Пламя и Сталь: Хроники принца Эйниса

Глава 1 Слово Мейстера-историка Калдина, 200г.от.З.Э.

Хроники Вестероса пестрят именами королей и их наследников. Подробности жизни старших сыновей — Эймона, Бейлона — скрупулёзно занесены в анналы. Но чернила летописцев скупее, когда дело касается младших принцев, тех, чья судьба, казалось, была предопределена родиться в тени Железного Трона. Их жизни часто укладываются в сухую строку: «родился», «женился», «умер», а душа их — борьба, страсти и свершения — остаётся за кадром.

Данный труд призван исправить эту несправедливость в отношении одной из самых ярких и противоречивых фигур эпохи Джейхейриса Миротворца — принца Эйниса, четвёртого сына. Его путь от маргинала двора до Десницы короля — не просто биография. Это урок о том, как воля одного человека может переписать, казалось бы, предопределённую судьбу и зажечь новое пламя в истории династии».

Данный труд составлен из множества материалов,от записей мейстеров до личных дневников множеств людей.Но главным и одним из пожалуй самых достоверных источников может по праву являться свод записей великого мейстера жившего в иу эпоху,Мейстера Вейгона, третьего сына короля джейхейриса прозванного миротворцем и одного из кровных братьев принца эйниса таргариена.

Чтож любая история принца начинается с сомого начала, с рождения, и тут мы можем обратиться к записям великого мейстера Элисара.

Шел 64 год от.З.Э. королева Алисанна родила двойню,Девочку позже названную как принцесса Дейлла и Мальчика названного Эйнисом таргариеном, четвертый сын короля по заметкам Элисара был больше чем старшие братье при рождении, его крик можно было услышать во всех коридорах красного замка, даже Принц эймон прибежал помотреть на виновника сего визга.Король джейхейрис держа на руках свна и дочь окрестил мальчика сильным драконом, дейлла же напротив родилась маленькой и хрупкой и почти не издавала криков после рождения.

Первые годы отрочества принца Эйниса, увы, скрыты от историка почти непроницаемой завесой. Они не отражены ни в одном из достоверных источников, а те немногие частные упоминания, что, возможно, существовали, до наших дней не сохранились.

Следующий по времени и бесценный по содержанию след обнаруживается лишь в личном дневнике принца Вейгона Таргариена – третьего сына короля и старшего брата нашего героя. Его юношеские записи, сделанные уже в стенах Цитадели, дарят нам первый живой портрет:

«Среди семьи самым шумным и неусидчивым, без сомнения, является Эйнис. Его вечные несуразные идеи и колкие замечания уже стали для всех привычным делом. Матушка постоянно взывает к его благоразумию, но тщетно – он не унимается. Любопытно, однако, что при всём этом он проявляет интерес к книгам, пусть и поглощает разную ерунду от посредственных книгописцев, вещающих о подвигах великих рыцарей и воителей древности.»

Что же до воинских упражнений, то здесь картина, нарисованная современниками, весьма любопытна и исполнена скрытого драматизма. Записи старого оружейного мастера сэра Годрика, ответственного за обучение принцев, на этот счёт недвусмысленны.

Он отмечает, что в юном Эйнисе не наблюдалось ни врождённого дара к фехтованию, коим блистал принц Эймон, ни той грубой, неукротимой ярости в атаке, что отличала принца Бейлона. Принц, по словам сэра Годрика, «прилагал усилия несоразмерные, пот лил с него градом, а клинок в его руке оставался упрям и непослушен». Мастер констатирует: несмотря на видимую старательность, явного прогресса и, что важнее, природного таланта к ратному делу принц не выказывал.

Особую пикантность и глубину этим старым отчётам придаёт, конечно, знание о том, что нам известно из последующих глав его жизни. Ибо поистине иронично и поучительно для историка читать эти строки о «неспособном» ученике, заранее зная, что именно этот принц в грядущие десятилетия затмит славу обоих братьев и обессмертит своё имя как величайший воин своего времени. Эта странная пропасть между бесталанным отроком и легендарным воителем делает его историю не просто поучительной, а загадочной, заставляя искать истоки его будущего мастерства не в лёгкости руки, а в иных, куда более тёмных и решительных глубинах его духа.

Следующие по времени упоминания о нашем герое встречаются в записях, датированных 76-м годом от Завоевания, и исходят они из самого неожиданного и ценного источника – из личного дневника королевы Алисанны.

В одном из писем королева с материнской тревогой и некоторым изумлением отмечает, что Эйнис «не имеет ничего общего» со своими братьями. Она описывает его как натуру куда более пылкую и амбициозную, чей ум «погряз в бесконечном изучении» истории Завоевания Эйгона и преданий о Древней Валирии. Эта учёба, по её словам, не была спокойным интересом, но походила на одержимость.

Там же королева касается и деликатных семейных отношений. Она пишет, что Эйнис оказывает своей сестре-близнецу Дейлле «особое, почти болезненное внимание», которого та, в силу своего кроткого и меланхоличного характера, «не только не может принять, но явно побаивается». Совершенно иную картину королева рисует в отношении другой их сестры, принцессы Сейры Таргариен, родившейся позже. Ту она в сердцах именует «маленькой прохвосткой», которая «вечно вертится вокруг Эйниса» и осыпает его явным восхищением.

Стоит, однако, привести комментарий, который много лет спустя на полях копии этого письма оставил мейстер Вейгон. Его почерк, уже уверенный и ироничный, гласит: «Справедливости ради, не было при дворе такого юноши или даже отрока, к которому принцесса Сейра в те годы не оказывала бы столь же пристального и мимолётного внимания. Виной тому были не особые достоинства её брата, но её собственный нрав, жаждавший новых впечатлений».

В более поздних письмах королевы Алисанны проскальзывает новая, обнадёживающая нота. Она сообщает, что со временем Эйнис, к её удивлению и облегчению, сдружился со старшими братьями. Принцы Эймон и Бейлон взяли над ним своего рода покровительство и стали наставлять его в фехтовальном искусстве. Мальчики проводили вместе долгие часы на тренировочном дворе, однако, как с тревогой отмечает королева, её младший сын стал возвращаться в покои «весь в багровых и лиловых синяках, будто его молотили цепями, а не дубовыми палицами».

Из записи мейстера Элисара, присутствовавшего при одном из её разговоров с королём в тронном зале, мы узнаём мнение самого Джейхейриса. Монарх, как передаёт мейстер, отмахнулся от её опасений, заявив, что «синяки – это лишь путь к становлению воином. Пусть занимаются. Оба они, – имея в виду Эймона и Бейлона, – в своё время ходили не в лучшем виде».

Однако за этой братской школой, где поощрялась суровая закалка, последовало событие, которое впервые за многие годы вынудило сделать официальную запись в дворцовых анналах. В 78-м году от Завоевания мейстер Элисар фиксирует происшествие, и тон его записи далёк от позитивного: «Юный принц Эйнис, на пятнадцатом году жизни, получил в ходе упражнений страшный и глубокий порез на лице, потребовавший вмешательства гранд-мейстера».

Более подробную и трагическую картину происшедшего рисует отчёт старого оружейного мастера сэра Годрика. Он пишет, что принц, вопреки ранним оценкам, упорством и яростью компенсировал отсутствие врождённого дара и к пятнадцати годам достиг немалых успехов, что отмечали многие опытные воины при дворе. Однако в одном из спаррингов с принцем Бейлоном, уже переросшим в серьёзную схватку, Эйнис, сделав рискованный выпад, не удержал равновесия. Его защита пала, и Бейлон, не сумев вовремя отвести удар, нанёс ему страшной силы удар затупленным тренировочным клинком прямо в лицо. Именно этот удар и оставил тот самый отличительный шрам, с которым принц Эйнис войдёт в историю.

Глава 2 Становление Дракона

Что же до внешнего вида нашего героя в отрочестве, то здесь, к счастью для историка, мы можем опереться на прямые и подробные свидетельства.

В поздних записях мейстера Вейгона, составленных им уже в годы зрелости, обнаруживается развёрнутое описание внешности принца Эйниса. Мейстер особо оговаривает, что описывает брата уже после получения им того самого шрама в ходе спарринга с принцем Бейлоном, то есть в возрасте около шестнадцати лет.

«Что до внешнего вида моего брата, считаю, следует пояснить, что описание идёт именно после получения Эйнисом шрама. Он уже в шестнадцать лет был достаточно высок, почти догнал в росте Эймона, который среди нас считался самым крепкосложенным и высоким. Также был достаточно крепок телом и широкоплеч. Внешне Эйнис унаследовал чисто валирийские черты: ярко-фиалковые глаза и волосы цвета позолоченного серебра. Его внешность явно не подходила для его, по-моему, слишком буйного нрава.»

Свидетельство это, при всей его кажущейся простоте, бесценно. Оно не только фиксирует облик юного принца, но и впервые столь явно указывает на ту самую внутреннюю пропасть, что будет определять всю его жизнь: разительное противоречие между благородной, почти утончённой внешностью наследника древней династии и кипящим внутри него огнём непокорности.

Затрагивая шестнадцатилетие Эйниса, мы вплотную подходим к событиям 80-го года от Завоевания, ставшим подлинно переломным моментом в жизни принца. Важность сего года подтверждается обилием сохранившихся источников: от сухих записей мейстера Элисара до поздних воспоминаний мейстера Вейгона и даже личных заметок королевы Алисанны, что для историка есть редкая удача.

Прежде всего, следует огласить, что именно в шестнадцатилетнем возрасте принц Эйнис был посвящён в рыцари. К тому моменту уже никто в Красном Замке не мог назвать его неумелым или малоодарённым воином. Его упорство на тренировочном дворе, вкупе с природной силой, принесли свои плоды. Однако, как отмечают все источники, для самого принца это достижение было не конечной целью, а скорее необходимым условием для свершения подлинного замысла.

По случаю обретения рыцарского звания принц объявил, что настал час ему стать драконьим всадником. Решение это, судя по тону записей, было воспринято двором не как юношеская мечта, а как обдуманный и дерзкий вызов. Ибо, согласно имеющимся у нас данным, на момент 80-го года в питомниках Красного Замка пребывало в состоянии так называемой «свободы» лишь две особи: относительно молодой и стремительный дракон Пламенная Мечта, и — что важнее всего — самый древний и величественный дракон дома Таргариенов, Балерион Чёрный Ужас, не видевший всадника уже почти полвека. Выбор, который предстояло сделать принцу Эйнису, уже одним своим существованием определял масштаб его амбиций.

Вследствие этого решения сохранилась подробная запись мейстера Элисара о последующем семейном ужине в Красном Замке, на котором присутствовала вся королевская чета с детьми. Для нашего повествования представляет интерес та часть вечера, когда разговор зашёл о драконах.

Как пишет мейстер Элисар, присутствовавший в тот вечер в зале, король и королева всеми силами пытались склонить принца Эйниса к выбору Пламенной Мечты. В своих доводах они ссылались на прецедент: именно так они некогда убедили принцессу Алиссу, старшую сестру Эйниса и супругу принца Бейлона. Король Джейхейрис, как передаёт его слова мейстер, объяснял свою позицию тем, что Балерион — дракон преклонных лет, медлительный и неповоротливый. Королева Алисанна добавляла, что он не видел всадника долгое время и потому представляет непредсказуемую, а значит, попросту опасную силу, к которой даже приближаться не стоит. К их уговорам понемногу присоединялись и старшие братья, Эймон и Бейлон.

Однако, как можно понять из параллельных записей мейстера Вейгона, в тот момент Эйнис пребывал в своей типичной манере «летать в облаках». Он попросту не внимал словам семьи, а взгляд его был упорно направлен в витражное окно пиршественного зала. В конце концов, не дослушав до конца, он встал из-за стола, устало вздохнул и заявил, что сыт и отбывает на покой.

Вейгон с присущей ему проницательностью отмечает, что уже тогда, сидя за тем столом, отчётливо понимал: переубедить брата невозможно. Вся семья пыталась склонить его к благоразумию, но все, знавшие Эйниса с детства, отдавали себе отчёт в тщетности этих попыток. Неуправляемый, амбициозный, всегда поступающий по своей воле, он не послушал бы в таком деле ни отца-короля, ни матери-королевы. Решение его было принято задолго до этого ужина, и разговор был для него лишь формальностью, которую следовало перетерпеть.

В скором времени после семейного совета, как можно судить по имеющимся данным, примерно в девятый лунный месяц 80-го года, принц публично огласил своё окончательное решение, стоя перед входом в драконье логово. Слова его, переданные со слов очевидцев, гласили:

«Не следует величайшему дракону нашего рода, дракону Завоевателя, Чёрному Ужасу Харренхолла, доживать свой век в тесных стенах драконьей ямы. Сегодня я стану новым и, по-видимому, последним всадником Балериона».

Как повествуется в записях мейстера Вейгона, находившегося тогда среди зрителей, реакция семьи была красноречивой. Вид королевы Алисанны стал смертельно бледным, и она инстинктивно, с силой вцепилась в руку короля. Принц Эймон, опустив голову, тихо, но отчётливо прошептал: «Юный дурак». И лишь пылкая принцесса Алисса, вопреки всеобщему напряжению, крикнула вслед уходящему в мрак логова брату слова, которые многие сочли неуместными, но которые лучше всего отражали её натуру: «Вперёд, братец! Главное — выйди оттуда с сухими портками!»

Эта сцена, зафиксированная сразу несколькими свидетелями, прекрасно иллюстрирует раскол, который решение Эйниса вызвало даже в пределах его собственной семьи — от ужаса и осуждения до дерзкого, почти безрассудного одобрения.

Тут, пожалуй, следует указать, что ко всем вышеперечисленным источникам, вопреки сомнениям многих историков, добавляются личные заметки самого принца Эйниса, датируемые куда более поздним 105-м годом. Скептики резонно указывают, что кроме самого принца в тот роковой момент в логове свидетелей не было, а потому проверить подлинность сего документа не представляется возможным. Тем не менее, ввиду уникальности свидетельства, считаю правильным осветить приведённую там запись о первой встрече с Балерионом.

«Войдя в логово, я увидел лишь тусклый свет от факелов, освещающий огромную арену. Признаюсь без утайки: в тот момент, когда огромные ворота закрылись за моей спиной, дрожь и холод пробежали по спине. Но пути назад уже не было. Я двинулся вперёд, не видя дракона. Более того, я даже рыка его не слышал. На миг мне показалось, что это какой-то розыгрыш со стороны матери и отца, и никакого Чёрного Ужаса я тут не встречу. Как же я ошибался.

Двигаясь всё дальше, к входу в сами ямы, в гробовой тишине я услышал грубый, будто каменный, вздох. Приглядевшись, из темноты моим глазам стал наконец рисоваться огромный, почти сливающийся с тьмой, чёрный силуэт. Вскоре он стал немного шевелиться, и из тьмы на меня резко стали смотреть два огромных красных огня. Сказать, что в тот момент я забыл, как двигаться, — это лишь приуменьшить степень моего животного страха.

Вскоре эти два огня медленно поднялись на огромную высоту и пристально глядели на меня. Внутри я понимал, что не время для страха, тем более перед таким древним и явно не дружелюбно настроенным драконом. Но поделать я ничего не мог. Как бы ни старался, шевельнуть хоть пальцем под этим всесокрушающим взглядом я не мог.

Вскоре из темноты показалась огроменная, оскалившаяся чёрная морда и приблизилась ко мне. Я уже видел, как постепенно его огромная глотка нагревается, и чёрное, как сама смерть, пламя вскоре низвергнется на меня. В тот момент я не мог больше медлить. Помню, я подумал тогда: либо сейчас я умру и запомнюсь всем как принц-неудачник, либо я сяду на этого дракона и докажу, что я не просто четвёртый сын короля.»

Если эти заметки подлинны, то они являют собой поразительный документ, запечатлевший не только смертельный ужас, но и тот самый миг выбора, где отчаяние переплавляется в железную решимость. Вся предшествующая жизнь Эйниса — его бунтарство, амбиции и чувство несправедливости — сошлась в этой точке, чтобы высечь искру, которой суждено было разжечь новое пламя в истории дома Таргариенов.

К сожалению, дальнейшего подробного описания встречи с Балерионом в достоверных источниках не сохранилось, и точного повествования о том, что произошло в глубине логова, мы узнать не можем. Историк вынужден признать этот пробел.

Однако имеется красноречивая запись мейстера Вейгона, сделанная, судя по всему, спустя несколько дней после события. В ней он уже не строит догадок, а констатирует свершившийся факт, подводя под ним своеобразный итог:

«Вошел Эйнис в логово как мятежный и амбициозный принц, жаждущий доказать свою значимость. Вышел же — или, вернее сказать, вылетел из него на крыльях величайшего ужаса — уже как нечто большее. Он стал всадником самого грозного и великого дракона дома Таргариенов за всю его долгую историю. Превращение это было не только физическим, но и сущностным. И здесь, — делает мейстер знаменательную пометку на полях, — я позволю себе личное мнение, которое, возможно, покажется потомкам излишне резким: именно с этого часа, с этой первой победы над древней силой, принц Эйнис начал неуклонно становиться тем, кого в будущем придётся называть либо славой, либо бедствием для всего королевства. Ибо сила, добытая наперекор воле отца-короля и вопреки здравому смыслу, редко служит во благо государству.»

Эта запись, сочетающая в себе констатацию факта и глубокое, почти пророческое предостережение, служит идеальной точкой, чтобы поставить точку в повествовании о юности принца. Детство и отрочество закончились. Началась эпоха Дракона.

Глава 3 Проблемный Принц и Великие амбиции

Чтож, с момента 80-го года от Завоевания роль Эйниса впрямь претерпела разительную перемену. Из лишь четвёртого принца он превратился в всадника Чёрного Ужаса, и, как отмечается в записях Вейгона, новообретённая мощь лишь подогрела амбиции и пыл и без того беспокойного отрока. Его грезы, которые прежде вращались вокруг подвигов легендарных воителей, теперь обрели конкретную и опасную цель: реванш с Дорном.

Вейгон с тревогой пишет, что разговоры брата на эту тему с королём Джейхейрисом становились всё более жаркими и, с точки зрения государственного ума отца, откровенно нелогичными. «Каждый раз при совместных ужинах или в беседах в тронном зале, — фиксирует мейстер, — Эйнис всё чаще несёт, с позволения сказать, чушь об Дорне. Он твердит, что независимость этого княжества есть оскорбление всему дому Таргариенов и что эпоха отца-Миротворца должна окончиться не просто миром, но триумфальным завоеванием сего „проклятого королевства“».

Итогом подобных речей, по свидетельству того же Вейгона, становилась картина, ранее невиданная при дворе Джейхейриса: всё чаще можно было наблюдать жаркие, а подчас и натянутые до предела споры между отцом-королём, олицетворявшим политику рассудка и стабильности, и сыном-принцем, жаждавшим славы, добытой огнём и кровью. Эта нарастающая трещина между волей монарха и непокорным нравом наследника его крови станет одной из определяющих линий в последующей судьбе Эйниса.

Поведение принца при дворе отнюдь не способствовало смягчению его образа. Как свидетельствует мейстер Элисар в своих регулярных отчётах, Эйниса всё чаще можно было видеть на Шёлковой улице, в борделях Королевской Гавани. Подобное времяпрепровождение, разумеется, не шло во благо и без того ухудшавшейся репутации принца и лишь подогревало недовольство короля и королевы. Не лучше обстояли дела и с его нравом: частые словесные перепалки с ровесниками-лордами нередко заканчивались потасовками, которые, по свидетельствам очевидцев, зачинал сам Эйнис.

Однако подлинно показательным, переломным моментом, зафиксированным как в сухих анналах Элисара, так и в эмоциональных записях Вейгона, стал инцидент, наступивший под конец 80-го года, седьмого числа одиннадцатой луны. Именно тогда было официально объявлено о помолвке шестнадцатилетней принцессы Дейллы с лордом Долины, Родриком Арреном.

Всё это время, как следует из контекста записей братьев, Эйнис, видимо, питал негласную, но твёрдую уверенность, что по древним традициям дома Таргариенов Дейлла как его сестра-близнец должна будет выйти замуж именно за него. Весть о её помолвке жестоко ударила — то ли по его гордости и чувству собственности, то ли по искренним, глубоко скрытым чувствам.

Как бы то ни было, зафиксированным итогом стало то, что принц в тот вечер жутко перебрал с эль и вином. Вейгон пишет, что Эйнис в ярости разгромил всю свою покои. Когда принц Бейлон, услышав шум, прибежал, дабы унять брата, тот встретил его кулаком, разбив ему губу. Успокоить «этого дурака», как в сердцах пишет Вейгон, смогли лишь трое королевских гвардейцев. В пылу своего бреда Эйнис то и дело выкрикивал дикие угрозы в сторону Долины Аррен, открыто грозил «спалить Орлиное Гнездо». Мейстер Элисар в своих заметках с тревогой добавляет: «Благо, что не было посторонних свидетелей, ибо подобные угрозы, пусть и в бреду сына короля, могли быть жестоко осуждены и испортить репутацию принца до конца».Этот инцидент, случившийся на глазах у семьи и гвардии, явил двору не просто вспыльчивого юнца,но человека, чьи страсти и разочарование способны вылиться в неконтролируемое, опасное разрушение.

Данный вопиющий случай вскоре сподвигнул короля Джейхейриса и королеву Алисанну обратить пристальное внимание и на вопрос брака самого Эйниса. К моменту своего семнадцатилетия принц не имел ни помолвки, ни даже намёка на неё, что для члена королевской семьи в его возрасте считалось изрядной странностью.

Сперва Джейхейрис, следуя логике укрепления дома, предложил устроить помолвку Эйниса с его младшей сестрой Сейрой, однако услышав сие предложение, принц с присущей ему яростью его отклонил. Тогда к вопросу подключилась сама королева Алисанна. Как пишет мейстер Элисар, Эйнису предлагали множество благородных дев из самых влиятельных домов Вестероса: и Хайтауэры, и Ланнистеры, и Талли, и многие другие лорды сулили ему в жёны своих дочерей и сестёр. Однако ни на одной из кандидатур принц так и не остановил свой выбор.

Вскоре подобное упрямство окончательно вывело из терпения короля. Как с горькой иронией отмечает Вейгон, без того уже Сейра со своими скандальными похождениями трепала нервы родителям, так и Эйниса некуда было девать. В итоге Джейхейрис объявил твёрдое решение: принц Эйнис отправится в путешествие по благородным домам Вестероса и будет пребывать в гостях, пока сам не изберёт себе подходящую супругу.

На удивление многих, как свидетельствует Вейгон, брат на сей раз спокойно, даже покорно принял королевский указ, не оспаривая его в своей обычной манере. «Но, по моему мнению, — добавляет мейстер, — он и не собирался выбирать. Для него сия „королевская охота за невестой“ была не более чем долгожданной, официально санкционированной прогулкой по королевству вдали от всей этой дворцовой политики, споров об Дорне и тягостных семейных уз». Таким образом, указ, призванный обуздать непокорного принца и вписать его в общепринятые рамки, обернулся для Эйниса желанной свободой, что в полной мере выявит его истинные намерения.

К великому сожалению для историка, чёткой и подробной информации о ходе сих странствий принца не сохранилось. Ездивший с ним в качестве летописца и наставника мейстер (чьё имя, увы, в анналах не указано) в своих неофициальных, частных записях лишь указывает, что до того как делегация добиралась до замка очередного лорда, принц считал своим долгом посетить каждую таверну по пути, отчего всё путешествие жутко затягивалось. Его непристойное поведение, попойки и проволочки, по словам мейстера, уже действовали на нервы всей свите, «как будто этот проблемный мальчишка специально делает всё, чтобы все его соправождающие возненавидели сию поездку».

Из скудных записей всё же можно восстановить некоторые пункты назначения. Принц, по плану, должен был посетить (или по крайней мере, формально посетил) такие замки, как Стокуорт, Сумеречный Дол, Грачиный Приют, Затенный Риверан, а после — Кастерли Рог. Оттуда маршрут предполагал визит в Золотую Рощу, Хайгарден, Эшфорд и, наконец, Старомест. Однако эта обстоятельная поездка была прервана досрочно в 82-м году от Завоевания.

Как раз в этом году у сестры принца, принцессы Алиссы (супруги принца Бейлона), вскоре должны были пройти роды. Под этим, казалось бы, благовидным и семейным предлогом Эйнис предложил своей делегации немедленно вернуться в Королевскую Гавань. Здесь снова стоит обратиться к записям безымянного мейстера, сопровождавшего принца. В них он с нескрываемым облегчением и даже восторгом хвалит решение принца о возвращении, что, учитывая общий тон его жалоб, выглядит в высшей степени комично и красноречиво свидетельствует о том, как все устали от этой бесконечной и безрезультатной «охоты за невестой». Возвращение в столицу по столь уважительной причине избавляло свиту от дальнейших мытарств, а самого Эйниса — от необходимости притворяться заинтересованным женихом.

Вскоре вся делегация принца благополучно, и, судя по всему, с великим облегчением, прибыла в Красный Замок. В сухой записи мейстера Элисара, посвящённой отчёту о возвращении, можно почувствовать немалую усталость. Он пишет, что Эйнис, едва представ перед родителями, прямо и без обиняков заявил королю и королеве, что «лучше женится на шлюхе из борделя, чем на тех пресных девах», что ему предлагали в лордствах.

Мейстер Вейгон же в своих заметках приводит иную, куда более интересную гипотезу, которой не наблюдается в других источниках. Он рассуждает о том, что всё поведение Эйниса в путешествии — нарочитое хамство, проволочки и скандалы — могло быть частью тонкого, хотя и грубого, плана. Брат, по мнению Вейгона, специально изводил всех вокруг, дабы в подходящий, «благоприятный» семейный момент (каковым и стали предстоящие роды Алиссы) предложить отцу сделку: если уж не дать согласия на завоевание Дорна, то хотя бы отпустить его на покорение более реалистичной цели — вольных городов-пиратов на Ступенях.

Вейгон пишет, что последовавший разговор с отцом был долгим и напряжённым. По началу Джейхейрис и слушать не хотел о новых «выдумках» сына. Однако вскоре, после отчаянных доводов Эйниса о том, что его без утайки не любят при дворе и считают проблемным, что он всю жизнь жаждал завоеваний, и что корона при этом ничего не теряет, а лишь наконец-то избавляется от мятежного, неуправляемого принца, король пару раз многозначительно переглянулся с Алисанной и, судя по всему, отчасти согласился с логикой сына. Но он поставил условие: окончательное решение он вынесет позже, а до того Эйнис должен быть хотя бы формально помолвлен, ибо ему на момент 82-го года уже восемнадцать лет, и в этом возрасте все принцы имеют жён, не говоря уж о помолвках.

На удивление всех, с этим ультиматумом, которого до того Эйнис не переносил и всеми силами избегал, на этот раз он согласился сразу же, без споров. Эта внезапная покорность, как отмечает Вейгон, искренне удивила как отца, так и мать, заставив их заподозрить, что за ней кроется некая иная, ещё неясная им игра.

Посмею себе предположить (ибо точных дат в источниках не сохранилось), что всего через пару дней король огласил своё решение касательно принца Эйниса. Тому надлежало помолвиться с принцессой Рейнис Таргариен, дочерью его старшего брата и наследника престола, принца Эймона. На момент 82-го года Рейнис было лишь восемь лет от роду, и помолвка сия носила исключительно долгосрочный, стратегический характер.

По моему личному мнению как историка, сей ход короля был в высшей степени обоснован и хитроумен. Рейнис, согласно валирийским традициям дома, была будущей наследницей трона после Эймона. Принц же Эйнис был всадником самого грозного дракона. Всё указывает на то, что король и королева придерживались мнения, что всадник Балериона, прочно привязанный брачными узами к старшей ветви дома, в будущем послужит главной военной опорой и гарантом стабильности для Рейнис, чьи права как женщины в будущем могли быть оспорены в соответствии с андальскими традициями, не слишком жалущими королев на Железном Троне.

Впрочем, вернёмся к записям очевидцев. Мейстер Вейгон отмечает, что с таким предложением Эйнис согласился, хоть и без тени искренности или радости. «Его искренность, — пишет брат, — наблюдалась только в битвах и в разврате». Также весьма любопытна и проливает свет на истинные мотивы запись Элисара о частной беседе короля с сыном после оглашения помолвки. В ней Джейхейрис, как передаёт мейстер, пояснил Эйнису: он может отправляться на Ступени и воевать там, но сугубо от своего имени и по своей прихоти; Ступени являются сферой влияния Вольных городов, и открытого конфликта с ними Железному трону не нужно. Сие дополнение крайне важно, ибо показывает всю глубину расчёта Джейхейриса: таким манером он и привязал сильнейшего дракона к основной линии наследования, и формально избавился от проблемного сына, отправив его подальше от двора на рискованное, но потенциально выгодное предприятие, за результаты которого корона официальной ответственности не несла.

Эйнис, разумеется, принял все условия. И вскоре после сего решения, словно подчеркивая новую главу в жизни семьи, начался грандиозный пир по случаю рождения второго сына у принца Бейлона и принцессы Алиссы. Младенца нарекли Деймоном Таргариеном. Таким образом, 82-й год от Завоевания стал своего рода водоразделом: в то время как Бейлон обзаводился наследником, укрепляя свою ветвь, Эйнис, связанный помолвкой с будущей королевой, получил, наконец, долгожданную свободу действий на периферии королевства, заплатив за неё формальным подчинением воле отца.

Также можно отметить весьма примечательный факт, относящийся к облику принца на момент его отбытия. Насколько нам известно из ранее написанного, Эйнис в детстве с трудом обучался искусству владения мечом. Однако к четырнадцати годам он был уже не плох, а к восемнадцати, как отмечали старшие братья и многие опытные воины при дворе, принц стал, без сомнения, лучшим мечником в семье короля. По столь знаковому случаю, незадолго до отплытия Эйниса на Ступени, принц Бейлон, до той поры владевший фамильным валирийским клинком дома Таргариенов — мечом по имени Тёмная Сестра, — передал легендарный клинок младшему брату. Как пишет Вейгон, Бейлон пояснил сей дар тем, что клинок «выкован и предназначен для лучшего воина поколения», да и на Ступенях он сможет послужить Эйнису куда лучше, чем пылиться в арсенале Красного Замка.

Спустя неделю, как свидетельствует тот же Вейгон, Эйнис был окончательно готов к отбытию. Разумеется, никакого чёткого плана или даже намёка на стратегию у «этого дурака», по выражению брата, не имелось. На вопросы отца, Эймона и Бейлона о том, как же он планирует начать завоевание Ступеней, принц отвечал лишь туманными и пафосными фразами о «пламени и крови». Как обычно, у него были амбиции и грёзы, но составить внятный план он не удосужился.

При этом Вейгон, уже как мейстер, высказывает трезвое стратегическое сомнение: хоть брат и будет сражаться верхом на Балерионе, дракон тот уже стар и неповоротлив. А как всем известно, Ступени — это архипелаг в основном малых островков с множеством скал, утёсов и глубоких, скрытых бухт. Для войны в такой местности Балерион, по мнению Вейгона, являлся не самой подходящей единицей.

Тем не менее, вскоре, попрощавшись с семьёй, принц Эйнис Таргариен на спине Чёрного Ужаса взмыл в небо и скрылся у горизонта в направлении Вольных Городов.

Сими строками хочу также обозначить, что дальнейшие официальные записи мейстера Элисара, коего мы так часто цитировали, уже никак не затрагивают судьбу принца Эйниса, ибо тот покинул пределы королевства. С сим великим мейстером в рамках нашего повествования мы вынуждены попрощаться. Однако, к счастью для историка, со Ступеней сохранилось множество иных записей, рапортов и писем, по которым в основном мы и продолжим историю в дальнейшем.

Также добавлю факт, коий будет интересен для любого скрупулёзного историка. Записи об активном периоде завоевания и нахождения принца на Ступенях начинаются отчётливо лишь с 83-го года от Завоевания Эйгона, хотя, как мы установили, отбыл принц в десятый лунный месяц 82-го года. Вследствие сего в летописи образуется пробел примерно в три месяца между его отлётом и первыми зафиксированными военными успехами.

Пытаясь заполнить сию лакуну, я всеми силами старался отыскать хоть какую-либо информацию в архивах Вольных Городов, через кои он должен был пролегать его путь, — слухи, донесения торговцев, записи наёмников о появлении громадного чёрного дракона. Однако поиски сии не увенчались успехом. Ни в Пентосе, ни в Браавосе, ни в Лорате не сохранилось сколь-либо внятных свидетельств. Это молчание источников можно трактовать двояко: либо дракон и всадник двигались крайне осторожно, избегая людских глаз, либо — что вероятнее — хаотичная и кровавая повседневность Вольных Городов тех лет попросту не считала появление ещё одного дракона (пусть и величайшего) событием, достойным отдельной фиксации, покуда он не начал жечь их флоты.

Данный, для многих не шибко значимый, факт я счёл нужным обозначить и разъяснить по той причине, дабы в адрес Цитадели и сего труда впоследствии не шли поверхностные обвинения в несостыковках временны́х линий и дат — обвинения, кои зачастую с апломбом изрекают недальновидные критики, вроде моего вечно придирчивого коллеги, мейстера Берека, ведающего больше о классификации улиток, нежели о логистике военных походов…

Пожалуй, я отклонился от истории.