокоить технология, как будто её кто-то специально отключил на время, пока он был у Рона. Теперь, когда они снова получили его отказ, они будут добивать его другими методами. Ждать больше нельзя. Да и нечего. Необходимо действовать. Джон поехал домой. Не в ту старую квартирку, а домой. К себе домой. К своей Джиллиан. По дороге он набрал её номер. Ему было ужасно страшно, что она не ответит, что она не простит его. Она вправе поступить так, ведь он ушёл, ничего не сказав. «Плевать на технологию, плевать на то, как я выгляжу, плевать, что со мной происходит. Я просто хочу её увидеть. Хочу услышать её голос. Хочу знать, что с ней всё в порядке. Моя Джилл. Моя любимая Джилл».

Томительные гудки. Знакомый женский голос с другой стороны. Хочется сказать ей всё. Сказать простое «люблю», но звук почему-то так и не вырывается из уст. Губы сжаты словно тиски. Только тяжелое дыхание - единственный звук, который обозначает его присутствие.

- Алло! Алло! Джонни, ты здесь?! – дрожащий голос Джилл. - Это ты, Джонни?! Ответь, прошу тебя, - плач на том конце.

Дыхание Джона учащается. Он силится выжать из себя хоть что-нибудь, хоть промычать, чтобы дать знать, что он здесь, что он рядом. Сейчас он в западне и пока не может выбраться отсюда, но скоро, совсем скоро они снова будут вместе, как и прежде. Он готов ей это обещать тысячу раз. Но не может произнести ни звука – и будто мёртв уже, и будто вовсе нет его.

Попытки отправить сообщение также не увенчались успехом. Веки, словно автоматические шторы, закрывались, как только Джон пробовал набрать текст. Они и об этом позаботились. Они решили забрать и её. Они хотят, чтобы Джон остался совсем один в этом мире, чтобы ему некуда было идти. А дверь в клетку уже открыта. И его загоняют в неё, как дикого зверя, чтобы потом за деньги показывать, как диковинку.

Он мчит домой так быстро, насколько это возможно. Он бежит, небрежно бросив машину на парковке. Затем нетерпеливо ждёт лифта, посматривая на уменьшающиеся цифры вверху – словно обратный отсчёт. И вот он на своём этаже. Судорожно трясёт в руках ключи, пытаясь попасть в замочную скважину. Вот-вот и он дома. Вот-вот и он обнимет её. Вот-вот – и восторг от встречи: любовь, счастье, объятия. Он распахивает дверь и…

И восторг обрывается на полуслове. Перед его глазами совсем не то, что он ожидал увидеть. Темно. Пусто. Какая-то назойливая тишина, от которой давит на уши сильнее, чем от самого громкого рок-концерта. Джон неуверенно заходит внутрь, как будто это уже не его дом - а просто квартира, просто помещение, где он когда-то жил. Тут больше нет Джиллиан, и вместе с ней что-то ушло. Что-то еле ощутимое, почти незаметное, что-то связующее. Но без этого секретного ингредиента этот дом уже не оживёт никогда. Или дело в другом? Может, дом живее всех живых? Может, что-то важное утрачено где-то там, внутри? Может, это уже он превратился в призрака и, ожидая своей участи, находясь между мирами, блуждает среди знакомых очертаний, не имея возможности прикоснуться к чему-либо? Поэтому и Джилл постоянно ускользает от него? Может, он давно уже смотрит на всё, что было ему дорого, с противоположной стороны самой жизни?

Джон долго стоял, впитывая вакуум этого места. Технология периодически разрывала пелену мёртвого покоя, пытаясь хоть как-то возбудить материю пустоты запрограммированными кем-то пустыми фразами, но Джон, так же как и окружающие его стены, был безразличен к происходящему. Сплошное отсутствие. Окружило, пропитало насквозь, заполнило его до краёв. Сначала, находясь в нем, совершенно не хочется думать, но, затем внезапно, словно молнии среди кромешной темноты ночи, прорисовываются мысли: чёткие, резкие, объёмные. Они оповещают о своем существовании раскатами грома.

«Да, я за чертой, а значит, правил больше нет. Я могу делать всё, что захочу. Всё, что могу. Всё, что считаю нужным и правильным. И я ещё могу вернуться обратно и вернуть её».

Джон решительно направляется в свою комнату. Находит сейф. В сейфе берёт то, что ему нужно.

«Теперь я всё исправлю. Я не затравленный зверь. Я знаю, кто виновен в происходящем, и он поплатится за это».

Как будто уже не он, а какая-то неведомая сила толкала его дальше. Он лишь исполнитель её воли. Он уже видел её там, когда выбрался из логова хэшбрейкеров. И вот снова она: древняя, могучая, как само мироздание. Под её чутким руководством он покинул этот безжизненный уголок, который когда-то был его гнёздышком. Она вобрала в себя всё, что мучило Джона, всё, что жгло его душу. Злоба, ненависть, страх, страдания от неволи, от отсутствия любимой рядом – всё это она использовала, чтобы вести его за собой. Джон ощущал эту силу повсюду. Только сейчас он понял, что она никуда и не девается вовсе: она всегда рядом, всегда ходит по пятам, и, если резко оглянуться, даже можно заметить её присутствие. Он прекрасно знал, что она такое, но не мог ей сопротивляться – теперь она контролировала его. Сейчас он считал её своим союзником. Он же был её проводником.

Благодаря ей он пробрался в здание «Дримс Пикчерз». Благодаря ей смог попасть на самый верхний этаж. Благодаря ей двери совета директоров распахнулись перед ним.

Джон Вайер на совете директоров «Дримс Пикчерз»

При виде Джона Вайера живое обсуждение на совете сменилось мёртвой тишиной, как будто он принёс с собой её часть из своей квартиры. Она шла за ним по пятам, и кто знает, что ещё таилось в ней. Глаза Джона нервно бегали по лицам, в упор смотрящим на него. Помявшись немного на месте, Джон, не произнося ни звука, вынул из кармана тот предмет, который взял из сейфа, тот предмет, который значительно добавлял уверенности в себе. Это был пистолет. Джон снял его с предохранителя и направил прямо на главу компании «Дримс Пикчерз».

- Зачем ты пришёл сюда, Джон? Что ты хочешь сделать? Застрелить кого-нибудь? Думаешь, это поможет? – Рейнольд Морган вёл себя предельно спокойно, несмотря на то, что на него было нацелено оружие.

Джон пробубнил что-то невнятное в ответ, так как рот его был скован действием нанороботов.

- Кукла решила поднять восстание? Как это трогательно, вы не находите? – обратился мистер Морган ко всем присутствующим. Присутствующие никак не отреагировали. Они будто были просто зрителями и безучастно наблюдали за происходящим. Мистер Морган продолжал:

– Взяв в руки то, что сделало человека доминантой на этой планете – оружие – она думает, что сможет наконец освободиться. И после этого, скажите мне, разве не сила определяет всё? Если даже он верит только в неё! – Рейнольд Морган указал на Джона. – Но если ты помнишь – в сказке Карабаса Барабаса никто не убивал, - мистер Морган слегка ухмыльнулся. Даже в такой ситуации, не теряя самообладание, он умудрялся острить.– Ты хочешь порвать эти нити, Джон? Правда, хочешь? Ты можешь это сделать. Да, Джонни, можешь. Но будь добр, отыграй сначала весь спектакль от начала и до конца, как этого требует режиссёр! Как этого ждут от тебя зрители! И всё. Ты свободен.

Джона всего трясло с головы до ног. Он стоял и обливался потом от напряжения, не зная, что сказать. То, что секунду назад казалось лёгким делом, сейчас превратилось в неподъемную ношу. Всё внимание на кончике пальца, лежащего на холодном курке. Он уже убил одного человека. До сих пор перед глазами его лицо. Неужели он способен сделать это ещё раз? Взять ещё один грех на свою измученную душу? Сможет ли искупить? Или уже искупает... ещё не совершённое деяние…

- Так, ну хватит. Пора заканчивать этот балаган, - мистер Морган спокойно подошёл к телефонному аппарату и по громкой связи вызвал главу технического отдела, - мистер Папедж, тут у нас мистер Вайер ведёт себя неадекватно. Сделайте что-нибудь, пожалуйста. Да, чёрт побери, он направил на меня пистолет!

Глаза Джона забегали. Он растерялся, совершенно не зная, как поступить дальше. Сейчас что-то произойдёт. «Может, просто убежать отсюда, и тогда ему ничего не будет? Может, они простят его глупый поступок? А как же Джилл? Как ребёнок? Нет, от судьбы не уйдёшь. Он не может просто взять и опустить руки - он должен бороться за свою свободу любыми средствами».

Вдруг лицо Джона страшно перекосило. Затем рот плавно и неестественно широко открылся. Затем Джон начал громко со всей силы клацать зубами. Рот то сильно открывался, то со всей силы схлопывался. Казалось, ещё чуть-чуть и зубы просто раскрошатся от таких ударов. Джон тряс головой из стороны в сторону, пытаясь это прекратить. Он хватался обеими руками за челюсти, пытаясь сжать их, чтобы они перестали клацать.

- Охрана, здесь у нас душевнобольной. Заберите его, пожалуйста, - продолжал орудовать с телефоном мистер Морган.

В дверях мелькнули две внушительные фигуры охранников. Джон понял, что это конец, что его затея с треском провалилась. Находясь в полубезумии, почти не управляя собой, Джон из последних сил вытянул руку с пистолетом и выстрелил. Один выстрел – это всё, что он смог сделать перед тем, как его схватили. Но даже этого было достаточно, чтобы выражение лица главы компании «Дримс Пикчерз» изменилось до неузнаваемости: от полной уверенности в своей безопасности до настоящего изумления и испуга.

На секунду действие технологии остановилось, буквально на мгновение Джон снова обрёл полный контроль над собой.

- Я отыграю, мистер Морган. Обещаю Вам, - произнёс он почти шепотом.

Тёплая струйка крови багровым пятном растекалась по пиджаку Рейнольда Моргана. Он коснулся рукой отверстия от пули, затем посмотрел на окровавленную руку и через несколько секунд с грохотом рухнул на пол. Это последнее, что увидел Джон Вайер, и почему-то это обрадовало его.

Шизофрения

Врачам не нужно было долго заниматься обследованием поступившего пациента, чтобы поставить диагноз. Машина запущена: убийство, несвязная речь. Душевнобольной, к тому же социально опасный. Шизофрения. Особые условия содержания. Самый сильный спектр препаратов. Несколько дней интенсивной терапии – и перед нами «кукла без ниток», лишённая воли. Вернее, воли у неё и так никогда не было. Всё было лишь иллюзией - иллюзией свободы. Теперь – просто груда частей тела, неспособных собраться в единое целое. Груда, выброшенная за ненадобностью.

Телевизор. Знакомый персонаж счастливо улыбается. Люк Стоун. Новая восходящая звезда получает своего первого «Оскара» за роль в фильме «Грани любви». Джон Вайер тоже должен был присутствовать на этой церемонии, если бы вёл себя с должным смирением. Звучит речь Люка:

- Всё, что я хочу сказать, для того чтобы добиться успеха, надо в первую очередь выбрать правильный путь: тот путь, по которому тебе хочется идти; тот путь, в который ты готов вкладывать все свои силы и способности...

Джона больше не воротит от мысли, что когда-то ему пришлось лежать с этим человеком в одной постели, играть того, за кого ему будет стыдно. Сейчас ему совершенно всё равно: сильнодействующие препараты, словно крепкие канаты, связали его нервную систему, лишая её всякой возможности к движению мысли. Никаких эмоций, никаких чувств. Безразличие. Только лёгкое дежавю: будто уже слышал это когда-то, а может, и сам говорил нечто подобное на одной из церемоний.

Через несколько дней, видя, что душевнобольной ведёт себя спокойно и адекватно, дозировки снизили. Конечно, сознание Джона не включалось на полную катушку, но всё же можно было немного соображать. Единственным плюсом лекарств было то, что, угнетая нервную систему, они делали её невосприимчивой ко всякого рода воздействиям, в том числе и к воздействиям технологии. Он буквально ощущал, как под кожей на его лице что-то живёт, пытаясь выбраться наружу, проявить себя. И иногда, когда действие препаратов ненадолго отпускало, так и происходило, но большую часть времени нервная система молчала, а вместе с ней молчал и его рот.

Теперь лишь короткий промежуток времени Джон был способен осознавать происходящее, лишь тонкая грань между полной прострацией и тем состоянием, когда он уже не мог противостоять маленьким механизмам, контролирующим эмоции, мимику, речь. Эта грань – и есть его воля. Настоящая, без дополнительных костылей, без мотиваторов и ориентиров. Она сузилась до тоненькой полоски, до лезвия бритвы, и теперь у него только один путь – шагать по этому лезвию, терпеливо преодолевая боль оставленных ею порезов. И на этом пути даже речь иногда становится подвластной ему.

Только веки остались непослушны. В любой момент их могут просто закрыть или открыть, как шторы. В любой момент его могут лишить света. Здесь помогают только очень сильные препараты, которые просто выключают сознание, и тогда становится всё равно, как ведут себя веки. Лишив возможности действовать, говорить, они продолжают своё: изматывают его, мучают, отнимают возможность хотя бы наблюдать за происходящим. Так было тогда, когда пришла она - Джилл…

Он отчётливо помнит, как его куда-то повели. Как посадили в специальный кабинет. Как зашла она. Её силуэт. Её волосы. Её измождённое горем лицо. Мешки под глазами - то ли от недосыпа, то ли от постоянных слёз. Это единственное, что ему позволили увидеть.

Далее он только слышал, как она разговаривала с ним. Он чувствовал, как она гладит его по руке, но ничего не мог сделать. Глаза закрыты. Рот на семи замках. Только слабое мычание в ответ. Он слышал, как она плачет, и ничего не мог сделать. Ей, возможно, сейчас гораздо тяжелее, чем ему: она ведь не использует препаратов.

Напоследок она приблизилась к нему так, что он почувствовал её дыхание возле своего уха. Она прошептала, что любит его, что беременна и что хочет родить от него ребёнка. А ещё она сказала, что что-то знает и до конца не понимает, что происходит, но догадывается, что это всё неслучайно. Она намерена выяснить.

«О нет, Джилл! Только не надо этого делать! Они навредят тебе. Сделают что-нибудь плохое. Прошу тебя! Оставь меня здесь умирать! Живи! Воспитывай нашего ребёнка. Он всегда будет тебе напоминать обо мне! Благодаря ему, я всегда буду рядом!» - хотел прокричать Джон, но получалось только мычать. Он крепко схватил Джилл руками. Сильно прижал к себе.

Он не видел её, но ощущал всем телом. Его руки, его грудь, его шея и щеки – каждая клеточка его тела помнила знакомые изгибы. Он чувствовал её запах - родной и любимый. Появились санитары. Они стали оттягивать её.

«Они снова хотят забрать её у меня. Нет, не отдам. Не отпущу», - Джон мотал головой, пытаясь удержать её.

- Возьми, - прошептала Джиллиан, и в руке у Джона оказался маленький предмет. Санитары в суматохе не заметили этого, и Джону удалось его надёжно спрятать. Затем снова палата. Снова препараты.

После того, как он пришёл в себя, он долго смотрел в пустоту, не решаясь даже пошевелиться. Он силился вспомнить, что произошло, но ничего не получалось. Стало неудобно лежать на спине, и он повернулся. Вдруг он ощутил, как будто что-то кольнуло его прямо в бок. Какой-то предмет. Что это? Как только этот предмет появился перед глазами, он тут же узнал его и вспомнил всё, что происходило с ним вчера. К нему приходила Джилл...

- Моя Джиллиан... Моя девочка… Она знает… Она знает, насколько это ценно для меня… - впервые за долгое время Джон произнёс слова по собственной воле. Это была не технология, не шизофренический бред – это был он. Он смотрел на значок, подаренный женой перед самой первой церемонией «Оскара», и слёзы стояли у него в глазах. И эти слезы тоже были его собственными. Он вспомнил, как потерял его, но теперь он снова рядом.

Так Джону снова удалось «встать на лезвие». Позже, именно так он назвал это состояние кратковременного пробуждения: именно так ощущал его. Только сейчас пришло понимание происходящего: ему не дадут ни единого шанса, его судьба – погибнуть здесь. Он уже настолько устал от всего случившегося, что даже немного радовался тому, что скоро всё закончится. Единственное, чего ему хотелось всем сердцем, всем своим нутром, объясниться с Джилл, попросить у неё прощения за всё содеянное. Он жаждал этого. Ради этого он ещё вставал с постели, ради этого открывал рот, когда его просили есть, ради этого шёл дальше. И когда этот момент был так близок, когда Джилл была совсем рядом, они лишили его такой возможности. Они лишили его всего, что было ему так дорого.

Потом приезжал отец. Рассказал, что мать умерла. И снова веки Джона были закрыты - они так и не дали ему последний раз посмотреть в глаза отцу. Может быть, хотя бы во взгляде Джона он увидел бы все ответы?

Потом приезжала сестра. Потом братья по очереди. Единственная, кто так и не появился, была Мэри. Похоже, ей ни до него сейчас, и вообще ни до кого. Она, так же как и Джон, тонет в своём персональном болоте. Но даже ей хотелось что-нибудь сказать. Дать хоть что-то, подарить ей хоть какую-то крупицу правды. Правды выстраданной неимоверным количеством бед и ошибок. Ведь для неё ещё не поздно. Никогда не поздно.

«Ещё не поздно», - вдруг родилась мысль у Джона. В моменты пробуждений, когда остатки его почти убитой личности всё-таки прорывались сквозь дозы лекарств и цепи «Эмоушен Диджитал», он стал вынашивать эту мысль, словно младенца, только что появившегося на свет. И постепенно она стала расти и крепнуть, наполнятся новыми идеями и смыслами. В конечном итоге мысль созрела и распустилась, словно цветок, превратившись во вполне конкретную цель.

Он слабо понимал, что происходит. Всё было будто во сне. Не сознание, а намерение. Действия на уровне лимбической системы. Древняя природа, прошедшая путь в миллионы лет, брала своё, требуя место под солнцем. Она, словно случайно брошенное семя, была готова расти даже посреди асфальта.

Чуть позже он научился фокусничать с дозировками, научился не употреблять всё то, что выписывают врачи. У него появился специальный тайник, куда он складывал необходимые ему лекарства. Там же он хранил и свой значок. Теперь он сам научился подбирать такое количество препаратов, чтобы как можно дольше бывать «на лезвии» - настолько, насколько это вообще было возможно. Иногда его срывало, и тогда то технология напоминала о себе, то сознание снова распадалось на куски. Перед ним появлялись мистер Морган или Коул. Они разговаривали с ним, требовали, чтобы он заплатил за содеянное, тянули его за собой, хватая за одежду. У Коула на шее были синие следы от рук Джона, а у мистера Моргана посреди груди красовалась рана от выстрела. Тогда Джон забивался в угол, закрывал лицо руками и сидел так, пока Морган и Коул не покинут его.

Технология теперь постоянно включала что-то несвязное. Бред больного разума. Вероятно, Джон был просто не нужен компании. Теперь никто от него ничего не требовал – его просто убивали.

Концентрация давалась нелегко. Джон часто просто впадал в небытие, и даже проблески сознания были пропитаны истерией и шизофреническими проявлениями, которые, похоже, уже успели добраться до самой сути его я. Он понимал, что времени мало и необходимо действовать. Поэтому каждый день раз за разом, после сильной терапии, после приступов то ли технологии, то ли своих собственных - разобрать было уже практически невозможно - он опять возвращался к своему тайнику. Это единственное, что застревало в памяти. Там, смотря на значок, он снова попадал в «точку сборки». Он снова и снова воссоздавал себя: своё я, свой план, свои цели.

Ангелы и бесы

Благодаря манипуляциям с препаратами, Джону всё чаще и дольше удавалось пребывать в более-менее спокойном состоянии. Почти все врачи отмечали улучшения в самочувствии пациента. Его перевели из специального корпуса, где содержались буйнопомешанные, к обычным душевнобольным. Здесь у него было гораздо больше свободы действия.

Окажись человек в любой компании, в любом коллективе - одним словом, в любом социуме - у него обычно появляются сторонники, близкие друзья, покровители, но вместе с ними неизбежно находятся и те, кто его люто ненавидит. Вот врач, казалось бы, абсолютно беспристрастное лицо, но даже его отношение к пациентам часто имеет оттенки различия. Хорошо, если это просто бесцветное равнодушие. Иногда, очень редко, это светлый оттенок тепла и сострадания, но всё чаще встречается другой – зелёный. На что только не способна бумага, выкрашенная в зелёный цвет: именно она заставляет человека, забыв о своей совести, о честности, о своём благородстве, совершать самые дурные поступки. Именно она заставляет врача забыть о своей профессиональной этике и переступить черту закона и морали.

Джону сразу показалось странным, что доктор Бен Милтон так предвзято к нему относится. Мелькнула мысль, что здесь не обошлось без зелёного оттенка. И чем больше Джон общался с доктором Милтоном, тем больше в этом убеждался. Но кто был источником? Неужели «Дримс Пикчерз»? В отличие от других врачей, в особенности от доктора Билла Джекинза, Бен Милтон всегда старался давить на самые больные места, словно расколупывал раны и посыпал их свежей солью. Он не пытался вытащить Джона из пропасти безумия, наоборот, он каким-то образом делал так, что психика актёра приходила в возбуждённое состояние, а вслед за этим восприятие мира превращалось в калейдоскоп, где стекляшки-мысли разной формы и цвета из хаоса образуют причудливые и замысловатые узоры, не имеющие никакой практической пользы. И выбраться из этого состояния Джону было крайне тяжело. В такие моменты Милтон прибегал к особым способам терапии, и Джон почти сутки валялся в полной прострации, абсолютно выпадая из реальности.

Другое дело - Билл Джекинз – главный врач отделения. Среднего роста, плечистый, с крепкой шеей, как будто всю жизнь занимался спортом. Всегда гладко выбритый и аккуратно причёсанный. Несмотря на возраст, у него ещё было очень мало седых волос. Уверенный взгляд, но в то же время какой-то добрый и приветливый. Постоянно светящаяся улыбка на лице, всегда в хорошем расположении духа, полон энергии и сил. Его облик заряжает: хочется соответствовать и светиться так же, как и он. Говорят, что одно присутствие с настоящим учителем (мастером) уже развивает человека, даже если ученик и учитель просто сидят в молчании, потому что в любом, даже самом маленьком действии, такого учителя всегда есть огромный смысл. Как раз таким и был Билл Джекинз: только одно его присутствие рядом уже улучшало самочувствие Джона. Он настраивал Джона на совершенно иную волну.

- Ну вот видите, мистер Вайер, сегодня уже прогресс. Сегодня Вам значительно лучше, чем вчера. Если так пойдёт, то совсем скоро, вполне возможно, Вы покинете нас, - при этих словах доктор Джекинз приветливо улыбался, и почему-то ему хотелось верить. Эти два доктора – словно две стороны одной медали, словно две противоположности, противостояние которых развернулось в одном человеке по имени Джон Вайер. Чем больше Бен Милтон топил Джона в сильных препаратах, тем более Билл Джекинз отходил от их применения, используя методы обычной психоаналитики. Традиционно свои сеансы он начинал так:

- Как Вы себя чувствуете, мистер Вайер? Всё ли у Вас хорошо?

Джон, как правило, ничего не отвечал. Он просто не мог врать этому человеку. Всё очень плохо, и он не знает, что делать дальше. Только смутные очертания плана, рисующие некие контуры того, что можно назвать надеждой. Однако любая картина начинается с наброска. Лёгкие касания простого карандаша, первые очертания будущего шедевра. Затем линии становятся более уверенными, появляется форма. Доходит очередь до прорисовки деталей. Появляются нюансы и всякого рода мелочи, вроде пуговиц, серёжек, колец, нескольких вишенок, упавших на пол. И именно в этих мелочах скрывается та гармония, что делает картину целостной, полной, непрерывной и законченной.

Осмысляя своё положение, Джон неминуемо добрался до той детали, без которой этот механизм нельзя будет привести в действие. Побег невозможен, потому что ребята из технического отдела «Дримс Пикчерз» легко вычислят его, используя технологию отслеживания нанороботов. Для осуществления задуманного необходимо вернуть часы - те самые часы, которые когда-то ему дал незнакомец в лифте. После убийства мистера Моргана Джона отправили сюда. Часы и другие личные вещи пришлось сдать на хранение. Необходимо придумать способ, как вернуть их обратно.

Как поступить в таком случае? Вряд ли ему могут помочь родственники. Джиллиан тоже бессильна. К слову, она и так очень помогла, вернув значок. Пожалуй, в таком случае есть только один вариант: барахтаться там, где оказался. И, может быть, твоё барахтанье приведёт к какому-нибудь результату. Осмотревшись вокруг, Джон понял, что у него только один союзник, которому он более-менее может довериться, - это доктор Джекинз. Других вариантов у него просто не было.

- Здравствуйте, мистер Вайер. Как спалось? Чем занимались эти дни? Читали что-нибудь из того, что я приносил?

- Нет, - устало покачал головой Джон.

- Опять краски мира померкли перед Вами? Ну что мне с Вами делать, мистер Вайер? Без вкуса к жизни ею невозможно наслаждаться - собственно, невозможно жить. Только мне показалось, что Вы готовы перешагнуть через то, что с Вами произошло, и двигаться дальше, и вот я опять встречаю Вас в таком состоянии. И что прикажете мне с Вами делать? – доктор Джекинз не вычитывал Джона, а говорил крайне дружелюбно, даже немного шутя. В конце он повернулся и улыбнулся своей доброй улыбкой.

- Извините меня, доктор Джекинз… Просто доктор Милтон…

- Что, опять накачал Вас препаратами? – немного негодующе спросил Джекинз.

- После этого почти сутки не мог прийти в себя.

- Я уже месяц бьюсь над тем, чтобы изменить Ваш курс лечения и вычеркнуть все сильнодействующие препараты из Вашего перечня лекарств. Я собираю консилиумы, я доказываю, что Вам это уже не нужно и даже вредит, но пока мои усилия напрасны. Несмотря на то что я главврач, я пока никак не могу повлиять на Бена Милтона. Боюсь, Вам придётся потерпеть, мальчик мой, - доктор подошёл и успокаивающе потрепал Джона по плечу.

Джон решил, что это самый подходящий момент, чтобы обратиться к доктору со своей просьбой.

- Доктор Джекинз, я могу Вас о чем-то попросить?

- Конечно, мистер Вайер. Я всегда готов выслушать Вас и помочь, насколько это возможно.

- Когда меня привезли сюда, у меня забрали одну ценную для меня вещь, и я хотел бы её вернуть.

- Вернуть вещь? – переспросил доктор.

- Да. Это наручные часы. Мне их подарил отец, понимаете?

Доктор ничего не сказал. Он стал очень серьёзным и подошёл к окну. Джон не ожидал, что его просьба вызовет такую реакцию, и уже решил, что зря обратился к Джекинзу. Не поворачиваясь к Джону, тот ответил:

- А мы уже думали, не спросишь, - Джекинз перешёл на «ты». - Ты уверен, что они тебе уже нужны? Уверен, что готов?

- Вы о чем, доктор? К чему готов?

- К тому, что задумал.

Джон растерялся, не зная, что на это ответить. Неужели его план раскусили? Что теперь? Открыть все карты? Довериться? Или сделать вид, что он ничего не понимает?

- Пойми, Джонни, мы не можем рисковать. А ты уже совсем не фаворит гонки. Если что-то пойдёт не так, то и для нас ты можешь стать врагом. А нам бы этого очень не хотелось. Однажды мы помогли тебе. Помнишь, тогда в лифте? И ты убил двух человек и оказался здесь. Поэтому мы вправе знать, что ты теперь собираешься предпринять? Когда окажешься по ту сторону? – Джекинз кивнул головой, как бы указывая за территорию больницы.

- Так это были вы? - прошептал сам себе Джон.

- Да, это был наш человек, - спокойно ответил доктор.

Джону вспомнился паренёк, что отдал ему часы в лифте. Благодаря этим часам он узнал всю правду про Коула и хэшбрейкеров, благодаря им ему удалось добраться до мистера Моргана и убить его, благодаря им он оказался здесь. В голове словно задели какой-то очень чувствительный нейрон. Он вибрировал, приводя в возбуждение массу серого вещества, порождая бесчисленное количество вопросов: «Кто эти люди? Враги или друзья? Чего они хотят? Зачем они помогают ему и помогают ли? Зачем они тогда отдали ему эти часы?» Пока Джонни пытался сохранить самообладание как мог: не хотелось раскрывать себя раньше времени. Но губы его дрожали, а сам он продолжал бормотать что-то невнятное себе под нос.

Джекинз повернулся, подошёл к Джону очень близко и переспросил:

- Что ты собираешься предпринять, Джонни?

- Я не знаю, но что-нибудь точно сделаю, - робко ответил Джон, трясясь от испуга.

- Ты лучше подумай, Джонни. Хорошенько подумай. Ведь время ещё есть. Ведь должны быть не просто усилия, а цель. Только тогда всё обретает смысл.

- Я понимаю.

- Знаю, что понимаешь, - доктор подошёл к Джону и вынул из кармана часы. Те самые часы, которые забрали у Джона. - Именно поэтому возвращаю их тебе.

«Откуда? Откуда он знал, что Джон про них спросит? Как долго он уже носит их в своём кармане, ожидая подходящего момента, чтобы вернуть?» - Джон не мог скрыть своего удивления. Он протянул руку, чтобы взять их.

- Постарайся не светить ими. Пусть пока полежат в твоём тайнике, – предупредил доктор.

- Спасибо, - ответил Джон. Он был подавлен и максимально уязвлён. Его словно раздели. Эти люди знали о нём всё, а он о них – практически ничего. Хотелось получить хотя бы парочку ответов, чтобы картина происходящего выглядела яснее.

– Как мне отблагодарить Вас, доктор? – спросил Джон.

- Просто сделай, что должен, Джонни. Сделай, что должен, - ответил Джекинз несколько устало.

- Откуда Вам известно про мой тайник?

– Это было проще, чем кажется, - доктор загадочно улыбнулся. - Именно благодаря нам твой тайник до сих пор остаётся в целости и сохранности.

- Но кто вы? – не успокаивался Джон.

- Мы – те, кто тоже играет в эту игру, но с другой стороны. Мы давно знаем, чем занимаются в «Дримс Пикчерз». Они думают, что всё контролируют, но на самом деле это не так. Да, хэшбрейкеры – фикция, призванная связать по рукам и ногам не только вас, актёров, но и тех, кто начинает понимать, что происходит, и не собирается сидеть сложа руки. Хитро придумано: люди, жаждущие свободы, в итоге работают на организацию, которая хочет их этой свободы лишить. Но в любом, даже самом безупречном плане, всё равно найдутся изъяны. И мы – как раз и есть такой изъян. «Дримс Пикчерз» и не подозревает, что, наряду с подконтрольной ей организацией, спонсирует и ещё одну, которая намерена положить всему этому конец.

- Но почему вы в тени? Почему не сражаетесь с ними? Почему не уничтожите эту проклятую… - Джона застопорило в паралитической конвульсии при одной попытке упомянуть технологию «Эмоушен Диджитал». Увы, но блокировать систему безопасности лекарствами так и не удалось.

- Нас мало, Джон. И они слишком сильны, а следовательно, слишком опасны. Любой неверный шаг, любое неправильное действие – и мы под прицелом. И будь уверен, они, не задумываясь, спустят курок. Надо действовать очень аккуратно. У нас есть агенты в самой «Дримс Пикчерз», но до технического отдела нам так и не удалось добраться: они сами находят туда нужных людей, сами связываются с ними, сами их вербуют. Потом они всех сажают на свою технологию, и пытаться с ними как-то сотрудничать становится практически невозможно. Но ты… Твой способ глушить технологию с помощью лекарств… Признаюсь, это что-то новенькое. И как мы раньше до этого не додумались, – доктор Джекинз улыбнулся.

- Мой способ не помогает с глазами, к сожалению. Их я по-прежнему не контролирую.

- И что же ты собираешься делать? Как сбежишь отсюда, не имея возможности видеть? А если они закроются в самый неподходящий момент?

- Пока не знаю, - пожал плечами Джон. – Надеюсь что-нибудь придумать.

- Давай так, Джонни, я отдаю тебе ключ от палаты, а мы попробуем подобрать такие лекарства, чтобы и глаза вновь стали твоими, и только потом ты подумаешь о побеге. Договорились?

- Хорошо, доктор Джекинз.

***

Далее во время сеансов Билл Джекинз составлял план по приёму различных препаратов, позволяющих блокировать технологию. Они обсуждали их действие на Джона, определяли, есть ли прогресс, проводили различные тесты. Прогресс был незначительным, но всё же был. Хождение Джона «по лезвию» стало немного продолжительнее и чётче: лучше получалось фокусировать внимание, формулировать мысли, меньше усилий требовалось, чтобы контролировать речь.

- Хорошо, Джон, сегодня очень хорошо, - доктор Джекинз был доволен результатами очередного теста. – Думаю, необходимо уменьшить дозировку галоперидола. Будешь чувствовать себя лучше. Веки по-прежнему не контролируешь?

- Нет, - безучастно ответил Джон, как будто ему было совершенно всё равно, что происходит.

Джекинз что-то отметил в своих записях и посмотрел на Джона:

- Почему такой хмурый? Посмотри, какие показатели сегодня!

- Были бы ещё лучше, если бы не доктор Милтон. Вчера меня так накачал, что я потом два часа не мог вспомнить, кто я такой.

- Понимаю, Джонни. Понимаю. Но пока ничего не могу сделать. Придётся потерпеть. Я и так составил график, чтобы работать сразу после него. Будем ставить тебе капельницы и очищать твой организм от его назначений. Пока что это всё, что возможно.

Доктор Джекинз сдержал обещание. Стало немного легче выходить из состояния прострации. Джон упорно двигался к расширению своей свободы воли. Ему стало казаться, что он даже может быть вполне нормальным, но однажды произошло событие, которое опять перевернуло его жизнь с ног на голову.

Была смена Бена Милтона. Вечером, как всегда, он пришёл делать укол. Он заметил у Джона следы иголок на изгибе руки. От лекарств, которыми весь день пичкал его Милтон, Джон весь день пребывал в анабиозе. Он почти не соображал. Поэтому, когда Милтон спросил его:

- Откуда это?

- Это доктор Джекинз, - необдуманно ляпнул Джон. Буквально само слетело языка.

- Он ставит тебе капельницы? – ухватился Милтон за откровение Джона. Интуитивно Джон понял, что не стоит больше ничего говорить Милтону, поэтому промолчал.

«И почему он сразу подумал о капельницах?» - мелькнула мысль у Джона.

- Говори! Слышишь, говори! – вдруг разнервничался Милтон и начал трясти Джона за руку. – Доктор Джекинз ставит тебе капельницы?! Отвечай!

Сознание Джона было слишком слабым. Он просто хотел, чтобы от него отстали.

- Да, - слабо ответил он. Это роковое «да», произнесённое в тот день, очень дорого ему обошлось.

***

На следующий же день до Джона дошла страшная новость, которая сводила на «нет» все намеченные планы: доктор Билл Джекинз был снят с должности главного врача и переведён в другое отделение. Место же главного врача в отделении, где лежал Джон, занял доктор Бен Милтон. Теперь Джон был полностью в его власти. Только сейчас Джон в полной мере ощутил ту силу, которой обладали владельцы «Дримс Пикчерз», и это не предвещало ничего хорошего. Казалось, опять повеяло холодом с улицы, словно распахнули все окна и в комнатах засвистел неприятный сквозняк. Захотелось съежиться и спрятаться под одеяло, но, к сожалению, такие способы спасали только в детстве.

Репрессивные меры в отношении Джона со стороны нового главврача не заставили себя ждать. Ближайшие несколько дней, благодаря усилиям доктора Милтона, Джону была назначена интенсивная терапия самыми передовыми препаратами. Весь прогресс Джона терял свою значимость, так как большую часть времени он проводил в состоянии «овоща». Часами он просто сидел и смотрел в одну точку, не думая совершенно ни о чём. Его больше ничего не заботило, не волновало.

Редкие проблески сознания. Он оказывается возле тайника. Подолгу смотрит на значок, пытаясь собрать себя в единое устремление двигаться дальше. Расплывчато. Мутно. Словно запотевшее стекло, и нет сил, чтобы взять тряпку и протереть его. Луч надежды тускнеет с каждым днём. Скоро свет окончательно погаснет, и тогда вообще ничего не будет нужно.

Снова видят

Несмотря на убедительные речи врачей о том, что отмечается явный прогресс в состоянии пациента Джона Вайера, сам Джон чувствовал иное: с каждым днём ему становилось хуже. Даже в те короткие мгновения, когда он вновь оказывался «на лезвии», его состояние не было таким стабильным, как прежде: периодически он впадал в некую прострацию, терялся, забывал, где находится. Ему чаще и чаще требовалось присутствие значка рядом, чтобы фиксировать своё расплывающееся сознание, что было достаточно трудновыполнимо в условиях больницы. Появлялись провалы в памяти. С каждым днём они становились всё глубже и длительнее. Воспоминания были похожи на рваные лоскуты, которые изредка сшивались в единое покрывало. Однажды он полдня не мог вспомнить про тайник. Джон понимал, что ждать больше нельзя: если задержится здесь хотя бы ещё на одну неделю, то потеряется навсегда. Выплыть из болота, в котором его намеренно топит Милтон, уже точно не удастся.

Его веки, которые большую часть суток были закрыты, усложняли ситуацию. Джон фактически был слепым, имея нормальное зрение. С доктором Джекинзом они так и не смогли ничего придумать против этого – не успели. С такими глазами шансы выбраться из этого места практически были равны нулю.

И вот настал час Икс. Этот день был выбран неслучайно: ночью в смене будет всего лишь один охранник, так как его товарищ не смог выйти на работу из-за болезни. Слухи среди обитателей этого места расползались очень быстро. Только совершенно невменяемые были не в курсе, впрочем, им было всё равно. Но Джону не было всё равно: идеальное стечение обстоятельств, наиболее благоприятные условия для воплощения задуманного. Всё было готово. План был прост, но дерзок. Именно в этом и состояла его гениальность.

Джону всё-таки удалось украсть настоящую металлическую ложку, когда он сам напросился помочь убраться в столовой. Со временем ложка превратилась в острую, как бритва, заточку. Джон - в своей палате. Его до сих пор держат одного, вероятно, чтобы он ещё быстрее сходил с ума. Заточка уже лежит в руке. Нужная доза препаратов принята. Возможно, это поможет справиться с болью. Страх и действие лекарств разрывают сознание, как две лошади, которые тянут в разные стороны. Разум будто косяк рыб: то пребывает в полном хаосе, то вдруг резко концентрируется в слаженный механизм, то снова растекается. В другой руке значок. Джон нервно натирает его большим пальцем. Всё готово. Пора действовать. Ворох мыслей-муравьёв копошится в голове, проделывая новые ходы. Нет, он не готов. Опять хаос. Опять полное отсутствие контроля. Паранойя, депрессия – лишь спутники того тяжелого состояния, в которое опустил Джона Милтон. Для каждого миллиметра пути необходимы неимоверные усилия. Сегодня глаза Джона закрыты намертво, но это даже хорошо: так гораздо удобнее.

Они хотят, чтобы я спал. Нет, я не буду спать. Они хотят, чтобы я спал. Нет, я не буду спасть. Они хотят, чтобы я спал, - произносит быстро, затем делает паузу и произносит медленно: - Нет… Я не буду спать…

Снова галлюцинации. Джону кажется, что его жена, его Джилл, рядом с ним сейчас. Он снова ощущает её тёплое дыхание над своим ухом. Он почти уверен, что Джилл гладит его по голове своими приятными, но вечно холодными руками.

Джиллиан? Джиллиан?! Ты здесь? Ты со мной? Ты рядом? Чёрт возьми, где я?! Почему так темно? –истерия нарастает.

- Нет, вы меня так просто не возьмёте, - произносит решительно. - Слышите? Вы меня слышите? Да, я знаю, Вы меня слышите. Вы всё слышите… Вы всё знаете… - последнюю фразу говорит почти шёпотом.

- А? Кто здесь? Кто здесь??? Нет, я так больше не могу… Я должен открыть их… Ненавижу! Ненавижу его! – человек пальцами впивается в своё лицо, как будто пытается его снять.

Джиллиан? Джиллиан!!! Мне нужно вернуться к ней, я должен… я должен спасти её и…

Актёр – это всего лишь маска, актёр – это всего лишь маска… всего лишь маска… - произносит быстро. На последней фразе делает акцент, немного замедляясь в конце и переходя на шёпот. Оно… оно ненастоящее, - человек ощупывает своё лицо - удивление. – Всего лишь маска...Нет!

Сними её… сними… Избавься… Избавься от неё! Энтони! Микки! Вы тоже? Вы с ними заодно? –

Нет, не может быть. Я… Я не верю! Что? Тоже? Так убирайтесь к чёрту!!! Не хочу вас больше видеть… Замолчите! Замолчите, я сказал! – снова нарастание истерии. .

Это всё вы… Это вы всё подстроили… - произносит с явной ненавистью. Слышите? – спрашивает, затем сам же и отвечает: - Слышите… Ничего не выйдет! Я не буду… Не буду и всё. Избавься! Надо открыть их… Без этого нет смысла... Без этого не получится. Ты слышишь? Надо открыть, во что бы то ни стало…

Рука с силой сжимает заточку. Джон садится и медленно подносит самодельный нож к своему лицу. Сейчас или никогда. Если он не решится, то больше шанса не будет. Холодное лезвие нежно касается правого верхнего века. Даже не верится, что оно способно причинять боль. Но когда Джон нажимает чуть сильнее, острая сталь тут же перестаёт быть нежной.

«Надо ещё. Ещё сильнее. Иначе не отрезать», - и рука послушно усиливает нажатие. Непонятно, помогают ли препараты, но становится нестерпимо больно. Теперь одно движение - и целостность плоти будет нарушена. Джон долго не решается. Его трясёт. Очень сложно сосредоточиться. Всё тело сочится холодным потом. Ему нужно продолжать. Ещё чуть-чуть и он снова станет зрячим и уже никто не сможет управлять им.

Вначале Джон хотел освободить только один глаз. Этого было бы вполне достаточно, чтобы видеть. Но нестерпимое желание стать полностью свободным завладело им. Абсолютное безумие теперь управляло его рукой. Он словно Нерон жег Рим, словно Отелло душил Дездемону, словно Гоголь сжигал второй том «Мёртвых душ». Будто шаман, беснующийся возле костра, непрерывно стуча в свой барабан, находясь в экстатическом трансе, Джон выполнял только ему понятные действия. Не было больше ничего, кроме безумия. Никто не слышал, как душевнобольной из палаты номер двести тринадцать корчился от боли, одно за одним отрезая себе веки. Лезвие жадно вгрызалось в тонкие слои кожи, превращая их в безжизненные лепестки, оторвавшиеся от цветка. Это был ритуал освобождения. И только когда Джон полной грудью вдохнул бинокулярное восприятие окружающего пространства, рука с заточкой безжизненно упала на пол.

Побег

Но это был не конец. Это было самое начало. Рано было опускать руки. Рано было останавливаться или падать. Силы были на исходе, но Джон, ощущая в одной руке значок, в другой – заточку, нашёл в себе ещё, чтобы кое-как встать.

Выйдя из состояния аффекта, он ощутил все последствия проделанной операции: края обрезанных век сильно болели. Джон обработал их специально подготовленным раствором. Новая волна острой боли впилась ему в глаза. Жгло так, что казалось, будто их сейчас расплавит. Он не смог сдержаться – протяжно, но не очень громко, застонал. Когда болевые ощущения вернулись на прежний терпимый уровень, он аккуратно смысл кровь с рук и лица. Побег плавно перешёл к следующему этапу. Требовалось скрупулёзно следовать намеченному плану. Теперь Джону необходимо было проявить терпение и дождаться нужного часа. Ровно в девять вечера дежурный врач совершал обход больных. Он делал осмотр и раздавал препараты. Сегодня по странному стечению обстоятельств дежурил Бен Милтон. Хотя прямых доказательств у Джона не было, но он был уверен, что Милтон работает на «Дримс Пикчерз». Именно поэтому Джона отправили в эту больницу, именно поэтому сняли Джекинза.

Скорее всего, Милтон думает, что Джон уже заснул. Он, как всегда, зайдёт внутрь, ещё раз убедится, что больной спит и сделает ему инъекцию непонятного, но очень сильного лекарства, после которого Джон почти сутки проваляется в отключке. Но на этот раз всё будет по-другому. Эффект неожиданности должен сработать. Для этого надо только хорошенько оттереть кровь от пола.

Джон взял простыню и свою уже достаточно окровавленную рубаху и начал вытирать бурые кляксы. Оттёр насколько мог. Если не всматриваться, то очень сложно было что-то заметить. Затем он вытерся сам и лёг на кровать, тряпки положил в ноги и накрылся одеялом. Всё из тайника было собрано: необходимые лекарства, несколько бутылочек чистой воды, часы и значок, – Джон собирался покинуть это место налегке.

Бен Милтон не заставил себя долго ждать. Всё проходило точно по графику, и в девять часов шестнадцать минут возле палаты Джона послышались знакомые шаги. Некоторое замешательство возле двери, лёгкое копошение. Сердце Джона готово было выпрыгнуть из груди. Он лежал на боку, отвернувшись от входа, и крепко сжимал заточку в руке. Дверь открылась тихо, будто это был вовсе не доктор, а вор лез в чей-то дом. Приближающийся стук каблуков. Ещё немного и Бен Милтон будет совсем рядом. Пальцы млели от сильного сжатия самодельного ножа. Вот он остановился. Сейчас он возьмёт шприц и подойдёт к нему. И тогда...

- Думаешь, ты сможешь сбежать отсюда? Нет, ты сумасшедший! Слышишь? Ты псих! И ты сгниёшь здесь, - вдруг услышал Джон голос Коула.

«О нет! Только не сейчас, Коул. Прошу тебя, только не сейчас. Исчезни! Уйди из моей головы», - Джон как мог боролся с возникшей галлюцинацией.

- Нет, я не исчезну, и ты пойдёшь со мной, - угрожал воображаемый Коул.

Джон почувствовал Бена Милтона совсем рядом. И только тот, зависнув над кроватью, попытался откинуть одеяло, Джон тут же, как натянутая пружина, выстрелил из своей постели и напал на доктора. Тот совершенно растерялся от неожиданности, поэтому Джону удалось ухватить его за шею и поднести заточку к горлу.

Бен Милтон попытался вырваться, но тут же почувствовал, как холодное лезвие коснулось кожи.

- Знаешь, если я перережу тебе сонную артерию – ты умрёшь за три минуты. Секундой больше – и тебя уже не спасти, - прошептал Джон, потом уверенно сказал: - Брось! Ну!

Доктору ничего не оставалось, как следовать приказам буйного пациента и бросить шприц.

- Я же сказал тебе, Коул, уходи прочь отсюда. Прочь! Видишь, я больше не собираюсь тут оставаться. И ни ты, ни мистер Морган не остановите меня. Слышишь? Прочь отсюда! Прочь! – Джон прикрывался Беном, как живым щитом, защищаясь от своих невидимых гостей.

- У тебя галлюцинации, Джон? Разве ты не видишь, что тебе становится хуже? Что ты собираешься делать? – начал доктор.

- Выбраться отсюда.

- Куда ты пойдёшь? Там, снаружи, болезнь будет развиваться ещё быстрее. Они не прекратятся. Тебе нужна помощь, Джон. Хорошая, квалифицированная помощь.

- Нет, мне от Вас ничего не нужно. Я знаю, чего вы хотите. Вы все сговорились против меня. Вы хотите меня убить!

- Джонни, ты просто болен. Это мания преследования – больше ничего, но это лечится, и мы тебе поможем, только опусти нож, - доктор спокойно пытался уговорить Джона, но тот вытолкнул его из палаты и, продолжая грозить ножом, повёл к выходу.

- Нет, не идите за мной. Отстаньте от меня. Уйдите прочь! – продолжал обезумевший Джон.

- Джон, прошу тебя. Ещё не поздно остановиться. Ведь тебя снова поместят в специальный блок и назначат самое сильное лечение.

- Открывай! – произнёс уверенно Джон, когда они оказались возле заветной двери, отделявшей больных от здоровых. Там снаружи его ожидает свобода.

Далее, перемещаясь таким же образом, Джон вместе с доктором Милтоном добрался до его кабинета. Только тогда Милтон увидел, на какое зверство пошёл Джон. Вместо складок век с ресницами, глаза обрамляли края рваной кожи. До Милтона дошло, насколько решительно настроен Джон, и это заметно разволновало его:

- Джонни, ты сам не понимаешь, что делаешь. Прекрати это. Ты болен. Тебе нужно лечение. Посмотри, что ты сделал с собой. Ты убил двух людей, Джонни. Двух! Ты их голоса слышишь постоянно? Они преследуют тебя? Послушай, Джонни, отпусти меня, и я помогу тебе. Я помогу тебе избавиться от них. Слышишь? Только здесь тебе могут помочь избавиться от них.

Джон ничего не говорил. Он молча усадил доктора на стул. Достал из своей ноши заранее заготовленные полоски ткани и привязал доктора к стулу. Доктор продолжал возмущаться, но Джон спокойно вставил кляп ему в рот, чтобы больше не слушать его болтовни.

- Ты можешь думать, что хочешь. Я знаю, что делаю, и знаю зачем, - произнёс спокойно Джон. - И, кстати, откуда тебе известно, что я убил двух человек? – Джон нагнулся и посмотрел в глаза доктору. Вот и появились прямые доказательства: про убийство Коула нигде не говорилось: ни в газетах, ни по телевидению, ни в интернете. Кто-то умышленно скрывал его до нужного часа. Об этом были хорошо осведомлены только в «Дримс Пикчерз», а, значит, Милтон работает на них – он всё знает. Именно Милтон отвечает за то, чтобы вывести Джона Вайера из игры. В это короткое мгновение Джоном овладело невероятное самообладание:

- Передай им, что спектакль ещё не окончен. Представление продолжается. Понял?

В глазах Джона читалась такая решимость, что доктор невольно перестал бубнить. Джон продолжал смотреть, ожидая ответа. Бен Милтон утвердительно покачал головой.

- Хорошо, - ответил Джон и оставил доктора одного связанным посреди собственного кабинета.

Джон не знал, что делать дальше. Он не думал, что так далеко зайдёт. С помощью своих часов, которые вернул ему доктор Джекинз, он отключил геолокацию нанотехнологии. Теперь он стал полностью невидим для технического отдела «Дримс Пикчерз». Ещё было самое начало ночи, и у него было время подумать, куда податься. Он бегал от закоулка к закоулку, прятался в открытых подъездах, тёмных углах домов и безлюдных рощах, стараясь как можно дальше уйти от больницы, которая теперь почему-то вызывала в нём панический страх. Конечно, он хотел к Джиллиан, но не был уверен, что не испугает её. Глаза, лишённые век. Больничная форма. Безумие читалось во всём: в жестах, в движениях, в мимике. Объяснить он ей толком ничего не сможет. Возможно, Джилл и вовсе решит, что его нужно вернуть в больницу. Но ему необходимо её предупредить: она не должна продолжать своё расследование, она не должна рисковать своей жизнью ради него, и теперь не только своей... Как это сделать? Как сказать ей то, что нужно? Как объяснить всё? Джон прекрасно знал Джиллиан и был уверен, что она не остановится, пока есть хоть какой-то шанс. Через некоторое время технология начала давать о себе знать. Случайные обрывки фраз, полуслов, непонятных звуков теперь сопровождали его путь. Снова в голову лезли навязчивые мысли. Несколько раз он отдалённо, словно эхом, слышал Коула и мистера Моргана, а значит, они скоро придут к нему. Совсем скоро они снова будут тянуть его с собой в бездну забвения. Джон принял необходимую дозу лекарств. Теперь медлить было нельзя: когда они подействуют, примерно в течение часа он будет пребывать в полной прострации.

Мусорный бак

Джон не успел ничего придумать, а препараты уже практически овладели его сознанием. Картинка плыла перед глазами. Ноги заплетались, а руки безжизненно висели, как верёвки. Ещё совсем немного и он просто свалится. Он чувствовал, что виляет по дороге будто пьяный, шатаясь из стороны в сторону. Слева от него препятствие. Врезался. Почти упал, но успел рефлекторно уцепиться за что-то одной рукой и повис. Огляделся. Ночь. Пустая улица. Вроде бы один. Спрятаться. Надо срочно спрятаться. Всё плывёт. Что это перед ним? Мусорный бак. Сейчас не время выбирать. Последние усилия. Жуткая вонь. Глаза почти ничего не видят. Тело спокойно обмякает на мягких целлофановых пакетах. Неважно где. Главное – свобода. Снова небытие.

Джон пришёл в себя не через час, а через три. Век у него не было, поэтому пробуждение было похоже на всплытие: вот голова появилась на поверхности воды, и тут же ощущается холод ветра, перед глазами прорисовывается привычный мир, но место и обстоятельства заставляют вновь вспомнить о том, что происходит. Кругом зловонные отходы и грязь, и человек с нездоровой психикой среди них, а сверху, словно контрастом, сквозь тусклое городское освещение – несколько звёздочек подмигивают, будто смеются или желают удачи, а может, им вообще всё равно, и они даже не смотрят в эту сторону? Почему они молчат? Почему не вмешиваются в происходящее? Разве не должна восторжествовать справедливость? Разве сильный не должен помочь слабому во имя этого? Или их удел только наблюдение? Может быть, они просто с интересом поглядывают на нас, чтобы лучше познать самих себя?

«Надо выбираться. Надо идти дальше», - мысленно приказал себе Джон и начал копошиться среди мусора, пытаясь подняться. Вдруг – резкий удар. Чьи-то руки сцепились у него на горле. Они топят его в этой куче мусора. Это Коул:

- Что, Джонни, не нравится? А помнишь, как ты меня душил? Помнишь, как я просил тебя прекратить? Думаешь, я остановлюсь? Нет, Джонни, ты умрёшь. Ты скоро умрёшь, Джонни. Ты ведь не остановился тогда. Ведь я тебя просил, помнишь? Ты помнишь или нет?

- Да, задуши его, Ян, - прохрипел где-то рядом мистер Морган. Джон, насколько мог, повернул голову в сторону. Прямо из стенки бака торчала половина тела главы компании «Дримс Пикчерз». Он стоял полусогнувшись, держа одной рукой то место, куда Джон выстрелил. - Задуши эту тварь. И мы с ним поквитаемся на том свете.

Джон почувствовал, что сейчас потеряет сознание, но всё-таки каким-то совершенно невероятным образом ему удалось сделать вдох. Он вдохнул резко и полной грудью, и тут же всё исчезло. Он снова был один посреди мусорного бака. Тишина, отдалённый гул города, и только звёзды молчаливо мерцают где-то в высоте.

Павильон

Дальше всё происходило будто во сне. Непонятно, кто управлял Джоном. Может быть, технология? Нет, она не имела доступа к его телу. Только лицо было ей подвластно. Но сознание почти не участвовало: оно насколько могло лишь фиксировало то, что происходит. Вспышка – асфальт под ногами. Нога неуклюже переступает бордюр. Вспышка – спрятался за углом от полицейской машины. Вспышка – яркий рекламный билборд с какой-то надписью. Не разобрать. Вспышка – какие-то лица людей. Среди них, кажется, Джиллиан. Джиллиан! Нет, не может быть. Это всего лишь очередная галлюцинация. Вспышка – очертания знакомых улиц. Да, здесь Джон однозначно бывал раньше. Вон тут за углом отличная мексиканская закусочная, где подают лучшие в Лос-Анджелесе тахо. Но откуда? Что это за место?

Неизвестно, что вело Джона и как работало его сознание. Совершенно непонятно каким образом, он оказался возле известных ему съемочных площадок. Тех самых съёмочных площадок, где он когда-то играл роль второго плана. И вдруг странная идея мелькнула в его голове. Неожиданная, смелая и вполне осуществимая. Здесь на территории был заброшенный павильон, тот самый павильон, где когда-то Джон репетировал свою первую главную роль, репетировал вместе с… Джиллиан. Павильон давно заброшен. Там точно никого не бывает, и это вполне может стать надёжным укрытием. Тогда, во время съемок, Джон хорошо изучил территорию и знал, как выйти за неё, минуя пропускной пункт. Работодатели слишком трепетно относились к самовольным отлучкам и жёстко пресекали их, поэтому приходилось искать другие способы, чтобы выбраться наружу незаметно. Слева был проход, а оттуда до павильона - рукой подать.

Около десяти минут потребовалось Джону, чтобы оказаться там, где когда-то он только начинал свой путь, свое восхождение. И вот он снова здесь, в исходной точке, только теперь совсем в ином состоянии и качестве. А вокруг ничего не изменилось. Он с лёгкостью нашёл то место, где признался Джиллиан в любви. В груди тут же стало тесно. Странная штука – память: весь временной отрезок, что ты прожил, всегда с тобой, в любую секунду. Прошлое, настоящее – всегда в одной точке, в твоей голове. И кажется, будто только сейчас стоял здесь, делал признание, а уже позади несколько лет и та, которую любишь, где-то далеко от тебя. Ради чего бежал? Зачем боролся? Столько надежд, столько самонадеянности. Вера в то, что всё получится, исполнится, что всё будет так, как задумал. И вот ты опять вернулся туда, откуда начинал идти, и весь твой мир превратился в руины. Взлёт до вершины Олимпа, лавры славы, свадьба, беременность Джиллиан – и снова репетируешь роль второго плана. Как быстро и просто можно всё сломать одним неверным решением… Как будто мир специально создан таким образом, чтобы мы всегда ходили у края пропасти: один неверный шаг – и ты уже летишь вниз с ускорением свободного падения.

В павильоне было темно и сама обстановка располагала ко сну. Поэтому, когда Джон пришёл в себя, луч солнца уже светил ему прямо в лицо из щели забитого досками окна. Снаружи был белый день. Суетились люди, ездили машины, актёры играли новые роли, режиссёры снимали новые фильмы, сценаристы создавали новые сюжеты, и только он, Джон Вайер, лежал среди этого никому не нужного хлама. Он и был этим хламом. Использованным, переваренным и выброшенным за ненадобностью. Просто старая, испорченная вещь. Кукла, которая больше не нужна ребёнку. И что же можно создать из этого хлама? Разве он уже не потерял свою ценность? Разве он может быть ещё чем-то интересен?

Джон встал. У него была небольшая бутылочка специально подготовленной воды, с помощью которой он увлажнил глаза. Раны обрезанных век тут же защипали, напоминая о содеянном. Иногда остатки век сокращались – это технология пыталась управлять его глазами. Чувствуя эти сокращения, Джон лишний раз убеждался, что решение избавиться от век было правильным.

Теперь Джон смотрел на это место совсем иным взглядом. Раньше его интересовала только новая роль, затем Джиллиан Фокс, которая каким-то чудом оказалась в этом павильоне вместе с ним. Разве тогда могло его волновать само место? Разве он мог смотреть куда-то ещё, когда рядом была такая прекрасная, чувственная девушка? Нет, остальной мир перестал существовать, как будто объектив камеры размыл его, сделав просто фоном. А между тем, место было довольно интересным. Несмотря на затхлость и пыль, была в нём своя атмосфера. Веяло стариной, настоящей историей.

Вот валяется старый костюм Пьеро. Мешковатый, тяжелый, бесформенный - словно с картины Поля Сезанна. Когда-то какой-нибудь, возможно, популярный актёр надевал его и выходил в нём на сцену, признавался в любви своей даме сердца, и ему рукоплескали от восторга зрители. Этот костюм способен рассказать свою историю. Взлёты, падения. Возможно, его продавали несколько раз, и у него менялся хозяин. А вот заплатка на рукаве. Возможно, однажды, в самый ответственный момент, например, перед премьерой, начинающий актёр случайно зацепился за гвоздь. Каким же дурным было это предзнаменование для него в тот момент. А сейчас он здесь и вряд ли кто-нибудь уже наденет его. Почему он ещё существует? Почему его не сожгли, не выбросили? Не использовали, как половую тряпку? Почему проявили к нему столько сострадания и оставили? Вероятно, посчитали, что он когда-нибудь ещё может пригодиться?

Павильон был набит всякого рода реквизитом. В основном это была одежда, костюмы и предметы интерьера. Были и более занятные вещи, вроде муляжей оружия, еды, реквизита фокусников. Они были выброшены, потому что мир изменился и им больше не было в нём места. Они стали частью прошлого. Какая палитра вкусов, творческих прозрений, изобретательности в этих вещах. Прогресс невероятным образом менял их, создавая новые причудливые формы, текстуры и интерпретации.

Здесь же, на примере старого кинооборудования, можно было проследить всю историю создания кино. Эти устройства выбросили не только потому, что они вышли из строя, но и потому, что они, как и всё остальное, устарели. Джону было интересно рыться в этом хламе. Он чувствовал себя духом этого места, задача которого – охранять и блюсти установленный порядок. Он нашёл старый штатив. Потом обнаружил и несколько видеокамер. Одна из них была в рабочем состоянии. Всё казалось таким громоздким и неуклюжим по сравнению с современными технологиями, но тем не менее какое-то время это оборудование послужило людям для создания шедевров. Очередная безумная мысль родилась в голове Джона:

«А что если…? Я же хотел что-то сказать, хотел попрощаться с Джиллиан. Я же актёр, а здесь есть всё необходимое: оборудование, реквизит, костюмы. Идеальнее места не найти».

- Думаешь, у тебя получится? Ты – больной псих, который убил двух человек и отрезал себе веки. Какой же ты актёр? – как всегда некстати появился Коул. И следом за ним мистер Морган:

- Джонни, согласись, без технологии ты - никто. Ты – пустое место. Только благодаря нам ты стал известным. Неужели ты думаешь, что без нас на что-то способен?

Джон делал вид, будто не слышит своих невидимых друзей, но на самом деле он их очень хорошо слышал.

- У тебя ещё есть надежды по поводу Джиллиан? Умоляю тебя, Джонни, она уже начала забывать тебя. Помнишь в больнице? Сколько раз она приходила к тебе? Всего один? Вот цена её любви! Никому ты такой не нужен: психопат с изуродованным лицом, сбежавший из больницы для душевнобольных, - продолжал Коул.

- Бездарность. Мы подняли тебя на такой уровень! И чем ты нам отплатил? Всего лишь очередной высокомерный болван, возомнивший себя самородком.

Слова Коула и мистера Моргана понемногу действовали, подтачивая тот хрупкий фундамент, на который опирался Джон. Казалось, вот-вот рухнет всё здание его идей, целей и надежд. В конце концов, Джон не выдержал. Он упал на колени. Голова и руки безжизненно повисли. Слёзы проступили сами собой.

- Они правы, у меня ничего не получится. Я неудачник. Всю жизнь им был. Посредственность, возомнившая себя звездой. Хотел войти в историю. И где я теперь? Где? Да, у меня почти получилось. Я действительно стал частью. Частью прошлого.

- Вот и хорошо, Джонни. Так-то лучше. Теперь ты понял, кто есть кто. Предоставь это нам, Джонни. Мы тебе поможем, - продолжал убеждать его мистер Морган, дружески положив руку ему на плечо. – Мы всё уладим. Как всегда…

- Скоро, совсем скоро, ты будешь с нами. Часы тикают. Осталось недолго, - шептал ему в это время на ухо Коул.

- Не надо сопротивляться, Джонни. Отпусти. Слышишь, отпусти себя, - продолжал мистер Морган.

Стоило Джону чуть-чуть поддаться уговорам воображаемого мистера Моргана, тут же включилась технология:

- Надо найти нож. Срочно. Нет, я не могу вернуться. Я должен покончить с этим навсегда. Будь смелым, Джонни. Это почти не больно. Один порез, а потом будто засыпаешь, - шептал Джон сам себе под нос.

– Нет, я не могу вот так, - вдруг пробился через технологию дрожащий голос настоящего Джона. – Не могу, слышите!

- Можешь, Джонни. Можешь, - вторил технологии мистер Морган. – Слышишь, тебе нужен нож.

- Нет, не могу, – Джон валялся на полу и рыдал. – Я не смогу! Я боюсь! Джиллиан! А как же Джиллиан?!

- Джиллиан уже давно забыла тебя. Ты больше никому не нужен, - продолжил наседать мистер Морган.

- Нет, отпустите меня! Уйдите! Прочь! Это грех! Нет, я не совершу ещё один грех. Ещё один грех. Нет, - Джон мотал головой. Его глаза были наполнены страхом.

- Вот именно, Джонни, ещё один. Он уже ничего не изменит. Предательство и обман. Лицемерие. Тщеславие. Два убийства! Ты хочешь это исправить? Думаешь, это можно искупить?! Тебе всё равно гореть в аду, Джонни… Гореть в аду! – кричал Коул.

- Оставь его. Он и так знает. У тебя один выход – пойти с нами, - произнёс мистер Морган, присев над измученным и обессилевшим от мук телом Джона Вайера.

- Тебе не убежать, Джонни, -продолжал давить Коул.

- Нет, нет, - Джон стал трясти головой в разные стороны. От этой тряски его воображаемые гости теряли резкость. Чем дольше он тряс, тем более расплывчатыми они становились, пока совсем не растворились, превратившись в облако пыли, сверкающей в лучах солнечного света. Снова стало тихо и пусто. Слова мистера Моргана глубоко засели в голову Джона. А этот возникший вокруг вакуум ещё сильнее их выдавливал наружу. Они становились яснее, мучительнее.

«Никому не нужен. Всеми брошен. В забытом Богом павильоне. И шансов почти нет».

Джон закричал что было сил, захлёбываясь слезами:

- Помогите! Помогите мне! Прошу! Кто-нибудь! Меня слышит кто-нибудь? Помогите! Ну пожалуйста! Спасите меня!

Момент, когда внутри всё останавливается. Мысли больше не создают красивого фона со сладким ощущением, что всё будет хорошо. Есть только остро осознаваемая реальность: злая, жестокая и убогая. Иллюзии сняты, словно обои со стен, и под ними - только горькая правда. Джона никто не слышал, потому что здесь никого не было. День неумолимо катился к своему завершению: съёмочные площадки были пусты, поэтому никто даже случайно не мог пройти мимо заброшенного павильона и услышать крики о помощи. Полностью обессилевший, он остался лежать на полу, свернувшись калачиком. Он смотрел в никуда, думал ни о чём, позабыв о времени и о своём существовании. Возможно, он бы так и остался лежать, если бы не голос:

- С куклой можно сделать всё что угодно: можно её выбросить, можно сломать, можно сжечь или спрятать, но лучше всего - заставить её играть то, что захочешь.

Джон повернулся. Поодаль сидел человек. С виду он казался будто бы знакомым, но Джон никак не мог вспомнить, откуда знает его. Этот фиолетовый галстук. Где-то он уже видел точно такой же.

- Кто Вы? – спросил Джон.

- Разве ты не звал о помощи? Я слышал, как ты кричал.

- Вы настоящий?

- Всё зависит от тебя. Вот твои друзья, к примеру, настоящие?

- Кто именно?

- Те двое, которых ты убил.

- Откуда Вы знаете про них?

- Допустим, я слышал, как ты с ними общаешься.

Возникла небольшая пауза. Джон так и не понял, является ли этот незнакомец плодом его больного сознания или он и вправду забрался к нему в павильон.

- Так что ты скажешь по поводу их существования? Они реальны? – продолжил незнакомец.

- Я не знаю. Возможно, моё воображение проделывает это со мной? – Джон будто спросил сам себя.

- Воображение? Разве воображение не подчиняется человеку? – возразил незнакомец. - Разве не с помощью воображения человек создаёт восхитительные миры, бесстрашных героев, необычных животных, верных друзей? Разве не благодаря воображению человек получает всё, о чем может только мечтать: путешествия, сверхспособности, драгоценности, волшебные артефакты, богатство, статус, - сделал многозначительную паузу, - свою роль…

- Я… болен, - ответил Джон.

- И поэтому воображение больше не служит тебе... Что ж, хорошее оправдание.

- А что прикажете делать?

- Может, стоит заглянуть за ширму? Кукла не двигается сама по себе – кто-то ведь управляет ею?

- Не совсем понимаю, о чём идёт речь.

- Главное, понять, как управлять куклой и заставить её делать то, что нужно, - продолжил рассуждать старик, не обращая внимания на замечание Джона. – Помнишь? Мысли, - старик коснулся указательным пальцем виска. - Только искусно владеющий механизмом сможет сделать так, что кукла оживёт и зрители будут слушать её, а не того, кто управляет ею.

- Кажется, я понял Вашу аллегорию. А вдруг механизм сломан или, того хуже, находится в чужих руках?

- Кукла - всего лишь острие сознания, продолжение чистой воли. Она – выразитель и пересказчик. Она не существует сама по себе. Как змея сбрасывает старую кожу. Слой за слоем, снимая шелуху до самой сердцевины. Обнажить всё нутро, не боясь новой боли. Жгучей, шокирующей, душераздирающей, вызывающей страх, апатию, лишающей всякой попытки желать и верить. Бороться бескомпромиссно и самоотверженно, с головой окунаясь в каждую схватку. Только там жизнь, только там чистое ощущение сути. Это и есть механизм.

- Но что я могу сделать? Посмотрите на меня. Я один в этом заброшенном павильоне. Пачками употребляю лекарства, чтобы хоть как-то управлять собой. Глаза. Посмотрите на мои глаза. Видите? Веки. Их нет. Их пришлось отрезать, потому что они не слушались. Я никому больше не нужен такой. Я слишком слаб.

Старик рассмеялся:

- Ха-ха-ха! Как же ты до сих пор любишь жалеть себя. Знаешь, все, кто первый раз смотрит мой театр кукол…

«Театр кукол? Точно! Я узнал его. Это же тот самый сумасшедший кукольник! Откуда он здесь?» - подумал Джон, но не стал перебивать старика.

- Они все уверены в том, что главный герой справится со всеми испытаниями. Ведь он же главный герой – он же не может просто исчезнуть посреди повествования. Несмотря на все трудности, он должен выжить, должен дойти до счастливого финала. Или трагичного – всё зависит от жанра. И вдруг он ломается прямо в середине пьесы. Теперь конец истории не выглядит таким уж однозначным, не правда ли? Но чего хотят люди в данный момент? Они ведь хотят узнать, чем всё закончилось? Тогда я предлагаю им оживить героя, и все готовы поверить в волшебство моего обряда, лишь бы увидеть снова на сцене главного персонажа, который упорно продолжает идти к своим целям, который, невзирая ни на что, достигает той участи, которой удостоил его рассказчик.

Ты думаешь, о тебе все забыли, Джонни? Думаешь, ты больше никому не нужен? На самом деле они мечтают подчинить тебя и вернуть на своё место. Они жаждут узнать, что тебя ожидает в самом конце. И не так уж много для этого нужно в действительности.

- Боюсь, я не смогу, - сопротивлялся Джон.

- «Боюсь» - опять это мерзкое слово. Как же часто оно мешает нам совершать правильные поступки, быть самими собой. А вдруг не смогу, вдруг не получится, вдруг впереди ждёт пропасть или тупик, вдруг очередной неправильный выбор. Твоя сердцевина насквозь пропитана чувством вины за то, что ты использовал технологию, которую тебе предложили, за то, что ты сделал. Я тебе скажу одну очень важную, но до боли простую истину: лучше делать хоть какой-то выбор, чем вообще никакого. Лучше тысячу раз ошибаться, наступая на тысячи грабель, набивая тысячи шишек, чем быть лишь человеком, не успевшим на свой поезд, и смотреть, как состав медленно трогается с перрона, на котором ты так и остался стоять, наблюдая, как в окнах отъезжающих вагонов общаются люди, отправляясь в неизвестность, в свою новую жизнь. Неважно какую, счастливую или нет, самое главное – жизнь. Бояться этого глупо и смешно! Бояться – это значит бездействовать. Это значит - пребывать в коме! – старик при этом очень живо ходил взад-вперёд, то и дело демонстрируя всякие странные жесты: то одна рука невпопад выстреливала вперёд, то подбородок неестественно задирался вверх, то ноги слегка приплясывали, то руки вдруг превращались в крылья или становились беличьими лапками.

Джон внимательно слушал нового гостя, не пытаясь что-либо возразить или противопоставить. У него просто не было сил спорить и сопротивляться. К тому же, старик вёл себя настолько вызывающе, что за ним было довольно интересно наблюдать. Насколько это было нелепо, настолько одновременно притягивало внимание. Не хотелось каким-то образом вмешиваться в эту чистую, глупую, но столь привлекательную импровизацию.

- Куклу ещё можно оживить и заставить сыграть свою роль. Для этого нужно вспомнить. Простые слова. Заклинание, Джонни. Ты помнишь его?

Джон помотал головой в ответ. Его мутное сознание вообще слабо понимало, что происходит.

- Вспомни, Джонни. Если ты не вспомнишь, то и я не смогу тебе помочь. Давай, Джонни, думай.

Джон серьёзно задумался, продолжая всматриваться в старика.

Он что-то сказал насчёт заклинания… Что за заклинание? Ах да, тогда мы вместе с ним оживляли куклу главного героя. Мы качали её в руках и читали заклинание».

- Кажется… Чука… р-р-рака….Тон! – вспомнил Джон. Последнее слово в абсолютной тишине прозвучало, как колокол.

- Хорошо, Джонни. Очень хорошо! Ещё немного. Молодец! Ты вспомнил! А теперь давай вместе.

Джон и Кукольник начали повторять заклинание, с каждым разом произнося его всё громче и громче, как тогда в переулке. Заклинание звучало всё более многоголосо, как будто тысячи людей решили поучаствовать в этом странном обряде. Единым хором звучали эти дурацкие слова «чука-рака-тон-чука-рака-тон-тон». Заклинание обрело ритм и стало похоже на бой барабанов. Темп ускорялся ежесекундно, призывая к экстазу, словно это был обряд какого-то африканского племени. Джон чувствовал, как силы вновь возвращаются к нему. Возникшие вибрации будто толкали его, побуждая к движению. Поворот головы. Перестановка рук. Попытаться стать во весь рост. Он – будто та кукла главного героя – медленно приходил в себя. Казалось, что он уже видит эти тысячи людей, и все они в едином порыве жаждут вернуть его к жизни: «Хорошо, Джонни. Хорошо. Ты молодец! И твоё время пришло. Они тебе больше не нужны – сними их. Ты уже сделал свой выбор. Разве ты не видишь: ты здесь совсем один...»

Слово «один» прозвучало эхом. Снова воцарилась пронизывающая тишина, которой было пропитано всё в этом помещении. Даже пылинки, летавшие в лучах света, казалось, были разносчиками этого вируса безмолвия, заразившего всё вокруг. Кукольника будто никогда и не существовало. Непонятно было, откуда он взялся и куда исчез.

Костюм героя

После общения с новым гостем идея записать послание на видео пылала с новой силой. Джон продолжал рыться, отыскивая всё новые и новые предметы, которые могли бы пригодиться в процессе съемок. Теперь он не сомневался в том, что это вполне осуществимо. Кукольник был прав: бояться больше нечего. Всё, что мог, он уже потерял. Конечно, это легко выглядело только на словах. Внутри Джона раздирало множество сомнений и страхов, которые вновь и вновь атаковали сознание, стремясь окончательно расщепить его. Пока ему удавалось брать верх над цепкими когтями самых глубоких, подсознательных аберраций.

В течение нескольких часов он оборудовал вполне сносную съемочную площадку, выставив универсальный свет и настроив видеокамеру, подключённую к старенькому ноутбуку, который удалось найти тут же, в павильоне.

Необходимо было создать свой образ. Он же – актёр и не может предстать перед зрителями, не надев костюм. Ведь именно костюм отличает героя от зрителя, делает его неповторимым и узнаваемым. И уже один такой костюм способен разбудить в людях веру в то, что перед ними не просто человек – перед ними рыцарь, обладающий неимоверной силой и способный совершать самые невероятные подвиги.

С одеждой дело обстояло гораздо хуже, чем с оборудованием: от старости она совсем обветшала. Сюда выбрасывали действительно испорченные вещи: порванные, грязные, утратившие цвет и форму. В итоге среди всей этой кучи тряпья Джон нашёл только подходящие ему полосатые, желто-зелёные, обтягивающие штаны. Сидели они очень плотно, облегая ноги, но зато идеально соответствовали его росту. В качестве обуви очень удобными оказались короткие ковбойские ботинки со шпорами. Тяжеловаты, но не трут ноги и в хорошем состоянии. Джону даже удалось отыскать вполне сносную красную жилетку, но нужен был главный элемент, без которого все эти вещи выглядели просто одеждой.

Пока ничего приличного, к сожалению, найти не удалось. Джон продолжал бродить по павильону в поисках чего-то особенного, яркого, экстраординарного. Костюм должен окончательно завладеть вниманием зрителей, он должен кричать им: «Смотрите на меня! Перед вами самый настоящий герой! Восхищайтесь мной! Рукоплескайте мне!»

Отчаяние постепенно завладевало им. Сейчас, в таком шатком состоянии сознания, любая мелочь, любая трудность, любое препятствие способны были отбросить его назад в безысходность. Вместе с отчаянием, словно верная подруга, приходила апатия. Сначала она скручивала Джону руки и ноги, делая их вялыми и нечувствительными, потом проникала в голову и спутывала мысли. Джон бесцельно блуждал, теряя увлеченность и желание что-либо искать, и взор его потихоньку тускнел. Шаги становились медленнее, а ноги неуклонно тяжелели и начинали шаркать. Очень скоро у него опять иссякнут силы, он упадёт и, возможно, больше никогда не встанет.

Вдруг раздался безумный смех, который тут же взбудоражил его. Джон сразу узнал, кто это. Опять появился Кукольник. Он стоял в конце коридора и, кривляясь и иронизируя, изображал муки Джона. Но в этой иронии была своя доля правды. Выглядело так, будто Джон хочет, чтобы кто-то пожалел его, кто-то поднял с земли, отряхнул, погладил по головке и направил в нужную сторону, аккуратно подталкивая сзади. Кукольник мастерски высмеивал это. Джон почувствовал презрение, если не сказать отвращение, к самому себе.

«Неужели я настолько слаб?» - подумал он. Всё тело напряглось. И тут же Джон ощутил, как внутренние усилия превращаются в жизненные токи, как будто кто-то запустил мотор внутри организма и заставил все эти уставшие детали снова работать. «Нет, я не могу сдаться. Ещё слишком много нужно сделать. Не для того я шёл, чтобы остановиться на полпути. Не сейчас», - он снова начал шагать, несмотря на то, что это было неимоверно тяжело. Кукольник одобрительно кивнул и жестом пригласил следовать за ним.

Несколько раз Кукольник исчезал, потом снова появлялся, каждый раз демонстрируя одно и то же: он одобрительно улыбался и звал Джона за собой. Наконец Джон настиг Кукольника. Тот спокойно сидел спиной к Джону на куче какого-то хлама и бормотал что-то себе под нос. Появления обезумевшего актёра он совершенно не заметил.

Джоном овладело любопытство: захотелось узнать, настоящий ли старик или это всего лишь плод больного воображения? Он очень тихо подкрался к старику сзади и попытался до него дотронуться. Кукольник тут же исчез, будто его никогда и не было, но от прикосновения в руке ощущалось лёгкое электричество. Это было похоже на что-то вибрирующее, что-то вроде киселя или даже желе. Вопрос о реальности происходящего остался без ответа, что, безусловно, множило тревожные мысли в голове Джона:

«Иллюзия? Или я действительно настолько обезумел, что общаюсь с призраками? А может быть, я уже умер? Или нахожусь где-то посередине? Кома? Может, это и не павильон вовсе никакой? Чего от меня хотят? Что я должен сделать?»

Реальность и мир фантазий стали одним целым. Граница между явным и сверхъестественным была окончательно стёрта. Разум прятался за логичными предположениями, но не мог отличить действительного от потустороннего. Теперь эти образы, эти призраки, эти загадочные видения, этот заброшенный павильон, вобравший в себя столько непотребностей, – всё стало единым пространством, единым полем, в котором находилось сознание Джона.

Взгляду было не за что зацепиться. Перед ним была только куча, на которой только что сидел Кукольник. Вероятно, этот безумный старик хотел, чтобы Джон столкнулся именно с ней? Зачем? Что он хотел показать Джону?

Внимательнее присмотревшись, Джон увидел внутри кучи что-то блестящее. Он подошёл ближе и аккуратно извлёк это оттуда. Блестящей вещью оказался фрак, обшитый золотом. Джона тут же захлестнула волна восторга. Фрак светился, словно клад, найденный в какой-нибудь тёмной пещере. Для Джона это был настоящий сундук с драгоценностями.

«Ай да Кукольник! – восклицал про себя Джон. - Благодарю тебя! Искренне и от чистого сердца!»

Конечно, фрак выглядел неидеально: один рукав практически оторвался, а золотые пайетки отсутствовали целыми фрагментами, но его вполне можно было привести в потребный вид и выйти в нём на сцену.

Чего только не найдёшь порой в старых вещах, хотя такой бесполезностью веет от них на первый взгляд. Но стоит нарисовать в голове чёткий план, сформулировать цель, как вдруг даже этот ненужный хлам, разбросанный всюду, похожий на первичный хаос, превращается в порядок, выстраиваясь в логическую цепь, где всё закономерно и обусловлено, где всё имеет своё значение.

Когда-то давно кто-то - вероятно, какой-нибудь костюмер или портной - выкинул сюда швейную машинку за ненадобностью. Она вполне исправна, а значит, скорее всего, просто устарела. Владелец купил себе новую, которой легче и удобнее шить. В итоге старая машинка оказалась не нужна, как большинство вещей, находящихся здесь. Мог ли тогда этот портной предположить, что она окажется настоящим подарком, жизненной необходимостью для Джона? Мог ли он представить, что через пятьдесят лет какой-то парень, нашедший это место своим последним убежищем, отыщет её и впервые за столь долгий для человека промежуток времени использует по назначению? Как всё это уложить в непрерывную последовательность? Способен ли человеческий разум, ограниченный короткой жизнью, осознать такую глубину причинно-следственных связей? Чья цель, чей план преобразует всё в единый порядок, противостоя хаосу?

Машинка была не самой удобной в использовании, но делала работу хорошо, острой иглой вгрызаясь в край довольно грубой ткани пиджака. Играя в театральном кружке в школе, Джону приходилось пару раз участвовать в процессе создания костюмов, там он и получил базовые навыки кройки и шитья. Теперь оставалось только вспомнить их и применить на практике. Кто знает, какой опыт окажется жизненно важным?

Через час блестящий костюм обрёл совершенно иной вид. Джон пока не решался его надеть: он просто стоял и на вытянутых руках рассматривал своё творение. Полностью реставрировать всю красоту одеяния было невозможно в данных условиях, но даже то, что вышло, выглядело в глазах Джона великолепно. По крайней мере, костюм точно должен был поразить зрителя.

- Опять ты за свое? – вдруг услышал он голос мистера Моргана.

- Что ты там сшил? Ну-ка, ну-ка, покажи нам, - тут же рядом появился Коул и стал тянуть фрак у него из рук. Джон начал сопротивляться, но побоялся порвать новый костюм и отпустил.

- Смотрите, мистер Морган, - Коул небрежно помахал блестящей вещицей. – И в этом ты собираешься играть? В этой половой тряпке? – оба воображаемых товарища разразились истерическим хохотом. Они явно издевались над Джоном.

- Ха-ха-ха, в этом на сцену! А-ха-ха! – Коул метался из стороны в сторону и тряс фраком.

- Отдай, слышишь? – пытался было возмущаться Джон.

- Ой, до слёз! Ну, парень, ты даешь! Ты…А-ха-ха! До слёз! – хрипел мистер Морган сквозь смех, развалившись на какой-то куче хлама и размахивая платком.

На этот раз Джон попробовал игнорировать их. Он отвернулся и закрыл уши. Вдруг он ощутил резкий рывок, заставивший его обернуться. Мистер Морган был совсем рядом. Он схватил его за шею и злобно зашипел:

- Что, глазки свои закрыть не можешь? Негде теперь спрятаться от нас, да? Запомни, Джонни, без нас ты никто! Ты ничего не можешь! Ты слабый, безвольный и беспомощный тюфяк. Так что, не прячься, Джонни. Не прячься. Ещё благодарить нас будешь.

- Вот тебе! Получай! Вот тебе костюм, Джонни! – Коул бросил фрак на пол и начал злобно топтать его ногами, затем он обратился к своему товарищу: - Пойдёмте, мистер Морган. Пусть забирает свою тряпку. Всё равно ждать осталось недолго, Джон Вайер. Ты сдохнешь здесь.

Видения Джона так же резко исчезли, как и появились. Опять пустота. Он стоял один в полумраке, абсолютно потерянный для себя и для всего остального мира. Фрак валялся на полу в нескольких метрах от него. Непонятно было, кто его только что топтал ногами, если Коул и мистер Морган - всего лишь видения? Может быть, это был он сам?

Сквозь стену из лекарств снова прорывалась технология. На этот раз она звучала, как заезженная пластинка. Голос Джона воспроизводил какую-то очень старую, грустную песенку о несбывшейся мечте…

Последняя деталь

Единственное, что не вписывалось в костюм Джона, - его лицо: бледное, худое, изъеденное мукой, с потрескавшимися почти фиолетового цвета губами, обрезанными веками и запёкшейся кровью в уголках глаз. Нужен был грим.

Джон нашёл всё необходимое, чтобы загримировать себя, но выходило из ряда вон плохо. Из-за этого Джон начинал нервничать, а его психика работала по принципу домино: стоило одной костяшке потерять равновесие, всё сознание тут же начинало рассыпаться на части. Снова начинались приступы, галлюцинации, включалась технология. Приходилось тратить лекарства и время, чтобы привести себя в норму.

После очередного срыва, придя в себя, Джон, шатающийся от изнеможения, делал обход по павильону, словно часовой. Он ничего не искал – просто ходил, не зная, как выбраться из этого лабиринта безысходности. Время, место – больше ничего не имело значения. Только шаг. Только ровный шаг, словно тиканье часов, отмеряющий последние минуты перед полным забвением. Это всё лекарства. Сдерживание технологии таким образом тоже давало определённый отрицательный эффект: полное нежелание что-либо делать. Зачем? Всё и так уже предрешено. Есть только шаг. Только тиканье часов. Ровное. Монотонное. Безупречный механизм продолжает идти, несмотря ни на что. Безупречный механизм абсолютно беспристрастен. Ему всё равно. Но люди не думают об этом. Не хотят думать. Ведь любой поступок может стать бессмысленным.

Из этого состояния было очень сложно выбраться, так как оно, вроде бы, не мешало. Джон выходил из него разными способами: иногда это был значок, иногда какие-то обрывки воспоминаний, иногда он просто начинал читать любимые монологи и стихи и приходил в себя. Но в последнее время больше всего ему помогало, когда он представлял себе Джиллиан. Весёлую, цветущую, чувственную, нежную. Где она сейчас? Что с ней происходит? Почему судьба так жестоко обошлась с ними? Всего лишь одна ошибка. Нет, она не ушла. Она здесь, совсем рядом. Стоит только раствориться в потоке, в самых светлых воспоминаниях, и вот она уже держит его за руку, улыбается, гладит его по плечу, греется в его объятиях, целует в шейку. Любовь поистине может творить чудеса. Она способна схватить тебя за шкирку и вытащить с самого дна на свет, если только довериться и не сопротивляться ей.

Но сейчас Джону ничего не хочется. Есть только шаг. Только ровный шаг. Иногда шатает из стороны в сторону. В такие моменты возникает навязчивое желание вернуться в монотонность. Ровный шаг. И тиканье часов. Взгляд безвольно скользит по кучам разбросанного хлама. Вдруг Джон спотыкается о какую-то коробку и падает. Коробка переворачивается, обнажая своё содержимое. Какой-то тусклый отблеск - и внимание обретает фокус, заставляя очнуться.

«С виду, вроде бы, что-то лакированное», - думает Джон.

Джону выпал очередной бесценный подарок, хоть и ценного в нём было совсем немного. Сейчас он с лёгкостью отдал бы за это почти всё, хоть и отдать было практически нечего. Джон опять увидел в этом знак свыше. Снова, как и в случае с фраком, чья-то воля определила, что здесь должно лежать это. Утопающему посреди океана бросили спасательный круг. Это как глоток воды посреди пустыни, как баллон сжатого воздуха под десятиметровой толщей воды, как кусок чёрствого плесневого хлеба во время голодомора. Это были всего лишь маски. Пластмассовые маски, не самого лучшего качества, изрядно потрёпанные временем и условиями хранения, но, надо сказать, довольно редкие. Большая часть из них была совершенно непригодна для использования, но даже в таком виде они могли сослужить хорошую службу. Джон занялся их сортировкой.

Маски были исполнены в очень своеобразной стилистике. Белые, покрытые лаком, они выглядели так, будто сделаны из фарфора. Было в них что-то от японского театра кабуки, но в то же время и нечто гротескное и нарядное от венецианских изделий. Странное сочетание. Джон подобного никогда не видел. Ещё было что-то древнее и даже немного злое - что-то от гневных божеств ламаистской мифологии. Маски изображали одно и то же лицо, но с различным эмоциональным окрасом: то оно злилось, то смеялось, то плакало, то боялось. В результате сортировки Джону удалось выделить несколько более-менее пригодных для использования лиц. Кое-где на них были потёртости, трещинки и сколы, но в тоже время они сохранили целостность и не потеряли своей выразительности.

С помощью них Джон мог очень многое рассказать о себе и о том, что с ним произошло, оставить послание Джиллиан и объяснить, почему он находится здесь; рассказать о своих чувствах, о том, что у него происходит внутри. Лицо хоть и подчинялось ему, управлять им было крайне сложно, в то время, как актёрская игра требовала совершенно иной степени контроля. Кроме того, лишённое век, оно могло вызвать неприятие и даже ужас у зрителей. Он взял маски, прижал их к груди, будто боялся, что кто-нибудь отберёт их у него.

Маски. Часть 1.

В стороне от импровизированной студии Джон организовал гримёрку. Она состояла из небольшого столика и очень старого потёртого зеркала, в отражении которого Джон видел не только себя, но и съемочную площадку, располагающуюся прямо за спиной. Джон пудрил шею и контуры овала лица, чтобы белые маски лучше сливались с его образом, чтобы они стали его частью, его продолжением.

Джон не знал, какую маску надеть первой. Несмотря на то что это были всего лишь съёмки, что это было всего лишь видео, которое, возможно, вообще никто никогда не увидит, Джону казалось, что это его первое выступление в жизни. В каком-то смысле оно и было первым: ничего подобного Джон ещё не делал. Все средства утрачены. Оставленная после себя видеозапись – единственный способ пообщаться с внешним миром и попытаться донести хоть что-то до него. И если Джону не удастся воплотить задуманное – его сообщение точно не дойдёт до получателя, и тогда всё это не имеет смысла. Лишь только один путь достучаться до всех и каждого, кто прикоснётся к его последнему творению, - гениальность, граничащая с безумием. Прикоснуться к краю своих возможностей и употребить талант до последней капли! Таковы ставки в этой последней игре – игре в прямом и переносном смысле слова.

Джон стоял и смотрел в зеркало, слушая тяжелое дыхание. Вдруг возникло странное предчувствие. По телу пробежала лёгкая дрожь. Ему нужно успокоиться. Но в таких случаях бывает очень сложно взять себя в руки. Ещё одна волна дрожи – на этот раз более сильная. Джон увидел, как трясутся руки. Дыхание участилось. Сердце стучит в висках. В глазах всё плывет. Туман. На лбу проступила холодная испарина. Опять предчувствие…

Лекарства. Он принял их совсем недавно. Их действие должно ещё продлиться несколько часов. Но такие приступы паники могли сделать его психику вновь нестабильной.

- Возьми себя в руки, - процедил он сквозь стиснутые зубы. Пальцы побелели от нажатия на поверхность стола. Контроль над телом постепенно начал возвращаться. Туман перед глазами исчез. Помещение вновь обрело прежние контуры. Тишина. Заброшенный павильон.

«Что это было?» - подумал Джон. Он стоит перед зеркалом и смотрит на своё отражение. Что-то не так. Нет, не в нём самом. Сзади. Сзади него. Что это? Нет, не может этого быть. Джон на секунду оборачивается. Так и есть. Это происходит с ним здесь и сейчас. Его больная психика выкинула новый фокус. Зрители. Много зрителей. Кто они? Откуда? Джон ещё раз оборачивается, чтобы внимательней рассмотреть их. О нет! Там его родители. Коул, мистер Морган, Рон Кларк, Питер Уоллберг… Джиллиан… Джиллиан! Она тоже здесь. Не может этого быть?!

Вновь отворачивается к зеркалу. Подавить страх не получилось. Лишь иллюзия контроля. Вновь паника.

- Нет, нет, - шепчет Джон, мотая головой, - это всё меняет. Я не могу так… Перед зрителями. У меня ничего не получится. Ну почему ты это делаешь со мной? – обращается он куда-то вверх.

Джон бросил взгляд на маски. Только одна из них очень точно передавала его текущее состояние. Он осторожно взял её в руки, ощупал, словно пытаясь найти какой-то изъян, и неуверенно надел. Маска оказалась очень удачных размеров: контуров практически не было заметно. Глаза, лишённые век, вновь обрели выразительность.

- Да, именно эта маска. Именно таким должен быть сейчас герой, - сказал Джон отражению в зеркале и отправился к сцене.

Остановившись на полпути, он вдруг вспомнил ещё об одной детали: значок Джиллиан. Он вынул его из кармана и пристально посмотрел на него, протерев большим пальцем.

«Пусть будет там, где сердце», - подумал Джон и закрепил значок на груди. От значка исходило странное тепло. Джон сразу же почувствовал это. Оно проникало глубоко внутрь, как будто кто-то взял увеличительное стекло и направил тоненький лучик света точно в то место, где находится талисман. Непонятное чувство благодати вдруг овладело им, а вера в успех представления стала крепче. Даже лёгкая тень улыбки появилась на лице Джона, хоть её и не было видно из-за маски. Джон глубоко вздохнул и пошёл вперёд.

***

И вот артист - перед зрителями. Его выход не светится мишурой, не гремит фанфарами и выстрелами хлопушек – артист просто появляется в середине пространства, которое он должен с помощью своего таланта через несколько минут оживить, превратить в мир, полный чудес.

Тишина. Публика застыла в ожидании. Только его старые знакомые, мистер Морган и Коул, о чём-то шепчутся и иногда тихо подхихикивают, посматривая на него.

Джон не знает, с чего начать. Безусловно, у него был план: он хотел поведать всему миру о «Дримс Пикчерз», о том, что творится за стенами этой компании, о том, какие чудовищные эксперименты с помощью передовой нанотехнологии «Эмоушен Диджитал» проделывают над людьми. И будь он здесь совсем один, стоя перед беспристрастным взглядом видеокамеры, он, возможно, так и сделал бы, насколько смог, насколько ему позволила бы технология. Но его больное воображение спутало все карты. Теперь это не просто речь, не просто правда – это откровение. Суд совести! А напротив – уважаемые присяжные.

Подходящие слова не лезут в голову. Ворох мыслей никак не получается привести в порядок. Джон чувствует, как новая волна страха поднимается вверх от кончиков пальцев на ногах, превращая всё тело в камень. Ещё минута – и он застынет, словно скульптура. Надо на что-то решиться, что-то сделать. Нельзя позволить всепоглощающему ужасу обездвижить его.

И вдруг Джона срывает с места: он начинает танцевать. На первый взгляд танец очень странный. Первая мысль, которая может появиться у зрителя: «Артист, безусловно, пьян!» Ноги, будто на шарнирах, выдают нечто несуразное и ломаное. Руки хаотично трясутся и болтаются в разные стороны. Иногда выстреливают известные элементы. Они легко узнаются среди этого хаоса тела. Немного степа. Но если приглядеться внимательнее, смотрится вполне гармонично. Есть некий шарм в этой неуклюжести, некая гармония.

С каждым движением артист ведёт себя более расслабленно и свободно. Он будто освобождается от страха, резкими движениями пытается выдавить его из зажатого тела. Неуклюжесть прямо на глазах перерождается в лёгкую небрежность. И даже в какой-то момент может показаться, что он как будто дурачится – глумится над зрителями.

Зрители не реагируют, но Джон ощущает, как постепенно завладевает их вниманием, как потоки энергии направляются навстречу друг другу, чтобы воссоединиться и стать одним целым. Даже мистер Морган и Коул наконец-то перестали шептаться и обратили на него свои взгляды. Теперь Джон чувствует, что может победить их безразличие, их скепсис, их предвзятость и вспыхнуть восхищением в их глазах. Он почти ощущает это единение, этот космос, эту магию сцены. Он практически растворился в них.

Но вдруг его словно оборвало, как будто ударило электрошокером, вызывая сильнейший спазм в сухожилиях и мышцах. Джон остановился. Этот человек. Как же давно Джон не видел его. То самое лицо: пластырь на переносице, синяки под глазами. Рик Портман. Месяц назад он был жестоко избит двумя хулиганами. Тот самый Рики. Джон попытался взять себя в руки и продолжить танцевать, но тело не слушалось. В какую бы точку зрительского зала он ни смотрел, он везде видел Рика. То ли злоба, то ли лёгкая усмешка была на этом почти забытом лице. Точнее не забытом, а намеренно стёртом из памяти. И вот ум, которым Джон уже практически не управляет, вновь возрождает это лицо, этого человека. Страх вернулся. На этот раз он был гораздо сильнее. Почему он здесь? Почему он появился именно сейчас? Он снова всё портит, как и тогда.

Вдруг Джон ощутил, как будто кто-то дышит ему в затылок. Он обернулся.

- Думаешь, будет всё так легко? Думаешь, станцуешь здесь и тут же покоришь их сердца? Нет, Джонни, так просто ты не отделаешься, – это был мистер Морган.

- Да, это мы его позвали сюда. Уверены, тебе будет что рассказать ему, – откуда ни возьмись появился Коул.

- Много у тебя скелетов в шкафу, Джонни, слишком много. Пора один из них представить на всеобщее обозрение. Покажи им, Джонни. Покажи им, что у тебя внутри, - сказал мистер Морган.

- Да, вот теперь мы видим: теперь тебе по-настоящему страшно, - удовлетворённо добавил Коул.

- Без нас, Джонни, без нашей технологии ты никто. Пустое место. Бесполезно сопротивляться – признай это, - прошептал мистер Морган прямо на ухо Джону.

Но их уже нет рядом. Рядом кто-то ещё. И, кажется, Джон знает, кто это. Он судорожно бегает глазами по зрительскому залу, пытаясь снова отыскать это лицо, искренне надеясь, что оно ещё там. Но нет, его уже нет среди зрителей. Оно здесь. И ему снова придётся посмотреть в него. Джон поворачивает голову. В нескольких футах от него стоит Рик.

Джон видел, что Рики нереален. Почему-то он был гораздо больше ростом, почти в два раза выше, чем сам Джон. Но от этого Джону было не легче. Представ в таком виде, Рик угнетал его ещё больше, заставлял сморщиваться и преклонять голову перед силой - великой и неведомой. Рик словно дух, явившийся из потустороннего мира. Он пришёл свидетельствовать против Джона. Он пришёл столкнуть его в бездну сомнений и неопределённостей, из которой теперь Джону так редко удавалось выбраться.

Маски. Часть 2. Школьная постановка

Действующие лица:

Мельпомена – муза трагедии.

Антонио – герой Джона.

Морцелиус – герой Рика.

1-ая сцена

Словно иголкой прокалывая пузырь разрастающегося испуга, возник тоненький женский голос. Джон знает его. Он слышал его уже тысячи раз. Как же он прекрасен! Девушка поёт о любви, и её чудесное пение преображает всё вокруг. Сцена превращается в цветущий сад, где пышные кусты бархатных роз благоухают дерзкой красотой, а деревья не могут обуздать своё желание понравиться.

Силуэт девушки прорисовывается смелыми мазками кисти искушённого художника. Она – самое ценное сокровище этого сада, его главное творение. Аленький цветочек, сияющий буйным пламенем соблазна посреди безумия цвета. В её присутствии это дивное место уже не может быть просто мёртвым великолепием. Одухотворённое, оно вторит ей, величественно расцветая гармонией самых обворожительных красок. Обласканные лёгким весенним зефиром ветви деревьев, словно смычки скрипок, подыгрывают поющей девушке, послушно выполняя команды невидимого дирижера. Бутоны цветов, будто налитые солнечным светом, начинают источать дурманящий запах сладкого нектара.

Ещё не до конца проявились все детали, ещё не стали чёткими черты её лица, но Джон уже знает, что влюблён в неё. Влюблён давно и безумно.

Девушка вдруг замечает двух юношей, которые столь неожиданно нарушили её уединение. Смущённая, она тут же замолкает. Но не уходит, не убегает от них, а лишь кокетливо опускает ресницы.

- Я изумлён. О, как она божественно прекрасна. Боюсь разрушить это совершенство, - произносит Джон, сам того не ожидая.

- О прекраснейшая из муз, снова здравствуй! – произносит Рик.

Девушка смущена ещё больше.

- Я где-то это уже слышал? О, как до боли мне знакомо! Я так и вижу: три артиста играют эту пьесу. Дежавю? Нет, нет. На самом деле. Быть может, не так ярко, но волшебно, - снова почему-то мысли Джона звучат вслух.

- Здравствуй, Морцелиус, - отвечает она, робко улыбаясь Рику.

- Как я мог забыть? Это же… - захлёбывается Джон. - Мельпомена! - с благоговением произносит он и протягивает к ней руку, но Мельпомена будто не услышала его. Возможно, он сказал слишком тихо?

- Антонио, и ты здесь? – Мельпомена бросает быстрый взгляд на Джона.

- Антонио? Конечно же! Я вспомнил! Вот она - роль главная моя! Но почему опять произношу я это вслух?

- Трагедия, мой друг. И в ней все мысли вслух звучат - теперь тебе не скрыться! – отвечает Рик.

Наконец-то девушка дорисована. Воздушное платье ярко-красного цвета и венок из листьев винограда – перед героями настоящая древнегреческая богиня. Её черты лица, её формы, которые смелыми рельефами проступают сквозь воздушную алую ткань, - совершенны.

- Теперь я понял, почему мне этот сад казался столь безжизненным, - продолжил Рик, изображая Морцелиуса.

- И почему же? – спросила Мельпомена.

- Совсем не слышно птиц в нём. Они молчат, когда звучит прекрасный голос твой, - Морцелиус театрально преклонился перед богиней.

- Пока ты исполняла песню, в уме возникла пара строк. Позволь мне их прочесть, - продолжал Морцелиус и, не дожидаясь ответа Мельпомены, начал читать. Читал он горячо и проникновенно. Слова, слетавшие с его губ, устремлялись прямо к груди и прожигали её насквозь, проникая в самое сердце.

- О, как же точен он, как близок. Я чувствую, как почва уходит из-под ног: так верно описать мою любовь… - произносит Джон.

Морцелиус закончил читать.

- Я, право, смущена, - щёки музы вспыхнули алым румянцем. – И неужели моя песнь всему виной?

- Не только песня, но и образ твой.

Мельпомена: Ты сочинил их прямо на ходу?

Морцелиус: Да, моя богиня. Сию секунду этот стих возник.

Мельпомена: Он великолепен! Морцелиус – ты гений.

Антонио, герой Джона, обращаясь к зрителям:

- Настал и мой черёд читать. При нём? Столь чувственно и жарко? Нет, не смогу.

Лишь произносит, обращаясь к Морцелиусу:

- Прекрасные стихи…

И снова к зрителям:

- Неделю я потратил до свиданья, чтоб написать поэму о любви. В уединении и думах о прекрасной музе. А этот суетный гуляка сочинил на раз? И мир его поэзии богаче?! Он – гений! А мой высокий слог невзрачен, метафоры неловки и абсурдны. А образы, что так усердно облачал я в сочные тона, вдруг блекнут. О, как же я бездарен… Нет, моя поэма не годится. Я прочитаю эти! Я помню, Мельпомена их боготворила.

Антонио начинает читать. Он делает это очень чувственно, не уступая Морцелиусу, но вместо жара страсти, вместо напора и накала в нём – робость искренности, в нём – боязнь, что любовь не взаимна. Именно об этом его стихи. Последние строчки выражают надежду и готовность героя к великим свершениям ради любви. Затем Антонио умолкает и опускает голову. Он, словно Пьеро, ждёт приговора Мальвины. И Мельпомена отвечает:

- Ты их уже читал, Антонио. Красиво, но не ново, - в голосе богини звучат нотки надменности.

- Но ведь божественны они! Сама так говорила?! – восклицает Антонио.

- Тогда были божественны, сейчас совсем иначе. И неужели песнь моя на новое тебя не вдохновила? Неделю не был и ничего не написал? – ещё более холодно отвечает Мельпомена.

- О нет, моя богиня, я всю неделю думал только о тебе! Я написал поэму. Вот она!

Антонио ничего не остаётся, как прочитать новую поэму. Но ещё не дослушав, Мельпомена вновь проявляет недовольство. Она отворачивается от Антонио к зрителям и говорит:

- Как сухо! Скрупулёзно! Не о любви как будто – о микстурах. Совсем не интересное творение. О боги, дайте же терпенья дослушать это до конца. Морцелиус… Его хочу быстрей услышать. Он мне приятней и милее сердцу.

Антонио закончил читать. Мельпомена учтиво отвечает:

- Благодарю, Антонио!

Затем обращается к Морцелиусу:

- А может, ты, Морцелиус, исполнишь что-нибудь? В делах искусства в тебе я вижу вкус изящный.

- Моя богиня Мельпомена, тебе я только посвящаю эту песню, - тут же подхватывает Морцелиус и радостно начинает исполнять красивую серенаду.

Антонио отворачивается от них и рассуждает сам с собой:

- Она так холодна сегодня. Почему? Этот несдержанный фигляр всему виной - Морцелиус…

2-ая сцена

Антонио приходит в цветущий сад к возлюбленной.

Антонио: Мельпомена, здравствуй!

Мельпомена: Антонио? Ты почему один?

Мельпомена не отвлекается на Антонио, а продолжает заниматься цветами.

Антонио: К Морцелиусу я не заходил. К тебе я слишком торопился.

Мельпомена: к чему такая спешка?

Антонио: Ты видела сегодня ночью? На небе полная луна!

Мельпомена: Да, она прекрасна.

Антонио: Её небесный лик так взволновал моё воображение! До самого утра держал в руках перо и рифмой разукрашивал бумагу, не смыкая глаз.

Мельпомена: Принёс поэму?

Антонио: Да, моя богиня, готов её прочесть.

Мельпомена: Ну что ж, читай.

Антонио берёт рукопись и начинает торжественно читать. Пока возлюбленная не проявляет никакой симпатии к его новому творению. Но Антонио ещё не дошёл до самого интересного места. Сейчас. Осталось совсем чуть-чуть. Вот уже звучит начало этих поистине божественных строк. Вот уже кульминация всей истории! Столько чувств, столько страсти ливнем изысканных слов обрушивается на слушательницу. Но… Как бы ни старался Антонио, какой бы возвышенной ни была его поэзия, растопить сердце Мельпомены не удаётся. Она где-то очень далеко сейчас. И ливень чувств, созданный воображением Антонио, совсем не беспокоит её. Антонио замечает это. Он читает всё более неуверенно. Голос начинает дрожать. Наконец, Антонио просто сбивается, не дочитав до конца. Мельпомена тут же оживает:

- Ты закончил?

Антонио хотел было сказать «нет», но вместо этого:

- Пожалуй, да, более не стоит. Что скажешь? – спрашивает он с надеждой.

Мельпомена: Хорошая метафора про… О боже! Про лунную дорогу что-то там… Чуть память мне совсем не изменила!

Антонио: И больше ничего не вдохновило?

Мельпомена: Ещё там что-то было. Ты знаешь, теперь поэмы мне неинтересны. Вот серенады! Кстати! Твой друг Морцелиус прекрасно исполняет! Его увидишь - передай, что так чудесно пел он под моим окном вчера, моё взволнованное сердце буквально выпрыгнуть хотело из груди. Не показалась я ему лишь от смущенья. Пусть не серчает на меня.

Антонио: Вчера? Он приходил вчера?

Мельпомена: Да, и обещал, что снова будет петь. О, как же я горю от нетерпенья, на месте прям не усидеть. Антонио, скажи, что очень жду его сегодня. Будь добр, передай.

Антонио: Непременно… Ну что ж… Пожалуй, мне пора. Не буду отвлекать от столь занятных дум.

Мельпомена: Прощай, Антонио.

Антонио откланивается и уходит.

3-ая сцена

Антонио сидит за столом один у себя дома. На столе стоят два бокала и откупоренная бутылка вина.

- О, как она могла? Со мной так обойтись? С моим твореньем?! Я столько сил потратил на него! Хоть каплю уваженья могла бы проявить! Хоть выслушать меня! Мой враг в делах любовных – мой же друг. Что делать мне? О горе! Иного выхода не вижу: простить, понять, принять я не смогу. Она моей должна быть!

Антонио разливает вино по бокалам и достаёт из кармана сюртука маленький пузырёк. Смотрит на него.

- Ему погибнуть суждено. Моя любовь, великие дела или великие безумства способен воплотить, чтоб быть с тобой. Ведь чувство светлое, святое, а мысли всё равно чернее ночи. И как ещё вернуть расположенье Мельпомены? Да, подлость…Знаю… Но разве мало классики травили? Или зазря погибли почти все герои Принца Датского? Я сам себя за это презираю, но ничего поделать не могу. Да и что толку в праведных героях? Они однообразны и скучны, они великих бед не натворят. И безупречен приторно характер их. И столь же предсказуем. Они для пламени дрова лишь, чтоб выжечь чернь из наших душ. Своим кострищем добытую породу с лигатурой преобразуют в чистые металлы. Лишь мы по-настоящему живём: боимся, плачем, убиваем, предаём. Потом идём на плаху и молим о прощении. На грешника внутри себя надев смиренную рубаху, мы не живём, но умираем праведниками. Пока порок не ведает последствий…

Открывает пузырёк и выливает его содержимое в один из бокалов. Стук в дверь:

- Войдите, - произносит Антонио и прячет пустой пузырёк в карман. Бокал с ядом ставит напротив себя.

Входит Морцелиус:

- Приветствую тебя, мой друг Антонио.

Антонио: Привет, Морцелиус. Входи скорей, уже вино разлито.

Морцелиус присаживается на край стула: О друг мой верный, как я рад, что мы с тобой опять вот так сидим, что нас не сделали заклятыми врагами чарующие силы Мельпомены. Антонио, я знаю, ты в неё влюблён и первые часы свиданий она тебе благоволила. Мешать я вам не смел. Но ведь и я влюблён! Что делать мне прикажешь, когда искусствами поэта-вольнодумца так восхищена, когда в признаньях моих страстных сгорает от волненья? А на тебя и взгляда больше не воротит? Непостоянна женская натура – истина знакома. Но лишь они в делах любви имеют божью благодать: лишь им даётся право выбирать. Прими же стойко выбор Мельпомены - и верность нашей дружбе сохраним!

Антонио берёт бокал и более сдержанно говорит: Конечно, друг. Оставим наши разногласья. По поводу такому тост есть.

Поднимает бокал. Морцелиус делает то же самое. Антонио произносит:

За дружбу, что всего верней!

Ну и за тех, кто верен ей!

Антонио демонстративно выпивает до дна. Морцелиус следует его примеру.

Морцелиус: Твои слова – мне на душу бальзам. Лишь сей предмет мне не давал покоя. Теперь ты разрешил мои сомненья.

Антонио: Морцелиус, не стоит. Я лишь желаю счастья Мельпомене. Она его достойна…

Морцелиус: Ты настоящий друг. Жалею я, что на секунду усомнился в этом. О, право, что-то дурно мне! В глазах мутнеет. Всё плывёт. И слабость разливается по телу. Антонио!

Морцелиус падает со стула. Антонио сидит за столом, задумчиво смотрит на обмякшее тело друга и произносит:

- Прости меня, Морцелиус. Гори же, чтоб очистить душу грешника от скверны.

Берет в руки зеркало.

- Не раз мне говорили, что похожи мы… и лицами, и взглядами, и даже цветом глаз. Для многих что друзья, что братья. Не думал, что когда-нибудь мне это на руку сыграет…

Далее он начинает снимать одежду с Морцелиуса. Случайно находит его дневник. Открывает и внимательно изучает.

- И пусть теперь мне боги скажут, что грех не может вывести к успеху. Ведь грех – и есть расплата за успех. И сумму заплатив ценою в святость, благословление фортуны непременно купишь. Такой удачный поворот – её рук дело (трясёт дневником). Не только внешность украду, но и его творенья.

4-ая сцена

Опять Антонио один возле зеркала. Переоделся в одежду Морцелиуса. Немного припудрил лицо, чтобы придать ему нужный оттенок.

- Ну вот, настал и мой черёд сверкать. На всё пойду, чтоб снова фаворитом Мельпомены стать. Так холодна была со мной - теперь совсем иначе будет. Пусть думает, что перед ней Морцелиус. Ему пусть дарит нежности и ласку, а получу их я в итоге.

Он надевает шляпу и перед выходом ещё раз смотрится в зеркало:

- Боюсь лишь одного: чтоб только не узнала.

5-ая сцена

Антонио, переодетый в Морцелиуса, появляется возле балкона возлюбленной. Он долго стоит и смотрит вверх. Затем всё-таки решившись, он берёт в руки гитару и начинает петь. Сначала тихо и неуверенно, но потом всё громче и чувственней. Ему так легко, так свободно. Ведь он выдаёт себя за Морцелиуса и поёт не свою, а его песню. И вот к середине песни на балконе появляется Мельпомена. В лучах ласкового, вечернего солнца она выглядит ещё более прекрасной. Антонио восхищён. От радости, что она вышла к нему, он чуть ли не кричит. Он задыхается от восторга. Он счастлив.

Наконец, он бьет последний раз по струнам. Гитара умолкает. Смотря на радостное лицо Мельпомены, он ждёт её признаний. Ему кажется, что сейчас в порыве чувств она полностью откроет сердце и произнесёт: «О Антонио, твоя песня так тронула меня. Я люблю тебя, мой милый Антонио. Я твоя навеки».

Мельпомена: Морцелиус, не знаю, что со мной? Впервые сердце так стучит от серенады. Лишь только я услышу голос твой, в любви тот час же растворяюсь… Не надо больше мне поэтов и стихов. Твои слова мне слаще всех на свете. Я жду тебя, Морцелиус, среди своих садов. Лишь только твоё имя звучит в моём лирическом сонете.

Антонио зрителям: Как будто только что сгубили сладкий сон, булавкой больно уколов. Забылся я буквально на секунду. Ведь в образе товарища предстал я перед ней. Ему лишь шлёт свои признанья. А как хотелось, чтоб моё звучало имя. Ну да ладно, пусть буду я Морцелиус отныне…

6-ая сцена

Снова Антонио посещает Мельпомену.

- Который раз пою я Мельпомене? Уже со счёту сбился. И я могу доволен быть: её расположения добился. А впрочем… Нет, не я – Морцелиус… Ему лишь поцелуи шлёт она. Его стихами так восхищена. Лишь глядя на него, побеждена. В его объятия навеки отдана. И даже после смерти он любим… Меня там нет! Антонио не вспомнила ни разу. Я должен быть доволен, но внутри как будто зреет что-то? Боюсь, испортит это моё счастье. И почему в тот миг, когда я должен наслаждаться, совсем не до блаженства мне?

Берёт гитару, тяжело вздыхает и начинает петь. В этот раз Мельпомена к нему более благосклонна. После песни она позволяет целовать свои руки и очень тепло реагирует на его ласки.

Мельпомена: О мой Морцелиус, мне кажется, всю жизнь тебя ждала. Искала среди тысячи поэтов. Лишь ты один гармонией и рифмой до самой глубины проник. Тебе теперь служу я без остатка. Приятен мне твой лучезарный лик. Морцелиус, мой сладкий…

Антонио: О, как тепло от этих слов, что только мне принадлежишь. Я тоже твой, о Мельпомена! Но иногда сомненья разные блуждают в голове. Порой совсем покоя не дают и сон мой чуткий вовсе нарушают.

Мельпомена: Какие?

Антонио: Ещё не стёрто в памяти моей, когда другого ты вниманьем окружала, бросала на него двусмысленные взгляды. Тогда я в стороне стоял и думал, что никогда тебе не стать моею. И неужели всё исчезло? Неужто прежних чувств ни капли не осталось?

Мельпомена: Ты меня ревнуешь? Как приятно. Позволь узнать к кому?

Антонио: Мой друг Антонио. Совсем недавно его стихами восхищалась. И к сердцу твоему он так отважно путь искал.

Мельпомена удивлённо: Антонио? Ах, совсем забыла. Тут волноваться не о чем, поверь. Моя шальная кровь к нему остыла. О нём совсем не думаю теперь. Стихи его приятны были мне, пока не знала я твоих произведений. Ступенями изысканных слогов, дорогами волнующих мелодий вознёс меня на самую вершину вдохновенья, заставив вновь воображение пылать. Антонио? Его поэмы так сухи, невзрачны, они – как гладь воды, когда волненье не касается её. И мне совсем не хочется идти в такую воду. Затишью я предпочитаю непогоду. Мне бурю подавай, чтоб гром гремел, чтоб шторм и град, чтоб всё кипело и бурлило – от этого цветёт мой райский сад. С Антонио мои цветы совсем зачахнут. Нет, мой дорогой Морцелиус, приревновать к нему – напрасная затея. Уж кто другой? Соперником Антонио тебе не будет никогда.

Антонио не может сдержать недовольства.

Мельпомена: Как странно изменился ты в лице? Случилось что-то, мой Морцелиус? Подобного я раньше никогда не замечала: нахмуренные брови и этот странный взгляд. Как будто уже видела, но где? Девичья память вновь меня подводит.

Антонио опомнился и взял себя под контроль.

Мельпомена: Ну вот, опять ты прежний. Не волшебство ли? Ещё чуть-чуть - и ворохи сомнений уж точно поселились бы внутри. Так больше не пугай – не становись другим. Забудь ты про него, про всех, кто пел здесь под балконом. Сейчас тебе я отдана. Мгновеньем надо наслаждаться, а не искать причин, что портят сладость близости горячей.

Антонио улыбнулся на манер Морцелиусу, продолжая играть роль:

- Конечно, Мельпомена. В твоей любви я больше не позволю сомневаться.

7-ая сцена

Антонио у себя дома возле зеркала. Снова преображается в Морцелиуса, чтобы пойти к Мельпомене.

- Когда, мой друг, тебя травил, я думал, это выход. Я думал, разница совсем не велика, кого любовью окружает Мельпомена, но больно было видеть каждый раз, как на Морцелиуса смотрит, а мой же лик совсем не замечает. Лишь раз в порыве злости приоткрылся, как тут же появилось расстоянье между нами. Её вчерашнее признанье... Ведь сердце покорял отнюдь не я всё это время: любовь к Морцелиусу в ней я укреплял его стихами, внешностью и… ложью. О, как я ошибался… Час расплаты… Чужой костюм – моё извечное проклятье! Хоть каплю нежности её пытаясь получить, я каждый раз иду со страхом вдруг раскрытым быть. Я каждый раз терзаюсь и боюсь. И нет блаженства мне от близости с любимой. Ещё и тяжкий грех теперь тащу – убийство друга подлое и злое... Но час настал! Готов принять удар судьбы и роль сыграть совсем иначе. И наконец-то перед ней быть настоящим… Пускай отвергнет! Пускай прогонит прочь! Не буду больше я играть чужие роли. Чем повторять чужой успех точь-в-точь, к своей неведомой душе я отыщу пароли…

8-ая сцена

Антонио, перевоплотившись в Морцелиуса, вновь отправляется к Мельпомене. На этот раз он застаёт её в саду.

Мельпомена: Морцелиус? Как рано ты сегодня. А впрочем, хорошо: нам больше времени на близость.

Она оставляет все дела, бежит навстречу любимому и тут же обнимает его, но на этот раз Антонио ведёт себя очень сдержанно, не отвечая ей тем же.

Мельпомена: О мой избранник, что с тобой? Как отстранён сегодня? Что случилось?

Антонио: Я в предвкушении. Сегодня ждёт меня немилость той, которую люблю сильнее всех на свете. Но близость с нею в жертву приношу я ради правды.

Мельпомена: Ты говоришь загадками. Мне страшно.

Антонио: Я сам боюсь ужасно. Ведь это самый сильный страх: признаться, кто ты есть на самом деле. Увидеть в зеркале не выдуманный образ, что так тщеславием надменно щеголяет, а настоящего себя. Без масок, без нарядов, без прикрас. И не понравиться…

Мельпомена: Но что не так с тобой? Ты молод. Ты красив. Ты искренен. Талантлив. Очень нежен (гладит его по плечу). И неужели я тебя не вдохновляю, чтоб твёрже ты держался на ногах? Чтобы уверенно шагал ты через трудности мирские? Моя любовь к тебе все страхи вмиг рассеет.

Антонио: Вот именно. Любовь. Ко мне ли? Она и есть причина тех сомнений, что, словно корни, оплетают всё нутро, лишают душу возможности к движенью.

Мельпомена: Морцелиус, но как такое может быть? Возможно ль, что любовь моя способствует мученью? Ведь она взаимна.

Антонио: Да в том то всё и дело, что ни капли. И мучаюсь теперь неимоверно, что так ужасно поступил.

Мельпомена: Да как ни капли? Ведь я люблю тебя! Или не видишь ты меня перед собою? Не я ль сейчас тебя за шею обнимаю?

Антонио (не выдержав, срывается): Да я не тот! Я не Морцелиус!

Мельпомена (отстраняется от Антонио): О чём ты говоришь, любимый? Опять внутри растёт волненье. Шутить со мною вздумал?

Антонио: Да не до шуток мне сейчас совсем. Как часто сердце бьется. Ох, что-то дурно стало (присаживается). Я так удачно влился в этот образ и так талантливо играл. Сейчас начнётся…

Мельпомена: Морцелиус, мой милый, прошу же, прекрати.

Антонио со злостью: Я не Морцелиус! (срывает шляпу, парик, усы и другие элементы камуфляжа – превращается в себя).

Мельпомена в шоке шепчет: Джонни…

Антонио: Рукам чужим я искренне внимал. Искал благословенья Мельпомены. Из страха стал похож я на микроба. Теперь я наконец-то осознал, покуда крышка гроба не опустилась сверху, свой внутренний компа́с смелее слушай. Подчас среди штормов и ураганов, средь безразличья океанов лишь только он союзник твой. Его не стоит прятать глубоко, ведь жить другими жизнями легко. Свою судьбу живи, играй себя, собой делись со всеми. Лишь только так игру, свой гений распахнёшь, величием наполнив, вознесешь…

Так стоило ошибки совершать, чтобы понять всё это? Урок ценою в человеческую жизнь. Морцелиус убит, и нет за это мне прощенья. Я больше не ищу благословенья, Мельпомена. Не смог тебя я убедить, что и моя поэзия прекрасна. Возможно, всё было напрасно? Костёр горит… Он душу очищает через боль, через мученья. Морцелиус, ты был мой идеал, твою одежду надевал, чтоб на тебя лишь быть похожим. Стремленьем этим себя я убивал, плодил внутри сплошные страхи. Ради любви на грабли наступал в столь чуждой мне рубахе. Теперь внутри сплошная пустота. Мне всё равно! Ты слышишь, Мельпомена? Ступай, такой ценой твоя любовь мне не нужна…

Текстуры стали плыть, как будто краски на холсте снова сделались жидкими и подвижными. Райский сад постепенно превратился в мутный поток разноцветья. Прорисовались очертания иной картины. В ней уже не было костюма Морцелиуса из того давно забытого спектакля, не было Антонио, не было Мельпомены - Джон снова стал героем в маске. Он по-прежнему не один на сцене. Рик внимательно смотрит на него, будто ожидая чего-то ещё. Теперь Рик не выглядит таким огромным, как раньше.

- Я знаю, почему ты здесь, - Джон бросает на него уставший взгляд и отворачивается. Шаркая ногами, идёт к гримерке. – Я знаю, что ты хочешь услышать, - останавливается возле зеркала, смотрит, опёршись руками на стол. – Да, Рики, это был я. Из-за меня ты был избит в тот вечер и попал в больницу со сломанным ребром и переносицей. Причина? Ты хочешь знать, почему я это сделал? Страх. Я боялся. Тебя. Твоего таланта. Я боялся, что ты способнее меня. Ты и был способнее. А я так хотел занять твоё место. В итоге я занял его. Я стал Антонио. Но, поверь, Рики, не только ты пострадал от моего малодушия. Благодаря своему страху я продолжал идти той же тропой к обрыву, вновь и вновь делая неправильные выборы. И теперь снова вынужден ходить в чужом костюме. Антонио – и есть моя главная роль, - сделал глубокий вдох, - поэтому и сыграл его я, а не ты. Но теперь, оказавшись выброшенным на свалку, забытым, ненужным, я понял! Я понял, что рано или поздно тебе придётся встретиться со своим страхом лицом к лицу. Герой должен бояться, но страх не должен заполнять его, не должен определять поступки. Порой нужно действовать вопреки ему, а иногда стоит взять его за руку и идти вместе, так как иногда только он способен помочь не оступиться. И теперь я наконец-то могу сказать, что мой страх больше не контролирует меня. Он есть. Он часть меня. Он мой союзник.

Маска на лице вдруг стала мешать Джону. Теперь она - лишний элемент этого костюма. Джон решительно обхватил её обеими руками, затем ещё раз посмотрел на отражение и резко сорвал её.

- Теперь совсем другое разъедает меня изнутри, - продолжил Джон монолог, - совсем иное чувство. Ведь дело не только в самом выборе.

Джон взял другую маску со стола, внимательно осмотрел её внутреннюю поверхность и сказал:

- Хорошо бы, если из-за своих неправильных поступков страдал только я.

С этими словами он надел маску и отправился к сцене. Маска тут же вросла в лицо, слившись в единое целое с внутренним содержанием героя.

Рик исчез. Теперь среди зрителей Джон в первую очередь видит близких и родных, Джиллиан. Они будто светятся. И если другие зрители абсолютно безразличны, то эти охвачены печалью и болью. И Джон вторит им новой маской, ведь на ней изображена невероятная боль. Джон продолжает речь:

- Мечты, чаяния… Надежда на лучшее! Всё сгорело дотла. Душа – лоза, развеваемая ветрами бесплодных ожиданий. Мир – огромный, просторный. Бесконечный! Но почему-то клетка. Тесно и больно. Каждое движение, каждая мысль, каждый выбор – мука, выраженная тысячей сомнений. Где, на каком этапе, тебя с коварством хищника африканской саванны ожидает роковая ошибка? Немного недосмотрел, потерял бдительность - и теперь, словно антилопа гну, отбившаяся от стада: жертва вечных обстоятельств, навсегда растворившая в себе улыбку жизнерадостного ребёнка. И ведь ничего не исправить. Не изменить. Не переписать. Латать дыры, бороться с последствиями. Подкладывать булыжники под треснувший фундамент, которые рано или поздно тоже вымоет дождём ударов судьбы. Бежать. Бежать, надевая тысячи масок! Тысячи лиц! И ни одно из них не будет настоящим.

Опыт. Жизненный опыт. Я Вас умоляю! Тысячу раз не пожалею, если распрощаюсь с этим опытом. Может быть, поэтому мы ничего не помним из прошлых жизней? Потому что, узнав, что пережили, через что пришлось пройти, мы бы при первых проблесках сознания тут же вскрывали бы вены, дабы не мучиться! Эти наборы безвыходных ситуаций, неправильных поступков, неправильных слов – всё это лишний хлам. Бесполезное барахло, которое застряло в шкафу и лежит там только потому, что, возможно, когда-нибудь пригодится. Но на самом деле вы и сами понимаете, что больше никогда не будете это носить. Вам просто жалко это выбросить: «Ведь всё это не просто так»! Тешьте себя мыслью, что это вас чему-то научило, что вы стали мудрее или правильнее. Где гарантия, что научившись уворачиваться от летящего камня, так же легко можно увернуться от пули? А ведь в следующий раз это непременно будет пуля. Всё, камни закончились. Нет больше камней. Теперь только пули. Непременно всё наперекор: всё, что планировали, о чём мечтали. Покиньте зону комфорта! Слышите? Вы слишком долго были в тепле и ели сытный обед – пора снова в мерзкую, вонючую, сырую грязь. Вот ваше место! Сотворите из этого что-нибудь этакое. Слепите из этой грязи смысл, создайте изящную форму. Может быть, у вас получится? Может быть, вам поможет ваш опыт?

Опускает голову и трёт затылок.

- Извечный вопрос снова не даёт покоя...Нет, не так. Всё не так. Не может быть так. Хватит! Слишком много было оправданий! Не могу. Не могу больше! Всё равно не уйти и не спрятаться. Не сбежать из этого мира, из этой коробки, которую создал своими же руками. Она смотрит на тебя. Изучает. И всё, что ты можешь и должен, посмотреть в ответ. Потрогать руками эти стены. Или, может, даже попробовать их на прочность.

Делает длинную паузу. Вздыхает. Снова смотрит на зрителей.

- Герой не рождается из ничего – он проявляется из преодоления себя. Кому интересно смотреть на того, у кого всё всегда получается?! Даже у супермена есть камень, который лишает его сил и способен убить. Только что мы не знали в нём изъяна, считали его идеальным и всесильным, но вдруг какой-то камень – и герой в красно-синем костюме абсолютно беспомощен перед ним. Ведь создатели его – люди! Они могли сделать его всемогущим? Почему они создали этот камень? Зачем он был нужен?!

Герой должен сражаться с врагами, но прежде всего – со своим собственными демонами. Страх остался позади. Страдание. И это тоже часть пути. Именно благодаря страданиям герой становится сильнее и способен осознать, кто он есть на самом деле. Каждому герою, каждому человеку нужен такой камень. По крайней мере, хочется верить, что всё не напрасно. Не может быть, чтобы всё было просто бессмысленной суетой, - просто рефлексией.

Вам ещё интересно узнать, почему герою, стоящему здесь перед вами, приходится до сих пор носить маски? Сколько их? И что или кто прячется под каждой? Как видите, однозначных ответов нет. Прошу, будьте внимательнее. История не рассказана до конца, и здесь, может быть, не произойдёт чуда, к которому так привык искушённый зритель. Но наберитесь терпения, и последние тайны будут открыты, и уже никто не спрячется от неминуемого света истины…

Маски. Часть 3.

Вдруг рядом, откуда ни возьмись, снова появились Коул и Морган. Они схватили Джона и стали тащить куда-то.

- Зафиксируй его руку сзади, а то вырвется, - скомандовал Морган.

- Уже сделано, мистер Морган, - ответил Коул.

- Куда вы меня тащите? Отпустите! Слышите? – начал сопротивляться Джон, но было уже слишком поздно.

- Джонни, ты немного не понял, - сказал мистер Морган. – Мы здесь не для того, чтобы помочь тебе осуществить твою заветную мечту: наконец-то из бездарности, коей ты и был всегда, превратиться в настоящего актёра. Мы здесь для того, Джонни, чтобы ты ответил по счетам. И ты ответишь по ним. Сегодня. Сейчас.

- Да, Джонни, теперь тебе не отвертеться, - злорадствовал Коул, вторя мистеру Моргану.

- Вперёд, Джонни. Смелее. Тебе там точно понравится, - Морган сделал сильный рывок, так что даже ноги Джона на секунду оторвались от земли.

У Джона начался озноб. От того, что ожидало его впереди, веяло пронизывающим холодом. Словно пещера изо льда, не видевшая солнечного света, не знавшая запаха цветов и лесных трав. Что в ней? Разве может что-то существовать в таких условиях? Если только сама смерть поселилась там. Вот и тени появились у входа. Помнится, они уже общались с ним, шептали ему, приглашали сюда. Неужели всё? Неужели это конец? Нет, не может быть. Тогда зачем он здесь? Почему после победы над своим самым главным врагом дорога привела его в мир, где нет жизни?

Коул и мистер Морган продолжали упорно тянуть его внутрь этой пещеры. Тени у входа совершенно не заботили их, будто они уже много раз бывали в этом месте. Тени касались рук Джона, и ледяные прикосновения растекались по телу неприятной дрожью.

- Давай, Джонни, не стесняйся. Прими это как новый дом. Думаю, ты здесь надолго,- продолжал мистер Морган.

- Пошевеливайся, Вайер, - пихал его сзади Коул.

Появилась какая-то странная, непреодолимая тяга. Джона словно засасывало внутрь, забирая у него всё прекрасное: радость, доброту, любовь. Взамен окружая холодной субстанцией, убивающей всякое проявление жизни. Ему хотелось сбежать из этого мрачного места. Оно угнетало, обездвиживало. Казалось, ещё немного и стены пещеры рухнут, похоронив его здесь навсегда.

Впереди он увидел человека. Джон не сразу узнал его. Человек выглядел так, словно это был скелет, обтянутый кожей. Очень бледный и с множественными коричневыми пятнами начавшегося разложения. Возле рта кусок живой плоти сгнил, обнажая часть зубов. Впавшие глаза выглядели очень мутно, а тонкие руки безжизненно висели вдоль туловища. Только оказавшись на расстоянии нескольких футов, Джон понял, кто это. Это был Роберт Шаферз.

Шаферз взял табуретку и поставил перед собой. Потом встал на неё двумя ногами. Только тогда Джон заметил, что тот уже смастерил петлю и собирается повеситься. Джону вдруг показалось, что он ещё может всё исправить, - может спасти его. Резким движением он вырвался из рук Коула и Моргана и бросился к Роберту.

- Нет, Роберт, не делай этого! – прокричал Джон. – Это не выход! Слышишь?

Но Шаферз не обратил на него никакого внимания. Лёгким движением он выбил стул у себя из-под ног и стал корчиться в умертвляющем удушье.

Оказавшись совсем рядом, Джон попытался поставить стул обратно, но тот прямо в руках рассыпался на тысячи бумажек. Тогда он схватил Роберта за ноги и попытался приподнять, но, несмотря на то что тот фактически превратился в скелет, тело его было нереально тяжёлым - Джону даже на миллиметр не удалось сдвинуть его с места. Коул и мистер Морган наблюдали со стороны, не вмешиваясь в происходящее.

Наконец Шаферз перестал дёргаться и безжизненно повис на верёвке. Он умер. Снова. И снова Джон не сумел спасти его. Джон упал на колени без сил, опустив голову. Ему было стыдно и больно. Он чувствовал, как его тело невидимыми нитями пронизывает пугающая безысходность. Неизбежность конца. Он посмотрел на бумажки, лежащие под ногами. Затем взял одну из них и развернул.

- Та самая, - произнёс Джон. Он разворачивал следующую и следующую. Везде было одно и то же. Каждая из них была запиской, которую Шаферз передал ему после премьеры фильма «Поющие мечты». Предсмертная записка, которую Джон бросил в стол, не придав ей никакого значения. Джон больше не мог себя сдерживать. Он заплакал. Рядом снова возникли Коул и Морган.

- Что, больно, Вайер? Больно. Это хорошо, что больно. Так и должно быть. Но твои приключения ещё не закончились. Пора снова в путь, - сказал Коул.

- Оу, поверь, Джонни, это только самое начало. Дальше будет куда интереснее, - предупредил мистер Морган.

Они подхватили Джона и снова потащили вглубь пещеры. На этот раз он не сопротивлялся.

Вскоре где-то вдалеке забрезжил свет. Мистер Морган и Коул ускорились. На самом деле они никуда не шли - это свет двигался навстречу. По мере приближения он превратился в хорошо освещённое помещение.

- Приехали, Вайер, - сказал Коул, и актёра впихнули внутрь. – Давай, пошевеливайся, тебя ждут.

Джон не сразу понял, где находится. Впереди он увидел больничную койку и лежащую на ней женщину с подключёнными медицинскими приборами: как будто кто-то навёл резкость в объективе. Это была больничная палата, а женщина, лежащая на койке, - его мать. Рядом сидел отец Томас. Как же сильно он постарел. Джон никогда не видел его таким уставшим, подавленным и печальным. Томас сидел и молча смотрел на жену.

Левая стена – будто сильно запотевшее стекло, через которое виднеется зал и уже знакомая публика, так точно воссозданная его больным разумом. Джон всё там же – на сцене перед зрителями-присяжными. Но теперь не до конца сыгранная роль где-то далеко. А может, наоборот, слишком близко? Она и главная, и второстепенная одновременно. Джон остановился, не решаясь выдать своё присутствие.

- Ничего, моя дорогая, я тоже скоро буду там, рядом с тобой. Совсем скоро. Потерпи, осталось недолго, - сказал Томас, взяв Амелию за руку.

Джон молчал, не нарушая тишины, а в это время слёзы сами собой катились по щекам. Их было настолько много, что даже маска не смогла их скрыть. Немного успокоившись, Джон нерешительно прошептал:

- Здравствуй, папа.

Томас его не услышал, тогда Джон слабо качнулся и двинулся вперёд. Он подошёл совсем близко и положил руку на плечо отцу.

- Здравствуй, папа, - сказал он ещё раз.

- А, это ты сынок, - Томас будто проснулся. - Что ты тут делаешь? Тебе тут совсем не место.

- Это мы его привели, - вмешался Коул.

- Ваш сын, мистер Вайер, совершил ряд преступлений, о которых мы хотели бы вам рассказать. И эти преступления - они непростительны. За них Ваш Джонни должен понести самое суровое наказание.

- Кто это, Джонни? О чём они говорят? – спросил Томас.

- Отец, я убил их, - произнёс Джон.

- Убил? – Томас нахмурился.

- Я столько всего совершил, отец, - Джон виновато опустил голову. - Столько всего ужасного. Я знаю, ты меня предупреждал, а я… Я не послушал тебя, отец. Да, я убил их. Этот, что слева, Ян Коул. Его я задушил вот этими руками. А этого я застрелил из пистолета. Его зовут Рейнольд Морган. Одна из десяти заповедей звучит «не убий», но я убил дважды; другая звучит «не лги», но я на протяжении нескольких лет лгал всем вам, папа, потому что всё совсем не так, как вы думаете. Всё совсем не так, - Джон покачал головой. - Третья звучит «не прелюбодействуй», но я снялся в фильме, потворствующем похоти и разврату. Я сыграл этого дрянного Питера Гэлта, и теперь моя мать лежит здесь, на больничной койке, практически при смерти.

Да что я за человек то такой?! Я ходил на проповеди по воскресеньям и слушал Слово Божие. Я знаю, что написано в Библии. Я знаю, что хорошо – что плохо: меня этому учили. Если бы не учили, тогда ещё можно было что-то сказать в своё оправдание, а так - нет. Оправдания нет. Я знал, что нельзя так поступать, и всё равно делал. И мне кажется, что это ещё страшнее, потому что, когда человек совсем не знает или не понимает, – это одно, другое – когда человек осознанно совершает дурное. А ведь я знал, я всё знал! Вот послушай, пап.

Джон развернул предсмертную записку Шаферза, которую только что подобрал, и начал читать. Закончив, посмотрел на отца:

- Ещё тогда меня предупреждали, но я не стал слушать. Да что там слушать! Я просто закинул эту записку подальше, абсолютно не внемля тому, что происходит. Невинный человек погиб, а я даже не удосужился прочесть.

- Молись, не молись, Вайер, - это не поможет. Это не спасёт тебя, - перебил его Коул. – Ты убил. А значит,ты - убийца. И нет тебе прощения.

- Но я же… - повернулся к нему Джон, - я же не хотел тебя убивать. Это вышло случайно.

- Может, и меня не хотел? – выступил немного вперёд мистер Морган.

- И Вас не хотел, - ответил Джон.

- Если мне не изменяет память, ты ворвался в мой кабинет с пистолетом. Направил его на меня и собирался выстрелить. Разве нет?

- Да, но я ведь сомневался. Если бы не появились охранники и я случайно не нажал на курок… Ведь я даже не целился в Вас тогда. Это просто как-то само собой вышло.

- Само собой? Хм… Интересно у тебя получается. Взял пистолет, направил его на меня, потом нажал на курок - и само собой. Нет, Джонни, ты можешь тешить себя сколько угодно. Ты можешь убеждать себя в чём угодно. Но мы-то знаем правду. Ты мог не брать с собой оружие. Если бы ты пришёл без него, тогда бы точно ничего не случилось и я был бы сейчас жив. А значит, ты виновен. Ты убийца!

- Или, может, ты случайно схватил меня за горло и начал душить? – подливал масла в огонь Коул.

- Я просто… Просто… Ведь ты... И я… Я не мог видеть... Я искал способ... Решение... Я хотел, чтобы это прекратилось... чтобы ты отпустил меня.

- Но ведь я сделал то, что ты хотел. Я сделал так, чтобы твои глаза снова открылись, а ты всё равно продолжил.

- Мне было страшно... очень страшно... Я не знал, что делать... как поступить... как освободиться... Я просто хотел проучить тебя... чтобы ты понял, каково это, когда тебя лишают чего-то... Я, правда, не хотел, чтобы кто-то пострадал...

- Мы тебе не верим, Джонни. Ты убийца. Ты взял на душу тяжкий грех. Ты должен платить. Мучайся. Мучайся, - голоса Коула и мистера Моргана зазвучали в его голове.

Джон схватился за голову, подбежал к отцу и упал на колени.

- Отец, неужели я на самом деле такой? Неужели моя падшая душа не способна ни на что другое? Прошу тебя, Отец, рассуди. Укажи путь. Верни мне мою веру, потому что потерялся я. Ослеп от желаний. Блуждаю среди мрака. Ищу Тебя. Твой свет внутри. Но вижу только чёрную бездну, глубокую, как Марианская впадина посреди Тихого океана. Прошу, спаси меня, мою очерствевшую душу. Суди, ибо нет мне прощения. Ибо знал всё и всё равно шёл, куда гнали меня пастухи тьмы. Прошу, услышь молитву мою. Откликнись. Ибо верю я, что только Твоя сила, только Твоя воля, только Твоя слава во веки веков.

Вдруг Томас улыбнулся и ответил:

- Не бойся, сын мой, ибо Бог – любовь есть. И не дано нам понять всей силы любви этой, ибо нет у неё границ и не можем осознать этого. И любит Он каждого, что бы ни совершил. До конца верит Он, что повернёмся к Свету и пойдём дорогой праведников навстречу к Нему. Не дано тебе испытаний свыше того, что можешь вынести. Проявил слабость, малодушие, но и за это Бог любит тебя, ибо видел мучения твои, сомнения твои, страхи твои. Видел, как вкушал ты от древа познания добра и зла. Видел, как возрождается воля твоя, как снова услышал ты голос совести своей, как снова пошёл на зов её.

- Спасибо тебе, Отец. Спасибо за любовь Твою. За милосердие Твоё великое.

Отец ничего не ответил – просто улыбнулся в ответ.

- А как же мама? Что будет с ней? Ведь не вернуть содеянного? – вдруг спохватился Джон.

Томас продолжил:

- Джонни, нас не волнует, кого ты там сыграл, нас не волнует, что ты сказал какому-то журналисту. Нас волнуешь только ты. Мы переживаем. Мы хотим, чтобы всё было хорошо, чтобы ты был счастлив. Ошибки – не весь путь, а лишь часть его. Мы знаем, что так и должно было быть. Теперь мы видим всю суть. Мы верим, что ты всё сделаешь правильно.

- Но почему тогда вы уходите от меня? В тот самый момент, когда вы мне оба так нужны? – Джон занервничал.

- Не стоит так волноваться, Джонни. Это жизнь и её вечный порядок. Мы не уходим и не прощаемся - мы всегда рядом, мы всегда в твоём сердце.

- Нет, это всего лишь память. Я не смогу. Мама, - Джон взял Амелию за руку, - пожалуйста, не уходи.

Амелия не реагировала. Она продолжала мирно спать. Потом сделала тяжёлый вздох, и кардиомонитор вместо ритмичных звуков издал сплошной. Как бы ни старался Джон, что бы он ни делал, он был не в силах остановить этот процесс. Извечный закон изменения. Мир, к сожалению, не может застыть на месте. И когда-нибудь всем нам придётся распрощаться с близкими и проплыть по Стиксу в безвременье. Останется ли что-нибудь? Имеет ли это значение? Важно ли в масштабах Вселенной, что ты где-то на маленькой планете Земля любил и был любимым, страдал, ошибался, терпел неудачи, радовался победам?

Нет, не может быть, чтобы это было всё напрасно. Люди, которые дарили тебе своё тепло, которым ты отдавал всего себя без остатка, незримая, но такая прочная связь с ними - это не может ничего не значить. Эти люди, эти родственные души никуда не исчезнут. Они всегда будут рядом с тобой. Словно свет уже потухшей звезды, они будут миллионы лет лететь через Вселенную, вместе с твоей памятью, чтобы слабым отблеском на ночном небе рассказать другим о том, что такое любовь.

Джон отпустил холодеющую руку матери, понимая, что не в силах что-либо изменить, что он должен принять происходящее. Томас посмотрел на Джона и сказал:

- Вот теперь ты готов, Джон Вайер. Ступай же. Иди за ней, ибо только так найдёшь дорогу...

Джон не сдержался и бросился к отцу. Он крепко прижал его, не желая отпускать. Но комната уже стала блекнуть, теряя очертания. Через минуту Джон снова стоял всё в том же павильоне, обнимая воздух. Палата исчезла. Коул и мистер Морган тоже. И только любовь родителей никуда не делась: она навсегда осталась с ним.

Маски. Часть 4

И Джон принял эту любовь и растворился в ней. Теперь мир и его порядок не казались ему такими уж жестокими. Всё идёт своим чередом. И мгновение жизни по-настоящему прекрасно. Главное, не упустить это мгновение, не утопить его в обыденности, привычке и смирении.

Пришло время сменить маску. Теперь на лице Джона была улыбка, но это была не добродушная улыбка радости, а улыбка с изящно завуалированной, но хорошо заметной хитринкой. Эмоция была очень искусно выполнена. Мастер заметно постарался, работая над ней, тонко подметив уголки рта, морщинки возле глаз. Джон повернулся к публике:

- Как видите, я сейчас улыбаюсь, но вряд ли можно сказать, что я рад. Эта улыбка не счастливца, но лжеца! И коль уж я говорю об этом, значит, я собираюсь изобличить его. Отыскать его в себе, вокруг, внутри, а может быть, и в каждом из вас! Ложь – вот что мешает людям по-настоящему быть счастливыми. Сначала ты врёшь посторонним людям, потом начинаешь врать друзьям, потом родным, потом любимым, а потом самое худшее – начинаешь врать самому себе. Ложь как одежда: чем больше наденешь, тем более защищённым себя ощущаешь, но суть прячется где-то глубоко, и до неё уже невозможно добраться.

Вдруг горло Джона начало гореть, будто в него залили горячий свинец. Сотни игл впились в адамово яблоко, сдавливая бронхи и голосовые связки. Джон начал хрипеть и кашлять. В приступе он начал кататься по полу.

«Нет, Джон. Они не смогут. У них не получится контролировать тебя вечно. Пришло время. Ты должен переступить через это», - подумал он и взглянул на зрителей. Среди них он нашёл Майкла Папеджа. Тот вальяжно сидел в кресле и надменно улыбался, явно наслаждаясь беспомощностью Джона. Он чувствовал своё превосходство. Мистер Морган и Коул ликовали. Джон протянул руку к Папеджу, как бы прося о помощи. Папедж не реагировал, демонстрируя спесивый вид. Джон перестал смотреть в зал: что-то происходило внутри него, что-то необъяснимое. Его распирало. Хотелось кричать. Технология стальными тисками продолжала держать гортань, но Джон вдруг почувствовал, что этот замок можно сломать. Он уже скрипит и трескается. Нужно не сдаваться. Нужно продолжать давить, стиснув зубы. Ещё чуть-чуть. Несмотря на боль, что пронизывает каждый член измученного тела. Джон схватился за горло, продолжая кататься по полу. Лицо вздулось от напряжения. Вот уже звучит долгожданный хруст уставшего металла. Душераздирающий рёв вырывается наружу...

Кашель утих. Только тяжёлое дыхание. Очень медленно Джон приходит в себя. Сначала он поднимается на четвереньки, потом - встаёт на ноги. Его шатает от усталости. Он снова смотрит в зал. Всё те же лица. Только теперь Папедж не выглядит таким уж довольным. В его глазах читается удивление. Коул и мистер Морган стали какими-то маленькими - меньше, чем обычно. Губы мистера Моргана повторяют шёпотом что-то наподобие:

«Это невозможно».

- И вот настал этот час! – начал Джон дрожащим хриплым голосом. - Теперь никто не скроется от «колючек под языком»[1], ибо они снова со мной. О люди, если вы ещё способны слышать, - я расскажу вам, что на самом деле происходит в этом мире.

И Джон рассказал всё с самого начала. Он поведал о технологии, об экспериментах, проводимых в недрах компании «Дримс Пикчерз». «Эмоушен Диджитал» больше не контролировала его. Система безопасности, которую невозможно было победить лекарствами, теперь почему-то не работала. Объяснения этому не было. Никому ещё не удавалось освободиться от технологии. Джон был первым. Он говорил страстно и беспощадно, то и дело указывая на мистера Моргана, Коула, Рона и мистера Папеджа, описывая ту безжалостную паутину, которую они сплели, чтобы Джон стал марионеткой в их руках.

Он рассказал о последних ролях, честно признавшись, что во многом благодаря технологии так хорошо их сыграл. Он поведал о гибели Роберта Шаферза, о том, какими способами руководство «Дримс Пикчерз» контролирует сотрудников. Закончил он так:

- Я знаю, что я – лжец. Да, я лгал всем вам. Лгал, потому что хотел быть успешным актёром, хотел войти в историю кино. Я знаю, что моим поступкам нет оправдания. Всё, чему меня учили, все те принципы, за которые стоит стоять горой, - всё было брошено в топку моего самолюбия. Цель оправдывает средства – вот принцип, по которому я жил все эти годы, не замечая вокруг себя ничего. Да, мне нравилось получать награды, и я жестоко поплатился за это. Теперь мне не нужны награды, не нужны ни деньги, ни слава, ни признание. Путь лжи всегда ведёт в никуда, потому что он противоречит самой природе живого существа. Если ты не на своём месте, то, как бы ты ни старался, твой корабль рано или поздно потонет, потому что он изначально был собран из картона неправдоподобий, и правда будет сочиться через него. Ты будешь затыкать эти навязчивые струйки, но однажды его прорвёт, прорвёт так, что остановить это будет уже невозможно. И он утонет, пойдёт ко дну вместе с твоими мечтами.

Я должен был понять это. Я должен был понять это с самого начала. Ведь я же актёр! Я играл десятки ролей. Я знаю, что такое не соответствовать. Всё равно публика заметит фальшь. Рано или поздно, где-нибудь, в какой-то невероятно маленькой мелочи, ты проколешься и привлекательная обёртка превратится в мятый фантик, за которым нет никакой особенной начинки. Как я не догадался? Финал один – тебя выбросят на помойку: ты – всего лишь фантик. Не понял, что это западня. Соблазн был слишком велик. Лёгкий путь… А ведь я уже лежал на помойке…

***

- Осталась ещё одна несыгранная роль. Ещё один шаг, который изменит меня навсегда, но я к нему готов, хоть и не знаю, что меня ждёт. Может быть, я перестану существовать? Потеряю память? Забуду всех вас? Не всё ли равно? Как странно устроен человек: даже на самом краю, когда уже ничего не осталось, он продолжает барахтаться и цепляться за жизнь. Я здесь, посреди заброшенного павильона, совсем один. Стоит ли продолжать, если зрители – лишь часть больного воображения?

Вместо ответа он сорвал последнюю маску. Лицо его бледное, худое. Он просидел в павильоне почти неделю практически без еды, воды и солнечного света. Оборванные края век обнажают два глазных яблока. Губы растрескались от недостатка влаги.

Резкий свет бьёт в глаза – это вспышки многочисленных фотокамер. Теперь нет сцены. Теперь жадные до сенсаций папарацци окружили его со всех сторон. Кто-то трогает его одежду, кто-то продолжает снимать, а кто-то тычет микрофоном в лицо. Вопросы – словно пулемётная очередь, от которой невозможно укрыться. Джона сжимают в плотное кольцо, оставляя меньше и меньше пространства вокруг. Он пытается расталкивать их руками, но от этого напор только растёт. Тесно. Тяжело дышать. Хочется вырваться отсюда. Хочется спрятаться в тень. Ещё немного, и они совсем обездвижат его.

Среди этой толпы были не только журналисты, но и те, кто только что сидел в зрительском зале. И вдруг этот взгляд. Несколько футов от Джона. Эти опущенные брови, эти грустные, постоянно о чём-то сожалеющие и от того кажущиеся неимоверно глубокими глаза. Это она. Джиллиан. Среди всей этой толпы только она смотрит на Джона иначе. В её глазах нет удивления. Ведь он для неё – давно открытая книга.

Джон замечает щель среди этой стены из людей. Он тут же устремляется туда, пытаясь исчезнуть из общего поля зрения, но объективы фотокамер и микрофоны послушно следуют за ним. Он пробирается к ней навстречу. К возлюбленной. Среди взволнованной людской массы она кажется совсем маленькой, совсем хрупкой. Ещё чуть-чуть, и её полностью скроет человеческое море - она утонет в нём. Но Джон уже рядом. Он что есть силы тянется к ней. Ещё чуть-чуть.

- Ну же, дорогая, возьми меня за руку, - говорит Джон.

В глазах Джилл читается некоторая растерянность. Джон держится из последних сил. Сейчас этот живой поток разведёт, растащит их в разные стороны, и они уже больше никогда не встретятся, никогда не будут вместе. Толчки со всех сторон. Джона качает, как тонкое деревце на ветру, но как только ветер ослабевает, он стойко распрямляется вверх и его руки-ветви устремляются к ней. Неуверенно, но она всё-таки берёт его за руку.

Становится легко. Волны, которые только что штурмовали скалы, вдруг утихли, превратившись в лёгкую морскую рябь: они больше не участники, а лишь наблюдатели. Они чуть поодаль, чуть в стороне. А скалы, выстоявшие против грозной стихии, вновь кажутся неприступными. Ветер нежно гладит непослушные завитушки её волос. Теперь лёгкое дуновение – блажь для всего вокруг.

Джон не верит глазам. Неужели мираж может быть столь реален? Он долго смотрит на Джиллиан, боясь разрушить видение. Затем, будто что-то осознав, он вдруг резко прижимает её к себе и начинает горячо целовать. Она не отталкивает его, не сопротивляется – она отвечает взаимностью, нежно обнимая его за плечи, принимая объятия. Шум, теснота, любопытные взгляды, непрекращающиеся вспышки фотокамер - всё это лишь размытый задний фон. Сейчас не время думать об этом.

И всё равно Джон до сих пор не может поверить в происходящее. Он отстраняется от сладких губ любимой, чтобы вновь посмотреть на неё, заглянуть в эти бездонные глаза и убедиться в том, что она настоящая. И вдруг Джиллиан предстает в красном платье и в венке из листьев винограда. То самое красное платье… Тот самый образ... Теперь она не просто возлюбленная...

- Моя муза, - произносит Джон. – Моя Мельпомена. Ты вернулась!

В ответ Джиллиан просто улыбается. И чувство бесконечной радости переполняет. Сердце бешено стучит, готовое в любую секунду выпрыгнуть наружу. Джон задыхается от восторга. Хочется довериться чувствам, хочется творить и… танцевать. Да, именно танцевать!

Кажется, они понимают друг друга без слов. Короткий кивок головы. Первый шаг. Откуда ни возьмись, звучит тихая спокойная мелодия - и вот они уже кружатся в танце. Ничего особенного они не исполняют - просто отдаются возникшей посреди этого хаоса гармонии. Воздух начинает благоухать ароматами цветов. Миг пьянит и кружит голову.

Да, это мираж, и даже он когда-нибудь исчезнет. Возможно, очень скоро. Но разве это не тот самый миг счастья, ради которого стоит жить? Разве в эти моменты человек должен думать о том, что всё конечно в этом мире? Нет, пожалуй, лучше раствориться в этой беззаботности, утонуть в этой чудесной лёгкости бытия и не обращать внимание на столь слабые и неуместные сейчас предчувствия неминуемого финала.

Скоро, совсем скоро эти предчувствия разрастутся и застучат тревожно в набат, предвещая очередное разрушение. Бесконечность возможна только при делении на ноль. Почему человеку выпадает такая участь: находить и снова терять?

Они ещё беспечно кружатся, не обращая внимания на происходящее, а бой барабанов уже ворвался в эту гармонию и упорно нарушает стройность всей композиции, бесцеремонно переписывает все планы и надежды на будущее.

Яркая вспышка – словно взрыв изнутри. И снова пыльный павильон. Тишина. Несколько ламп выхватили у мрака кусочек пространства, освещая происходящее.

Только сейчас Джон ощутил насколько здесь тихо и безжизненно. Какая странная пустота, когда воображение спит, а мысли совсем не заполняют голову. Какое сильное восприятие реальности. В такой момент ощущения становятся настолько острыми, что снова хочется сбежать отсюда в воображаемые миры. Джон смотрит в камеру:

- Хм… Странно. Только что была тут - и нет. Всего лишь короткая вспышка. Какие-то несколько лет. Ничто в масштабах вечности - и снова один. Здесь, посреди старого павильона, но уже не репетирую, не играю. Живу. Видишь, каким я стал. Не обращай внимания, ведь сейчас это уже совсем не важно. Знаешь, Джилл, в тот самый миг, когда я увидел тебя там, на съемочной площадке, когда взгляд впервые коснулся твоих плеч, твоего лица, твоих губ, твоих грудей, я понял, что люблю тебя. Тогда я отбросил эту мысль, спрятал глубоко внутрь, думая, что нам не суждено быть вместе, что мне, актёру, играющему роли второго, третьего плана, никогда не дотянуться до такой звезды, как ты. Но судьба… Она, как всегда, непредсказуема, и то, что нам кажется невероятным, в её руках легко может стать неизбежным. И наша встреча, и наша свадьба, и наш дом. И наше уютное гнёздышко, что мы свили для двоих. Наш крохотный мирок, который на самом деле был огромным, и в нём было столько счастья. Как же недолго оно длилось. То, что судьба с такой лёгкостью подарила, она с такой же лёгкостью и забрала, - делает паузу.

- Нет, не верю я, что мы – лишь глупая насмешка случая. И, кажется, у меня есть доказательство. Это жизнь, Джиллиан! Внутри тебя зарождается новая жизнь! Этот пока ещё слабый цветок неминуемо пробьется к свету. Он будет свидетелем дождей, морозов, сильных ветров. Он будет мокнуть в грязи и чахнуть под палящим солнцем, моля небо о живительной влаге. Но несмотря ни на что, он распустится. Верь, он распустится и зацветёт, чтобы сделать этот мир хоть капельку красивее, хоть немного лучше, чтобы дать этому миру хоть чуточку любви. Как и все мы. Мы все рождены для любви. Нам всем дано почувствовать, что такое счастье. Слышишь, Джиллиан? Ты слишком долго страдала. Пришло время. Доверься. Я говорю тебе, что мир прекрасен и вовсе не желает нам зла. Только мы сами делаем себя несчастными, терзая себя несбывшимися желаниями. Да, шагая по навязанным маршрутам, не слыша и не слушая голоса совести, мы способны зайти не туда, увязнуть в болотах сомнительных достижений, вместо того, чтобы благоухать светом любви на бескрайних цветочных полях, - Джон запнулся.

- А, и ты уже здесь? – сказал он вдруг куда-то в сторону. - Я знаю, что ты помогал мне прийти к ровно одному, единственно возможному финалу. Ведь дважды я уже бывал там. Уж точно не зря. Несмотря на то что я ожил, я прекрасно понял замысел режиссёра. Мне больше нет роли в этом спектакле, так? - грозно посмотрел Джон на возникшего из ниоткуда Кукольника.

- Да, Джонни, ты прав, но теперь не Ян Коул, не мистер Морган поведут тебя – я буду твоим проводником…

- Ещё несколько слов. Буквально несколько минут.

- У тебя впереди целая вечность.

- Этот значок, помнишь, Джилл? – Джон схватился одной рукой за него. – Помнишь, как ты его подарила? Я был так польщён тогда! Ведь он по-настоящему бесценен! Видишь, он до сих пор со мной. Он здесь вот – в моём сердце. Часть меня. Прошу, оставь его со мной. Мир так огромен и одновременно мал. Я верю, что тем, кто любит, далеко не один раз представится возможность отыскать друг друга в безбрежном океане мироздания. Обещаю, что мы ещё обязательно встретимся. Пусть через тысячу лет! Мы всё равно найдём друг друга и будем вместе. А сейчас, Джилл... Сейчас мне пора уходить. Сейчас… Я говорю тебе: прощай…Ты лучшее, что случилось со мной…

[1] Из м/ф «Маугли», 1973г.

Эпилог

После встречи в психиатрической больнице, когда Джиллиан отдала Джону значок, она больше не видела мужа. К нему перестали пускать посетителей, сославшись на то, что после таких встреч ему становится хуже. Джиллиан окончательно запуталась в происходящем. Все её доводы, догадки, логические цепочки из фактов, событий и мнений вели в тупик. Суеверия появляются тогда, когда человек не может найти рационального объяснения чему-либо. Кажется, происходит нечто сверхъестественное, действуя вопреки законам окружающей действительности. Некоторые называют это кармой, проклятием или злым роком. У Джиллиан не было сил, чтобы переварить всё то, что случилось с ней за последние полгода – она просто была убита горем и сейчас могла поверить чему угодно. Она словно пребывала в трансе, потеряв чувство реальности. Это болезненное состояние усугубляли регулярные бессонницы. Снова начались кошмары.

Один и тот же сон каждую ночь. Он уже снился ей однажды, но сейчас, стоило только закрыть глаза, она тут же оказывалась в нём. Ей снился Джон. Во сне у него всё время что-то происходило с лицом: иногда полностью отсутствовала кожа, иногда лицо было в каком-то тумане, иногда черты теряли резкость, искажались, словно в кривом зеркале, тускнели, становились прозрачными, а иногда вместо лица было пустое место, как будто его там и не было никогда.

Джон хватал её за руку и тянул куда-то. Почему-то Джиллиан сопротивлялась: она не хотела идти с ним. Вероятно, это был страх. Когда Джон начинал тянуть её слишком сильно, Джиллиан просыпалась. Ощущение сна было настолько реальным, что после пробуждения она чувствовала боль на запястье от крепкой руки мужа.

Сновидения участились, когда по новостям рассказали, что знаменитый актёр Джон Вайер сбежал из психиатрической лечебницы. Джилл думала, что он обязательно явится к ней, но чуда не произошло: Джон исчез. Воображение рисовало самые ужасные картины. Немудрено, что и сны стали ярче.

Однажды Джиллиан после очередной почти бессонной кошмарной ночи была сама не своя. Она шаталась взад-вперёд по отцовскому дому, не находя себе места. К плохому самочувствию примешивалось какое-то нехорошее ощущение. Всем своим нутром Джилл чувствовала, что сегодня должно случиться непременно что-то плохое. Какого-либо рационального объяснения этому она найти не могла, но навязчивые мысли непрерывно лезли в её перегруженную голову:

«А вдруг его поймают? Может быть, он в порыве безумия опять убьёт кого-нибудь? А что если…?»

Джиллиан как могла гнала эти мысли прочь, но они, словно стая голодных муравьёв, почуявших сахар, снова и снова копошились в её мозгах.

Вопреки самым дурным ожиданиям, к вечеру плохих новостей так и не появилось, но предчувствие Джиллиан стало ещё назойливее. Она совсем обессилела. Тело напоминало мокрую мочалку, висевшую на крючке в ванной. Она боялась ложиться спасть. Однако физические возможности организма не безграничны, и стоило ей только прислонить голову к подушке, как она тут же заснула.

Снова этот сон. Джон тянет её за руку. Его лицо в какой-то белой плёнке. Эта плёнка шевелится на нём словно живая, образуя странные рисунки. Иногда эти рисунки похожи на лица, а иногда на что-то ещё. Под плёнкой виднеется настоящее лицо Джона. Лицо очень размыто, но Джиллиан знает, что это он.

На этот раз Джилл не сопротивляется - она следует за мужем. Кажется, он не желает ей зла. Он хочет что-то показать ей. Какие-то знакомые места. Вроде бы, она уже была здесь. Справа очень знакомая закусочная – она точно там когда-то обедала. Всё очень мутно. Картинка то исчезает, то снова появляется. Какая-то территория. Павильоны, здания, складские помещения. Джон ведёт её к одному из них. Даже снаружи видно, что здание почти заброшено. Оно тоже кажется Джиллиан очень знакомым. Скрипучая дверь, на которой кто-то ради шутки нарисовал баллончиком череп. Внутри, сразу возле входа, справа, смятый, наполовину разорванный большой плакат, на котором изображены египетские пирамиды. Вероятно, когда-то их использовали в качестве декорации.

Пройдя чуть дальше, Джиллиан невольно вздрогнула. Она наконец-то узнала это место. Это был заброшенный павильон, где они когда-то репетировали с Джоном его роль для фильма «Книжная любовь». Муж отпустил руку. Плёнка на его лице стала таять. Теперь по консистенции она была похожа на очень густой кисель бледно-белого цвета. Кисель шевелился, пытаясь удержаться, но был слишком жидким. За ним показалось настоящее лицо актёра. Кожа по всему телу начала кипеть, источая дым и образуя множество волдырей. Но Джон был спокоен - казалось, это не причиняет ему боли.

- Я здесь, Джиллиан. Я жду тебя, - от этих слов Джиллиан проснулась. Было почти пять часов утра. Сон не показался ей таким уж бредовым. Это был не просто кошмар, отражающий её состояние, и павильон возник вовсе не случайно.

«Я должна отправиться туда», - подумала она и начала собираться…

***

Через два часа Джиллиан уже была на другом конце города.

- Что-то Вы раненько? – спросил охранник на входе.

- Не спится, вот решила прийти заранее, немного порепетировать, - ответила Джилл. Благо по долгу профессии она и сейчас довольно часто тут бывала, поэтому охранник её узнал и не стал спрашивать пропуск.

Через десять минут она уже стояла лицом к двери, на которой баллончиком был небрежно нарисован череп. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Постояв с полминуты возле входа, Джиллиан наконец-то решилась зайти.

Внутри всё как во сне: театральный реквизит, костюмы, пылящийся хлам, рваный плакат с египетскими пирамидами у входа. Впереди свет. Джиллиан идёт ему навстречу. Ещё немного, один поворот, и она окажется на том месте, где они когда-то с Джоном репетировали. Свет исходит именно оттуда. Ей нехорошо. Предчувствие чего-то неотвратимого, страшной утраты чего-то очень дорогого. Здесь, за этим фанерным щитом-декорацией, она когда-то пряталась и наблюдала за тем, как Джонни читал роль. Странное ощущение: с одной стороны, хочется бежать и поскорее узнать, что там, с другой – хочется идти как можно медленнее, чтобы как можно дольше не встречаться с тем, что её ждёт впереди. Выйдя из-за декорации, Джиллиан будто врезается в невидимую стену. Она стоит как вкопанная: в свете нескольких ламп на верёвке подвешен человек. Джиллиан пока не видит, кто это: одетый в странный костюм, он висит к ней спиной. Самые ужасные мысли разрастаются нитями в разные стороны, опутывая словно сетью. Слёзы непроизвольно начинают литься по щекам. Бессилие. Она не может сдвинуться с места. Надо идти вперёд. Двигаться дальше. Надо убедиться, что это всё неправда, не по-настоящему – всего лишь сон. Всего лишь один ужасный сон! То продолжение сна, которое она так боялась увидеть. Скоро она проснётся, и всё будет как прежде. Ей нужно идти. Ей нужно столкнуться с этим кошмаром лицом к лицу. Пройти через него. Она уже представила, как взвизгивает на кровати в холодном поту, охваченная ужасом, а рядом тихо и мирно посапывает Джонни. Он продолжает спать, не зная, какой страшный сон приснился возлюбленной сегодня. Затем, придя в себя, она опять ложится. На этот раз поближе к мужу. Обнимает его и полностью успокаивается. Он здесь. Он рядом. Он до сих пор с ней.

Джиллиан будто увязла в трясине и тонет. Она кричит, машет руками, зовёт на помощь, пытаясь выбраться, но от этого вязнет ещё сильнее. Ей не хватает воздуха. Ещё чуть-чуть и она захлебнётся. Последний полный отчаяния крик. Вдруг трясина отпускает её и будто специально с силой выталкивает вперёд. Вокруг всё плывёт и вибрирует. Голова повешенного, веревкой заломленная набок. Это измождённое лицо. Вспухшие губы. Глаза как-то странно выпучены. Что-то еле узнаваемое, но Джиллиан как будто в трансе: качает головой в разные стороны и беспрерывно шепчет:

- Нет, не он. Это не он. Слава Богу, это не он. Это не мой Джонни. Нет, не он. Нет. Слава Богу!

Присмотревшись, Джиллиан замечает, что глаза на самом деле не выпучены – у покойника отсутствуют веки. Кажется, ему совсем не страшно было умирать. Кажется, смерть прервала какие-то ужасные мучения – она была спасением. На лице как будто бы улыбка, но не совсем – вернее, смесь улыбки и какой-то странной задумчивости. На груди висит плакат с надписью «Всего лишь кукла». Мёртвое тело действительно чем-то напоминает куклу, по крайней мере, так думает Джилл.

Её сознание спряталось куда-то очень глубоко, чтобы хоть как-то защититься от надвигающегося безумия. На глазах пеленой какая-то звенящая пустота. Прострация. Она не понимает, что происходит. Явь или сон? Может, иллюзия? Самые сильные страхи наконец-то проявили себя в непонятной игре разума. Джиллиан осторожно подходит к телу и трогает ступню.

- Настоящий? - удивлённо спрашивает она и снова поднимает глаза наверх. И вдруг, посмотрев вот так снизу, с этого ракурса, Джиллиан видит до боли знакомые черты. Она узнаёт их мгновенно.

- Джонни, - только и успевает выдохнуть она. Разноцветные круги перед глазами. Ноги автоматически подкашиваются. Удар об землю. Темнота…

Через некоторое время, придя в себя после обморока, Джиллиан долго лежит, закрыв глаза. Пока она не открывает их: ей хочется верить, что она лежит в постели. И далее всё как она представляла: Джонни рядом. Она молится об этом. Но ощущение твёрдого пола подсказывает, что, открыв глаза, она снова окажется в кошмаре. Как выбраться из него? Как сделать так, чтобы всё это закончилось? Слёзы. Истерика. Ей не хочется снова смотреть туда. Один короткий взгляд. Да, это он! Волна испуга дрожью растекается по телу. Всё её существо скукоживается в маленький комочек, чтобы ничего извне не могло проникнуть внутрь, не могло навредить ей. Давление становится неимоверным. Разрывая сухожилия, мягкие ткани вся накопленная боль пытается вырваться наружу.

-Джонни! – истошно, исступлённо вдруг кричит она. - Джонни!!! – крик захлебывается душераздирающим рёвом.

Джиллиан ползала по полу и заливалась слезами до тех пор, пока сил плакать больше не осталось. Потом наступила апатия – полное безразличие ко всему. Она просто сидела на полу и смотрела в пустоту. Где-то сбоку висело тело мужа, но мыслей не было вообще. Думать не хотелось. Чувствовать тоже. Хотелось стать просто камнем и с присущим ему холодным безразличием наблюдать за жизнью со стороны, никак в ней больше не участвуя.

Унылый, холодный свет прожекторов. Он только светит, только проявляет происходящее, вырывая его из темноты этого затхлого помещения, теперь так похожего на могильник. Как же оно изменилось: как будто гигантский комар вцепился в него длинными лапами, воткнул хобот и безжалостно высосал все соки, превращая в прах этот сакральный кусочек мира, где судьбы Джиллиан и Джона сплелись в одну нить, - теперь здесь всё умерло.

Живые воспоминания на глазах превращались в пожелтевшие листки старой книги. Их разбрасывал ветер, унося куда-то вдаль. Без них книга уже никогда не станет единым целым.

«Неужели это было на самом деле? Происходило с ней? Здесь? В этом павильоне? На этом самом месте? Не придумала ли она всё это сама себе?»

Вопросы, вопросы... Страницы рвутся, ещё больше лишая книгу содержания и смысла. Человека, который был опорой этих воспоминаний, их прямым подтверждением, который писал эту книгу вместе с Джиллиан, больше нет. Нет вообще. А значит, как будто и не было…

«Нет, не может быть!» - вдруг возмущается память. «Было! Было!» - кричит она. Руки судорожно начинают листать оставшиеся страницы. Нет, невозможно всё вырвать. Не умрёт вкус первого поцелуя, первое касание рук, первое «люблю», слетевшее с уст. Первая близость. Не сотрутся со временем черты его лица, его улыбка, его светло-голубые глаза. И если даже память уничтожит книгу, он навсегда здесь – в её сердце…

Джиллиан провела так в павильоне несколько часов. Только потом она заметила, что рядом находится оборудование для съёмок. Ноутбук, стоящий на столе, до сих пор работает, издавая в этой едкой тишине слабый гул.

«Он снимал», - подумала она. – «Предсмертная речь. О нет! Я не смогу это смотреть. Нет, Джонни, ну зачем ты так мучаешь меня? Пожалуйста, не вынуждай делать этого. Я не смогу. Я не выдержу».

Но тело как будто жило самостоятельной жизнью. В то время как разум отчаянно отторгал реальность, тело уже направлялось к ноутбуку. Джиллиан всю трясло. От напряжения, от страха, от сомнений, от усталости. Она села за стол и уставилась в монитор. Съёмка ещё шла, а значит, на камеру заснято и самоубийство Джона. Она не хотела смотреть, но всё же остановила запись и начала отматывать её назад. Перед глазами мелькали кадры страшной трагедии. Сбоку виднелись цифры, по ним можно было точно сказать, во сколько это случилось. Как раз тогда, когда Джиллиан заснула. Всё началось именно тогда.

Джиллиан не выдержала и закрыла этот файл, закусив губы, с трудом сдерживая себя. Но ум уже работал против неё.

«Как раз столько прошло с момента побега», - картина произошедшего выстраивалась в голове Джилл сама собой. «И почему я раньше не догадалась прийти сюда? Ведь это единственное место, где его никто не смог бы найти, и знаем его только мы. Ну почему я не могла пойти за ним раньше в этом дурацком сне? Ведь он так долго звал меня с собой. Чего я боялась? Несколько часов, несколько дней – и, возможно, всё было бы иначе. Возможно, я смогла бы это предотвратить? Возможно, я смогла бы спасти его?» - снова комок боли подступил к горлу. Новое звено в цепочке событий, новая деталь – и дыхание будто спёрло. Один судорожный вдох и это уже не остановить. Джиллиан, корчась в судорогах, сползла со стула и снова забилась в истерике.

Парадокс случайностей: когда-то она случайно оказалась здесь, чтобы встретить любимого человека - сейчас она случайно не оказалась здесь в нужный момент, чтобы его спасти. Несколько мгновений – и ничего уже не исправить. Не вдохнуть жизнь в это безжизненное тело, не воскресить его. Даже вселенная при всём своём величии не способна оживить его или в точности воссоздать его заново. В этом мире, в этом очень коротком отрезке времени, что мы, люди, именуем жизнью, больше никогда не будет этого человека. Никогда. Какое же это всё-таки бескомпромиссное слово. Так что же останется после? Память? Может быть, образ? Может быть, поступок? И нужно ли что-то оставлять? Жизнь настолько богата и разнообразна, настолько могущественна в своём проявлении: стерев столько живых существ с лица земли, она легко создаст миллионы новых, заменит ими нас. Будут ли они нуждаться в нашем наследии? Захотят ли познакомиться с нами, получив послание из далёкого прошлого? Или им будет проще думать, что до них ничего не было? Ведь рано или поздно и они превратятся в прах. Рано или поздно всё превратится в прах… И Великий скульптор изготовит из этого праха глину и создаст новую форму, отличную от всего, что существует в этом мире, и наполнит её жизнью…

Потом Джиллиан нашла в себе силы вернуться к ноутбуку. Джон записал отнюдь не только самоубийство. Судя по количеству материалов, Джон находился в павильоне не меньше недели и всё это время плотно трудился над последней, предсмертной работой. Джиллиан решила не смотреть здесь всё то, что отснял муж: материала было слишком много – на просмотр пришлось бы потратить очень большое количество времени, а тело Джона необходимо было срочно снять. Также она решила, что эти материалы пока не стоит показывать полиции. Ноутбук она спрятала в другом павильоне, куда имела постоянный доступ, а импровизированную студию разобрала. Таким образом, к приезду полиции не осталось никаких следов от деятельности покойного.

***

Началось расследование. Джиллиан несколько раз вызывали для дачи показаний. Ей показалось, что её как-то уж слишком тщательно допрашивают – как будто что-то выискивают. А, впрочем, возможно, и правда, показалось. Может, она слишком копается в деталях? Причин подозревать полицейских практически не было, ведь они, в конце концов, выполняли свой долг. Но рассказывать о найденном ноутбуке она не спешила, тем более что она ещё и сама не видела, что там.

Буквально через несколько дней ей позвонили по телефону и сухо сообщили, что дело закрыто. Это также показалось странным: дело закрыли как-то уж слишком быстро. Понятно, что самоубийство, но обычно бюрократическая машина работает гораздо медленнее. Но опять же это всего лишь догадки, слишком косвенные, слишком предвзятые, слишком похожие на домыслы. Возможно, и правда, нечего было особо тянуть с расследованием. Да и умер не совсем простой человек, а всё-таки известный актёр, а значит, соответствующие структуры работают гораздо усерднее и быстрее.

Джиллиан постоянно ощущала, что за ней наблюдают. Конечно, это была всего лишь интуиция, ничего конкретного она не видела, но прямо спиной чувствовала на себе пристальные взгляды. Только после того, как дело закрыли, Джиллиан забрала ноутбук. Чтобы не вызывать излишних подозрений, пришлось провернуть целую операцию: пожертвовать домашним ноутбуком, сделав подмену. Она ведь не могла прийти ни с чем, а выйти с ноутбуком? Охраннику на входе она как бы случайно обронила, что плохо помнит роль, поэтому пришла «не с пустыми руками». Джиллиан очень надеялась, что никто ничего не заметит, даже если за ней ведётся слежка..

Ноутбук она спрятала в гараже среди прочего хлама, так как ей показалось, что у неё дома кто-то был и что-то искал. Внешне, вроде бы, был полный порядок, но когда вдруг ключи, любимая кружка или самая дорогая фотография, помещённая в рамку, находятся хотя бы чуть-чуть не там, где обычно стоят, владельцу это сразу бросается в глаза и первое, что приходит на ум: их кто-то передвинул.

***

Ещё несколько недель ноутбуку пришлось пропылиться в гараже, так как вмешательства в личную жизнь Джиллиан продолжались. Всё делалось деликатно, незаметно и максимально ненавязчиво. Кто-то другой бы, возможно, и не заметил ничего, но Джиллиан постоянно ощущала эту гнетущую атмосферу: будто её поместили под микроскоп и собираются препарировать.

Она всё-таки решилась на одно единственное интервью по поводу смерти мужа. Показалось, будет очень уместным, если она изобразит ничего не понимающую жертву обстоятельств. Джиллиан рассказала, что тот заброшенный павильон был местом, где они с Джоном впервые встретились. И, по сути, сказала правду, предусмотрительно умолчав про сон. В остальном пришлось лгать. Лгать много и грубо. Она сообщила, что, после того как они поженились, периодически наблюдала у мужа некоторые странности в поведении, сначала считая это просто причудами творческого человека. Только потом появились подозрения насчёт реальных психических расстройств. Также она сделала заявление, что однозначно считает произошедшее самоубийством. План сработал. Поверили ей или нет, но с этого дня всё исчезло. Клетка, в которой держали подопытного была открыта. Видимо, подопытный не представлял больше никакого интереса. Джиллиан очень остро почувствовала отсутствие пристальных взглядов, которыми, казалось, были пропитаны даже стены.

Настало время для просмотра видеозаписей. Оценивая поверхностно, послание Джона выглядело, как бред сумасшедшего - именно так сначала Джиллиан и подумала. Единственное, что компрометировало «Дримс Пикчерз», – это откровения Джона по поводу технологии «Эмоушен Диджитал». Но то, из чьих уст оно звучало, лишало этот компромат всякой силы: вполне можно было парировать эти обвинения тем, что это просто параноидальные фантазии больного, сбежавшего из психиатрической больницы. Но Джиллиан поверила мужу. Уж слишком много совпадений: Лик Фёрст, высказывания его дочери по поводу пластмассового лица, неадекватное поведение Джона и так далее. Если всё так, как он говорит, то его эмоциями, речью, голосом управляли – его буквально держали на привязи, не давая сделать лишнего шага самостоятельно.

Когда вдруг появляется какой-то важный недостающий элемент и становится на своё место, картина происходящего может оказаться совсем иной. Тогда всё переворачивается с ног на голову и впервые за долгое время удаётся понять, где по-настоящему верх, а где низ, а неопределённости наливаются светом внутренней логики. Джиллиан представила, как они заставляли Джона говорить то, что он не хотел; как заставляли играть ненавистную роль Питера Гэлта; как заставляли делать шокирующие признания в прессе; как заставляли врать ей. Джиллиан вспомнился случай в уборной, когда она впервые подумала, что у Джона проблемы с психикой, вспомнился приступ в больнице и как в интервью он говорил, что собирается поменять пол.

- Всё это не ты, Джонни. Всё это они. О Боже, как это страшно. Ты ничего не мог сделать. Ты пытался, но не мог. Джонни, до чего же они тебя довели.

Становилась понятной история и ещё одного актёра – Роберта Шаферза. Джон, к сожалению, повторил его печальную судьбу. Он, как и все остальные, не нашёл другого выхода. Записка, которую Джиллиан когда-то случайно нашла и прочитала, теперь обретала ясный смысл: «Энтони станет проводником», «стереть все грани», «ощущение грядущего», «маски»… Статьи в интернете о Рейнольде Моргане, о «Дримс Пикчерз», о звёздах-самоубийцах - всё складывалось в единую картину, в единую цепь событий, имеющих причины и следствия. И только сейчас, понимая, что произошло, Джиллиан почувствовала себя по-настоящему виноватой. Её отец… Подозрения Джиллиан наконец-то обрели чёткие очертания: его не просто сбила машина, и он не просто умер в больнице – скорее всего, его убили. Он что-то обнаружил, занимаясь расследованием этих странных событий, ведь он звонил ей накануне, но рассказать о своих находках так и не успел. Она просила его помочь. Эх, если бы всё можно было вернуть назад – она никогда не стала бы его втягивать в это дело.

Джиллиан ощутила острую боль внутри. Снова захотелось свернуться в клубок, выставить наружу иголки и не чувствовать себя настолько уязвимой. Она не знала, что ей делать со всем этим. Куда идти? У кого просить помощи? Все мужчины, которых она любила, покинули её. Весь мир рухнул. Пусть даже она и виновата, но ведь это они – убийцы, они – преступники. Разве не они должны понести наказание? Получить по заслугам? Или принять как должное и продолжать жить, как ни в чём не бывало, снова и снова восстанавливая жизнь из руин? Она ведь ждёт ребёнка от Джона - она не может рисковать и им.

Джиллиан смотрела финал послания. Джон играл просто бесподобно. Иногда он был нежным и тихим, словно пёрышко, подгоняемое летним ветерком, а иногда превращался в настоящую бурю, ураган, и тогда никто и ничто, даже он сам, не могли управлять этой стихией. Горячая страсть и ледяное спокойствие, заразительный смех и пробирающий до глубин души стон боли – нет, он не играл, он жил. Он прозревал, искренне заблуждаясь, он любил, омывая любовь слезами ненависти, он рождался и умирал прямо на сцене. Он прощался с ней...

Захотелось оказаться рядом, коснуться его протянутой руки. Хотя бы кончиками пальцев ощутить его тепло. И вдруг Джиллиан всё поняла. Она увидела это собственными глазами. Словно прозрела. Словно небесная благодать - и всё вокруг обрело вкус и цвет. Его послание… Это вовсе не бред сумасшедшего! И только она… Только её любящее сердце готово принять, только её любящие глаза способны видеть. В голове сами собой спонтанно возникали образы: сцена, маски, зрители, среди которых и глава компании «Дримс Пикчерз», и родители Джона, и Кукольник (Джиллиан тоже вспомнила его), и одноклассник Джона - Рик Портман, и она… Джон знал, что она сможет: она увидит, она поймёт и простит его. Он знал, потому что любил, а значит, доверял себя и свою жизнь ей…

***

Ровно через год после смерти Джона Вайера, когда о нём почти все уже успели забыть, в сети появилась новость, которая взбудоражила всю общественность.

«Неизвестные выложили в сеть предсмертное послание актёра Джона Вайера. Фильм под названием «Пластмассовые лица» знакомит нас с самыми шокирующими тайнами жизни известного актёра и с тем, какие страшные вещи происходят за стенами компании «Дримс Пикчерз». Руководство компании пока отказывается делать официальное заявление. Однако власти уже сообщили о начале соответствующих проверок.

Только за первые сутки фильм набрал более сорока миллионов просмотров в интернете. По одной из версий, Джон Вайер снял его после побега из психиатрической клиники. Многие критики отмечают блестящую и совершенно неподражаемую игру актёра, называя этот фильм главным кинособытием года…»

И это было уже не остановить. Новость вызвала самый широкий общественный резонанс, облетев вокруг Земли несколько раз. Власти больше не могли не обращать внимания на происходящее – начался один из самых громких процессов за всю историю существования судебной системы США. Решением суда к ответственности было привлечено не менее десяти членов правления и не менее пяти сотрудников научного отдела «Дримс Пикчерз». Среди осуждённых был и Майкл Папедж, которого приговорили к двадцати годам лишения свободы. Компания «Дримс Пикчерз» прекратила существование. Технология «Эмоушен Диджитал» была официально запрещена. Все разработки научного отдела кинокомпании под пристальным наблюдением общественности были уничтожены.

В этом же году на церемонии «Оскар» Джона Ваейра почтили минутой молчания и вручили ему сразу две награды: за лучшую мужскую роль и за лучший фильм года. Посмертно…

Весь год Джиллиан занималась фильмом. Она воспользовалась старыми связями, и несколько толковых киноделов присоединились к работе. Джон крайне предусмотрительно использовал хромакей, поэтому Джилл и её команде практически удалось воссоздать тот мир, который она увидела во время самого первого просмотра записей мужа. Поразительным образом он совпадал с видениями самого Джона. В фильм не вошла сцена самоубийства.

После судебного решения Джиллиан уехала из Лос-Анджелеса навсегда. Она поселилась в небольшом городке на восточном побережье Америки. Там она открыла театральную школу и свой театр. Через несколько лет театр Джиллиан Фокс затмит многие известные театры Бродвея. Со всей Америки будут съезжаться люди, чтобы посмотреть её постановки. В последующих интервью она не раз признается, что благодаря последнему фильму мужа, она наконец-то поняла, что такое настоящая магия игры.

Сына она назвала Джоном. В память о супруге…

P.S. Сначала камера показывает Джона целиком. Монтаж фокусирует внимание на деталях: элементы костюма, отрезанные веки, сухие потрескавшиеся губы и т.д. Затем лицо Джона крупным планом. На шее виднеется затянутая верёвка. Джон начинает говорить:

- Сейчас я умру. Моё измученное тело истлеет и превратится в прах. Но я не исчезну. Нет. Не растворюсь в безвременьи бытия. Вам не удастся меня стереть и забыть. Слышите? Скоро, очень скоро я приду снова. Я оживу в цифре. Я приду, чтобы восстать против вас…

Рывок. Петля сдавливает горло.

КОНЕЦ