Пламя возмездия 2

1 глава

Это вторая книга цикла, первая по ссылке:

https://author.today/work/523021

Тишина после бури — дерьмо.

Мы шли трое суток. Или больше. Время в этих проклятых туннелях под скалами текло, как густая, тёмная смола. Эльмира вела нас по коридорам, выгрызенным в камне не кирками, а чем-то иным. Стены были слишком гладкими, слишком правильными, с тусклым, будто впитавшимся в камень свечением. Воздух пах пылью, сыростью и чем-то кислым, металлическим — запахом старых, плохих батарей.

Алёнка шла, уткнувшись взглядом в спину Геннадия. Её дыхание было частым и поверхностным. Она не жаловалась. Но я видел, как её плечи вздрагивают от каждого скрипа камня под ногами, от каждого шороха в боковых ответвлениях. Она видела лабораторию Ордена. Что именно она там видела, она не говорила. Но иногда по ночам вскрикивала, и в её крике был не страх, а какое-то беззвучное, леденящее душу отчаяние.

Геннадий был мостом между нами и этим древним подземельем. Он шёл сразу за Эльмирой, его мощная фигура, всё ещё сгорбленная от боли в боку, казалось, впитывала в себя весь мрак коридоров. Он не спрашивал, куда мы идём. Он просто шёл. Его взгляд, обычно колючий и насмешливый, теперь был пуст и сосредоточен на одном: вперёд.

А я… я слушал. Всей кожей, каждым нервом, этой новой, чужой частью себя, что сидела у меня в груди холодным, звонким комком. Эльмира называла это «слышать эхо». Это было неверно. Я не слышал. Я чувствовал диссонанс. Как где-то далеко фальшивит струна гигантского рояля. Одни «эхо» были тревожными, рваными — как тот, на северо-западе. Он погас на второй день. Я не почувствовал боли или взрыва. Просто… тишина. Окончательная. Орден поставил галочку.

Но то, к чему мы шли… Оно было другим. Не криком. Не звоном. Это была игла. Острая, тонкая, невероятно концентрированная точка… тишины. Она не отзывалась на моё эхо. Она его поглощала. Как чёрная дыра поглощает свет. И от этого было в тысячу раз страшнее.

«Умение молчать — высшее искусство выживания, — сказала как-то утром Эльмира, разминая свои узловатые пальцы у нашего жалкого, бездымного очага из светящихся грибов. — Кто там, в Тёмной Воде, он не просто прячется. Он стирает себя из реальности. Орден десятилетиями ищет его. Называет «Фантомом». У них есть датчики. Они фиксируют всплеск, приходят — ничего. Только болото, да туман, да чьи-то старые кости».

-Звучит как весёлый собеседник», — пробурчал Геннадий, отламывая кусок твёрдой как камень лепёшки.

-Он может научить, — парировала Эльмира, глядя на меня. «Научить не звонить. Научить… быть иглой, а не колоколом».

На четвертые (или уже нет и мы тут неделю) сутки туннель начал меняться. Гладкие стены сменились неровным, осыпающимся камнем. Воздух стал тяжёлым, влажным, затхлым. В нём висела вонь гниющих растений и стоячей воды. Мы вышли из царства камня в царство гнили.

Туннель упёрся в решётку. Не железную. Из толстых, чёрных, гладких корней, сплетённых так плотно, что между ними не пролезал палец. Они были живыми. Чуть пульсировали. И пахли… мёдом и смертью.

—Дальше — болото, — сказала Эльмира, дотрагиваясь до решётки. Корни вздрогнули и отползли, открывая проход. — Я не пойду. Моё место — с камнем. Вы будете идти, пока тропа не кончится. Потом — слушайте тишину. Она вас приведёт.

—А если не приведёт?— спросила Алёнка, её голос был едва слышен.

—Значит, вы стали частью болота, — без эмоций ответила старуха. И повернулась, чтобы уйти.

—Эй! — Геннадий шагнул к ней. — А как назад?

Она обернулась. В тусклом свете её лицо было похоже на маску из старого дерева.

—Если найдёте то, что ищете — назад найдёте дорогу. Если нет… какая разница?

И она растворилась в тёмном туннеле, будто её и не было.

Мы стояли втроём перед зияющим проходом. Оттуда тянуло ледяным, гнилым дыханием. Я посмотрел на своих людей. На Геннадия с его сжатыми кулаками и усталой яростью в глазах. На Алёнку, которая смотрела куда-то внутрь себя, но её рука инстинктивно искала опору — и нашла рукав моей рваной куртки.

Правило первое, которое я выучил здесь: не бывает безопасного выбора. Бывает выбор, после которого есть шанс сделать следующий шаг.

—Пошли, — сказал я, и шагнул в болото.

---

Первые сто шагов были просто грязью, хлюпающей под ногами. Потом грязь стала водой по щиколотку. Потом по колено. Туман, белый и непроглядный, сомкнулся вокруг нас, словно вата. Звуки умерли. Даже хлюпанье наших шагов поглощалось этой мертвой, влажной ватой. Мир сузился до трёх фигур, до чёрной воды и до белого ничто вокруг.

Мы шли целый день. Или два. Во тьме и тумане время терялось. Ноги задевали за что-то мягкое и упругое под водой — корни, водоросли, кости. Время от времени в тумане мелькали тени — высокие, кривые силуэты мёртвых деревьев, облепленные каким-то светящимся мхом. Они смотрели на нас, как стражи на краю света.

Моё внутреннее эхо здесь было бесполезно. Оно било по туману и возвращалось пустым, глухим щелчком. Но «игла»… «игла» была. Я чувствовал её теперь не как точку, а как направление. Как лёгкое, почти магнитное притяжение в самой кости. Мы шли на него.

Геннадий шёл впереди, ощупывая дно древком от копья, которое он смастерил из обломка шеста и нашего ножа. Внезапно он замер.

—Стой.

Мы застыли. Он медленно поднял древко. На его конце, облепляя дерево, копошилось что-то белое, полупрозрачное. Черви. Но не обычные. У каждого на слепом конце было нечто вроде жёлтого, светящегося глазка. Они извивались, пытаясь залезть на древко выше.

—Не трогай, — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это не было опасностью для тела. Это была угроза для чего-то другого. Для той самой «тишины», что мы искали.

Геннадий резким движением стряхнул тварей в воду. Они исчезли с тихим, обиженным шипением.

Мы двинулись дальше. Туман начал редеть. Перед нами открылось пространство — огромное, плоское, чёрное зеркало воды, прерываемое лишь островками гниющей травы и скелетами деревьев. Над водой висело низкое, свинцовое небо. И в центре этого мёртвого пейзажа, в полукилометре от нас, торчал остров.

Не просто кочка. А правильный, круглый, как будто вырезанный циркулем холм. На нём рос один-единственный, огромный, мёртвый дуб. Его голые, скрюченные ветви тянулись к небу, как пальцы утопленника, просящие о помощи. И у подножия дуба, почти сливаясь с его корнями, стояла хижина. Не плетёная из лозы, а сложенная из тёмного, гладкого, как стекло, камня. Камня Шпиля.

«Игла» вела прямо туда.

Мы молча переглянулись. Это было оно. Логово Фантома.

Мы стали пробираться к острову, вода теперь доходила до пояса. Она была ледяной. Холод пробирал до костей, сводил мышцы. Алёнка шла, стиснув зубы, её губы посинели.

Мы были в десяти метрах от берега острова, когда всё изменилось.

Туман позади нас, который мы только что покинули, вдруг сгустился. Не просто сгустился. Он свернулся. Как молочная плёнка на кипящем бульоне. И из него вышли фигуры.

Их было пятеро. Но это не были люди Ордена в их чистых, технологичных доспехах. Это было нечто иное. Они были облачены в лохмотья, сшитые, казалось, из самой тени и тумана. Их лица скрывали маски — не металлические, а словно слепленные из засохшей грязи и воска, с прорезями для глаз. В этих прорезях не было белого. Там горел тусклый, болотный зелёный свет. В руках у них были не арбалеты, а длинные, костяные спицы, заточенные на концах.

Они вышли из тумана бесшумно. И встали между нами и берегом.

—Что за… новый вид дерьма? — хрипло выдохнул Геннадий, поднимая своё жалкое копьё.

Я не знал. Но я чувствовал. От них не шло эхо. Вообще. Они были не аномалией. Они были… поглотителями аномалий. Живой тишиной. И они смотрели не на Геннадия с его копьём. Они смотрели на меня.

Один из них, повыше остальных, сделал шаг вперёд. Его маска скривилась в чём-то, что должно было быть улыбкой.

—Первый Звонок, — голос был похож на шелест сухих листьев по камню. — Мы ждали. Наш Господин желает тишины. Твоя песня… мешает.

Я ничего не сказал. Адреналин, холодный и ясный, выжег из меня всю усталость. Я смотрел на них, оценивая. Пять против трёх. В ледяной воде. У них — костяные копья, которые, я чувствовал, могут проткнуть не только тело. У нас — одно копьё, один нож и девушка на грани шока.

—Отойди, щенок, — прошипел Геннадий, пытаясь встать передо мной.

Но было уже поздно.

Тот, что говорил, просто исчез. Не побежал. Исчез в тумане у нас за спиной. Я резко обернулся — и увидел, как он материализуется прямо за Алёнкой. Его костяная спица уже заносилась для удара. Не чтобы убить. Чтобы забрать.

И в этот момент не я среагировал первым.

Алёнка.

Её глаза, до этого пустые и испуганные, вдруг метнулись к твари за её спиной. Не с страхом. С яростью. С тем самым беззвучным отчаянием, что кричало в ней по ночам. Она не стала уворачиваться. Она рванулась навстречу.

Её рука, худая и быстрая, как змея, мелькнула в воздухе. Не к спице. К маске на лице твари. Её пальцы впились в глиняную харю и сжались.

Раздался звук — глухой, влажный хлопок, будто лопнул перезрелый плод.

Маска треснула. Из трещин брызнул не кровь, а струйки того самого зелёного, светящегося тумана. Тварь издала звук — не крик, а визгливый, высокий писк, будто лопнула струна. Она отпрянула, держась за лицо, из которого теперь сочился свет.

Алёнка стояла, тяжело дыша, с куском глины и воска в окровавленных пальцах. Она смотрела на это, и в её глазах было не отвращение. Было холодное, пустое удовлетворение.

—Так вот как они умирают, — просто сказала она.

Всё это заняло секунду. Остальные четыре твари замерли в шоке. Их ритуал нарушили. Их брата… ранили.

И этого шока нам хватило.

—К берегу! БЕГОМ!— заорал я, толкая Алёнку вперёд и выхватывая нож из-за пояса.

Мы рванули, поднимая фонтаны ледяной воды. Сзади донёсся тот самый лиственный шелест — крик ярости. И погоня началась.

Мы вывалились на берег, падая на скользкую, покрытую илом землю. Геннадий развернулся, встал на колено, выставив копьё. Я встал рядом, нож в одной руке, вторая — пустая, но готовая. Алёнка была позади, её спина упиралась в холодный камень хижины.

Твари вышли из воды. Медленно. Теперь они не просто хотели забрать. Они хотели растерзать.

И тогда дверь в каменной хижине открылась.

Не со скрипом. Беззвучно.

Из темноты на порог вышел… ребёнок. Лет десяти. Худой, бледный, в простой серой рубахе до колен. Волосы цвета пакли. Лицо — абсолютно спокойное, пустое. Он посмотрел на тварей, на нас, и его взгляд был плоским, как поверхность того чёрного озера.

Он поднял руку. Не для жеста. Он просто поднял ладонь, как будто проверяя, нет ли дождя.

И тишина обрушилась.

Не метафорическая. Физическая. Давление в ушах. Звук нашего тяжёлого дыхания, плеск воды, даже биение моего сердца — всё это было вырезано, стёрто. Мы оказались в вакууме. Я видел, как Геннадий открывает рот в крике, но не слышал ничего. Видел, как твари замирают в своих угрожающих позах, и зелёный свет в их глазницах начинал мигать, бледнеть.

Мальчик-призрак смотрел на них. Его пустой взгляд был страшнее любой ярости.

Одна из тварей, та, что была ближе, вдруг дёрнулась. Её маска потрескалась, как фарфор. Потом рассыпалась в пыль. Под маской не было лица. Только клочья тумана, которые стали неистово кружиться, а затем — рассеиваться. Её тело, закутанное в лохмотья, осело на землю, как пустой мешок. Потом вторая. Третья.

Четвёртая, та, что была ранена Алёнкой, попыталась отступить в воду. Она сделала шаг — и застыла. Потом медленно, будто под действием невидимого гигантского пресса, начала сплющиваться. Её кости затрещали в беззвучном крике, тело сложилось, превратилось в мокрый, тёмный комок, который с тихим всплеском исчез под водой.

Тишина длилась ещё несколько секунд. Потом мальчик опустил руку.

Звуки мира вернулись с оглушительным рёвом: наше дыхание, вой ветра в ветвях мёртвого дуба, плеск волн.

Тварей не было. Только мы, бледный мальчик на пороге и тишина, которая теперь казалась ещё громче, чем любой шум.

Мальчик посмотрел на меня. Его губы пошевелились. Голос был тонким, без интонаций, как голос куклы.

—Ты громкий. Ты разбудил Спящих. Иди внутрь. Они уже идут сюда.

Он повернулся и скрылся в темноте хижины.

Мы стояли, обливаясь ледяной водой и холодным потом. Геннадий первым выдохнул, опуская копьё.

—Ну что ж… — он вытер лицо дрожащей рукой. — Добро пожаловать в болота, блядь. Веселуха началась.

Я посмотрел на тёмный проём двери. На иглу тишины, которая только что уничтожила четырёх монстров одним движением руки. «Они уже идут сюда». Орден? Те же твари, но в большем количестве? Что-то ещё?

Правило второе, которое я здесь выучил: когда бежать некуда, иди в самое пекло. Чаще всего это — единственный выход.

Я кивнул Геннадию и Алёнке.

—Пошли.Нам нужен этот Фантом. Похоже, мы только что вляпались в войну, о которой даже не подозревали.

И мы шагнули в темноту хижины, навстречу тому, кто умел стирать реальность. Наш первый потенциальный союзник в этой войне. Или наш первый по-настоящему страшный враг

Глава 2 урок молчания

Тишина в хижине была иной. Не как снаружи — мёртвая, а… густая. Она давила на барабанные перепонки, как вода на глубине. Воздух стоял неподвижно, холодный и сухой, без намёка на болотную вонь. Казалось, этот камень вырезал вокруг себя кусок реальности и законсервировал его.

Хижина внутри оказалась одной-единственной комнатой. Ни мебели, ни очага. Только голый каменный пол и стены, в которых были выдолблены полки. На полках стояли странные предметы: сколотые кристаллы, куски коры со впаянными в них металлическими прожилками, склянки с мутной жидкостью, кости птиц, связанные в геометрические узлы. В углу лежала груда тряпок — подобие постели.

Мальчик стоял посреди комнаты, наблюдая, как мы, мокрые и дышащие как загнанные звери, вваливаемся в его убежище. Его лицо оставалось маской бесстрастия.

—Дверь, — сказал он тонким голосом.

Геннадий, прикрывавший тыл, рванул массивную створку. Она захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Звуки болота вой ветра, плеск воды исчезли, как будто их и не было. Мы оказались в саркофаге.

Алёнка прислонилась к стене и медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Она смотрела на свои пальцы, в которых ещё были кусочки глиняной маски. Она не плакала. Она просто тряслась, и эта тихая дрожь была страшнее любых рыданий.

—Кто ты? — выдохнул я, обращаясь к мальчику. Моя рука непроизвольно сжалась в кулак, серебристый шрам похолодел, будто приглушённый этой тотальной тишиной.

—Меня звали Лис. Теперь я — Никто. Фантом. — он ответил, не моргнув. —Ты то, что гремит. Первый Звонок. Ты разбудил Спящих. Зачем ты пришёл? Чтобы умереть громко?

—Мы пришли искать союзников, — прорычал Геннадий, упирая своё копьё в пол. —Против Ордена.

Лис склонил голову набок, как птица.

—Орден шумит. Как и ты. Вы — громкие. Вы привлекаете внимание. Я не воюю с шумом. Я его… стираю. Чтобы быть тихим. Чтобы они забыли.

—Они уже здесь! — голос Геннадия прозвучал оглушительно громко в этой тишине. — Эти твари в лохмотьях! Они пришли за ним!

—Это не Орден, — парировал Лис. — Это Спящие. Стражи болота. Они всегда здесь. Они охотятся на эхо. На любой звук в тишине. Твой звонок, — он кивнул на меня, — был для них как колокол в глухую ночь. Они проснулись. И теперь будут охотиться, пока не заглушат источник. Или пока не умрут. Или пока я не сотру их.

Я почувствовал, как холодная ясность накрывает меня, как когда-то на пожаре при виде обрушающейся кровли. Тактика. Оценка угроз.

—Ты можешь их стирать. Один раз, пятерых. А если их двадцать? Пятьдесят? — спросил я.

—Я стирал больше, — без хвастовства, как констатация факта. — Но каждый раз… это тяжело. Я теряю кусочки. Сначала имя. Потом голос. Потом память о тепле. Скоро я забуду, что такое «я». И тогда я стану просто тишиной. И болото поглотит этот камень.

Он говорил о самоуничтожении как о погоде. В его пустых глазах не было ни страха, ни сожаления.

—Значит, тебе тоже конец, если они найдут нас здесь, — сказал я, делая шаг вперёд. — Ты можешь прятаться. Но мы… я… не могу перестать звенеть. Это не включается и не выключается. Я могу только учиться… звенеть по-другому. Меньше. Точнее.

Лис внимательно посмотрел на меня. Впервые в его взгляде промелькнул отблеск чего-то, похожего на интерес.

—Точнее? Интересно. Шум можно не только заглушить. Его можно… сфокусировать. Как иглу. Но тебя не учили. Ты бьешь, как дубиной.

Его слова попали в самую точку. В штольне, на Шпиле — это была грубая сила. Взрыв, давление, разлом.

—Научи, — сказал я просто.

Геннадий аж подпрыгнул.

—Ты с ума сошел, щенок?! Мы в ловушке, за нами охотятся психи из тряпок, а ты тут уроки брать собрался?!

—Он прав, — тихо сказала Алёнка. Мы все обернулись к ней. Она подняла голову, её глаза были красными, но сухими. —Эти… Спящие. Они чувствуют звук. Как стервятники. Пока он… — она кивнула на меня, — …гремит на всё болото, мы как маяк. Надо или глушить маяк, или научиться мигать. Как светляк. Чтобы видел только тот, кому надо.

Она говорила с ледяной, травмированной логикой выжившего в аду. И была чертовски права.

Лис медленно подошёл ко мне. Он был на голову ниже. Поднял свою бледную, почти прозрачную руку.

—Дай свою ладонь.

Я, преодолевая внутренний протест, протянул руку. Он прикоснулся своими холодными пальцами к моему серебристому шраму. И в тот же миг…

Всё исчезло.

Не зрение. Не звук. Я всё ещё видел хижину, Геннадия, Алёнку. Но я перестал чувствовать. Вибрацию пола под ногами. Теплоту собственной крови. Движение воздуха в лёгких. Давление гравитации. Моё тело стало идеальной, бесчувственной куклой. А самое страшное — исчезло внутреннее эхо. Та самая часть меня, что звенела и чувствовала распад, была вырезана. Окружена абсолютным вакуумом немоты.

Это был не страх. Это было небытие. Настоящая, живая смерть.

Контакта длился, может, три секунды. Потом Лис отпустил мою руку.

Чувства вернулись с такой силой, что я отшатнулся и едва не упал. Звон в ушах, стук сердца, запах собственного пота — всё это обрушилось на меня, как лавина. Я стоял, судорожно глотая воздух.

—Это… что ты сделал? — выдавил я.

—Я показал тебе тишину изнутри, — сказал Лис. — Твой шум живёт в пустоте. Чтобы контролировать шум, надо понять пустоту, в которой он живёт. Ты чувствуешь распад? Чувствуй также… место, где его нет. Где ничего нет. И тяни свой звук туда. Он станет тоньше. Острее. Тише.

Это было безумием. И гениально. Как если бы тебя научили не махать кувалдой, а вкладывать силу всей руки в укол шила.

—Сколько времени нужно, чтобы научиться? — спросил я, всё ещё приходя в себя.

—Годы, — сказал Лис. — У тебя есть часы.

В этот момент что-то ударило в стену хижины.

Глухой, мягкий, влажный звук, как будто в камень швырнули тушу крупного животного. Каменная кладка не дрогнула, но по её поверхности пробежала рябь, как по воде.

Лис даже не повернул головы.

—Они нашли нас. Их много. Они будут бить, пока не найдут слабое место. Или пока не позовут больше.

Второй удар. На этот раз сильнее. С потолка осыпалась мелкая каменная пыль.

Геннадий вскочил, вцепившись в копьё.

—И что, гений? Твой план «стать тише» как-то поторопиться может?

Я закрыл глаза. Отбросил панику. Я — командир на задымлённом этаже. У меня есть люди. Есть странный, опасный союзник. Есть знание. И есть абсолютно неадекватная, едва осознаваемая сила.

—Алёнка, — сказал я, не открывая глаз. — Ты чувствовала их. Раньше нас. Как?

Она замолчала на секунду.

—Я… слышала не звук. Слышала… пустоту. Там, где они были, не было эха. Была дыра.

Третий удар. Снаружи послышался скрежет — что-то огромное и тяжёлое поползло по камню крыши.

—Лис, — мои слова резали тишину. — Ты можешь на время сделать для меня «пустоту»? Не отключать всё. Окутать меня ею, как щитом? Чтобы они не слышали мой базовый «шум»?

Он задумался.

—Да. Но ты будешь как слепой. Не сможешь чувствовать своим даром ничего вокруг.

—Мне и не надо. Мне надо будет чувствовать только одно. Геннадий, — я открыл глаза и посмотрел на него. — Ты будешь моими глазами и ушами. Будешь кричать, куда бить. В самую гущу. Понял?

Он понял. Его лицо расплылось в оскале, в котором не было ни капли веселья.

—О, понял, командир. Укажу, куда ввалить. С удовольствием.

—Алёнка, — девушка вздрогнула. — Ты — наш радар. Чувствуешь дыру в эхе — кричи. Лис, как только я дам знак — снимай с меня щит. И будь готов… стереть самое громкое, что появится.

Лис кивнул. В его пустых глазах вспыхнула искра чего-то древнего и хищного.

—Создать тишину… чтобы затем грохнуть так, что они услышат даже мёртвые. Интересный план.

Четвёртый удар потряс хижину. В стене, у самого пола, появилась тонкая, тёмная трещина. Из неё сочился не свет, а густой, зелёный туман.

Времени не было.

—Лис! Давай!— скомандовал я.

Мальчик взмахнул рукой.

Знакомое чувство небытия накатило на меня, но на этот раз не полное. Как будто меня засунули в звуконепроницаемый скафандр. Внешний мир стал приглушённым, далёким. Я перестал чувствовать вибрации камня, тепло дыхания товарищей. Я был один в ледяном, беззвучном коконе.

Я увидел, как Геннадий прильнул к узкой бойнице у двери. Увидел, как Алёнка закрыла глаза, вжавшись в стену. Увидел, как Лис стоит, подняв обе руки к потолку, на котором теперь бугрилась и растягивалась тень чего-то огромного.

Геннадий обернулся, его лицо исказил крик. Без звука. Но я прочитал по губам:

—СЕЙЧАС! ПРЯМО НАД НАМИ!

Я собрал всё. Весь свой страх, ярость, отчаяние. Не стал представлять волну разрушения. Я представил иглу. Остриё из чистого, сконцентрированного распада. И пустоту Лиса вокруг себя — как направляющую.

Я кивнул.

Щит из тишины рухнул.

И в тот же миг я выпустил.

Резкий, пронзительный, высокочастотный визг, который не слышали уши, но от которого содрогнулся камень и захлюпала вода снаружи. Я направил его не расходящимся веером, а тонким, сфокусированным лучом — прямо сквозь камень потолка, туда, где Геннадий показал.

Раздался звук хрустящего, влажного хлопка, как будто гигантский пузырь лопнул изнутри. Что-то тёмное и массивное с глухим стуком сползло с крыши на землю. Зелёный свет за бойницей на мгновение погас.

Но на смену ему пришло другое. Тихий, нарастающий шелест. Как будто тысячи сухих стеблей терлись друг о друга.

Алёнка открыла глаза. Они были полы ужасом.

—Они…они ВЕЗДЕ… Дыры… Дыры в эхе со всех сторон!

Лис опустил руки. На его бледном лбу выступили капельки пота. «Я не могу стереть всех. Их слишком много. Они уже облепили камень. Они будут грызть, пока не войдут».

Геннадий отскочил от бойницы.

—Он прав. Их там… червильная куча. Десятки. Что дальше, командир? Ещё одну иглу?

Я чувствовал пустоту внутри. Один такой сфокусированный удар вычерпал из меня больше, чем грубый взрыв в штольне. Я мог выдать ещё один. Может, два. Но этого не хватит.

—Нет, — сказал я, глядя на Лиса. — Дальше — твой ход. Ты говорил, можешь стереть много. Сотри их не по одному. Сотри… само болото вокруг этого места. На секунду. Создай кольцо пустоты.

Лис впервые выглядел по-настоящему озадаченным.

—Это… слишком. Я могу не выдержать. Я потеряю себя.

—А иначе мы потеряем всё. Сейчас. Они сожрут нас, а потом найдут и тебя. Ты говорил о годах? У тебя есть минута. Решай.

Снаружи послышался новый звук — скрежет когтей по камню. Трещина в стене стала расширяться. В щель потянулись тонкие, бледные, как утопленник, пальцы.

Лис посмотрел на эти пальцы. На нас. На свои собственные руки. В его пустых глазах что-то боролось. Последние остатки того, кто был «Лисом», против всепоглощающей тишины «Никто».

Он закрыл глаза.

И вздохнул.

—Отойдите к стене.К самой дальней. И… не дышите.

Мы отступили. Лис остался в центре комнаты. Он поднял руки не к потолку, а в стороны, ладонями к стенам. Его тело напряглось.

И мир за пределами камня… схлопнулся.

Не было грохота. Был перепад давления. Воздух в хижине стал ледяным. В ушах лопнуло. Из носа у Геннадия брызнула кровь. Алёнка вскрикнула, зажав уши.

А снаружи наступила Абсолютная Тишина. Не та, что давила. Та, что отсутствовала. Как будто Бога не стало.

Длилось это три, может, пять секунд.

Потом Лис рухнул на колени, и звуки хлынули обратно. Но это были другие звуки. Не скрежет, не шелест. А тяжёлые, мокрые падения. Плеск. Как будто десятки тел одновременно упали в воду.

Геннадий ринулся к бойнице, вытер кровь с лица.

—Чёрт…Все. Лежат. Как… как куклы, у которых нитки обрезали.

Лис лежал на боку, скорчившись. Он не двигался. Я подошёл к нему, опустился на колени. Его дыхание было поверхностным, глаза открыты, но в них не было ничего. Абсолютный ноль.

—Он… живой? — прошептала Алёнка.

Я приложил руку к его шее. Еле уловимая пульсация.

—Живой. Но… не здесь.

Нам нужно было уходить. Пока новые Спящие не пришли на этот вакуумный «хлопок». Но мы не могли бросить его.

—Тащи его, — сказал я Геннадию. — Мы не оставляем своих. Даже таких.

Геннадий, кряхтя, взвалил лёгкое, как пучок хвороста, тело мальчика на плечо.

Я подошёл к двери, прислушался своим даром. Болото вокруг… звенело. Но звенело паникой. Хаотичными, испуганными эхо-сигналами. На время мы были безопасны.

Я толкнул дверь.

Снаружи, в сером свете начинающегося рассвета, лежали они. Десятки тел в лохмотьях, раскиданные, как тряпичные куклы. Никто не двигался. Вода вокруг острова была чёрной и неподвижной.

Мы молча сошли в эту воду, теперь уже тёплую от предрассветного солнца. И пошли прочь, унося с собой наше самое странное и страшное оружие — живую пустоту, которая только что спасла нам жизнь ценой последних остатков своего «я».

Глава 3

Мы шли остаток ночи и весь следующий день, не останавливаясь. Болото Тёмной Воды отступало медленно, нехотя, словно не желая отпускать свою добычу. Гнилой запах сменился запахом влажной земли и хвои. Под ногами вместо вязкой трясины появилась твёрдая, покрытая мхом почва. Мы вышли в хвойный лес у подножия серых, безликих скал. Это была не граница, а передышка. Как будто само пространство устало от нас и вытолкнуло на нейтральную территорию.

Мы нашли полуразрушенную сторожку — каменную будку, оставленную, судя по всему, ещё карликами. В ней было сыро, холодно и пахло плесенью, но крыша хоть как-то держалась, а узкая дверь могла закрыться изнутри.

Геннадий сгрёб в угол гнилую солому, и мы уложили на неё тело Лиса. Мальчик не приходил в сознание. Он дышал — неглубоко, ритмично, как спящий. Его пульс был нитевидным, но стабильным. Его глаза были открыты, и это было самое жуткое. Он смотрел в потолок пустым, стеклянным взглядом, в котором не отражалось даже пламя нашего чахлого костра из сухих шишек.

–Растительность, — мрачно констатировал Геннадий, с силой втирая в свои мёрзлые руки жир из остатков нашей прошлой добычи — вяленой рыбы, взятой у карликов. «Что с ним будем делать? Таскать на себе, как мешок с костями?»

-Он не мешок, — тихо сказала Алёнка. Она сидела напротив Лиса, скрестив ноги, и смотрела на него не с страхом, а с каким-то болезненным пониманием. — Он… пустой. Как я в той клетке. Только я могла чувствовать, что внутри меня есть что-то тёмное. А он… он просто ушёл. Оставил ключ в двери.

Её метафоры становились всё точнее и страшнее. Я подошёл, опустился на корточки перед Лисом. Серебристый шрам на моей ладони молчал. Никакого эха, никакого отклика. Он был не просто «тихим». Он был нулевой точкой. Дырой в самом понятии «существование».

-Лис, — сказал я, не ожидая ответа. — Ты слышишь?

Ничего. Даже зрачки не дрогнули.

Я осторожно протянул руку, коснулся его лба. Кожа была холодной, как камень после ночного мороза. Но не мёртвенно-холодной. В ней была странная, инертная прохлада материала, а не организма. Я вспомнил его слова: «Я теряю кусочки. Сначала — имя. Потом — голос. Потом — память о тепле».

Что он потерял сейчас, сотрясая болото? Последние обрывки воспоминаний? Способность формировать мысли? Или что-то более фундаментальное — саму способность быть «кем-то»?

-Может, он и есть наше оружие, — сказал Геннадий, разламывая лепёшку и отдавая половину Алёнке. — Засунули в нужную дырку — он стёр всё вокруг. Как та штука у Ордена, только против ихней же братии.

-Он не оружие, — резко сказал я. — Он… пациент. С тяжёлой формой профессионального выгорания. Только выгорал он не на работе, а в самом своём существовании.

Я отдернул руку. Но мысль не отпускала. Если мой дар — это эхо, звук в ткани реальности, то его дар — это создание анти-эха, зоны подавления. Мы были противоположностями. И в физике противоположности могут либо аннигилировать, либо… создать резонанс. Как две встречные волны.

-Я попробую до него достучаться, — сказал я, не оборачиваясь. — Не обычным способом.

-Опять за своё, — вздохнул Геннадий, но протеста не было. Он устал. Мы все устали. — Ладно. Девка, пойдём, дров поищем. Хоть шишками про запас обзаведёмся.

Алёнка молча встала и последовала за ним наружу, бросив на меня последний, тяжёлый взгляд. Она понимала, возможно, даже больше меня. Она жила рядом с пустотой.

Когда дверь захлопнулась, я остался наедине с глиняным мальчиком.

Я закрыл глаза и попытался отключить всё: звук потрескивающего огня, запах плесени, холод камня под коленями. Я сосредоточился на том самом внутреннем «звоне». Не на его силе. На его… качестве. На той частоте, на которой вибрировала моя собственная аномалия. Я представил её не как грохот, а как тихую, чистую ноту. Как камертон.

А потом я осторожно, мысленно, протянул эту «ноту» к тому месту, где сидел Лис.

И столкнулся с Ничем.

Это было не как со стеной. Это было как попытка поймать рыбу в колодце без дна. Моё «эхо» проваливалось в пустоту, не встречая отклика, не отражаясь. Не было даже сопротивления. Было… отсутствие.

Я усилил концентрацию. Не громче. Точнее. Я попытался сузить «ноту» до тончайшей иглы сознания и проткнуть эту пустоту, найти на другой стороне хоть что-то — воспоминание, ощущение, образ.

И в тот миг, когда моё мысленное «остриё» достигло предела напряжения, произошло нечто.

Пустота схватила его.

Не оттолкнула. Втянула. Как трясина. Мой внутренний камертон дрогнул, и его звук начал искажаться, затухать, растворяться. Меня потянуло вперёд, в эту бездну небытия. Паника, холодная и острая, кольнула в живот. Я попытался оторваться, разомкнуть контакт — и не смог. Лис, вернее, то, что от него осталось, держало меня с мёртвой, безвольной хваткой голодающего.

Тихо… — прошелестело у меня в голове. Но это был не голос. Это было ощущение. Как ветер в пустом кувшине. …так тихо… где все?..

Обрывок. Осколок. Не мысль, а тень мысли.

Я собрал всю волю, весь остаток сил, и не стал вырываться. Я поддался. Разрешил пустоте тянуть, но при этом продолжал посылать свой сигнал — не сильный, а постоянный. Как спасательный трос в темноту.

Я здесь, — сформировал я мысленный образ. Не слова. Образ нашей хижины. Пламени костра. Геннадия, точащего нож. Алёнки, смотрящей в огонь. Мы здесь. Ты не один.

Пустота дрогнула. Хватка ослабла на микрон. И в этот микрон ворвался ещё один обрывок.

…лиса… звали лисом… потому что… хитр…

Воспоминание о кличке.О причине. Оно было размытым, как стёртый рисунок на песке.

Хитр…ый, — я послал обратно подтверждение, поддержку. Да. Лис. Хитрый. Ты.

Пустота заколебалась. Она не отступала, но в ней появилась… рябь. Как на поверхности абсолютно чёрного озера. И из глубины, медленно, мучительно, стало всплывать что-то ещё.

Не образ. Ощущение.

Холодная вода по щиколотку.Грязь, засасывающая старые, разношенные башмаки. И страх. Всепоглощающий, детский страх. Не того, что убьют. А того, что оставят. Что ты закричишь — и никто не придёт. Никто никогда не придёт. И этот крик будет висеть в тумане, пока не умрёшь.

Это было его первое воспоминание. Или последнее перед тем, как он начал стирать себя. Основополагающий ужас, вокруг которого кристаллизовался весь его дар. Не чтобы прятаться от мира. Чтобы мир наконец-то перестал его слышать и оставил в покое.

Я едва сдержал рвотный позыв. Это было слишком личное, слишком нагое. Я вторгался в самую святую святых чужой боли.

Не один, — снова послал я, вкладывая в этот мысленный импульс всё, что мог: не жалость, а констатацию факта. Твёрдую, как гранит. Мы здесь. И мы не уйдём. Даже если ты станешь тише тишины.

И тут случился контакт.

Не с сознанием. С инстинктом. С тем древним, рептильным уровнем, что отвечает за выживание. В пустоте вспыхнула крошечная, слабая, но горячая точка. Точка ярости. Не на меня. На них. На тех, кто пришёл в болото и снова начал охоту. На Спящих. На Орден. На весь мир, который не даёт просто быть.

Это была не мысль. Это был чистый, неоформленный порыв.

…НАДО… ЗАТКНУТЬ… ВСЕХ…

И в тот же миг я почувствовал, как что-то меняется в самом воздухе вокруг Лиса. Пустота вокруг него перестала быть пассивной. Она стала… голодной. Направленной. Как будто его дар, лишённый управляющего сознания, активировался на самом примитивном уровне, почуяв «шум» — не мой, а потенциальной угрозы. Он начал автоматически искать что-то, что можно стереть.

Я резко рванул свою «нить» обратно. Контакт порвался с ощущением тончайшей психической занозы, оставшейся в моём сознании. Я откинулся назад, ударившись головой о каменную стену. Перед глазами поплыли круги.

Дверь распахнулась. Влетели Геннадий и Алёнка, нагруженные хворостом.

-Что, ударился? — ехидно спросил кузнец, но его взгляд сразу перескочил на Лиса. И он замер.

Мальчик по-прежнему лежал неподвижно. Но его пустой взгляд теперь был направлен не в потолок, а на дверь. На нас. И в глубине его стеклянных зрачков горела та самая крошечная, холодная точка ярости. Его пальцы слегка пошевелились, вцепившись в солому.

-Он… вернулся?— тихо спросила Алёнка.

-Нет, — выдохнул я, потирая виски, где стучала адская головная боль. — Он не вернулся. Он завёлся. Как механизм. Я… разбудил не его. Я разбудил его дар. И тот голоден. И он ищет, кого бы стереть.

Геннадий медленно опустил охапку дров на пол.

-Прекрасно. Значит, мы теперь носим с собой мину, которая может в любой момент решить, что мы — лишний шум?-

-Он пока не воспринимает нас как угрозу, — сказал я, с трудом поднимаясь. — Его ярость направлена вовне. На тех, кто придёт. Это… это можно использовать. Но это чертовски опасно.

-А что, у нас в этом цирке есть что-то не опасное? — Геннадий горько усмехнулся. -Ладно. Значит, теперь у нас есть сторожевой пёс. Только без поводка и намордника. А как с ним обращаться, о мудрый знаток пустот?

-Не шуметь вокруг него, — сказала Алёнка, не отрывая взгляда от Лиса. Её голос был монотонным. — Не показывать страха. Не быть угрозой. И… дать ему цель. Когда придёт время.

Она говорила так, будто читала инструкцию по уходу за диким зверем. И, возможно, это было ближе всего к истине.

Я подошёл к Лису. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду, и в нём мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее… узнавание? Нет. Скорее, категоризацию. «Не-шум. Не-угроза. Свой?»

-Свой, — сказал я вслух, глядя ему в глаза. — Мы свои. А они — чужие. Они придут. И будут шуметь. И тогда… ты сможешь их заткнуть. Навсегда.

Мальчик не ответил. Но та холодная точка в его глазах вспыхнула чуть ярче. Он медленно, очень медленно, кивнул. Один раз. Движение было механическим, но безошибочным.

Геннадий перекрестился — жест, который я видел от него впервые.

-Господи,теперь у нас и правда цирк. Дрессируем пустоту. Что дальше? Будем искать сумасшедшего, который разговаривает с камнями?

Я посмотрел на карту, которую мы спасли из постоялого двора. На другие отметки. Активные. Подавленные. Спящие.

-Дальше,— сказал я, — нам нужен не сумасшедший. Нам нужен тот, кто понимает систему. Кто знает, как устроены их датчики, их сети, их «глушилки». Кто знает слабые места Ордена не снаружи, а изнутри.

-Предатель? — уточнил Геннадий.

-Бывший сотрудник, — поправил я. — Или заключённый, который сломался не в ту сторону. Следующая отметка… — мой палец упёрся в точку к востоку, возле условного знака, похожего на башню. «…здесь. «Объект Ковчег. Статус: ИСПРАВНОСТЬ ПОД ВОПРОСОМ. Категория: ХРАНИЛИЩЕ/ЛАБОРАТОРИЯ». Если кто и знает тайны Ордена, так это там.

-Лаборатория, — Алёнка задрожала, обхватив себя руками. — Я не хочу назад в лабораторию

-Мы не пойдём внутрь, — пообещал я, зная, что обещания в этом мире ничего не стоят. — Мы найдём того, кто оттуда сбежал. Или того, кого выбросили за ненадобностью.

Лис смотрел на пламя костра. Его отражение плясало в его пустых глазах, но, кажется, не достигало дна. Он был настороже. Его дар, этот голодный, примитивный механизм, сканировал окрестности, выискивая чужой «шум».

Мы получили не союзника. Мы получили оружие с собственной волей. Самую опасную вещь на свете.

И теперь нам предстояло идти с этим оружием через пол-мира, чтобы найти ключ к победе. Ключ, который, возможно, был сломан ещё сильнее, чем мы все, вместе взятые.

Глава 4 шепот карты

Мы шли на восток три дня, держась старых, почти забытых троп, которыми пользовались разве что звери да такие же, как мы, призраки. Лес сменился холмистой, каменистой местностью, покрытой низким, колючим кустарником. Небо было низким и свинцовым, но дождь не начинался — лишь висела в воздухе угроза, давившая на плечи.

Лис шёл сам. Это было самым странным. Он не отставал, не блуждал. Он просто двигался за мной на расстоянии двух-трёх шагов, его босые, грязные ноги безошибочно находили твёрдую землю среди камней. Он не спал, когда мы делали привалы. Сидел, уставившись в одну точку, а его дыхание было настолько ровным и бесшумным, что Геннадий несколько раз подходил к нему, чтобы проверить, жив ли он. Жив. Если это можно было назвать жизнью.

Его присутствие меняло атмосферу вокруг. Птицы не пели в радиусе сотни шагов. Ветер, долетая до нас, стихал, будто упираясь в невидимую стену. Разговоры наши сводились к необходимому минимуму, да и то шёпотом. Говорить громко в этой зоне подавленной реальности было физически тяжело — слова теряли силу, звук глох, не долетев до уха собеседника.

—Как будто в болоте идём, только на суше, — прошептал как-то Геннадий, косясь на мальчика.

Алёнка, напротив, казалось, стала спокойнее рядом с Лисом. Её собственная, выстраданная тишина находила в его поле какой-то жуткий резонанс. Она иногда садилась рядом с ним, не глядя на него, просто присутствуя. Две пустоты, терпящие друг друга.

На четвертый день мы достигли края каменистых холмов. Внизу расстилалась широкая, серая равнина, пересечённая лентой высохшей реки. А посреди равнины, вдалеке, стояло То Самое.

«Ковчег» не был похож на башню или крепость. Сначала я принял его за странный, геометрический утёс. Это была громада тёмного, отливающего металлом камня, в форме приплюснутого цилиндра, стоящего на одном из оснований. Верхняя часть была усечена и увенчана сложной конструкцией из балок и перекладин, часть которых обвалилась, создавая впечатление сломанного скелета гигантского зверя. Ни окон, ни бойниц — только абсолютно гладкие стены, на которых даже с этого расстояния виднелись тёмные подтёки, как от давних пожаров или химических ожогов.

–Красивое местечко, — хрипло выдохнул Геннадий, припав к валуну. — Прямо вижу табличку «Добро пожаловать, или Посторонним Вход Воспрещён». Только «посторонние» тут, блядь, все, кто дышит.

-Движения нет, — сказала Алёнка, её глаза сузились, пытаясь уловить малейшую тень. — Ни снаружи. Ни… внутри. Я не чувствую эха. Ничего. Как от него-Она кивнула на Лиса.

Мальчик стоял рядом, его пустой взгляд был устремлён на «Ковчег». Но в его стеклянных глазах не было ни интереса, ни узнавания. Просто ещё один крупный объект в поле зрения. Не-шум.

Я развернул нашу спасённую карту. Значок «Ковчега» был перечёркнут тонкой, красной линией, а рядом стояла пометка тем же техническим языком: «РЕЖИМ: АВАРИЙНЫЙ. КОНТЕЙНЕР: НАРУШЕН. СТАТУС ЭКСПЕРИМЕНТОВ: НЕИЗВЕСТЕН. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ДИСТАНЦИОННОЕ НАБЛЮДЕНИЕ. ПОДХОД ЗАПРЕЩЁН».

-Контейнер нарушен, — пробормотал я. — Значит, что-то вырвалось. Или… кто-то.

-Или всё, — мрачно добавил Геннадий. — И теперь там гуляет ветер да поёт в трубах. Может, нам и нечего там искать.

Нет, — я ткнул пальцем в другую пометку, мелкую, едва заметную на краю карты. Рядом с условным знаком пещеры. — Смотри. Координаты сброса. И пометка: «МУСОР. НЕРЕКУПЕРИРУЕМЫЕ ОБРАЗЦЫ/ОТКАЗЫ». Это в пяти километрах к северу от башни. Если что-то «выбрасывали» как брак… есть шанс, что этот «брак» выжил. И помнит.

-Мусорка, — усмехнулся Геннадий. — Ну конечно. Наше законное место. Пошли, что ли, покопаемся в отбросах великих?

Решено было не идти напрямую к зловещей башне, а сделать крюк, подойти к точке «сброса» с севера, используя высохшее русло реки как прикрытие.

Спуск с холмов занял остаток дня. К вечеру мы были на равнине. Воздух здесь был неподвижным и пах пылью, гарью и чем-то ещё — сладковатым, химическим запахом, от которого першило в горле.

Мы шли по самому дну русла, по трескающейся глине, между стенами обрывистых берегов. Здесь было ещё тише. Даже наш приглушённый шёпот отдавался эхом от глиняных стен. Лис шёл позади, и его зона тишины, казалось, расширилась, поглощая даже эти слабые звуки.

Именно поэтому мы почти не услышали шороха сверху.

Тень упала первой. Быстрая, скользящая. Я инстинктивно отпрыгнул в сторону, толкнув Алёнку к стене русла. Сверху, с края обрыва, вниз сползло… нечто.

Это не был зверь. Не был и человеком. Это была масса — комок спутанных, чёрных, блестящих на сумерках волокон, похожих на проволоку или спутанные волосы. В центре массы тускло светились два points света — не глаза, а просто источники. Из неё выходили щупальцевидные отростки, которые цепко впились в глину, удерживая тварь на вертикальной стенке. Она была размером с крупную собаку, но форма её постоянно текла, перестраивалась.

-Что за чертовщина?! — рявкнул Геннадий, занося своё копьё.

Тварь не атаковала. Она замерла, «смотря» на нас. Светящиеся точки переместились с Геннадия на меня, затем на Лиса. На Лиса они задержались дольше. И тогда тварь издала звук. Не рык и не шипение. Это был тихий, сухой треск, как будто ломаются сотни сухих веточек. И в этом треске угадывались… слова. Искажённые, механические, но слова.

-С-с-с-с-с… т-т-ти-их-хо… Н-н-не… шу-шу-ми…

Голос Ланцелота из устройства. Голос агентов Ордена. Это был тот же язык, но изуродованный до неузнаваемости.

Алёнка застыла, её глаза расширились.

-Оно… оно говорит. Оно понимает?

Тварь снова затрещала, её волокнистое тело сжалось, как будто в судороге.

-Пр-р-ро-ток-кол… На-а-а-ру-шен… Ти-их-хо… или… ли-ли-кви-да-ция…

Она говорила обрывками команд. Как заглючивший автомат.

Лис сделал шаг вперёд. Всего один. Его пустой взгляд был направлен на тварь. Он не поднял руки. Он просто посмотрел.

И тварь затрепетала. Её светящиеся точки замигали в паническом ритме. Волокна начали рассыпаться, терять связность, как гнилая ткань.

-Ош-ш-шиб-б-ка! О-от-ка-з! Пр-р-р…— её «голос» превратился в чистый, высокочастотный писк, который резко оборвался.

Чёрная масса потеряла форму и рухнула вниз, ударившись о дно русла с глухим шлепком. Она не разбрызгалась. Она рассыпалась на тысячи мелких, сухих, чёрных чешуек, которые через секунду стали неотличимы от пыли и глины.

Лис опустил голову и продолжил идти, как будто просто отмахнулся от мухи.

Мы стояли в оцепенении.

-Что… это было? — первым нарушил тишину Геннадий, подходя к месту, где секунду назад была тварь, и тыкая в пыль носком сапога.

-Охранник, — сказал я, глядя на исчезающие чешуйки. — Или бывший охранник. Что-то, что осталось от Ордена. Поломанное. Застрявшее в петле протокола. Оно не атаковало. Оно требовало соблюдения тишины.

-Как он, — Алёнка кивнула на Лиса. — Только… сломаное.

-Это значит, мы на правильном пути, — я посмотрел на темнеющий силуэт «Ковчега» на горизонте. — Система здесь сломана. И среди обломков можно найти много интересного. И опасного.

Мы двинулись дальше, теперь уже с удвоенной осторожностью. Встреча с «поломанным протоколом» показала: опасность здесь может принимать самые неожиданные формы.

Через час мы нашли первую жертву. Вернее, то, что от неё осталось.

На повороте русла валялся рюкзак из прочной, серой ткани, знакомой по амуниции агентов. Рядом — обломки того же странного материала, что и у твари, но более структурные, похожие на части каркаса. И кости. Человеческие. Они были чистыми — до блеска, будто их тщательно обглодали. И лежали в неестественно правильном порядке: череп, позвоночник, рёбра, кости конечностей — как анатомический экспонат.

На одном из обломков «каркаса» была табличка с выгравированными символами. Я поднял её, стёр грязь.

«Объект:«Плеть». Назначение: патруль периметра, подавление аномальных акустических эмиссий. Статус: ОТКАЗ. Причина: коррозия базовой личности. Рекомендация: утилизация.»

-Они создавали их из людей? — прошептала Алёнка, с ужасом глядя на аккуратно разложенные кости. — Из своих же?

-Из тех, кто, наверное, не прошёл отбор, — сказал Геннадий. — Или из пленных. Превращали в… в такие вещи-. Он пнул обломок ногой.

-А потом, когда вещь ломалась, её выбрасывали на свалку, — я сунул табличку в карман. — Вместе с другими «отказами». Наша «мусорка» должна быть рядом.

Мы продолжили путь, и с каждой сотней метров следов разрушения становилось больше. Попадались обломки непонятных механизмов, клочки странной синтетической ткани, осколки темного стекла. Место было гибридом поля боя и свалки технологических кошмаров.

И наконец, русло вывело нас к тому, что и было целью.

Это был не холм. Это была гора мусора, наваленная в гигантскую, грубую пирамиду. Но мусор был специфическим. Там были искореженные металлические клетки, разбитые цилиндры с мутной жидкостью, обугленные куски плоти, похожие на органы, но слишком большие и неправильной формы, стопки испещрённых символами пластин. И тлен. Тяжёлый, сладковато-гнилостный запах смерти и неудачных экспериментов висел над всей этой кучей, не рассеиваясь в безветренном воздухе.

-Райское местечко, — сказал Геннадий, зажимая нос рукавом. — Так где тут наш потенциальный друг?

Я поднял руку, призывая к тишине, и закрыл глаза. Отключил нос, отключил страх. И прислушался. Не к эху. К его отсутствию. Как меня учил Лис.

И я услышал.

Среди хаотичного, разрозненного шума распада, исходящего от этой кучи — тихие, упорядоченные пропуски. Дыры. Не такие абсолютные, как у Лиса. Более… избирательные. Как будто кто-то аккуратно вырезал из реальности конкретные куски информации. Страх. Боль. А может, и что-то ещё.

-Там, — я указал на основание кучи, где из-под груды металлолома виднелся тёмный провал — вход в какую-то пещеру или нору. — Кто-то живёт внутри. И он умеет прятаться… не полностью. Частично

-частично сумасшедший, — вздохнул Геннадий. — Ну что ж, гость в дом — хозяин в… в этой вонючей дыре. Кричать будем или постучим?

Лис, стоявший всё это время неподвижно, вдруг повернул голову к провалу. Его пустые глаза сузились. Он поднял руку, не в жесте угрозы, а словно указывая. И издал первый за много дней звук. Не слово. Лёгкое, шипящее выдыхание, похожее на «ш-ш-ш».

Из темноты провала в ответ что-то шевельнулось.

Не тело. Тень. Которая отделилась от общей массы мрака и выплыла на тусклый свет заката.

Она была похожа на человека. В лохмотьях, когда-то бывших форменной одеждой Ордена, но теперь сшитых воедино кусками кожи, проволокой и отчаянием. Фигура была сгорбленной, движения — резкими, птичьими. Лица не было видно — его скрывал капюшон, сшитый из той же ткани, с прорезями для глаз.

Она (или он) остановилась в десяти шагах от нас. Не сказала ни слова.

Я сделал шаг вперёд, медленно, держа руки на виду.

-Мы не от Ордена.Мы ищем… понимания

Фигура дёрнула головой. Из-под капюшона послышался голос. Женский? Мужской? Сложно сказать. Голос был сорванным, хриплым, но в нём чувствовалась странная, почти интеллектуальная ясность.

-Понимание— это боль. Боль — это данные. Данные — это мусор. Вы пришли копаться в мусоре?

-Мы пришли искать того, кто знает, как устроен мусор, — ответил я. — Чтобы понять, как сломать машину, которая его производит

Фигура замерла. Потом медленно подняла руку, одетую в перчатку, сшитую из десятка разных материалов. Она указала сначала на меня, потом на Лиса, потом на Алёнку.

-Звенящий.Тихий. Сломанная. Интересный набор данных. Несортированный. Противоречивый.

-А ты кто? — спросила Алёнка, её голос прозвучал громче, чем она, видимо, планировала.

-Я — Архивариус Отказов, — последовал ответ. — Я собираю то, что они выбросили. Систематизирую. Ищу закономерности в неудачах. Вы — новая неудача. Или… новый переменный в уравнении. Войдёте. Но оставьте громкого снаружи. Он нарушает тишину архива.

Она кивнула на Лиса.

Оставлять Лиса одного снаружи было безумием. Но вести его внутрь, в потенциальную ловушку, где он мог среагировать на что угодно, было ещё большим безумием.

-Геннадий, — сказал я, не отводя взгляда от Архивариуса. — Останешься с ним? Не подпускай к куче. И… если что, беги.

Геннадий мрачно кивнул, положив руку на плечо Лиса. Мальчик не обратил на это внимания. Он смотрел на Архивариуса с тем же пустым, аналитическим безразличием, с которым смотрел на всё.

Я кивнул Алёнке, и мы с ней медленно двинулись к тёмному провалу, навстречу тому, кто коллекционировал обломки кошмаров и называл это архивацией.

На пороге я обернулся. Геннадий стоял, как скала, рядом с живой пустотой. Лис смотрел нам вслед. И в его пустых глазах, в последних лучах солнца, мне почудилось нечто, чего я раньше не видел.

Не ярость. Не голод.

Любопытство.