Пламя дракона и слёзы невесты

Пролог

Балансом между мирами ведают духи леса — странные, своенравные существа, для которых судьбы людей и магов — не более чем игра. Они не знают жалости и не ищут справедливости: им важен лишь хрупкий, вечно ускользающий баланс.

Каждые несколько десятилетий равновесие даёт трещину, и его приходится подпирать союзом двух кровей: чистой человеческой и той, в которой магия течёт, как кровь по жилам. Это не благословение и не награда — это долг, который ложится на плечи двоих без их согласия. Жребий решает всё, и ни знатность, ни сила, ни мольбы не способны на него повлиять. Духи смеются над титулами и родословными: им куда интереснее видеть, как мир переворачивается с ног на голову из‑за случайного выбора.

За процессом следят Руны — крошечные духи листвы. Их большие уши ловят каждый шёпот ветра и каждый стук испуганного сердца. Золотые глаза не пропускают ни одной детали, видя даже то, что люди прячут глубоко внутри. А лёгкие крылья позволяют им быть везде одновременно — скользить между ветвей, прятаться в тени, шептаться с тенями. Именно их тихий совет становится решающим: они знают, в чьих сердцах хватит света, а в чьих — огня, чтобы удержать равновесие.

В мире людей этот день ждут и боятся. С одной стороны, избранник получает право на исполнение одного желания — редкий, почти немыслимый дар. С другой — вместе с этим даром приходит долг, который нельзя передать, нельзя отсрочить и нельзя забыть. Никто не знает, чья рука вытянет этот билет, и оттого страх перед жребием живёт в каждом доме, прячется в каждом взгляде, замирает в каждом вздохе.

И когда духи наконец делают свой выбор, спорить бесполезно. Договор скрепляется узорами на коже, и с этого мгновения двое, прежде не знавшие друг о друге, становятся друг для друга спасением — или погибелью.

Глава 1. Нираэль

В Амбрите все знали друг друга хотя бы в лицо. Я прожила здесь всю жизнь, так и не успев съездить куда-то ещё. Всегда находились дела: помочь маме с тестом, присмотреть за младшими, зашить дырку на платье Леи, которую она получила, снова упав с забора. В нашей семье восемь детей, и я, как самая старшая, давно перестала быть просто сестрой. Я была второй мамой, примером, тем человеком, который первым берёт на себя любую тяжесть — и последним, кто может себе позволить просто выдохнуть.

Наш дом был маленьким и уставшим, будто сам стыдился того, что не может укрыть нас всех как следует. Крыша покосилась, будто устала держать на себе небо, половицы прогнили и жалобно скрипели под каждым шагом. Денег хватало на еду и самую простую ткань. О новой одежде и мечтать не приходилось — приходилось перешивать старое, добавляя новые лоскутки, словно штопая саму жизнь.

Мама мечтала разбогатеть. Но у неё был свой план — выдать меня замуж за достойного мужчину. И, к её счастью, я приглянулась Верону, сыну городского старосты. Её радости не было предела.

— Нираэль, я так рада, что твоя жизнь будет совершенно другой, — шептала мама, разглаживая ладонью грубую ткань фартука. — В достатке. Верон — хороший парень, у его семьи много денег. Ты уж не оплошай. И нам не забывай помогать.

Я молча мешала деревянной ложкой густое тесто в миске. Запах дрожжей смешивался с запахом старого дерева и детской пудры. Ложка ходила по кругу, ровно, без суеты — так же, как и вся моя жизнь. Я не поднимала глаз.

— Мама, ты печёшься о моём счастье или о том, сколько денег у отца Верона в карманах? — тихо спросила я. Слова сорвались сами, будто кто-то другой их сказал. — Он вдовец, как и ты. Почему сама не приударила за ним?

— Нира! Ты что такое говоришь?! — Мама аж отшатнулась, будто я швырнула в неё горячей золой.

— А что я такого сказала? — я наконец подняла взгляд. В комнате было тепло, но мне вдруг стало холодно. — Нам всю жизнь не хватает денег. У тебя столько детей. Мы хоть и помогаем как можем, но мужчина в доме очень нужен. Половицы в комнате младших совсем прогнили — ещё немного, и кто-нибудь провалится прямо в подпол.

— А то я не знаю! — вздохнула мама, и её плечи устало опустились. — Вот выйдешь завтра за Верона — и будешь помогать нам. А отец его… Хоть и при деньгах, но не мой человек. Его похотливые глазенки так и бегают по всем юбкам, стоит только рядом пройти. — Её передёрнуло от воспоминания. — Зачем мне гулящий муж? А Верон хоть не такой? Я не замечала. Ты у меня красавица, он с тебя глаз не сводит.

— Нет, мама, Верон совершенно не похож на своего отца, — я улыбнулась. И в этой улыбке было столько старания быть хорошей дочерью, что она почти стала настоящей. Я вспомнила, как Верон смотрел на меня, когда делал предложение — спокойно, уверенно, без суеты. Как будто обещал: «Я всё устрою». И мне хотелось в это верить. Хоть в что-то.

В этот момент в кухню ворвался младший брат Вет, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, будто бежал через весь город.

— Нираэль! — выдохнул он. — Девочки взяли ленты от свадебного платья!

— Батюшки! — Мама всплеснула руками так резко, что с рукава слетела мучная пыль. — Маленькие негодницы! Яна, Лея! Вы зачем взяли свадебные ленты? Это плохая примета! — закричала мама, выходя из кухни в коридор, где уже слышался тихий плач.

— Ябеда ты, Вет! — Яна нахмурила брови и показала брату язык, но в её глазах уже стояли слёзы обиды. — Мы бы поиграли и вернули их на место!

— Мы тоже хотим белые платья! — Лея всхлипнула, сжимая белые ленточки за спиной так крепко, что тонкая ткань помялась. — Почему только у тебя такое красивое? У нас таких никогда не было… никогда.

Я присела перед ними на корточки, уперевшись коленями в скрипучую половицу. Дерево скрипнуло, как будто тоже жаловалось на тяжесть дня. Я протянула руки, и девочки тут же уткнулись в мой фартук, пахнущий хлебом и домом.

— Когда-нибудь у вас тоже будут самые красивые платья, — тихо сказала я, гладя их по спутанным волосам. — Я обещаю.

— Негодницы! Ваша старшая сестра выйдет замуж, переедет и будет приезжать к нам с подарками. Но чтобы это случилось, нельзя играть с украшениями для свадьбы! Это плохая примета, я сказала! Если что-то случится с платьем или лентами, свадьба сорвётся, а этого я не переживу!

— Мама, ну ты снова за старое? Ну какие приметы? — попыталась возразить я, но голос прозвучал слабо. Я знала, что спорить бесполезно. Для мамы эти приметы были не суеверием, а последней ниточкой, которая держала наш хрупкий мир на месте.

— А вот такие! — отрезала мама, но тут же смягчилась, увидев, как дрожат губы Леи. — Если ты в них не веришь, то верю я. А ты веришь мне, как своей родной матери. Этого достаточно.

— С лентами всё в порядке, — тихо проговорила Яна, протягивая ленточки мне. — Прости нас. Мы не знали про приметы. Мы просто хотели почувствовать себя невестами хоть на пять минут.

Я взяла ленты, расправила их и повязала одну на голову Яне, а вторую — Лее. На их чумазых мордашках белые ленты выглядели как маленькие короны.

— Вот, теперь вы настоящие принцессы, — улыбнулась я. — А когда я выйду замуж, я заработаю много денег и куплю вам самые красивые платья. Обещаю.

Я протянула сёстрам мизинцы.

— Договор заключён и скреплён печатью! — хором выдохнули девочки, и их маленькие пальчики крепко обхватили мой мизинец. Они коснулись большими пальцами друг друга, ставя ту самую «печать», которой стали пользоваться с момента, как научились говорить.

На секунду в комнате стало тихо. Только половица под ногой мамы тихо скрипнула, да где-то в углу за стеной чирикнула воробьиха. И в этой тишине я вдруг почувствовала, как тяжело давит на плечи это обещание. Не просто «куплю платья», а «я спасу вас от этой бедности». И цена этого спасения — моя собственная жизнь, расписанная по чужим планам.

Мы помогали маме с продажей выпечки — вкусной, ароматной и по-домашнему красивой. Каждый пирог, каждый крендель мама Мира выкладывала на прилавок с такой заботой, будто это были не просто угощения, а маленькие кусочки счастья, которые она хотела подарить всему городу.

Но с каждым годом покупателей становилось всё меньше. Люди всё охотнее заходили в тёплые, уютные магазины на главной улице, где всё упаковывали в аккуратные коробки и бумажные пакеты с ленточками. А наш старенький переносной прилавок, видавший столько ярмарок и дождей, всё чаще обходили стороной. Он казался слишком простым, слишком потрёпанным на фоне этой новой, удобной городской жизни.

Дети старались изо всех сил — все, даже самые младшие. Они хватались за любую работу: вскопать грядку у соседки, собрать ягоды с высокого дерева для пожилой семьи, отнести тяжёлые корзины на рынок. Каждый медяк был на счету.

Мой брат Вет недавно отметил свои пятнадцать. Он уже понимал, как тяжело приходится семье, и от этого понимания ему было почти физически больно. Чтобы получить хорошую работу, нужно было учиться, ходить в городскую школу, а на учёбу денег не хватало — их едва хватало на еду и ткань для перешитых платьев.

Вет ждал, когда ему исполнится восемнадцать. Тогда он сможет уехать с друзьями на заработки — в шахты или на дальние лесозаготовки, туда, где платят сразу и много. Но каждый раз, когда он думал об этом, внутри всё сжималось. Уехать — значит оставить маму и шестерых младших одних. Оставить меня, на плечи которой и так легло столько забот. А посоветоваться было не с кем: отца не стало давно, и в доме не осталось того, кто мог бы хлопнуть по плечу и сказать: «Всё будет хорошо».

Ночью мне не спалось. Я долго ворочалась, натягивая на нос край одеяла, но всё равно казалось: за мной кто-то наблюдает. Этот невидимый взгляд холодом полз по коже и нагонял страх.

— Не бойся, — вдруг зашептал голос прямо в моей голове.

Я резко села на постели, сердце подпрыгнуло к горлу. В комнате пахло пылью и сном. Я вгляделась в темноту, но увидела только тени и крепко спящих сестёр — Лина тихо посапывала, Мэй свернулась калачиком, как котёнок. Никого.

— Какое время? Кто ты? — зашептала я в темноту, и собственный голос показался мне чужим, ломким. Сердце грохотало так, что в ушах звенело.

«Твоё время. Мы выбираем тебя. Ты теперь избранная. Ты должна заключить договор с другим миром, чтобы уровнять чаши весов».

Голос звучал не снаружи, он будто рождался внутри моей собственной головы. И тут, в самом углу комнаты, вспыхнули два крошечных золотистых огонька — словно пара светлячков зависла в воздухе. А потом я увидела её: на ветке старого дерева, прямо за окном, сидела Руна. Она склонила голову набок, весело болтая ножками, и смотрела на меня с таким любопытством, будто наблюдала за жучком.

— Руна… — имя сорвалось с губ. Раньше мне никогда не доводилось видеть духов так близко. — Но я не могу… У меня завтра свадьба. Почему я? Выбери кого-то другого!

«Мы не отвечаем на такие вопросы, — голос Руны в моей голове звучал почти беззаботно, как будто мы обсуждали, какой пирог испечь к чаю. — У тебя есть время, чтобы успеть прийти к нам с другим избранным. Здесь нельзя схитрить, нас нельзя подкупить. Если вздумаешь прятаться, метка, что проявится на твоей руке, каждый день будет медленно исчезать, оставляя жуткую боль. В самом конце она убьёт тебя».

Руна хихикнула, легко вспорхнула с ветки и растаяла в темноте, оставив после себя лишь угасающие золотистые искры.

— Что? — прошептала я, и в ту же секунду мою руку обожгло.

Я задрала рукав ночной рубахи и уставилась на предплечье. Там, от запястья до самого локтя, медленно проступали чёрные линии — витые, сложные, сплетающиеся в круги и спирали. Узор жил, пульсировал, будто под кожей шевелилась тень.

Я в ужасе потёрла руку, но линии не исчезли. Они только потемнели, впиваясь в кожу.

— Что же я скажу маме? — прошептала я, хватаясь за голову. Светлые волосы упали на лицо, скрывая слёзы.

Голова и без того была забита завтрашней свадьбой. Планом, списком дел, мыслями о том, как не забыть ленты, как не расстроить маму, как сделать так, чтобы всё было «правильно».

«Может, Руны подождут? Может, я сначала выйду замуж, а уж потом пойду к ним?» — отчаянно крутились мысли в голове.

Но где-то глубоко внутри я знала: любое промедление скажется на природе. Равновесие не умеет ждать. Оно просто сломается — и тогда пострадает не только я. Пострадает весь наш город. Пострадают мои сёстры, которые так хотели белые платья.

Я почувствовала, что тяжесть, которую я привыкла нести, стала невыносимой.

Глава 2. Аксар

Я часто думаю, что Эстарра — это место, где правит пламя. Но не то ласковое, что греет руки у очага, а жаркое, беспощадное дыхание древних. Оно живёт в наших жилах, в изгибе рогов, в том, как крылья чешутся под тканью плаща, когда хочется расправить их и улететь от всех этих разговоров.

Когда-то быть драконорождённым значило больше, чем просто носить эту тяжесть. Это значило иметь право на полный облик — стать истинным драконом, огромным, сокрушающим, почти божественным. Но я никогда не видел этого величия. Я знаю о нём только из старых книг и из рассказов отца, в которых всегда звучала одна и та же горечь. Потому что за эту силу платили страшную цену. Проливали кровь родных. Отца. Брата. Того, кто дал тебе имя и крылья. Говорили, что только горе и предательство могли выковать из полукровки настоящего зверя.

Кровопролитие зашло слишком далеко. Семьи рушились, дома сгорали изнутри, и однажды Эстарра сказала «хватит». Почти двести лет назад приняли закон: отныне за убийство кровного ради силы лишают головы. И я благодарен этому закону. Не за то, что он забрал у нас возможность стать «истинными» — я не хочу такой цены. А за то, что он запретил нам убивать друг друга ради силы.

Теперь мы остались такими, какие есть. Рога, крылья, огонь — всё при нас. Но полного превращения больше нет. И в этом есть своя тихая горечь: мы носим в себе великую силу, но знаем, что вершины нам не достичь. Не заплатив ту цену, которую королевство больше не разрешает платить.

И, казалось, все с этим смирились. Королевство устало от крови и пламени, и всех устраивала тихая, спокойная, мирная жизнь.

Всех, кроме Десмонда.

Мой старший брат. Наследник. И самый тяжёлый груз, который мне приходится нести. Жажда власти в нём не тлела — она ревела, как пожар в сухом лесу. Ему было мало быть просто королём. Он хотел стать величайшим — тем, кто сбросит постылый закон и обретёт истинную драконью форму. Пусть весь мир увидит, кого они посадили на трон.

Отец не понимал его. Не мог с ним договориться. Я видел, как с каждым их разговором, заканчивавшимся раскатом грома, отец всё чаще отворачивался, уходил в свои покои, прятал отчёты советников в ящик стола. Он избегал Десмонда, чтобы не сорваться, чтобы не сказать того, о чём потом будет жалеть. В глубине души он надеялся, что сын однажды посмотрит на меня — на спокойного, трудолюбивого Аксара — и поймёт: величие не в том, чтобы сжечь всё дотла.

Но любое сравнение со мной лишь распаляло в Десмонде ярость. Для него это было не зеркало, в которое стоит посмотреть, а насмешка. И каждый раз, когда отец бросал это «посмотри на брата», я чувствовал, как между нами натягивается ещё одна струна, готовая лопнуть от напряжения.

— Десмонд! Остановись, поговори с матерью!

Голос матушки дрожал, но она всё равно шла за ним по коридору, её шёлковое платье шелестело, как сухие листья под ветром. Она едва поспевала за стремительно уходящим сыном.

— Матушка, мне не о чем с тобой разговаривать! — огрызнулся Десмонд, даже не оборачиваясь. — Я не стану меняться. Я такой, какой я есть — и этого должно быть достаточно!

В тот же миг его кожаные крылья вспыхнули огнём. Не для угрозы, не для защиты — просто потому, что он даже не пытался сдерживать свою бурю. Пламя лизнуло резные колонны, оставив на камне чёрные следы. Я видел это и чувствовал, как внутри всё сжимается. Опять. Опять он не может просто остановиться.

— Ты как разговариваешь с матерью, Десмонд?! — я шагнул вперёд, заслоняя собой Ирис. Я не кричал — голос звучал твёрдо, как сталь, и от этого, наверное, было ещё страшнее. Я всегда был рядом, готовый принять удар, который брат швырял в самых беззащитных.

Десмонд наконец обернулся. Его взгляд скользнул по мне — и в нём не было ни капли раскаяния, только едкое, горькое презрение.

— А, услужливый сынок тут как тут. Тебе чего ещё надо? Вечно ты где-то рядом ошиваешься, следишь за мной? Контролировать вздумал? — Злой огонёк вспыхнул в его глазах, и на секунду показалось, что он сейчас сорвётся и на меня. — Оставьте меня все! Я не игрушка, которую можно перевоспитать!

— Оставь его, Аксар. Не ссорьтесь ещё и вы… — Голос матушки дрогнул. Она прижала ладонь к груди, будто пыталась удержать сердце на месте.

Мне было невыносимо видеть, как она тает. Как из-за этих постоянных скандалов, из-за бессонных ночей, когда она слушала, как Десмонд расхаживает по своим покоям, гремит металлом и проклинает законы, она будто теряла частичку себя каждый день. Кожа стала тонкой, почти прозрачной, а в глазах поселилась усталость, которую не скрыть улыбкой.

— Матушка! — я тут же оказался рядом, подхватил её за плечи, не давая покачнуться.

— Всё хорошо, просто голова закружилась… — прошептала она, но даже этот шёпот дался ей с трудом.

Десмонд сделал шаг вперёд, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на беспокойство — будто где-то глубоко внутри он всё ещё помнил, что она его мать. Но стоило ему встретиться глазами со мной, с этой моей спокойной, непробиваемой, такой раздражающей его стойкостью, как маска снова встала на место. Презрение вернулось, как ледяной ветер.

Он резко отвернулся, сделал несколько быстрых шагов к балкону, перепрыгнул через перила — и, расправив полыхающие крылья, улетел прочь, оставив после себя только запах гари и звенящую тишину.

— Я отведу тебя в комнату. Позвать лекаря? Ты неважно выглядишь… — я старался говорить тихо, чтобы не тревожить её лишний раз.

— Всё хорошо… Просто полежу, и всё пройдёт.

— Нет, я всё же позову. И отцу сообщу.

— Ладно-ладно, — она попыталась улыбнуться, попыталась рассмеяться, чтобы показать, что она в порядке. Но смех не получился. Он застрял где-то в горле, превратившись в тихий, болезненный вздох.

Я смотрел на неё и понимал: переживания и стресс выжали её досуха. Она была похожа на свечу, у которой почти догорел фитиль. И самое страшное — я знал, что завтра, и послезавтра, и через неделю всё повторится. Десмонд снова вспыхнет, матушка снова побледнеет, отец снова уйдёт в тень, а я… я снова буду стоять между ними, пытаясь удержать эту рассыпающуюся семью.

И я не знал, сколько ещё смогу держать этот вес.

***

Мы стояли друг напротив друга в полутёмной оружейной. Между нами были только стойки с мечами, тускло отсвечивающие в свете факелов, и годы этого глухого, нарастающего напряжения, которое я всё время пытался сгладить, замять, объяснить отцу как «просто братскую ссору». Я снова пытался уговорить его не идти к отцу с этим безумным требованием отменить закон. Как будто если я скажу это достаточно твёрдо, он вдруг услышит меня. Как будто слова вообще на него действовали.

— Ты не понимаешь, — голос Десмонда был тихим, и от этого он звучал страшнее любого крика. — Ты вообще ничего не понимаешь. Ты думаешь, я просто бунтую? Я пытаюсь вернуть себе то, что у меня украли.

Я нахмурился, пытаясь зацепиться за что-то привычное, за логику, которая всегда меня выручала.

— О чём ты? — голос мой прозвучал жалко, слишком неуверенно. — Никто у тебя ничего не крал. Ты наследник.

Десмонд горько усмехнулся. В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у меня похолодели пальцы, а по спине пробежал ледяной озноб, будто кто-то распахнул окно в морозную ночь.

— Наследник… Да. На бумаге. Но не в сердце отца. Я слышал их. Слышал, как он говорил с советниками в малом зале. «Аксар спокойнее. Аксар держит эмоции в узде. Аксар не разрушит королевство». Знаешь, что это значит, брат? Это значит, что ты уже сидишь на моём троне. В их мыслях. В планах отца. Тебе даже не пришлось ничего делать — тебе просто повезло родиться удобным.

Слова ударили не как пощёчина — они ударили как нож, который вонзают медленно, чтобы ты успел почувствовать каждый миллиметр. Я побледнел. Стоял, будто меня ударили под дых, и воздух никак не хотел возвращаться в лёгкие.

— Я… я не знал, — прошептал я, и собственный голос показался мне чужим, ломким, каким-то детским. — Клянусь, Десмонд, я не просил его об этом.

— Конечно, не просил, — процедил он, и в этом «конечно» было столько горечи, что она могла бы выжечь всё вокруг. — Ты слишком хороший, чтобы просить о таком. Ты просто… существуешь. И этого достаточно, чтобы меня стереть.

Он резко развернулся, задев крылом стойку с доспехами. Металл звякнул, сухо и гулко, как похоронный колокол, и этот звук будто поставил точку в нашем разговоре.

— Не смотри на меня так, будто ты ни при чём, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Просто помни: когда всё рухнет, это будет не моя вина. Твоя.

И он ушёл. Просто шагнул в тень коридора и исчез, оставив меня одного посреди холодного железа, запаха масла для клинков и этой звенящей тишины, которая была громче любого крика.

Я медленно опустился на скамью, чувствуя, как земля уходит из-под ног. До этого момента я думал, что делаю всё правильно. Что, если я буду стараться, учиться, держать себя в руках, помогать отцу, удерживать Десмонда от глупостей — если я буду тем самым «удобным» сыном, — всё как-то наладится. Что я спасаю брата. Что я доказываю отцу свою надёжность.

А оказалось, я сам был частью той стены, которая медленно душила Десмонда. Я стоял между ним и его болью, думая, что защищаю семью, а на деле просто не давал ему продохнуть. И самое страшное — я даже не знал об этом. Я не знал, что каждый мой «правильный» поступок, каждое моё спокойное слово, каждая моя попытка всё исправить ранили его сильнее, чем любой огонь.

Сидя там, среди мечей, которые никому не суждено было поднять в честном бою, я вдруг понял: я не щит. Я — клетка. И брат ненавидит меня не за то, кем я стал, а за то, кем меня выбрали.

***

Утро выдалось подозрительно тихим — такой тишиной, которая не успокаивает, а давит на виски. Даже слуг в коридорах почти не было, будто дворец затаил дыхание. В груди всё застучало от тревоги: что-то явно происходит, а я не знаю что. И от этого незнания становилось только страшнее.

Я не стал тратить время на вежливые стуки — первым делом ринулся в покои матери. Распахнул дверь, даже не подумав, как это выглядит со стороны: будто ворвался, как ураган, сметая все правила приличия.

— Что-то случилось? — взволнованно спросила она, и её руки замерли над букетом её любимых цветов. Она как раз собиралась поставить их в вазу — те самые, тёмные, почти чёрные, что появляются в тенистых уголках сада. Я знал, кто их принёс. И знал, что она знает. Но мы никогда об этом не говорили.

— Прости, что напугал, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Просто… зашёл узнать, как ты.

Она чуть улыбнулась — не той вымученной улыбкой, которой прикрывалась в последние дни, а почти настоящей.

— Со мной хорошо, Аксар. Лекарь помог, прописал чай и настой. Перед тобой заходил твой отец. Сказал, что пойдёт встретиться с Десмондом. — Она чуть наклонила голову, вглядываясь в меня, будто пыталась прочитать то, что я прятал за маской спокойствия. — Он что-то уже натворил?

— Нет, матушка, всё хорошо, — повторил я, и сам почувствовал, как фальшиво это звучит. Но я не мог сказать ей правду: что у меня внутри всё сжимается от дурного предчувствия. — Я тогда пойду, проведаю отца.

— Хорошо, милый. А мы с твоей сестрой собирались прогуляться в город. Она хотела что-то купить… — Она снова взялась за цветы, аккуратно расправляя лепестки, будто это могло удержать мир на месте.

— Хорошей вам прогулки, — машинально бросил я, поклонился и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Слишком тихо. Будто боялся, что любой звук спугнёт эту хрупкую иллюзию покоя.

Стоя в пустом коридоре, я снова почувствовал, как между крыльев зудит это противное, колючее предчувствие. «Не уж то Десмонд таки уговорил встретиться с отцом?» — крутилось в голове. Когда стражи почти нет на своих местах — значит, брат что-то затевает. Но вот что?

Отец никогда не согласится вернуть кровавый закон. Даже если бы захотел — убить мало, нужно знать заклинание, без него жертва будет сделана напрасно. А эти знания столетиями прятали, сжигали, хоронили в архивах, чтобы никто больше не смог открыть эту дверь.

Но Десмонд… он не ищет лёгких путей. Он ищет способы сломать замки. И если он нашёл хоть одну зацепку, хоть одну строчку в забытом свитке — он не остановится.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под кожей начинает тлеть огонь — не от гнева, а от страха. Страха, что я опять опоздаю. Что я снова буду стоять посреди руин и думать: «Я должен был догадаться раньше».

Развернувшись, я пошёл по коридору, уже не к отцу — туда, где чаще всего исчезал Десмонд: в восточное крыло, к старым библиотекам и закрытым хранилищам. Туда, где шептались о силе, которую нельзя получить честно.

Подходя ближе, я заметил полоску тёплого света, пробивавшуюся из приоткрытой двери хранилища. В этом свете плясали пылинки, будто крошечные искры, и от этого казалось, что внутри прячется не просто комната, а какой-то секрет.

— Так и знал, что ты тут, — заговорил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто ничего особенного не происходит. Хотя внутри всё сжималось от привычного напряжения.

Десмонд стоял ко мне спиной, медленно пролистывая страницы какой-то старой книги. Кожаные переплёты хранили запах пыли и времени — такой густой, что его почти можно было попробовать на вкус.

— Ещё бы, Аксар знает всё, да? — бросил он, не оборачиваясь. В его голосе не было привычной язвительности — скорее усталая ирония.

— Что ты тут ищешь? — спросил я, делая шаг внутрь. Прохлада хранилища тут же коснулась кожи, словно предупреждая: здесь не место для лёгких разговоров.

— Эйна захотела послушать старые легенды об Эстарре, вот я и спустился посмотреть, может, что найду здесь.

Я замер на секунду, пытаясь сопоставить это с тем Десмондом, которого знал: вспыльчивым, резким, вечно недовольным тем, что ему приходится тратить время на «глупости». А тут — легенды для сестры. Он что, ударился головой? Или это какая-то новая, ещё более изощрённая форма насмешки?

Эйна и правда обожала, когда Десмонд читал ей. Всегда просила сказку на ночь именно у него, слушала, затаив дыхание, и смотрела на брата так, будто он был не просто старшим братом, а кем-то вроде героя из тех самых легенд. Тут я не удивился. Но вот искать эти легенды в хранилище, среди фолиантов, где на каждой странице — кровь, пепел и проклятия… Это уже не укладывалось в голове.

— Нашёл что-нибудь? — мой голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Я пытался скрыть это нелепое, царапающее чувство — будто я стою на краю обрыва и не понимаю, то ли сейчас всё рухнет, то ли наконец встанет на свои места.

— К сожалению, нет. А что и нашёл, ей точно не стоит читать такое на ночь, — он закрыл книгу, провёл ладонью по обложке, будто стирая с неё пыль… или собственную неловкость. Потом подошёл ко мне.

Было очень сложно понять, о чём он думал сейчас и что хотел сделать. Его спокойствие настораживало сильнее, чем любая вспышка гнева. Я ожидал чего угодно — крика, упрёка, брошенной в лицо книги. Но не этого странного, почти нормального разговора.

— Ты чего? — выдохнул я, когда Десмонд вдруг обнял меня и неловко похлопал по спине. Это движение было таким непривычным, что я даже не сразу понял, что происходит.

— А что? Брат не может обнять своего младшего? — он тут же отстранился, будто сам испугался собственной смелости, и пошёл к выходу. — У меня дела. Бывай.

Дверь за ним закрылась с тихим, почти виноватым щелчком, а я остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

«Что это вообще было?» — крутилось в голове, как застрявшая строчка из дурацкой баллады. Его поведение было совсем не свойственным ему. Не тем Десмондом, который швыряет слова, как камни. Не тем, кто смотрит на меня так, будто я — часть стены, которую ему хочется снести.

— Что же ты тут искал на самом деле? — прошептал я, подходя к столу, где в беспорядке были разбросаны книги. Страницы загибались, как крылья уставших птиц, а на дереве темнели пятна от натекшего воска — значит, он просидел тут достаточно долго.

Я провёл пальцем по краю одной из книг, ощущая шероховатость пергамента. Здесь не было ничего, что можно было бы взять почитать сестре. Ни одной доброй сказки. Только хроники битв, трактаты о проклятиях, записи о древних ритуалах, которые лучше вообще никогда не открывать.

Внутри снова поднялась тревога — холодная, тяжёлая, как свинец. Десмонд что-то затевал. И я никак не мог понять что. Но хуже всего было другое: мне показалось, что он не просто что-то скрывает. Он будто пытался попрощаться.

Глава 3. Нираэль

Я так и не смогла уснуть. Ворочалась, натягивая одеяло до самого носа, будто оно могло спрятать меня от этой метки, от духов, от завтрашнего дня. Но стоило закрыть глаза, как перед ними вставали витые чёрные линии на моей руке — и мне чудилось, что они шевелятся, ползут вверх, к плечу, будто хотели добраться до сердца и вычерпать его до дна.

Всё думала о том, что ждёт меня теперь. Мне нужно будет рассказать семье и жениху, что меня выбрали духи лесов, что мой долг — уравновесить чашу весов. Примерную реакцию матери, сестёр и брата я могла представить: мама схватится за голову и начнёт причитать, что я не могу бросить семью, сёстры будут плакать, а Вет просто молча сожмёт кулаки, потому что ему и так тяжело, а тут ещё и я.

А вот Верон… От одной мысли о его реакции у меня внутри всё сжималось. Он заботлив, понимает меня, всегда восхищался всем, что я умею. «Моя будущая жена — золото, мастерица на все руки», — хвастался он мной перед друзьями, и я была польщена, мне казалось, что он видит во мне не просто выгодную партию, а меня настоящую.

Его отец принял меня быстро и спокойно, почти равнодушно. «Я хорошо его воспитал, он знает ценности и всегда заключает самые выгодные сделки. Тебе повезло, Нираэль», — говорил он, и в этих словах не было ни капли тепла, только холодный расчёт. Сам он, конечно, не ценит женщин, меняет их как перчатки, а они ведутся лишь на его деньги. Гнилая у него душа, но Верону я никогда не говорила, какого мнения я об его отце. Да и зачем? Он и так знает, просто старается не замечать. Мама тоже лишь вежливо улыбалась в его присутствии, но стоило ему начать распускать руки, тут же отхватил тряпкой по рукам — мама у нас не из робких.

У кого спросить совет? Как сложно будет? Никому не известно, какие испытания приготовили Руны для избранных. Если не сделать, гнев духов будет страшным — в городах наступит голод, земля перестанет родить, леса начнут чахнуть. Я боялась больше всего не справиться и подвести всех. Подвести маму, которая столько сил вложила в нас, подвести сестёр, которые так хотели белые платья, подвести даже Верона, который верил, что я стану ему хорошей женой.

Последний раз они выбирали одну женщину лет тридцать назад. Я всё никак не могла вспомнить её имя, где она сейчас, что с ней стало… И вдруг — будто молния ударила в темноте:

— Ада! — имя сорвалось с губ, и я тут же зажала рот рукой, задержав дыхание. Сердце заколотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Медленно выдохнув и обрадовавшись, что никого не разбудила, я встала с постели, накинула плащ и, чтобы не скрипеть всеми половицами до самого выхода, вылезла в окно.

К дому Ады я шла не по главной улице, а задворками, прячась в тени заборов. В Амбрите про неё шептались так, будто само её имя могло сглазить. «Ада тронулась умом после той ночи», — говорили старушки на рынке, крестясь и отводя глаза. Раньше я бы и сама обошла это место за три улицы, лишь бы не слышать этих шёпотов, не видеть этого запустения. Но сегодня… сегодня у меня не было выбора. Завтра свадьба. А на моей руке уже темнели витые линии метки, и каждый раз, когда я смотрела на них, мне казалось, что узор чуть-чуть шевелится, будто пытается пробраться глубже, к самой кости.

Я остановилась у калитки. Она была не заперта — просто перекосилась на одной петле и держалась, кажется, только на честном слове. Внутри двора росла крапива по пояс, а на крыльце, прямо на досках, лежали сухие листья, которые никто не сметал уже много лет.

— Эй… — тихо позвала я, постучав костяшками пальцев по рассохшемуся дереву. — Ада? Это Нираэль. Из пекарни Вейра. Мне… мне нужно с тобой поговорить.

Тишина. Только ветер шелестел в сухой траве, словно смеялся надо мной. Я уже хотела развернуться и уйти, решив, что всё это глупость, как скрипнула дверь.

На пороге стояла Ада. От той женщины, которую я смутно помнила из детства — статной, с прямой спиной и тяжёлыми косами, которой все в городе чуть ли не поклонялись за её мастерство, — почти ничего не осталось. Она ссутулилась, будто пыталась стать меньше, незаметнее, слиться с тенью своего же дома. Глаза у неё были ясными, но в них застыло такое одиночество, от которого у меня внутри всё сжалось, как от холода.

— Что привело тебя в такой час? — сощурилась она, и в этом взгляде не было ни удивления, ни злости — только усталость, такая глубокая, что она казалась старше самого города.

— Что за испытание дают духи? — выпалила я, не давая себе времени струсить. Слова вылетели резко, как будто я хотела выстрелить ими, чтобы пробить эту тишину.

— Духи? К тебе приходили Руны? — переспросила она, и её голос прозвучал так, будто она вспоминала что-то очень далёкое, почти забытое.

Я лишь утвердительно кивнула, не в силах произнести это вслух ещё раз.

— Проходи, — она посторонилась, пропуская меня в дом. Пахло там не пылью и запустением, как я ожидала, а травами, мёдом и чем-то горьким, похожим на пепел. Этот запах был странным, почти уютным, и от этого контраст с тем, что ждало меня внутри, становился ещё страшнее.

Внутри было темно, но по углам горели маленькие масляные лампы, отбрасывая дрожащие тени, которые плясали на стенах, увешанных пучками сухих трав. На столе лежала раскрытая книга с пожелтевшими страницами, будто Ада читала её прямо перед моим приходом.

— Садись, — сказала Ада, указывая на колченогий табурет. — Значит, они выбрали тебя. Руны забрали часть моей памяти… Я не помню почти ничего. Не помню, что сделала не так, что они поступили со мной так жестоко. Они дарят одно желание, но я не помню, что загадала. Мне нечем тебе помочь. Они сами укажут путь, куда идти. А если воспротивишься — тебя ждёт смерть.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и эта резкая, знакомая боль вдруг вернула меня в реальность.

— Я не хочу бросать семью, — прошептала я, и голос мой дрожал, как пламя на ветру. — Но и не могу обмануть духов.

Ада наклонилась ко мне. Её лицо оказалось совсем близко, и в свете лампы я увидела, сколько в нём боли — такой старой, въевшейся в каждую морщинку, что она казалась частью её кожи.

— Я тоже была кем-то, — тихо сказала она. — У меня был жених, я хотела открыть мастерскую, печь хлеб. Я думала, что справлюсь. Справилась… но не так, как, видимо, хотели они. У тебя жених, свадьба на носу. А ты знала, что для Верона ты лишь выгодная сделка?

— Ты что такое говоришь? — я отшатнулась от неё, будто она плеснула в меня кипятком. Внутри всё вспыхнуло от обиды и гнева. — Он любит меня и дорожит мной!

— На сумасшедшую никто не обращает внимания, — спокойно, почти буднично ответила Ада, и от этой будничности становилось ещё страшнее. — Никто не замечает, как я тихо хожу и слушаю. Ты мне не веришь? Расскажи ему, что ты стала избранной. Посмотри на его реакцию. Посмотри, как загорятся его глаза — ведь для него ты станешь ещё более выгодной сделкой. Связанная с духами, избранная… Это же не просто жена, это статус, влияние, сила, которую можно использовать.

— Довольно! — я поднялась так резко, что табурет опрокинулся с громким стуком, эхом разлетевшимся по маленькой комнате. Звук был таким неуместным, таким резким, что на секунду мне показалось, будто я разбила что-то хрупкое.

Ада лишь рассмеялась — не зло, а устало, как смеются люди, которые давно перестали надеяться на понимание.

— Ты вернёшься уже другой, — продолжила она, будто и не слышала моего крика. — И ты, и твой спутник. Вот кого надо бояться — того, с кем тебе предстоит держать этот путь. Ведь именно от него будет зависеть твоя жизнь. В тех лесах не выжить обычному человеку. У нас нет сил, магии — ничего. Мы лишь вес, камушек для весов баланса двух миров.

Она тоже резко встала и задрала рукав своего платья. И тут я впервые заметила, что с её рукой было что-то не так.

— Этого я не забыла, — голос Ады стал твёрдым, холодным, как лёд. — Как на меня бросился зверь. Как он спасал свою шкуру, пока тот отгрызал мне часть руки.

Рука была изуродована, покрыта ужасными шрамами. Кисти и части до локтя не было — осталась лишь тонкая кость, обтянутая изуродованной кожей, будто природа отказалась залечивать эту рану, оставив её как напоминание.

Я отшатнулась, прижимая ладонь к груди, словно хотела удержать сердце, которое готово было выпрыгнуть от ужаса. Зачем я только пришла сюда? Зачем искала ответы у той, у которой не осталось ничего, кроме боли?

Ничего больше ей не сказав, я выбежала из дома. Холодный ночной воздух ударил меня по щекам, возвращая в реальность, но эта реальность теперь казалась мне чужой, неправильной.

Дойдя до поворота, я обернулась. Ада всё ещё стояла в дверях, глядя мне вслед. На секунду мне показалось, что в её глазах мелькнуло что-то вроде сожаления. Или это просто тень от лампы?

Я шла обратно в город, и с каждым шагом тяжесть на плечах становилась всё ощутимее, а страх в груди — всё гуще, плотнее, как туман, который заполняет лёгкие и не даёт дышать. Теперь я точно знала: завтра я не смогу просто надеть свадебное платье и улыбнуться гостям. Потому что я уже видела, что ждёт меня впереди. И я больше не могла делать вид, что этого не существует.

Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что слова Ады о Вероне застряли в голове, как заноза, и каждый раз, когда я пыталась их отогнать, они впивались только глубже. Что, если она права? Что, если, рассказав ему, я увижу не любовь и поддержку, а холодный расчёт в его глазах? И тогда я потеряю не только себя — я потеряю последнюю опору, которая у меня была.

Глава 4. Аксар

Я нигде не мог найти отца. Коридоры были пугающе тихими — не слышно ни тяжёлых шагов стражи, ни лёгкого шелеста платьев служанок. Даже воздух будто застыл, стал густым и неподвижным, как перед грозой. Куда все подевались? И почему эта тишина давит на виски, словно предвестник беды?

Я проверил тронный зал, малый зал, даже нашу обычную гостиную, где отец любил сидеть с чашкой горячего чая и разбирать донесения. Никого. Тогда я решил заглянуть в его покои, а потом осмотреть двор — вдруг он ушёл вместе с матушкой и сестрой? Но в памяти настойчиво царапалось: сегодня у него были важные дела. Он не стал бы уходить, не предупредив.

Подойдя к дверям отцовских покоев, я постучал. Тишина. Я постучал громче — и тут дверь от моего прикосновения чуть приоткрылась внутрь, словно её и не запирали. Из комнаты повеяло холодом, резким, неестественным, и пахло металлом. И чем-то ещё — тяжёлым, сладковатым. Кровью.

— Отец! — я распахнул дверь и ворвался внутрь. Мои сапоги наступили во что-то вязкое, противно хлюпнувшее под подошвой. Я даже не сразу понял, что это растекающаяся лужа крови.

— Отец?

От увиденной картины я остолбенел, будто кто-то выбил из меня весь воздух. Отец лежал неподвижно, в луже собственной крови, а из груди торчал клинок. Я узнал рукоять — это был один из пары кинжалов, которые он подарил мне на день рождения. Сам следил за их ковкой, сам накладывал на них зачарование, шептал какие-то старые слова над раскалённым металлом… И вот теперь один из них торчит в его груди.

Я медленно, будто во сне, подходил ближе, позабыв даже о том, что нужно дышать. Кто посмел убить короля? Кто посмел поднять руку на человека, который столько лет держал этот замок, эту страну — на своих плечах?

— Отец… Ты ведь не умер, да? — мой голос прозвучал жалко, по-детски, будто если я скажу это достаточно громко, он просто откроет глаза, улыбнётся и скажет: «Акс, ты опять пугаешь меня своими криками».

Тяжело осев рядом, я коснулся его плеча, слегка потряс. Ничего. Тело ещё было тёплым, но пульса не было — сердце остановилось. На лице застыла гримаса полного недоумения, будто в последние секунды он так и не понял, кто и почему ударил его.

Я потянулся к клинку, чтобы вытащить его, — не знаю зачем, будто это могло что-то исправить, — как вдруг в коридоре раздался топот сапог и крики. Стража бежала сюда.

— Схватить его! — голос был знакомым, но от этого только страшнее. Десмонд. Он первым ворвался в покои, указывая прямо на меня. Стража быстро окружила меня, грубо оттащив от отца. Я так и не успел вытащить клинок.

До меня медленно начало доходить, что тут происходит. Но это было невозможно. Это не могло быть правдой.

— Десмонд, что тут происходит?! — я постарался говорить твёрдо, но голос дрожал, срываясь. Он стоял спокойно, почти равнодушно, и в его взгляде было лёгкое недовольство — будто это я устроил весь этот беспорядок.

— Обыщите его! Мы могли не успеть! — скомандовал он.

— Есть! — рявкнул кто-то из стражи, и чьи-то жёсткие руки принялись шарить по моим карманам.

— Десмонд! Ответь мне! — я пытался удержать в себе остатки самообладания, но внутри всё рушилось.

— Вот, принц, смотрите, — один из стражников протянул Десмонду что-то. Это была вырванная страница из книги — пожелтевшая, с рваными краями.

— Что? — я не клал к себе никаких пергаментов. Я вообще не брал в руки никаких книг с тех пор, как… как говорил с Десмондом в хранилище. — Что это всё значит? — я повысил голос, попытался вырваться, но хватка стражи стала только крепче.

— Аксар Хейвен, ты обвиняешься в попытке завладеть драконьим обращением путём отцеубийства. И приговариваешься к смертной казни! — голос Десмонда прозвучал чётко, без эмоций, как приговор, высеченный в камне.

— Что?! — внутри всё рухнуло, будто пол ушёл из-под ног. Может, я ослышался? Может, это какой-то дурной сон? — Но я этого не делал!

— Извините, принц, но клинок ваш, заклинание в вашем кармане, и мы застали вас над телом погибшего короля, — сухо произнёс Пхат, глава стражи. Он не смотрел мне в глаза, только виновато отвёл взгляд и шагнул вперёд, давая знак вести меня прочь.

— Но я бы никогда не сделал этого, Пхат! — я умоляюще смотрел на него, на человека, который учил меня держать меч, который однажды спас меня от разъярённого быка на охоте. Но он лишь отвернулся.

— Это твоя вина, — шепнул мне Десмонд, когда меня вели мимо него. В этом шёпоте не было ни злорадства, ни торжества — только холодная уверенность.

И тут меня ударило воспоминание — острое, как лезвие. Наш разговор в хранилище. Книга, которую он листал, не поворачиваясь ко мне спиной. Его внезапная мягкость, эти странные объятия… Вот когда он подложил мне тот фрагмент! Пока я стоял, оглушённый его поступком, он сунул страницу мне в карман. Всё было спланировано до мелочей.

Внутри накатывала ярость — жгучая, ослепляющая. Как он мог так поступить? Не просто со мной — с отцом! Убить его, подстроить всё настолько чисто, чтобы убрать меня с дороги… И всё ради чего? Ради трона? Ради власти?

Но чтобы исправить ситуацию, у меня не было даже свидетелей. Замок был подозрительно пуст. Никто не видел, где я был и что делал. Никого, кто мог бы подтвердить мою невиновность.

Матушка. Чёрт! Я сказал ей, что иду к отцу. Она знала, куда я направляюсь. Может, она видела что-то? Или хотя бы сможет подтвердить, что я не мог этого сделать…

Меня уже вели по коридору, мимо знакомых картин, мимо дверей, за которыми когда-то звучал смех, мимо окон, через которые я смотрел на рассвет. Теперь всё это казалось чужим, ненастоящим — как декорации в плохо поставленном спектакле.

«Я не виноват», — хотелось кричать, но слова застревали в горле. Вместо этого я сжимал кулаки до хруста, и единственное, что оставалось — цепляться за эту мысль, как за последнюю соломинку: матушка. Она моя единственная надежда.

Глава 5. Нираэль

Я не поняла, как вернулась домой — лишь на рассвете, сама не помня, где бродила все эти часы. Не было никакого смысла ложиться спать. Даже не переодевшись, я отправилась кормить кур и доить корову — всё в той же ночной рубашке.

— Привет, Ягодка, надеюсь, тебе спалось хорошо, — я погладила пятнистый бок коровы и пошла за ведром и табуретом.

В ответ Ягодка протяжно замычала, махнув хвостом, чтобы отогнать назойливых мух. Мыслей в голове было столько, что они слились в сплошной гул, и я перестала слышать всё, что происходит вокруг.

— Нираэль? — голос прозвучал совсем близко.

Я вздрогнула и обернулась. За спиной стояла Лина, и вид у неё был ошарашенный. Если я уйду, она останется второй по старшинству после меня — на неё лягут все мои обязанности, вся тяжесть дома.

— Ты в порядке? И почему ты тут в таком виде? Ты вообще помнишь, что у тебя свадьба сегодня вечером? — Лина подошла, забрала у меня ведро с молоком и свободной рукой помогла подняться. — Ты так переживала, что не могла уснуть? Я слышала, ты бормотала во сне…

Я успела откатить рукав, чтобы спрятать метку, и завела руку за спину, будто испачкала её в чём-то мерзком.

— Я… Мне страшно, Лина, — выдохнула я не совсем то, что хотела сказать, но и это не было ложью.

— Чего бояться? Свадьба — это же чудесное торжество. Гости, песни, праздник, — Лина отставила ведро, накрыла молоко марлей, чтобы туда не попал мусор и назойливые мухи. — Но я вижу, что тебе страшно, и ты что-то недоговариваешь. На тебе совсем нет лица: глаза красные, вся перепачкалась.

Она вытерла грязь с моей щеки, потом погладила по плечам, плавно спустила руки вниз и взяла мои ладони в свои.

— Если ты боишься за нас, то… что это? — Лицо сестры вмиг переменилось: брови нахмурились. Она задрала рукав моей ночнушки и уставилась на чёрные узоры.

— Нираэль! Что это?! — уже громче спросила она, отчего я снова вздрогнула.

— Что у вас там? — к нам шла мама, на ходу повязывая платок на волосы.

Я хотела выдернуть руку, но хватка Лины была очень крепкой.

— Мама, ты только не переживай, ладно? — заговорила я первой, поворачиваясь к ней.

— Каждый раз, когда твои младшие начинают диалог с этой фразы, на моей голове добавляется по одному седому волосу, дорогая, — вздохнула мама. — Пресвятые калачи да ватрушки, ты чего это такая чумазая? Нира! У тебя же свадьба сегодня! Что…

Лина повернула мою руку, и матушка замолчала, уставившись на узор.

— Это что? — прошептала она, ухватившись за сердце.

— Ночью Руна нарекла меня избранной, — тихо сказала я. — Мне нужно будет покинуть Амбрит на какое-то время.

— На какое-то время? А что, если там с тобой что-то случится? Я этого не переживу.

— Я смогу постоять за себя. Я больше волнуюсь за вас.

— Мелкая засранка! — матушка шагнула ближе и крепко, до хруста в рёбрах, обняла меня. — Не забывай, что я твоя мать, и это я в ответе за всех вас, а не ты!

Моё сердце больше не выдержало, и я расплакалась. Со спины меня обняла Лина. Потом я почувствовала ещё одни объятия, потом ещё, а в конце маленькие ручки крепко вцепились мне в ногу — это была малышка Мэй.

Я ощутила всю их любовь и поддержку, и от этого мне хоть немного, но стало легче.

Мама отстранилась первой, вытерла слёзы с моего лица своим платком, потом утерла свои и тепло улыбнулась.

— Мы все тебя очень любим и никогда не сомневались в тебе, Нир. Лесные духи не выбирают кого попало. Они всё видят и всё слышат. Они выбрали тебя неспроста. Это шанс изменить свою судьбу. Пройди их испытание и вернись к нам живой, сильной, с гордо поднятой головой.

— А сейчас, думаю, тебе стоит пойти поспать немного, — Вет подошёл и легонько похлопал меня по плечу. — А то Верон сбежит из-под венца.

— Как думаете, духи разрешат отыграть свадьбу, а потом забрать Нираэль? — тихо подала голос Лея.

— Думаю, нам нужно поговорить с ними, но свадьбу придётся отложить на пару дней, — кивнула мама и хлопнула в ладоши. — Так, дети, задание: сестру уложить спать. Приготовить на всех завтрак. Тесто сегодня не ставить. А я пойду к старосте — надо всё объяснить.

От их уверенности, от ощущения, что всё должно пройти хорошо, мне стало намного спокойнее. И только теперь я по-настоящему почувствовала, как навалилась слабость и головная боль от бессонной ночи.

— Ты всегда заботилась о нас. Теперь мы позаботимся о тебе, Нира, — сказали близняшки Кира и Тара, обхватив меня с двух сторон.

Они повели меня в дом. Сначала мне стоило умыться, помыть руки и ноги, а уж потом лечь в чистую постель.

Глава 6. Аксар

Темница пахла сыростью и старым железом. Холод пробирался сквозь тонкую ткань рубашки, но я почти не чувствовал его. Боль была внутри, там, где ещё час назад была уверенность в том, что мир хоть немного справедлив.

Я сидел на узкой лавке, прислонившись спиной к шершавому камню, и сжимал кулаки так сильно, что когти впивались в ладони. Раз за разом наблюдал как свежи следы затягивались, оставляя после себя лишь подсохшие следы крови.

Это помогало не думать о лице отца. О том, как он смотрел в пустоту, не понимая, кто его ударил.

«Я не мог этого сделать», — шептал я про себя, как заклинание, как молитву. Но кому я это шептал? Стены молчали. Крысы шуршали где-то в углу, и это было единственным звуком.

Раньше я всегда старался всё делать правильно. Старался быть тем, кем меня хотели видеть: прилежным, внимательным, любезным. Когда отец хмурился, я запоминал, что сделал не так. Когда Десмонд улыбался, я верил, что мы братья, что мы вместе будем держать этот замок. Я защищал его репутацию, когда он напивался и устраивал сцены. Я прикрывал его, когда он опаздывал на советы. Я был хорошим. Я был правильным.

И вот теперь эта правильность обернулась против меня. Клинок мой. Заклинание моё. Я над телом. Три факта, которые складываются в приговор, и ни одного свидетеля, который мог бы сказать: «Он не мог этого сделать, он слишком сильно любил отца».

Но я не сдамся.

Я резко встал, от неконтролируемых мною эмоций за спиной появилась знакомая тяжесть - крылья, которыми я пользовался лишь по необходимости, а теперь они со мной из-за бушующий внутри злости к такой несправедливости.

Пусть они думают, что я сломлен. Пусть Десмонд празднует свою маленькую победу. Я не позволю ему стереть меня, как пятно с ковра.

— Эй! — я подошёл к решётке и ударил по ней ладонью. Звук разлетелся по коридору, сухой и резкий. — Стражник!

Через минуту из темноты появился силуэт. Пхат. Его черные глаза были опечалены, руки то и дело нервно сжимали рукоять меча. Какого ему видеть меня здесь?

— Чего тебе, принц? — голос его звучал устало, без злобы, но и без прежней теплоты.

— Мне нужно перо, чернила и чистый лист, — сказал я твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

Пхат хмыкнул, будто услышал нелепую просьбу.

— Зачем? Чтобы написать прощальное письмо?

— Чтобы написать правду, — я не отводил взгляд. — Я не убивал отца. И я знаю, кто это сделал. Десмонд подстроил всё. Он подбросил мне заклинание. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Ты видел, как он ведёт себя с властью. Дай мне шанс доказать это!

Пхат помолчал, переминаясь с ноги на ногу. В его глазах мелькнуло что-то — не вера, нет, скорее сомнение. Крошечная щель, в которую я пытался протиснуться.

— У меня нет права давать тебе перо, Аксар, — наконец сказал он, и впервые назвал меня по имени, а не по титулу. — Приказ пришёл сверху. От Десмонда.

— Значит, ты веришь ему? — голос мой стал тише, но от этого только злее. — Ты веришь, что я мог вонзить клинок в собственного отца?

Он не ответил. Просто покачал головой и пошёл прочь, оставив меня одного с моей яростью.

Но его молчание было громче любого крика. Оно означало, что никто не встанет на мою сторону. Никто не поверит мне, пока я сижу здесь, как зверь в клетке.

Значит, мне придётся выбраться самому.

Я отошёл от решётки и снова сел, но теперь уже не от отчаяния, а чтобы всё просчитать. В голове начал складываться план. Не красивый, не благородный, а простой и жестокий. Мне нужно было найти способ покинуть темницу. Найти того, кто не связан с Десмондом, кто ещё помнит, каким я был.

Моя цель больше не была в том, чтобы быть хорошим. Моя цель была в том, чтобы выжить. Чтобы выйти на свет и посмотреть Десмонду в глаза. Чтобы заставить его признаться. Чтобы он поплатился за то, что сделал с отцом. И за то, что он сделал со мной — украл мою честь, моё имя, моё будущее.

Пусть я больше не буду тем вежливым, старательным принцем, который всем угождал. Пусть теперь я буду тем, кто бьёт первым. Тем, кто не верит словам, а ищет доказательства. Тем, кто защищает не только других, но и себя.

Потому что если я этого не сделаю, Десмонд станет королём. И этот замок, этот город, вся страна будут жить под его лживой улыбкой.

Я провёл рукой по лицу, стирая пот и усталость. Где-то там, за стенами замка, была правда. И я найду её. Любой ценой.

***

Обед давно прошёл, в коридоре стояла глухая тишина. Никто даже не удосужился принести миску каши напоследок. И вот наконец послышались шаги.

Я не стал вставать и подходить к решётке — остался сидеть на лавке, вцепившись пальцами в грубые доски.

— Вставай. Для казни всё готово. В Эстарре объявлен траур, — голос Десмонда звучал буднично, будто он сообщал о смене караула.

— Быстро же ты подсуетился, — процедил я. — А чего один? Где стражники?

— Как же быстро клетка меняет людей, — он хмыкнул, разглядывая меня с ленивым любопытством. — Твой взгляд уже не такой тёплый. Глаза пылают яростью. Яростью ко мне. Не страшно. — Десмонд спокойно пожал плечами и взмахнул рукой.

На моих запястьях звякнули зачарованные кандалы — металл впился в кожу, перекрывая доступ к магии. Крылья исчезли, будто их и не было. Я не смогу сбежать. Ни сейчас, ни, возможно, никогда.

— Мне нужно поговорить с матушкой, — произнёс я, поднимаясь. Ноги едва держали.

— Она не хочет с тобой говорить. Ни с тобой, ни с кем-либо ещё. Узнав о кончине мужа, она потеряла сознание. Матушка не будет присутствовать на твоём последнем дне. Идём. Хватит пустой болтовни, у меня и без того много дел.

— Счастлив? — я сощурился, вглядываясь в его лицо, пытаясь отыскать хоть тень вины. — Мне противно, что ты мой брат!

— Ой, какие речи, молодой принц. Всё? Больше не питаешь ко мне тёплых чувств? Не хочешь перевоспитать меня? — в его голосе сквозила насмешка, от которой хотелось вцепиться ему в горло.

— Ты убил отца! — выкрикнул я и рванулся вперёд, но он жёстко перехватил мои руки, сжав запястья до хруста.

— Я? Чем докажешь? — зашептал он, глядя мне прямо в глаза. — Кровь была на твоих руках, Аксар. Ты всё разрушил, не я. А я всё исправлю, вот увидишь. Эстарра снова станет самой могущественной страной, а не просто гнездом полудраконов, которые умеют владеть огнём.

— Тебе не позволят отменить закон!

— Да? А вот посмотрим. Ах да, извини. Ты уже этого не увидишь.

Он жёстко толкнул меня к выходу.

Мысли метались в голове, как загнанные птицы. Время утекало сквозь пальцы. Я должен был предотвратить то, что затевал Десмонд. Должен был доказать всем, что я этого не делал!

Меня вывели на площадь, где уже собралась огромная толпа. Стоял глухой гул: люди перешёптывались, качали головами, не понимая, как я мог решиться на такое. Палач ждал, поправляя топор, а я никак не был готов к этой встрече.

— Прощай, Аксар, — бросил Десмонд, не оборачиваясь.

— Десмонд! — крикнул я ему в спину. — Я не допущу этого!

Он обернулся. Брови чуть приподнялись — будто он искренне ждал, что же я могу сделать сейчас, в своём положении. Затем, едва заметно ухмыльнувшись, он пошёл дальше, растворяясь в толпе.

Когда палач уже занёс топор, его резко остановили.

— Стойте!

Это был Пхат. Я на мгновение выдохнул — хоть кто-то здесь ещё не потерял рассудок. Все вдруг стали смотреть куда-то чуть выше меня.

— Никому не двигаться! Это духи леса!

Руны? Что они тут забыли?

Одна из них подлетела к моему лицу. Её золотые глаза будто смеялись. Она коснулась моей руки и улыбнулась:

—Мы выбираем тебя, Аксар Хейвен. Теперь ты избран, чтобы стать тем, кто дополнит чашу весов. Поспеши.

— Его рука! — Пхат подошёл ближе, заслоняя меня от толпы. — Отойди от него, — резко бросил он палачу и помог мне подняться с огромного пня. — Нельзя убивать того, кого отметила Руна. Мы вызовем гнев всего леса на наше королевство.

Я посмотрел на свою руку. На коже пылала метка — тонкая, золотая, будто выжженная светом.

— Но как? Руны никогда не выбирали для равновесия драконов, — прошептал я, не понимая, какой логикой руководствовались эти существа. Но в груди вдруг вспыхнула надежда — безумная, отчаянная, но такая необходимая.

— Казнь не отменяется, Аксар, — я не заметил, как Десмонд снова оказался рядом. Его голос звучал тихо, но отчётливо, перекрывая шум толпы. — Но если ты вдруг после всего случайно сгинешь в лесу, буду признателен. Пхат, проводи его до границы леса и возвращайся. Нельзя заставлять Рун ждать.

Брат боялся гневить духов. В гневе эти существа были страшны — они могли лишить нас всего, без чего королевство не проживёт и зимы.

Я сжал кулаки, чувствуя, как метка на руке пульсирует, отзываясь в груди. У меня появился шанс. И я не собирался его упускать.

Глава 7. Нираэль

Мама вернулась, расстроенная и недовольная после разговора со старостой. Она ходила из комнаты в комнату, будто пыталась унять в себе бурю, но та только разрасталась.

— Видите ли, у него сделка на следующий день, а потом он уезжает, и ему будет не до этого, — проговорила она, словно оправдываясь перед самой собой. — Брак нужно заключать сегодня. Деньги уплачены, продукты закуплены, гости все приглашены. Он отказался входить в наше положение.

Теперь ей предстояло собрать всех дочерей, надеть на каждую самое нарядное платье. А мы с Линой заплетём сёстрам волосы. Они у всех, как у мамы — светлые, блестящие, почти белые. Мы так ими гордимся, что стараемся не отрезать слишком коротко. А вот у Вета волосы тёмные — он взял внешность нашего отца и очень этим гордится.

Вдруг поднялся шум.

— Держи её, держи! — кричали Кира и Тара, пытаясь поймать снова сорвавшуюся с привязи соседскую собаку. Гаска повадилась гонять и есть наших кур, а частенько прорывалась и в дом, чтобы стащить булку.

— Опять она! Ловите эту негодницу! Платье, там платье! — закричала мама на весь дом.

Я как раз заплетала самую младшую, вплетая в косу цветную ленточку, когда в комнату ворвалась Гаска — большая, лохматая и совершенно непослушная. Мэй безумно боялась её. Я схватила сестрёнку на руки и забралась на кровать, крепко прижимая её к себе. Со страху она вжалась в меня изо всех сил, крепко обхватив шею.

— А ну иди сюда, гадина такая! — в дом ворвался сосед Фор с цепью, чтобы наконец зацепить Гаску.

В этой суматохе я не заметила, как она порвала подол платья.

— Это как называется, Фор? Твоя собака сожрала три моих курицы и… — мама осеклась, заметив кусок подола в пасти собаки. — Она испортила свадебное платье! — ещё громче заговорила она. Лицо матери стало красным, а сосед аж побледнел: все на улице боялись гнева нашей мамы.

— Мира, я возмещу тебе кур и оплачу починку платья, — торопливо заговорил Фор. — А собаку сейчас заберут, увезут на самые дальние поля. Мой знакомый возьмёт её к себе на ферму. Она больше здесь не покажется.

— Да кто сейчас возьмётся за платье… Убери это чудовище с глаз моих, — выдохнула мама, стараясь перевести дух и не поднимать ещё больший скандал.

Фор выволок Гаску из дома. Мама тяжело осела напротив платья. Я знала, как оно было ей дорого: это её собственное свадебное платье. Она хотела, чтобы каждая её дочь вышла в нём и прожила счастливую жизнь. А теперь оно было испорчено.

Мама тихо заплакала. Мы все собрались вокруг неё.

— Это же плохая примета, — прошептала она. — Если что-то случится с платьем, значит, свадьбы не будет или брак быстро распадётся.

Она утирала слёзы фартуком.

— У нас есть ножницы, — сказала я. — Я аккуратно обрежу надорванную часть. У платья будет новый красивый подол — чуть длиннее сзади и чуть короче спереди. Мне даже так ходить будет гораздо проще. Всё будет хорошо, ты только не плачь.

Я старалась её приободрить, и, кажется, немного получилось.

— Давай я займусь платьем, а ты закончишь причёски девочкам, а потом мы с мамой сделаем причёску для тебя, — Лина уже вернулась с ножницами и нитками. — Мама, я хорошо шью, доверься мне. Платье будет выглядеть на Нираэль просто шикарно.

Мама лишь кивнула, соглашаясь. Но я знала: теперь весь оставшийся вечер она будет переживать за меня и за мою свадьбу.

Я не верила в приметы. Верила лишь в то, что всё пройдёт хорошо.

В дверь кто-то постучал.

— Откройте кто-нибудь! Если это снова Фор, он не уйдёт отсюда невредимым, — предупредила всех мама и ушла в другую комнату.

— Я открою, — тихо сказала я, повернув ручку, и толкнула тяжёлую скрипучую дверь. — Верон? — прошептала я и быстро обернулась, чтобы мама его не заметила.

Выскользнула на порог, прикрыв за собой дверь.

— Ты же знаешь, как мама печётся о приметах. Тебе нельзя здесь быть.

— Да, я знаю, прости, но я не мог не прийти, — он осторожно взял мою руку — ту, где была метка. — Так это правда, — выдохнул он, поглаживая большим пальцем линии.

— Да.

— Я пришёл ещё извиниться за отца, — сказал Верон, и в его голосе слышалась усталость. — Но он стоит на своём: духи могут и подождать. «Мы же не отказываемся от долга, мы просто сначала устроим торжество, как положено в Амбрите!» К сожалению, его не переубедить. Ты уже знаешь, что попросишь у них?

— Ты про желание? Да, я уже думала об этом и советовалась с семьёй. Думаю, это очевидно: я пожелаю, чтобы мои родные наконец жили ни в чём не нуждаясь.

— Думаю, духи не скупятся на золото, — кивнул Верон. Он задумался, глядя куда-то вдаль, будто пытался представить это будущее.

— Нираэль? — послышался голос за дверью.

— Это мама. Мне нужно идти. Иди скорее, чтобы она не заметила тебя.

Он на прощание быстро чмокнул меня в щёку и побежал к калитке.

— Я иду! — крикнула я, возвращаясь в дом.

Пока мы всё собрали и привели себя в порядок, уже наступил вечер. По традиции невесту ведёт к алтарю отец — по улицам, с гордостью показывая свою дочь. Соседи, желая счастья, могут осыпать её лепестками, кто-то — крупой, а самые щедрые кинут горстку конфет или монеток.

Мне предстояло идти с братом. Ему хоть и было всего пятнадцать, но он вырос в отца и был уже чуть-чуть выше меня. Нам повезло: нас осыпали конфетами два раза и монетами один раз, а сёстры, шедшие позади, собирали всё в плетёные корзинки.

Было очень волнительно. Церемония проходила недалеко от наших домов, за дворами, на поляне — на фоне леса духов. Это было очень красиво.

Подходя ближе, мы увидели, что гости уже собрались: кто-то сидел за столами, кто-то стоял и разговаривал, а некоторые даже танцевали. Заметив меня, Верон дал всем знак, что невеста идёт. Гости повставали со своих мест и выстроились в коридор, ведущий к алтарю. У каждого в руках была жменька лепестков.

Сердце стучало, щёки горели от смущения и счастья.

— Если захочешь упасть в обморок, скажи заранее, — наклонившись ко мне, прошептал Вет.

В ответ я лишь пихнула его локтем.

Женщины перешёптывались, разглядывая подол моего платья и то, как мы его немного изменили. Да, спереди теперь было видно ноги почти до колена, но мне это нравилось: идти было и правда намного легче. Само платье было лёгким, но многослойным; в нём я чувствовала себя уютно и уверенно.

Брат передал мою руку в руку Верона, и мы встали у алтаря, готовые слушать слова клятвы. Кольца на подушечке держал его отец.

Он встал у алтаря, расправив плечи, будто хотел казаться выше и внушительнее. В его голосе звучала привычная властность, но в глазах мелькала тревога — он сам чувствовал, как воздух в деревне стал гуще, тяжелее, будто навис над поляной невидимый груз.

— Перед лицом предков и духов леса, — начал он, чуть повысив голос, чтобы перекрыть шёпот толпы, — я, староста Амбриты, скрепляю этот союз. Нираэль, ты стоишь здесь по своей воле?

— Да!

— Даруешь ли ты согласие на этот брак, чтобы укрепить наш город и почтить традиции?

Я собиралась вновь ответить «да», как ветер, который секунду назад лениво шевелил мои волосы, вдруг ударил с такой силой, что скатерти на столах взлетели, едва не перевернув всю еду следом. Птицы, сидевшие на ветвях, сорвались с мест и с криками улетели прочь. И наступила тишина - та, от которой кровь стынет в жилах.

А потом лес будто выдохнул это существо. Тени на опушке сгустились, сплетаясь в высокий силуэт, и шагнули вперёд. Не человек. Не зверь. Оно двигалось так, будто само пространство расступалось перед ним. Высокий силуэт, сотканный из теней и древесной коры, глаза горели холодным зелёным огнём. Оно не кричало, не рычало — оно звучало. Его шаг был как удар грома, его дыхание — как ураган.

— Вы посмели ослушаться воли Рун, — голос существа не исходил из его рта. Он звучал прямо в голове, царапая мысли. — Вы решили, что ваши традиции важнее равновесия?

Староста побледнел. Верон отшатнулся, выпустив мои руки. Гости замерли, будто превратились в восковые фигуры.

Существо посмотрело прямо на меня.

— Ты — избранная. Ты должна была войти в лес до рассвета. Ты нарушила срок. Теперь лес заберёт тебя сам.

Оно сделало шаг вперёд, и земля под его ногами треснула.

Я сорвалась с места. Не думая, не выбирая. Просто инстинкт выживания. Пробегая мимо лавки, я заметила чей-то меч в ножнах. Он будто ждал меня. Я не раздумывала — просто схватила его, и холодная тяжесть стали в ладони вдруг дала мне точку опоры.

Я неслась по тропинке, а за спиной слышался треск деревьев и тяжёлый, ритмичный шаг существа, которое гнало меня в лес. Ветви цеплялись за волосы, разрывали ткань платья, но я не чувствовала боли. Я чувствовала только одно: я должна успеть.

Лес принял меня с тихим вздохом. Тени сомкнулись за спиной, отрезая путь назад. Здесь воздух был другим — густым, звенящим от магии. И тут я остановилась, тяжело дыша, сжимая меч так, что побелели костяшки пальцев.

И увидела его.

Он стоял на самой кромке леса, наполовину скрытый тенью. Чёрные крылья были сложены за спиной, но чувствовалось, что он готов расправить их в любую секунду. Рога, тёмные, как обсидиан, слегка поблескивали в лунном свете. Он смотрел на меня не как на врага, не как на незнакомку — он смотрел так, будто увидел что-то, что искал всю свою жизнь.

«Спутник, которого мне стоит опасаться?» — пронеслось в голове, пока я пыталась унять дрожь в руке.

Мы замерли друг напротив друга. Между нами было всего несколько шагов, но они казались бездной. За моей спиной — гнев леса, впереди — человек с крыльями, которого, казалось, сама тьма сделала своим сыном.

Глава 8. Аксар

Тени окончательно сгустились, превратив лес в чернильную пропасть, где даже лунный свет казался чужим и ломким, будто его пропустили сквозь грязное стекло. Он не освещал — он лишь подчёркивал, где заканчивается безопасность.

Я осматривался, прислушивался к ветру, к каждому звуку. Хоть Руны и позволили мне войти в лес, все, кто живёт здесь помимо духов, гостям не будут рады. Лес не прощает тех, кто нарушает его тишину. А я нарушил её уже тем, что пришёл.

Ветки зашуршали. Шум заставил меня насторожиться, я резко посмотрел вперёд. Сквозь чащу бежала девушка. В этом тёмном лесу она выделялась, словно сама была осколком света: её светлые волосы переливались в лунном свете, а в глазах плескался чистый, неприкрытый испуг — такой, какой бывает только у тех, кто впервые понял, что мир куда больше и опаснее, чем ему рассказывали в детстве.

Если бы здесь была Эйна, она бы тут же выдохнула: «Это что, Лумина?» Моя сестра обожала истории про них — про тех, у кого волосы почти белоснежные, глаза небесно‑голубые, а за спиной— крылья, лёгкие, как утренний туман. В других землях их звали ангелами, но мы называли иначе. Слово «Лумина» у нас звучало почти как шёпот, как что‑то хрупкое, что боишься спугнуть. И сейчас, глядя на эту девушку, я почти слышал голос сестры: «Они приходят, когда мир начинает ломаться…»

Девушка остановилась, тяжело опираясь на ствол дерева. Её плечи вздрагивали от каждого шороха, пальцы до побеления сжимали рукоять меча. Она посмотрела вперёд и заметила меня. Я успел подойти чуть ближе, стараясь не издавать ни звука.

Неужели это она? Девушка‑человек — вторая чаша весов равновесия?

Её облик сбивал с толку. Она не выглядела так, будто умеет обращаться с мечом. Да и платье на ней было слишком праздничным: белые цветы в волосах, лёгкая многослойная ткань. Сбежала прямиком со свадьбы? Что может быть хуже, чем остаться без невесты в такой дивный праздник… если не знать, что этот праздник и нарушил равновесие. Именно в такие моменты, когда люди празднуют, не замечая трещин в мире, лес и начинает шевелиться.

Я собрался с мыслями и заговорил первым — нарочно спокойно, буднично, будто мы просто заблудились по дороге на рынок, а не бежали от гнева целого леса:

— Дальше идти нельзя. Тропа впереди уходит в овраг, там сейчас туман, в котором можно сломать шею. Нам нужно остановиться.

Она вздрогнула, будто звук моего голоса был ещё одной угрозой, крепче перехватила меч, отступила на шаг, прижимаясь спиной к шершавой коре.

Я постарался унять внутренний жар, чтобы крылья хоть немного сложились и не так пугали её. У меня это выходило не сразу: жар был не только в крови, он был в самой памяти — в том, как отец смотрел на меня в последний раз. Потом задрал рукав рубашки и показал золотую метку. Увидев её, девушка чуть расслабилась, но продолжала настороженно наблюдать за мной из своего укрытия.

За её спиной резко вскрикнула птица и захлопала крыльями. От испуга она выскочила из‑за дерева, оступилась и выронила меч. Он звякнул, ударившись о корни.

— Это просто птица, — спокойно сказал я. — Нам нужно устроиться на ночлег и найти хоть какой‑то еды. Спать придётся по очереди, чтобы ночью нас не загрызли местные обитатели.

Мне нельзя было упустить этот шанс — исправить всё, что натворил мой брат. Но ещё важнее было не натворить нового. Поэтому я спокойно подошёл, поднял её на ноги. Она ошарашенно уставилась на меня, будто не понимала, как можно быть таким… обычным в такой момент.

— Тебе нужно бояться не меня, а этот лес, — тихо добавил я, отпуская её руку. Затем поднял её меч и протянул. — Я Аксар. А твоё имя?

— Нираэль, — ответила она, забирая меч, и снова огляделась по сторонам, будто надеялась увидеть где‑то знакомый поворот тропы или хотя бы тень дома.

Ночь здесь была куда темнее тех, к которым я привык. Даже мои глаза, привыкшие к сумраку, с трудом различали очертания деревьев. Я огляделся: веток валялось столько, что с костром проблем не возникло. Но стоило ли вообще звать огонь? Не станет ли этот свет маяком для чего‑то, что лучше не звать? Я надеялся, что нет.

Призвав пламя, я опустил пылающую руку к сухим веткам. Те охотно загорелись, будто сами хотели тепла. Подняв взгляд, я заметил, что Нираэль наблюдает за моими действиями. Я ещё не привык, что она — человек, и в её мире горящая рука — это боль и сильнейший ожог. Для меня же это было привычно, почти незаметно. И всё же, поймав её взгляд, я на мгновение почувствовал себя чудовищем, которое играет с огнём, пока другие боятся его.

Заметив мой взгляд, она тут же отвела глаза и, подойдя ближе к поваленному стволу, села на него. Теперь она смотрела на пламя, но краем глаза я чувствовал, как она украдкой разглядывает меня. Я привык к чужим взглядам, к пересудам, поэтому никак не обращал на это внимания. Но её взгляд был другим — не любопытным, а ищущим. Словно она пыталась найти в моих рогах и крыльях хоть что‑то, за что можно зацепиться, чтобы не сойти с ума от страха.

— Ты хочешь спать? — снова спросил я. Нужно было решить, кто сторожит первым. Доверять охрану своего сна простому человеку не хотелось, но мне нужно было хоть немного поспать, чтобы прийти в себя. Я боялся, что мысли сейчас начнут сжирать меня изнутри, и если я потеряю контроль, то могу сжечь половину леса духов.

— Нет, — коротко ответила она.

— Отлично. Если захочешь спать или увидишь что‑то подозрительное — разбуди меня.

Обняв себя крыльями, словно тяжёлым, привычным одеялом, я прислонился к стволу дерева и прикрыл глаза. Крылья пахли дымом, даже запах плесени и сырости темницы ещё сохранился, но я старался не вспоминать часы, что просидел там.

Время тянулось медленно, как смола. Где‑то вдалеке хрустнула ветка.

— Это не дух, — тихо произнёс я, не открывая глаз. — Лес шумит. Не думаю, что нас захотят сожрать в первую же ночь.

Она не ответила. Лишь шумно выдохнула — будто пыталась выпустить из себя весь страх разом.

Я был рад, что она не лезет с расспросами. В её глазах я, наверное, был диковинной игрушкой — существом из страшных сказок. Но мне сейчас было не до объяснений. Сперва нужно разобраться с собственными эмоциями. Как доказать всем, что это не я убил отца? Как заставить их поверить, что я не чудовище, даже если выгляжу как оно?

А что, если попросить о помощи духов? Они ведь уже спасли меня от верной смерти… Но просить их ещё о чём‑то сейчас казалось слишком дерзким. Или слишком отчаянным.

Ветер снова пробежал по верхушкам деревьев, и на миг мне показалось, что лес шепчет моё имя. Не как угрозу, а как напоминание: ты здесь не один. И, возможно, не всё потеряно.

Глава 9. Нираэль

Спектр эмоций наконец достиг своей предельной точки — и будто лопнул. Когда рука Аксара вспыхнула огнём, я едва не закричала, но удержалась. А теперь, когда он уснул, я смогла выдохнуть. Только сейчас всё происходящее начало медленно раскладываться по своим местам.

Я сбежала со своей свадьбы. Маму, наверное, хватил удар от страха за меня. Они все там, должно быть, сходят с ума от тревоги. Опустив взгляд на платье, я увидела, как перепачкался подол: местами он стал грязным, местами — зелёным от травы. На ногах проступили царапины, но это не страшно. Дома меня ждала сумка с вещами и едой — та, которую я должна была взять с собой. Но судьба решила иначе.

Теперь мне придётся бродить по лесу духов в свадебном платье. Мама пришла бы в ужас вдвойне.

А что Верон? Меня немного царапнула обида от того, как он отшатнулся от меня у алтаря. Но, может, он просто испугался существа, вышедшего из леса? Раньше лес был спокойным и тихим — раньше, когда чаши весов равновесия стояли ровно. Я промедлила. Решение сыграть свадьбу именно сегодня стало ошибкой.

Я посмотрела на меч и осторожно попробовала его вытащить. Лезвие сверкнуло бликом от костра. Интересно, он острый или просто висел на стене как украшение? У старосты таких на одной стене висит не меньше десяти. Неужели я стащила подарок для него? Надеюсь, он не затаит злобу — хоть я и сама его не слишком жалую.

И этот парень… Кто он? Вернее, что он? Рога, крылья — демон? У нас про таких только в детских сказках пишут. Не знаю, что поразило меня больше: чёрные кожаные крылья с фиолетовым отливом, рога, пылающая рука, с которой ничего не случилось… Или, может быть, глаза? Таких я в жизни не встречала: тёмно‑фиолетовые, с чёрными вкраплениями. Очень красивые, но в них столькоболи… Интересно, что с ним случилось?

Ада говорила, что нужно остерегаться своего спутника. Но не слишком ли поспешны мои выводы? Он предаст? Бросит меня в том ущелье, о котором говорил?

— Ты что же, спать и вовсе не собиралась? — его голос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула.

Костёр почти погас, и темнота уже не казалась такой густой. Неужели я просидела, погрузившись в свои мысли, так долго?

— Я… я задумалась, — тихо ответила я.

— Ложись, поспи. Не думаю, что в темноте ты увидишь лучше, чем мы, чтобы идти куда-то уже сейчас, — он подкинул дров в костёр, и пламя снова взметнулось, разгоняя тени.

Только сейчас я заметила, что крылья и рога исчезли. Когда это произошло? Я попыталась подняться на ноги, но они затекли и не слушались. В итоге я просто сползла на мягкий мох и легла рядом с бревном. Сидя, как он, я точно не смогу заснуть. Голова вдруг разболелась — нужно было лечь гораздо раньше, но я ушла в свои переживания и потеряла счёт времени.

Разбудил меня приятный аромат жареного мяса — такой густой и пряный, что живот проснулся раньше, чем я открыла глаза. Это была не курица, но пахло куда лучше всего, что я когда-либо пробовала.

— Ешь и идём, — коротко бросил Аксар. — Метка, что оставили нам Руны, тянет нас дальше. Чем дольше мы остаёмся на месте, тем сильнее она разъедает руку.

Он был прав: метка зудела, будто по коже ползли невидимые муравьи, а внутри нарастало тягучее, настойчивое ощущение, будто кто-то невидимый подталкивает меня вперёд. Я не желала остаться без руки. Интересно, получится ли вернуться домой целой и невредимой?

Я невольно подумала о доме. Мама, наверное, уже замесила новую партию теста, а младшие братья носятся по улице, поднимая пыль. Я вдруг так остро соскучилась по этой утренней суматохе, по запаху свежего хлеба и по тому, как всё в мире казалось простым и понятным.

У костра торчала палка с куском мяса. Аксар лениво дожёвывал свой кусок, глядя куда-то в сторону. Я будто и вовсе не представляла для него интереса. Может, у него тоже есть желание, которое он спешит загадать? Или его вообще ничего не волнует, кроме этой проклятой метки?

Хоть я и была любопытной, навязываться не любила. Не хотела лезть к нему в душу, если он не готов её открывать. Но тишина вдруг стала слишком громкой.

— Чьё это мясо? — спросила я, чтобы просто нарушить эту отстранённость.

— Не всё ли равно? Я поймал, приготовил — тебе остаётся только съесть. Поторопись. Лес просыпается. Ночь прошла спокойно, не уверен, что день будет таким же. Ваш мир вообще хоть что-то знает об этом месте?

Откусив кусочек, я замерла от неожиданного вкуса — сочного, насыщенного, будто в нём была сама жизнь леса. Он был так хорош, что на секунду я забыла обо всём. Почувствовав на себе взгляд Аксара, я поняла, что так и не ответила на его вопрос.

— Мы знаем только, что Руна может выбрать любого, кого захочет, и даёт шанс на одно желание. На этом всё, — тихо призналась я.

— Очень скромные познания, — хмыкнул он.

— А можно узнать побольше? — не сдалась я.

— О чём? — его взгляд потемнел, будто он уже жалел, что вообще заговорил.

— Ты кто? Демон? Ящерица? Прости, если оскорбила, просто интересно. Сейчас ты выглядишь почти как обычный человек.

— Почти? — он приподнял бровь.

— Ну… глаза. У нас таких не бывает. Тёмно‑фиолетовые, с чёрными вкраплениями.

— Обычный цвет, — пожал он плечами и поднялся на ноги. Потом посмотрел мне прямо в глаза. — И да, я не ящерица. Я дракон.

Я поперхнулась последним кусочком и закашлялась.

— Если в вашем мире есть представление о том, какими должны быть драконы — мы не такие. Только крылья, рога и магия огня. Идём.

Больше спрашивать я ничего не стала. Нужно было переварить услышанное, да и желудок был полон, приятно и тяжело.

Мы прошли совсем немного и остановились у расщелины. Вниз вела узкая, выщербленная тропа, смотреть на которую было страшно. Но метка снова дёрнула меня вперёд — настойчиво, почти болезненно. Нам нужно было пройти именно тут. Почему нельзя было сразу встретить нас на опушке? Почему мы должны пробираться через этот лес, рискуя жизнью, чтобы получить одно-единственное желание?

«Чтобы улучшить жизнь моей семьи, я должна пройти испытание, которое подготовили Руны», — пронеслось у меня в голове. Если так, то я готова на всё. Лишь бы вернуться домой и обрадовать их.

Расщелина была не такой уж широкой — в некоторых местах её, наверное, можно было бы даже перепрыгнуть. Но делать это над пропастью, где внизу клубился холодный туман, было чистым самоубийством.

— Как быть? — наконец спросила я, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какого-то обхода.

— Это скорее вопрос к тебе, — холодно отозвался Аксар. — Я могу перелететь. Будешь прыгать?

— А как насчёт того, чтобы помочь? Нам нужно добраться туда вдвоём.

— Я знаю условия, — его голос звучал ровно, без эмоций. — Мои крылья могут поднять только мой вес.

«Тоже мне, дракон, — горько подумала я. — Крылья и способность летать, а помочь никому не можешь».

Я снова принялась искать хоть какое-то сужение, где прыжок был бы не таким страшным. Но время утекало. Рука горела всё сильнее, будто метка решила наказать меня за промедление.

— Ты будешь прыгать? — голос Аксара звучал почти безразлично.

Я подняла глаза — и похолодела. Аксар уже стоял на той стороне. «Крылатый гаденыш!» — пронеслось в голове, но я тут же подавила вспышку злости.

— Тебе бы стоило поторопиться, — он смотрел мне за спину, и лицо его вдруг изменилось: брови сошлись, взгляд стал острым. Он сделал шаг к краю и протянул руку. — Я поймаю. Прыгай!

— Легко сказать! — крикнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Обернувшись, я увидела, как из чащи на меня смотрят два огромных немигающих глаза. Существо было странным: тело как у оленя, а морда — вытянутая, собачья, чем-то напоминавшая Гаску. Оно медленно наклонило корпус, будто примериваясь, и я поняла: оно собирается броситься на меня. Может, даже хочет столкнуть в ущелье.

Не раздумывая, я швырнула меч на ту сторону — почти попала Аксару в голову, но он успел уклониться.

— Сочту за то, что ты плоха в меткости, — спокойно бросил он, будто это был самый обычный день.

Лесной зверь взвыл и рванул с места. Я рванула следом — не столько к прыжку, сколько прочь от этого воя. Никогда раньше я не прыгала через пропасти. Не знаю, чего в тот момент боялась больше: того, что неслось на меня со всех ног, кромешной темноты ущелья, где совсем не хотелось сгинуть, или мысли, что в последний момент Аксар уберёт руку и уйдёт, оставив меня падать.

Но я ошиблась. Я почти допрыгнула, и если бы он резко не дёрнул меня на себя, я бы повисла на самом краю — и не уверена, что смогла бы удержаться.

Тяжело дыша, я чувствовала, как дрожит всё тело. Рев зверя повторился, но цоканье копыт стало удаляться — он уходил.

— Он ушёл, а ты боялась прыгать, — спокойно сказал Аксар. — Может, отпустишь меня уже?

— Что? — я и не заметила, как вцепилась в его рубашку. Пальцы будто сами нашли опору. Ткань была приятной, шёлковой, дорогой — совсем не такая, как наши простые платья.

— Прости… и спасибо, что помог, — выдохнула я.

— А мог не помочь? — он снова изогнул бровь, лицо оставалось бесстрастным. Крыльев уже не было — исчезли, будто их и не бывало.

Я не ответила. Просто подобрала меч, и пошла вперёд. Лес будто расступался перед нами, выпуская на открытое поле, залитое бледным утренним светом.

Глава 10. Аксар

Поле? Не думал, что здесь будут такие открытые места. Внутри щёлкнуло — опасность, острая и холодная, как лезвие, скользнувшее под кожу. Мы тут как на ладони, без прикрытия, без шанса раствориться в тенях. Любой хищник, любой дух, что следит за нами из темноты, увидит нас за сотню шагов.

Взглянув на метку на своей руке, я заметил, что она совсем немного, но исчезла — словно сама земля этого места пыталась её стереть, будто не хотела признавать мой путь. Или, наоборот, проверяла, достоин ли я идти дальше. Нужно было двигаться, не стоять на месте, не давать страху пустить корни.

Мы зашли в тыквенное поле, но почему это, на первый взгляд, мирное место вызывало у меня такое чувство тревоги? Будто мы ходим по спине спящего чудовища, и каждое наше движение — это шаг по рёбрам, которые могут в любой момент сомкнуться. Ноги то и дело заплетались в лозе, которая была усыпана мелкими колючками — они впивались в сапоги, напоминая, что здесь нет ничего безобидного. Листья были большими, шуршащими, тяжёлыми, и так же цеплялись за одежду, будто пытались удержать, замедлить наш шаг.

Пройдя ещё немного вперёд, под ногами стали появляться кочки. Отодвинув сапогом лист, я увидел недозрелую тыкву. К моему и без того нехорошему предчувствию добавилось ещё больше тревоги — на них тоже росли шипы. Не просто бугорки, а острые, хищные иглы, будто тыква знала, что ей придётся защищаться. Я остановился, чтобы напрячь своё чутьё, лучше осмотреться, вслушаться в тишину, которая здесь звучала громче крика.

— Что-то не так? — спросила Нираэль, тоже оглядевшись. В её голосе не было паники — пока только настороженность, лёгкая, как первый мороз на луже.

— Постарайся ничего не раздавить здесь, — изрёк я, стараясь говорить ровно, без нажима.

— Ты про тыквы? Что может случиться? Это ведь просто поле с тыквами, — она пожала плечами, и в этом жесте было столько человеческой простоты, что на миг я позавидовал ей. Она действительно считала это место обычным. С первого взгляда так и могло показаться: поле как поле, урожай, солнце, тишина.

— А ты присмотрись получше, — я кивнул на тыкву побольше, ту, что лежала чуть в стороне, почти наполовину скрытая листвой.

Я готов был поклясться, что та будто дышала — едва уловимо, как вздымается бок у спящего зверя. Но стоило мне взглянуть на неё прямо, как движение прекратилось, и тыква снова стала просто тыквой — тяжёлой, бугристой, неподвижной.

Нираэль нахмурилась, чуть наклонилась вперёд и мечом осторожно отодвинула листву, чтобы взглянуть.

— Эта лоза явно не от обычной тыквы, я такой не видела, — тихо сказала она, будто боялась нарушить тишину и тем самым разбудить что-то. — Поле ведь не может оказаться живым, верно? — она нервно посмеялась, звук получился ломким, как сухая ветка. И снова огляделась, будто искала подтверждение своей правоте в неподвижных стеблях. — Тогда, может, нам стоит поспешить?

Я кивнул, и мы продолжили идти дальше, стараясь меньше задевать всё, что было покрыто шипами. Каждый шаг давался с усилием: лоза цеплялась, листья шуршали, будто перешёптывались между собой, и даже воздух здесь казался гуще, тяжелее, чем в лесу.

Пройдя больше половины поля, меня окликнул взволнованный голос Нираэль.

— Аксар?

— В чём дело? — я обернулся, не было никакого желания останавливаться, но её голос звучал иначе — не как вопрос, а как предупреждение.

Она смотрела на меня, потом медленно опустила взгляд под ноги.

— Оно обвивает мою ногу, будто змея, — голос дрожал, она старалась держаться, но паника уже царапала слова. — Этого мне ещё не хватало…

Поле вокруг нас вдруг зашуршало — не так, как от ветра, а будто тысячи сухих стеблей одновременно пришли в движение. Что-то катилось на нас со всех сторон, тяжёлые, округлые формы мелькали между листьями. Тыквы. Они больше не притворялись плодами.

Я мог легко убраться отсюда, взлетев, крылья уже зудели от напряжения, готовые разорвать воздух. Но если брошу её тут, мне нет смысла идти дальше. Всё, что я делаю, теряет смысл без неё.

— Тыквы. Они решили напасть на нас, — мой голос прозвучал жёстко, чтобы перекрыть нарастающий шум. — Ты точно ничего не трогала?

— Я просто шла за тобой! Ну… случайно стукнула мечом по одной, — она виновато вскинула руки, будто это могло всё исправить.

— Руби лозу, пока она не вонзила в кожу шипы, а я разберусь с остальным. Стой рядом, — приказным тоном ответил я ей, не оставляя места для споров.

Неужто они взбесились только потому, что по ним стукнули? Никогда не слышал, чтобы тыквы нападали — в легендах, в сказаниях, даже в самых диких байках. Но нам нужно было спешить, а не разбираться в ботанике.

— Готово, — через мгновение выдохнула Нираэль. — Может, я могу помочь?

— Нет, я справлюсь. Просто держись позади, — отрезал я, но в глубине души был благодарен, что она не струсила, не побежала, а осталась стоять с поднятым мечом — упрямая, решительная. Я думал, что люди бегут от опасностей, особенно женщины, особенно в свадебных платьях. А она стояла и смотрела врагу в лицо.

Первая тыква, огромная, с длинными, изогнутыми шипами, со всей скорости вылетела мне прямо в лицо. Я успел обдать её огнём, но, к моему удивлению, скорости она не сбавила. Пламя лизнуло кожуру, вспыхнуло на миг и погасло, будто тыква смеялась над моей магией.

— Пригнись! — я успел пригнуться и дёрнуть за руку Нираэль. Пылающая тыква пролетела над нами, ударилась в землю и разлетелась на части, обнажив ярко‑оранжевую мякоть и тучи семечек.

— Я думала, она испепелится в тот же миг, — выдохнула Нираэль, глядя на ошмётки.

— Одолжи меч, — кивнул я на её оружие.

— Вот, — она протянула его без колебаний.

— Отлично, — поднявшись на ноги, я обхватил рукоять двумя руками. Теперь это был не просто меч — это был инструмент, способный разбивать эту странную, живую броню.

Я не ожидал, что им настолько плевать на огонь. Но при ударе об землю тыквы разбивались, и больше не двигались. Ошмётки семечек и ярко‑оранжевой мякоти летели во все стороны, оседая на одежде, на земле, на листьях, будто само поле плакало оранжевыми слезами. Вскоре я стоял, окружённый разбитыми тыквами, тяжело дыша, чувствуя, как жар магии медленно уходит из рук.

— Неплохая тренировка получилась, ты в… — я замолчал на полуслове, увидев внешний вид Нираэль.

Платье, когда‑то белоснежное, теперь было покрыто оранжевой кашицей, в волосах запутались семечки, на щеке темнело пятнышко мякоти. Она выглядела так нелепо и одновременно так отчаянно, что я не сдержался и расхохотался — от всей души, громко, почти до слёз. Это был смех не над ней, а над всей этой абсурдной ситуацией: дракон, девушка в свадебном платье, поле живых тыкв и битва за право просто пройти по тропинке.

— Не. Смей. Смеяться! — выпалила она, и в её голосе было столько возмущения, что смех стал только громче.

Но я не смеялся над ней. Я смеялся потому, что в этот короткий миг весь кошмар, что тянулся за мной, будто отступил на шаг. Вина перед отцом, тень брата, тяжесть метки — всё это на секунду перестало давить.

Отдышавшись от приступа смеха, я смог лишь кивнуть, намекая на то, что нам бы пора уйти отсюда, пока поле не придумало что‑то новое.

— Идём, здесь наверняка есть водоём. Там и помоешься, — сказал я, стараясь вернуть голосу серьёзность, но уголки губ всё равно предательски ползли вверх.

— Видела бы мама, во что я превратила её платье, — она шла, бубня себе под нос и раскидывая в разные стороны с себя тыквенные ошмётки, будто пыталась стряхнуть с себя не только мякоть, но и весь этот день.

Давно я так не веселился. И смешно от этой тыквенной ситуации было только мне одному — и от этого я был даже рад. Ведь в этот короткий миг я стал просто собой, на какие‑то секунды отбросив весь кошмар, что остался за моими плечами и ждал моих действий. Пусть ненадолго, но я снова почувствовал себя живым.

Мы шли по узкой тропе, что змеилась между остатками лозы, будто поле, выдохнувшись, отступило, но не сдалось. Каждый шаг всё ещё отдавался в ушах хрустом сухих стеблей — как будто земля напоминала: ты здесь чужой. Нираэль шла чуть впереди, стряхивая с платья последние ошмётки мякоти, и время от времени бросала на меня короткие, колючие взгляды — мол, не вздумай снова рассмеяться. Я и не собирался. Теперь, когда адреналин схлынул, на плечи снова легла привычная тяжесть.

— Тут пахнет водой, — тихо сказал я, втягивая воздух. В нём действительно чувствовалась сырость, смешанная с запахом прелых листьев. — Должно быть, впереди ручей или небольшое озеро.

Нираэль ничего не ответила, только кивнула.

Тропа вывела нас к небольшому пруду, окружённому камнями, покрытыми зелёным мхом. Вода стояла неподвижная, тёмная, как застывшее стекло, и отражала небо, которое уже начинало сереть — день перевалил за середину, а мы всё ещё были в пути.

Нираэль тут же опустилась на колени у кромки воды и принялась смывать с рук оранжевую кашицу. Она делала это осторожно, будто боялась спугнуть тишину, но я видел, как дрожат её пальцы — не от холода, а от запоздалого страха.

— Не бойся, — неожиданно для самого себя произнёс я. — Здесь безопасно. По крайней мере, пока.

Она подняла на меня глаза — в них не было благодарности, только усталость и упрямое желание не показывать, как сильно она напугана.

— Я не боюсь, — буркнула она, отводя взгляд. — Просто… платье. Мама его шила.

Я не знал, что на это сказать. Моя мама королева и одежду для меня никогда не шила. Я присел на камень чуть поодаль и опустил руку в воду. Она была ледяной, и на миг боль от холода заглушила ту, что жила внутри.

На миг между нами повисла тишина, но она уже не была колючей. Скорее, она стала чем‑то вроде передышки — короткой, хрупкой, но настоящей.

— Знаешь, — вдруг сказала Нираэль, поднимаясь на ноги и отряхивая подол, — я думала, драконы — это огромные чудовища, которые сжигают деревни и крадут принцесс.

Уголки моих губ снова дёрнулись, но на этот раз я сдержал смех. Про принцесс она была отчасти права — у нас и правда есть давняя традиция. Драконы любят драгоценности, но самое ценное из них — женщина, твоя возлюбленная. Для нас она — самое большое сокровище, которое мы оберегаем и храним всю жизнь, бережнее любого золота, любого самоцвета.

— А я думал, невесты в день свадьбы только плачут и прячутся по комнатам, — ответил я, поднимаясь. — А ты бежишь через лес, сражаешься с тыквами и отмываешь платье у чужого пруда.

Она фыркнула, но в этом звуке уже не было злости — только усталое облегчение.

— Ладно, герой. Куда дальше?

Я снова посмотрел на воду, на небо, которое становилось всё светлее.

— Дальше, — ответил я, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться на крутой берег, — мы идём туда, куда она нас ведёт. И на этот раз постараемся ничего не задевать.

— Мои сёстры не поверят, если я расскажу, как на нас напало поле из тыкв, — тихо пробормотала Нираэль. В её голосе не было ужаса — скорее, она пыталась убедить саму себя, что это всё был какой-то нелепый сон.

— Зато после битвы ты сама стала частично одной из них — тыковкой, — я всё же не смог сдержаться. Шутка вырвалась сама собой, и я тут же поймал себя на том, что улыбаюсь. Давно мне не хотелось просто поддеть кого-то, не думая о последствиях.

— Ах ты, мерзкий дракон! — она вскинулась и, не раздумывая, стукнула меня кулаком в плечо. Тут же ойкнула, схватившись за руку, и принялась трясти ушибленную кисть, морщась от боли.

— Полегче, госпожа тыковка, — спокойно заметил я, даже не пошатнувшись. — Мы, драконы, очень крепкие. Ваши хрупкие человеческие руки лишь пощекочут нас.

— Я Нираэль, а не тыква! — выпалила она, и в её глазах сверкнуло такое искреннее возмущение, что мне снова захотелось улыбнуться. Но я лишь вскинул бровь, оглядывая её с нарочитой тщательностью — от спутанных светлых прядей, в которых запутались тыквенные семечки, до подола платья, который теперь был не белоснежным, а цвета спелой тыквы.

— Была бы ты у меня в королевстве, тебя бы уже отчитал кто-нибудь из прислуги за неподобающее отношение к принцу, — нарочно протянул я, растягивая слова. Мне забавляло то, как быстро меняется её мимика: от ярости к удивлению, от смущения к упрямому огню в глазах.

Она застыла, рот приоткрылся от неожиданности, и на секунду в её взгляде мелькнуло что-то вроде благоговейного испуга. А потом щёки вспыхнули, и она тут же взяла себя в руки.

— Ещё не хватало! Заносчивого принца — даже и не думай. Кланяться в реверансе не буду!

— Ну, мы сейчас в лесу, здесь не обязательно, — пожал я плечами, делая вид, что ничуть не обижен, и пошёл вперёд, нарочно чеканя шаг, будто настоящий принц на прогулке.

Она хотела снова меня стукнуть — я видел, как рука замерла в воздухе, сжавшись в кулак. Но потом она опустила её, шумно выдохнула и вместо удара просто смахнула с рукава прилипшую косточку.

— Знаешь, — вдруг сказала она, догоняя меня и стараясь идти в ногу, — если ты будешь и дальше так себя вести, я начну думать, что все эти рога, крылья и огонь — просто чтобы казаться страшнее, а на самом деле ты обычный… ну, вредный мальчишка.

Я чуть не споткнулся. Остановился, медленно повернулся к ней.

— Обычный мальчишка не смог бы перебить целое поле колючих тыкв, — сухо ответил я, но уголки губ всё равно предательски ползли вверх. — И уж точно не смог бы терпеть удары человеческих кулачков.

— Значит, ты просто вредный мальчишка с крыльями, — буркнула она, но в её голосе уже не было злости. Только усталость и эта упрямая, живая искорка, которая не давала ей сломаться.

Мы снова пошли вперёд. Лес вокруг уже не казался таким враждебным — может, потому что мы вдвоём только что победили целое поле, а может, потому что сейчас он просто шуршал листьями, как будто подслушивал нашу перепалку.

***

Где-то над тропой, почти невидимые в дрожащем воздухе, висели Руны — крошечные духи, сотканные из света и тени. Они не были похожи ни на людей, ни на зверей: их силуэты то расплывались, как дым, то собирались в хрупкие фигурки с длинными тонкими пальцами и глазами, сверкающими, будто осколки хрусталя.

Они хихикали, перешёптываясь так, что шелест напоминал треск сухих травинок под ветром. Одна, самая бойкая, с венчиком из лунных нитей в волосах, кружилась вокруг Аксара, будто пыталась заглянуть ему под крыло, и шептала:

— Он такой серьёзный! Даже когда шутит, всё равно будто на страже. Как думаешь, он вообще умеет смеяться по-настоящему?

Другая, постарше и поспокойнее, покачала полупрозрачной головой:

— Умеет. Просто не хочет. Слишком много вины тащит за собой. Смотри, как он старается держаться ровно, чтобы не напугать её.

— А она! — подхватила третья, маленькая и юркая, похожая на искру. — Она ведь злится, а сама всё время на него поглядывает. Не потому что боится, нет… Ей хочется верить, что он не подведёт.

Духи зашуршали крыльями, и спор разгорелся с новой силой. Они спорили, перебивая друг друга, взмахивали руками, и от этих движений воздух рябил, как вода от брошенного камешка.

— Он её спас! Значит, уже не просто попутчик.

— Да он всех спасает, это у него по обязанности!

— А вот и нет. Он смеялся над ней, но не грубо. Он хотел, чтобы она перестала бояться. Это другое.

И тут вперёд вынырнула самая дерзкая Руна — та, что всегда ставила на самое рискованное. Её глаза вспыхнули алым, как угольки.

— Ставлю три капли росы на любовь! — выпалила она, хлопнув в ладоши. — Запретную! Дракон и человек. Что может быть интереснее?

Остальные замерли, а потом снова зашумели:

— Ты с ума сошла! Это же опасно! Равновесие не любит таких игр!

— Именно поэтому это будет самое яркое! — не сдавалась дерзкая. — Любовь между мирами — это как искра в сухом лесу. Либо сгорит дотла, либо осветит всё вокруг.

Она щёлкнула пальцами, и в воздухе над головами Аксара и Нираэль закружилась крошечная золотая спираль — едва заметная, словно случайная пылинка света. Это была её ставка: знак, что интерес Рун стал ещё больше, что теперь они не просто наблюдают, а подталкивают, дразнят, проверяют, как близко эти двое могут подойти друг к другу, прежде чем мир скажет «нельзя».

Аксар ничего не замечал. Его внимание было приковано к тропе, к едва слышному пульсу метки, к тому, как Нираэль старается идти ровно, будто стыдится, что её ноги всё ещё немного дрожат после битвы с тыквами.

Нираэль тоже не видела духов. Она чувствовала только, как вдруг стало чуть теплее, будто солнце на секунду выглянуло из-за туч, и как странно кольнуло в груди, когда Аксар, не глядя, чуть замедлил шаг, чтобы она могла поравняться с ним.

Руны снова захихикали.

— Видели? Он даже не понял, что сделал.

— А она… она заметила.

— Ставлю ещё каплю росы на то, что она первая что-нибудь скажет.

И они снова закружились, лёгкие, как дыхание ветра, оставляя за собой едва уловимый аромат — смесь мёда, грозы и чего-то древнего, почти забытого. Они играли с чувствами, потому что для них это было не просто развлечение: это был способ почувствовать, как колеблется равновесие, как мир дышит, как в нём рождается что-то новое — и опасное, и прекрасное одновременно.

Глава 11. Нираэль

Тропа вывела нас на небольшой пригорок, где ветер наконец-то мог разгуляться — он больше не цеплялся за каждую ветку, не тормозил нас, будто сам лес здесь чуть ослабил хватку. Я шла чуть позади Аксара, потом поравнялась с ним и тут же, сама того не замечая, потянулась поправить подол. Глупая привычка. Как будто, если расправить складки, платье снова станет белоснежным, а не тыквенно‑оранжевым, покрытым подсохшей мякотью и прилипшими семечками.

Аксар шагал ровно, спокойно, будто мы не только что отбивались от катящихся на нас шипастых тыкв, а просто вышли на утреннюю прогулку. Мне хотелось подражать этой его невозмутимости, казаться такой же собранной, но пальцы всё равно нервно теребили ткань.

Он вдруг замедлил шаг, и я уже приготовилась услышать что-нибудь вроде «тут можно идти быстрее», но вместо этого он покосился на мою руку. Я невольно сжала кулак, будто это могло спрятать кольцо, но потом опустила руку — прятать нечего. Это просто кольцо, воспоминания о предложении руки всколыхнули в сердце. Интересно как он там, переживает за меня? Мы ведь не успели толком поговорить.

— Это обручальное? — спросил он буднично, почти равнодушно, будто мы обсуждали погоду или цвет листьев. От этой простоты мне почему-то стало ещё неуютнее.

— Да, — коротко ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Не золото, — спокойно заметил он, чуть склонив голову, будто рассматривал не украшение, а какой-то сложный механизм.

Я вскинула подбородок, и слова вырвались сами, будто защищаясь:

— С чего ты это взял? Вообще-то золотое. Верон сам его выковал для меня.

Аксар ничего не сказал сразу. Он просто шёл рядом, и тишина между нами стала другой — не пустой, а тяжёлой от невысказанных мыслей.

— В моём мире так не делают, — наконец произнёс он, и в его голосе не было осуждения, только искреннее непонимание. — Если дракон говорит, что дарит золото, он дарит золото. Если он любит, ему не нужно притворяться. Сэкономить на невесте… это оскорбительно. Это значит, что он не считает её достойной.

Его слова упали в грудь холодным камешком. Я хотела возразить, хотела сказать, что Верон не такой. Но слова застряли где-то в горле, потому что в его логике была своя железная, драконья правота. И от этой правоты внутри шевельнулось что-то неприятное — крошечное, колючее сомнение.

— С чего ты вообще взял, что оно не золотое? Верон бы сказал мне правду, — голос мой прозвучал резче, чем хотелось.

Мне вдруг стало обидно, и в голове пронеслась предательская мысль: а что, если Аксар прав? Перед глазами вспыхнула ухмыляющаяся Ада, которая уже говорила, что я — лишь выгодная сделка. Неужели я действительно была для кого-то просто товаром? Нет! Этого не может быть. Я просто накручиваю себя. Хотелось отчаянно в этом убедить, но тревога уже поселилась внутри и пускала корни.

— Мы, драконы, очень хорошо разбираемся в драгоценностях, — мягко, почти извиняясь, сказал Аксар. — Я вижу металл сразу. И если он знал, что это медь, и всё равно называл золотом… значит, хотел казаться лучше, чем есть. Или думал, что ты не поймёшь разницы.

Я сжала кольцо пальцем, чувствуя его тонкие грани. Раньше оно казалось мне тёплым, родным. Теперь оно вдруг стало чужим, будто я надела чужое воспоминание.

— Ты собиралась выйти за него в тот день, когда Руна выбрала тебя? — тихо спросил Аксар, не глядя на меня, будто боялся спугнуть ответ.

Я кивнула, не в силах выдавить слово. Перед глазами снова встала та картина: мамины руки, вытирающие слёзы краем фартука, пирог на столе, цветы, сплетённые в венок. Всё было готово. Всё было правильным. Я смотрела на это кольцо и думала, что вот сейчас моя жизнь наконец-то встанет на правильный пути. Что я стану правильной женой, правильной дочерью, правильной девушкой.

А потом на руке вспыхнула метка. И всё, что было правильным, вдруг стало неправильным.

— Я ведь не загадывала никакого великого желания, — прошептала я, сама не понимая, зачем говорю это ему. — Я лишь всегда мечтала всё изменить, всё исправить. Нас в семье восемь детей, мама осталась одна. Денег не хватает на всех… Я очень хотела сделать всех счастливыми, чтобы у всех было всё, что нужно для хорошей жизни, чтобы мы не нуждались больше ни в чём. Я обещала сёстрам по красивому платью… — К горлу подступил ком, сжимая его до боли. Я резко отвернулась, не желая, чтобы он видел слёзы.

Тишина после этих слов стала густой, осязаемой. Но она не давила. Она просто была.

— Ты в порядке? — он слегка коснулся моего плеча. Не грубо, не властно — осторожно, как касаются чего-то хрупкого, что может разбиться.

Небрежно смахнув набежавшие слёзы, я вздохнула, стараясь вернуть голосу твёрдость:

— Да. Всё хорошо. А ты? У тебя ведь тоже есть желание. Ты ведь принц, наверняка желание куда грандиознее и масштабнее моего.

Он вдруг резко поменялся в лице: то бледнел, то краснел. Я почувствовала жар, исходящий от него, — не просто тепло тела, а что-то горячее, почти обжигающее, будто внутри него бушевало пламя, которое он с трудом удерживал. Я невольно отступила в сторону.

— Я не наврежу тебе. Не бойся, — тихо, почти шёпотом, произнёс он. — У меня всё куда сложнее, чем у тебя. И, боюсь, моё желание они уже исполнили, и просить что-то ещё будет грубо. Не хотелось бы вызвать их гнев.

— А что ты успел загадать? — спросила я, хотя что-то внутри подсказывало: лучше не лезть.

— Они спасли мне жизнь, — глухо ответил он. — Остановили казнь. И вот я здесь.

— Казнь? — я никак не ожидала такого услышать. — Тебя хотели казнить? Но за что?

Он колебался, стискивая челюсти так, что на скулах проступили жёсткие углы. Было видно, что каждое слово даётся ему с болью, будто он разрывает старую рану.

— Если тяжело, то не заставляй себя, — тихо сказала я, и на этот раз в моём голосе не было ни колкости, ни вызова — только простое, человеческое сочувствие.

Аксар чуть ускорил шаг, будто хотел убежать от этого разговора, от воспоминаний, от самого себя. Я не стала догонять, шла позади него, глядя на его прямую, напряжённую спину. Мне хотелось понять его, наверное, потому что в его мире случилось что-то очень страшное. Очень хотелось узнать больше, но я видела, как ему больно даже вспоминать об этом. И потому просто шла следом, храня эту тяжёлую тишину между нами — не как стену, а как хрупкий щит, который мы оба сейчас держали.

***

Мы шли уже больше часа, и лес будто не собирался заканчиваться — деревья смыкались всё плотнее, тени становились длиннее, а тишина — какой-то густой, неестественной, будто сама земля затаила дыхание. Я ощущала слабый отклик от метки: мы шли верно, но сегодня вряд ли будем на месте. Ноги гудели, каждый шаг отдавался тупой болью в икрах. Безумно хотелось принять хоть какое-то подобие ванны, смыть с себя тыквенную мякоть и грязь, но у меня даже не было сменной одежды. А ещё… голод грыз изнутри, как голодный зверёк.

— Аксар? — голос прозвучал тише, чем хотелось, будто даже говорить было тяжело. — Я больше не могу идти. Может, мы передохнём? И я умираю от голода.

Он будто только сейчас вспомнил о моём существовании — так глубоко ушёл в свои мысли, что даже плечи ссутулились от тяжести невысказанных слов. Принц огляделся, сделал глубокий вдох, втягивая воздух, словно пытался унюхать опасность, и коротко кивнул.

— Остановимся здесь. Я подготовлю всё для костра и попробую найти воду. А ты поищи ягод, может, грибов. Если что — кричи.

Последнее мне совсем не понравилось. Я недоверчиво нахмурилась, чувствуя, как внутри шевельнулось неприятное предчувствие, и слабо кивнула. Он пошёл в одну сторону, я — в другую. Лес вокруг будто выдохнул, стал тише, умиротворённее. Возможно, сейчас мы в безопасности. Метка, будто ощутив наше замедление, снова отозвалась слабым зудом — терпимым, но настойчивым, как напоминание: время идёт.

Грибы я любила, да и ягоды тоже — сейчас была согласна на что угодно, хоть на горсть кислых диких яблок. Насобирав тонких палочек, я незаметно для себя вышла к небольшой зелёной поляне. Она была покрыта густым, ярко‑зелёным, мягким мхом — таким, по которому хотелось пройтись босиком, если бы не обстоятельства. И прямо на этом мху, аккуратными семейками, росли лисички — золотистые, плотные, манящие.

— А вот и наш обед, — прошептала я, и в груди на миг вспыхнуло что-то похожее на радость.

Воткнув меч в землю рядом, чтобы не держать его в руках и не отвлекаться, я принялась аккуратно собирать грибы и нанизывать их на собранные палочки. Их было достаточно для двоих. Собрав первую порцию и отложив грибные палки в сторону, я потянулась за следующим — он был самым толстым из всех, рос на небольшом холмике, будто мох поглотил старый пень.

Сорвав его, я уже хотела проткнуть гриб палкой, но руки замерли в воздухе. Холм вдруг зашевелился — не как от ветра, а изнутри, будто под мхом что-то жило. Сердце забилось чаще, колотясь о рёбра, как испуганная птица. Выронив гриб, я резко поднялась и попятилась назад, не сводя глаз с этого места.

Кучка мха постепенно обретала черты животного. Из‑за куста лениво повернулась массивная морда кабана. Он был огромным — раза в два крупнее тех, что водились в наших лесах. Бивни — длинные, острые, с зазубринами, будто он не раз пускал их в дело. Глаза медленно наливались красным, как угли в остывающем костре, когда их раздувают. Из пасти закапала тягучая слюна.

У нас тоже водились кабаны, но этот был не просто зверем — он был стражем, хозяином этого места. И, судя по тому, как он посмотрел на собранные мною грибы, лисички были его. В подтверждение моих мыслей он шумно втянул воздух огромным носом, раздувая ноздри, и вдруг завизжал — звук был таким пронзительным, что у меня зазвенело в ушах. Он пригнул голову к земле, выставив бивни, и земля под его копытами дрогнула.

Они быстро бегают и ловко протыкают бивнями свою жертву — мне не справиться, но нужно попытаться.

Меч.

Он был не так далеко. Швырнув в сторону грибы на палках, до которых сумела дотянуться, я побежала к мечу.

— Аксар! — закричала я что есть силы, голос сорвался на визг, такой же отчаянный, как визг кабана.

Кабан уже бежал за мной, раскидывая своими мощными копытами мягкую подушку мха. Земля взлетала комьями, воздух наполнился запахом сырой земли и звериной ярости. Он почти задел меня — чтобы не попасть под удар бивней, пришлось отпрыгнуть в противоположную сторону. Кабан, не успев затормозить, запнулся о мой торчащий в земле меч и порезал себе бок — лишь немного, но этого было достаточно, чтобы его ярость вспыхнула с новой силой. Пена появилась у пасти, глаза горели красным огнём.

— Аксар! — снова закричала я, голос уже хрипел.

Кабан развернулся ко мне, его ярость была почти осязаемой — она висела в воздухе, тяжёлая, густая, как грозовая туча. Он снова побежал на меня. Я успела увернуться в первый раз, но не успела во второй — он так резко развернулся, что я не успела даже закричать, как он впился зубами мне в ногу.

Мой крик смешался с его визгом. В голове было пусто, только одна мысль: ногу пронзила адская боль, острая, разрывающая, будто в неё вонзили раскалённый клинок. Он прокусил её. Но вдруг пасть больше не вгрызалась в плоть — кабан отпустил меня.

— Прости, я слишком далеко успел уйти.

— Аксар? — от облегчения, что он здесь, тело вдруг расслабилось, и меня пробило дрожью, такой сильной, что зубы застучали.

— Не шевелись, — голос его был твёрдым, но в нём дрожала сдерживаемая паника. — Твоя нога… Тут есть небольшой ручей, нужно промыть. Я видел недалеко травы, что залечат рану. С твоей ногой всё будет в порядке, но мне придётся тебя понести.

— Что с кабаном? — я чуть повернула голову, он отодвинулся в сторону, и я увидела его обездвиженное тело и воткнутый в него меч.

— Вообще об обеде собирался позаботиться я, но ты опередила меня, — он попытался улыбнуться, пошутить, чтобы снять напряжение, но шутка вышла слабой, ломкой, и повисла в воздухе, не найдя опоры.

— Хватайся за шею.

Ногу дёргало пульсацией с такой силой, что перед глазами стали летать белые точки. От боли я начала сходить с ума, от бессилия уткнулась головой ему в шею и тяжело задышала, стараясь сохранять спокойствие и не паниковать. Ведь как мы теперь пойдём дальше?

— Главное — не отключайся, мы уже пришли, — тихо сказал он, и я почувствовала, как его мышцы напряжены, будто он готов в любую секунду снова броситься в бой.

Усадив меня на небольшой валун, Аксар присел рядом с раненой ногой и осторожно снял обувь. На мне не было туфель или босоножек — из‑за фасона платья там смотрелись хорошо лишь полусапожки. Их подарил мне Верон, я хотела проносить их ещё долгие годы, но, видимо, не выйдет.

Сжав ткань юбки, я жмурилась, лишь бы не кричать от боли.

— Вода холодная, — не успел он даже меня предупредить, как начал лить воду из сложенных ладоней на рану. Я дёрнулась, открыла глаза, чтобы посмотреть, и тут же пожалела об этом.

— Какой ужас! Что с ней? — прошептала я, глядя на ногу, которая уже начинала опухать. Кожа вокруг укуса стала фиолетовой, и по ней расползалась тонкая паутинка вен, тёмная, почти чёрная, будто чернила просачивались под кожу.

— Только не паникуй, хорошо? Я помогу, с тобой всё будет хорошо, — серьёзным тоном продолжал твердить он, но в его глазах я видела страх — настоящий, глубокий, такой, какой бывает, когда понимаешь, что можешь не успеть.

Но в моей груди уже бушевало торнадо сомнений и тревоги.

— Это ненормально. Кожа вокруг стала фиолетовой, и что это за паутинка вен? Я что, умру?

— Нет! — он крикнул настолько резко, что я вздрогнула и замолчала. Его руки подрагивали, Аксар стал дышать чуть чаще, ему тоже было страшно. — Я помогу, я всё исправлю… Я сейчас!

Его тревога, его серьёзность по отношению к моей ране поражали. Я не ожидала, что Аксар будет так печься обо мне. Всё это время я думала, что мой спутник будет сторониться меня, держаться на расстоянии, но он не сторонился. Его сильно взбудоражило то, что я в опасности. И судя по картине, которую я видела внизу — всё очень плохо.

Нога опухла и продолжала менять цвет. Разве так бывает от укуса кабанов? Хотя этот кабан сильно отличался от обычных зверей — в нём было что‑то не от этого мира.

— Будет щипать, и… — он виновато посмотрел мне в глаза, будто просил прощения за то, что собирался сделать, — будет горячо, но чтобы я смог помочь, потерпи.

— Потерпеть? — хотела расспросить подробнее, но он уже быстро высушил огнём голубоватые цветы, растёр их в пыль и посыпал мне рану.

Со стороны казалось, будто он решил приготовить часть моей ноги, посыпая её сушёными специями. Откуда мне знать предпочтения в еде драконов? Вообще, что любят есть драконы?

Моя череда вопросов в голове, которыми я старалась отвлечь себя от стремительно синеющей ноги, была прервана тем, что он выпустил пламя на своих ладонях и со всей силы сжал мою ногу.

Я закричала, из глаз покатились слёзы, горячие, солёные, обжигающие щёки. На секунду показалось, что из‑за сильной боли моё сердце остановилось, ведь в тот момент я перестала ощущать боль и своё тело — осталась только пустота.

Но тёплая ладонь сжала мою шею, а другая рука обвилась вокруг талии. Перед лицом расплылось взволнованное лицо Аксара.

Почему его так напугала моя рана? Он будто думал, что я умираю. А может, я и вправду умирала?

Глава 12. Аксар

Воспоминания дракона

Аксар не помнил, как они отбились от Пхата. То ли тот рванул за оленем, то ли мальчишки нарочно нырнули в густой подлесок, хохоча, что теперь они — настоящие охотники, а не «принц и его будущий стражник». В тот день они были просто двумя мальчишками, которым хотелось доказать, что они чего-то стоят.

— Смотри, тут целая поляна! — Аксар упал на колени прямо на мягкий, пружинящий мох, не думая о том, что на его камзоле останутся зелёные пятна. Лисички росли густо, словно кто-то рассыпал золотые монеты по изумрудному бархату. — Мама любит их в сливочном соусе. Она обрадуется увидев, что я их собрал.

Эрн присел рядом.

— Главное, чтобы Пхат не увидел, что ты грибы собираешь, а не оленя гоняешь. Он скажет, что драконы должны охотиться на кого-то, кто может дать сдачи.

Они смеялись, и этот смех звенел в ушах Аксара, пока земля под ними не дрогнула.

Сначала он подумал, что это гром вдалеке. Потом — что это корни старого дуба решили вылезти наружу. А потом мох на поляне зашевелился, и из него поднялось нечто огромное, покрытое клочьями зелёного мха, будто сама земля встала на дыбы. Кабан. Но не простой лесной зверь, а чудовище, чья шерсть сливалась с лесом, делая его невидимкой до самого последнего мгновения.

Аксар даже не успел испугаться. Он только увидел, как глаза кабана налились красным, как раскрылась пасть с жёлтыми клыками… и как Эрн, не раздумывая ни секунды, рванулся вперёд, закрывая собой принца.

Удар был таким сильным, что Аксар услышал хруст. Кабан вцепился зубами в плечо Эрна. Мальчишка закричал — коротко, сдавленно, будто пытался не показать, как ему больно, чтобы не напугать друга. А потом кабан отшвырнул его, как тряпичную куклу, и развернулся к Аксару.

В тот момент мир Аксара сжался до размеров этой поляны. Запах мха и грибов сменился запахом крови и звериной ярости. Аксар выхватил меч. Рука дрожала, но страх за друга оказался сильнее страха за себя. Он бросился на кабана, колол, рубил, отпугивал его вспышками огня, не чувствуя ни силы удара, ни боли от царапин. Он просто не мог позволить этому чудовищу снова коснуться Эрна.

Когда туша кабана наконец рухнула, Аксар отбросил окровавленный меч и упал на колени рядом с другом. Эрн лежал бледный, его кожа становилась холодной на глазах. На плече зияла рваная рана, края которой уже наливались странным, неестественно тёмным оттенком.

— Эрн! Эрн, держись! Пхат! — голос Аксара сорвался на крик, который эхом разлетелся по лесу. — ПХАТ!

Он звал наставника, кричал, пока не охрип, но лес отвечал ему тишиной. Аксар не знал, что делать. Никто не учил его, как спасать друга, когда яд бежит по венам, словно чёрная вода. Он гладил Эрна по волосам, стирая с его лба пот, и шептал: «Не спи, не закрывай глаза, он уже бежит, слышишь? Он сейчас будет здесь».

Но когда Пхат наконец прорвался сквозь кусты, тяжело дыша. Взгляд Эрна был устремлен в голубое небо. Его грудь больше не вздымалась.

Пхат рухнул рядом, схватил мальчишку, прижал ухо к груди, а потом медленно, с невыносимой тяжестью в голосе, покачал головой. Аксар не слышал слов. Он видел только, как наставник закрывает Эрну веки, и понимал: это он виноват. Это он забрёл на эту поляну. Это он хотел собрать грибы. Это он не смог защитить того, кто защитил его.

***

Я смотрел на её ногу, и мир сузился до этой проклятой тёмной полосы, расползающейся по коже. Всё вокруг исчезло: лес, запах хвои, даже собственный страх — остался только этот яд, который полз, как живая тьма.

И тут меня ударило прямо в грудь — так резко, что я едва не задохнулся. Это было не просто воспоминание, это был удар прошлого, от которого потемнело в глазах: поляна, мох, Эрн, падающий на колени, и моё собственное бессилие, холодное и липкое, как болотная жижа. Я снова стоял там, на той проклятой траве, и кричал в тишину, а время утекало сквозь пальцы.

«Нет, — прошипел я себе сквозь зубы, стискивая кулаки так, что ногти врезались в кожу. — Нет, на этот раз я не буду просто кричать. На этот раз я знаю».

Я рванулся к тем кустам, будто за ними пряталась сама жизнь. Голубоватые цветы — хрупкие, полупрозрачные, словно сотканные из утреннего тумана. Я сорвал их, прижал к груди, чувствуя, как лепестки холодят пальцы, и прошептал, будто заклинанием: «Только бы успеть. Только бы не опоздать».

Я призвал пламя — не яростное, не сжигающее всё подряд, а тонкое, послушное, как шёлковая нить. Оно лизнуло цветы, высушивая их до хруста, до невесомого пепла. Мои руки дрожали так, что я боялся рассыпать драгоценную пыль, но я растирал лепестки, стирая их в порошок, и шептал сквозь стиснутые зубы: «Работай. Работай, проклятые травы».

Потом я посыпал рану. И тут пришло самое страшное — момент, когда нужно довериться огню. Не как разрушителю, а как целителю. Я призвал пламя снова, но теперь оно должно было стать очищающим лезвием — точным, безжалостным к яду, но бережным к её коже. Я чувствовал, как внутри меня сплетаются две стихии: моя драконья сила и отчаянное желание спасти. Пламя окутало рану, смешиваясь с пыльцой, и начало выталкивать тьму.

Нираэль вскрикнула. Этот звук — тихий, сломанный, полный боли — ударил меня прямо в сердце. Я видел, как её пальцы сжимаются, как тело выгибается, и понимал: она не выдержит. Но у меня не было выбора.

Когда её глаза закатились, а тело обмякло, я успел. Я рванулся, подхватил её раньше, чем она ударилась бы головой о грубый край валуна. Прижал к себе, чувствуя, как её сердце бьётся — быстро, неровно, но бьётся. И не отрывал взгляда от её ноги. Секунда тянулась, как год. Тёмные разводы медленно отступали, растворялись, сменялись естественным, живым оттенком кожи.

Она будет жить.

Руки тряслись так, что я едва мог удержать её. Я прижал Нираэль к груди, уткнулся лбом в её волосы, и только тогда позволил себе выдохнуть — долго, тяжело, будто до этого момента я вообще не дышал. Две горячие слёзы сорвались с ресниц и упали на её щёку — тихие, тяжёлые, как капли расплавленного золота.

— Я успел. На этот раз я успел. — прошептал я, и мой голос звучал так, будто я заново учился говорить.

Переложив Нираэль к стволу дерева, я снова собрал голубых цветов. Их лепестки были такими хрупкими, что рассыпались от одного прикосновения — словно сама природа шептала: «Поторопись». Теперь я измял их в ладонях, превратив в кашицу, и осторожно, почти боясь причинить боль, наложил её на каждую рану, оставшуюся от зубов и клыков кабана. В груди сжималось от одной мысли, что эти отметины могли стать последними в её жизни. Скоро они затянутся и почти не оставят следов — эта мысль грела, как слабый огонёк в промозглую ночь.

Живот скрутило спазмом — я был голоден, как и Нираэль. Но голод был не просто пустотой в желудке, а тяжёлым, грызущим чувством, от которого темнело в глазах. Нужно было приготовить еду, пока она не пришла в себя, и поскорее двигаться дальше. Каждый миг промедления казался предательством. Метка с каждым часом становилась всё беспокойнее, отзываясь новой волной боли, доходившей до самого плеча. Она пульсировала, будто чужая воля пыталась пробиться сквозь мою кожу, напоминая: опасность не миновала.

У нас оставался чудесный обед с той поляны — лисички. Их золотистый цвет до сих пор стоял перед глазами, обещая хоть немного уюта в этом диком, равнодушном лесу. Я быстро слетал туда, подготовил мясо, забрал грибы и вернулся назад. Первым делом проверил Нираэль: дыхание было спокойным и ровным — это радовало, и от облегчения у меня едва не подкосились ноги. Осмотрев её ногу, я убедился, что она тоже почти зажила. На миг я позволил себе выдохнуть — будто с плеч свалился камень, который я нёс целую вечность.

Не знаю почему, но от мысли, что я спас эту девушку от кабана, на душе становилось намного легче. Словно в той схватке я не только защитил её, но и доказал себе, что ещё способен на что-то стоящее. Я никому не рассказывал и не показывал, насколько мне было тяжело. Боль, усталость, страх — всё это я прятал за маской спокойствия, словно стыдился собственной слабости. На следующий день после смерти Эрна я тренировался с Пхатом на поле. Мы оба не проронили ни слова, и эта тишина была тяжелее любых упрёков. В ней звенела утрата, которую никто не решался назвать вслух.

Позже, втайне ото всех, я изучал зверей, яды, противоядия и травы. Учил то, что дракону необязательно заучивать. Каждый свиток, каждая строчка в потрёпанной книге становились моим щитом. Я не хотел оказаться беспомощным в какой‑либо ситуации — не хотел снова стоять и смотреть, как кто-то, кто мне дорог, балансирует на грани жизни и смерти.

Но, несмотря на всю мою подготовку, я попался — в ловушку собственного брата. Эта мысль до сих пор царапала изнутри, как зазубренный клинок.

От раздумий меня отвлёк кашель: Нираэль пришла в себя. Тут я заметил, что ещё немного — и я спалю мясо. Запах гари ударил в нос, и на секунду меня охватила нелепая паника: как будто испортить еду было равносильно тому, чтобы подвести её снова.

— Вот, выпей, — я сложил два крупных листа в подобие стаканчика и подал ей прохладной воды. — Травы быстро залечивают раны, но забирают много жидкости из организма — нужно больше пить.

Утолив жажду, она наклонилась вперёд и потянулась к ноге. В этом движении было столько осторожности, будто она боялась поверить, что боль отступила.

— Я больше не умираю? — её глаза были немного красными, лицо всё ещё оставалось бледным, но на щеках уже проступил румянец — как первые лучи рассвета после долгой, мучительной ночи.

— Нет. С ногой всё хорошо. Раны почти затянулись. Ты голодна? — мне вдруг резко захотелось сменить тему, увести её мысли от края пропасти, к которой она так близко подошла.

— Спрашиваешь! Конечно, хочу.

Я подготовил кору, сверху положил лист, а на него — куски мяса, которые порубил мечом. Руки слегка дрожали, и я сжал пальцы крепче, чтобы скрыть это.

— Нам уже нужно идти, — проговорила Нираэль, закинув кусочек мяса в рот. Она принялась жевать, но вдруг нахмурилась, и в её взгляде мелькнуло что-то насторожённое.

— Оно не такое вкусное… Это чьё мясо?

— Того кабана. Здесь сложно отыскать нужные специи, чтобы сделать его вкуснее, — я постарался сказать это спокойно, но в груди снова шевельнулось то самое чувство — будто каждый мой шаг, каждое решение могут оказаться недостаточными.

Интересно, как там мама… Всё ли с ней хорошо? А Инэя? Верит ли она хоть на миг, что я не убивал отца? Эти вопросы снова и снова царапали изнутри, крутились в голове, как острые осколки, не давая ни секунды покоя. Я старался не смотреть на Нираэль слишком долго — боялся, что она прочитает в моих глазах эту бесконечную, гложущую вину, которую я таскал за собой, будто ржавые цепи.

— Спасибо, что спас меня, — тихо сказала она, и от этой простой благодарности мне вдруг стало невыносимо тесно в собственной шкуре. Хотелось отмахнуться, сделать вид, что это пустяк, что я каждый день спасаю девушек от кабанов и это вообще ничего не значит.

— Пустяки, — бросил я небрежно, доедая свою порцию мяса и грибов. И тут же внутренне поморщился от собственного тона. Слишком резко. Слишком холодно. Но если я покажу хоть каплю того, что чувствую, эти мысли снова навалятся всей тяжестью, и я уже не смогу их удержать.

Тишина повисла между нами, густая и неудобная, грозя снова утащить меня в тот тёмный угол, где я оставался наедине с собой и своими демонами. Только не сейчас. Только не опять. Чтобы разогнать эту тьму, я поспешно вытолкнул из себя первый пришедший на ум вопрос:

— А у вас есть какие-то сроки, за которые после первой встречи нужно сыграть свадьбу?

Нираэль нахмурилась, будто вопрос задел что-то внутри, но быстро взяла себя в руки и ответила, стараясь говорить легко:

— Сроки? У вас всё так сложно… Ну, если только родители не подгоняют. А так — встречайся, расставайся, влюбляйся снова, пока не встретишь свою судьбу.

Я хмыкнул, чуть наклонив голову. В её словах слышалась какая-то горькая свобода, которой я почти завидовал. У драконов всё иначе. У нас нет времени на долгие поиски и сомнения.

— У драконов зачастую одна любовь на всю жизнь, — произнёс я, и голос мой прозвучал спокойнее, чем я ожидал. — Мы встречаем родственную душу, с которой духи переплели судьбы. И уже через месяц играют свадьбу. У нас есть традиция… Мне она нравится, я считаю её довольно романтичной: мы похищаем свою любовь.

— Похищаете? — Нираэль вскинула брови, и в её голосе прозвучало недоверие, смешанное с лёгкой насмешкой. — Что-то здесь не пахнет романтикой, Аксар.

Внутри меня что-то дёрнулось — не от обиды, а от желания, чтобы она поняла. Чтобы увидела не жестокость, а преданность.

— Возлюбленная для дракона — это его единственное большое сокровище, которое он обязан забрать себе и оберегать всю жизнь, — спокойно пояснил я, глядя прямо на неё. — А называют это похищением, потому что девушкам нужно время, чтобы принять судьбу и поймать за ниточку свои чувства. Но поверь, ни одна не устояла.

Я чуть наклонился вперёд, будто хотел, чтобы она увидела в моих глазах правду: не хвастовство, не гордость, а искреннюю веру в то, что мы делаем.

— А вы со своим женихом когда поняли, что любите друг друга? У вас мужчина так же оберегает свою женщину?

Её лицо вмиг изменилось. Из насторожённого стало потерянным, а потом и вовсе поникло. Она опустила взгляд, будто стыдясь своих слов, и тихо, почти шёпотом, призналась:

— Знаешь, я ведь даже не уверена, что люблю его.

— Что?! — я невольно подался вперёд, и мой голос прозвучал резче, чем хотелось. — Но ты согласилась выйти за него?!

Я никак не ожидал такого ответа.

В груди всё сжалось, как от удара. Как можно связать свою жизнь с тем, к кому не лежит сердце? Это казалось мне почти святотатством — ведь любовь для дракона священна, это не просто чувство, это судьба, дыхание, смысл.

Нираэль слабо улыбнулась — улыбкой, в которой не было ни капли радости, только усталость:

— Я делаю это всё ради счастья и благополучия семьи. Мама была так счастлива, когда узнала, что сын старосты присмотрелся ко мне, а потом и вовсе предложил стать его девушкой. Я была удивлена, что такой, как он, заметил такую простую и бедную девушку, как я. Сначала я не принимала ухаживания Верона, а после разговора с мамой изменила мнение. Если честно… я не хочу выходить за него. Но это может помочь моей семье.

«Не хочу, но должна», — эхом отозвалось у меня в голове. Это «должна» звучало как приговор, как кандалы, и оно резало меня куда сильнее, чем любые когти кабана.

— Но так неправильно! — я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает возмущение — не на неё, а на эту несправедливость, которая заставляла её ломать себя. — Такие отношения разрушают человека. Ты не должна жертвовать собой.

Она подняла на меня глаза, и в этих небесно-голубых глубинах плескались боль, бессилие и это удушающее «надо», «нет выбора». И в этот миг я вдруг понял, каково это — хотеть одного, а быть обязанным делать совсем другое.

— Я даже представить не мог, каково это, — тихо произнёс я, и в моём голосе не осталось ни драконьей гордости, ни привычной твёрдости — только искреннее сочувствие. Теперь я видел, насколько для неё важно просто иметь право на своё желание.

— А если ты загадаешь желание духам, ты всё равно выйдешь за него? — спросил я, сам не зная, хочу ли услышать ответ.

— Возможно, — снова тихо ответила Нираэль, и в этом «возможно» было столько горечи, что мне захотелось сделать хоть что-то, чтобы её стереть. — Кто ещё посмотрит на меня? Мы бедны, хоть и красивы. Но всем важен статус и деньги. Когда у тебя ничего нет, ты никому не нужен.

Слова повисли в воздухе. Я хотел возразить, хотел сказать что-то сильное, что-то, что перевернёт её мир, но слова застряли в горле. На это мне нечего было ответить.

И в этот самый момент нас обоих резко вырвало из этого тяжёлого разговора. Мы одновременно вскрикнули, хватаясь за руку, где в одно мгновение раскалилась метка, обжигая кожу и пульсируя болью, которая прорезала даже самые глубокие мысли.

— Нам нужно идти, и как можно скорее, — резко бросил я, стараясь скрыть, как сильно меня потрясла эта беседа. Боль в метке была сейчас даже кстати — она возвращала меня к делу, к цели, к тому, что я мог контролировать.

— Надеюсь, в этой части леса больше кабанов нет, — пробормотала Нираэль, поднимаясь и опираясь рукой о ствол дерева. В её голосе слышалась усталость, но и решимость — она не собиралась сдаваться.

Я молча помог ей завязать испорченный полусапожек. Мои движения были точными, почти механическими, будто если я остановлюсь хоть на миг, то снова утону в её глазах, полных боли, и уже не смогу вытащить нас обоих.

Мы двинулись дальше. Метка на моей руке пульсировала, но теперь она была не просто болью — она стала компасом, ведущим нас вперёд. Она исчезла почти наполовину. Мы были почти у цели. И тогда я смогу вернуться домой, чтобы доказать всем, что я не убийца. А пока… пока мне просто нужно было идти вперёд и не дать этой боли сбить меня с пути.

***

В листве, там, где тень сплеталась с последними лучами заката, дрожали крошечные огоньки — будто сами сумерки рассыпались на искры. Духи Руны — маленькие, почти невидимые, если не знать, куда смотреть, — собрались стайкой, их золотые глаза горели алчным любопытством. Они вились над поляной, не касаясь ни травы, ни воздуха, будто сами были отражением света, искажённым хитрой улыбкой судьбы.

— Смотри, как он дрожит, когда думает, что никто не видит, — прошелестела одна из Рун, склонив голову так, что её волосы из лунного шёлка скользнули по крылу соседки. В её голосе звенела насмешливая нежность, как у ребёнка, который вот-вот дёрнет кота за хвост просто ради того, чтобы посмотреть, как тот подпрыгнет. — Думает, что прячет страх. Глупый.

— А она… — вторая провела тонкой, почти прозрачной рукой по воздуху, будто касаясь невидимой нити между Нираэль и Аксаром. Её пальцы замерли, словно нащупали вибрацию чужого страдания. — Она уже не верит, что может умереть, но ещё не верит, что может жить. Как сладко…

Они переглядывались, и в их взглядах плясало предвкушение — как у детей, что нашли гнездо и теперь решают: раздавить ли его сразу или сначала послушать, как пищат птенцы.

— Мне эта пара нравится больше, чем другая, — проговорила третья, кружась в воздухе и разбрасывая за собой крошечные золотые чешуйки света. — В них столько сопротивления. Так забавно, когда люди изо всех сил стараются не поддаться судьбе.

— Да, они не дойдут. Они не доверяют. Они не слушают, — заговорила соседка, и её глаза стали чуть темнее — словно в них проступила чужая тьма. Она прямо сейчас видела других: как в далёкой роще человек в панике бросается прочь, пока рядом угасает чья-то жизнь, а он даже не оглядывается. Её голос стал ниже, тягучее, будто она пробовала горечь на вкус. — Одни бегут, другие замирают. И всё равно проигрывают.

— Этот дракон другой, — пропела другая Руна, болтая ножками и покачиваясь в воздухе, словно на невидимой ветке. — Он всё изменит. Он слишком упрямый, чтобы просто сломаться.

— Или сломается громче всех, — хихикнула первая, и звук её смеха был похож на звон разбитого стекла.

Они не вмешивались — пока. Руны любили наблюдать, как надежда сталкивается с ошибкой, как доверие спотыкается о тень и падает, чтобы потом, может быть, подняться — или нет. И эта пара — гордый дракон, в котором кипела обида на весь мир, и девушка, балансировавшая между жизнью и смертью, — обещали стать самым увлекательным представлением за долгие века.

Руны замерли, вытянувшись в тонкую золотую дугу над поляной. Их шёпот слился с ветром, становясь частью тишины, которую никто из двоих внизу не замечал — но которая уже начинала менять их судьбу. В этом шёпоте слышалось обещание: впереди будет больно, будет страшно, будет красиво — и они ничего не смогут сделать, чтобы этого избежать.

Глава 13. Нираэль

Мы шли, пока лес не начал растворяться в сумерках, становясь не просто тёмным, а чужим — будто каждое дерево теперь смотрело на нас исподлобья. Я всё чаще спотыкалась о торчащие корни, будто сама земля нарочно подставляла мне подножки. Ноги налились свинцом, каждый шаг давался с трудом, и от этой бесконечной ходьбы внутри поднималась горькая волна раздражения.

— Мы уже столько идём, а лес всё не заканчивается! И ближе мы никак не становимся, — вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем хотелось. Я едва сдерживала слёзы усталости. — Мне кажется, или после последней вспышки боли метка и вовсе остановилась? Мы столько прошли, а она даже не стала меньше! Это будто насмешка какая-то…

Аксар остановился, чуть склонив голову, будто прислушивался не ко мне, а к чему-то невидимому вокруг.

— Ты голодная?

— Если честно, не очень. Чувство сытости после того мяса всё ещё есть. Но я так хочу пить… Словно во рту всё пересохло от этой бесконечной дороги.

Он кивнул, его взгляд скользнул по моей ноге.

— Как нога?

— Если не считать, что я просто устала идти, то в остальном всё хорошо. Просто… холодает. И с каждой минутой всё сильнее.

— Возможно, мы рядом с водоёмом. Воздух свежий и влажный. Думаю, мы близко. Сделаем привал недалеко от воды.

И он оказался прав. Вскоре деревья расступились, и перед нами открылось озеро — чёрное зеркало, в котором дрожал лунный свет. На воде, словно крошечные звёзды, распустились голубые кувшинки. Они светились едва уловимым сиянием, манили к себе, обещали покой.

— Как красиво… — прошептала я, зачарованная. Никогда в жизни не видела ничего подобного. Казалось, будто это не цветы, а осколки луны, упавшие в воду.

Я шагнула вперёд, желая подойти ближе, коснуться этой неземной красоты, но Аксар резко схватил меня за руку. Его пальцы были твёрдыми, уверенными, и в этом жесте не было грубости — только предупреждение.

— Ближе не подходи.

— Почему это? Это же просто кувшинки!

— С первого взгляда они прекрасны, но это хищные цветы.

Стоило ему договорить, как над одним из голубых цветков пролетел мотылёк. В тот же миг из воды вырвалось плоское сине‑зелёное щупальце, схватило его и утянуло под воду. Всё произошло так быстро, что я едва успела осознать увиденное.

— Видишь? Сделаешь шаг ближе к озеру — и тысяча таких утянет тебя под воду.

— Подожди, а ты куда?! — вскрикнула я, когда Аксар сделал уверенные шаги к берегу. На этот раз уже я схватила его за руку, пальцы впились в ткань, будто только так я могла удержать его.

— Они чувствуют магию, а моя — это огонь. Он убьёт их, они меня не тронут. Ты же хотела пить, разве нет? Растения в озере опасны, но вот вода должна быть вкусной.

Я отступила, обняв себя за плечи, и поежилась. Платье было тонким, наполовину коротким — оно явно не предназначалось для того, чтобы согревать в холодную ночь. Холод пробирался под ткань, скользил по коже, заставляя зубы непроизвольно стучать.

Аксар быстро набрал воды в сложенные чашечкой листья, вернулся ко мне и протянул.

— Пойдём. Там дерево и немного мха растёт — будет мягко спать. Нужно поторопиться, пока не легла роса, иначе всё станет мокрым. Здесь вода, она скоро осядет на все листья.

Мы легли недалеко друг от друга. Лес спал, укутанный ночной тишиной, но мне эта тишина казалась зловещей. Она не убаюкивала, а шептала о том, что опасность всё ещё рядом. Я боялась, что из темноты снова выскочит кабан, что эта хрупкая передышка — лишь миг перед новой бедой. Стоило мне хоть немного провалиться в сон, как я вздрагивала, тяжело дыша от испуга, и снова вжималась в землю, пытаясь стать меньше, незаметнее. Зубы стучали всё сильнее, и чем крепче я сжималась в клубок, тем холоднее становилось.

И вдруг моё тело окутало что-то тёплое, живое, настоящее. Я почувствовала, как чьи-то сильные руки осторожно притянули меня чуть ближе, не нарушая границ, но давая ровно столько тепла, сколько нужно, чтобы перестать дрожать. Над головой раздался голос Аксара — спокойный, чуть хрипловатый от ночной прохлады:

— От стук твоих зубов я не смогу уснуть. Я хоть и не твой жених, который должен будет позаботиться о тебе в такие моменты, но не могу спокойно лежать и видеть, как дрожит от холода девушка.

Я не нашлась, что ответить. Слова застряли где-то в горле, а щёки вспыхнули жаром, который не имел ничего общего с холодом. Я лишь неловко опустила глаза, чувствуя, как стеснение смешивается с благодарностью. Он был как печка — от него исходило тепло, приятное, лёгкое, обволакивающее, будто само солнце решило ненадолго спрятаться под его плащом. Постепенно дрожь ушла, и вскоре я уже не вздрагивала от каждого шороха, а тихо лежала, делая вид, что уснула.

Но сон не шёл. В темноте перед глазами всплывали другие картины — не озеро, не хищные цветы, а дом, мама, Верон. Я думала о том, что он делал для меня, в чём проявлялись его любовь и забота. И чем дольше я находилась в компании этого дракона, тем больше сомнений прорастало в моём сердце, словно ядовитые побеги, которые невозможно вырвать.

Почему я только сейчас поняла это? Почему только сейчас заметила, как странно загорались его глаза, стоило ему услышать про деньги? Как легко он говорил о выгоде, как уверенно обещал, что наша свадьба станет спасением для всей семьи. А что, если я вернусь такой же, как раньше — усталой, измученной дорогой, с пустыми руками и без обещанного приданого? Разве тогда он не разведётся со мной, не отмахнётся, как от ненужной вещи?

Эти мысли царапали изнутри, не давая покоя. И в то же время рядом дышало тепло Аксара, ровное, надёжное, не требующее ничего взамен. И от этого становилось ещё страшнее — потому что я вдруг поняла: есть вещи, которые нельзя измерить выгодой. И, возможно, я слишком долго не замечала, где прячется настоящая цена.

Я проснулась от того, что всё рядом содрогнулось, а воздух вдруг стал густым и обжигающим. Крыло, которым Аксар укрыл меня, мелко дрожало — будто не от холода, а от внутренней бури, которую он пытался удержать. Уже светало, и в первых робких лучах я смогла разглядеть его лицо. Оно было покрыто бисеринками пота, черты искажались, сменяя друг друга: на миг — острая, звериная боль, следом — чёрная, бездонная злость. И снова по кругу, будто он проигрывал в голове один и тот же невыносимый миг.

— Аксар? — прошептала я, сама не понимая, хочу ли я его разбудить или просто убедиться, что он здесь, со мной, а не там, в том кошмаре.

Я потянулась, чтобы потрясти его за плечо, и едва коснулась пальцами — кожа была горячей даже сквозь ткань рубашки, будто под ней бушевало пламя. В тот же миг он резко схватил меня за запястье, стиснув так крепко, что пальцы впились в кожу.

— Я его не убивал! — выкрикнул он мне прямо в лицо. Его глаза потемнели, налились тёмно‑фиолетовым, почти чёрным огнём, лицо стало красным, мокрым от пота, дыхание рвалось из груди короткими, рваными вздохами.

Я замерла, боясь даже вдохнуть. Под этим немигающим, диким взглядом я вдруг стала совсем маленькой, беспомощной. А потом он моргнул — и в его глазах мелькнуло осознание: перед ним не враг, не судья, не толпа, жаждущая крови, а всего лишь я. И тут же он понял, с какой силой сжимает моё запястье.

— Прости! — он резко отпустил руку и отстранился, складывая крылья. От этого движения меня пробила другая дрожь — не от страха, а от внезапного холода. Тепло, которое всю ночь оберегало меня, вдруг исчезло, и на его место пришло прохладное, отрезвляющее утро, свежее и безжалостное в своей обыденности.

— Кошмар? — тихо спросила я, поежившись. Подтянула ноги к себе, пытаясь хоть так удержать исчезающее тепло.

Аксар нервно запустил пальцы в волосы, взъерошив их так, что они встали торчком, как перья у встревоженной птицы. Он смотрел куда‑то сквозь меня, будто всё ещё видел перед собой ту самую сцену, от которой никак не мог очнуться.

— Мама говорила: если груз слишком велик, чтобы тащить его в одиночку, поделись. Станет легче, и ты сможешь пройти куда больше пути, чем в одиночку, — произнесла я, сама удивляясь тому, как спокойно звучат мои слова, будто я уговариваю не дракона, а испуганного мальчишку.

Какое‑то время он молчал. Тишина становилась тяжёлой, давящей. Мои плечи начали подрагивать, зубы тихо, но настойчиво отстукивали свой ритм — то лиот холода, то ли от напряжения, которое всё ещё висело в воздухе. Заметив это, Аксар тяжело выдохнул, сел чуть ближе и снова расправил крылья. Одно из них мягко легло на мои плечи, укрывая, притягивая к себе. От него снова шло это ровное, живое тепло, и я наконец смогла выдохнуть.

Мне хотелось хоть как‑то ему помочь — хотя бы просто быть рядом, не дать ему снова остаться наедине с этим кошмаром.

— Я уже говорил, что Руны спасли меня от казни, — глухо начал он. Я молча кивнула, боясь спугнуть эти слова, которые давались ему с таким трудом. — Казнь устроил мой старший брат. Десмонд. Он подстроил всё так, что все решили: я убил отца, чтобы завладеть драконьей силой в полной мере.

— Но зачем? Зачем убивать именно отца? — спросила я, хотя уже чувствовала, что ответ будет холодным и страшным.

Он снова выдохнул, и на этот раз в этом вздохе было облегчение — от того, что кто‑то слушает, не перебивая, не осуждая.

— Драконы когда‑то давно могли обращаться в привычную для вас форму — в драконью. Но для этого нужно было пролить кровь кровного родственника и прочитать заклинание. Тогда даже драконья кожа на лапах оставалась кроваво‑красной, навсегда напоминая о том, что ты совершил. Чтобы остановить эту жестокость, был объявлен запрет на кровавые ритуалы и на саму возможность обращения в дракона. Если кто‑то решался на это, его находили и убивали.

— Но почему тогда ты не можешь обратиться? Ты говорил, что даже меня не сможешь поднять в воздух…

— Потому что я не убивал. Я не читал никакого заклинания. Десмонд подложил его текст мне в карман. Он взял мой клинок и им убил отца. Подстроил всё так, что именно я оказался в тот момент над телом отца — и вот я здесь. Этот путь — мой шанс всё исправить. Десмонд хочет отменить запрет на кровавый закон и вернуть то, что было когда‑то. Он убрал с дороги и меня, и отца — чтобы никто не помешал. Я не могу этого допустить. Но я даже не представляю, как доказать свою невиновность…

Аксар уронил голову на ладони, и я почувствовала, как тяжело ему нести это в одиночку. Не раздумывая, я осторожно положила ладонь ему на плечо и чуть наклонилась, чтобы заглянуть в глаза.

— Я тебе верю, Аксар, — тихо, но твёрдо сказала я. — У тебя обязательно всё получится. Нам лишь нужно добраться до места, и ты попросишь помощи у духов.

Он поднял голову и попытался улыбнуться, но улыбка вышла печальной, словно она была сшита из сожалений и несбывшихся надежд.

— Нашему миру не дают права на желание. Мы получаем дар от стражи леса, но не можем его выбрать. Я уже безумно благодарен им за то, что они спасли мне жизнь и дали шанс всё исправить.

— Моё желание кажется таким маленьким и ничтожным рядом с твоим, — прошептала я.

— Не говори так, — он чуть крепче прижал меня к себе крылом. — И твоё, и моё — по‑своему важны. Для каждого из нас они — всё. Я понимаю, что ты хочешь помочь своей семье. Я тоже хочу спасти то, что у меня осталось. Но прошу тебя: не ломай свою судьбу, не жертвуй жизнью ради родных. Если они узнают, что ты была несчастна и делала это только ради них… никто не будет этому рад. Даже они.

Я опустила глаза, чувствуя, как в груди сжимается что‑то горькое и знакомое.

— Я уже поняла это, — призналась я. — Но боюсь, что мой отказ от свадьбы поставит ещё большее клеймо на мою семью. Они столько на меня надеялись…

Аксар ничего не ответил. Просто посидел рядом, позволяя тишине быть не пустой, а полной — полной понимания, которое иногда важнее любых слов.

АМБРИТА

Тем временем в городе жизнь шла своим чередом — будто и не было никакой сорванной свадьбы, будто не дрогнула сама ткань привычного порядка. Семья Вейра, как и всегда, пекла хлеб, и запах свежей выпечки плыл по улицам, смешиваясь с пылью и равнодушием. Для горожан этот день был лишь ещё одним звеном в череде одинаковых дней: гости разошлись быстро, без долгих пересудов, словно стыдясь того, что вообще пришли.

А в богатом доме старосты, за тяжёлыми дубовыми дверями, воздух был густым от злости и дорогого вина. Рэнт Торн наливал себе очередной бокал, и янтарная жидкость в хрустале казалась почти такой же тяжёлой, как его мысли. Он сделал большой глоток, но даже терпкий вкус не смог заглушить горечь провала. Его пальцы до белизны сжимали ножку бокала, а в глазах плескалась ярость, холодная и расчётливая.

— Вот дрянь! — рявкнул он, резко сплёвывая в сторону леса, туда, где скрылась Нираэль, унося с собой не только позор, но и кое‑что куда более ценное. — Она прихватила меч, что мне подарили в честь долгожданной свадьбы сына! Меч, который стоил как половина этого города!

— Отец? — отозвался Верон, стоя чуть поодаль. В его голосе звучала напускная обеспокоенность, но в глубине глаз не было ни тревоги за девушку, ни сожаления — только азарт охотника, у которого из‑под носа увели добычу.

— Верон, а эта девка не так проста, — процедил Рэнт, и его губы искривились в усмешке, в которой не было ни капли тепла. — Воровка. Но хитрая. Знаешь, что меня злит больше всего? Не то, что она сбежала. А то, что заставила меня выглядеть дураком перед всеми этими торгашами и их жёнами.

— Отец, ей же нужно чем‑то защитить себя… чтобы получить награду, — попытался вставить Верон, будто и впрямь пытался быть справедливым. Но это была не забота — это был холодный расчёт. Ему был важен не человек, а приз, который Нираэль должна была принести. Мысль о золоте заставляла его сердце биться чуть быстрее.

Рэнт резко хмыкнул, будто услышал нелепую шутку.

— Если она принесёт золото, я прощу ей этот проступок, — медленно, смакуя каждое слово, произнёс он. — Но заставлю заказать у кузнеца такой же меч. Только пусть выковывают его из чистого золота. Пусть каждый раз, глядя на него, она помнит, чем заплатила за свою дерзость.

Коварная усмешка расползлась по его лицу, делая черты жёсткими, почти звериными. Он снова сделал глоток, и на этот раз вино показалось ему слаще.

— Как думаешь, она справится? — небрежно бросил Верон, тоже беря бокал. Его движения были расслабленными, почти ленивыми, но в них чувствовалась напряжённость хищника, который ждёт, когда жертва сделает неверный шаг. Ему всегда было плевать на Нираэль. Ухаживания за ней были лишь игрой, развлечением, которое позволяло ему чувствовать себя желанным и могущественным. А в другое время он с лёгкостью находил утешение в объятиях других девушек — тех, кто был открыт и доступен, стоило лишь помахать деньгами в воздухе.

— Должна, — отрезал Рэнт. — Нет. Обязана! Я столько сделал, столько денег потратил… Содержанием нашего дома и вынашиванием моих внуков она так просто не отделается!

С этими словами он грохнул бокалом по столу. Тонкое стекло выдержало удар, но остатки вина выплеснулись на белоснежную скатерть, расползаясь тёмными пятнами, похожими на кровь.

Верон едва заметно поморщился от грохота, но тут же снова надел маску спокойного безразличия.

— Она работящая, я не мог пройти мимо, — спокойно пожал он плечами, будто речь шла не о судьбе девушки, а о покупке новой лошади.

— Это ты молодец, сынок, — одобрительно кивнул Рэнт, его взгляд на мгновение потеплел, но только потому, что сын говорил на его языке — языке выгоды. — Главное, проследи, чтобы ни одна монета не дошла до её бедной семьи. Ещё не хватало. Я и так сделал им подарок — забрал лишний рот.

— И то верно, — хмыкнул Верон, и в его смешке прозвучала та же презрительная нотка, что и у отца. — До сих пор так стыдно вообще ступать на территорию их двора. Там так шумно… эти дети вечно орут и куда‑то спешат. Там есть парнишка… как его? Ах да, Вет. Слышал, он мечтает уехать отсюда, найти прибыльную работу. Ха! — он снова усмехнулся, уже открыто, не скрывая своего пренебрежения. — Ещё бы! Но я вообще не верю, что у мальца выйдет хоть что‑то. Такие, как он, остаются здесь, чтобы гнуть спину за медяки, пока такие, как мы, решают их судьбы.

Рэнт довольно крякнул, откинулся на спинку кресла и снова поднёс бокал к губам. В его глазах читалось удовлетворение: сын усвоил урок. Мир — это рынок, где всё имеет цену, и даже человеческие жизни можно разложить по полкам и пометить ярлыками. И он был уверен, что Нираэль рано или поздно вернётся — не как невеста, а как должница. И тогда он возьмёт своё сполна.

Глава 14. Аксар

ЭСТАРРА

Город драконов, обычно шумный и ослепительно яркий — с золотыми шпилями, что резали небо, и улицами, полными голосов и смеха, — теперь будто съёжился. Последние дни он пребывал в трауре, и даже солнце, казалось, светило тусклее, словно стыдилось своей яркости. По улицам ползли шёпоты, тяжёлые, как дождевые тучи, и город разделился на два лагеря: одни, стискивая кулаки, клялись, что это сделал Астар; другие, качая головами, шептали, что тут кроется иная, тёмная рука. И между этими лагерями не было ни перемирия, ни понимания — только колючая, злая тишина, в которой каждый звук казался предательством.

Королева Ирис, сломленная горем, ещё ни разу не покидала своих покоев. Удар, поразивший её сердце, оказался страшнее любого яда: она потеряла любимого мужа и не могла поверить, что её сын, её Астар, мог поднять руку на отца. Дни сливались в один бесконечный миг боли, где реальность и кошмар переплелись так крепко, что она уже не различала, где заканчивается одно и начинается другое.

— Мама? Может, ты попробуешь хоть немного поесть? Это твоё любимое.

Рядом с постелью почти всегда дежурила Инэя, принцесса Эстарры. Девочка старалась держаться, сжимала губы, выпрямляла спину, но усталость пробиралась сквозь эту хрупкую броню. Тёмные круги под глазами, движения, ставшие медленными, будто каждый шаг требовал усилий, которых у неё почти не осталось. Она ела раз в день, если вообще ела, и всё её существо было занято одним — переживаниями за брата. Она не верила ни словам советников, ни уликам, ни даже собственным страхам. Только своему сердцу — а оно кричало, что Астар не виновен, что его жестоко оболгали, и этот крик эхом отдавался в её груди, не давая уснуть по ночам.

— Что-то не хочется, милая. Налей лучше успокоительного отвара ещё чашечку, — устало проговорила Ирис, кивнув на столик, где стоял кувшин, потемневший от времени и частых прикосновений.

— Но, мама, ты уже выпила слишком много сегодня. Так нельзя. Лекарь сказал — не больше четырёх чашек.

— А это будет всего лишь пятая, — чуть твёрже отозвалась королева, и в её голосе прозвучала не капризная просьба, а горькая необходимость. — Моё сердце болит так, что чай — единственное, что помогает унять эту боль и отключить голову, пусть хоть ненадолго. Пусть мир перестанет кружиться.

В дверь постучали, но, не дождавшись ответа, в покои вошёл Десмонд. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, плечи чуть опущены, будто он нёс невидимую тяжесть, а в руке он держал букет любимых цветов королевы — Драконьи бархатцы. Инэя тут же отступила чуть в сторону, прижимаясь к стене, как будто хотела стать незаметной. Со дня смерти отца она стала сторониться старшего брата, и каждый раз, когда он приближался, в её глазах вспыхивал тот самый страх, который она не могла скрыть. Это сильно обижало Десмонда — ведь он любил сестру, оберегал её, хотел защитить от всего этого кошмара.

— Здравствуй, мама. Я пришёл проведать тебя. Как ты себя чувствуешь?

Он аккуратно поставил свежий букет в вазу, а старый, увядший, выкинул в ведро рядом. Оно было полным — остатками отвара, скомканными обёртками от сухих трав, пустыми флаконами из‑под настоек. Всё это выглядело как мусор, выброшенный из чьей‑то чужой, невыносимой жизни.

— Я же просила не приходить, Десмонд. Я никого не хочу видеть. Ты проводил расследование? Ты искал настоящего убийцу?

— Зачем, матушка? Все доказательства были налицо. Это был он.

— Это не может быть он! — в голосе королевы вдруг проснулась прежняя сила, та самая, что когда‑то заставляла склоняться перед ней даже самых упрямых советников. Она приподнялась на подушках, выпрямилась, и её взгляд стал острым, как лезвие. — Ты слышишь меня, сын? Это не мог быть Астар.

Десмонд не мог долго смотреть ей в глаза. Он отводил взгляд, будто боялся, что в её глазах увидит не только горе, но и обвинение, которое он не готов был принять.

— Факты говорят сами за себя, — сухо бросил он и сделал шаг к сестре, хотел привычно погладить её по волосам, как делал, когда она была маленькой и пугалась грозы.

Инэя резко отшатнулась от его руки, будто обожглась. В её глазах мелькнул чистый, неприкрытый страх — она боялась его. Не доверяла. Опасалась. И эта секунда, этот едва уловимый жест ранили Десмонда сильнее, чем любой клинок. Он кивнул сам себе, будто подтверждая что‑то, чего не мог произнести вслух, развернулся и вышел, оставив за собой тишину, которая была тяжелее любого крика.

Прошла пара дней с тех пор, как Аксара забрали Руны, а в замке будто всё рушилось каждый час, каждую минуту. Камни не падали, стены не трескались, но само доверие, скреплявшее этот дом, рассыпалось в пыль. Десмонд всегда хотел стать следующим королём. Он шёл к своей цели, не оглядываясь, шагая по головам, не замечая, что оставляет за собой лишь пустоту. Он не учёл одного: уважения нельзя купить титулом. Его уважали лишь из‑за статуса наследного принца, но не как личность. Он был вспыльчив, груб, излишне волен. Ему было плевать на выговоры отца о том, что он снова напился и притащил в замок девиц из ночного дома. Король не запрещал туда ходить — главным правилом было не приводить никого на территорию замка. Но Десмонд нарушал и это, будто бросая вызов самой идее порядка.

Аскар был его полной противоположностью. Тихий, собранный, внимательный к каждому слову, к каждому взгляду. Его любили не за титул, а за то, каким он был. Уважали не за силу, а за справедливость. И одна только мысль о «правильном» брате выводила Десмонда из себя до скрежета зубов, до пылающих рогов, до желания разрушить всё, лишь бы не видеть этого безупречного отражения, в котором он каждый раз находил свои изъяны.

Он надеялся, что после отмены кровавого закона обретёт другую мощь — истинную драконью силу, ту самую, что позволяла обращаться в драконью форму через кровь. Он мечтал о дне, когда сможет одним дыханием испепелить любого, кто посмеет ему не повиноваться, когда безумное пламя его ярости станет законом. Но суждено ли сбыться этой мечте? Вернётся ли кровь и боль в Эстарру, или этот город навсегда останется в тени утраты, которую никто не сможет ни простить, ни забыть?

***

Я не сразу понял, что улыбаюсь — а потом вдруг поймал себя на этом и сам себе усмехнулся.

— Ты до сих пор пахнешь тыквами, госпожа тыковка, — протянул я нарочно лениво, чуть склонив голову, будто это самое важное, что можно сейчас сказать. И правда, мне уже начало нравиться подшучивать над ней и смотреть, как она вспыхивает, будто сухая трава от искры.

— Да что ж такое! Сказала же не называть меня так! Мне негде тут привести себя в порядок! — она всплеснула руками, и в этом жесте было столько отчаяния, что я едва сдержал смех. Но смех тут же застрял где-то в горле, потому что стоило только подумать о её сияющих глазах, о том, как она злится и тут же смущается, как сердце обмотало тугой нитью — и я вдруг не мог вздохнуть. Рука сама собой метнулась к груди, будто так можно было удержать это странное, колючее чувство.

— Что такое? — она тут же подсела ближе, положила ладонь мне на плечо, и в её взгляде горело такое искреннее, почти паническое беспокойство, что мне стало стыдно за свою дурацкую шутку. — Метка? — она метнула взгляд на свою руку, нахмурилась: тонкая нить была натянута, но не дрожала, не кричала об опасности — просто тихо тянула нас дальше. — Она вроде молчит… Что с тобой? Чем мне помочь? Сердце? Что с сердцем? — из неё так и сыпались вопросы, один за другим, словно она боялась, что если замолчит хоть на секунду, случится что-то непоправимое.

Я невольно улыбнулся — не потому что было смешно, а потому что эта её суетливая забота вдруг стала самым тёплым, самым настоящим, что со мной случалось за долгое время.

Нить на сердце медленно ослабла, будто выдохнула, и вместе с этим из меня разом ушли все силы. Голова стала тяжёлой, и я, не сопротивляясь, уронил её к ней на плечо.

— Уже всё хорошо, — прошептал я, вдыхая этот нелепый тыквенный запах, который теперь почему-то казался мне родным.

— А что это было? Ты болен?

— Нет, нет. Это другое, — я сел ровнее, но не отстранился, будто боялся потерять это тепло. Посмотрел на неё: глаза всё ещё встревоженные, волосы взлохмачены, в них запутались сухие травинки и крошки мха, на щеке — тонкий мазок земли. Она выглядела так нелепо и так бесконечно правильно, что у меня защемило где-то под рёбрами.

Не думая, я протянул руку и стёр эту полоску земли, задержав пальцы у её кожи чуть дольше, чем хотел. И в этот миг я вдруг понял, как это странно — одновременно больно и невыносимо приятно. Как будто касаешься чего-то хрупкого, что может рассыпаться от одного неверного вздоха. И я не знал, правильно ли это, стоит ли вообще позволять себе такие мгновения.

А ещё я боялся рассказать сейчас, боялся, что слова всё испортят, спугнут её, оттолкнут. А этого хотелось меньше всего на свете.

— Другое? — она чуть склонила голову набок, и в этой позе было столько искреннего непонимания, что мне захотелось просто спрятать её от всего мира и больше никогда не видеть этого растерянного взгляда.

— Ай! Да чтоб тебя! — она забавно замахнулась на собственную руку, будто та была виновата во всех бедах, и снова посмотрела на меня уже с привычной упрямой решимостью. — Идём. Ещё немного, и я не смогу терпеть. Мне до безумия хочется расчесать эти колтуны и смыть с себя всю эту грязь.

— Поспешим. Думаю, нас уже заждались дома, — кивнул я, поднимаясь с земли. Крылья и рога растаяли, будто их и не было, и я отряхнул одежду, хотя это мало что меняло — мы оба выглядели так, будто неделю бродили по самым глухим чащам.

Мы пошли дальше, и на этот раз я не старался шагать быстрее, не рвался вперёд, чтобы быть на шаг впереди и первым встречать опасность. Вместо этого я подстроил шаг под её темп, и теперь мы шли рука об руку, плечом к плечу.

Я всё равно вслушивался в лес, ловил каждый шорох, каждый скрип ветки, чтобы заранее заметить угрозу. Но вокруг было тихо — слишком тихо, будто даже звери затаили дыхание. И я не знал, добрый это знак или дурной.

— Интересно, это к добру, что так тихо? Или наоборот? — пробормотал я скорее себе, чем ей.

Нираэль покосилась на меня, и её губы дрогнули в лёгкой усмешке.

— Если честно, я бы предпочла, чтобы это было к добру. Потому что если тишина — это затишье перед бурей, то я, пожалуй, не выдержу ещё одной схватки сегодня.

Я кивнул, соглашаясь без слов. Пусть будет тишина. Пусть будет спокойно. Хоть немного. Хоть до следующего поворота тропы.

И пока мы шли, я ловил себя на мысли, что рядом с ней даже эта звенящая тишина кажется не такой зловещей. Будто пока она здесь, пока её рука почти касается моей, мир не может окончательно сломаться.

ЭСТАРРА

Зал Совета, когда‑то бывший сердцем Эстарры, теперь напоминал поле после битвы — не кровавой, но не менее разрушительной. Тяжёлые бархатные портьеры приглушали дневной свет, делая воздух густым и душным, а лица советников — ещё более непроницаемыми. В центре, у резного стола, стоял Десмонд. Он не сидел на троне — пока не имел права, — но держался так, будто трон уже принадлежал ему по праву: плечи расправлены, подбородок приподнят, в глазах — тот самый зелёный огонь, который разгорался всякий раз, когда ему перечили.

Перед ним, выстроившись полукругом, стояли те, кто должен был поддерживать его решения, но вместо этого смотрели с холодным скепсисом. Глава стражи Пхат, седой и крепкий, как старое дерево, скрестил массивные руки на груди; его лицо было высечено из камня. Рядом с ним — советник Лорн, вечно поправлявший очки, будто через них он надеялся разглядеть в Десмонде хоть каплю зрелости. И остальные — все эти люди, привыкшие к размеренному ходу дел, к осторожным шагам, к тому, что власть меняется не по воле амбиций, а по воле закона.

— Я требую начать подготовку к коронации, — голос Десмонда звучал ровно, но в нём вибрировала сталь, готовая в любой момент сорваться в крик. — Мать не в силах править, город ждёт порядка, и я — единственный, кто способен его дать.

Пхат медленно покачал головой, и этот жест был тяжелее любого возражения.

— Ты временный представитель, принц Десмонд, не более. Коронация — это не назначение на должность, это священный обряд. Его нельзя провести в спешке, тем более сейчас, когда тень убийства всё ещё лежит на этом замке.

— Тень? — Десмонд резко шагнул вперёд, и на миг в его облике проступила драконья сущность: рога чуть удлинились, крылья на секунду распахнулись, словно он хотел заслонить собой весь зал, заставить всех замолчать. — Тень — это то, что мы позволяем ей быть. Если мы будем сидеть сложа руки, эта тень станет нашим будущим. Я хочу вернуть Эстарре её силу. Я хочу, чтобы драконы вновь стали теми, кем были созданы быть!

Лорн устало потёр переносицу.

— Мы и так обладаем силой, принц. Крылья, пламя, скорость — этого достаточно, чтобы защищать город.

Десмонд рассмеялся, но в этом смехе не было веселья — только горечь и раздражение.

— Этого достаточно, чтобы летать и жечь? Этого достаточно, чтобы чувствовать себя драконом, а не жалкой пародией? Мы — тени самих себя! Мы отказались от истинной формы, от мощи, которая течёт в нашей крови, и теперь довольствуемся крохами! Отмена кровавого закона — это не преступление, это возвращение того, что у нас отобрали!

— Это возвращение боли и смерти, — тихо, но твёрдо произнёс Пхат. — Закон был принят не из прихоти, а потому что цена была слишком высока. Кровь родных — это не плата, это проклятие.

— А я готов заплатить! — рявкнул Десмонд, и от его голоса дрогнули хрустальные подвески на люстре. — Я готов нести эту тяжесть, если это вернёт нам нашу суть! Почему вы все боитесь? Почему вы готовы жить в полутьме, лишь бы не видеть собственной тени?

Советники переглянулись. В их взглядах не было ненависти — скорее усталость и тревога. Они видели в нём не будущего короля, а вспыльчивого юношу, который хочет сжечь старый мир дотла, не задумываясь, что на пепелище ничего не вырастет.

— Коронация возможна только после официального расследования и признания твоей невиновности в глазах народа, — спокойно, но непреклонно произнёс Лорн. — Сейчас люди скорбят и боятся. Спешка лишь разожжёт панику.

— Расследование? — Десмонд сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Расследование, которое затянется на годы? Пока вы будете листать пыльные свитки, Эстарра будет гнить! Пока вы будете искать «подходящие» слова, мы будем терять силу с каждым днём!

Пхат сделал шаг вперёд, не угрожая, но показывая, что готов встать на пути, если принц зайдёт слишком далеко.

— Сила — это не только пламя и когти, принц. Сила — это терпение, ответственность и доверие. А доверия нельзя добиться криком.

Эти слова ударили точнее любого клинка. Десмонд замер, его грудь вздымалась от сдерживаемого гнева. Он хотел кричать, хотел обрушить на них всю свою ярость, но понимал: если он сделает это, они окончательно перестанут видеть в нём правителя. Они увидят только вспыльчивого мальчишку, недостойного трона.

Он резко развернулся, крылья с глухим шорохом сложились за спиной, и направился к выходу. У самых дверей он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Вы думаете, что защищаете город. Но вы защищаете лишь свой покой. А я защищаю наше будущее. И я добьюсь своего. Даже если мне придётся сделать это без вашего благословения.

Дверь за ним захлопнулась с тяжёлым, гулким звуком, похожим на удар колокола. В зале повисла тишина — тяжёлая, густая, полная невысказанных страхов. Пхат медленно опустил руки и посмотрел на Лорна.

— Он не успокоится, — проговорил глава стражи, и в его голосе не было осуждения, только констатация факта. — И если мы не найдём способ удержать его, его пламя сожжёт не только трон, но и весь город.

Лорн лишь молча кивнул, глядя на закрытую дверь, за которой остался человек, готовый перевернуть мир, лишь бы доказать, что он — настоящий дракон.

Глава 15. Амбрит

Амбрит жил своей обычной жизнью — шумел рынками, скрипел телегами, дымил печными трубами, — но в маленьком доме семьи Вейра время будто замедлилось. Дни тянулись одинаково: в тревожном ожидании, в попытках делать вид, что всё как прежде, и в горьком понимании, что ничего уже не будет как прежде.

Мира, мать Нираэль, теперь редко улыбалась. Даже её хлеб, который раньше славился на всю округу, стал другим. Тесто не поднималось, как будто впитало в себя её тоску; булочки выходили плоскими, будто у них не хватало сил быть пышными. Аромат, который когда-то манил соседей одним только запахом, теперь был тусклым, горьковатым — как сама Мира, сжавшаяся от страха за старшую дочь. Казалось, даже мука стала серой от её переживаний.

Близняшки Тара и Кира, хоть и были ещё детьми, чувствовали эту тяжесть и старались хоть чем-то помочь. Они бегали по соседям, носили воду старухе Тильде, подметали двор вдове Марте, чинили покосившиеся ставни. В награду им давали то лепёшку, то пучок лука, то баночку варенья. Сегодня они принесли домой целую корзину: тёплые лепёшки, свежие овощи и маленькую баночку смородинового варенья — тёмного, густого, с кислинкой, которая так нравилась малышке Мэй.

За столом собралась вся семья. Он был маленьким, стульев на всех не хватало, поэтому в доме Вейра давно приняли неписаное правило: сначала едят младшие. Сначала Мэй, близняшки и Лэя с Яной, а уж потом взрослые. Мира смотрела, как дети жадно, но старательно откусывают по кусочку, как бережно делят варенье, и сердце её сжималось. Она гордилась своими девочками — они росли не капризными, не злыми, а добрыми и чуткими. Но гордость эта была горькой, потому что Мира знала: если Нираэль не вернётся, если с ней случится беда, эта хрупкая семейная тишина рассыплется в пыль.

После обеда, когда посуду перемыли, а младших уложили подремать, Мира накинула на плечи старый платок и вышла на улицу. Ноги сами понесли её к дому Торнов. Она хотела узнать, что теперь будет. Будут ли они проводить ещё один день свадьбы, как положено, или обойдутся клятвами и обменом колец? В голове у неё крутилась мысль, что Верон, наверное, места себе не находит, переживает за её дочь, ведь он же её жених…

Но чем ближе она подходила к центру города, тем сильнее сжималось сердце. И когда Мира свернула на узкую улочку, где над низкой дверью висела вывеска с вышитыми звёздами, её шаги замедлились. Дом Ночных Звёзд. Место, куда ходят не за разговорами.

А у входа, прислонившись к косяку, стоял Верон. В расстегнутой рубахе, с бокалом в руке, он смеялся над чем-то, что шептала ему девушка в полупрозрачном платье. Рядом толпились ещё две, будто ждали своей очереди.

На миг Мира застыла, не в силах поверить своим глазам. Потом кровь ударила в виски, и реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью.

— Верон?! — крик вырвался сам собой, резкий, как удар хлыста.

Он вздрогнул, оторвался от девушки и повернул голову. На лице мелькнуло раздражение, тут же сменившееся неловкостью.

— Чего надо? — рявкнул он, но тут же осекся, узнав в женщине мать своей невесты. Его взгляд забегал, как у загнанного зверя, пальцы нервно сжали бокал. — А, это ты… Мама Мирочка…

— «Мама Мирочка»? — Мира шагнула ближе, голос её дрожал, но не от слабости, а от ярости, которая копилась в ней все эти дни. — Ты называешь меня так, будто мы уже семья, будто ты любишь мою дочь! А сам стоишь тут, пьяный, среди этих… этих женщин!

— Да что ты понимаешь! — он фыркнул, пытаясь вернуть себе привычную наглость, но в глазах читался страх — страх быть пойманным, разоблачённым. — Это просто развлечение. Мужчина имеет право.

— Право?! — Мира схватила его за рукав, тряхнула так, что бокал едва не выпал из его руки. — А жениться на моей Нираэль — это тоже «развлечение»? Ты хоть знаешь, где она сейчас? Что с ней? Ты вообще думал о ней хоть раз?

Верон дёрнулся, попытался вырваться, но Мира держала крепко, будто в её руках вдруг проснулась сила, о которой она и не подозревала.

— Слушай, не устраивай тут сцен! — прошипел он, оглядываясь по сторонам. — Люди смотрят!

— Пусть смотрят! Пусть все видят, какой ты есть! — Мира не отпускала его. — Скажи мне правду. Хоть раз в жизни скажи правду: ты любишь её? Ты хоть капельку переживаешь за неё?

Он замер. И в этот момент маска слетела. Пьяная, злая усмешка искривила его губы.

— Люблю? Да я её едва знаю! — выкрикнул он, и голос его разнёсся по улице, привлекая любопытные взгляды. — Она для меня — хорошая сделка! Отец так сказал. Да и мать её — пример, сколько детей может родить. А ещё — бесплатная прислуга в доме! Ты думаешь, я хочу жену? Мне нужен актив! Ресурсы! Наследники!

Слова падали, как камни, тяжёлые, острые, безжалостные. Мира слушала, и внутри у неё всё леденело, а потом снова вспыхивало огнём — таким яростным, что она уже не могла себя сдерживать.

— Ах ты… — она замахнулась и влепила ему звонкую пощёчину. — Ты не достоин даже стоять рядом с ней! Ты грязь! Ты хуже грязи!

Верон отшатнулся, прижав ладонь к щеке, глаза его расширились от шока и злости.

— Ты с ума сошла, старуха! — зарычал он, но в голосе уже не было прежней уверенности, только обида и страх перед тем, что сейчас узнает весь город.

Вокруг уже собирались люди. Кто-то ахнул, кто-то прикрыл рот рукой, кто-то уже шептал соседу: «Это же Верон Торн, сын старосты…», «А это Мира Вейра, мать той самой девушки…». Слух побежал по улице быстрее ветра.

— И пусть все слышат! — крикнула Мира, уже не сдерживая слёз, которые смешивались с яростью. — Пусть знают, что ты за человек! Пусть знают, как ты относишься к моей дочери!

Верон огляделся, увидел столько осуждающих взглядов, что побледнел. Он хотел что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. Вместо этого он резко развернулся и бросился прочь, чуть не сбив с ног зеваку, который слишком близко подошёл.

Мира осталась стоять посреди улицы, дрожа всем телом, сжимая в кулаках концы платка. К ней подбежали Тара и Кира, обняли за талию, прижались, словно хотели удержать её, чтобы она не рассыпалась от горя и гнева.

— Мама… мама, не надо… — шептала Тара, уткнувшись ей в бок.

— Всё хорошо, мои хорошие, — проговорила Мира, гладя их по волосам, хотя сама едва держалась на ногах. — Теперь все знают правду. И если Нираэль вернётся… если она вернётся, она никогда не станет частью этой семьи. Никогда.

Люди вокруг перешёптывались, кто-то подходил, чтобы сказать слово поддержки, кто-то просто смотрел, потрясённый тем, как маленькая, тихая женщина из пекарни смогла поставить на место сына самого старосты.

И в этот миг, среди шума и сплетен, Мира вдруг почувствовала странную, горькую свободу. Она не знала, где сейчас её дочь, не знала, вернётся ли она. Но она знала одно: она защитила её. Хоть так. Хоть этим криком.

Мира сидела, обхватив ладонями остывшую чашку, будто пыталась удержать в ней хоть каплю прежнего тепла — того, что было, пока всё не рухнуло. Её плечи опустились, а в глазах застыла такая глубокая, тихая боль, что Вет, стоявший рядом, почувствовал, как у него сжимается сердце. Он молча налил в стакан воды, подвинул к ней, коснулся её плеча — лёгким, осторожным жестом, словно боялся, что от любого резкого движения мать рассыплется на части.

— Я хотела ей счастья, желала его всем сердцем… — прошептала Мира, и голос её дрогнул, будто каждое слово царапало горло изнутри. — Чуть не погубила, отдав в лапы этим чудовищам. Думала, что даю ей лучшую долю… Думала, дом Торнов — это защита, достаток, почёт. А оказалось — клетка с красивой обивкой.

— Всё раскрылось, мама, — тихо, но твёрдо произнёс Вет, присаживаясь рядом. — Всё будет хорошо. Нираэль вернётся, и мы расскажем ей правду. Ей не придётся ничего гадать, не придётся искать оправдания там, где их нет.

Мира покачала головой, будто хотела стряхнуть эти слова, потому что они не могли заполнить ту пустоту, что теперь жила внутри неё.

— Её, наверное, хватит удар, когда она узнает… — проговорила она, почти не слыша себя. — Что Верон вовсе не любил её. Что он просто хотел… воспользоваться.

Вет сжал кулаки, но ничего не сказал. Ему хотелось кричать, крушить, сделать хоть что-то, чтобы стереть эту боль с лица матери, но он знал: сейчас ей нужно не действие, а то, чтобы её просто выслушали.

— Он выбрал её из-за моих генов, — снова заговорила Мира, и в этом признании было столько горечи, что оно повисло в воздухе, тяжёлое и неизбежное. — В нашем роду по женской линии все красавицы, с редким цветом волос и чистыми, небесными глазами. Все с умелыми руками. Я ведь мечтала о большой семье… Хотела, чтобы у Нираэль было столько любви, сколько она сможет вместить. Хотела, чтобы её ценили. Но кто же знал, что это станет не благословением, а проклятием? Кто знал, что её красоту и её труд будут мерить, как товар на рынке?

Она замолчала, и тишина в комнате стала густой, почти осязаемой.

— Нираэль для Торнов стала красивой лошадью, а не любимой женщиной, — прошептала она, и на этот раз в её голосе не было ни злости, ни крика — только горькое, выжженное понимание. — Они хотели, чтобы она нарожала им кучу наследников, взяла на себя весь дом, сад, хозяйство… Чтобы была сильной, терпеливой, безотказной. И всё это — в обмен на крышу над головой и имя. До сих пор поверить в это не могу.

Злость, которая кипела в ней на улице, теперь ушла, оставив после себя только звенящую пустоту и искреннее, невыносимое непонимание. Мира смотрела перед собой, будто пыталась разглядеть в этой пустоте хоть какой-то смысл, хоть какое-то оправдание.

— Как можно было так поступить? — проговорила она почти беззвучно, скорее себе, чем сыну. — Чем заслужила это Нираэль? Она ведь всегда старалась быть хорошей. Помогала, не жаловалась, брала на себя лишнее… За что с ней так?

Вет не нашёл слов, чтобы ответить. Он просто подвинулся ближе, обнял её за плечи, притянул к себе, позволяя ей уткнуться ему в плечо и дать волю слезам, которые она так долго сдерживала.

— Мы не позволим им забрать у неё будущее, мама, — прошептал он, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие мукой и домом. — Мы дождёмся её. И когда она вернётся, она будет знать: здесь её любят. Не за красоту, не за руки, не за то, сколько детей она может родить. А просто за то, что она — это она. И больше никто не посмеет смотреть на неё, как на сделку.

Глава 16. Нираэль

Я была рада, что Аксар нашёл в себе силы поделиться со мной своей болью. И будто вместе с этими словами что‑то сдвинулось между нами — его отношение ко мне и правда изменилось. Теперь в его взгляде было не просто терпение, а тепло, в движениях — бережность, словно он вдруг увидел во мне не обузу, а кого‑то, кого хочется защищать.

Метка продолжала зудеть, и я по инерции скребла кожу, будто хотела содрать это ощущение вместе с верхним слоем.

— Остановись, иначе останутся следы, — Аксар мягко перехватил мою руку, не сжимая, а просто удерживая, чтобы я перестала терзать себя. — Я понимаю, что хочется расчесать, хоть как‑то облегчить. Правда. Но сам не понимаю: мы же идём, движемся к цели, почему она всё никак не успокоится?

— Ты забыл отпустить мою руку, — я чуть наклонила голову и кивнула на наши сцепленные пальцы.

Он замер на миг, будто только сейчас осознал, что всё ещё держит меня. Потом на его лице мелькнула лёгкая, чуть усталая улыбка.

— Давай пойдём так, чтобы ни у кого из нас не осталось желания расчёсывать руку до крови, — он чуть крепче сжал мои пальцы и немного ускорил шаг.

— Мне кажется, что, несмотря на то что сейчас день, лес стал каким‑то жутким. Не таким живым, как раньше, — проговорила я, вглядываясь в сумрак между деревьями. Листья будто потускнели, воздух стал тяжёлым, неподвижным, словно лес затаил дыхание.

— Тебе не показалось, — серьёзно ответил Аксар. — Возможно, время уходит, и мы опаздываем. Я всё чаще замечаю увядшие растения, сухие ветки там, где ещё недавно была зелень. Равновесие нестабильно. Нам надо спешить. Думаю, привала не будет, пока метка не успокоится. А может, и вовсе до самого конца пути.

Эта мысль — что нас будто кто‑то подгоняет, что сама земля торопит нас к неизбежному — совсем не радовала. А ещё в груди всё сильнее ныла другая, куда более острая боль: мысль о том, что, возможно, уже этой ночью мы расстанемся и больше никогда не увидимся.

Мне казалось, что я больше не встречу никого, похожего на него. Не хотелось признаваться даже самой себе, но одна лишь мысль о том, что я больше не увижу Аксара, не узнаю, как у него всё пройдёт, сможет ли он исправить то, что сломалось в его мире, — эта мысль царапала изнутри, оставляя глубокие, но невидимые шрамы.

И больше всего на свете мне хотелось как‑то отблагодарить его за всё: за то, что он всё это время заботился обо мне, защищал, не раз спасал мне жизнь, даже когда, наверное, ему было проще идти одному.

— В чём дело? — я заметила, что он вдруг стал часто оборачиваться назад, вслушиваясь в тишину, которая теперь казалась обманчивой.

— Мы тут не одни, — зашептал он, чуть наклонившись к моему уху, и в этом шёпоте прозвучала не паника, а холодная собранность человека, который готовится к бою. — Их много. Возможно, волки.

— Волки? — я тут же стала оглядываться, но густой, ползучий туман и непроглядная чаща скрывали всё, что таилось в глубине леса. А метка, как назло, вообще перестала подавать какие‑либо сигналы. Будто знала, что сейчас они будут лишними.

Радовало лишь одно: на коже оставалось всего несколько тонких завитков узора — значит, мы были уже совсем близко.

Аксар быстро огляделся, будто оценивая местность, и потянул меня вперёд. Мы прошли ещё немного и оказались у ветвистого дерева, странного, будто не из этого леса. На нём росли необычные шишки — гладкие, крупные, лишь слегка приоткрытые по краям, словно готовые раскрыться от первого порыва ветра.

— Я тебя подсажу, а ты залезай как можно выше, — решительно сказал он.

— Что? А как же ты? Ты пойдёшь со мной?

— Нет, — он покачал головой, и в его взгляде не было ни сомнений, ни колебаний. — Ты мне тут ничем не поможешь, а наверху будешь в безопасности. Я быстро. Главное — не спускайся, пока я не скажу. Договорились?

Я хотела возразить, сказать, что не оставлю его одного, но увидела в его глазах ту самую упрямую решимость, которую бесполезно оспаривать. Вместо слов я протянула ему меч.

— Раз на то пошло, пусть до конца пути он будет у тебя.

Аксар на секунду задержал взгляд на оружии, потом кивнул — коротко, благодарно — и помог мне взобраться на первую ветку. Дальше я уже карабкалась сама: лазить по деревьям мы с детства умели, и сейчас эта привычка оказалась как нельзя кстати. Добравшись до удобной развилки, я махнула ему сверху и, обхватив ствол руками, замерла, прислушиваясь к каждому шороху.

Рычание не заставило себя долго ждать. Из тумана, словно из самой тьмы, выступили они — крупные, тяжёлые, с огромными лапами, ступающими почти бесшумно. Их глаза были неестественно белыми, будто в них не было жизни, а зубы — ярко‑красными, словно они уже успели кого‑то растерзать.

Аксар встал между ними и деревом, выставив меч. Он рубил и парировал, периодически обдавая клинок пламенем, чтобы подпалить смолянисто‑чёрную шерсть. Интересно, мелькнуло у меня в голове, насколько велика и сильна его драконья мощь, если бы он не сдерживал пламя, чтобы не спалить весь лес дотла?

Волков было семеро. Троих он успел уложить, но заметно устал: движения стали чуть медленнее, дыхание — тяжелее. Они кружили вокруг него, выжидая момент, подгадывая, когда он откроется. Мне вдруг показалось, что они не просто нападают наугад — они запомнили его тактику, предугадывали движения, учились на каждой его атаке.

Я чуть передвинулась, чтобы лучше видеть, и случайно задела одну из шишек. Она оторвалась и упала мне прямо в руки. Я поразилась её весу — не лёгкая, как пух, но и не тяжёлая, как камень. Идеальный баланс, словно она была создана для того, чтобы её метали.

В памяти тут же всплыли детские игры: «Кто дальше?», «Сбей ветку». Я тогда была лучшей на всей улице.

Ещё один волк рухнул под ударом Аксара, но он не заметил, что один из стаи сделал круг и теперь подбирался к нему со спины. В тот миг, когда зверь уже готовился прыгнуть, я метнула шишку. Она полетела, рассекая воздух, издавая странный, тонкий свист, и острой стороной врезалась волку прямо в глаз.

Аксар обернулся, увидел ошеломлённого, ослеплённого зверя — и добил его одним точным, безжалостным ударом.

Остальные волки недовольно зарычали, сбились в плотную стаю. Аксар преградил им путь к дереву, прикрывая меня. А я, не теряя времени, сорвала ещё одну шишку. Пока он отвлекал их, заманивая на себя, я прицелилась и метнула.

Шишка попала точно в цель — в глаз другому волку. Она застряла, из раны потекла кровь, волк заскулил, поджал хвост и прижал лапу к повреждённому глазу.

Стая замерла. Они оглядывались, оскалившись, будто не понимали, откуда пришла эта новая, неожиданная угроза. Возможно, они и правда решили, что это сам лес карает их за дерзость.

Я вцепилась пальцами в кору, чувствуя, как бешено колотится сердце, и ждала, что будет дальше. А Аксар, встретившись со мной взглядом на долю секунды, едва заметно кивнул.

Я сделала всё, как обещала: осталась наверху, в безопасности — и всё же прикрывала его спину. Пусть не мечом, а меткими бросками, но я была рядом, не пряталась за корой и не закрывала глаза.

Теперь оставалось только надеяться, что Аксар не придумает мне новое прозвище — что-нибудь вроде «шишковой воительницы» или ещё того хуже. От этой мысли на губах сама собой проступила улыбка, хоть и дрожала она от напряжения.

***

В вышине, там, где небо теряло цвет и становилось похожим на застывший перламутр, сидели Руны. Они не вмешивались напрямую, они следили за Аксаром и Нираэль, как следят за двумя реками, которым суждено слиться или разбиться о скалы.

Аксар — принц, проклятый подозрением в отцеубийстве, носитель драконьей крови, которая могла стать как спасением, так и погибелью. Нираэль — человеческая девушка, чужая невеста, выбранная не сердцем, а расчётом, живая нить, связывающая хрупкий порядок. Руны подкидывали им испытания, чтобы проверить, насколько крепка эта связь, смогут ли они удержать чашу весов, когда мир будет тянуть их в разные стороны.

Но теперь, глядя сверху, они замерли. Их тонкие, полупрозрачные пальцы застыли в воздухе, будто время на секунду остановилось и для них тоже.

Они видели, как Аксар, обычно сдержанный, почти холодный в своей драконьей гордости, вдруг позволил себе быть уязвимым рядом с ней. Видели, как он перехватывал её руку, не чтобы удержать, а чтобы уберечь от самой себя. Видели этот едва уловимый кивок на дереве — не приказ, не команду, а молчаливое «спасибо», признание того, что он не один.

А Нираэль… Она не просто помогала. Она сражалась вместе с ним. Не из долга, не из страха, а потому что не могла стоять в стороне, когда он был внизу, окружённый волками с белыми глазами. Её бросок был точным, выверенным, словно её рука знала, что должна сделать, даже если разум ещё не успел всё осознать.

И в этом движении, в этой синхронности, в том, как их пути сплетались вопреки всему, Руны увидели нечто, чего не планировали. Не просто союз ради равновесия. Не просто вынужденную связь двух носителей силы. А что-то живое, тёплое, обжигающее даже с высоты их вечного холода.

— Любовь, — прошептала старшая из Рун, и её голос прозвучал как далёкий раскат грома, которого никто не услышал внизу. — Она прорастает сквозь камни. Сквозь клятвы, данные другим. Сквозь кровь и ложь.

— Но она — чужая невеста, — возразила другая, склонив голову, словно пытаясь разглядеть в этом смысл. — Её обещали другому. Её судьба была выписана задолго до того, как она ступила на эту тропу.

— А его судьба — быть проклятым, — тихо добавила третья. — Его собственный народ шепчет о нём как об убийце. И всё же… посмотрите, как они смотрят друг на друга. Не как союзники. Как те, кто видит в другом не средство, а цель.

Руны переглянулись. В их взглядах не было осуждения, не было радости — лишь глубокое, древнее изумление. Они привыкли к законам, к балансу, к холодным уравнениям судьбы. Но любовь всегда была для них загадкой — вещью, которую нельзя взвесить, нельзя измерить, нельзя предсказать. Она нарушала все правила, и именно поэтому была самой могущественной силой.

— Мы подталкивали их друг к другу, — проговорила старшая, и в её голосе прозвучала странная, едва уловимая горечь. — Создавали ситуации, где они должны были полагаться друг на друга, доверять, жертвовать. Мы думали, что строим опору для весов. А они… они строили что-то своё.

— И что теперь? — спросила самая молодая из Рун. — Равновесие держится на их связи. Если мы разрушим её… если вернём всё на круги своя, разве мир не рухнет?

Старшая долго молчала, глядя вниз, туда, где Аксар отбивался от волков, а Нираэль сжимала кору дерева, готовая метнуть ещё одну шишку, если понадобится.

— Равновесие всегда держится на чём-то хрупком, — наконец произнесла она. — На дыхании, на слове, на одном-единственном взгляде. Мы думали, что сможем управлять этим, как управляем ветрами. Но мы не учли одного: он драконы. Драконов связывает особая связь, линия судьбы между ним и его возлюбленной. Кто же мог подумать, что судьба тоже любит поиграть, ведь выбрала человеческое дитя. Не дракона.

Остальные Руны склонили головы, соглашаясь без слов. Они больше не будут подкидывать новые испытания просто так. Они будут наблюдать. Потому что теперь ставки стали выше, чем они могли предположить.

Внизу, под ними, мир продолжал жить своей маленькой, отчаянной жизнью. Аксар отбивал очередную атаку, Нираэль искала новую шишку. Они не знали, что за ними следят. Не знали, что их чувства стали частью великого уравнения.

Глава 17. Аксар

Сталь звякнула о камень, последний волк осел на землю, и лес будто выдохнул. Тишина обрушилась резко, почти оглушающе — после рычания, топота тяжёлых лап и свиста пламени она казалась чужой, ненастоящей. Я опустил меч, чувствуя, как по предплечью стекает жар, а пальцы ноют от напряжения. В груди всё ещё колотилось сердце, но теперь уже не от ярости, а от странного, лёгкого облегчения.

И тут же взгляд сам собой метнулся к дереву. К ней.

Нираэль уже почти спустилась — ловко, привычно, будто всю жизнь только по ветвям и лазила. Оставалось либо спрыгнуть и рискнуть подвернуть ногу, либо…

Я не дал ей ни того, ни другого. Расправил крылья — они отозвались глухим, привычным напряжением, — и в два быстрых шага подлетел к стволу. Схватил её за талию, крепко, чтобы не сомневалась: я держу. И тут же, не давая ей даже пискнуть, мягко, но стремительно пикировал вниз. Высота была невелика — метра два, не больше.

Едва коснувшись земли, я тут же отпустил её, будто боялся, что если задержу хоть на миг, она почувствует, как у меня ноет спина. Эта боль пришла сразу, острым, знакомым уколом — от того самого мгновения, когда я летел не один. Но я не собирался показывать, как неприятно.

Она покачнулась, но удержалась на ногах, подняла на меня глаза — и в них читалось всё сразу: облегчение, азарт, лёгкая растерянность. И, может быть, даже тень улыбки.

— Ты… ты что творишь? — проговорила она, но голос звучал не сердито, а скорее удивлённо, будто сама не знала, ругать меня или благодарить. — Сам же говорил, что не можешь поднять никого, кроме своего веса, а тут...

А я не смог сдержать ухмылку, она была очень милой, когда вот так бубнила себе под нос. И слишком уж нелепой и в то же время безупречной была эта сцена: чужая невеста, швыряет шишки, как боевое оружие, и попадает точно в глаз волку. Да я бы сам не смог лучше.

— Это так, но я не мог стоять в стороне, поэтому спас тебя от необходимости прыгать и ломать ноги. Или ты хотела продемонстрировать акробатику?

Она фыркнула, но в этом фырканье я услышал смех.

— Я бы не сломала. Я умею прыгать.

— Ага. А потом бы хромала, и мне пришлось бы тащить тебя на себе. Нет уж, спасибо.

Её щёки чуть порозовели, и она отвела взгляд, будто вдруг вспомнила, что мы только что отбились от стаи чудовищ, а не болтали у костра.

— И вообще, — добавила она чуть тише, будто оправдываясь, — шишки оказались неожиданно тяжёлыми. И удобными.

Я наклонился, подобрал одну с земли, покрутил в пальцах. Гладкая, вытянутая, с острыми краями — и правда, будто создана для метания.

— Надо будет взять на заметку. Может, в следующий раз вместо стрел будем запасаться шишками.

Она посмотрела на меня, прищурилась, будто пыталась понять, шучу я или всерьёз.

— Только не вздумай придумать мне прозвище.

— Какое ещё прозвище?

— Ну, знаешь… «Шишко-метательница». Или «Владычица шишек».

Я рассмеялся. Её варианты были потрясающими, но у неё уже было два прозвища, думаю еще одно будет лишним.

— Ладно, ладно. Обещаю. Никаких прозвищ. Хотя… звучит внушительно.

Она закатила глаза, но уголки губ всё-таки дрогнули.

Я хотел сказать ещё что-то, пошутить, чтобы этот смех не пропадал, чтобы она не возвращалась мыслями к тому, что ждёт нас впереди. Но слова застряли где-то в горле, потому что внезапно я почувствовал… не звук, не движение, а что-то другое. Тонкую, едва уловимую нить, которая тянулась от неё ко мне.

Связь между нами становилась крепче. Ещё немного — и я смогу ощущать, в опасности ли она, даже если нас будут разделять мили. Смогу почувствовать, когда ей страшно, когда больно, когда она просто устала. И тогда я успею прийти. Обязательно успею.

Но сейчас… сейчас она стояла передо мной, живая, целая, с травинкой в волосах и шишкой в кулаке, и этого было достаточно.

— Спасибо, — проговорил я тихо, уже без шуток. — За спину. За шишку. За то, что не спряталась.

Она чуть наклонила голову, будто не поверила своим ушам.

— Это ты сражался. Я просто… помогала.

— Этого хватило.

Ветер шевельнул листву, где-то далеко закричала птица, и мир снова стал настоящим. Не просто полем битвы, не просто дорогой к ритуалу, а местом, где мы вдвоём. И пока мы вместе, пока она рядом, я не позволю ничему с ней случиться. Даже если для этого придётся самому стать щитом.

Даже если однажды эта связь станет такой сильной, что её боль будет отзываться во мне, как своя собственная. Я готов. Пусть будет так.

Мы прошли совсем немного, когда перед нами внезапно возникли Руны. Две фигуры, сотканные из мерцающего света, с золотыми глазами, что искрились смехом. Они переглянулись — и заговорили в унисон, будто были единым голосом:

— Вы почти пришли. Чаши весов готовы.

И в тот же миг растворились в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дрожание воздуха, словно от горячего ветра.

Я переглянулся с Нираэль. Она потянулась ко мне и ухватилась за мою ладонь. Она молчала, но я чувствовал, как её бьёт мелкая дрожь. Мы столько времени провели в дороге, в грязи, в постоянной настороженности… Безумно хотелось оказаться в горячем источнике, отмокать там часами, пока кожа не станет мягкой, а мысли — чистыми. И ещё я боялся даже представить, какой аромат сейчас исходит от меня.

Лес постепенно редел, сменяясь каменистой, безжизненной местностью. Камни лежали грудами, будто кто-то разбросал их в гневе, а между ними пробивались лишь редкие пучки сухой травы.

— Если мы почти на месте, значит, на нас больше никто не должен напасть? — тихо спросила Нираэль, не отпуская моей руки. В её голосе звучала не надежда, а отчаянное желание поверить в это.

Я не знал, что ответить. Нехорошее чувство, тяжёлое, липкое, не покидало меня с самого утра. Оно сидело где-то под рёбрами и шептало, что самое худшее ещё впереди.

— Мы нужны им живыми, — наконец проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Хотелось бы верить, что стая волков была последней.

Мы прошли ещё немного и вдруг оказались у края обрыва. Я замер, вглядываясь вниз, где клубилась серая мгла. Метка на моей руке почти полностью исчезла — остался лишь один тонкий завиток, едва светящийся. Он пульсировал, указывая прямо вперёд, туда, в глубину.

— Я чувствую сильную магию внизу, — прошептал я, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Нам точно туда. Но тут просто обрыв… Как спускаться?

Я отпустил её руку и огляделся, надеясь заметить хоть намёк на тропу, скрытый уступ или выступы, по которым можно было бы спуститься. И я оказался прав — чуть левее виднелся узкий, почти незаметный проход между валунами.

— Нира, я нашёл… — начал я, но слова застряли в горле.

У самого края обрыва стоял волк. Тот самый, с окровавленным глазом — тот, что сумел ускользнуть от меня в лесу. Его пасть была растянута в жутком подобии улыбки, а в глазу светилась злорадная уверенность.

А Нираэль… её не было видно. Только шорох, глухой удар и столб пыли, взметнувшийся внизу обрыва.

— Нираэль! — крик вырвался сам, разрывая тишину. Я метнулся к краю, успев мельком увидеть её обездвиженное тело внизу, среди камней.

Волк, стоявший передо мной, довольно оскалился — будто гордился своей работой. И в ту же секунду вспыхнул, охваченный пламенем. Здесь, среди голых камней, можно было не бояться поджечь лес.

Земля под ногами вдруг задрожала, глухо, угрожающе. Почва начала расходиться, будто сама земля раскрывала пасть. Камни посыпались вниз, прямо на Нираэль.

Я сорвался с места, не думая, не чувствуя ничего, кроме одной цели. Прыгнул, подхватил её израненное тело — и успел отлететь лишь на несколько метров, прежде чем лавина обрушилась.

Прижав Нираэль к себе, я выпустил всё: пламя, ярость, боль — всё, что горело внутри. Огонь окутал нас коконом, сдерживая камни, не давая им раздавить её.

«Пожалуйста, — шептал я про себя, обращаясь к духам этого проклятого места, к любым силам, что могли услышать. — Не дайте ей умереть. Спасите её. Заберите что угодно, только не её».

Силы иссякли. Пламя угасло. Дрожь земли прекратилась. Вокруг повисла странная, звенящая тишина, а воздух вдруг стал лёгким, свежим, будто после грозы.

Я открыл глаза — и не увидел Нираэль в своих руках.

Меня больше не было у обрыва, среди камней и пепла. Я стоял на тихой поляне, перед огромным древним дубом. Его корни проступали сквозь почву, толстые, узловатые, окрашенные в густой бордовый цвет, будто пропитанные кровью. Листья на ветвях висели вяло, безжизненно — дуб был болен. Или же это было проявлением того, что равновесие между мирами нарушено, и сама природа чувствовала эту трещину.

— Нираэль? Нираэль! — я выкрикнул её имя, голос эхом разлетелся по поляне. Хотел броситься искать, бежать сквозь лес, звать до хрипоты, но что-то остановило меня.

Мощная волна магии накатила внезапно, тяжёлая, давящая, словно само пространство предупреждало: не двигайся.

Глава 18. Нираэль

Я помню, как обернулась. Помню, как клацнули красные клыки и сверкнул единственный белый глаз. Удар. Боль. И полная темнота.

Всё тело ломило, каждая мышца кричала от напряжения, и я боялась открыть глаза. Хотелось плакать, но я сдерживалась: слёзы не помогут. Если я сильно пострадала, стану не спасением, а обузой для своей семьи. Эта мысль жгла сильнее любой раны.

— Хватит переживать о мелочах. Лучше поднимайся.

Голос прозвучал настолько резко и холодно, что я мгновенно села и замерла, будто меня окатили ледяной водой.

Передо мной стоял дух — страж этих лесов. Её фигура казалась сотканной из лунного света и теней: высокая, с неестественно вытянутыми, изящными пропорциями, она возвышалась надо мной, словно воплощение самой лесной тайны. На голове изгибались длинные, острые рога, подчёркивая её нечеловеческую природу, а одеяние, будто сотканное из полупрозрачных перьев и тончайших нитей, струилось вокруг, напоминая крылья неведомого существа. В её облике не было ни капли мягкости — только холодная, гордая сила, от которой по коже бежали мурашки.

— Здесь меня зовут Вейрар. Я слежу за балансом и не допускаю, чтобы его нарушила одна из чаш, — снова заговорила она, и её голос звучал так, будто слова высекались из камня.

Посмотрев на свои ноги, я увидела у них две Руны — их глаза сверкали и, казалось, смеялись, будто всё это было для них лишь игрой.

— Эти негодницы устроили поистине увлекательную проверку вашей паре, — Вейрар едва заметно повела плечом, и в этом жесте читалось нечто вроде усталого одобрения. — Спасибо, что справились. Другие пары были скучными и опрометчивыми.

— Идите, — она резко топнула, и звук отозвался в земле глухим эхом.

Руны тут же исчезли, растворились в воздухе, будто их и не было. Я поднялась на ноги, слегка пошатываясь, но тело уже не отзывалось прежней болью.

Значит помимо нас тут были и другие избранные? Я думала, что их лишь двое и это мы.

— Я исцелила все твои раны. Твоей жизни больше ничего не угрожает, — спокойно произнесла Вейрар, будто речь шла о чём-то обыденном, вроде перевязки царапины.

— А где Аксар? С ним всё хорошо? — выпалила я, и в груди всё сжалось в тугой узел.

На её лице мелькнула едва уловимая улыбка — настолько тонкая, что, если бы я моргнула, пропустила бы её. Вейрар слегка прищурила глаза, будто оценивая мою реакцию.

— С драконом всё в порядке. Он на половине своей чаши весов. Вы увидитесь в самом конце. Что ж, Нираэль, у тебя уже есть желание, или дать время подумать? Учти, я даю лишь один шанс.

Я уже открыла рот, сердце забилось где-то в горле от радости — вот он, момент, когда я смогу исполнить свою мечту. Но тут плечи сами собой опустились, а улыбка растаяла, как утренний туман.

— Есть одно, — тихо проговорила я, и голос прозвучал непривычно тихо, почти потерянно.

— Вслух произносить не надо. Загадай его про себя. Оно исполнится, как только ты вернёшься домой, — её слова прозвучали как приговор и как дар одновременно.

Сложив руки в замок, я крепко зажмурилась и загадала. В голове пронеслись все страхи, надежды и мечты — всё, что копилось годами. Закончив, я кивнула, не решаясь открыть глаза, будто боялась, что всё исчезнет, если я посмотрю на мир.

Вейрар молча развернулась и пошла вперёд, её шаги были почти бесшумными, несмотря на внушительный рост. Я побрела следом, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение. Несмотря на длинные ноги, Вейрар двигалась удивительно медленно, будто намеренно подстраиваясь под мой темп, хотя в её взгляде читалось нетерпение.

Каждый её шаг отдавался в тишине леса, и я вдруг поняла: всё, что было до этого, — лишь прелюдия. Самое важное ещё впереди.

Глава 19. Аксар

Из сумрака бесшумно выступила волчица — не просто зверь, а страж, сотканный из легенд и теней. Её шерсть переливалась алым и снежно‑белым, будто в неё вплели отсветы заката и холод лунного света. По бокам, лапам и хвосту вились замысловатые красные узоры —словно древние руны, выжженные самой магией. Глаза горели спокойным, пронзительным зелёным огнём, в котором читалась не звериная ярость, а вековая мудрость и твёрдая решимость. На шее мерцал бирюзовый амулет — тонкая нить, связывающая её с силами леса. Она опустилась на покрытый мхом сук, грациозная и собранная, будто сама тишина приняла облик хищницы, и устремила взгляд прямо на меня — так, словно знала обо мне всё задолго до этой встречи.

А потом воздух вокруг неё дрогнул, будто пространство на миг потеряло чёткость. Волчица замерла, и в следующий миг её очертания поплыли, растворяясь в лёгком серебристом мареве. Шерсть растаяла, уступая место коже, лапы вытянулись в стройные ноги, морда сгладилась, обретая человеческие черты. Ещё мгновение — и на мшистом суку сидела уже не хищница, а женщина: в её огненно‑рыжих волосах с белыми прядями всё ещё таилась дикая грация зверя, а на коже алели узоры, повторявшие те самые руны, что вились по шкуре волчицы. На шее по‑прежнему мерцал бирюзовый камень, теперь выглядевший не как звериный амулет, а как изысканное украшение. Она чуть склонила голову, и в еёзелёных глазах, всё таких же пронзительных, мелькнула едва уловимая усмешка — будто она знала, что теперь, в человечьем облике, её сила стала только опаснее.

— Где Нираэль? — сделав шаг, из-за волнения я заговорил слишком громко, ее брови нахмурились. С моей стороны это выглядело грубо, но сейчас меня волновала лишь моя Лумина.

— Зови меня Лира, — проговорила она, и голос её прозвучал так, будто каждое слово падало на невидимые весы, проверяя их равновесие. — Я — хранительница баланса. И эти леса — моя чаша. Ты прошёл испытание, Аксар. Не мечом, не огнём, а тем, что не сжёг их дотла, хотя мог. И да, девушка в порядке, она на своей половине, вы скоро встретитесь.

Услышав, что она цела я с облегчением выдохнул и успокоился.

— Ваш путь был непростым — за него отвечают Руны. Уж они любят позабавиться и поделать ставки, эти чертовки, — Лира поднялась на ноги и, изящно покачивая бёдрами, направилась ко мне, внимательно разглядывая с головы до ног. — Их задача — испытать избранных, чтобы за время пути те научились доверять друг другу. Иначе равновесию не бывать. Две пары выбыли ещё в первую ночь.

Она принялась кружить вокруг меня, будто вокруг добычи, и от этого неторопливого, хищного движения по спине бежали мурашки. Нервы натянулись, как струны.

— А вот ваша пара — очень интересная, — продолжила она, не сводя с меня взгляда. — Человек с тяжёлой судьбой и большими надеждами, с чистым сердцем. И дракон, чей нрав — вспыльчивость, но при этом — упорство. Кстати, ты первый в своём роду, кто не спалил часть леса. Благодарю за сдержанность, принц Хейвен.

Внезапно она наклонилась к моей шее и глубоко вдохнула. От неожиданности я резко отшатнулся, а Лира лишь расхохоталась, и смех её прозвучал звонко, почти беззаботно.

— Не бойся. Я хоть и оборотень, но мы не кусаемся… без крайней необходимости, — её глаза опасно сверкнули, и в этом взгляде мелькнуло что-то древнее, дикое. — Я думала, Руны пошутили или ошиблись, но они оказались правы. Вас связало нитью судьбы. Нам нельзя её разрушать, и нельзя противостоять. Так что, если решишь пересечь границу, чтобы повидаться с человеком, мы разрешаем. Но!

Она вздёрнула палец с длинным, заострённым ноготком и коварно улыбнулась. По спине пробежал ледяной холодок.

— Если вы решите связать союз, вам предстоит сделать выбор. Либо она уходит в твой мир навсегда, либо — наоборот. Так, что-то мы заболтались. Пора вершить обряд — время почти истекло.

Лира сделала жест, призывая следовать за ней, и в её движениях вдруг появилась торжественная неторопливость, совсем не похожая на прежнюю игривость.

— Истинное обращение в дракона не должно быть проклятием, выжженным болью, — вдруг заговорила она, и от её слов повеяло холодом, будто воздух вокруг стал гуще и прозрачнее. — Оно — как дыхание ветра: чистое, свободное, твоё по праву рождения. Прими его не как оружие, а как часть себя.

Я поздно осознал, что происходит. Лира подняла руку, и над её ладонью закружился вихрь из серебристых искр — не огонь, не лёд, а что-то между, словно сама суть равновесия обрела форму. Искры потянулись ко мне, не обжигая, а словно вплетаясь в кожу, в кости, в самую сердцевину магии.

На миг я почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, вставая на место, — будто давно запертая дверь наконец открылась, и наружу вырвалась не ярость, а спокойная, уверенная сила. Она не рвалась наружу пламенем, не требовала разрушения — она просто была, как дыхание, как биение сердца.

— Теперь ты можешь обращаться без пролитой крови, — прошептала Лира, опуская руку. Её голос стал тише, будто этот дар забрал часть её сил. — Но помни: с этой свободой приходит и новая ответственность. Весы не прощают легкомыслия.

Я медленно выдохнул, прислушиваясь к себе. Не было ни боли, ни хаоса, ни привычного жжения, предвещающего обращение. Только ощущение крыльев, которые всегда были там, просто ждали, когда я вновь призову их.

— Я не нарушу баланс, — проговорил я твёрдо, склонив голову в знак благодарности. Возражать на такой великодушный дар было невозможно.

Я получил то, о чём мечтал Десмонд. Теперь он возненавидит меня ещё сильнее.

Лира чуть улыбнулась — на этот раз настоящей, тёплой улыбкой, в которой не было ни угрозы, ни загадки.

— Кстати, о твоём брате, — она будто услышала мои мысли. Я поднял глаза и взглянул на духа: её лицо стало серьёзным, почти печальным. — Мы даём шанс всё исправить. Нельзя возродить кровавый закон. Равновесие станет нестабильным, и нам будет тяжело его удержать. Мы не можем вмешиваться — наша задача лишь охранять баланс между мирами. Не дай Десмонду победить.

Она сделала паузу, и тишина между её словами легла тяжёлым грузом.

— Твоего брата не исправит ничто. Он слишком сильно зол и обижен. Не стоит надеяться, что ты в силах достучаться до его сердца.

Её слова больно резанули по сердцу, словно острый осколок льда вонзился под рёбра. Несмотря на характер и поведение брата, я всё равно любил его. И если не выйдет договориться, если не удастся в первую очередь доказать свою невиновность, мне придётся убрать его с дороги единственным способом, к которому не хотелось прибегать…

Глава 20. Нираэль

Я ничуть не жалела о сделанном выборе. Завернув за огромный валун, густо покрытый мягким, словно бархат, мхом, я замерла на миг, любуясь россыпью крошечных цветков — невиданных, хрупких, будто сотканных из утренней росы. И тут же сердце подпрыгнуло где-то у горла: за валуном стоял Аксар.

Он уже находился внутри ритуального круга, вычерченного на каменистой площади. Руны, замысловатые знаки и узоры сплетались в сложный орнамент, а в центре круга виднелись два небольших кружка — наши места. Всё это мерцало приглушённым светом, будто камни хранили в себе отголоски древней магии.

Почему-то именно сейчас, когда до финала оставалось лишь несколько шагов, меня накрыла волна нервозности. Холодные мурашки побежали по спине, а ладони предательски вспотели. Я не знала, что сейчас произойдёт, и от этой неизвестности воздух казался гуще, тяжелее.

Взглянув на Аксара, я чуть-чуть выдохнула. Он стоял спокойно, уверенно, и, поймав мой взгляд, подбадривающе улыбнулся — так, что в груди потеплело, а страх немного отступил.

«Я скоро вернусь домой. Уже этим вечером, — пронеслось в голове, и я едва не рассмеялась от нелепости этой мысли. — Даже не верится». И я уже знала, что сделаю первым делом: обниму маму так крепко, что она, наверное, поворчит, но тут же прижмёт меня к себе.

Мой внутренний монолог оборвался, когда рядом бесшумно возникли Руны. Их фигуры мерцали, словно сотканные из света и тени, а движения были плавными, почти текучими. Они вручили мне и Аксару по серебряному кубку, наполненному густой бордовой жидкостью.

— Это ритуальное вино, — проговорила девушка с яркими, словно пламя, волосами. Её образ буквально притягивал взгляд, и мне отчаянно хотелось рассмотреть её получше — каждую черту, каждый отблеск в глазах. Но стоять и глазеть на духа было верхом невоспитанности, и я усилием воли заставила себя смотреть только на кубок.

— Вы прошли этот путь, чтобы стать частью нового равновесия ваших миров, — продолжила она, и голос её звучал так, будто слова рождались не в горле, а в самом воздухе. — За вашими жизнями отныне будут присматривать Руны. Мы начинаем ритуал.

Вейрар и другая девушка одновременно хлопнули в ладони, опустили головы и зашептали слова на древнем языке. Слов было не разобрать — они сливались в единый, тягучий напев, от которого вибрировал сам воздух.

Ритуальный круг под ногами начал медленно пробуждаться. Каждый узор, каждая линия постепенно загорались мягким золотым светом, будто по венам камня текла живая энергия. Когда сияние добралось до моих ног, Вейрар подняла голову и произнесла:

— Нираэль, человеческое дитя. Испей из кубка.

Руки слегка дрожали, когда я подносила кубок к губам. Я ожидала горечи, терпкости, чего-то отталкивающего — а вместо этого почувствовала сладость, тёплую и глубокую, словно в этом вине были заключены все закаты мира. Оно скользнуло по горлу, согревая изнутри, и на миг мне показалось, что я слышу тихий шёпот: «Ты готова».

Линии света поползли дальше, к ногам Аксара. Девушка, стоявшая рядом с ним, кивнула, и он без колебаний осушил свой кубок.

Круг вспыхнул ещё ярче, сменив золотое сияние на ярко‑алый цвет — такой насыщенный, что казалось, будто мы стоим в сердце пламени. А потом свет стал настолько ослепительным, что пришлось зажмуриться, прикрыв глаза ладонью.

— Руны проводят вас по короткой тропе, — прозвучал голос Вейрар сквозь сияние. — Если хотите, можете попрощаться. Баланс снова крепок.

Вейрар слегка поклонилась и направилась в гущу леса. А на месте другой девушки уже стоял волк с красно‑белой шерстью. Он коротко кивнул Аксару и пошёл в другую сторону. «Она оборотень?» — мелькнула мысль, но тут же растворилась в вихре эмоций.

Нам дали возможность попрощаться, но слова будто застряли в горле, тяжёлые и неуклюжие. Я никак не могла подобрать те самые, правильные.

— Бой окончен. Возвращаю меч, — заговорил первым Аксар, протягивая мне клинок. Он был в пятнах крови, поцарапан, лишён прежней парадной красоты — но именно сейчас казался по‑настоящему ценным. Этот меч прошёл свою маленькую войну вместе с ним.

— Меня ждёт много дел в королевстве, — продолжил он, и в его голосе прозвучала та самая сдержанная серьёзность, которую я так уважала. — Будь осторожна, хорошо? Не выходи за того, кто не ценит тебя и твою семью.

— Спасибо тебе за всё, принц драконов, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Была рада познакомиться с тобой. И… я буду скучать.

В груди что‑то натянулось, словно невидимая струна, тонкая и звонкая. Это чувство было похоже на метку, которую оставляли Руны, — но глубже, теплее, живее.

— Мне разрешили навестить тебя, как только улажу дела. Я бы хотел навестить тебя и твою семью. Ты не против?

— Конечно, нет! — воскликнула я, и в этом крике смешались радость, облегчение и едва сдерживаемые слёзы.

— Вам пора, — проговорила одна из Рун, и её голос прозвучал мягко, но непреклонно. — Следуй за мной.

Ко мне подлетела та, что была чуть меньше остальных и, судя по всему, моложе. Её свет был не таким ярким, но в нём чувствовалась искренность.

— До встречи, госпожа тыковка, — подмигнул Аксар и пошёл за удаляющейся Руной.

— Вот же засранец! — пробормотала я, но губы сами собой растянулись в улыбке, а в груди стало тепло.

К моему дикому удивлению, мы шли не дольше часа. А потом лес вдруг расступился, и я оказалась за его пределами. Руна, сопровождавшая меня, тихо мерцала ещё мгновение — и исчезла, словно её и не было.

Я стояла в Амбрите. Дома. И всё вокруг было таким знакомым, таким родным: запах свежей выпечки из пекарни на углу, шелест листвы, даже камни мостовой казались теплее, чем раньше. «Даже не верится», — подумала я, и на глаза навернулись слёзы.

Взглянув на меч в руках, я сначала хотела отнести его туда, куда положено. Но потом опустила взгляд на свои руки, на изорванное, покрытое грязью и пятнами платье — и вздохнула.

— Нет, в таком виде не стоит. Лучше сперва помыться. Мама будет в ужасе… Платье жалко…

Вздохнув, я уже собиралась пойти окольными путями, чтобы никто не увидел меня в таком ужасном виде. Но вдруг остановилась и обернулась на лес духов — тёмный, загадочный, хранящий столько тайн.

— Удачи, Аксар, — прошептала я, будто он мог услышать. — Пусть всё у тебя получится.

И, крепче прижав к себе меч, я пошла домой.

Тусклый свет в окнах тянулся тонкими полосами по влажной от вечерней росы траве — в доме ещё не спали. Я шла медленно, каждый шаг отдавался в груди эхом всего, что пережила. Ноги слегка дрожали, и не от усталости, а от того, как сильно билось сердце, подгоняя вперёд.

Я замерла у покосившейся калитки — той самой, которую в детстве боялась открывать в темноте, потому что скрип казался голосом старого леса. Теперь этот скрип прозвучал как приветствие дома: знакомый, родной, чуть ворчливый.Толкнув калитку, и та отозвалась протяжным стоном.

Я успела сделать лишь несколько шагов по тропинке, когда на пороге возникла мама. В её фигуре было что‑то одновременно хрупкое и несокрушимое: она стояла, вцепившись пальцами в косяк, будто боялась, что если отпустит, то всё это окажется сном. На миг она застыла, вглядываясь, словно не верила своим глазам. А потом сорвалась с места — не побежала даже, а будто полетела, преодолевая эти несколько шагов между крыльцом и тропинкой.

— Нираэль! — выкрикнула она, и в этом крике смешались облегчение, радость и вся боль долгих дней ожидания. Она схватила меня в объятия, прижала к себе так крепко, что на секунду стало трудно дышать — и это было самым лучшим чувством на свете.

Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнул о землю, но никто не обратил на это внимания. Я уткнулась лицом в мамино плечо, в знакомый запах булочек и специй, и только теперь позволила себе выдохнуть — по‑настоящему, до самого дна.

— Мама, я дома. Я справилась, — прошептала я, и голос дрогнул, но не от слабости, а от того, как много в этих словах было всего: страха, гордости, любви.

В этот момент на крыльцо высыпали остальные — сёстры и брат. Они налетели со всех сторон, обнимая, касаясь, будто хотели убедиться, что я настоящая, что это не видение. Кто‑то всхлипывал, кто‑то смеялся, Вет вцепился рукой в мою руку и уперся лбом в моё плечо.

Мама наконец чуть отстранилась, но только чтобы заглянуть мне в лицо. Её пальцы дрожали, когда она касалась щёк, будто проверяя, не исчезну ли.

— Ты вся в грязи и в крови, — проговорила она тихо, и в голосе прозвучала привычная материнская строгость, за которой пряталась безграничная нежность. — Но ты жива. Ты вернулась.

— Я вернулась, — повторила я, и на этот раз в голосе не было дрожи. — И я действительно справилась.

Мама снова притянула к себе, и на этот раз уже не отпускала. Остальные по-прежнему жались поближе, кто‑то тихо плакал, кто‑то шептал что‑то неразборчивое, и в этом шуме голосов, в этом тёплом, живом хаосе я вдруг почувствовала, как с плеч сползает тяжесть всего пути. Не вся, конечно — кое‑что останется с ней навсегда. Но сейчас, в кольце родных рук, было спокойно.

— Пойдём в дом, — проговорила мама, наконец отступая на шаг, но не выпуская моих рук. — Ты, наверное, голодна. И расскажешь нам всё. Или не расскажешь — если не хочешь. Мы просто посидим рядом.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Только сначала я бы хотела отмыться и переодеться, — заговорила я тяжело вздыхая.

Они вошли в дом ю, сбившись в тесную, шумную кучу, будто боялись, что если хоть кто‑то отстанет, волшебство момента рассеется. В комнате было тепло, пахло хлебом и травами, и свет лампы мягко ложился на знакомые лица.

— Расскажи хоть что‑нибудь, — прошептала Яна садясь рядом и осторожно беря её за руку. — Хоть самое маленькое.

Я улыбнулась — устало, но искренне.

— Я встретила дракона, — начала я, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием огня в очаге. — И он оказался не таким страшным, как говорили в сказках.

Глава 21. Аксар

Руна вывела меня к окраинам Эстарры и тут же растворилась в воздухе, будто её и не было. Я остался один на пустынной дороге, среди серых теней спящего города. Ни стражи на границе, ни любопытных взглядов, ни даже случайного путника — никто меня не ждал.

«Наверняка Десмонд и вовсе не ждёт, — пронеслось в голове, и от этой мысли на губах появилась горькая усмешка. — Думает, что я погиб, избавив его от мороки. Вот он обрадуется…»

Но больше всего меня волновали не интриги брата и не его злорадство. Сердце сжималось от одной мысли о матушке и сестре. Как они? Не посмел ли Десмонд хоть пальцем их тронуть под прикрытием траура? Эта неизвестность давила сильнее любого проклятия.

Эстарра спала — или притворялась, что спит. Улицы были почти безжизненными, лишь редкие огоньки мерцали в окнах, да где‑то вдалеке тихо переговаривались ночные дозорные. Стражи было мало, жителей — ещё меньше. Флаги над башнями по‑прежнему опущены, тёмные полотнища свисали тяжёлыми складками, словно само королевство скорбело. В Эстарре царил траур.

Я шёл по знакомым улицам, и каждый шаг отзывался в груди глухим эхом. Камень под ногами казался чужим, будто за время моего отсутствия город забыл меня. «Я ведь даже не попрощался с отцом, — думал я, сжимая кулаки. — Как всё закончится, обязательно отнесу ему цветы. Много цветов — столько, чтобы хватило на целую вечность».

Когда впереди наконец показались стены замка, тяжёлые, мрачные, будто навалившиеся на город всей своей каменной тяжестью, меня вдруг остановил голос:

— Аксар?

Я замер и медленно обернулся. Передо мной стоял Пхат. Он смотрел на меня так, будто пытался убедиться, что это не призрак, не игра теней.

— Давно не виделись, Пхат, — проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Уже праздновали мою погибель? Видимо, напрасно. Я вернулся.

Пхат стоял мгновение, не двигаясь, будто время для него остановилось. А потом неожиданно шагнул вперёд, сгрёб меня в охапку и крепко сжал в коротком, но искреннем объятии — так, как могут обнимать только те, кто по-настоящему верил в твоё возвращение.

— Я верил, что ты вернёшься, — прохрипел он, отстраняясь, но не отпуская моих плеч. — Надеюсь, у тебя есть весомые доказательства твоей невиновности в убийстве короля? И ты… изменился. Твоя аура… Какая‑то другая. Спокойнее, что ли. И в то же время мощнее. Каким даром одарили тебя Руны, Аксар?

Я на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как внутри тихо пульсирует новая сила — та самая, что больше не рвалась наружу пламенем, а лежала ровно, уверенно, как дыхание ветра. Но сейчас мне не хотелось говорить о дарах, о ритуалах, о равновесии. Мне хотелось просто на мгновение перестать быть принцем, наследником, подозреваемым.

— А можно мне сперва помыться? — попросил я, глядя Пхату прямо в глаза. — И не докладывай Десмонду, что я пришёл. Хотя бы до утра. Очень хочу посидеть в горячих источниках, смыть с себя дорогу. И навестить маму и сестру. Просто посидеть рядом, убедиться, что с ними всё в порядке.

Пхат долго смотрел на меня, будто взвешивая каждое слово. Потом медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло то самое понимание.

— Хорошо. Я понял вас, ваше высочество. До утра — ни слова. Но потом… потом вам всё равно придётся встретиться с ним. И с Советом. И со всеми, кто ждёт ответов.

— Знаю, — тихо ответил я. — Но до утра пусть будет тишина. Пусть хоть немного тишины.

Он снова кивнул, развернулся и сделал знак одному из дозорных — тот тут же скользнул в тень, бесшумно, как тень самого города.

Я пошёл дальше, к замку, и с каждым шагом тяжесть, давившая на плечи, становилась чуть легче. Не потому, что опасность миновала — нет, она только собиралась сгуститься над моей головой. А потому, что здесь, в этих стенах, были те, ради кого я готов был выдержать любой шторм.

Горячие источники встретили меня своими тёплыми объятиями — вода мягко обволакивала, мышцы постепенно расслаблялись, а усталость, накопившаяся за эти дни, будто оседала на дно, растворялась в тёплом пару. Аромат душистых трав, добавленных в воду, успокаивал.

Тело наконец-то находилось в покое, но мысли не так просто было успокоить какой-то водой и паром. Они кружились, сталкивались, возвращались к одному и тому же: мне нужен был свидетель. Хоть кто-нибудь, кто видел меня или Десмонда у покоев отца в то утро. Но у меня его не было. Значит, придётся доказывать свою невиновность иначе — искать, выслеживать, вытаскивать правду из теней, где она пряталась.

Постепенно мысли о королевских разборках, о Совете, о Десмонде медленно перетекли к Нираэль. Интересно, как она? Я сосредоточился на той тонкой нити, что связала нас в момент прощания, — она стала крепче, ощутимее, будто сама магия признала эту связь. И я понял: она дома. Счастлива. Но вместе с этим ощущением тепла я почувствовал и другое — тонкую, дрожащую нить тревоги, что всё ещё вилась вокруг неё. Возможно, переживает из‑за сорвавшегося брака. Если этот негодяй посмеет как‑то навредить ей, я при встрече врежу ему разок — и это будет самым мягким из того, что я смогу себе позволить.

— Я принёс чистую одежду, — голос Пхата прозвучал тихо, но отчётливо, вырывая меня из размышлений. Он положил стопку вещей на сухой камень и на мгновение замер, будто не зная, стоит ли оставаться или лучше дать мне побыть одному. — Принцесса ждет вас.

— Спасибо, — проговорил я, поднимая взгляд. — Это хорошо. Я боялся, что даже Инэя не захочет меня видеть.

— Она обрадовалась, услышав, что вы вернулись, — спокойно ответил Пхат, и в его голосе не было ни капли лести, только простая, твёрдая правда. — По правде сказать, я вас тоже очень ждал. Десмонд… он нестабилен. Очень нервный и вспыльчивый. Жаждет поскорее взойти на трон. Но Совет не даёт согласия. Хоть он и первый в линии наследования, они не согласны. Потому что Десмонда не заботит жизнь всего Эстарра — его волнует лишь одно: отменить запрет кровавого закона.

Я медленно поднялся из воды, капли стекали по коже, смешиваясь с паром, и на миг показалось, что вместе с водой с меня смывается и часть тяжести. Я потянулся за одеждой, пальцы чуть дрожали от напряжения.

— Духи предупредили меня, — произнёс я, натягивая рубашку. Ткань была прохладной, но быстро согревалась от тела.

Пхат нахмурился, шагнул ближе, будто хотел прочесть что‑то в моих глазах.

— О чём вы?

— Я не должен допустить, чтобы Десмонд отменил закон, — проговорил твёрдо, глядя прямо на него. — Он разрушит не только наш мир, но и другой. Я не допущу этого. Там живёт моя возлюбленная.

— Да, мы не допустим… Простите, что? Возлюбленная? Другой мир?

— Да. Эта девушка — человек. Связь крепнет, Пхат. Я ощущаю её взаимность. Она… очень чудесная. Добрая, искренняя. Готова помочь, готова прикрыть спину, даже если пообещала не высовываться.

Воспоминания о Нираэль сами собой вызвали улыбку на моём лице — лёгкую, почти незаметную, но от неё вдруг стало теплее, будто источник не только согревал тело, но и подливал тепла в сердце.

Пхат долго смотрел на меня, а потом медленно кивнул, будто складывая в уме новые кусочки головоломки.

— Мой принц влюбился. Это замечательно. Правда, то, что это обычный человек… такого я не встречал. Возможно, потому что мы никогда не пересекались с миром людей. Но я не вижу в этом проблемы. Связь дракона никто не оспорит. Я рад за вас.

Я чуть склонил голову в знак благодарности — не за слова, а за то, что он не стал смеяться, не стал отмахиваться, как сделали бы многие.

— Поэтому я хочу поскорее закончить здесь со всеми делами и слетать к ней. Я обещал. Она ждёт меня.

Пхат снова кивнул, на этот раз с лёгкой, понимающей улыбкой.

— Начнём с малого. С визита к вашей сестре.

Я натянул сапоги, чувствуя, как с каждым движением ко мне возвращается не только сила, но и решимость. Впереди ждали тяжёлые разговоры, холодные взгляды Совета и, возможно, открытое противостояние с братом. Но теперь у меня была не только цель — у меня была причина, ради которой стоило пройти через всё это.

— Пойдём, — проговорил я, выпрямляясь.

Я осторожно постучал в дверь — три коротких удара, бу

дто просил разрешения вернуться в собственную жизнь. Тишина внутри показалась мне слишком густой, почти враждебной, и на миг я замер, прислушиваясь: а вдруг никто не подойдёт? А вдруг меня здесь больше не ждут?

Потом дверь распахнулась — резко, будто её рванули изнутри. На пороге стояла Эйна, моя сестра. Её глаза были красными, будто она плакала не один час, а может, и не один день. Но стоило ей увидеть меня, как лицо её озарилось таким светом, что мне вдруг стало стыдно за то, что заставил её так долго бояться.

Она бросилась ко мне и крепко обхватила, уткнувшись лицом в мою грудь. Плечи её вздрагивали, а я стоял, не шевелясь, и только медленно опускал руки, чтобы обнять её в ответ.

— Ты здесь… ты правда здесь, — шептала она. — Я так боялась, что они правы, что ты… что ты сделал это. Но я не верила. Ни на секунду.

Я прижал её крепче, чувствуя, как понемногу уходит напряжение, сковывавшее грудь с самого момента возвращения в Эстарру.

В комнате было тихо, только потрескивал огонь в камине да слышалось чьё-то прерывистое дыхание. И тут из полумрака выступила матушка — она спала в кресле у камина, укрытая лёгким пледом, и шум разбудил её. Сначала во взгляде мелькнул испуг, будто она думала, что беда пришла к дочери. Но потом она увидела меня — и лицо её на мгновение словно окаменело, будто разум не сразу смог поверить в то, что видели глаза.

Она медленно поднялась, шагнула ко мне, не отрывая взгляда. Потом протянула руку и осторожно, почти невесомо, коснулась моей щеки — будто хотела убедиться, что я настоящий. На её глазах блестели слёзы, но в них не было ни упрёка, ни холода.

— Аксар, — проговорила она тихо, и одно это слово прозвучало как прощение, которого я даже не просил. — Мой мальчик.

И тогда она шагнула вперёд и крепко обняла меня, прижимая к себе так, как обнимала в детстве, когда мне снились кошмары.

— Я никогда не верила, что ты мог убить своего отца, — прошептала она мне в плечо, и голос её дрогнул. — Никогда. Ты был его гордостью. Его надеждой.

Я закрыл глаза, вдыхая запах маминого платья — тёплый, родной, с лёгкой примесью лаванды и воска.

— Десмонд… — начала она, и тут же запнулась, будто сама не хотела произносить его имя. — Он… он совсем другой стал. Охвачен ненавистью. Не только к тебе, но и к Совету. Он кричит, что они мешают ему взойти на трон, что только он может спасти королевство. Но никто ему не верит. Даже те, кто раньше был на его стороне… теперь держатся в стороне. Ему не доверяют. Никто не хочет, чтобы он становился королём.

Матушка тихо вздохнула, не отпуская моей руки, и её пальцы были холодными, будто страх, который она прятала все эти дни, до сих пор сковывал её изнутри.

— Он сам себя губит, — проговорила она, глядя куда-то мимо меня, в темноту за окном. — Ненависть — это яд, Аксар. Он пьёт его каждый день, и скоро не останется ничего, кроме этой горечи.

Я хотел сказать, что знаю это. Что духи уже открыли мне, чем грозит отмена кровавого закона. Что я не позволю этому случиться. Но сейчас слова казались слишком тяжёлыми, чтобы произносить их здесь, в этой комнате, где пахло домом и где две женщины, которых я любил больше всего на свете, смотрели на меня так, будто я — их единственная опора.

Вместо этого я просто наклонился и поцеловал матушку в висок — так, как делал, когда был мальчишкой и прибегал к ней после ссоры с наставником.

— Я не сделаю ничего, что опорочит имя нашего рода, — тихо пообещал я. — И я докажу, что невиновен.

Матушка кивнула, будто и не ждала от меня других слов.

— Иди сядь, — она указала на кресло у камина. — Ты, наверное, устал. Расскажешь как все прошло?

Я опустился в кресло, чувствуя, как тепло огня медленно проникает в озябшие кости. Эйна села на подлокотник, не желая отпускать меня даже на шаг, а матушка встала рядом, положив руку мне на плечо.

Я улыбнулся и загадочно посмотрел на сестру, чуть склонив голову:

— Первым, кого я встретил в том пути, было само воплощение Лумины.

— Лумина? Те самые из сказок? — глаза Инэи вспыхнули, будто в них зажглись маленькие огоньки. — И какая она? Такая же красивая?

Я знал, что стоит мне только задеть тему её любимых волшебных существ — и всё внимание сестры тут же будет приковано ко мне. И не ошибся: она подалась вперёд, будто боялась пропустить хоть слово.

— Она красивая, — кивнул я, вспоминая, как свет падал на светлые пряди Нираэль, как в её взгляде смешивались решимость и нежность. — Милая… и ещё очень ловко метает шишками.

Инэя рассмеялась, но тут же снова стала серьёзной, жадно ловя каждое моё слово.

— И более того, — продолжил я, чуть понизив голос, словно оберегая эти слова от чужих ушей, — судьба связала нас между собой. Теперь эта девушка — моя возлюбленная.

— Что?! — в один голос воскликнули они — и в этом крике смешались изумление, радость и едва уловимое облегчение, будто вместе с этими словами с их плеч тоже сползла какая‑то тяжесть.

Матушка прижала ладонь к груди, будто хотела унять внезапно участившееся сердцебиение, а Инэя замерла, широко раскрыв глаза.

— Кто эта девушка, сынок? — тихо спросила матушка, и в её голосе не было ни упрёка, ни недоверия — только искреннее любопытство и тепло.

— Её зовут Нираэль, — произнёс я, и само имя прозвучало в этой комнате как что‑то особенное, почти священное. — Я надеюсь скоро познакомить вас с ней. Но только когда здесь всё уляжется. Не хочу, чтобы тень подозрений коснулась и её.

Матушка медленно кивнула, будто принимая не просто слова, а часть моего пути.

— Если она заставила тебя улыбаться вот так, — она чуть улыбнулась в ответ, — значит, она того стоит.

Инэя вскочила с места, не в силах усидеть спокойно, и закружилась по комнате, будто внутри неё вдруг вспыхнул вихрь счастья.

— Лунные волосы, ловко кидается шишками и воплощение Лумины… Это же настоящая сказка! Я уже её люблю!

Я рассмеялся, чувствуя, как даже воздух в комнате стал легче.

— Тише ты, — я поймал её за руку и притянул к себе, обнимая за плечи. — Сначала мне нужно доказать, что я не убийца. А уж потом будем рассказывать сказки.

Она притихла, уткнувшись мне в плечо, но я чувствовал, как она всё ещё дрожит от восторга.

Матушка подошла ближе.

— Мы подождём, — проговорила она тихо. — Сколько нужно. Главное, что ты вернулся.

Глава 22. Нираэль

Дверь в баню скрипнула — тот самый знакомый, чуть ворчливый скрип, который отец когда‑то всё собирался подправить, да так и не успел. Я замерла на пороге, вдыхая густой, тёплый запах дерева и дыма.

Вот только чего-то сердце у меня было не на месте. Я чувствовала: что‑то произойдёт. Только не могла понять, где ударит беда — придёт ли она в мой дом или настигнет Аксара? Эта неясная тревога царапала изнутри, не давая просто выдохнуть и порадоваться возвращению.

Стянув с себя потрёпанное, испачканное платье. Ткань уже не держала форму, на ней темнели пятна, которые не отстирать никаким мылом. Даже пытаться не было смысла. Дрожащими пальцами я распахнула дверцу печки — жар рванулся наружу, будто обрадовался новому горю. Бросила платье внутрь, и огонь охотно, жадно поглотил его, вспыхнув ярче, будто принял эту жертву как должное. На миг в груди кольнуло: вместе с платьем сгорало и что‑то из пути, из испытаний, из страха… но и часть меня самой.

Видимо приметы в которые верит мама правда. Если случится что-то с платьем, не быть свадьбе.

Первым делом я принялась за волосы. Они спутались, в них застряли сухие травинки, пыль и запах чужого мира. Я мыла их снова и снова — первый раз, второй, третий… На четвёртый вода наконец стала чистой, а пряди, освободившись от грязи, легли ровно, заблестели тем самым дивным серебристо‑пшеничным цветом.

Когда пар окутал, стал плотным и тёплым, я закрыла глаза и прошептала тихо, так, чтобы никто не услышал:

— Пусть с ним всё будет хорошо. Пусть он справится.

В бане время будто замирало. Здесь не было ни королевских интриг, ни Рун, ни весов судьбы — только тепло, запах берёзового веника и тихий шёпот стен, будто дом сам шептал: «Ты дома. Ты в безопасности. Хоть на эти минуты».

Наконец я вышла, укутавшись в большое льняное полотенце, которое пахло сушкой на солнце и лавандой. Прохлада ударила по влажной коже, заставила вздрогнуть, но это была хорошая прохлада — свежая, возвращающая к жизни.

— Вот и моя доченька! Со свежим духом и лёгким сердцем! — мама шагнула навстречу, раскрывая объятия, и в её голосе звенела такая радость, будто весь мир стал светлее от одного только моего возвращения.

— Спасибо… А откуда столько всего? — я сглотнула, не в силах отвести взгляд от стола.

На нём теснилось столько еды, что казалось, будто семья собирала этот пир целую неделю: кусочек жареной свинины, запечённая картошка, румяная и рассыпчатая, солёные грибочки, блестящие от пряностей, ароматный ягодный чай в тёплых кружках, булочки, щедро намазанные маслом и джемом. Рот тут же наполнился слюной, а живот отозвался громким, почти возмущённым урчанием — будто обижался, что его так долго морили голодом.

— Пока тебя не было, мы тут тоже время зря не теряли, — Тара с гордостью обвела рукой стол и полки над ним. Там стояли аккуратные баночки с соленьями, а рядом — банка с цветным печеньем и карамельками, словно специально припасёнными для меня.

— Какие вы все молодцы… Только без меня не начинайте! — я улыбнулась, но улыбка вышла немного натянутой: хоть все и радовались моему возвращению, я всё равно замечала, что их взгляды порой ускользают, а улыбки не до конца искренние. Что‑то здесь произошло. Мне нужно было выяснить что. А ещё рассказать, что я решила насчёт брака и что в итоге загадала у Духа.

Я поспешила переодеться, а когда вернулась, живот уже был набит до отказа, и истории о моём пути — почти все, кроме одной — подошли к концу. Про то, что я успела влюбиться в своего спутника, я пока умолчала: эти слова казались слишком хрупкими, чтобы произносить их вслух, пока в доме витает другая, тяжёлая правда.

— Я вам всё рассказала, — проговорила я, обводя взглядом родных. — А теперь ваша очередь. Что тут произошло, пока меня не было?

— Как ты поняла? — Кира удивлённо приподняла брови, будто надеялась, что никто не заметит этой неловкой тишины.

— Вы хоть и счастливы видеть меня, но ваши улыбки не до конца искренние, а глаза всё время бегают друг к другу. Будто боитесь, что кто‑то скажет лишнее. Что вы скрываете?

Мама глубоко вздохнула и нервно сжала руки, прежде чем заговорить:

— Дочка, тут такое дело… Верон. Дело в нём. Он не любит тебя. Для него ты — лишь выгодная сделка. Я… я застала его окружённым «ночными звёздами».

— Твоя реакция немного не та, что я ожидал, — Вет смотрел на меня с искренним удивлением. — Нира, ты что, знала?

— Что ж… Я не хотела вам говорить, но… Я тоже его не любила, — тихо призналась я, глядя прямо на маму.

— Как это так? — она подалась вперёд, будто хотела услышать меня ещё раз, убедиться, что не ослышалась.

— Ты так обрадовалась, когда узнала, чей сын ухаживает за мной. Я думала, что этот брак облегчит нашу жизнь… Прости, что не сказала, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Просто ты была так счастлива, а я хотела тебя порадовать. Думала, если соглашусь, смогу хоть немного помочь.

— Почему ты не сказала, что не любишь его? И зачем такие жертвы ради нас? Нужно верить в свою семью. Мы никогда не жаловались на жизнь. Да, нам тяжело, но мы стараемся, и каждый день что‑то происходит. Я ведь думала, у вас чувства…

— Мам, прости. Я просто хотела быть полезной.

Мама встала, подошла ко мне и крепко обняла.

— Нираэль, запомни: меня никогда не обрадует то, что мой ребёнок будет унижаться перед кем‑то, страдать, лишь бы помочь или заработать копейку. Нет. Мы хоть и не можем многого себе позволить, но всегда были честными сами с собой. Трудились во благо, помогали от чистого сердца. И я рада, что всё выяснилось. Рада, что всё сложилось именно так.

— Ой, ты бы видела, какую пощёчину влепила мама этому индюку! — Тара не удержалась и хихикнула, тут же прикрыв рот ладонью, но глаза её искрились.

— Это что ещё за слова такие? — возмутилась мама, но в её возмущении не было настоящей строгости.

— Что? Когда это «индюк» успел стать плохим словом? — искренне поразилась Тара, хлопая ресницами.

— Мама, ты ударила сына старосты? — я округлила глаза, пытаясь совместить в голове образ строгой, но мягкой мамы и ту решительную женщину, которая дала пощёчину Верону на глазах у всех.

— Да, на виду у людей. Они слышали, как мы ссорились и спорили, — спокойно подтвердила мама, будто речь шла о чём‑то обыденном, вроде покупки муки на рынке. — Кстати, после того случая Верона не пускают к «ночным звёздам», и на улицах на него теперь пальцем тычут.

Вет подлил мне ещё кружечку чая и чуть улыбнулся:

— Боюсь, репутация Торнов под угрозой.

— Я, конечно, их недолюбливала, но не настолько… — пробормотала я, качая головой. — Завтра схожу к ним. Окончательно разорву договор о браке. Пусть всё будет ясно и честно.

В комнате повисла тишина, но теперь она была не тяжёлой, а будто освобождающей — словно с плеч упал груз, который я носила, даже не замечая его веса. Мама села рядом, взяла меня за руку, и её пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Вот и правильно, — проговорила она тихо. — Пусть будет честно. Пусть будет по‑нашему.

***

Утром я помогла Лине откатить торговую телегу на рынок. Мама на радостях напекла столько дивных булочек, что их тёплый, пряный аромат тянулся за нами до самой рыночной площади, приманивая покупателей. Те, к нашей радости, выстроились в цепочку, стоило нам только поставить тележку.

— Я тут справлюсь, а ты иди, — подтолкнула меня Лина, и я, крепче прижав к себе свёрток с мечом, пошла к дому старосты.

Половину пути я шагала уверенно, почти спокойно, но чем ближе становились золотистые резные ворота усадьбы Торна, тем сильнее сжималось сердце. Холодная дрожь пробегала по спине, будто кто‑то дул ледяным ветром в затылок. Я не знала до конца, какой он человек, но что‑то подсказывало: Торн не обрадуется моим словам. Главное — успеть уйти, пока ярость не превратилась в угрозу.

Сделав глубокий вдох, я решительно подошла к воротам. Сторож, заметив меня, грустно улыбнулся и отворил створку.

— Будьте осторожны, барышня. Хозяин не в духе со вчерашнего дня. У вас что‑то срочное? Может, лучше зайдёте попозже?

— Боюсь, моё дело не стоит откладывать надолго, — проговорила я твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Сторож понимающе кивнул и отступил в сторону, давая мне пройти.

Высеченные каменные тропинки, идеально подстриженные кусты, цветущие клумбы — всё здесь кричало о достатке, о власти, о том, что этот дом живёт по своим правилам. Из‑за угла выглядывала тропинка к фруктовому саду, аза самим домом, я знала, был свой огород и небольшое хозяйство: куры, индюшки и две породистые лошади. Всё это выглядело так мирно, так благопристойно… и оттого становилось ещё страшнее.

«Я — сделка? Какая сделка? Что они хотели сделать со мной?» — эта мысль царапала изнутри, не давая дышать спокойно.

— Хозяин не в духе. Не советую вам заходить. Может, я сама передам? — ко мне тихо подошла экономка Торна — женщина с суровым лицом и тяжёлой связкой ключей на поясе. В её взгляде читалось не любопытство, а настоящая тревога.

— Я пришла, чтобы вернуть это, — я приподняла свёрток. — И ещё хотела сказать, что разрываю помолвку. Хотя после того, что я скажу ему, думаю, он и сам не захочет видеть меня подле своего сына.

Экономка чуть наклонила голову, будто взвешивая мои слова.

— Он много выпил. Будьте осторожны. Если что — кричите. Я постараюсь вам помочь.

— Спасибо большое, — прошептала я, и в этом «спасибо» было больше страха, чем благодарности.

Поднявшись на второй этаж, я услышала из‑за приоткрытой двери резкий звук — будто бутылка с глухим стуком опустилась на стол. Постучав, я толкнула дверь, но не сделала ни шага вперёд — оставила себе шанс сбежать сразу, если всё пойдёт не так.

— Я же приказал меня не… О! — Торн уже повысил голос, не отрываясь наливая себе вино в бокал. Только подняв глаза, он заметил меня. — Моя дорогая невестка вернулась‑таки из этого проклятого леса. Как прошло? Много попросила награды? И что там у тебя?

— Я на свадьбе впопыхах схватила меч. Он помог мне пройти мой путь до самого конца.

— Знала бы ты, сколько стоит этот меч, и в жизнь к нему не прикоснулась бы, — его взгляд изменился: теперь он наблюдал за мной немигающим, хищным взглядом, лишь водил пальцем по краю бокала, будто вычерчивал невидимые руны ярости.

— Прошу простить меня, он не раз спасал мне жизнь. О какой награде вы спрашиваете?

— О какой?! — он резко хлопнул ладонью по столу, и бокал дрогнул. — Ты же не настолько глупа, верно? Или я ошибся? Я говорю про золото. Много золота. Слышал, что духи могут дать столько, сколько попросишь. А ты почти жена моего сына, так что неплохо было бы тоже вложиться в нашу семью. Ну так что?

— Я не просила у духов ничего такого. Я отдала желание во спасение другого.

— Что? — он нервно усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Что за шутки? Что ты сделала? Отдала моё золото другому? Как ты посмела вообще?! Разве мой сын не промыл тебе мозги? Ах, этот поганый щенок!

Он не на шутку взбесился. Его золото… Им нужны были деньги. Вся эта помолвка, все эти клятвы, медное кольцо, выдаваемое за чистое золото — всё это было лишь сделкой, холодным расчётом.

— Я разрываю помолвку, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И, кстати, не знаю, где ваш сынок, но он оскорбил меня тем, что сделал предложение медным кольцом, клянясь, что это чистое золото.

Я сняла кольцо и положила его рядом с мечом на стол. Металл глухо звякнул — и этот звук прозвучал как окончательный приговор.

— Ещё бы я на такую, как ты, потратил чистое золото! Соплячка! Твоя мамаша испортила жизнь моему сыну. Вся ваша семья перешла мне дорогу. Ты хоть понимаешь, что это значит?!

Его глаза налились кровью, лицо побагровело, а голос сорвался на хриплый крик. Он чуть ли не плевался от переполняющей его ярости, и каждый его выдох звучал как угроза. А мне из последних сил хватало самообладания, чтобы держаться ровно и спокойно смотреть ему в глаза, хотя всё внутри кричало: «Беги! Беги!»

— Не мы сделали это с вами, а ваши поступки, действия и слова. Нашей вины здесь нет.

— Если дорога жизнь — убирайся прочь! — холодным, режущим тоном прошипел он, и в этих словах не осталось ничего человеческого.

Я не стала больше испытывать судьбу.

Развернувшись, я пошла к двери, стараясь не сорваться на бег, но уже у лестницы ноги сами понесли меня вперёд. Ближе к выходу я почти бежала.

Руки начали трястись, а в голове билась одна и та же мысль: «Что, если они захотят навредить моей семье? Как быть тогда? Что делать?»

Я выскочила за ворота, жадно глотая свежий воздух, будто только теперь смогла снова дышать. Сторож посмотрел на меня с сочувствием, но ничего не сказал — и это было даже лучше любых слов.

Отойдя на безопасное расстояние, я остановилась, прислонившись к дереву, чтобы унять дрожь. Сердце колотилось так сильно, будто хотело вырваться из груди. И только теперь до меня по‑настоящему дошло: я только что разорвала помолвку с сыном старосты, бросила вызов самому Торну — и теперь наша семья могла оказаться под ударом.

Но вместе с ужасом пришло и другое чувство — лёгкость. Будто с плеч свалился тяжёлый, ржавый груз, который я носила, даже не замечая его веса. Я сделала это. Я сказала правду.

Теперь оставалось только надеяться, что эта правда не станет для нас всех проклятием.

Глава 23. Аксар

Я был рад наконец выспаться на нормальной кровати — на настоящей, с плотным матрасом и тяжёлым шерстяным одеялом, которое пахло воском и сухими травами. После долгих ночей у костра или на жёсткой земле это казалось почти чудом. Но даже уют покоев не мог унять ту тягу, что тянулась сквозь грудь, будто невидимая нить, сплетённая из света и магии.

Я вспоминал, как ей было холодно той ночью — как она дрожала, даже не жалуясь. Как я укрыл её своим крылом и чуть придвинулся ближе, чтобы отдать хоть немного своего тепла. Как мы шли за руку, и каждый шаг рядом с ней делал дорогу легче. Как делились личными переживаниями.

Мне жизненно не хватало этого тепла — тепла Нираэль. Не драконьего пламени, не жаркого дыхания, а её тихого, живого тепла, от которого даже самые тёмные мысли становились чуть светлее.

В сердце кольнуло — не сильно, но ощутимо, как будто кто‑то осторожно дёрнул за ту самую нить. Я замер, прислушиваясь к связи, что теперь жила во мне, сплеталась с кровью и дыханием. Но тревога быстро улеглась: с Нираэль было спокойно. Ни паники, ни боли, ни страха — только ровный, едва уловимый свет.

«Интересно, как прошёл разговор с женихом? — подумал я. — Она отказала ему? А как он отреагировал? Наверняка не так, как ей хотелось…» Мне хотелось знать каждую деталь, каждую секунду, что она прожила без меня. Хотелось быть там, стоять рядом, чтобы, если кто‑то посмеет обидеть её хоть словом, я мог заслонить.

Но сейчас я не мог бросить всё и лететь к ней. Здесь, в Эстарре, тоже кипела буря — и если я не остановлю её, она накроет и мой мир, и её. Нить упрямо тянула меня к Нираэль, шептала: «Что‑то не так, что‑то произойдёт, нужно спешить». Но долг держал здесь, в этих холодных стенах, среди интриг и недоверия. Я не мог подвергнуть опасности мою Лумину, позволив Десмонду разрушить равновесие между мирами.

В мои покои постучали. Дверь тихо приоткрылась, и вошёл Пхат. В его взгляде читалась привычная собранность, но плечи были чуть напряжены — он знал, что впереди не просто разговор.

— Десмонд в саду, — тихо проговорил он. — Он снова созывает всех, чтобы объявить себя королём. Поспешим.

— Да, идём, — кивнул я, поднимаясь.

Пхат задержался на пороге, будто хотел что‑то добавить, и наконец решился:

— Вы так и не сказали, что за дар вам дали Духи.

Я усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — скорее горькое понимание того, что этот дар станет ещё одной причиной для вражды.

— Боюсь, этот дар придётся не по нраву моему брату, — проговорил я, проводя ладонью по рукаву, будто проверяя, всё ли во мне на месте.

Мне не хочется кричать на каждом шагу, что я могу принимать облик дракона. Это не трофей, не оружие, которым я хочу размахивать.

Благодаря дару от Волчицы я стал спокойнее, сдержаннее. Пламя внутри больше не рвалось наружу, обжигая всё подряд, — оно стало ровным, глубоким, будто нашло своё место. Драконья сущность наконец обрела единство, и я ощущал себя целым: сильным, собранным, готовым к серьёзному разговору.

Мы шли по коридорам, и тишина между нами была не пустой, а тяжёлой, наполненной тем, что не произносилось вслух. Пхат был напряжён, его пальцы то и дело касались рукояти меча, будто он заранее готовился к худшему.

— Я за вас, ваше высочество, — наконец тихо произнёс он, не глядя на меня, но так твёрдо, что эти слова прозвучали крепче любой клятвы. — Постарайтесь сильно не буйствовать. И сделайте так, чтобы именно вы взошли на трон. Вы же уже обдумали свой план?

Я лишь кивнул в ответ, хотя шёл к брату без какого‑либо плана. Только с уверенностью в одном: я не позволю ему разрушить то, что дорого мне. Ни этот мир, ни тот, где живёт Нираэль.

— Будь что будет, — пробормотал я себе под нос, когда мы свернули к выходу в сад. — Но я не отступлю.

Сад встретил нас шумом голосов и тяжёлым, напряжённым гулом толпы. Люди стояли полукругом, а в центре, на небольшом возвышении, стоял Десмонд — прямой, надменный, с горящими глазами человека, который уже считает себя королём. Он что‑то говорил, размахивая руками, и в каждом его жесте сквозила нетерпеливая ярость.

Когда мы с Пхатом появились, разговоры стихли, и взгляды обратились к нам. Десмонд замер на полуслове, и его лицо исказилось от смеси злости и удивления.

— А, вот и наш блудный брат, — протянул он с ядовитой улыбкой. — Вернулся, чтобы признать мою власть? Или опять будешь мешать?

Я сделал шаг вперёд, не сводя с него глаз. Теперь я не чувствовал ни гнева, ни отчаяния — только холодную, ясную решимость. Пламя внутри горело ровно, готовое вспыхнуть, если потребуется, но пока оно лишь согревало, придавая сил.

— Я вернулся не для того, чтобы мешать, — проговорил я громко, чтобы слышали все. — А чтобы сказать правду. И чтобы не дать тебе разрушить то, что отец строил годами.

Десмонд прищурился, будто пытался прочесть в моих глазах слабость, но не находил её.

— Правду? — он рассмеялся, но смех вышел резким, нервным. — Ты всегда любил прятаться за красивыми словами. Но слова ничего не стоят, Аксар. Где твои доказательства? Где свидетели? Или ты снова хочешь, чтобы все просто поверили тебе на слово?

Он знал, что у меня ничего нет, и я тоже это знал. Нервно сжав кулаки, я чувствовал, как под кожей пульсирует не гнев — а ледяная необходимость держаться. Даже если держаться не за что.

— У него есть свидетели!

Я вздрогнул от неожиданности: голос над моей головой прогремел, как гром среди ясного неба.

— Руна?

— Я пришла выполнить желание второй чаши, принц Драконов.

— Желание? Нираэль?

Я никак не ожидал этого. Возможно она понимала, что мне никак не справиться в одиночку и отдала своё желание мне. Все же она осталась на своём — я сражен и тронут её добротой.

— Что здесь происходит?! — выкрикнул Десмонд, явно теряя самообладание. Из‑под воротника его рубашки выпал чёрный кулон — тот самый, что подавлял силу и размывал ауру. Онпобледнел, будто сам испугался, что его тайна раскрыта.

Руна не ответила ему. Вместо этого она засветилась ещё ярче, её свет стал почти невыносимым, и она принялась кружить над землёй, создавая маленький ураган. Листья взметнулись в воздух, пыль закружилась вихрем, а потом вспышка света озарила всех, и на поляне проявился полупрозрачный силуэт.

— Отец? — первым прошептал Десмонд, делая шаг назад, будто хотел спрятаться за собственной тенью.

— Я не ожидал получить клинок в спину от родного сына, Десмонд.

На эти слова брат лишь злобно оскалился, но в этом оскале не было ни силы, ни уверенности — только страх, прикрытый яростью.

— Отец…

Я не мог поверить своим глазам. Никак не ожидал, что смогу ещё хоть раз увидеть его. Его голос, даже такой — призрачный, едва слышный — пронзил меня насквозь, будто вернул часть той тяжести, которую я носил все эти дни.

— Акс, сынок, прости, что так вышло. На тебя столько всего взвалилось. Не знаю как, но я благодарен за этот шанс — не допустить беды в Эстарре. Слушайте все! — голос души моего отца разлетелся по всему саду, его тело задрожало, стало ещё чуть прозрачнее, но слова звучали твёрдо, как удары молота по наковальне. — Меня не убивал Аксар! Это сделал Десмонд. Он отвлёк меня и вонзил клинок в сердце. Я помню, что он шептал заклинание. Проверьте его — боюсь, он нарушил Кровавый Закон!

На секунду Король исчез, но вновь появился, уже повернувшись ко мне.

— Передай Ирис и Инэе, что я люблю их и буду приглядывать за ними. Боюсь, время, что смогли выделить Руны, заканчивается. В твоих руках Эстарра будет процветать, сынок. Я верю в тебя, Аксар.

— Спасибо, отец.

— Даже после смерти ты веришь только ему! — завизжал Десмонд, и в этом крике не осталось ничего человеческого. Он сорвал с шеи кулон и раздавил его ногой. Аура вокруг него изменилась, стала чёрной, маслянистой, будто сама тьма стекала с него, оседая на траву и сжигая её до пепла. Дух отца исчез — и я надеялся, что он не видел, во что превратился его старший сын.

— Ты всё‑таки сделал это. Нарушил Закон. Убил отца. Ради чего? Ради этого?

— Ради силы и власти, тупица! Ты не сможешь теперь меня остановить! Я стану королём Эстарры! Я настоящий дракон здесь, а не ты!

Пхат и часть Совета попытались остановить его, но Десмонд лишь раскидал их в разные стороны, как игрушки. Один советник рухнул, ударившись о каменную скамью, другой покатился по траве, не в силах подняться. Пхат удержался на ногах, но схватился за раненое плечо, его лицо исказилось от боли, но он не отступил.

Десмонд выпустил крылья. Их цвет изменился на бордовый — оттенок, который берётся из крови, что он пролил. Из крови нашего отца. Сердце защемило, будто кто‑то сжал его в кулаке.

В небе раздался рокот, громче раската грома. Рев дракона разорвал воздух, и земля дрогнула под ногами. Он обратился.

— Что нам теперь делать, ваше высочество? — Пхат держался за плечо, но смотрел на меня так, будто я всё ещё мог всё исправить.

— Я сражусь с ним. И он поплатится за то, что сделал.

— Но что вы можете против дракона? Он стал намного сильнее, чем был раньше.

— Вы спрашивали, каким даром наградили меня Руны?

— Да…

— Так вот. Смотрите.

Я выпустил крылья — они стали куда больше, чем были раньше, чёрные, с фиолетовым отливом, чистым, словно в них отражалось ночное небо. Оттолкнувшись, я взлетел, и с каждым взмахом, с каждой секундой, пока я поднимался выше, мой облик менялся, становился истинным. Чешуя легла на кожу, глаза вспыхнули внутренним светом, и когда я наконец расправил крылья во всю ширь, под ними будто потемнело само небо.

На этот раз небо разрывал мой рёв. Десмонд замер лишь на мгновение, в замешательстве, а в следующее уже направил на меня пламя.

Оно ударило в грудь, обжигая даже сквозь чешую, и я отшатнулся, теряя высоту. Толпа внизу закричала, люди бросились врассыпную, кто‑то спотыкался, кто‑то тащил за руку ребёнка, кто‑то просто застыл, не в силах поверить в то, что видит. По улицам Эстарры прокатился крик: «Драконы! Драконы в небе!»— и следом началась паника. Двери захлопывались, ставни закрывались, матери прятали детей в подвалы, старики шептали молитвы, а воины пытались выстроить хоть какую‑то линию защиты, хотя никто не знал, от кого нужно защищаться.

Десмонд не давал мне времени на передышку. Он ринулся вперёд, когти сверкнули в воздухе, и я едва успел увернуться, но он всё же зацепил меня, рванув по боку. Боль обожгла, но я не позволил себе закричать. Вместо этого я ударил крылом, сбивая его с траектории, и мы закружились в воздухе, два дракона, две судьбы, сплетённые в одну смертельную петлю.

Бой приблизился к замку. Мы уже не замечали ничего вокруг — ни криков, ни бегущих фигур, ни поднятой пыли. Только ярость, только сила, только необходимость победить.

И тут Десмонд сделал резкий манёвр, ударил хвостом, и я не успел среагировать. Он завалил меня на землю с такой силой, что из лёгких вышибло воздух, а камни вокруг треснули, разлетаясь осколками. На секунду мир потемнел, а когда я снова смог видеть, он уже нависал надо мной, раскрывая пасть для последнего удара.

Но я не сдался. Собрав всю силу, что была во мне, я выбросил вперёд лапы и мощным движением откинул его. Он отлетел, врезался в стену башни и сполз вниз, оглушённый. Я поднялся, тяжело дыша, кровь текла по боку, но я стоял.

— Не сегодня, — прорычал я, и мой голос уже не был человеческим.

Мы снова взмыли в небо, кружась, сталкиваясь, разрывая воздух крыльями. Башня, к которой мы прижались, затрещала, камни начали осыпаться, будто само здание протестовало против этой битвы.

А в башне, в одной из верхних комнат, стояла Инэя. Она не знала, что происходит, только слышала грохот и чувствовала, как дрожат стены. Когда камень сорвался с потолка, она инстинктивно приняла драконий облик, расправила крылья, чтобы вылететь из окна — но в этот момент ещё один обломок рухнул прямо на её крыло. Она вскрикнула, теряя высоту, и начала падать.

— Инэя! — имя вырвалось из меня не рыком, а человеческим криком, полным ужаса. Я рванулся к ней, но был слишком далеко.

И тогда, к моему изумлению, рванулся Десмонд. Он не думал, не колебался — он просто ринулся вниз, наперерез падающей сестре. В полёте он начал меняться, его драконий облик рассыпался, уступая место человеческому, и он успел. Успел схватить её, прижать к себе и оттолкнуть в сторону, туда, где было чуть безопаснее.

Но сам он не успел увернуться. Башня рушилась, и огромный кусок стены обрушился прямо на него. Камни погребли его, скрывая из виду.

Инэя, тяжело дыша, опустилась на землю, её крыло кровоточило, но она была жива. Она смотрела на груду камней, не веря в то, что произошло.

— Десмонд… — прошептала она.

Вокруг стояла тишина, густая, оглушающая, будто весь мир затаил дыхание. Люди выглядывали из укрытий, не понимая, что делать дальше. Пхат подошёл ко мне, его лицо было бледным, но решительным.

— Ваше высочество…

Я опустился на землю, снова принимая человеческий облик. Боль накатывала волнами, но я должен был быть здесь.

— Помогите ей, — я кивнул на Инэю. — И… расчистите завал.

Он коротко кивнул и бросился выполнять приказ.

Я стоял посреди разрушений, среди дыма и пыли, и смотрел на то место, где исчез Десмонд. Ненависть и ярость ещё горели внутри, но теперь к ним примешивалось что‑то ещё — горечь, тяжесть.

Всё случилось так быстро, что я не мог поверить в то, что произошло. Мир будто раскололся на до и после, и я стоял посреди этих осколков, не зная, как собрать их обратно.

Десмонд… Каким бы злым он ни стал, сколько бы ненависти ни копилось в нём ко мне — любовь к нашей сестре всё равно оказалась сильнее. В тот миг, когда башня рушилась, он не думал о себе. Он бросился спасать Инэю, даже зная, что сам не успеет спастись. Его любовь спасла её. А его ненависть и жажда власти погубили его самого.

Из раны в боку продолжала течь кровь, тёплая, липкая, пропитывая ткань. Я прижимал ладонь к боку, будто мог этим удержать не только кровь, но и ту пустоту, что разрасталась внутри. Инэя пока не сможет спрятать крылья — рана на крыле не затянется за мгновение. Она рыдала, и эти слёзы резали меня хуже любого клинка.

А я продолжал стоять, будто статуя, не в силах сделать ни шага. Смотрел, как стража разбирает завал — камень за камнем, будто пытается вернуть время вспять. Глубоко внутри тлела надежда — такая упрямая, такая отчаянная, что почти обжигала. Может, он уцелел? Может, в последний миг отпрыгнул, а я не заметил? Может, он просто сильно ранен, но жив… Я цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Я не хотел его убивать. Даже после всего, что он сделал. Даже зная, что он без колебаний отправил бы меня на казнь. Я не мог. Потому что он был моим братом. Старшим братом, который когда‑то учил меня держать меч, показывал, где в саду прячутся светлячки, и шептал, что короли не имеют права бояться. Я ненавидел его поступки, проклинал его решения, но не мог ненавидеть его самого. И теперь эта раздвоенность разрывала меня изнутри.

— Ваше высочество, позвольте обработать вашу рану.

Ко мне подошёл стражник с бинтами и склянками с мазями. Я молча кивнул, позволил усадить себя на холодный камень. Боль накатывала волнами, но я не издавал ни звука — только морщился, не отрывая взгляда от завала. Руки сами собой сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, но я не чувствовал этого. Всё моё внимание было там — под этими камнями.

— Ваше высочество, вы как? — ко мне подошёл Пхат. Его плечо уже было перевязано, лицо посерело от усталости, но он держался прямо.

— Как я? — я горько усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Самому хотелось бы знать, Пхат. Я хотел одолеть его в честной схватке. Хотел, чтобы он признал поражение, опустил голову и отступил. Я не хотел убивать его. Просто не мог. Но… я никак не ожидал такого исхода.

Пхат помолчал, подбирая слова, будто боялся, что любое из них станет лишним.

— Боюсь, ему не выжить под таким завалом, Аксар. Я понимаю, что ты надеешься на лучшее, но…

— Нашли! — крик раздался над площадью, и все замерли.

Группа стражников подняла тяжёлую плиту. Лекари стояли неподвижно, будто уже знали, что делать бесполезно. Я видел, как тело накрыли простынёй — ткань легла ровно, безжизненно. Видел, как рыдающую Инэю уводили служанки, как она цеплялась за них, будто боялась упасть.

Мой мир за короткое мгновение вновь перевернулся. Я одержал победу. Сохранил закон нетронутым — как того желал отец. Но какой ценой?

Я опустил голову, чувствуя, как тяжесть этой победы ложится на плечи, становясь почти невыносимой. Победа, которая пахла пылью, кровью и горечью утраты.

— Ваше высочество… — Пхат положил руку мне на плечо, и от этого простого, человеческого жеста внутри что‑то дрогнуло.

— Не называй меня так сейчас, Пхат, — прошептал я, не поднимая глаз. — Сейчас я просто Аксар. Брат, который не смог спасти другого брата.

Он не убрал руку. Просто стоял рядом, разделяя эту тишину, в которой не нужно было ничего объяснять.

Где‑то вдали закричала птица, и этот крик прозвучал как эхо всего, что только что произошло. Я глубоко вдохнул, пытаясь собрать себя по частям.

— Надо позаботиться об Инэе, — проговорил я, заставляя голос звучать твёрже, чем чувствовал себя. — И о матери. И… нужно подготовить всё для прощания. Он был принцем. Он был моим братом. Пусть его помнят таким, каким он мог быть.

Пхат коротко кивнул.

— Я всё сделаю, Аксар.

И я знал, что он сделает. Что он будет рядом, когда слова закончатся и останется только тишина. А я… я буду держаться. Ради тех, кто ещё жив. Ради тех, кто всё ещё нуждается в защите. Даже если моё собственное сердце сейчас разбито.

Глава 24. Нираэль

Мне не хотелось сразу возвращаться домой или помогать с продажей булочек. Хотелось просто идти, чтобы внутри всё улеглось, чтобы эта тяжесть, сковавшая грудь после разговора с Торном, понемногу растаяла. Я бродила по площади, заглядывая в те уголки, куда раньше никогда не хватало времени зайти, и понемногу чувствовала, как дыхание становится ровнее, а плечи опускаются чуть ниже.

И вдруг невидимая нить с силой дёрнула меня вперёд — я замерла на месте, не в силах даже вздохнуть. В груди вспыхнула такая острая, знакомая боль, что перед глазами потемнело. Это чувство я знала слишком хорошо — боль утраты. Она накатывала волнами, сжимая сердце железными пальцами. Крупные слёзы сами собой покатились по щекам, и я, почти не видя дороги, добрела до ближайшей скамьи и тяжело осела на неё.

— Аксар? С ним же всё хорошо? Моё желание ведь помогло ему… Почему мне так больно? — шептала я сама себе, будто в бреду, стискивая пальцами ткань платья.

Я не знала, куда себя деть, куда бежать. Тело рвалось вперёд, к нему, но разум твердил, что я не смогу пройти через лес, не смогу найти дорогу на другую сторону. Люди никогда сами не заходили в лес, и уж тем более не переступали границу между мирами.

На лавочке я просидела долго. Слишком долго. Солнце уже начало прятаться за макушками деревьев, воздух стал приятно свежим, пропитанным запахом вечерней росы и дыма из печных труб. Прижав ладонь к сердцу, я наконец почувствовала, как боль понемногу утихает, перестаёт рвать меня изнутри на части.

Выдохнув, я поднялась и пошла в сторону дома.

В городе зажигались ночные огни, ларьки закрывались, телеги складывали навесы и потихоньку катили их прочь. Лина, наверное, уже дома, и все наверняка волнуются — я ведь до сих пор не вернулась. От этой мысли внутри всё сжалось от вины, и я прибавила шаг. Решила срезать путь и свернула в проулок — туда, где редко ходили люди, где всегда было тихо и где я столько раз пробиралась, чтобы не тратить лишнее время.

— Куда-то спешишь, красавица?

Голос из тени заставил меня резко остановиться. Сердце подпрыгнуло к горлу, а в груди снова что-то кольнуло — но теперь это был не отголосок чужой беды, а самый настоящий, ледяной страх.

Из полумрака вышел Верон. В его руке была почти допитая бутылка из-под вина; стекло тускло поблёскивало в последних лучах заката. Глаза у него были мутные, покрасневшие, а движения — резкие, дёрганые, будто он сам себя не контролировал.

— Я был у отца, — прохрипел он, и голос его сорвался на хриплый крик. — Ты швырнула ему в лицо кольцо! Как вы, бедняки, вообще поняли, что это подделка? А может, потому что увидели настоящее золото?! Загадала небось золотишка, да? Решила разорвать помолвку, чтобы нам и копейки не дать?!

Он перешёл на крик, и этот крик прозвучал в узком проулке особенно жутко, будто сам воздух сжался от напряжения. В порыве ярости Верон швырнул бутылку об стену — стекло разлетелось на острые осколки, брызнув во все стороны. Я успела прикрыть лицо ладонями, чувствуя, как мелкие кусочки царапают кожу.

— Какого чёрта ты творишь?! — вырвалось у меня, и в этом крике смешались испуг и злость. Я огляделась, как назло рядом никого не было, но ведь всего минуту назад улица была полна людей.

— Я?! — он сделал несколько тяжёлых шагов в мою сторону, покачиваясь, но всё равно угрожающе надвигаясь. Я отступила назад, чувствуя спиной холодную стену. — Ты думаешь, я поверю, что ты ничего не загадала? Что ты просто так отказалась от брака с сыном старосты? Да такого не бывает! Ты что-то знаешь. Ты что-то получила.

Он наклонился ко мне, от него пахло вином и горечью — такой густой, едкой, будто вся его гордость рассыпалась в пыль, а осталась только обида и злость на весь мир.

— Нету у нас золота, Верон, — я старалась говорить ровно, но голос всё равно дрожал. — Я уже сказала твоему отцу, что не загадывала ничего. Я просто не хотела выходить за тебя.

— Не хотела?! — он рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья — только горечь и ярость. — Да кто ты такая, чтобы хотеть или не хотеть? Ты просто бедная девчонка, которую мой отец хотел вытащить из грязи, а ты плюнула ему в лицо!

Он снова шагнул вперёд, и я вжалась в стену, чувствуя, как холод камня пробирает до костей. В этот момент он был не тем Вероном, которого я когда‑то знала как сына старосты, не тем, кто бросал мне вежливые поклоны и говорил правильные слова. Передо мной стоял пьяный, разъярённый мужчина, чья гордость была растоптана, и он хотел хоть кому‑то сделать так же больно, как было больно ему.

Его пальцы вдруг скользнули по моей щеке — медленно, нарочито неторопливо спускаясь ниже. Когда они почти дошли до груди, я с силой отшвырнула его руку, будто сбрасывала ядовитую змею.

— Не прикасайся ко мне!

— А то что?

Его глаза опасно сверкнули, и по спине пробежал неприятный холодок, сковывая мышцы, будто ледяными цепями. Я всем нутром ощущала исходящую от него опасность — она витала в воздухе, густая и едкая, как дым от горящей смолы.

— Твоя мать выставила меня полным посмешищем! — выплюнул он, и в его голосе зазвенела ядовитая горечь. — Ваша на вид тихая семейка оказалась клубком из змей, что жалят, когда им наступают на хвосты. Так и вы. Я такое терпеть не намерен. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы за всё расплатилась твоя матушка.

— Не смей даже приближаться к ней! — выкрикнула я ему прямо в лицо и с такой силой оттолкнула, что сама пошатнулась от собственной ярости.

Я сделала шаг в сторону, пытаясь обойти его, но он тут же перегородил мне путь — резко, хищно, будто волк, загоняющий добычу в угол.

— Стой, стой, стой, — Верон хищно улыбнулся и осмотрел меня снизу доверху. От его взгляда я почувствовала себя обнажённой и выставленной на всеобщее обозрение — будто меня раздели и выставили на площадь под сотни осуждающих взглядов.

— Ты задолжала нам, не в курсе? Сорванная свадьба по твоей вине. Кража подарка отца. Меч, что должен был украшать кабинет, теперь совершенно ни на что не похож. Как будешь за всё расплачиваться, дорогая Нираэль?

От его тона стало не по себе — он стелился по коже, липкий и холодный, словно паутина.

— Что тебе нужно?! — мой голос сорвался, выдавая дрожь, которую я так отчаянно пыталась скрыть.

— А ты как думаешь? Самое дорогое, что у тебя есть. Твоя невинность. Я распущу о тебе грязные слухи, и ты навсегда останешься позором для своей семьи!

— Ни за что! Ты совсем с ума сошёл?!

— Я? Ну, может, совсем слегка, — он криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли разума, только безумие, тёмное и беспощадное.

— Схватите её!

— Что? Нет! Помогите!..

Я попыталась рвануться вперёд, но меня грубо схватили со спины и зажали рот влажной тряпкой. Запах был мне незнаком — резкий, едкий. Он ударил в ноздри, проникая в лёгкие, и голова тут же разболелась, будто по вискам били молотками. Перед глазами всё поплыло, мир стал зыбким и ненастоящим, а тело перестало мне подчиняться — оно превратилось в чужую, непослушную оболочку, которую уносили чьи‑то жёсткие руки.

Я пришла в себя от резкой, звонкой пощёчины — щека запылала, будто её прижгли раскалённым железом, а на глазах сами собой выступили слёзы, горячие и горькие.

— О! Очнулась. Уж прости, мои друзья перестарались с усыпляющей жидкостью. Но смотри, как ты быстро проснулась — стоило лишь немного встряхнуть.

— Отпусти меня! — я дёрнулась, но верёвки впились в запястья, стягивая их ещё туже, словно живые, жадные до боли змеи.

Меня привязали к стулу. Комната была мне незнакома: голые стены, тусклый свет масляной лампы, за окнами уже стояла густая, непроглядная темнота. Мама наверняка уже ищет меня… ищет и сходит с ума от страха. Эта мысль обожгла сильнее пощёчины.

— Кричи сколько влезет, — Верон лениво обвёл взглядом комнату, будто оценивал, насколько хорошо она подходит для его чудовищных замыслов. — Мы тут одни, на окраине Амбрита. Сюда даже мало кто ходит. Отец подготовил это место для меня, чтобы я мог «развлекаться» здесь, когда на душе особенно тяжело. Вот мы и здесь.

— Тебе что, мало ночных звёзд? Зачем я тебе нужна? — мой голос дрожал, и я ненавидела себя за эту дрожь, но не могла её унять.

— А ты — трофей, который я не получил несколько дней назад. Вы бедны, это, конечно, минус. Но вот внешние данные… просто высший сорт. Знаешь, я даже думал: почему твоя мама не сдала тебя в дом с ночными звёздами? Ты и твоя сестра стали бы там лучшими, самым дорогим продуктом.

Глаза Верона блестели от предвкушения — в них плясали безумные, хищные огоньки, будто внутри него разгорался пожар, который уже нельзя было потушить. А я продолжала молиться о спасении, не желая становиться игрушкой в его руках. Не хотела, чтобы он касался меня. Он был мне противен, и от одного его взгляда по коже бежали ледяные мурашки, а внутри всё сжималось от животного, оглушающего страха.

— Боишься? — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Как же прекрасны твои волосы… а глаза? Я бы хотел, чтобы они искрились страстью ко мне. Но увы. Ты ведь тоже никогда не любила меня, да? — он приблизился, сжал мою ногу, впиваясь пальцами в ткань платья, и посмотрел мне прямо в глаза, будто пытался прочесть в них своё искажённое отражение.

— Нет! — выплюнула я ему в лицо, и в этом «нет» было всё: ярость, отчаяние, ненависть. — Развяжи и отпусти меня сейчас же!

— А что ещё мне сделать, Нира? Ты не о том просишь. Ты должна умолять меня сорвать с тебя это несчастное платье. Надо было приодеть тебя во что‑нибудь вульгарное, чтобы всё было сразу видно.

Верон закусил губу и подошёл к столу, чтобы открыть бутылку вина. Его движения были нарочито медленными, будто он растягивал каждое мгновение, смаковал его, как редкое вино.

Сколько бы я ни дёргала запястьями, верёвки лишь крепче затягивались, врезаясь в кожу, оставляя на ней красные полосы. Я услышала, как звякнула пряжка его ремня, как громко стукнули его сапоги об пол. Он неспешно раздевался, странно пританцовывая, будто исполнял какой‑то безумный, только ему понятный ритуал предвкушения.

Слёзы потекли по щекам — горячие, обжигающие, они катились вниз, оставляя на коже солёные дорожки. Звук колотящегося сердца стучал в ушах, заглушая все остальные звуки, превращаясь в глухой, бесконечный гул.

— Думаю, начнём. Посмотрим, упустил ли я что‑то или же ты вообще ничего не стоишь. Так… кукла с красивыми формами. С чего начнём? Какую часть тела мы откроем первой? — он перекидывал маленький нож из руки в руку, и лезвие холодно поблескивало в свете лампы.

Верон потянул за подол платья, воткнул нож в ткань и провёл вниз, делая длинный разрез с левой стороны, оголяя мою ногу. Холодный воздух коснулся кожи, и меня передёрнуло от ужаса.

— Ты ещё так приятно пахнешь… Даже искупалась для меня? Мне нравится «распаковывать» этот подарок куда больше остальных. Ни одна ночная звезда не желает больше утешать меня и делать всё, что я попрошу. Думаю, ты займёшь их место. Или ты не хочешь? — он посмотрел на меня с таким невинным, почти детским выражением лица, что меня замутило, а желудок сжался от тошноты.

За какого психа я чуть не вышла замуж? Эта мысль вспыхнула в голове, яркая и беспощадная, как молния.

«Прошу, пусть это прекратится!» — взмолилась я про себя, цепляясь за последнюю, тоненькую ниточку надежды. Я надеялась только на Рун, которые должны были приглядывать за мной. Может, в их задачи не входила спасать из подобных ситуаций? Но вдруг… вдруг они всё же придут?

— Молчишь? Значит, не против. Ты ведь, посуди сама, я не заставляю… Ты не сопротивлялась.

— Может, потому что ты связал меня?! — мой крик прозвучал резко, отчаянно, как последний удар в закрывающуюся дверь.

— Я? Я тебя не связывал. Мне «упаковали» подарок, вот я его и распаковываю, — он спокойно пожал плечами, будто говорил о чём‑то совершенно обыденном, вроде выбора вина к ужину.

— Ты будешь гореть в аду!

— А ты сначала загони меня туда. Продолжим? У твоего платья милая шнуровка с бантиком. Люблю у девушек корсеты на груди, — он облизнул губы, и этот жест был самым отвратительным из всего, что я видела, будто он уже пробовал на вкус то, что собирался забрать. Он потянулся к моей груди.

Шнуровка хоть и выглядела надёжной, но стоило дёрнуть за этот маленький бантик — и все мои секреты окажутся на виду, выставленные напоказ, как товар на рынке.

— Остановись! Убери от меня свои руки! — мой голос сорвался на хриплый шёпот, потому что кричать уже не было сил.

Мерзкий смех заполнил помещение, отдаваясь эхом от голых стен, проникая в каждую щель, в каждую клетку моего тела. Правой рукой он нырнул мне под платье, туда, где был разрез, а левой дёрнул за шнуровку, проверяя, насколько легко она поддастся.

— Что за?.. — он вдруг замер, и в тот же миг яркая вспышка заполнила комнату, ослепляя, выжигая тьму. После неё раздался грохот — будто ураган сорвал крышу и швырнул её в бездну. Мне было плевать, если меня завалит обломками. Лишь бы его похотливые, жадные руки больше никогда не прикоснулись ко мне.

***

В ветвях Леса Духов, сплетённых из серебристого мха и светящихся нитей, на изогнутых сучьях сидели Руны. Перед ними в воздухе дрожал магический экран: на нём, словно в замутнённом зеркале, отражалась комната на окраине Амбрита, а в ней — Нираэль, привязанная к стулу, и Верон, круживший вокруг неё, будто хищник.

— Ох, ну и спектакль, — протянула одна из Рун, потирая ладони и покачиваясь на ветке. — Смотри, как у неё глаза расширились! Прямо как у луны в полнолуние.

— А он-то, он-то! — захихикала вторая, подпрыгивая и едва не свалившись вниз. —«Я распаковываю подарок»! Да он сам себя раскусил, бедняга. Думает, что хитер, а на деле — как ребёнок с новой игрушкой.

— Тихо, тихо… Сейчас будет кульминация, — прошептала третья, приложив пальчик к губам, хотя никто её и не слышал. — Она сейчас что-то выкрикнет… Или заплачет… Обожаю этот момент, когда надежда и ужас смешиваются в одном вздохе.

Они переглянулись, их золотые глаза вспыхнули ярче, будто внутри зажглись крошечные фонари. Руны обожали такие мгновения — когда судьба балансировала на острие ножа, а люди даже не подозревали, что за ними наблюдают, что их страхи и надежды — всего лишь узор на ткани мироздания, который духи с удовольствием переплетают.

И вдруг экран в воздухе ослепительно вспыхнул — яркий свет ударил по золотым глазам Рун, заставив их зажмуриться и отшатнуться. Ветки задрожали, листья зашелестели, будто лес сам вздрогнул от неожиданности.

— Ай-ай-ай! — запищала одна, прикрывая глаза ладошками. — Что это было?! Я теперь буду видеть пятна целую неделю!

— Что-что… Магия рванула, — фыркнула другая, потирая висок и снова заглядывая в мерцающий воздух. — Смотри… Там же грохот был, будто дом взорвался.

Третья Руна наклонилась вперёд, вглядываясь в дрожащее изображение, и вдруг расхохоталась — тонко, звонко, так, что с листьев посыпалась серебристая пыльца.

— Ну вот! Я же говорила, что скучно не будет! — она хлопнула в ладошки, и смех его подхватили остальные, превращаясь в целый хор хихиканья и переливчатых трелей. — Верон думал, что всё под контролем, а тут — бах! И судьба щёлкнула его по носу.

— Интересно, кто это пришёл спасать нашу Нираэль? — промурлыкала первая, снова устраиваясь на ветке поудобнее. — Магии в этом мире быть не может.

— Да какая разница! — воскликнула вторая, размахивая крылышками. — Главное, что теперь будет ещё веселее! Смотри, смотри…

Они снова прильнули к магическому экрану, их золотые глаза сияли от предвкушения, а смех всё звенел и звенел среди ветвей, смешиваясь с шёпотом леса. Для Рун это был не ужас, не трагедия — а самая увлекательная игра, и они ни за что не пропустили бы ни секунды.

Глава 25. Аксар

Небо над Эстаррой было серым, будто само королевство натянуло на себя траурный покров. Я завис в воздухе, тяжело взмахивая крыльями, и смотрел вниз — на пустые улицы, на закрытые ставни, на тишину, которая давила сильнее любого крика. Больше никто не пострадал, все успели укрыться в безопасных местах. Город молчал. И в этой тишине слышалось сразу всё: и скорбь, и облегчение, и стыд за это облегчение. Каждый шаг отзывался внутри тупой, ноющей болью — будто кто-то сжимал сердце железной хваткой и не отпускал.

Десмонд…

Я всё ещё не мог уложить это в голове. В памяти то и дело вспыхивали обрывки: как мы мальчишками дрались за право сидеть ближе к отцу на совете, как он прикрывал меня, когда я в очередной раз нарушал дворцовый устав, как потом, уже взрослыми, мы стояли друг против друга, будто чужие. И теперь его не было. А я не успел сказать, что всё равно любил его, каким бы он ни стал.

Но больнее всего было смотреть на матушку. Королева держалась прямо, как и положено правительнице, но я видел, как дрожали её пальцы, когда она склонялась над телом сына. Как касалась его лица, как шептала что-то, чего никто не должен был слышать — слова матери, обращённые к мёртвому ребёнку. Каким бы злым, каким бы разрушительным он ни вырос, она любила его. И теперь эта любовь стала её тяжелейшей ношей.

Пхат проследил, чтобы всё было по правилам. Прощальный костёр складывали из сухого дуба, обложенного ветвями серебристого кипариса — так, как велит традиция. Мы никогда не держим долго тела, чьи души уже покинули его: драконы спешат придать их огню. Древесина лежала ровно, плотно, готовая принять пламя. И теперь настал момент, которого все боялись и ждали: королева должна была поджечь его.

Я подошёл к матери, взял её под руку — она не сопротивлялась, только слегка оперлась на меня, будто в этом касании искала опору, чтобы не упасть. Её пальцы были холодными, почти ледяными.

— Я здесь, матушка, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я с тобой.

Она кивнула, не поднимая глаз, и мы вместе вытянули руки над костром. Магия отозвалась сразу, будто сама земля ждала этого момента. Пламя вспыхнуло из наших ладоней, сливаясь в единый поток, и жадно бросилось на древесину. Огонь затрещал, пожирая ветки, и вскоре языки пламени взметнулись выше, обволакивая тело Десмонда.

Он уходил не как предатель. Не как враг. А как наследный принц, который в последнюю секунду выбрал долг и любовь. Не могу быть уверен, что на него больше никто не держал зла, особенно за то, что он сделал. Я тоже до конца не простил его — мне нужно время. А на мои плечи уже легла забота об Эстарре. Отец готовил меня к правлению, но это не должно было произойти так скоро.

Пламя росло, грея лицо, но внутри меня по-прежнему было холодно. Слишком много потерь. Слишком много боли.

Я смотрел, как огонь танцует над костром, и думал о том, что теперь я — единственный наследник. Единственный, кто должен держать это королевство на плечах, когда оно едва держится само по себе.

Мало кто пришёл проститься с Десмондом, а кто и пришёл — тихо перешёптывались у меня за спиной. Я старался не слушать, но обрывки фраз всё равно доходили до моего острого слуха:

— Я даже рад такому исходу.

— Тише ты!

— Он прав, он бы погубил королевство. Могло всё быть намного хуже.

— Он мог развязать войну, а мы её не хотим.

— Прекратите! — шикнула на них пожилая служанка. — Что случилось, то случилось. Ваша задача — позаботиться о принце Аксаре. Ему нужна ваша помощь и поддержка в королевских делах, а не шушуканья за спиной о том, как хорошо всё закончилось! Мальчик потерял отца и брата, проявите уважение!

Перебранка между мужчинами тут же умолкла, они стыдливо отвели взгляды, потом встретились с моими — и их лица тут же побелели. Я отвернулся. Услышал шаги: те решили уйти, дабы ещё чего лишнего не сболтнуть.

Все расходились, а я продолжал стоять у погребального костра, пока пламя не начало утихать, рассыпаясь на последние алые искры. Пепел кружился в воздухе, лип к коже, оседал на плечах — и казалось, что это не пепел вовсе, а сама скорбь, которую ничем не стряхнуть. За спиной тихо стоял Пхат. Не тянул, не торопил, просто был рядом — как якорь, который не даёт сорваться в пустоту.

И вдруг в груди что-то рвануло. Резко, остро, будто кто-то вонзил клинок и провернул его. Из глаз будто искры посыпались, перед глазами потемнело, а воздух вдруг стал слишком густым, чтобы его втянуть. Я пошатнулся, пытаясь удержаться на ногах, но земля будто ушла из-под них.

— Аксар! Что такое? Что случилось?!

Голос Пхата донёсся будто сквозь толщу воды. Он схватил меня за плечо, чтобы я не рухнул прямо тут. Я не мог даже слова вымолвить. Боль сжимала грудь, а виски пульсировали так, что казалось, голова сейчас расколется.

Нить.

Она натянулась до предела. Я чувствовал её не как мысль, не как воспоминание — а как живую, стальную струну, которая вибрирует от напряжения и вот-вот лопнет. И сквозь эту боль, сквозь этот гул в ушах, я прошептал её имя:

— Нираэль…

В голове тут же вспыхнуло понимание: она в опасности. И страх, что колотился у меня в груди, был не моим. Это был её страх — острый, липкий, панический. Он тянул меня вперёд, будто она сама, не понимая, хваталась за эту нить и дёргала, пытаясь выбраться. В этот миг вся моя скорбь, вся тяжесть потерь вдруг сжалась в одну точку, а потом взорвалась чем-то другим — яростным, огненным, неукротимым. Это был не просто гнев. Это была потребность защитить то, что стало для меня дороже собственного дыхания.

— Нельзя тебе пересекать Лес Духов, — пробормотал Пхат, и в его голосе слышалась тревога, почти мольба. — Духи рассердятся…

Я выдохнул, сжал пальцами грудь, будто хотел выдавить из себя эту боль, и поднял взгляд.

— Духи уже дали мне разрешение, — сказал я тихо, но твёрдо. — Они позволили мне пересечь границу.

Пхат замер, в его глазах мелькнуло удивление, но он не стал спорить. Он знал: когда речь идёт о такой связи, слова ничего не решают.

— Мне нужно лететь. Передай матушке, что я скоро вернусь. Моей возлюбленной угрожает опасность.

— Судьба связала вас с человеком… Я всё передам. Поспеши.

Я кивнул, развернулся и сделал шаг в сторону леса. Магия отозвалась мгновенно — полудраконье состояние охватило меня, и крылья, ставшие теперь больше и мощнее благодаря дару духов, распахнулись с глухим шелестом. Я рванул вверх, рассекая воздух, и ветер ударил в лицо, смывая остатки оцепенения.

Нить продолжала натягиваться. Мне даже казалось, что Нираэль сама, не понимая того, тянет за неё, хватаясь за эту невидимую связь, как за последнюю соломинку. Её страх гнал меня вперёд быстрее, чем когда‑либо. Внутри всё горело, и это пламя было не просто магией — оно было яростью, самой сутью дракона, который чувствует, что его сокровище в лапах врага. При одной мысли о том, какие похотливые руки касались её, о том, как она дрожала, как плакала, во мне вскипала такая ярость, что хотелось крушить всё вокруг. Но я сдерживал её, направлял в полёт, в каждый взмах крыльев.

Лес Духов проносился внизу тёмной полосой. Деревья мелькали, сливаясь в единое пятно, а магия духов лишь слегка коснулась меня, будто проверяя, достоин ли я этого права. Граница между мирами дрогнула и расступилась, и вот я уже в её мире, над Амбритом.

Люди внизу кричали, падали на колени, закрывали лица руками. Для них я был не просто драконом — я был бурей, сорвавшейся с небес, воплощением силы и гнева. Но я не думал о них. Меня вела нить, и она тянула меня к небольшому домику на окраине.

Там, у костра, сидели несколько человек, лениво переговариваясь. В доме горел тусклый свет. Я сразу понял: она там. И не стал медлить.

Я спикировал вниз с такой скоростью, что воздух застонал. И, не снижая полёта, выпустил струю драконьего пламени — не чтобы сжечь, не чтобы убить, а чтобы снести крышу, убрать преграду и оказаться рядом с ней как можно быстрее.

Пламя ударило точно, крыша разлетелась на горящие обломки, но огонь не коснулся стен и уж тем более не тронул Нираэль — он обтекал её, словно знал, кого нужно защищать.

Я приземлился, сотрясая землю, и уже в следующий миг ворвался внутрь, разрывая остатки преград между мной и той, чьё имя я шептал сквозь боль.

— Нираэль?

Я увидел её привязанной к стулу, заплаканную, дрожащую от испуга. Платье было изрезано, шнуровка спереди развязана, оголяя грудь. Её вид привёл меня в бешенство — в груди что-то щёлкнуло, и ярость, до этого сжатая в тугой узел, хлынула наружу обжигающим потоком. Пламя осторожно лизнуло верёвки, те поддались и осыпались чёрным пеплом, освобождая её.

— Аксар? — её голос дрогнул.

Я подошёл ближе, помог ей подняться. Она прижалась ко мне и заплакала.

— Всё закончилось, я здесь. Где это ничтожество, что сделало это с тобой? — я погладил её по волосам, стараясь заглянуть в лицо, чтобы успокоить, но внутри всё клокотало, требуя расплаты.

— Ты что такое?! — на полу сидел перепуганный щенок. Он пятился прочь, постоянно озираясь на бушующие вокруг него языки пламени. — Ты что ещё за тварь?! — его голос сорвался до поросячьего визга, от которого я поморщился, а Нираэль вздрогнула, прижимаясь ещё сильнее.

— Ты посмел тронуть то, что принадлежит мне? В детстве не читали сказки, что сокровища, которые охраняет дракон, нельзя брать? — я сверкнул глазами, угрожающе расправил крылья. Дальняя часть дома вспыхнула, послышался звук разбивающегося стекла и небольшой взрыв: за стеной взрывалась выпивка.

— Д‑дракон? Ты какого чёрта тут забыл?! Вам нельзя нарушать границу! — у щенка прорезался голос, он даже нашёл в себе силы встать на ноги и дрожащей рукой придерживал штаны, чтобы те не свалились на пол. Правильно: не хотелось бы лицезреть его достоинства.

— Я бы попридержал язык, щенок! Где манеры? Ты мерзкое отродье! Ты тронул мою женщину — и поплатишься за это!

— Шишкой ты будешь на своей территории, а здесь я главный! Я сын старосты этого города! И ты нарушил закон, приперевшись сюда! Эта девка задолжала мне, я просто получаю свой долг!

— Постой немного, моё сокровище, — я мягко отстранил Нираэль, погладил по волосам и снова повернулся к этому ничтожеству.

Каждым новым словом он повышал уровень моей ярости к своей немощной, прогнившей персоне. Я чувствовал приятный жар, исходящий от моих рогов и рук, и стал медленно подходить к нему, загораживая крыльями Нираэль.

— Если собака кусает своего хозяина, её убивают! — я безумно улыбнулся, смотря на него сверху вниз.

Да, мне доставляло это удовольствие. Драконы меняются, если с их возлюбленными что-то случается. Их гнев почти неукротим, они будут яростно защищать своё сокровище.

— Ты что? Не подходи ко мне! — он попятился назад, снова вереща, как свинья на бойне. — Помогите!

— Ты же сам пришёл туда, где никто не услышит мольбы о помощи, разве нет? И не надейся на помощь своих напарников: их здесь уже нет. И я повторюсь: ты тронул моё — и поплатишься за это!

Я замахнулся на него рукой, та уже была объята пламенем.

— А‑а‑а!

Он упал на колени, закрыл голову руками, и, готов поклясться, я увидел, что его штаны стали мокрыми. Я не собирался его убивать. Я не в своём мире — это раз. А два — этот щенок настолько труслив, что его достаточно будет припугнуть.

Дом продолжал разгораться, нужно было уходить.

— Я буду следить за тобой. Моё пламя везде отыщет тебя, и, если надо, оставит клеймо насильника на самом видном месте.

Я подошёл обратно к Нираэль. На ней не было лица, но я чувствовал, как она рада меня видеть.

— Я провожу тебя. Покажешь путь?

Она слабо кивнула. Я понимал, насколько сильно Нираэль мечтала убраться отсюда, и не мог заставлять своё сокровище ждать. Крепко обхватив её за талию, я уже собирался взлететь, как мне в голову прилетело что-то. Я обернулся.

— Сокровище моё, твой лживый ухажёр слишком смелый, раз посмел кинуть в меня… Чем это? Это что, кусок обгоревшего дерева? Ты решил напугать меня угольком, щенок?

— Ах ты, крылатая тварь!

Он где-то взял меч. По его выпаду было ясно, что в сражениях на мечах он в жизни не участвовал.

Придерживая Нираэль, я увернулся от меча, завёл девушку за спину и крепко сжал запястья этого наглеца. Меч он тут же выронил. Лицо раскраснелось от злости, но оно быстро сменилось страхом.

— Ты хоть раз был в бою, сын старосты? Мечи детям не игрушка, не слышал о таком? И моё сокровище тоже. Нираэль не принадлежит тебе, урод.

Я отпустил его запястья, но лишь для того, чтобы замахнуться. Кулак пришёл точно в челюсть, я услышал хруст. Удар был настолько сильным, что парнишка отлетел к окну. Кровь текла из рта и носа, он продолжал вжиматься в стену, плечи его тряслись.

— Давно мечтал врезать тебе за то, что ты оскорбил мою возлюбленную своим медным колечком.

— Так вот откуда… — он не договорил, сплюнул кровь и замычал.

Довольно. Я выпустил пар, теперь пора убираться отсюда.

— Уходим. Всё хорошо?

Я замер. Она больше не была напугана. Напротив, смотрела на меня с таким восхищением, что я слегка потерялся. Никогда не видел у неё такого выражения лица.

— Спасибо. Пойдём?

Она подошла ближе, прижалась ко мне, сцепляя вокруг моей талии руки в замок. Я прижал её покрепче и взлетел. Пламя тушить я не стал. Не хочу, чтобы и пепла осталось от этого места, где это создание хотело навсегда убить часть души моей Нираэль.

— Куда мне держать курс?

— Мы почти на месте. Ищи дом с перекошенной крышей, он тут такой один на дальней улице.

Боясь расцепить пальцы, она лишь кивнула вперёд. Туда я и полетел. Немного не так я представлял знакомство с её семьёй.

Глава 26. Нираэль

Я попросила его остановиться за улицей, чтобы не перепугать родных его драконьим обликом. В спешке я завязывала верх платья, дрожащими пальцами пыталась хоть как-то прикрыть вульгарный разрез, который оставил Верон. Ткань будто жгла кожу, напоминая о его прикосновениях. Кто бы мог подумать, что за учтивой улыбкой и вежливыми поклонами прячется похотливое, сумасшедшее чудовище? В Лесу Духов дикие звери и то казались куда человечнее — по крайней мере, они не прятали свою суть за маской порядочности.

— Почему так шумно? — Аксар нахмурился, чуть наклонив голову, будто пытался разобрать этот чужой, суетливый гомон. А я пригляделась и сердце ухнуло вниз.

Все родные толпились на улице: Лина держала на руках Мэй, прижимая её к себе так крепко, что малышка тихонько пискнула; Вет и мама переговаривались со следопытом — тот стоял, слегка расставив ноги, с видом человека, который уже мысленно поделил свой гонорар.

— О нет… — я схватилась за голову, пальцы впились в волосы.

— В чём дело? — Аксар склонился ко мне, в его голосе слышалось тихое беспокойство. Он не понимал, почему я вдруг съёжилась, словно от удара.

— Мама вызвала следопыта, чтобы найти меня.

— Это разве плохо? — он искренне не понимал, отчего у меня в глазах стоят слёзы, а руки никак не могут унять дрожь.

— И нет, и да… Они берут плату за свои услуги, и даже если не смогут ничем помочь — деньги не вернут. У нас и так туго с деньгами… Каждый медяк на счету, мы копили на зимние сапоги для Мэй… А теперь эти деньги просто уплывут.

Мы поспешили к дому. Я почти бежала, платье цеплялось за ветки, а я дёргала его, будто хотела содрать вместе с воспоминаниями о Вероне.

— Соседский мальчик сказал, что видел, как двое мужчин волокли нашу сестру по тёмному переулку. С ними шёл сын старосты — Верон. Нам нужно… — Вет резко повернул голову и вдруг замер, оборвав фразу на полуслове. Потом глаза его расширились, и он выдохнул: — Нираэль!

Он выкрикнул моё имя так громко, что даже куры у соседского забора вспорхнули и с кудахтаньем разлетелись в стороны. Все ринулись ко мне, оттолкнув в сторону следопыта. Тот возмущённо фыркнул, поправил пояс, пожал плечами и пошёл прочь — лёгкие деньги ускользнули, но он не слишком расстроился.

— Мама, я в порядке. Со мной всё хорошо, — я подняла руки, будто этим могла доказать, что не разбита.

— Что с твоим платьем? А с лицом? — мама схватила меня, ощупывая плечи, лицо, проверяя не ранена ли я где. Пальцы её дрожали, и эта дрожь передалась мне, смешиваясь с облегчением и стыдом. — Что это, Нира? — она покрутила мои запястья, всматриваясь в багровые полосы от верёвок, и голос её вдруг стал тихим, страшным, каким бывает, когда ярость пытается спрятаться за спокойствием.

— Всё уже хорошо, правда, — я пыталась успокоить их, но слова звучали жалко, как оправдания ребёнка.

— Кто это? Он явно не… — Вет вдруг замолчал и замер. Хоть Аксар и убрал крылья, спрятал рога, но яркие фиолетовые глаза и дорогая ткань его одежды кричали о том, что он не отсюда, из другого мира, из другой жизни.

— Он спас меня. Это Аксар. Я рассказывала вам про него, — я подошла к нему ближе, почти спряталась за его плечом, радуясь, что теперь все смотрят на него, а не на мой потрёпанный вид.

— Дракон? — Яна и Лея застыли, потом переглянулись и не смогли устоять на месте — запрыгали, как две взволнованные птички, глаза у них горели восторгом и страхом одновременно.

— Боюсь, свой истинный облик показать не могу — я перепугаю весь город.

— Ох, да ты уже навёл шуму. Наверное, про тебя судачат на каждом углу, мол, видели демона в небе. Мы живём тихо, и к нам никогда из Леса Духов никто не захаживал, — мама наконец улыбнулась ему тёплой, немного дрожащей улыбкой, будто пыталась этим теплом согреть и меня тоже.

— Это сделал Верон? — снова подал голос Вет. Он сурово посмотрел на меня, потом на мои запястья, и кулаки его сжались. Сейчас он совсем не был похож на мальчишку пятнадцати лет — в нём вдруг проступила взрослая твёрдость, как у человека, который готов встать между опасностью и тем, кого любит.

— Простите, что заставила поволноваться и даже обратиться к следопыту, — прошептала я, опуская глаза.

— Что ты за глупости такие несёшь? — возмутилась мама, схватив меня за плечи и встряхнув чуть-чуть, ровно настолько, чтобы я посмотрела ей в глаза. — Мы волновались, ты была в опасности! А если бы не Аксар, что бы мы делали? Вдруг он бы и вовсе убил тебя?

— Расплата уже настигла его. Можете не беспокоиться. Я спалил его дом, напугал его сообщников, напугал этого Верона и разок вдарил ему.

— Разок? Разок — это мало, — хмыкнул Вет, скрестив руки на груди, но в голосе его слышалось не недовольство, а горькое «хотелось бы больше».

— Боюсь, второго удара он бы не пережил. Драконы крепче вас. Наш удар сравним с тем, как если бы в тебя на скорости влетел камень размером с кулак.

— Но как вы узнали, что Нираэль нужна помощь? И как смогли пройти сюда? — Лина выступила чуть вперёд, держа Мэй так, чтобы малышка не видела моих синяков, но сама вглядывалась в Аксара, будто пыталась разгадать тайну.

— Как бы сказать… — Аксар бросил на меня короткий взгляд, и я увидела, как он слегка покраснел — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы щёки у меня вспыхнули огнём. — Драконы устроены так, что их соединяет с возлюбленной нитью судьбы. Чем крепче чувства друг к другу, тем ярче я могу ощущать эмоции Нираэль. Особенно когда она в опасности. Если девушка что-то чувствует к своей половинке, нить укрепляется. Если бы этого не произошло, я бы не узнал и не пришёл.

— Стоп. Я сейчас правильно тебя поняла? — мама переводила взгляд с меня на Аксара, и в её глазах мелькнуло то самое выражение, когда родитель вдруг осознаёт, что ребёнок уже вырос и у него есть своя, отдельная, большая тайна.

Теперь пришла моя очередь краснеть. Я уткнулась взглядом в землю, будто надеялась найти там слова, которые всё объяснят и всё исправят.

— Мне очень нравится ваша дочь, госпожа…

— Меня зовут Мира. И можно без «госпожи», тут мне уже как-то неловко, — она слегка махнула рукой, но в этом жесте чувствовалась не строгость, а попытка сгладить неловкость, сделать так, чтобы всем стало чуть легче дышать.

— Прошу прощения, я просто привык. Для наследных принцев слишком много дают уроков по этикету.

— Принцев?! — воскликнула Тара, и глаза у неё стали круглыми, как блюдца. — Ох, где мои манеры! — она пихнула Киру в бок, и они одновременно поклонились, чуть не столкнувшись лбами, а потом захихикали, потому что от волнения всё шло наперекосяк.

Их хихиканье подхватили остальные, и вот уже от волнений, переживаний и неловкости не осталось и следа — будто тёплый смех смыл тяжёлый осадок вечера, оставив лишь лёгкое, почти детское облегчение.

— Я был рад знакомству, но, боюсь, мне уже пора идти, — заговорил Аксар, переминаясь с ноги на ногу. В этом его движении сквозила непривычная неуверенность — наследный принц, привыкший отдавать приказы, вдруг стал похож на мальчишку, который боится сказать что-то не то.

— Так скоро? — мама вдруг погрустнела, и в её глазах мелькнула тихая просьба: останься хоть ненадолго. Она неловко поправила платок на плечах и добавила чуть тише: — Мы не знаем всех королевских правил, не смеем задерживать, но буду рада увидеть снова тебя, Аксар.

— Я тоже, госпожа Мира, — он поклонился с той безупречной грацией, что даётся годами дворцовых уроков, но в этот раз поклон вышел не торжественным, а почти личным, будто он хотел показать: для этой семьи он не принц, а просто Аксар. Он повернулся ко мне, и в его взгляде читалось столько нежности, что у меня внутри всё дрогнуло.

— Мама, я провожу его к тропинке к лесу, чтобы не напугать соседей.

— Хорошо, Нира. И сразу домой.

— Да, мама, я скоро.

— Иди за мной.

Моя семья поспешила в дом, а мне вдруг снова стало не по себе — словно сегодняшний вечер, как злой дух, ещё не раз вернётся ко мне в кошмарах. Я вдруг ощутила натяжение в груди — лёгкое, едва уловимое, но от него по коже пробежал холодок скорби.

— У тебя что-то случилось? Как сейчас обстоят дела? — я спросила тихо, стараясь не выдать, как сильно меня тревожит эта тень на его лице.

— Кстати, об этом! — он вдруг резко остановился и осторожно взял меня за руки. Его пальцы были тёплыми, твёрдыми, но касались так бережно, будто боялись сломать. — Я бы хотел поблагодарить тебя, Нираэль. Ты отдала своё желание мне… Я никак не мог этого ожидать.

— Оно помогло? Я загадала, чтобы тебе помогли доказать правду и всё исправить. Как всё прошло?

— Руны… Они призвали душу отца. Он всему совету сказал, что произошло. А вот потом… — он вдруг замолчал, отвёл взгляд и напрягся, плечи его словно окаменели.

Я осторожно коснулась его плеча, стараясь передать хоть каплю поддержки. Мне хотелось просто быть рядом, дать ему понять: ты не один.

— Десмонд нарушил кровавый закон. Мы сражались, и он погиб, спасая нашу сестру.

— Мне так жаль, Аксар, — прошептала я, и в горле встал ком.

— Эстарра погружена в траур. Потерять короля и наследного принца за несколько дней — это тяжело. Сейчас на мои плечи ляжет вся ответственность за королевство. Мне так тяжело… Но я не могу показать, как мне плохо. Нельзя.

Я понимала, что он чувствует, и не нашла ничего лучше, чем просто обнять его. Он на мгновение замер, будто не верил, что ему можно позволить себе слабость, а потом медленно, осторожно обнял меня в ответ, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что я растворюсь в воздухе.

— Это тяжело, я понимаю. Но ты всё равно не один. На всё нужно время. Боль утихнет, но никогда не пройдёт до конца. Будет появляться, напоминать о себе, царапать душу, но мы с этим чувством продолжаем жить и идти дальше. Спасибо, что пришёл. Я молилась о спасении, никак не думала, что ты придёшь. Не знаю, что было бы, если бы не ты, Аксар. Боюсь, я не смогла бы жить после такого позора.

Он резко отодвинул меня от себя, но не грубо — а так, будто хотел видеть моё лицо целиком, каждую эмоцию. Он заглянул мне в глаза, и в его взгляде было столько боли и решимости, что у меня перехватило дыхание.

— Не думай об этом. Мы связаны. Тебе достаточно позвать меня, потянуть за нить. Возможно, ты уже ощущала внутреннее натяжение — это она. Можешь попробовать сейчас, — он чуть отошёл от меня, прикрыл глаза, и я ощутила лёгкий толчок в груди — будто невидимая струна дрогнула, отзываясь на его присутствие.

— Попробуй теперь ты.

Я прикрыла глаза, не зная, видят ли драконы эту нить, можно ли вообще её увидеть. Но я представила, как тяну к нему руки, пытаюсь ухватиться за него, не дать ускользнуть.

— Более чем хорошо, Нираэль, — раздался его голос прямо над моей головой. Я даже не заметила, как он подошёл так близко. — Ты точно знаешь, как это делать. Думаю, даже лучше, чем я. Но мне достаточно ощущать, что с тобой всё хорошо. Если я буду нужен — позови меня так. Я приду.

— Эта связь… Что с ней делать дальше?

— Когда она полностью сформирована, пара вступает в брак. Боюсь, скоро тебе предстоит покинуть Амбрит. Как бы я ни хотел, но бросить Эстарру без правителя не могу. У меня нет на это права и выбора. Кроме меня нет больше никого. Сестра слишком мала. Дочерей в редких случаях подготавливали к правлению страной — их жизнь чуть проще. Но если у неё родится сын, у него будет право побороться за трон. А до этого момента это место по праву принадлежит мне. Я уже не представляю жизнь без тебя, моя прекрасная Лумина. Моя семья тоже хочет познакомиться с тобой.

— Это всё… Очень неожиданно. Но… Я знаю наперёд, вернее, чувствую, что уйду. Но до того дня хотелось бы наладить всё здесь. Уладить этот инцидент. Не хочу, чтобы моя семья стала поводом для сплетен и вовсе потеряла доверие.

— Я всё понимаю. Давай каждый сейчас вернётся к себе домой, чтобы завершить все дела. Потом я снова вернусь за тобой.

Он подошёл ближе, приобнял меня за талию и склонился, касаясь своим лбом моего. В этом жесте не было страсти — только бесконечная нежность и страх потерять.

— Не хочу выпускать тебя. Боюсь, что если улечу сейчас, ты снова подвергнешься опасности.

Мне было безумно приятно слышать это. В груди всё дрожало, тело отзывалось на его прикосновения, на голос — это было что-то раньше незнакомое, и эти ощущения мне нравились. Хотелось стоять вот так вечно.

— Я буду в порядке, обещаю. И не спущу с рук их семье то, что они хотели сделать. Хочу, чтобы они поплатились за всё.

— Я верю в тебя, моя госпожа тыковка, — он хитро улыбнулся, и в его глазах озорно сверкнули искорки, будто на мгновение с его плеч спала тяжесть королевства.

— Ты опять? — я слегка стукнула его в плечо, стараясь не применять силу — иначе снова ушибу руку.

— Мне так нравится смотреть на твою реакцию. Уж прости. Я пойду. Скоро увидимся.

Он быстро чмокнул меня в щёку, отступил на пару шагов и улетел. А я осталась стоять, поражённая этим порывом. Ничего особенного, но щёка запылала, сердце застучало так, будто хотело вырваться наружу.

— Моя сестра влюбилась?

— Вет?! — я вздрогнула. Он стоял в тени, скрестив руки и хитро улыбаясь, но в этой улыбке было не только поддразнивание — в ней была забота.

— Уж прости, только подошёл. Ты слишком долго, все волнуются. Идём домой.

— Иду. Я была с Аксаром, со мной всё в порядке.

— Так что? Он тебе нравится? Твои глаза так не светились, когда ты была с тем бабником, как оказалось. Весь в отца. Однако они ужасные люди. Кто вообще доверил им управление городом?

— Какие взрослые рассуждения… Не ожидала. Если честно, даже не знаю. Он один выдвигался в то время на место старосты, разве нет?

— Не один, — у калитки нас встретила мама. Она стояла, опустив плечи, и смотрела на нас с такой болью, что у меня всё внутри сжалось. — Ваш отец тоже пробовался в старосты. Никто не запрещал.

— Что? — воскликнули мы с Ветом в один голос.

— Мы ведь, когда ещё я не забеременела тобой, Нира, хорошо жили. И не в этом доме, — она с такой горечью посмотрела на наш скромный дом, что в груди защипало.

— Почему ты не рассказывала? — я искренне не понимала, почему не знала таких подробностей своей семьи.

— Я не верила… Но лишь перед смертью ваш отец рассказал правду. Он набрал голосов больше, чем Торн. Это его взбесило. Тогда тот подкупил нескольких людей, те помогли смухлевать, распустить слухи… А хуже всего — на вашего отца кто-то взял кредит. Он как-то вернулся домой пьяный, хотя никогда не пил. Моё сердце было не на месте. Тогда-то всё и началось. Мы продали дом. Погасили кредит. В старосты выбрали Торна, а мы ушли на задний план. Тогда я узнала, что беременна, и всё началось уже в этом доме, без гроша в кармане, — мама произнесла эти слова тихо, почти шёпотом, будто боялась, что сам воздух подхватит их и разнесёт по соседям, как старую сплетню. Она опустила взгляд на свои руки — на грубые, потрескавшиеся от работы пальцы, и медленно сжала их, словно пыталась удержать в ладонях то, что давно рассыпалось.

— Какой ужас… — прошептала я, и голос мой прозвучал чужим, ломким, будто слова царапали горло. Я никак не могла принять то, что услышала: в голове всё путалось, привычные очертания прошлого трескались, обнажая совсем другую, горькую изнанку нашей жизни. Перед глазами вдруг встала картинка: не этот скромный дом с покосившейся калиткой, а светлый, просторный, с резными ставнями и садом, где я бегала бы по траве, а не подметала крыльцо. Наша жизнь могла быть совершенно другой. Совсем другой. И от этой мысли внутри всё сжималось от несправедливости — не за себя, а за маму, за отца, за Вета, которому с ранних лет пришлось учиться быть старше своих лет.

Я шагнула к ней, не думая, просто повинуясь порыву, и осторожно обняла. Она вздрогнула, будто не ждала прикосновения, но потом медленно, с тихим вздохом, прижалась ко мне, и я почувствовала, как её плечи чуть подрагивают.

— Прости, что не рассказывала раньше, — проговорила она, уткнувшись мне в плечо. — Всё казалось, что время ещё будет, что успею… А потом стало так привычно жить с этой тяжестью, что я и забыла, каково это — говорить о ней вслух.

— Не надо извиняться, — я крепче сжала её, стараясь передать хоть каплю того тепла, которое она столько лет дарила нам, не прося ничего взамен. — Теперь я знаю. И мы вместе со всем разберёмся.

Она отстранилась, провела ладонью по моему лицу, стирая невидимую слезинку, и слабо улыбнулась.

— Ты выросла, Нира. И говоришь так, будто и правда можешь горы свернуть. Наверное, это и есть самое большое моё счастье — видеть, как ты становишься сильной.

***

— Ах, любовь, любовь… Похоже, эта чаша весов будет самой сильной, — протянула первая Руна, томно поводя пальцами над мерцающим экраном, будто хотела коснуться самой эмоции, просочившейся сквозь границы миров.

— Конечно, она скреплена самым сильным, чистым чувством — любовью, сестра, — вторила ей вторая, хитро прищурившись. — А знаешь, что самое забавное? Чем чище чувство, тем сильнее оно раскачивает весы. Прямо-таки идеальный шторм.

— А вы слышали, какой секрет раскрыла ей мать? Ой-ой, как жалко… Как жалко, что их отец умер, — пропела третья, прижимая ладошки к щекам, но в её глазах плясали озорные искры, а не слёзы.

— Жалко, что он так легко сдался от соперничества, — разочарованно хихикнула четвёртая, щёлкнув пальцами, отчего по поверхности экрана пробежала рябь. — Слишком легко и быстро. Скучно, право слово. Я бы на его месте устроила такой переполох, чтобы весь город неделю вздрагивал при звуке моего имени.

— Кто-то может посмотреть, что на самом деле случилось? Хоть одним глазком…

— Нельзя, — строго оборвала пятая Руна, постукивая длинным ногтем по хрустальной оправе экрана. — Мы можем изменять будущее, но нам запрещено смотреть прошлое. Иначе случайно шевельнём какую-нибудь пылинку, и вся конструкция рухнет. Вейрар будет в бешенстве, если мы пошатнём чаши. Она и так на прошлой неделе лишил нас доступа к северным ветрам за ту маленькую шалость с перепутанными судьбами пекаря и кузнеца.

— Проклятье, — пробормотала третья, надув губы. — А так хотелось посмотреть. Ну хоть краешек истины…

— Мы можем наблюдать, что будет сейчас, и, если очень захочется, чуть-чуть подтолкнуть события, — промурлыкала первая, снова склоняясь к экрану. — Но лично мне интереснее сперва посмотреть, что решила сделать наша человеческая чаша весов. Пусть сама попробует расправить крылышки.

— Ой, да что она может против того, у кого деньги во всех карманах и связи в каждом углу? — фыркнула четвёртая. — У Торна когти длиннее, чем у горного грифона.

— Её нрав и упорство — в отца, — задумчиво протянула вторая, наклонив голову так, что её волосы, сотканные из лунного света, скользнули по плечам. — Если не отступится, то добьётся многого. А если отступит… что ж, тогда мы устроим ей такой поворот судьбы, что она сама себя не узнает.

— Или устроим поворот для того, кто думает, что уже всё решил, — добавила пятая с коварной улыбочкой, проводя ладонью над экраном. Изображение дрогнуло, на миг показав не улицу Амбрита, а тёмный кабинет Торна, где тот что-то быстро писал, хмуря брови. — Ой, кажется, я просто так рукой махнула…

— Ты что наделала?! — вскрикнула первая, но тут же захихикала, прикрывая рот ладонью. — Ну, совсем чуть-чуть. Пусть это будет нашим маленьким секретом.

— Главное, чтобы Вейрар не узнала, — прошептала третья, подмигивая остальным. — А то опять придётся целую луну плести судьбы из одних только серых нитей.

— Пусть пока всё идёт своим чередом, — проговорила вторая, снова фокусируя экран на Нираэль, которая стояла, обнимая мать, и в её глазах разгорался упрямый, тёплый свет. — Но если понадобится лёгкий ветерок в спину — мы тут как тут.

Все Руны дружно захихикали, и их смех рассыпался по комнате, как звон хрустальных колокольчиков, а экран продолжал мерцать, ловя каждое движение девушки, будто сама судьба затаила дыхание в ожидании её следующего шага.

Глава 27. Аксар

Миновала неделя. Над Эстаррой больше не нависали тяжёлые серые тучи, будто само небо решило, что королевству хватит скорби. Яркое солнце заливало улицы, отражалось в свежей позолоте на шпилях, и даже обугленный пролом башни теперь казался не раной, а шрамом — заметным, но уже не кровоточащим.

По городу и замку катилась волна слухов, и каждый пересказ обрастал новыми чудесными подробностями. Говорили, что будущий король Эстарры получил дар от духов — истинное обращение в дракона без пролитой крови. Это считали чудом и знаком: грядут величайшие перемены, страна будет процветать под началом молодого короля.

А ещё судачили во всех уголках замка о том, с кем же свяжет нить судьбы принца Аксара. Какая будет его невеста, будущая королева? Девушки шептались у фонтанов, матери украдкой поглядывали на сыновей, будто сравнивая их стать с королевской, а старые придворные кивали: «Да, время пришло, пора принцу выбрать себе пару».

Никто не знал, что пара уже есть. И что сейчас, стоя у окна в своих покоях и слушая этот радостный, суетливый гул дворца, я не думал о пророчествах и переменах. Я думал о том, как долго тянется день, когда нельзя просто сорваться в полёт и оказаться рядом с ней.

Я успел соскучиться по Нираэль так, что даже привычные звуки замка — скрип половиц, голоса слуг, стук молотков в дальнем крыле — казались мне слишком громкими, слишком чужими, будто весь мир стал каким-то чужим, а родной остался там, в Амбрите.

Но прежде чем я смогу отправиться к ней, прежде чем приму на себя ещё одну ответственность — её новую жизнь рядом со мной, — мне нужно было сделать кое‑что важное. То, о чём яне говорил никому. Особенно матери.

Поэтому, когда солнце склонилось к закату и коридоры стали гулкими от вечерней тишины, я скользнул по потайной лестнице, которой пользовались только слуги да те, кто не хотел быть замеченным. Я не взял с собой ни стражи, ни даже факела: мне не нужен был свет, чтобы найти дорогу к семейной усыпальнице. Я знал каждый поворот, каждый камень, каждый стык плит, потому что ходил этой дорогой всю жизнь. И теперь она стала для меня не просто тропой, а единственным местом, где я мог позволить себе быть не правителем, а сыном.

Усыпальница стояла в глубине сада, за высокой живой изгородью, которую стригли так, чтобы она скрывала не только стены, но и голоса. Я остановился у кованых ворот, положил ладонь на холодный металл и на мгновение замер, собираясь с силами. Потом тихо толкнул створку, и она открылась без скрипа — кто‑то из слуг недавно смазывал петли, и от этой будничной заботы на сердце стало ещё тяжелее.

Две плиты лежали рядом: одна — с именем отца, другая — с именем брата. Я опустился на колени у отцовской плиты, провёл пальцами по высеченным буквам, будто хотел прочесть их не глазами, а кожей. А на плиту брата я лишь тихо посмотрел — и не нашёл что сказать.

— Отец, — прошептал я, и голос мой звучал непривычно хрипло, будто слова царапали горло. — Наверное, ты и так всё видишь. Но мне нужно сказать. Я стараюсь. Стараюсь не подвести. Стараюсь быть таким, каким ты хотел бы меня видеть. Не идеальным. Просто достойным.

Ветер шевельнул траву у плиты, и мне на мгновение показалось, что это не ветер, а тихий ответ.

— Я нашёл её. Свою судьбу. Её зовут Нираэль. Она упрямая, смелая и иногда такая тихая, что кажется, будто она слышит даже то, как падает пыль. Она не ищет величия, но оно само тянется к ней. И я хочу, чтобы ты знал: я не собираюсь прятать её за стенами или за титулами. Я хочу, чтобы она оставалась собой.

Я замолчал, потому что дальше слова давались труднее.

— Мне страшно, — признался я, и это было самое трудное признание за всю неделю. — Страшно, что я не справлюсь. Что подведу королевство. Что не смогу защитить её так, как должен. Что однажды проснусь и пойму, что стал тем, кем не хотел быть.

Я сжал кулаки, потом медленно разжал их, позволяя тяжести немного уйти.

— Ты всегда говорил, что правитель — это не тот, кто ничего не боится, а тот, кто делает дело, даже когда страшно. Я пытаюсь этому следовать. Каждый день. Понемногу.

Мне вдруг вспомнилось, как он однажды, когда я был совсем мальчишкой, взял меня с собой на обход дальних постов. Дорога была долгой, я устал и всё время спрашивал: «А скоро? А ещё далеко?» А он не сердился. Он просто положил руку мне на плечо и сказал: «Путь всегда кажется длиннее, когда ты ждёшь конца. Но если смотреть по сторонам, увидишь, что он состоит из маленьких шагов. И каждый шаг — уже победа».

Я улыбнулся сквозь эту тяжесть, потому что сейчас эти слова вдруг стали опорой.

— Спасибо, отец, — тихо сказал я. — За то, что учил меня видеть маленькие шаги. Я буду на них опираться.

Когда я наконец поднялся, колени ныли, а в груди было пусто и одновременно спокойно, как бывает после долгого плача, когда слёзы уже кончились, а облегчение осталось. Я ещё раз коснулся плиты, поклонился и тихо вышел, закрыв за собой ворота.

Обратный путь казался короче. Когда я вернулся в крыло, в коридоре уже горели светильники, и воздух пах воском и горячим хлебом — обыденными, живыми запахами, которые напоминали, что мир не остановился.

В моих покоях меня уже ждала матушка. Она сидела в кресле у камина, а рядом, прижимая к себе маленькую шкатулку, стояла Инэя. В её глазах светилась надежда, смешанная с грустью.

— Ты где был? — спросила матушка, не повышая голоса. В этом вопросе не было упрёка — только беспокойство.

— Гулял, — коротко ответил я, не глядя ей в глаза. Я знал, что она поймёт. И знал, что не станет расспрашивать.

Матушка чуть наклонила голову, будто принимая мой ответ, и перевела взгляд на свёртки, лежащие на столе.

— Платья почти готовы. Мы с Инэей проследили за каждой деталью. Лучшие мастерицы работали над каждым стежком. Я хотела, чтобы Нираэль и её семья почувствовали: их принимают не как гостей, а как своих. Пусть знают, что мы понимаем, как нелегко ей будет оставить родной дом и привыкнуть к дворцу.

Инэя подняла на меня взгляд, и в нём читалось то, что она никак не решалась произнести вслух.

— Я бы тоже хотела их увидеть, — прошептала она, опустив ресницы. — Хоть одним глазком. Посмотреть, какой у них дом, мир, но мне нельзя.

— Знаю, сестрёнка, — я подошёл к ней и осторожно положил ладонь ей на плечо.

Матушка тем временем достала из складок платья небольшой свиток.

— Я написала письмо для её матери, — сказала она, разглаживая край пергамента. — Короткое, но искреннее. Хотела сказать, что понимаю, каково это — отпускать ребёнка в новую жизнь. Что Нираэль предстоит многое освоить, привыкнуть к дворцу, к нашим правилам… Но я помогу ей.

Я взял письмо, пробежал глазами ровные, чёткие строки и вдруг почувствовал, как внутри что‑то чуть‑чуть отпустило. Это были не пустые слова утешения — в них была забота, которую не подделаешь.

— Спасибо, — тихо произнёс я, и это «спасибо» было не только за письмо и не только за платья. Оно было за то, что матушка не давала мне утонуть в собственной тяжести. За то, что среди всех этих государственных дел, советов, отчётов и бесконечных списков она помнила о самом главном: о человеке, которому просто нужно знать, что его ждут.

Перед самым уходом Инэя подбежала ко мне, сунула в руку маленький свёрток и тут же отступила, покраснев.

— Это… это ничего особенного, — пробормотала она, разглядывая носки своих туфель. — Просто ленточка. Я сама её сплела. Пусть она будет у тебя, когда ты будешь далеко. Чтобы ты помнил, что мы тут. И что я тоже хочу, чтобы у тебя всё получилось.

Я осторожно развернул свёрток. Внутри действительно лежала простая ленточка, но сплетённая с удивительным старанием: тонкие нити переходили одна в другую, образуя узор, который напоминал крылья. Я улыбнулся и тут же почувствовал, как к горлу подступает комок.

— Спасибо, сестрёнка, — тихо сказал я. — Я буду её носить. И когда вернусь, ты расскажешь мне, как придумала этот узор.

Инэя кивнула, стараясь не моргать, чтобы не дать слезам пролиться.

— Только не задерживайся там надолго, ладно? — прошептала она. — А то я начну придумывать всякие глупости, будто с тобой что‑то случилось.

— Не буду, — пообещал я. — Ни за что.

Когда всё было готово, я остановился у ворот, посмотрел на замок, на башни, на фигуры матушки и Инэи, которые стояли чуть поодаль, и коротко кивнул. Я не говорил громких слов, потому что знал: они и так всё понимают.

И когда я наконец поднялся в небо, мне показалось, что даже ветер стал чуть мягче, будто и он шептал: «Лети. Всё будет хорошо».

Я набирал высоту, крылья рассекали воздух ровно и уверенно, и впервые за эту неделю тяжесть будто начала сползать с плеч. Ещё немного — и я увижу её. Услышу голос, замечу, как она на секунду замирает, прежде чем улыбнуться, будто сама не верит, что это правда. От одной этой мысли становилось легче дышать.

Но чем ближе я подлетал к границе леса духов, тем сильнее меня накрывало странное чувство. Сначала я списал его на усталость — на эти бесконечные дни, когда приходилось держать спину прямой, даже когда хотелось согнуться, на бессонные часы, когда в голове крутились списки дел, а перед глазами стояло её лицо. «Просто устал, — подумал я, чуть наклонив голову, чтобы стряхнуть эту тяжесть. — Ещё немного, и всё станет легче».

Я сделал глубокий вдох, расправил плечи, постарался сосредоточиться на ритме взмахов: раз-два, раз-два. Воздух свистел в ушах, земля уходила вниз, и на миг мне показалось, что тревога действительно отступает.

А потом она вернулась — резко, как удар ветра в грудь. Не просто тяжесть, а именно тревога: колючая, острая, будто кто-то сжал сердце ледяной рукой. И тут я понял: это не моя усталость. Это не мои страхи.

Это было её.

Её беспокойство накатывало волнами, холодное и настойчивое, чужое — и в то же время до боли знакомое. Я знал это чувство: так сжималось сердце, когда Нираэль оказывалась в опасности. Так ныла грудь, когда она злилась, когда боялась, когда пыталась казаться храбрее, чем ей было на самом деле.

— Нет, — прошептал я, хотя рядом никого не было. — Только не сейчас. Не когда я уже почти долетел.

Я наклонил корпус вперёд, крылья загребли воздух резче, быстрее. Ветер засвистел в ушах, срывая с мыслей лишние слова. Я не думал о равновесии, о границах и о том, что мой полёт может что-то нарушить. Сейчас существовало только одно: она где-то там, ей плохо, и я должен успеть.

Лес духов уже чернел впереди неровной кромкой, будто край мира. Я рванул к нему, не снижая скорости, и в голове билась одна-единственная мысль: «Держись. Я уже близко. Держись ещё немного».

И в этот миг мне вдруг стало ясно: я не просто летел к ней. Я летел туда, где заканчивались все мои «должен» и оставались только «хочу» и «не позволю». Пусть королевство, советы и пророчества подождут ещё немного. Сейчас важнее всего было то, что ждало меня за этой кромкой леса.

Глава 28. Нираэль

Сегодня был день, когда мама не печёт хлеб, и вся семья занимается домашними делами. Моя очередь была идти за продуктами, с сумками всегда помогал Вет.

— Как-то оживлённо сегодня, ты не находишь? — брат поправил лямку сумки на плече.

Я оторвала взгляд от списка того, что нам было нужно, и огляделась. Обычно к полудню улицы пустели: кто в поле, кто у печи, кто чинит крышу. А сегодня Амбрит будто проснулся не с той ноги. Люди не шли — они метались. Кто-то бежал, кто-то застывал посреди дороги, размахивая руками, кто-то кричал так, будто хотел перекричать собственный страх.

— Может, что-то случилось? — спросила я, но сама уже чувствовала: случилось. Воздух стал колючим, чужим.

Целую неделю было на удивление тихо и спокойно, я ждала что к нам придет разъярённый староста, но никого. Что сейчас произошло?

Проходя мимо собравшихся старушек, мы краем уха услышали обрывки, которые сшибали с шага, как пощёчины:

— Демон же сжёг дальний дом старосты!

— Это знак!

— Да, поделом ему!

— Какой же он бабник, однако… Ой, стыд-то какой!

— Весь в отца негодник!

— Ох, помнится мне, двое подавались в старосты… Как жаль, что не вышло ничего у того мужчины.

— А как звали его, не помнишь?

— Вы о ком? Не припомню что-то.

— Ох, да как же… У него ещё столько дивных детишек. О! Вспомнила! Эриан! Эриан Вейра!

— Рукастый мужчина, работящий… Жаль, жизнь не сложилась у него, — с грустью вздохнула пожилая женщина.

Мы не стали стоять слишком долго. Услышав имя отца, переглянулись и пошли дальше, будто если задержимся хоть на миг, этот чужой гнев прилипнет к нам.

— Все до сих пор судачат про пожар, что устроил Аксар. Никто не знает, что к нам захаживал дракон.

— Я и не собиралась кричать на весь город, что меня связало нитью судьбы с драконом из другого мира. И что мы оба являемся чашами равновесия.

— У нас частенько спрашивают, что же ты попросила у духов? Многие ожидали, что это будет золото, поэтому искренне были удивлены, что мы до сих пор живём в нашей холупке.

— Им больше заняться нечем, как судачить про чужие жизни? — меня злило, когда нашу семью начинали слишком сильно обсуждать. Да ладно обсуждать — они распускали слухи, и этот слух катился, как снежный ком, обрастая новыми формами, деталями и поворотными линиями. В итоге, если кто-то чихнул, получалось, что он чуть не помер или уже сгинул где-то в овраге.

— Эта дорога ведёт к дому старосты, разве нет?

— Да, но нам в другую сторону, Вет.

— Посмотри, какая там толпа. Что происходит?

Я присмотрелась. И вправду, огромная толпа собиралась вокруг дома старосты. Люди напирали друг на друга, кто-то пытался протиснуться вперёд, кто-то, наоборот, пятился, будто боялся, что этот гнев заденет и его. Мы переглянулись и решили сходить послушать: может, мы что-то упустили? Но что могло произойти за одну ночь, что породило такой хаос?

Подойдя ещё немного ближе, но стараясь не пропихиваться в самую гущу, мы встали и прислушались.

У ворот стояла высокая женщина: укладка, макияж, изящный наряд, крашеные длинные ногти. Даже среди этого хаоса она выглядела так, будто пришла не на бунт, а на приём.

— Это же хозяйка «Небес», Эстелла… Но что она тут забыла?

Я совершенно не понимала, что творится. Сторож пытался сдержать натиск, но в глазах его стоял испуг. Что он мог против разъярённой толпы? Он ведь просто следит за тем, кто приходит, открывает, закрывает ворота, а тут такой хаос — будто сама земля дрожала от криков.

— Рэт, шакал вонючий! Немедленно покажись! Если прячешь от меня своего отпрыска, тогда сам выходи и отвечай за то, что он сделал! — голос Эстеллы прорезал толпу, как клинок.

— Ой, что творится-то… — цокнула женщина рядом. Я повернула голову: она не смотрела на меня, а шептала подруге, прижимая ладонь ко рту, будто хотела удержать слова, но не могла.

— Кто бы мог вообще подумать, что этот всегда вежливый юноша способен на такое? Так изуродовать трёх девушек… Уму непостижимо!

— А вы его видели? Лицо до сих пор синее, челюсть перевязанная, глаза красные. Хорошо же его кто-то приложил, — вставила своё слова стоявшая рядом женщина.

— Я слышала, что одна утром скончалась.

— Да ты что? Какой ужас!

От услышанного я остолбенела, внутри всё сжалось в тугой, ледяной комок.

— Верон кого-то убил? — не веря своим ушам, зашептал Вет мне на ухо.

Я чуть пошатнулась. Перед глазами вспыхнула картина моего похищения: улица, тень в переулке, холодный взгляд Верона, который я тогда сочла просто надменностью.

«А что, если бы этой девушкой была я?» — от представления, что он мог сделать со мной, стало не по себе. Меня будто окатили ледяной водой, и дрожь пошла по коже, царапая изнутри.

— Нира? Да на тебе лица нет. Уходим отсюда!

Вет крепко взял меня за плечи и повёл прочь, раздвигая локтями редких прохожих, которые всё ещё застывали, прислушиваясь к крикам у дома старосты. Он усадил меня на лавку рядом с колодцем. Здесь, у ведра из ковша, всегда можно было попить воды — и сейчас эта обыденность казалась странно спасительной.

— Вот, попей. Ты в порядке? Он тебя не тронет. Теперь понятно, в чём дело, и почему народ в бешенстве. Им не отвертеться и никак не вытащить Верона из этой ямы. Этот идиот за ночь утоп там по самую шею.

— Можешь перестать говорить о нём? — прошептала я, глядя на тёмную воду в ковше. Она казалась спокойной, обманчиво спокойной, как будто и не было всего этого крика за спиной.

— Прости… Просто я тоже всегда думал и верил, что они щедрые и добрые люди. Помогают городу, заботятся… А что в итоге?

Я не ответила. В голове стучало одно: город, который я знала с детства — тихий, привычный, местами ворчливый, но свой, — сегодня стал чужим. И самое страшное было не в криках и не в слухах. Самое страшное было в том, что я вдруг поняла: никто не застрахован. Даже тот, кто стоит рядом с тобой и поправляет лямку сумки, может завтра оказаться в центре этого шторма.

Мы всё же закупились, не возвращаться ведь с пустыми сумками домой. По пути мы узнавали всё больше и больше подробностей, а я всё сильнее и сильнее начинала волноваться. Верона никто нигде не мог найти: после инцидента в доме Эстеллы он сбежал. Дом временно закрыт. Девушки лежали в своём личном лазарете — обе в тяжёлом состоянии. Для третьей готовили прощальную ночь.

Он будто взбесился. Хотел, чтобы его утешили, но, видимо, получил отказ — и тогда взял силой… Всю дорогу домой я молчала, то и дело оборачиваясь по сторонам.

— Не волнуйся, его уже ищут, чтобы взять под арест, ему грозит тюрьма, и папаша его не вытащит. А если и попытается — пойдёт следом за ним.

Вет пытался приободрить меня, поддержать, но слабо выходило. Я вдруг подумала об Аксаре, мне жизненно было необходимо оказаться в его объятиях. Не до конца понимала, что происходит с моим телом. Возможно, это всё из-за этой связи, поэтому мне так плохо?

— Эй, ты как вообще? — мы уже подошли к калитке, Вет поставил сумки и взял меня за плечи. — Ты бледная и вся дрожишь. Тебя лихорадит.

— Мне нужен Аксар, я чувствую, что он нужен мне, — шептала я, часто дыша.

Я будто была не в своём теле, будто смотрела на всё вокруг через плохие линзы. На меня накатывала волна за волной страха, что Верон придёт ночью и нападёт на мою семью. Я видела кровь повсюду, слышала крики, слышала, что Вет зовёт меня, но не могла это прекратить.

Крепкие объятия, знакомый порыв ветра, жар, исходящий от тела.

— Я здесь. Я рядом. Дыши медленнее. Прости, забываю, что ты просто человек и разлука со мной без закреплённой связи может убить тебя. Но такое состояние сложно вызвать, даже если ты человек. Что произошло?

Тело расслабилось, дыхание выравнилось, я не хотела отпускать его и чтобы он выпускал меня из своих объятий. Ощущение полной безопасности окружило меня с головы до ног. Даже ответить не нашлось сил.

— Вет, верно?

— Да. Мы были на рынке. У нас тут происшествие произошло: Верон убил девушку и сильно избил ещё двух, в доме ночных звёзд. Народ взбунтовался. Его самого найти не могут, и отец его из своего дома носа не показывает. Нира испугалась, возможно, думает, что он нападёт на нас. Я старался успокоить, но она вдруг стала сама на себя не похожа, будто в лихорадке билась. Всё твердила, что ты ей нужен.

— Её страх перемешался с нашей связью, которая до конца не окрепла, и дала такой сбой. Нам нужно быть рядом, тогда всё будет хорошо. Нираэль, ты как?

Сделав глубокий вдох и выдох, я кивнула:

— Мне лучше, чувствую себя в безопасности, — я улыбнулась, запрокинув голову, чтобы посмотреть на него.

— Аксар! Ты снова пришёл, какое счастье! А мы с детками спускали закатки в погреб, совсем не заметили, как вы пришли уже, — мама вышла к нам, вытирая руки о передник. Ткань пахла хлебом и корицей, и от этого простого запаха у меня на секунду даже слёзы подступили. — Сейчас сделаю нам чаю! — она мигом вернулась в дом, шурша подолом.

— А это что? На этот раз ты не с пустыми руками, — я кивнула на несколько бумажных свёртков.

— Ах, да. Это подарки твоим сёстрам, помнишь, ты обещала им. Матушка и моя сестра подготовили это.

К нам выбежали Яна и Лэя. Они не просто подбежали — они ворвались, как два вихря, и сразу повисли на свёртках, будто боялись, что те исчезнут.

— Это что, нам?

— Можно посмотреть? Прямо сейчас? Ну пожалуйста!

— Конечно, заносите в дом.

— Ура-а-а! — Яна подпрыгнула, едва не уронив свой свёрток, а Лэя тут же схватила её за руку, чтобы удержать. — А что там? Ты знаешь? Ты видел? Аксар, ну скажи хоть намёком!

Аксар улыбнулся — не широко, не беззаботно, а так, будто эта суета была для него тихой опорой.

— Никакого намёка. Пусть будет сюрприз.

— Но это несправедливо! — затараторила Яна, дёргая его за рукав. — Мы же умираем от любопытства!

— Тогда идём скорее в дом, там и развернём. И не потеряйте по дороге, ладно?

Девочки, хихикая и спотыкаясь друг о друга, понеслись к двери.

— Пойдём, я тоже хочу взглянуть, что там такое, — сказала я, крепче прижимаясь к Аксару на долю секунды, будто проверяя, что он настоящий.

И мы пошли. Толпа у дома старосты всё ещё кричала, город всё ещё дрожал от страха и гнева, но здесь, рядом с семьёй и с ним, у меня наконец-то получалось дышать.

Переступив порог, я услышала визг неимоверной радости. Он был таким звонким, таким живым, что на секунду даже заглушил ту тяжесть, что тянула меня вниз.

— Ты что им привёз? — подняв брови от удивления такой реакции, из дальней комнаты спросила я у Аксара. Тот лишь улыбнулся и пропустил меня вперёд.

— Нира! Нира! Иди скорее! Смотри, какая красота! Тут и с твоим именем есть свёрток!

— Это что, платья? — я обомлела.

Все были разные, из дивной ткани: вышивка, бусины, ленты. Я повернулась к Аксару. Он протягивал какой‑то конверт моей маме. Интересно, что там?

— Ты сдержала своё обещание, Нираэль! — улыбнулась мне Яна, крепко прижимая к себе платье.

— Но ведь не я их купила и подарила вам.

— А есть разница? Ты обещала им красивые платья. А моя мама и сестра со всей ответственностью и радостью подошли к их созданию. Они переживали лишь за размеры, но, как мне объяснили, завязки на них помогут затянуть или расслабить платье.

— Они идеальны, принц Аксар! Спасибо!

Первой подбежала Тара и крепко обняла его, а потом и остальные девочки, кроме Лины: та лишь кивнула и улыбнулась ему, бережно поглаживая ткань своего платья.

Я вдруг замерла. Свёртки для сестёр, письмо для мамы… а Вет? Сердце ёкнуло. Я ведь забыла про него. Совсем.

Аксар будто почувствовал, как я напряглась. Он чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к моему молчанию.

— Не переживай, — тихо сказал он. — Я не забыл.

Он шагнул к сумке, которую держал у ног, и достал простой кожаный чехол. Не блестящий, не кричащий — но сшитый крепко, с аккуратной строчкой, будто кузнец делал его не на продажу, а для сына. По краю шла тонкая тёмная прошивка, а на боку — маленький тиснёный узор: не цветок, не завиток, а что‑то вроде крыла, едва заметное, если не присматриваться.

— Держи, — Аксар протянул его Вету. — Это не ради красоты. Это чтобы ты знал: я вижу, как ты их бережёшь. И если снова придётся стоять между семьёй и бедой — пусть твоя рука будет увереннее.

Вет взял чехол, не торопясь. Повертел в пальцах, провёл большим пальцем по шву, будто проверял, выдержит ли. Потом чуть приподнял край, заглянул внутрь — там подкладка была из мягкой тёмной ткани, чтобы лезвие не царапалось.

— Спасибо, — просто ответил он. И кивнул, будто они только что заключили какой‑то свой, мужской союз.

У Вета с собой всегда был небольшой нож, свой, старый — им ещё отец пользовался. Теперь у него появилось своё место. И какое.

Мы всё‑таки сели пить чай. Не потому, что хотелось, а потому, что мама всегда говорила: «Когда земля уходит из‑под ног, держи в руках чашку— она напомнит, что ты ещё здесь». Аксар сидел рядом, спокойный, но я чувствовала, как он всё время чуть‑чуть поворачивает голову к окну, будто прислушивается к чему‑то, чего не слышу я. Воздух в комнате был тёплым, густым от запаха чая и ванили, и от этого контраст с тем, что ждало снаружи, казался почти предательским.

Вет устроился у двери, положив руку на чехол с ножом — не демонстративно, просто привычно.

И вдруг снаружи раздался крик. Не обычный, не «Эй, подожди!», а такой, от которого волосы встают дыбом.

— Пожар! Горит сарай!

Мама замерла с чайником в руке. Яна и Лэя притихли, глядя на дверь. В этой внезапной тишине даже стук ложки о блюдце прозвучал как удар.

— Что? — прошептала я, будто если скажу тише, то и правда не случится.

Но правда уже случилась. Ещё один крик, потом ещё, и вот уже голоса слились в один общий, нарастающий гул:

— Горит! Горит у Вейра!

Аксар вскочил первым. Не резко, не панически, а так, будто пружина внутри него наконец распрямилась.

— Все на улицу, — бросил он, уже подходя к двери.

Лина схватила Мэй на руки, близняшки взяли за руки сестёр, и все быстро покинули дом. Наш сарай стоял рядом с домом, значит, пламя уже на крыше.

Я выбежала за ними. И первое, что ударило в лицо, — не пламя, а жар. Он был такой плотный, будто воздух сам стал тяжёлым и горячим, почти липким. Сарай полыхал, как сухая трава: огонь жадно лизал доски, взбирался вверх, уже бежал по крыше дома. Покрытие было старое и сухое, пламя быстро поедало наш дом.

— Нет… — я сама не поняла, что прошептала это вслух.

Я не могла оторвать глаз от того, как наш дом утопает в огне, с каждой минутой всё больше, и жар становится всё сильнее. Казалось, даже тени от людей стали короче, будто огонь съедал и их.

Кто‑то из соседей уже бежал с вёдрами, кто‑то кричал, чтобы отогнали скотину; они все пытались помочь, но суетливые движения только подчёркивали, насколько всё вышло из‑под контроля.

Мама отвела девочек прочь, в суматохе и собравшейся толпе мы разминулись.

И тут я увидела его. Верон стоял у забора, в тени, почти скрытый клубами дыма, но я узнала его сразу. Он не кричал, не махал руками, он просто смотрел, как огонь пожирает наш дом, и улыбался. Безумной, кривой улыбкой, от которой холод побежал по спине, а кожа покрылась мурашками.

Ему было больше нечего терять, и он решил напоследок отомстить моей семье.

В этот момент дальнее окно треснуло. Звук был странный — не звон, а такой сухой, тяжёлый хруст, будто стекло не разбилось, а устало сдалось. Оно посыпалось внутрь, звеня и шурша, и этот звук перекрыл даже крики на улице, на секунду сделав мир пугающе отчётливым.

Пламя уже заходило в дом.

Аксар шагнул вперёд, прямо к огню. Он вытянул руку, и воздух вокруг него дрогнул, будто натянулся, как струна.

Он не стал превращаться в дракона полностью — не было времени. Но крылья всё равно проявились: чёрные, с фиолетовым отливом на концах. Аксар расправил их и призвал своё пламя — оно было другим, светлым, послушным. Огонь дракона накрыл полыхающий дом, и произошло чудо: пламя зашипело, сжалось, отступило, словно наткнулось на невидимую стену.

Я повернулась туда, где стоял Верон, но его там уже не было.

— Меня потеряла? — лезвие ножа коснулось тонкой кожи на шее. Я замерла, прекратив дышать.

Верон тяжело дышал и с трудом говорил из‑за повязки на челюсти.

— Нираэль!

— Нира!

Вет и Аксар стояли напротив меня, замерли, следя за каждым движением Верона. Тот лишь безумно рассмеялся за моей спиной.

— Ты всё испортила, — горячо зашептал он мне в шею, почти касаясь губами кожи. — Знаешь, насколько сильно?

Я не ответила, продолжая стоять без движения.

— Мой отец больше не принимает меня за мои проделки, но подумаешь — одна ночная звезда потухла. Да? Я тут ни при чём. Они просто не захотели выполнять прихоти клиента — вот и поплатились. Вот и ты… поплатишься, — прошептал он мне в ухо, нервно хихикнув.

— Отпусти её! — крикнул Аксар ему, делая шаг вперёд.

— Не двигайся, чудовище! Моя рука может и дрогнуть случайно, да? — он снова уткнулся носом в мою шею, крепче прижимая нож. — Моя милая бывшая невеста.

Меня всю трясло, нервы не выдерживали напора этого безумца. Несколько предательских слёз скатились по щекам. Я не хотела умереть вот так.

Глава 29. Аксар

Улица была заполнена зеваками — они жались друг к другу, как стая перепуганных птиц, и не решались подойти к обезумевшему сыну Торна. Семья Нираэль стояла в стороне, сжавшись в тесную кучку, и могла лишь наблюдать. Кто-то перешёптывался, прикрывая рот ладонью, кто-то тихо крался прочь, чтобы не стать свидетелем того, что вот-вот случится.

Верон был не в себе. Его лицо местами отливало синюшным, тёмные подтёки запекшейся крови казались грязными мазками. Я сдерживал себя лишь на волосок — чтобы тот удар не убил его на месте. Теперь я ловил себя на мысли, что жалею, что не убил его тогда сразу. Сейчас бы Нираэль больше ничто не угрожала.

Его глаза были безумными: белки налились кровью, зрачки сузились до крошечных точек. Руки крепко сжимали рукоять ножа, но пальцы мелко подрагивали, выдавая, что он держится на чистом адреналине. Он прижимал Нираэль к себе, и больше всего меня злило то, как он ворковал губами у её шеи, будто шептал ей какие-то свои, только ему понятные нежности. Она вздрагивала от каждого его движения, и эти вздрагивания били по мне сильнее любого крика.

— Что делать? — почти не шевеля губами, прошептал Вет. Он стоял рядом, держа нож наготове, и в его взгляде читалось: «Ещё секунда — и я брошусь, хоть ты и остановишь».

Нож.

Я посмотрел сначала на тот, что сжимал Вет, потом на тот, что был в руках у Верона. Холодная сталь против безумия. И вдруг в голове щёлкнуло: можно попробовать.

— Чего ты хочешь? — я выпрямился и спрятал руки за спину, чтобы он не заметил пламени, которое я уже призвал. Главное — не навредить Нираэль. Я шептал это себе как мантру, снова и снова.

Я поймал её взгляд и еле заметно натянул нить, что связывала нас. Она вздрогнула, но посмотрела на меня. Едва уловимо кивнув, я снова перевёл глаза на Верона.

— От тебя? Дай-ка подумать… — он поднял взгляд к небу и облизнул пересохшие губы, будто смаковал саму мысль о том, как сломает меня. — Может, золота? Хотя нет… — он чуть расслабился, и нож уже не так сильно прижимался к её коже. Именно этого я и ждал.

— Знаю! — он зловеще улыбнулся, предвкушая, как получит своё. — На колени, чудовище! Ну же! — рявкнул он так громко, что толпа за его спиной вздрогнула и отступила на шаг, будто сама земля под ними стала чужой.

— Нет! — выкрикнула Нираэль, рванувшись ко мне, насколько позволяла его хватка.

— А ну цыц! — левой рукой он схватил её за шею, резко повернув к себе лицом. — Ты мне ещё нужна. — Он провёл по её щеке кончиком ножа и у самого подбородка оставил тонкий порез. Кровь потекла по шее тонкой дорожкой, и я почувствовал, как внутри меня что-то рвётся от бессилия.

Я скрипнул зубами, из последних сил удерживая себя в узде, и продолжал плести заклинание за спиной. Жар рос, становился почти невыносимым, и я чувствовал, как магия стекает по пальцам, как горячее масло, оставляя на земле крошечные тлеющие капли.

Вет уже рванулся к сестре, но я шагнул вперёд и преградил ему путь. Он увидел, что творится у меня за спиной, и замер, потом медленно отступил на шаг, поняв, что сейчас нельзя делать резких движений.

— Я сделаю, — громко и чётко ответил я, чтобы снова притянуть его внимание к себе и отвлечь от дрожащей Нираэль. — Только не трогай её!

Он кивнул, ожидая зрелища.

Я неотрывно смотрел в его глаза и медленно опускался на колени. Заклинание было готово. Я до боли сжал его в ладони, ощутив сильное жжение — оно растекалось по руке, как жидкий огонь, и капало на землю, прожигая сухую траву.

— А-аа! — заверещал Верон, выпуская раскалившийся металл. Лезвие, впитавшее мою магию, обожгло ему пальцы, и он на секунду выпустил Нираэль. Этой секунды хватило.

Я дёрнул её к себе, прижимая спиной к своей груди, закрывая собой.

— Ты! — зарычал он, держа обожжённую руку и глядя на меня так, будто хотел прожечь взглядом дыру.

Верон потянулся за спину. Он был зол, тяжело дышал, а его глаза стали ещё темнее — сейчас он выглядел хуже, чем настоящий демон.

— Я убью вас всех! — истошно заорал он на всю улицу, вытаскивая меч. — А тебе отрублю крылья и повешу как трофей!

Нираэль прижалась ко мне всем телом, и я уже был готов отразить его атаку или, если придётся, подпалить этого убийцу, не думая о последствиях.

Как вдруг из тени дерева вышел мужчина с толстой палкой в руке. Он быстро замахнулся и ударил Верона со спины. Тот выронил меч и упал на колени, но не отключился — только застонал, сжимая голову. Не теряя ни секунды, мы отступили ещё дальше, уводя Нираэль в безопасное место.

— Схватить его! — крикнул мужчина, и из-за его спины показалась местная стража. Они быстро подняли Верона на ноги, скрутили ему руки и поволокли прочь.

— Ты тоже идёшь с нами, Рэт Торн. Амбрит больше не намерен терпеть выходки твоего сына, которые ты покрывал и поощрял, — другой стражник взял Торна под руку и повёл вслед за теми, кто уводил орущего на всю улицу Верона.

Торн лишь опустил голову, не сказав ни слова, и покорно пошёл со стражниками.

— Есть пострадавшие? — окликнул молодой стражник собравшуюся толпу.

— Нет, милок, спасибо вам, — первой заговорила какая-то старушка, вытирая слёзы краем платка.

— Не за что. Расходитесь по домам!

— Всё закончилось. Теперь всё будет хорошо, — я наконец смог выдохнуть.

Рука ещё пульсировала от боли, но я этого не замечал. Нираэль была в моих руках, в безопасности. И этого было достаточно, чтобы стоять прямо, даже когда колени дрожали.

— Аксар, ваша рука! Что вы сделали? — Вет смотрел на меня ошарашенно. Им такого видеть не доводилось.

— Рука? Что с рукой? — Нира вмиг позабыла о своих страхах и принялась осматривать меня. — Какой ужас! Нужно срочно обработать и перевязать.

Она уже собралась бежать в дом, как я резко остановил её за руку.

— Стой!

И тут я услышал треск — слабый, почти незаметный, как будто где-то далеко хрустнула сухая ветка. Но он становился всё громче, настойчивее, будто сам дом кричал от боли. Трещали доски, стонали балки. Крыша дома стала медленно двигаться, оседая, и вдруг с оглушительным грохотом обвалилась внутрь. Пыль и пепел взметнулись в воздух, накрыв улицу чёрным облаком.

Раскрыв крылья, я укрыл ими Нираэль и Вета, который стоял рядом. Остальные ещё не успели подойти. Мир сжался до этого крошечного островка тишины под моими крыльями, пока вокруг рушился целый дом.

Когда пепел постепенно осел, люди на улице кашляли, прикрывая лица платками и чем придётся. Первым, кого я увидел, была мать Нираэль — она осела на землю от бессилия и не могла оторвать глаз от того, что осталось от их дома. Просто смотрела, будто пыталась запомнить каждую чёрную щепку, каждую тень, которая теперь лежала на месте её очага.

Сердце сжалось до боли. Я видел в этом и свою вину. Если бы только я устранил угрозу раньше… В этом всегда преуспевал лишь мой брат. А я опоздал.

— Наш дом, — прошептала Нира.

Они буквально потеряли всё, остались на пепелище. Соседи вздыхали, качали головами, кто-то хлопал детей по плечу в неловкой попытке поддержать, но никто не рвался помогать. Неужто их мир настолько жесток? Всем есть дело лишь до сплетен и слухов, а в момент беды они могут лишь сказать: «Сочувствую», «Держитесь».

Но больнее всего было слышать тихий, почти равнодушный голос из толпы: «Скоро наступят холода… Где же они будут жить?»

Все лишь наблюдали. Им было интересно, как они поступят в своей безвыходной ситуации. На дворе была ночь, и им нужно было где-то ночевать.

— Нира? Мы теперь что… будем спать на улице? — всхлипнула подошедшая Мэй. Её небесно-голубые глаза блестели от слёз, белоснежные кудряшки перепачкались в пепле, и от этого она казалась совсем маленькой, потерянной.

— Думаю, я могу вам помочь.

Все обернулись к подошедшей женщине. Она была одета в строгое платье, на поясе висела связка ключей, позвякивавших при каждом шаге. В её спокойствии было что-то такое, что заставляло верить: она знает, что делает.

— Это вы, — Нира повернулась к ней.

— Меня зовут Мэйра, я экономка бывшего старосты города.

— Бывшего? — Мира нахмурила брови.

— Несколько часов назад его принудительно сняли с должности и велели покинуть особняк, который ему не принадлежит — это собственность города. Я слышала, что дом Вейра горит, и сразу направилась сюда. Не зря. Ну так что?

Нираэль оглядела своих перепачканных сестёр, брата, посмотрела на маму, которая всё ещё сидела на земле, не в силах подняться.

— Что ж… нам и выбирать не из чего. Мэйра, мы согласны. Вы нас очень выручили. Не знаю, как вас благодарить.

Мэйра лишь загадочно улыбнулась, будто благодарность ей была ни к чему, и неспешно пошла по улице обратно, в черту города.

— А какие у вас меры наказания в Амбрите? — вдруг решил я спросить. Хотел быть уверен в том, что Верон больше не побеспокоит их семью.

— Ты про Верона?

— Да.

— Он покалечил, убил, совершил поджог и дважды напал на меня. Ему никак не уйти от самой жестокой меры наказания, — холодно проговорила Нира.

— И вряд ли его оставят здесь. Смертной казни тут нет — это слишком лёгкая расплата. Ссылка в шахты или в море, туда, где всегда холодно. Работать он не умеет, так что наказание будет высшего сорта. Всегда в кандалах, их заваривают прямо на арестованных. Так просто не снимешь и не убежишь.

— Возьму на заметку о несъёмных кандалах.

— Хорошо, — усмехнулся Вет и пошёл помочь Лине с младшей сестрой.

Подходя ближе к воротам, нас встречал пожилой мужчина.

— Добро пожаловать, — он улыбался, был явно рад и счастлив видеть нас. С какой-то нежной, почти дедушкиной теплотой он осматривал каждого ребёнка, а они с любопытством оглядывали всё вокруг. Освещения было мало, но это место казалось полной противоположностью их сгоревшего дома — здесь было тихо, спокойно, будто само пространство берегло их от новой беды.

— А вы ведь тот демон? — вдруг спросил он меня.

— Вы меня не боитесь?

— Нет. Любопытно на старости лет повидать что-то, чего в жизни не бывало в Амбрите. И я верю в то, что благодаря вашему появлению здесь жизнь тут вскоре изменится и наладится.

— Я тоже надеюсь на это, — я взглянул на Нираэль, которая о чём-то тихо разговаривала с мамой. Они как раз заходили в дом. — И…

— Ах, да. Я Дрок.

— Дрок. Я не демон, я дракон.

— Ох. Думаю, так даже лучше, — он глухо рассмеялся, запер за мной ворота и пошёл в свою сторожевую.

Я оглядел двор, прислушался. Тихо. Город уснул.

— Аксар? — на порог вышла обеспокоенная Нира. — Ты идёшь?

— Да. Иду.

В доме было просторно, чисто и уютно. И от этого уюта становилось почти больно — слишком резкий контраст с тем, что осталось на пепелище.

— Вот, как вы просили, нашла, что было, — Мэйра поставила на столик корзинку. В ней были бинты, склянки с жидкостью, банки с мазями. Я даже ощутил запах от некоторых — резкий, терпкий, такой, что потом очень долго смывается с кожи.

— Садись. И давай руку, — приказала мне Нираэль и принялась копошиться в корзинке.

— Вам нужна ещё моя помощь?

— Нет, спасибо большое, Мэйра.

— Не за что. Я показала вашим сёстрам, где можно помыться, и подготовила для всех одежду, какую смогла найти. Комнат много, можете выбирать любые. На нижнем этаже их две. Если что-то нужно — позовите, я приду.

— Спасибо. Хороших снов, Мэйра.

— И вам, — женщина тепло улыбнулась и, слегка поклонившись, ушла.

— Больно?

— Я в порядке. Не переживай сильно за руку. У нас всё заживает очень быстро.

— Что произошло? Как ты мог обжечься своей же магией?

Она осторожно обрабатывала мне рану, её пальцы дрожали, но движения оставались точными, собранными.

— Это было заклинание, чтобы накалить нож Верона. Ожога не было бы, если бы я касался металла. Мы таким почти не пользуемся, только в редких случаях. Это был как раз такой. И… прости меня.

Её руки замерли. Она подняла на меня глаза, полные непонимания.

— Но за что?

— Если бы я тогда не пожалел его, ты бы не пострадала, — я осторожно коснулся её подбородка. — Тебе тоже нужно обработать порез. Позволишь?

— Сначала закончу с твоей рукой. И не вини себя, ладно? Он получит за все свои грехи по заслугам, и не ты его должен был покарать, а жизнь. Она сыграла с ним самую злую шутку.

— Как говорят у нас: Руна сплела его судьбу чёрными нитями.

Она закончила с моей рукой, повязка была наложена безупречно — не давила, сидела идеально.

— Из тебя бы вышел прекрасный лекарь.

— Скажешь тоже. Просто мои сёстры вечно падали с заборов, деревьев… вот и наловчилась.

— А сейчас не двигайся.

Я подвинулся ближе, взял её лицо в свои ладони и стал обрабатывать порез. Мысленно я отрезал каждый палец Верону за то, что он посмел навредить моему сокровищу.

Я уже нанёс заживляющую мазь, но не спешил убирать руку. Нираэль почти не моргая смотрела мне прямо в душу.

— Моя Лумина прекрасней всех на свете.

— Кто такие эти Лумины?

— Это мы их так называем, но кто-то зовёт их ангелами.

— Значит, я твой ангел?

— Самый дорогой моему сердцу ангел. Я раньше только слышал, каково это, когда двое, чьи судьбы переплелись в одну, укрепляют эту связь, — я не заметил, как стал говорить чуть тише, чуть ближе придвинулся к её лицу. Не мог совладать с собой сейчас.

— И на что это похоже?

— На что-то яркое, красивое, как огни, что взрываются в небе, и приятное, растекающееся тепло внутри.

Она чуть прикрыла глаза, чуть поддалась вперёд. Я слышал, как стучит её сердце — быстро, отчаянно, как у птицы, которая вот-вот взлетит. Моё уже давно отстукивало так, что, казалось, грохочет в самой голове.

Я притянул её к себе и поцеловал. Дрожь прошла по всему телу, в груди завибрировало, и я готов был поклясться, что увидел золотые мерцания. Стоило Нираэль коснуться пальцами моей кожи, как эта волна ощущений повторилась вновь. Я был готов целовать её, касаться до самого рассвета, но не сейчас и не здесь.

С неохотой оторвавшись от неё, я положил голову ей на плечо.

— Не смогу улететь в этот раз один, только с тобой, Нираэль.

— Я тоже не смогу остаться здесь без тебя, но не могу не думать, что моя семья осталась без жилья.

— Я помогу, только попроси. Я сделаю всё, что скажешь.

— Позволь для начала попробовать что-то сделать самой. И если ничего не выйдет…

— Я понял. Я не смогу здесь задержаться надолго. Через два дня нужно возвращаться.

— Хорошо.

Глава 30. Амбрит

Руны кружились меж деревьев, перешёптывались, улыбались, хихикали, будто сами были ветром, запутавшимся в листве. Они скользили сквозь ветви, оставляли на лепестках крошечные искры и забывали обо всём, пока тень не легла на поляну.

К ним подошла Вейрар — стражница земной чаши весов. Холодная, грозная, она не терпела легкомыслия, а проделки Рун и вовсе считала опасной игрой.

— Что за переполох у вас? Что на этот раз затеваете? — голос Вейрар прозвучал так, что даже воздух будто стал тяжелее.

Руны тут же стихли. Самые молодые, дрожа от страха, разлетелись и спрятались в густой листве, лишь кончики крыльев подрагивали, выдавая их. Те, что постарше, спокойно выдержали взгляд стражницы — но и в их глазах мелькнуло уважение, почти испуг.

— Всё хорошо, Вейрар… — тихо ответила старшая из Рун, чуть склонив голову.

— Ветер принёс мне весть, что вы хотите применить свою силу в мире людей. Я запрещала вам туда ходить. Их мир хрупок для магии, и вы это знаете.

— Мы понимаем, — прошептала другая, подбираясь ближе, но не смея подойти вплотную. — Но не можем стоять в стороне. Это касается чаши.

— Да, — подхватила третья, голос её дрожал от волнения. — Мы не будем ничего менять, клянусь. Мы хотели лишь, чтобы тот, кто виновен в смерти, признался и не ушёл от наказания.

Вейрар прищурилась, и на секунду показалось, что в её глазах отразились все весы мира, все чаши, все грехи и все правды, когда-либо взвешенные.

— Смерти? — переспросила она, и слово прозвучало как удар камня о камень. — С чашей всё нормально?

— Сейчас да, она в безопасности, — быстро проговорила старшая Руна. — Но мы волнуемся, что это может повториться. Человек этот злой, его душа слишком чёрная. Она тянет чашу вниз, и рано или поздно чаша не выдержит.

Вейрар замолчала. Она не думала — она взвешивала. Каждое слово, каждую возможность, каждый отголосок будущего, который мог бы родиться из этого решения.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Пускай правда растечётся по Амбриту волной, откроет всем глаза на этого человека. Пусть всё изменится — и пусть всё наладится.

Она медленно подняла руки. От них пошла магия — не яркая, не пылающая, а плотная, серебристая, похожая на густой туман, который не рассеивается от ветра. Это была не магия перемен, не плетение новых судеб. Это было давление на саму суть лжи.

Стражница могла толкнуть того, кто лжёт, потянуть за невидимый рычаг, чтобы человек больше не смог солгать. Клеймо правды, которое она накладывала, было нерушимо и оставалось с ним на всю жизнь.

Закончив, Вейрар опустила руки и тихо ушла прочь, растворяясь в тени деревьев, будто её и не было.

Руны остались стоять, потрясённые. Они знали: Вейрар лишь единожды накладывала клеймо правды, и это было так давно, что многие из них тогда ещё не родились. Они думали, что такого больше не повторится.

Не сговариваясь, они бросились к мерцающему экрану, что висел над поляной, как тонкая плёнка воды, отражающая чужие судьбы. Руна быстро провела ладонью, и экран задрожал, сменяя картины. Она пролистала до тюремной камеры, где сидел Рэт Торн.

Тот вдруг дёрнулся, будто его укусило что-то невидимое. Его руки зачесались, сначала слабо, потом всё сильнее. Но сильнее всего зуд был на шее — словно там легла тонкая, жгучая нить, которую невозможно сорвать. Если он будет сопротивляться, если попытается удержать ложь внутри, он расчешет себя до крови — но не сможет скрыть правду.

Экран замер на его лице. Рэт поднял голову, будто почувствовал на себе чужие взгляды, чужие надежды, чужую магию. Его губы дрогнули, и он прошептал то, что столько лет держал в себе:

— Я убил его. Я убил Эриана.

— Что ты сказал? — страж нахмурился, будто ему могло послышаться. Он подошёл ближе к решётке, не переступая положенной границы, но так, чтобы видеть каждую тень в глазах Торна.

Рэт был на взводе: глаза округлились, дыхание срывалось, а руки не прекращали чесать шею и предплечья. На коже уже проступали красные полосы, местами — кровоподтёки. Клеймо правды не давало лжи спрятаться, не давало даже удержать её внутри: оно жгло, как тонкая проволока, натянутая под кожей, и требовало выхода.

— Я боялся, что он снова помешает. Займёт моё место, — Рэт вдруг уставился в стену и растянулся в безумной улыбке, такой неестественно широкой, что она выглядела как гримаса. — Все думали, что тот умер. Просто. Случайно. В один из вечеров… — он резко перевёл взгляд на ошарашенного стражника. Тот не ожидал признания от человека, который столько лет был старостой, следил за всем, управлял целым городом.

— Я помог ему. Помог ему уйти. Эриана уважали, у него было много знакомых. Он был с мозгами, рукастый. Слишком хороший. Вот я и подпортил тому жизнь, — он снова рассмеялся, и смех эхом пошёл по коридору, заставляя стражника невольно поёжиться. Звук был не весёлым, а пустым, как треск сухих веток.

— Торн, вы признаётесь в убийстве мужа Миры Вейра? — голос стража прозвучал твёрдо, но в нём уже дрожала нотка ужаса: он вдруг вспомнил этого мужчину — сильного, работящего, который внезапно ушёл из жизни. И теперь все эти годы тишины вдруг сложились в одну страшную картину.

— И не сожалею об этом, — прошипел Рэт, будто выплевывая слова, как осколки. — Я столько всего сделал, вы и представить себе не можете. Да когда это прекратится?! — вдруг завопил он. Зуд не останавливался: казалось, сама правда въедалась в кожу, не давая ни секунды покоя. На шее и руках уже проступили глубокие царапины, будто он пытался содрать с себя эту необходимость говорить.

Он подорвался с места и рванул прутья решётки, свирепо глядя на стражника. Тот сделал шаг назад, сохраняя бесстрастное лицо, но пальцы его невольно сжались на рукояти дубинки.

— Что? Ты мне не соперник, — выдохнул Рэт, голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Тебя не трону. Когда тебе встретится на пути тот, кто будет вставлять тебе палки в колёса, тогда поймёшь, что я чувствую. Пускай горят в аду!

С этими словами он со всей силы пнул решётку. Та глухо зазвенела и замерла, будто сама стена тоже вздрогнула.

В этот момент в коридоре появился ещё один стражник — чуть мощнее, с тяжёлой связкой ключей на поясе. Он окинул камеру быстрым, цепким взглядом.

— Что у вас тут за шум? Суд с выносом приговора назначен на четыре часа дня.

— Боюсь, придётся сделать правки, — страж, что стоял у решётки, коротко кивнул на Рэта.

— Правки?

— Торн сознался в убийстве.

Второй стражник замер на мгновение, потом медленно кивнул, будто привыкая к новой тяжести дня.

— Тогда готовь протокол. И зови судью. Это уже не просто поджог и покровительство. Это кровь, которую он носил в себе годами.

Слух о том, что староста города убил человека и все это время спокойно жил своей жизнью, разлетелся по Амбриту ещё до начала вынесения приговора. Он бежал по улицам быстрее ветра: из лавки в лавку, с рыночной площади к тихим переулкам, от шепота к крику. И с каждым получасом у здания суда становилось всё больше людей. Стоял такой рокот возмущённых голосов, что закладывало уши, а воздух будто стал гуще от чужих эмоций — от злости, от страха, от жадного ожидания правды.

А в доме Вейра пока ещё держалась другая тишина — та, что бывает в спокойные дни. Мира развешивала постиранную одежду, тонкие ткани ловили солнечные лучи и казались почти прозрачными. Девочки играли в саду, гоняя по траве солнечный зайчик. Старшие дети вместе с Аксаром прибирали после обеда, помогая Мейре, хотя та всё время ворчала:

— Да полно вам, это же моя работа!

— Это и всегда было нашей заботой, Мейра, — мягко улыбалась Нираэль. — Тем более так будет веселее и быстрее.

И на секунду казалось, что всё идёт как надо: дом дышит, в нём есть порядок, есть руки, которые не боятся работы, есть тепло, которое они собирают по крупицам.

Но тишина треснула одним резким вдохом.

— Нира! — в дом вбежала запыхавшаяся Тара. Её волосы растрепались, на щеках горел румянец, а в глазах стоял такой испуг, будто она только что увидела призрака.

— Что случилось? — тут же встревожилась Нираэль, быстро вытирая руки о фартук и поспешив за сестрой во двор.

На улице она увидела маму: Мира сидела на земле, тяжело дыша, а рядом, не теряя ни секунды, стоял Дрок и осторожно обмахивал её листком.

Аксар подбежал первым. У драконов было хорошо развито чутьё на болезни и переломы — они могли точно указать, где даже незначительная боль прячется в теле.

— Принесите воды! — крикнул он, и голос его прозвучал так твёрдо, что все будто проснулись и забегали.

Мейра уже спешила с небольшим кувшином.

— Она увидела листок вестей, — тихо заговорил Дрок и протянул смятый клочок бумаги Нираэль.

Заголовок кричал большими буквами:

«НЕОЖИДАННОЕ ПРИЗНАНИЕ РЭНА ТОРНА. УБИЙСТВО ЭРИАНА ВЕЙРА»

— Не может этого быть, — на выдохе прошептала девушка, и буквы будто поплыли перед глазами, сливаясь в одно тёмное пятно.

— Что там? — Аксар был взволнован; всё снова пошло по наклонной, и он чувствовал это кожей — как будто воздух стал тяжелее, гуще, будто сам город затаил дыхание.

— Мой отец… — от воспоминаний у неё на глаза навернулись слёзы. — Мы считали, что он просто тихо ушёл, а оказалось, что его убили.

— Его отравили, — слова Мейры прозвучали как гром среди ясного неба.

— Что?! — Мира продолжала сидеть на земле, держась за сердце, но в её глазах уже не было только боли — там разгоралось что-то острое, колючее, как ледяные искры.

— Если бы я пошла к страже, он убил бы и меня. Пришлось молчать. Я стала меньше говорить, реже показываться ему на глаза. У меня есть дочь, он угрожал, что воспользуется ею. Простите, что тоже хранила эту тайну.

— Он шантажировал вас своим ребёнком. Вы не виноваты, вы защищали свою дочь. Я бы поступила так же, не вините себя, Мейра, — голос Миры звучал тихо, но твёрдо, и в нём было столько тепла, что Мейра чуть не сломалась, только крепче сжала кувшин, чтобы не уронить.

Аксар помог Мире подняться. Выпив воды, она чуть успокоилась, но это было не облегчение — это была передышка перед бурей. В ней постепенно разжигалось пламя злости, горячее и чистое, как драконий огонь.

— Мерзкая скотина. Да как он мог?! Что ему вообще сделал Эриан?! Я хочу расцарапать ему лицо! — Мира дёрнулась к воротам, но Аксар и её дети остановили свою разъярённую мать.

— Мама, его наказание и так будет самым тяжёлым, не нужно пачкать об него руки.

Мира замерла, тяжело дыша, и вдруг посмотрела на своих детей — на их испуганные, но решительные лица, на Аксара, который стоял рядом, будто живая стена. Она медленно выдохнула, расправила плечи и подняла подбородок.

— Мы идём на площадь. Я хочу услышать, какую меру наказания ему припишут. Очень надеюсь — самую страшную.

Она пошла к воротам твёрдой, ровной походкой, и Нираэль вдруг поняла: вот она, та самая сила, из которой она сама выросла.

— Теперь я вижу, в кого моя Лумина, — тихо, почти про себя, сказал Аксар, глядя на Миру.

Они пошли на площадь прямиком к зданию суда. Народу было много, будто весь Амбрит стекся в одно место за считанные часы. Многие знали семью Вейра лично, и, завидев, что пришла вся семья, давали им пройти вперёд, расступаясь, как река перед камнем.

Стражники стояли полукругом, чтобы сдержать толпу и не подпустить её слишком близко. Другие подготовили тумбу, за которой будет стоять судья Амбрита и выносить свой вердикт. Дерево тумбы потемнело от времени, но сегодня оно казалось почти зловещим — как пьедестал, с которого звучат слова, меняющие судьбы.

Первым вывели на публику Верона. К нему уже спешила Эстелла. Она выкрикивала всевозможные ругательства в его сторону — так громко и так изобретательно, что мама прикрыла уши Яне, Лина закрыла уши Мэй, Аксар — Лее, а Вет и Нираэль — Таре с Кирой. Они сами были шокированы: женщина, которая всегда вела себя элегантно и умела красиво говорить, сейчас сыпала бранью так, что даже у бывалых стражников брови ползли вверх.

— Боюсь, у нас даже так никто не ругается. Я поражён познаниями этой женщины, — искренне сказал Аксар, широко открыв глаза от удивления глядя на Эстеллу.

— Это ещё что, — хмыкнул Вет, будто знал про неё что-то такое, о чём лучше не рассказывать при детях.

— Тишина! Я оглашаю приговор! — крикнул судья, и его голос прошёлся волной по площади, как удар хлыста.

Все смолкли. Раскрасневшаяся Эстелла сжала кулаки: она хотела отомстить за своих подопечных лично, но и проблем иметь не желала. Оставалось только смотреть и осыпать проклятиями одними глазами.

Верон отыскал глазами Нираэль и ухмыльнулся — эта ухмылка была как царапина по стеклу, острая и неприятная.

— Верон Торн, обвиняешься в жестоком избиении трёх девушек, одна из которых впоследствии скончалась. В похищении Нираэль Вейра, поджоге их дома и угрозе расправы над всей её семьёй. А также в большом количестве мелкого хулиганства.

В списке ещё было тридцать восемь жалоб из Дома ночных звёзд, но судья не стал это упоминать — сегодня и без того хватало грязи.

— Приговариваешься к пожизненной ссылке в шахты. Несите кандалы!

— Вы думаете, это вам сойдёт с рук?! — вдруг завопил Верон, пытаясь вырваться, но его крепко держали под руки. — Мой отец вытащит меня откуда угодно!

Звякнула цепь. Стражник нёс кандалы — не обычные, а тяжёлые, отлитые из тёмного металла, в котором будто застыла сама тяжесть наказания. Второй стражник подошёл к Верону, не торопясь, но и не давая ни секунды на передышку. Он не просто застегнул замок — он взял тяжёлый молот и несколькими точными ударами расклепал заклёпки так, что теперь их нельзя было ни срезать, ни сбить. Металл оплёл ноги Верона намертво, сливаясь с формой, становясь частью его новой судьбы.

— Теперь не сбежишь, — тихо, но так, чтобы Верон услышал, произнёс стражник.

Верон дёрнулся, будто хотел проверить, можно ли ещё вырваться, но кандалы лишь глухо звякнули, подтверждая: пути назад нет. Его лицо исказилось от ярости, а потом вдруг обмякло, как будто из него выпустили воздух.

Судья снова поднял руку, и площадь замерла, ожидая следующего удара правды.

— Но это ещё не всё. Сегодня мы говорим не только о сыне. Сегодня мы называем имя того, кто стоял за ним. Рэт Торн, выведите обвиняемого.

Толпа ахнула, как один человек. Даже стражники, привыкшие ко всему, на секунду застыли. Рэта вывели — не так, как Верона, который рвался и кричал.

Он шёл подергиваясь, кожа его зудела от каждой лжи, что накопилась в нем за столько лет. На шее и руках появилось больше следов, несколько уже кровоточило. Рэт предпочел расчесывать кожу в кровь вместо того чтобы рассказать правду.

Он остановился напротив тумбы, поднял голову и посмотрел прямо на судью. Но потом его взгляд скользнул дальше, туда, где стояла Мира Вейра. И в этом взгляде была пустота, которая постепенно сменилась на сожаление, но не то что ожидали все.

Мира не отвела глаз. Она стояла прямо, будто сама стала опорой для всей своей семьи. Нираэль почувствовала, как рука Аксара чуть крепче сжала её пальцы.

— Рэт Торн, — голос судьи прозвучал теперь тише, но от этого только страшнее, — ты обвиняешься в убийстве Эриана Вейра путём отравления, а также в укрывательстве преступлений своего сына, покровительстве и злоупотреблении властью. Ты признаёшь вину?

Рэт помолчал. Зуд на шее снова дал о себе знать, и он невольно коснулся кожи, будто хотел содрать с себя эту необходимость говорить. Но в этот раз он не сопротивлялся.

— Признаю, — сказал он с наигранной горечью, а потом поднял глаза и снова посмотрел на Миру. — Я сделал это. И я сожалею, - он набросил на лицо маску полного раскаяния, но лишь на мгновение, потом улыбнулся, широко, как безумец. — Я ЖАЛЕЮ, ЧТО НЕ УБРАЛ С ПУТИ ВСЮ ЕГО СЕМЬЮ ОДНИМ РАЗОМ!

На площади все притихли в немом шоке. Тишину заполнил громкий смех Рэта.

— Рэт Торн приговаривается к пожизненной ссылке в ледяные рудники на севере. Там, где солнце бывает только по праздникам, а тепло — лишь воспоминание. Ты будешь работать до тех пор, пока руки не перестанут слушаться, и даже после этого найдётся дело для твоих последних сил. Кандалы на тебе будут такие же, как на сыне: несъёмные. И пусть они напоминают тебе каждый день, кто ты есть.

— ЧТО? Лучше отправьте меня на шахты! — завопил Рэт.

Север — это было самое жестокое наказание из всех. Особенно для тех, кто никогда не сталкивался с лютыми морозами и снегом. Для человека, привыкшего к тёплым улицам Амбрита, к запаху свежей выпечки и нагретого камня, ледяные рудники были не просто ссылкой — они были медленной смертью.

Аксар вдруг напрягся. Его плечи стали жёсткими, как натянутые канаты. Брови сошлись на переносице, он резко повернул голову, будто ловил не звук, а саму ткань воздуха. Принюхался, прищурился.

— Что-то не так? — шепнула ему Нираэль, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Я ощущаю сильную магию. Она прозрачная, но густая. Идёт от Рэта.

— Что это значит? Откуда в нём магия?

— Не в нём. На нём. Эта магия древняя. А древнее всех — стражи весов.

Нираэль замерла, а потом её глаза расширились от внезапного понимания.

— Он теперь опасен для всех?

— Скорее он сам для себя, чем для других. Чтобы жить — нужно говорить правду. Отказ — страшнейший, непрекращающийся зуд. Видела, как он уже расчесал себе шею? Это не просто раздражение. Это магия, которая не даёт лжи спрятаться.

Нираэль снова посмотрела на Рэта. Его уже заковали в кандалы — тяжёлые, с заклёпанными стыками, намертво схватившие запястья. Он продолжал кричать на всю округу, дёргаться, умолять изменить решение, пощадить его. Но все будто не слышали. Его пальцы дёргались, тянулись к запястьям, к шее, к лицу, но стражники крепко держали его, не давая расчёсывать кожу.

— Ты где чесотку подхватил? — грубо дёрнул его стражник, отводя руку Рэта от шеи.

— Ты смотри сильно не прижимайся. Нужно будет хорошо помыться в бане, вдруг заразный, — фыркнул второй, невольно отступая на полшага.

— А ну заткнулись! У меня нет никакой чесотки! Отведите меня к судье! Я требую пересмотра приговора!

— Успокойся! Приговоры не пересматриваются, если на руках уже есть чужая кровь, — строго проговорил старший стражник.

— Какой позор для Амбрита. Такое чудовище управляло городом, — тихо, но так, чтобы Рэт услышал, покосился на Торна другой.

Они уводили Рэта прочь, к повозкам, уже сегодня их с Вероном повезут в разные места отбывания пожизненного наказания. Сын смотрел на отца с ненавистью и страхом одновременно, будто только сейчас понял, что они оба тонут — и никто не бросит им верёвку.

— Ничего, судья уже начал заниматься передачей прав другому. Интересно только, кто на этот раз? — задумчиво протянул один из стражников, глядя, как увозят бывшего старосту.

Площадь понемногу начинала гудеть уже не яростью, а облегчением — тяжёлый камень наконец-то сдвинулся с места. Люди перешёптывались, передавали друг другу последние новости, кто-то крестился, кто-то просто вытирал пот со лба, будто после долгой, изнуряющей работы.

Мира стояла прямо, и в её осанке теперь не было ни дрожи, ни напряжения. Только спокойная, горькая твёрдость. Она посмотрела на своих детей, на Аксара, на Нираэль — и чуть заметно кивнула, как будто сама себе сказала: «Мы это пережили».

— Пойдёмте домой, — проговорила она тихо, но голос её прозвучал так, что все сразу повернулись к ней. — Дом нам ещё предстоит отстроить, но сегодня… сегодня мы просто посидим все вместе. И больше никто не будет прятать правду за нашими спинами.

Нираэль глубоко вздохнула. Она посмотрела туда, где только что стоял Рэт, но теперь там была только пустота и следы на пыли. Клеймо правды сделало своё дело: оно не просто заставило его говорить — оно сорвало с него маску, и теперь эта маска валялась где-то в грязи, никому не нужная.

Аксар осторожно положил руку ей на плечо.

— Он больше никому не сможет навредить, — тихо сказал он. — Магия стражей не прощает. Даже если он захочет солгать кому-то в рудниках, даже если попытается обмануть самого себя — она не даст.

— Пусть это будет его наказанием, — прошептала Нираэль. — Не только кандалы и холод, но и правда, которую он не сможет спрятать.

Семья медленно двинулась прочь с площади, оставляя позади гул, крики и последние отголоски этого страшного дня. А город Амбрит, будто выдохнув, начал понемногу возвращаться к обычной жизни. Но теперь в этой обыденности было что-то новое: тишина стала чище, воздух — прозрачнее, а тени — не такими глубокими.

Глава 31. Амбрит

Когда две повозки с заключёнными тронулись, площадь уже опустела, будто и не было ни криков, ни слёз, ни тяжёлого шёпота толпы. Лишь пыль ещё висела в воздухе, оседая на брусчатку серым налётом. Судья Барат почти догнал ушедшую семью Вейра. В его руках были документ и связка ключей — металл тихо позвякивал при каждом торопливом шаге, будто отсчитывал секунды, которых ему так не хватало. Мужчина не мог вернуть время назад, чтобы всё изменить, но мог — должен был — изменить будущее.

— Мира Вейра! — окликнул он женщину, голос прозвучал чуть хрипло, будто прорвался сквозь годы молчания. Её дети уже зашли за ворота, она шла последней, плечи опущены, спина прямая — будто держалась на одной только гордости.

— Прошу, подождите!

Мира остановилась, медленно повернулась. В её взгляде не было злости — только усталость, глубокая, как старая рана. Она скрестила руки на груди, будто хотела укрыться от новых слов, и даже не заметила, что Барат держит что-то в руках.

— Что? — голос её звучал сухо, безжизненно. — Я сегодня узнала, что смерть моего мужа была коварным планом. Не готова слушать ещё о проделках этого мерзавца. И да, я понимаю, что моя семья сейчас занимает дом, который нам не принадлежит. Мы его скоро покинем.

— Я всё понимаю, — тихо сказал Барат, и в этом «всё» было больше, чем могли вместить слова. Он сделал шаг ближе, будто хотел сократить не только расстояние, но и пропасть между их прошлым и настоящим. — И хотел бы для начала извиниться, что пропустил такое и ничего не предпринял в своё время. Я просмотрел всё до мельчайших деталей, особенно те документы, что от меня скрыли, подделав мою же подпись. Мира Вейра, это по праву принадлежит вам. — Он протянул бумаги и связку ключей. Даже деревянный брелок на них остался прежним — простой, грубо вырезанный, с едва заметными зазубринами, будто кто-то когда-то торопливо придавал ему форму.

Мира смотрела на протянутые вещи, будто боялась, что, стоит ей протянуть руку — и всё исчезнет. Потом медленно подняла ладонь, прижала её к сердцу, словно хотела удержать то, что вдруг всколыхнулось внутри — не надежду, нет, скорее страх поверить.

— Я не могу вернуть вам вашего мужа, — голос Барата дрогнул, но он не позволил себе остановиться. — Но могу вернуть это.

Судья вложил ключи в её ладонь. Они были тяжёлыми, тёплыми — горячими от его рук, которые нервно сжимали их всю дорогу, будто боялись потерять.

— Я не проверял, в каком состоянии дом сейчас, — продолжил Барат, стараясь говорить ровно, но в голосе всё равно проскальзывала неловкость. — Но пока не выберут нового старосту города, вы можете спокойно жить в нём.

— Спасибо, — прошептала Мира, почти неслышно, будто слово было слишком хрупким, чтобы звучать громко. Она сжала в пальцах деревянный брелок — тот самый, что когда-то вырезал её муж. Пальцы дрогнули, но она не дала себе заплакать. — И проследите за выборами.

— Непременно, — твёрдо ответил Барат, расправляя плечи. — Мои помощники готовят новые правила, вопросы и требования к кандидатам. Возраст — от двадцати лет. Мы даже решили попробовать дать шанс женщинам.

— Звучит многообещающе, — в её голосе впервые мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Да, — кивнул судья. — И самое главное: будут приняты меры об испытательном сроке на месте старосты. И только после него — официальное подписание бумаг.

— Жаль, что какой ценой произошли эти изменения, — добавила Мира с горечью, и в этой горечи было столько боли, что Барат на мгновение забыл, как дышать.

Он не нашёлся с ответом. На секунду весь мир сжался до этой женщины, до её тихого голоса, до того, сколько она пережила. Поклонившись, он пошёл прочь, но мысленно уже строил планы, цепляясь за них, как за якорь. Он решил хоть немного, тайно помочь её детям — кому с работой, кому с учёбой, чтобы у них появился шанс на светлое будущее. Дети Эриана заслужили это.

— Мама? Что там? — раздался звонкий голос Нираэль. Она заметила, что мама не зашла с ними, и теперь стояла у ворот, вглядываясь в фигуру судьи, будто пыталась прочесть по его движениям, что случилось. — Снова что-то не так?

— Нет, дорогая, — Мира повернулась к дочери, и на её лице впервые за день проступила улыбка — робкая, как первый луч после долгой грозы. — Судья вернул нам наш первый дом с Эрианом. Он не так далеко отсюда. Сходишь со мной?

— Дом? — глаза Нираэль распахнулись. — Это же замечательно! — Она бросилась к матери и крепко обняла её, уткнувшись лицом в плечо, будто хотела спрятать в этом объятии всю свою радость, чтобы она не рассыпалась от одного неловкого слова.

Они шли не спеша, но чем ближе был дом, тем быстрее становились шаги Миры, будто сами ноги подгоняли её домой, туда, где когда-то звучал голос мужа, где пахло свежей выпечкой и деревом, где всё было своим.

Подойдя ближе, Мира замерла, широко раскрыв глаза. Дом стоял на месте, чуть покосившийся, но живой — не чужой, не брошенный, а будто ждавший их.

— Мама? Это он? — прошептала Нираэль, будто боялась спугнуть мгновение.

— Да. Он. Всё такой же, — ответила Мира, и голос её дрогнул. Она не могла передать словами своего шока, своей благодарности, своего страха поверить, что это правда.

— Я ухаживал за ним, — раздался голос со спины. К ним подошёл Дрок, в руках у него было ведро, немного белой краски и кисточка. — Сегодня хотел подкрасить последнюю раму у окна.

— Так это вы? — Мира вновь была поражена, будто перед ней раскрылся ещё один слой прошлого, о котором она и не догадывалась.

— Вы про дом? — Дрок неловко переступил с ноги на ногу, будто стеснялся своей заботы. — Я знал, что он был получен нечестно, а потом Рэту он будто и вовсе стал не нужен — будто его и не было. Поэтому я приглядывал за ним. Следил, чинил, подкрашивал, косил траву, обрезал деревья. А когда был выходной, ночевал тут — так успел поправить полы изнутри.

Мира молча смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы, но теперь это были слёзы не боли, а благодарности. Дом не был забыт. Пока она теряла всё, кто-то тихо, без слов, хранил для неё этот кусочек прошлого.

***

Руны кружились над поляной, их полупрозрачные силуэты мерцали, будто вплетая в воздух тонкие нити света. Они не спорили — скорее перешёптывались, и каждый шёпот звенел, как хрустальная капля. Для леса духов свадьба Чаш была не просто событием, а трещиной в устоявшемся порядке — трещиной, из которой мог пробиться новый свет… или новая тьма.

— Как думаешь, сестра, их совместный ребёнок будет как-то касаться нашего мира, равновесия? — шепнула одна, склоняясь к другой, и её голос дрожал от волнения.

— Это любопытно, — задумчиво протянула Руна, будто пробуя слово на вкус. — Словно смотришь на воду, где рябь от двух камней сливается в один узор.

— Может, он станет чем-то большим для равновесия? Новой опорой, — подлетела третья, вклиниваясь в разговор, и её крылья взметнули крошечные искры. — Никогда ещё два мира не сплетались так.

— Снова спорите? — из тени вышла волчица с красно‑белой шерстью. Ей не нужно было принимать человеческий облик: её голос и так звучал в их сознании, глубокий и спокойный, как течение подземной реки. Это была Лира, стражница Чаши Весов Мира Магии. Она присела, опершись передними лапами о землю, и на мгновение в её янтарных глазах мелькнуло то, чего не позволяла себе показывать никому: лёгкая тревога, смешанная с любопытством.

— Лира, мы спорим насчёт ребёнка, что появится у Чаш. Кем он станет? Будет ли он частью их равновесия?

Лира помолчала, будто прислушиваясь не к словам, а к самому дыханию мира.

— Возможно, грядёт что-то новое, — наконец произнесла она. — Руны, проследите за Нираэль. И сообщите, если появится дитя.

— Непременно, — хором отозвались духи, и их голоса слились в тихий перезвон.

А в новом доме Вейра день тек иначе — тёплый, шумный, наполненный запахом свежей краски, дерева и ягодного пирога. Вет и Аксар, склонившись над колодцем, по очереди опускали ведро, вытаскивали его, тяжёлое от воды, и несли к дому. Каждый шаг отдавался в плечах, но в этом труде было что‑то правильное, почти торжественное: они не просто таскали воду — они помогали вернуть дому жизнь. На лбу у обоих белели тряпичные повязки: Дрок дал их, чтобы пот не заливал глаза. У Аксара кожа блестела от влаги и усилий, и в каждом движении чувствовалась сила, сдержанная, но живая, как пламя под пеплом.

Дрок, стоя на шаткой стремянке, аккуратно водил кисточкой по раме окна, выводя ровные мазки белой краски. Закончив, он спустился, подхватил инструменты и пошёл к покосившемуся забору — тот будто стыдился своей немощи и тихонько поскрипывал на ветру. Дрок хмыкнул, прикидывая, сколько гвоздей уйдёт на то, чтобы вернуть ему достоинство.

Соседи приходили один за другим, не с пустыми руками. Кто‑то принёс детям простенькую, но добротную одежонку, кто‑то — подушку, кто‑то — одеяло. Женщины, в основном пожилые, махали руками, отмахиваясь от благодарностей Миры: мол, что тут такого, свои же. И ни одна не обронила ни слова о прошлом старосте, ни намёка на то горе, что он принёс. В этом молчании была своя забота — бережная, словно они боялись спугнуть хрупкое счастье, только-только проклюнувшееся в доме.

Когда гости ушли, Мира с дочерьми принялись за дело: одежду развесили на солнышке, чтобы та проветрилась и впитала в себя тепло дня. Так же поступили со всеми вещами, что нашлись в доме: дорожки выбили до лёгкого серого оттенка, подушки и покрывала встряхнули так, что воздух наполнился пылинками, искрящимися в лучах солнца. Дом будто вздыхал и расправлял плечи, возвращая себе прежний облик.

Нираэль то и дело поглядывала на Аксара. Ей было и неловко, и радостно от этих взглядов — словно она украдкой собирала мгновения, чтобы потом, когда он улетит, доставать их из памяти, как драгоценные камешки. Лина, заметив это, легонько пихнула её локтем.

— Любуешься будущим мужем, пока тот не видит? Ай‑яй‑яй, — улыбнулась она, ив её улыбке не было насмешки — только тёплое, сестринское подтрунивание.

— Лина! — вспыхнула Нираэль, но не смогла сдержать улыбку.

— А что? Он же завтра улетает, да? Ты с ним?

Нираэль замерла, будто прислушиваясь к себе, к тому, как внутри сплетаются страх и решимость.

— Я? — тихо переспросила она. — Страшно. Но при этом я понимаю: если откажу сейчас, то потом пожалею. И сама пойду сквозь лес духов, лишь бы увидеть его поскорее.

— Настолько сильная связь? Иногда мне кажется это жутким, — призналась Лина, но тут же поспешно добавила: — Не в плохом смысле. Просто… это как смотреть на молнию и знать, что она ударит туда, куда должна.

— Почему? Мне даже нравится, — голос Нираэль зазвенел от чувств. — Мы будто одно целое. Я, конечно, не так ярко слышу его эмоции, но порой чувствую их — и это потрясающее чувство, Лина. Как будто мир становится чуть больше, чем был раньше.

— Будет жалко, что мы не побываем на вашей свадьбе, — тихо вздохнула Лина.

— Мы обязательно придём к вам и сыграем ещё одну, здесь, для вас. Семейную, шумную, весёлую, — пообещала Нираэль, и в груди у неё защемило от мысли, что эта семья — её корни, её тихая гавань.

— А разве, когда ты станешь его женой и свяжешься с тем миром, так можно?

— Да, — кивнула Нираэль. — Раз в месяц, почти на неделю. Думаю, этого достаточно. Но если у него будут важные дела в королевстве, то могу пропустить месяц, другой… — Она запнулась, и от этой мысли ей самой стало грустно.

— Это нормально — скучать, милая, — к ним подошла Мира, положила ладонь на плечо дочери. — Тебе тоже нужно строить свою семью и жизнь. За нас не беспокойся: у нас всё налаживается. Меня взяли на работу в новую кондитерскую — буду украшать десерты для витрины и продавать. Правда, я больше думала, что возьмут на кухню как повара… Но я рада и этому: не так много тяжёлой работы.

— Ещё я слышала, что для детей хотят сделать бесплатное образование, — вдруг вспомнила Лина слух, который кружил по рынку. — Научат грамоте, счёту и чтению. А вот уже освоить профессию — тут нужно будет заплатить.

— Это же будет просто замечательно! — воскликнула Мира, и в её голосе прозвучала такая искренняя радость, что Нираэль невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Видишь, Нира, всё у нас будет хорошо. Пора тебе и о себе подумать. Мы справимся. И за свадьбу не переживай: мы будем рады тебе всегда, моя милая.

Нираэль не выдержала и расплакалась — не от горя, а от того, как много в этих словах было любви, принятия и тихой силы. Мира крепко обняла дочь, прижала к себе, и на мгновение весь мир сжался до этого объятия.

— Нираэль, всё хорошо? — к ней подошёл Аксар, в его голосе слышалась тревога, но он старался держаться спокойно, не нарушать этот хрупкий момент.

Мира и Лина, улыбнувшись, тихо отошли в сторону, давая им поговорить.

— Ты боишься оставить родных? Я всё пойму, правда, — начал Аксар, но Нираэль покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Нет. Если не решусь сейчас, то потом будет сложнее. Я готова. Я пойду завтра с тобой.

— Ты же понимаешь, что мы не вернёмся сюда около месяца? — уточнил он, и в его взгляде читалось: «Скажи, если это слишком».

— Да, — твёрдо ответила Нираэль. — Я понимаю. И я хочу этого.

— К вам можно? — из‑за калитки послышался женский голос. На пороге стояла Мейра в платье цвета фисташки, а рядом с ней — девушка в лимонном платье. Они были похожи, будто весна и лето встретились на одной тропинке. В руках у каждой был ягодный пирог, тёплый, ещё пахнущий печью.

— Мейра! — Мира тут же пошла встречать гостей. — Что же вы стоите? Проходите скорее! Кто это с тобой?

— Это моя дочь, о которой я говорила.

— Здравствуйте, я Рене, — тихо, но уверенно произнесла девушка, слегка склонив голову.

— Очень приятно, — улыбнулась Мира. — Кира, Тара! Вскипятите воду, будем пить чай!

— Хорошо! — отозвались девочки, и в их голосах звенела радость от того, что дом снова наполняется людьми.

Что было замечательно в новом доме, так это то, что Эриан когда‑то сделал большой овальный стол — добротный, из тёмного дерева, с гладкой, отполированной годами поверхностью. И сегодня за ним впервые уместилась вся семья. Хватило места всем, и Мейре с Рене и даже Дроку.

Они смеялись, шутили, ели пироги, пробовали гостинцы, пили дивный чай, заваренный с травами, собранными в лесу. Разговоры лились рекой: о мелочах и о важном, о прошлом и о будущем. В семье Вейра наступали долгожданные перемены — не громкие, не сверкающие, а тихие, как рассвет, но оттого не менее настоящие. Хорошие времена наконец пришли.

Глава 32. Нираэль

Никогда бы не подумала, что лес духов настолько широкий между нашими мирами — будто он не просто граница, а целая вселенная, сотканная из шёпота и теней. Пока мы летели, я прижималась к груди Аксара, чувствуя жар его мышц, и пыталась унять дрожь не от холода, а от того, насколько всё вокруг было чужим и в то же время манило своей красотой. Воздух тут был другим — гуще, будто в нём плавали крупицы звёздной пыли; он пах озоном, горячим камнем и чем‑то пряным, незнакомым.

Когда лес наконец расступился, передо мной открылся город, и я замерла, забыв даже дышать. Он горел огнями: были зажжены все фонари, их свет сплетался в золотистые дорожки, стекавшие по мостовым. Светился и каждый дом — в окнах мерцали лампы, будто внутри теплились маленькие солнца. А над крышами, в тёмном небе, мелькали силуэты других драконов. Их крылья были куда меньше, чем у Аксара сейчас, — казалось, они порхают, как огромные ночные бабочки.

Внизу нам махали, кричали, свистели, и волна радости накрыла меня с головой, хотя я понимала, что все эти крики — для него.

— Они так радуются тебе, моя прекрасная Лумина, — прошептал Аксар, чуть наклоняя голову, чтобы я услышала его сквозь свист ветра и гул толпы.

— Мне? — я невольно улыбнулась, но тут же покачала головой. — Я думала, так приветствуют своего принца.

— Принцем я побуду ещё недолго, — спокойно ответил он, и в его голосе не было ни гордости, ни тревоги — только принятие. — Потом приму все обязанности отца. Это тоже не быстро, но мы всё успеем.

Он плавно опустился на широкой площадке у стен замка. Здесь камни были выложены особым узором, и даже в полумраке я разглядела тонкую резьбу — будто кто‑то выводил на них древние песни. К нам тут же подошёл крепкий мужчина с проседью в тёмных волосах; в его осанке чувствовалась сила, а в глазах — усталость, смешанная с искренней радостью.

— Я уж думал просить духов впустить, чтобы позвать тебя, — произнёс он, чуть склоняя голову в почтительном кивке, но без лести.

— А что, Пхат, есть проблемы? — Аксар поставил меня на землю и тут же убрал драконью сущность.

— Нет, всё прекрасно, — улыбнулся Пхат. — Лишь ваша сестра несколько раз на дню прибегала спросить, не вернулись ли вы.

— Инэя, негодница, — в голосе Аксара прозвучала ласковая укоризна. — Они же ещё не спят?

— Нет. Я только от них. Она с королевой пьют чай в её покоях.

Аксар тихо рассмеялся, и этот звук, такой живой и тёплый, вдруг сделал замок чуть менее грозным.

— Пхат, познакомься, это Нираэль.

— Рад познакомиться с вами, вы — само воплощение ангела, госпожа, — Пхат поклонился мне так низко, что на секунду стало неловко. — Для Эстерры это добрый знак. Прошу за мной, я вас провожу.

— Не стоит, Пхат, — Аксар снова улыбнулся и легонько похлопал мужчину по плечу. — Я прекрасно знаю дорогу, а ты сам иди отдыхай. Ты и так сегодня наверняка на ногах с рассвета.

Пхат хотел было возразить, но, встретив спокойный взгляд Аксара, лишь кивнул, ещё раз поклонился мне и, бросив на принца короткий тёплый взгляд, пошёл прочь, растворяясь в свете фонарей.

Мы остались одни посреди площади, и вдруг шум города будто стал тише, оставив нас в маленьком островке тишины. Я огляделась, стараясь запомнить каждую деталь: узор на камнях, отблеск света на бронзовых шпилях, далёкий смех где‑то в переулке.

— Тут… невероятно, — наконец прошептала я, не в силах подобрать других слов. — Совсем не так, как я себе представляла.

Аксар посмотрел на меня, и в его сапфировых глазах, вспыхнули золотистые искры — то ли от фонарей, то ли от чего‑то внутри него.

— Это только начало, — тихо сказал он. — Завтра ты увидишь больше. А сегодня… сегодня тебе нужно отдохнуть. И познакомиться с Инэей. Она не уснет пока не познакомится с тобой.

Я кивнула, чувствуя, как в груди смешиваются волнение и странное, почти детское предвкушение.

— Знаешь, — вдруг призналась я, — когда мы летели над лесом, мне казалось, что я теряю саму себя. Будто этот лес стирает всё привычное. Но сейчас… сейчас я чувствую, что обретаю что‑то новое.

Аксар не ответил сразу. Он просто взял меня за руку, переплетя наши пальцы, и повёл вперёд.

— Ты не теряешь себя, Нираэль, — сказал он наконец, не оборачиваясь, но так, будто эти слова были для него важнее всего на свете. — Ты просто добавляешь к себе ещё одну грань. И эта грань — самая прекрасная.

Внутри замок был безумно красив и огромен — я никогда не видела ничего подобного. Даже сейчас, когда его освещали лишь факелы и свечи, он казался не просто величественным, а по-настоящему волшебным: пламя отбрасывало на стены танцующие тени, и казалось, будто сам камень хранит древние тайны.

Мне понадобится много времени, чтобы запомнить каждый поворот, каждую лестницу и понять, в какую дверь лучше не заходить. Мы поднялись на третий этаж и снова пошли по коридору. Пол был устлан длинной ковровой дорожкой — она приглушала наши быстрые шаги, и от этой тишины становилось только волнительнее. Сердце в груди стучало всё сильнее.

Аксар ощутил моё волнение и страх: он сжал мою руку чуть крепче и остановился у двери. Двое стражников поклонились и распахнули створки.

Первое, что бросилось мне в глаза, — кровать: огромная, с множеством подушек. У меня никогда не было своей комнаты, что уж говорить о такой кровати… Я на мгновение замерла, пытаясь унять дрожь и не выдать, насколько всё это меня ошеломляет.

— Сынок! — из кресла поднялась женщина. Волосы её были собраны в простую косу, на ней уже было ночное платье, а сверху накинут халат.

Аксар отпустил мою руку и крепко обнял маму. Она была красива, и теперь я поняла, чьи у него глаза — те же глубокие, тёплые, в которых всегда живёт забота.

— Мама, как ты себя чувствуешь?

— Я в порядке, хватит обо мне. Познакомь нас скорее.

— Нираэль, это моя мама, действующая королева Эстарры Ирис Хейвен.

— Мне очень приятно с вами познакомиться, — я постаралась вежливо поклониться, но не успела — тёплые руки легли мне на плечи.

— Не нужно кланяться, милая. Дай лучше погляжу на тебя. Какая же ты чудесная! Хочешь, верь, хочешь, нет, — она очень осторожно коснулась моих волос, — но такой оттенок здесь не встречается. Это редкость.

— Но он существует в легендах о Луминах, матушка! — голос слева заставил меня вздрогнуть.

Я повернулась и увидела девочку — она была примерно того же возраста, что и близняшки из моего родного города. Огромные синие глаза смотрели на меня не мигая, тёмные волосы были собраны для сна.

— Я Инэя. Ты такая красивая! А у тебя точно нет крыльев? — она заглянула мне за спину, будто надеялась хоть краешком увидеть то, о чём читала в легендах.

— Не припомню, чтобы они у меня когда‑нибудь были. Кто знает, может, ещё не появились, — я тепло улыбнулась, стараясь не выдать неловкость.

Принцесса просияла ещё больше.

— Лумины приходят тогда, когда чёрные тучи нависают и грозят новой бедой. Их светлый лик и белые крылья разгоняют тьму и проливают чистый свет. Они — предвестники добрых вестей и больших перемен, — серьёзно произнесла Инэя, будто цитировала древнюю книгу слово в слово.

Я коротко взглянула на Аксара — он уже подошёл ко мне ближе, будто хотел встать между мной и этими легендами, которые грозили накрыть меня с головой.

— Инэя, Нираэль — не ангельское существо, она просто человек. Не нужно навешивать на неё то, к чему она даже не причастна.

Принцесса обиженно посмотрела на брата, скрестила руки и отвернулась.

— Я просто поделилась с ней кусочком легенды, — буркнула она.

— Не злись. Я в порядке. Этот мир для меня новый: истории, легенды, магия — всё это в новинку. Я буду не против послушать что угодно, лишь бы узнать ваш мир получше и стать ближе к нему… и к тебе.

— Какие чудесные слова, Нираэль, — улыбнулась мне королева. — Вы, наверное, устали с дороги. Я велела заранее подготовить комнату для твоей невесты. Кстати, милая, у тебя с собой совсем ничего нет, только этот маленький узелок…

— Наш дом сгорел, поэтому у меня ничего с собой нет.

— Сгорел? — воскликнула Инэя, тут же забыв про свою обиду. — Как ты допустил это, Акс?!

— Я? — он был поражён таким напором. — Я помог потушить поджог и спас всю её семью!

— Всё же в порядке? — мама Аксара выглядела взволнованной.

— Никто не пострадал, Ваше Величество… — начала я, чуть склонив голову, но тут же запнулась: слова прозвучали слишком холодно, слишком отстранённо для той теплоты, что уже витала в покоях. Подняв глаза на королеву Ирис, я неловко сцепила пальцы. — Простите, я… я не знаю, как правильно к вам обращаться. Боюсь сказать что‑то не то.

Королева улыбнулась — не величественно, а по‑домашнему, так, будто перед ней стояла не невеста её сына, а долгожданная гостья. В её взгляде не было ни строгости, ни испытания — только искреннее тепло.

— Знаешь, — мягко произнесла Ирис, подходя ближе и легко касаясь моей руки, — дворцовые титулы хороши на приёмах и советах. А здесь, между нами, они только мешают. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя чужой в этом доме.

Она чуть наклонила голову, будто подбирая слова, которые не прозвучат как приказ, а станут приглашением.

— Если тебе комфортно, можешь звать меня «матушка». Или, если это пока слишком… «тётя Ирис» — мне будет приятно. Даже просто «Ирис», если так легче. Главное, чтобы тебе было спокойно рядом со мной.

Я на мгновение задержала дыхание, а потом робко улыбнулась.

— «Матушка»… — тихо повторила я, пробуя слово на вкус. — Если вы не против… мне это очень нравится.

Ирис тихо рассмеялась и, не раздумывая, притянула меня к себе в лёгкое, бережное объятие.

— Конечно, не против, милая. Теперь ты часть нашей семьи. А в семье не должно быть холодных слов.

***

Месяц тянулся, будто целую вечность — каждый день был похож на предыдущий, и всё же в этой похожести прятались крошечные отличия, которые я ловила, как солнечные зайчики. Аксара почти не было рядом: его готовили к передаче титула короля, а заодно — к свадьбе, и каждое утро уводило его туда, где решения тяжелее любых камней, а слова должны быть выверены до последней буквы. Я видела его лишь урывками: в коротких взглядах через зал, в паре фраз у лестницы, в вечерних посиделках, когда он приходил ко мне уставший, с тенью напряжения в уголках глаз, и первым делом извинялся.

— Прости, что опять почти не видел тебя. Прости, что этот месяц — как пропасть между нами.

А я только улыбалась и качала головой, будто могла одним этим движением стереть его вину.

— Не надо. Ты делаешь то, что должен. А я здесь. И я жду.

Но внутри всё равно что-то ныло, тихо и настойчиво, как застарелая царапина, которая не заживает. Мне хотелось не просто ждать — хотелось быть полезной, хоть чем-то помочь, хоть держать свечу, пока кто-то пишет указы. Я рвалась занять свои руки, сделать хоть что-то, чтобы время не текло сквозь пальцы, как песок. Но мне не позволяли. Невесте не положено помогать. Невесте положено быть безупречной, спокойной, лёгкой, будто она парит над суетой, а не сгорает от желания схватить метлу, замесить тесто или хотя бы переставить книги на полке.

Единственным делом, которое мне доверили, стали мерки для свадебного платья. Портниха водила лентой, записывала цифры, а я стояла, стараясь не шевелиться, и думала, что даже это — уже что-то. Пусть не помощь, но хотя бы причастность.

Каждый день матушка Ирис давала мне уроки этикета: как входить в зал, как держать спину, как делать поклон, чтобы в нём чувствовались и уважение, и достоинство, а не робость. Она рассказывала легко, без строгости, иногда вдруг улыбалась, вспоминая свою молодость, и в эти моменты её улыбка становилась по-настоящему прекрасной — не царственной, а живой, тёплой, такой, что хотелось улыбаться в ответ.

— Знаешь, когда я впервые вошла в этот зал в качестве королевы, я чуть не споткнулась о собственный шлейф, — признавалась она, чуть склонив голову. — И подумала: «Ну вот, все сейчас решат, что я ничего не стою». А потом поняла: главное не в том, чтобы ни разу не оступиться. Главное — встать и пойти дальше.

И я слушала, впитывала каждое слово, пыталась запомнить не только движения, но и эту её лёгкость, эту способность не терять себя даже среди церемоний.

Я скучала по дому. По запаху свежей выпечки, по смеху Лины, по тому, как мама тихо напевала себе под нос, выпекая фирменные печенья. Иногда тоска накатывала так, что становилось трудно дышать, и тогда я закрывала глаза и вспоминала все счастливые и веселые моменты, что произошли с нами.

Но вечера с Аксаром согревали, делали эту тоску чуть тише. Мы сидели в небольшой гостиной, где огонь в камине шептал свои тихие сказки, и говорили обо всём сразу: о детстве, о страхах, о том, каким он видит своё королевство, а я — свою роль в нём. Он снова и снова извинялся за то, что так занят, и я снова и снова отвечала, что понимаю. И это было правдой. Просто понимать и скучать — не отменяло друг друга.

Теперь всё было почти закончено. Сначала — свадьба. Чуть позже — коронация Аксара и меня. Даже не верится, что жизнь занесла меня в этот высокий замок, окружённый драконами, где лишь мой муж может принять свой настоящий облик. Иногда я просила его показать мне его, хотела увидеть, каким он бывает, когда сбрасывает человеческую форму и становится тем, кем рождён. Но он отказывался.

— Ещё не время, — говорил он спокойно, но в его голосе слышалось что-то большее, чем просто запрет. — Когда придёт момент, ты увидишь.

И я кивала, хотя внутри всё сжималось от любопытства. Мне казалось, что, увидев его настоящего, я пойму что-то важное — о нём, о нас, о том, как мы будем править вместе. Но я доверяла его «ещё не время» так же, как доверяла его извинениям и его усталости.

Иногда ночью, лёжа в своей комнате и слушая далёкий гул замка, я думала: скоро всё изменится. Не просто станет другим — станет настоящим. И тогда уже не придётся ждать урывков времени, не придётся учиться поклонам и словам, которые звучат как заклинания. Тогда начнётся наша настоящая жизнь. И я была готова к ней. Почти.

Глава 33. Аксар

Всё к коронации было готово — даже два ритуала успели провести. К свадьбе, которая состоится буквально на следующий день, тоже. Приглашений я подписал столько, что рука до сих пор ноет при одном воспоминании об этом. Два дня назад Пхат передал: на все пришёл положительный ответ.

Я был рад — понимал, как много это значит для королевства. Но вот как отреагирует Нираэль, боялся даже представлять. Она ведь никогда раньше не бывала на подобных торжествах. И нет, я не переживал, что она вдруг оступится или побоится сказать лишнее. Это всё были мелочи, пустяки.

Меня тревожило совсем другое — то, как она будет ощущать себя внутри этого вихря. В последнее время я улавливал от неё столько грусти, волнения и тоски, что совет уже начал поглядывать на меня с беспокойством. Наша связующая нить была прочной, сильной — но могла стать ещё крепче, нерушимой.

По традиции её укрепляли лишь после свадьбы и подписания официального документа. Я жил в предвкушении этого момента, ловил каждое мгновение, будто оно тянулось дольше обычного. Для драконов это значило очень многое: мы увидим, как наши нити сплетутся, как на мгновение проступит наша общая аура — яркая, неповторимая, словно рассвет, рождённый из двух огней.

Последнюю неделю я все чаще встречал в покоях Нираэль свою сестру. Она приходила с книгами, картами, рассказывала многое об Эстарре, и самое главное о легендах. Инэя обожала их, собирала по ним информацию, где-то дописывала то что смогла отыскать сама.

Тихо приоткрыв дверь — не нараспашку, а ровно настолько, чтобы проскользнуть взглядом в комнату. В коридоре горели факелы, но здесь, внутри, свет был мягче: несколько свечей отбрасывали на стены тёплые, живые тени, а у окна, где ткань занавески чуть колыхалась от ночного ветра, сидели Нираэль и Инэя. Они устроились прямо на полу, подложив подушки, и выглядели так, будто весь замок для них — огромная, манящая тайна, которую нужно разгадать до рассвета.

Инэя говорила быстро, с восторгом, размахивая руками, будто пыталась поймать в воздухе образы тех существ, о которых рассказывала.

— А Лумины, они ведь не просто красивые! Они чувствуют, когда над миром сгущается тьма, и тогда их крылья начинают светиться сами по себе. Не ярко, а так… будто внутри у них горит маленький фонарь. И знаешь, что самое интересное? Они не могут солгать. Ни слова. Даже если очень захотят.

Нираэль слушала, чуть наклонив голову, и в её глазах отражался свет свечи — он делал их глубже, спокойнее, хотя в улыбке пряталось нетерпение.

— А другие существа? Ты обещала рассказать про другого ангела.

Инэя на секунду притихла, будто проверяя, не слишком ли далеко зашла, а потом понизила голос, словно боялась, что кто-то подслушает.

— О них не принято говорить громко. Ангел Смерти. Он приходит чтобы забрать самое ценное что у тебя есть в обмен на любое твое желание. Его зовут Тха‑Рен. Он не любит огонь, злится, если видит пламя. И оставляет после себя холод — такой, что даже камни покрываются инеем.

Нираэль вздрогнула от того, как живо Инэя это рассказывала. Моя сестра верила во все это, и злилась на тех кто не верил ей, говорил что это глупости. Что сколько лет он запечатан наверняка давно сгинул в небытие.

— И дети его боятся?

— Ещё как! — хихикнула Инэя, но тут же посерьёзнела. — Но мама говорит, что нам нечего бояться — дракон воплощение огня, мы в безопасности.

Я замер в проёме, не решаясь войти, но потом Инэя заметила меня.

— Акс! Ты подслушиваешь? — она вскочила на ноги. — Мы тут про Тха‑Рена говорили. Ты ведь знаешь про него больше, чем все книги! Расскажи что-нибудь!

Я медленно вошёл, прикрыв за собой дверь, и присел на край скамьи, не сводя глаз с Нираэль.

— Я не подслушивал, — спокойно ответил я, чуть улыбнувшись. — Просто хотел убедиться, что вы не уснули, пока я разбирался с последними бумагами.

— Бумаги? — фыркнула Инэя. — Да ты ими скоро весь замок завалишь!

— Возможно. Но если хочешь, я расскажу про Тха‑Рена. Только не для того, чтобы напугать.

Я перевёл взгляд на Нираэль, накрыл ее ладонь своей и приступил к рассказу.

— Тха‑Рен… он не выбирает, где появиться. Он приходит на зов, туда где равновесие души вот-вот нарушится. Он чудовище, которое оставляет погибать человека без души. Да, драконы в безопасности, но насколько мне известно он давно запечатан, чтобы не наводить смуту.

— Погибать? Но Инэя говорила, что он забирает душу за желание, не саму жизнь, — нахмурила брови Нира.

— Это верно. Но что, по-твоему, представляет собой душа? — Инэя склонила голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям. — Наши чувства, эмоции, воспоминания, желания, потребности… Всё это постепенно угасает. Он забирает самое ценное, а желания — лишь способ тебя привлечь, одурачить. Ведь после согласия тебе станет всё равно — исполнилось ли загаданное или нет.

— Знаешь, он чем-то похож на стражей, только те не забирают души в обмен на желание.

— Главное, при них этого не говори, — прошептала Инэя.

— Верно. Они терпеть не могут, когда их с ним сравнивают.

— Они знакомы?

— Все существа в той или иной степени знают друг друга. И они не исключение. Лес духов — это светлая часть мира. А этот ангел — лишь тень. Густая, плотная, вязкая… Наступишь — и уже не выбраться. Ничто не сломит его замок. Инэя, тебе не пора бы уже спать? — не любил я эту историю, хоть и знал про неё достаточно много.

— Акс, ты ведь помнишь, что нельзя видеть невесту до свадьбы? — сощурилась сестра, игнорируя мой вопрос.

— Ах ты негодница! — я рванулся к ней, чтобы защекотать, но Инэя была шустрее: метнулась в сторону и выскользнула за дверь прежде, чем я успел её поймать.

— Ловко же ты её выпроводил, — хмыкнула Нираэль.

— Она до смерти боится щекотки, — я довольно улыбнулся, мы остались наедине. — Волнуешься? — не мог перестать ощущать тревожные импульсы, что исходили от неё.

— Немного. Это ведь не просто свадьба… Это королевская свадьба! На меня будет смотреть столько людей… Чем больше об этом думаю, тем сильнее дрожат руки. Но больше всего мне больно от одной мысли: мои родные не увидят меня в этот день, не смогут поздравить. Они даже не знают, что у меня завтра свадьба! А после… сколько нам придётся ждать, прежде чем мы сможем их навестить?

Я подошёл к окну и тяжело вздохнул. Над городом висел едва заметный серп луны — такой тонкий, что казался не настоящим, а нарисованным серебряной иглой на бархате ночи. Ещё неделя — и он исчезнет вовсе, растворится в темноте новолуния.

— Нужно будет подождать ещё неделю.

— Так долго? — в её голосе прозвучала такая тихая обида, что сердце сжалось. Её и без того переполняли тревоги, а мой ответ только добавил им веса.

Я уже хотел подойти, обнять, сказать хоть что-то, что прогонит эту тень с её лица, но в покои постучали, и вошли служанки Ниры.

— Ваше высочество, простите за беспокойство, но вам пора в свои покои. Нираэль, и вам нужно как следует выспаться перед торжеством.

— Я понял, — с неохотой отпустил её ладонь и сделал шаг назад.

— Принц Аксар?

Я обернулся. В дверях стоял Пхат.

— Пхат? Что-то случилось? — мы направились в мои покои.

— Нет, ваше высочество. Я с докладом. Гости с дальних островов благополучно добрались и уже готовятся ко сну. Вся стража проинструктирована и готова к завтрашней церемонии. Смею заверить: всё пройдёт без проблем и сюрпризов. Можете не волноваться и просто наслаждаться завтрашним праздником.

— Спасибо, Пхат. Отличная работа.

— Рад служить вам, принц Аксар.

Он уже почти ушел, но вдруг снова шагнул ко мне. Лицо его стало чуть более напряжённым, будто он подбирал слова.

— Всё же есть один вопрос… если позволите.

— Говори.

— На коронации народ желает увидеть ваш драконий облик, хотят воочию увидеть благословение от Леса духов.

— Это обязательно?

— Не обязательно, но… очень желательно.

— Я подумаю. Ступай.

Пхат поклонился и ушел. Никогда я не стремился к обращению — это было целью брата, его дорогой. А я… я просто благодарен за то, что теперь могу поднять Нираэль на руки и взлететь, без боли, без страха, что далеко мне не улететь. Гнев и ярость, что годами тлели во мне, превратились в ровно горящее пламя — спокойное, надёжное. И это не могло не радовать. Но мысль о том, чтобы снова выпустить наружу ту часть себя, от которой столько лет пытался держаться в стороне, царапала изнутри.

Меня пугала эта форма: в драконьем обличье человеческая часть словно растворяется, теряется на фоне огромного существа. Я боялась, что однажды изменюсь и стану такой же, как мой брат — будто пламя поглотит всё, что во мне было хрупкого и живого. Если когда‑нибудь у меня будет выбор не обращаться — я выберу остаться собой.

Глава 34. Эстарра

Королевство замерло в торжественном предвкушении — и в то же время жило, дышало, звенело от голосов и шагов. Эстарра готовилась к свадьбе наследного принца так, будто сама земля хотела стать достойной этого дня. Улицы, обычно строгие и деловые, расцвели: на балконах висели полотнища из лёгкой ткани, на площадях стояли корзины с цветами, а в воздухе витал запах свежих трав и горячего хлеба — словно город решил не просто принять гостей, а накормить и согреть каждого.

Во дворе замка и на прилегающих улицах собрались представители самых разных народов: крылатые полудраконы из горных долин, хранители ветра в длинных плащах, чьи лица были расписаны тонкими узорами, посланники лесных кланов с венками из сухих листьев и серебряных нитей, послы с далёких берегов, чьи одежды переливались, как чешуя морских рыб. Здесь не было единого стиля — и в этом многообразии чувствовалась сила Эстарры: она умела быть домом для всех, кто чтил равновесие.

В центре всего этого великолепия, у древнего каменного алтаря, выстроенного ещё в те времена, когда драконы ходили по земле не в человеческом облике, стояла королева Ирис. Рядом с ней — Пхат. Ему доверили такое ответственное задание как принять клятвы и объявить их мужем и женой.

А потом все взгляды обратились к главным героям дня.

Невеста шла медленно, и в этом шаге не было ни спешки, ни робости — только достоинство, которое она обрела за эти дни. Её светло‑серебристые волосы струились по плечам, будто сотканные из лунного света, а глаза, небесно‑синие, казались глубже обычного — в них отражалось и волнение, и радость, и тихая уверенность. Аксар смотрел на неё так, словно видел не только её, а весь их будущий путь, и в его взгляде не было ничего, кроме спокойствия и готовности идти рядом.

Перед ними, чуть забегая вперёд и рассыпая лепестки белых и алых цветов, бежала Инэя. Она то и дело оборачивалась, чтобы убедиться, что лепестки ложатся ровно, и каждый раз, замечая улыбку Нираэль, сама расплывалась в счастливом смехе. Для неё этот путь был не церемонией, а самой настоящей магией: ведь если лепестки лягут правильно, счастье будет долгим, а дом — полным света.

Когда пара остановилась у алтаря, Пхат вышел вперёд и встал между парой. На нём был парадный камзол, но в нём он выглядел не как придворный, а как тот самый Пхат, который и в дождь, и в бурю всегда оказывался рядом. Он чуть склонил голову — сначала Аксару, потом Нираэль, а затем спокойно, так, будто говорил не перед тысячами гостей, а только для них двоих, произнёс:

— В нашем доме не принято клясться небом или огнём. Мы клянёмся тем, что знаем наверняка: делом, верностью и тем, сколько раз мы прикрывали друг другу спину. Аксар, ты вырос на моих глазах. Я видел, как ты учился держать слово и как тяжело тебе давались те дни, когда приходилось его нарушать. И я рад, что теперь у тебя есть тот, ради кого слово станет крепче стали. Нираэль, ты пришла в этот дом не по праву крови, а по праву сердца — и этого достаточно. Если вы готовы произнести свои клятвы и связать свои пути, скажите это здесь, перед всеми, кто пришёл стать свидетелями.

— Я клянусь, что буду стоять между тобой и любой бурей, какой бы силы она ни была. Клянусь, что даже когда мой облик станет грозным, а голос — громом, моя суть останется прежней: я буду тем, кто любит тебя и бережёт твой свет. Я буду помнить, что твоё спокойствие — моя главная победа, а твоя улыбка — мой самый дорогой дар.

Нираэль чуть наклонила голову, собираясь с мыслями, а потом подняла глаза — и в них вспыхнул тот самый свет, о котором шептали легенды.

— Я клянусь быть твоим тихим местом, куда ты сможешь возвращаться, даже если весь мир станет слишком громким. Клянусь не бояться твоей силы, потому что вижу за ней тебя — того, кто первым заметит, если мне станет холодно, и кто всегда найдёт нужные слова. Я буду учиться понимать твой мир, но никогда не забуду свой. И где бы мы ни были, я буду помнить: мы — одно целое, даже когда идём разными дорогами.

Пхат кивнул, взял со столика два кольца, повернул их так, чтобы металл поймал свет, и протянул паре:

— Пусть эти кольца напоминают вам: даже когда путь станет тёмным, вы не одни. Одно слово, один взгляд — и тот, кто рядом, поймёт.

И наконец, когда клятвы прозвучали, а кольца заняли своё место, Аксар осторожно коснулся пальцами подбородка Нираэль, заглянул ей в глаза — и мир вокруг будто замер на мгновение. А потом он наклонился и поцеловал её.

Толпа взорвалась радостными криками, лепестками, смехом и звоном маленьких колокольчиков, которые кто‑то догадался раздать детям. Инэя закружилась на месте, подбрасывая в воздух последние лепестки, а королева Ирис тихо улыбнулась, приложив ладонь к груди, будто хотела удержать в себе этот момент навсегда.

Свадьба началась не с фанфар, а с тихого, но нерушимого обещания. И Эстарра, раскинувшая свои улицы и башни, приняла его — как принимает рассвет: без спешки, с достоинством и радостью.

Музыканты заиграли, столы ломились от блюд, и гости постепенно разбились на группы: кто-то танцевал, кто-то уже наливал второй кубок, а кто-то просто стоял поодаль, наблюдая за новобрачными с выражением, которое трудно было назвать радостным.

У дальней колонны, в тени, где свет факелов не доставал, собралась тройка полудраконов — двое мужчин и женщина. Их лица были породистыми, движения — сдержанными, и по тому, как они стояли, было ясно: эти привыкли обсуждать дела королевства так, будто сами по себе значат больше, чем любой указ.

— Ну что ж, — негромко произнёс первый, рослый, с тёмной чешуёй на скулах. — Клятвы сказаны. Красиво, ничего не скажу. Только вот что будет дальше?

— А что будет дальше? — спросила женщина, скрестив руки. — Принц женился на девушке без капли магии. Ни драконьей крови, ни родовой силы. Одно название — человечка.

— Человечка, — повторил второй, пониже, с золотистыми волосами, заправленными за ухо. — И не просто человечка, а воплощение Лумины. По легенде. По драконьей легенде, если быть точным. А что по факту? По факту — девочка с необычным цветом волос и небесными глазами. В моём роду таких феноменов на каждое поколение хватает.

— Не преувеличивай, — бросил первый. — Такого оттенка волос здесь и правда не видели. Но ты прав в главном: она не Лумина. Она — подобие. Отражение. Красивое, ладное, но… подделка.

Слово повисло в воздухе, как дым от погасшей свечи.

— А королева носится с ней, — продолжила женщина, чуть наклонив голову в сторону алтаря, где Ирис стояла, разговаривая с кем-то из послов. — И принцесса тоже. Инэя вообще смотрит на неё как на чудо. Это, конечно, трогательно. Но трогательность не передаётся по наследству.

— Вот именно, — подхватил второй. — Наследник. Вот что меня беспокоит. Каким будет ребёнок от человека и дракона? Полукровка без силы? Или, что ещё хуже, такой, кого ни один род не признает? А если она вообще не сможет выносить? Человеческое тело — хрупкое. Наши женщины вынашивают месяцы, иногда больше года. А она? Она просто… разорвётся.

— Не говори так громко, — буркнул первый, оглянувшись.

— А что? Все думают. Я просто говорю вслух.

— Все думают — да. Но не все говорят. Потому что если принц услышит…

— Принц не услышит. Он занят невестой. Смотрит на неё так, будто она единственная в зале.

И они перевели взгляд на Аксара — и замолчали, потому что в этом взгляде действительно было что-то такое, от чего любые слова о хрупкости и подделках казались мелочными.

Но слова уже звучали. И они летели дальше, по залу, как невидимые искры.

Другая группа — постарше, солиднее — стояла у стола с напитками. Один из них, седой, с тяжёлым подбородком и знаками рода на вороте, говорил тихо, но твёрдо:

— Я уважаю выбор наследника. Но я не могу не задать вопрос: что будет с линией? Если от неё не будет наследника, если она не выдержит… Аксар останется последним. Рода больше нет. Конец.

— Ты слишком мрачен, — ответил сосед, помоложе.

— Я реалист, — произнёс седой, постукивая пальцем по краю кубка, будто отбивая ритм собственных мыслей. — Легенды — это легенды. А трон требует крови. Настоящей, драконьей. Как только стражи равновесия допустили этот абсурд?

— И то верно, — поддакнул его сосед, чуть наклоняясь вперёд. — Почему бездействовали? Разве не их долг — следить, чтобы равновесие не нарушалось ещё на пороге?

— С судьбой нельзя играть, — тихо вставил третий, глядя куда‑то в сторону, будто видел не зал, а невидимую нить, протянувшуюся сквозь годы. — Если она уже повязала тебя с кем‑то, пока тот жив, нить будет прочна и нерушима. Её не разорвать ни мечом, ни приказом.

— И её даже нельзя было убить, — вздохнула женщина, и в этом вздохе прозвучала не скорбь, а досадливая усталость, будто сама мысль о Нираэль была для неё мелкой, но назойливой помехой. — Она — вторая чаша весов. Равновесие не позволит её тронуть.

— Ты что вообще говоришь такое? — резко обернулся к ней один из мужчин, и в его взгляде мелькнуло искреннее возмущение.

— А что я такого сказала? — женщина чуть приподняла бровь, словно удивляясь его реакции. — Было бы всё куда проще, сложись иначе. Но сложилось так. И теперь мы вынуждены принимать это как данность.

— Я вообще считаю, что Эстарра теперь под ещё большей защитой, чем раньше, — спокойно возразил другой, чуть понизив голос, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Принц Аксар и Нираэль — часть равновесия. Пока они живы и здоровы, мы будем проживать спокойную жизнь. Не стоит искать угрозу там, где она лишь в наших страхах.

— А мне вот интересно… — женщина снова заговорила, и её глаза на мгновение сверкнули жёлтым светом, будто в них отразился отблеск далёкого пламени. — Сколько живут человеческие создания? Без силы, без магии… Мы, драконы, — древние создания, что живут довольно долго. А она?

Они все посмотрели на невесту, что стояла чуть в стороне от Аксара — он на минуту отошёл, чтобы принять поздравления от одного из послов, и она осталась одна, у колонны, пытаясь перевести дыхание после всего, что произошло за этот вечер. Она улыбалась — привычно, тепло — и в этой улыбке не было ни капли фальши.

И тогда слова долетели до неё.

Не все — только два обрывка, два кусочка чужого разговора, которые прорвались сквозь шум зала, будто кто-то специально шепнул их ей прямо в ухо.

«…подделка…»

И чуть позже, другим голосом, из-за спины:

«…Аксар останется без наследника…»

Она не обернулась. Не стала искать, кто это сказал. Просто стояла и смотрела перед собой — на зал, на гостей, на Ирис, которая смеялась чему-то, на Инэю, которая кружилась с лепестками, на Аксара, который шёл к ней с двумя кубками и той улыбкой, в которой не было ни тени сомнения.

Улыбка Нираэль не дрогнула. Но внутри что-то замерзло — тихо, быстро, как первый тонкий лёд на луже, в которую ещё вчера падали солнечные лучи.

Аксар подошёл, протянул ей кубок, наклонился ближе и тихо спросил:

— Ты в порядке? Ты бледная.

— Да, — ответила она, и голос её не дрогнул. — Просто… немного устала. Столько людей, столько всего сразу.

— Хочешь уйти? — он сразу напрягся, но не навязчиво, а как человек, готовый в любую секунду встать между ней и всем миром.

— Нет, — она мягко коснулась его руки. — Не хочу. Это наш день. Я хочу быть здесь.

И она улыбнулась — снова тепло, снова уверенно. Аксар кивнул и поцеловал её в висок, не подозревая, что в этой улыбке, которую он знал наизусть, появилась маленькая, едва заметная трещина.

***

Руна скользнула сквозь тонкую грань между мирами — так тихо, что даже воздух не шевельнулся. В Амбрите, в доме Вейра, царила ночная тишина, и оттого свет, который она развернула в воздухе — небольшой мерцающий экран, — казался почти дерзким. Он висел в полумраке гостиной, отражая всё, что происходило в Эстарре: вот Аксар делает шаг вперёд, вот Нираэль поднимает глаза, вот Пхат произносит спокойные, тяжёлые слова, в которых столько смысла, сколько бывает только в словах тех, кто знает цену тишине.

Руна осталась невидимой — не из страха, а из привычки: в мире, где магия считается чем-то опасным, лучше не оставлять следов. Она подлетела к уху Лины и шепнула, едва шевеля крыльями:

— Свадьба началась.

Лина вздрогнула и быстро огляделась, но никого не увидела. Руна уже сидела у экрана, подогнув прозрачные крылья, и ждала.

Долго ждать не пришлось. Шум, который всегда сопровождает появление магии — лёгкий треск, будто воздух царапают иголкой, — долетел до всех комнат. Первым выскочил Вет, Мира появилась чуть позже, ещё сонная, но уже встревоженная. А следом из дверей хлынули младшие — те, кто спал в дальней комнате и кому обычно запрещалось вставать без зова.

— Ой-ой-ой… — выдохнула Тара, вцепляясь в рукав сестры.

— Это правда она? — подхватила Кира, и они говорили перебивая, как всегда, заканчивая друг за другом.

— Она в белом. — Такая красивая!

— Посмотри, какие волосы!

— Тихо вы! — шикнула на них Лэя, хотя сама стояла, не мигая, и пальцы её сжимали ткань ворота.

— Мне ничего не видно! — Яна на цыпочках потянулась из-за её плеча. — Встань нормально!

Последней вошла Мэй — самая младшая, босая, с растрёпанными волосами. Она не спросила, что случилось, и не стала искать родителей глазами: просто подошла ближе, к самому свету, и, задрав голову, прошептала одно слово, как молитву:

— Нира…

И всё, кроме этого слова, на миг исчезло.

— Что это такое? — не понимала Мира, глядя на мерцающую картинку, где всё было слишком настоящим, чтобы быть сном.

— Это что, Нира? — удивился Вет, тыча пальцем в экран, словно хотел убедиться, что может коснуться изображения.

— Но как это оказалось тут? — Лина всё ещё оглядывалась, будто надеялась увидеть кого-то в углу, кто всё это устроил.

Они стояли, сбитые с толку, не в силах поверить, что видят то, что видят. Близняшки придвинулись вплотную — так близко, что носы чуть не коснулись света, — и Тара робко протянула руку; пальцы прошли сквозь картинку, и она отдёрнула их, разочарованно и восхищённо одновременно:

— Она не по-настоящему.

— По-настоящему, — возразила Яна уже без насмешки, только с той странной, взрослой убеждённостью, которая бывает у детей, когда они видят нечто, чего взрослые объяснить не могут. — Это она. Просто далеко.

И только когда Нираэль заговорила свою клятву, до всех наконец дошло.

Голос старшей сестры — ясный, спокойный, чужой и до боли родной — наполнил кухню, и дети замерли. Даже Тара и Кира перестали шептаться. Мэй сделала ещё шаг вперёд, к самому свету, и Вет машинально поймал её за плечо, не отводя взгляда.

— Моя доченька… — Мира прикрыла рот ладонью и заплакала, не сдерживая слёз, и в этих слезах было столько гордости и облегчения, что казалось, будто она плакала не только за этот день, а за все дни, когда боялась, что у Нираэль не будет своего счастья.

— Мам, ты чего? — Тара вдруг забеспокоилась. — Она же счастливая. Почему ты плачешь?

— Это хорошие слёзы, — сказала Лина, и сама говорила так тихо, будто боялась расплескать их.

— Я тоже хочу такие, — серьёзно заявила Кира, и в её глазах уже стояло своё, готовое вот-вот сорваться.

Мира присела, чтобы обнять их всех сразу — обеих, Лэю, Яну, упрямую Мэй, — и не сумела ничего сказать. Только держала и гладила по волосам, а на экране Аксар тихо, но твёрдо произносил свои слова, и семья смотрела, как их старшая сестра становится королевой — не по титулу, а по тому, как она держится, как смотрит на своего жениха, как в её глазах нет ни страха, ни сомнений.

И вдруг рядом с первой Руной появилась вторая — её сестра, и вид у неё был такой разъярённый, что даже крылья казались не серебристыми, а стальными.

— Ты что это вытворяешь? — прошипела она, и голос её звучал как треск льда. — Не слышала, что сказал Вейрар? За такие проказы в мире, где нет магии, могут стереть! Это не игра, это равновесие! И эти, — она мотнула головой в сторону замерших людей. — Их тут слишком много. А дети помнят всё. Дети помнят лучше взрослых.

Она щёлкнула пальцами — и экран исчез, будто его и не было, только в воздухе ещё секунду висело лёгкое мерцание, как след от упавшей звезды.

— Ну нет! — вскрикнула Яна и даже топнула. — Верните!

— Верните! Покажите ещё, — подхватила Кира, а Тара протянула руку туда, где только что был свет, — в пустоту, в темноту, уже не понимая, что именно у неё отняли.

— Нира была! — Мэй высвободилась из маминых рук и протянула обе ладони к тому месту, где висел экран. — Она там была!

— Я хотела, чтобы они увидели её! — первая Руна дёрнула сестру за руку, и в её голосе звенели слёзы. — Что ты с ними делаешь, сестра?! Они же её семья! Они должны были это увидеть!

— Они увидели достаточно, — жёстко ответила вторая, хватая сестру за запястье. — Если останутся. Ты рискуешь не только собой.

Она потянула её прочь, но первая Руна на мгновение обернулась, словно хотела запомнить лица этих людей — Миру, всё ещё прижимающую ладонь к губам; Вета, стоящего с вытянутым пальцем посреди кухни, где только что было солнце; Лину, которая будто пыталась удержать в памяти тот миг, когда поняла: это правда, это происходит. И детей — четверых, прижавшихся к матери, и самую маленькую, которая всё ещё стояла с протянутыми руками, будто могла поймать улетевший свет.

А потом Руны исчезли, и в комнате снова стало тихо — только теперь эта тишина была другой: в ней звенела невысказанная радость и лёгкая растерянность.

— Что это было? — первым спросил Вет, и голос его прозвучал хрипло, будто он не уверен, что имеет право задавать такой вопрос.

Никто не ответил.

Тогда первая Руна сделала ещё одно маленькое, почти незаметное движение — не заклинание, не магию, а что-то вроде тихого шёпота в ткань мира. Веки у всех потяжелели; Мэй зевнула, уткнувшись матери в плечо, близняшки начали бормотать что-то про «взрослые разговоры» и уже не спорили, а просто засыпали на ходу. Руна мягко, по одному, вела их по комнатам — в постели, под одеяла, — как будто ничего и не было, как будто весь этот вечер только приснился.

Но картинку она не тронула. Она забрала испуг и не забрала память, и когда улетала ей показалось что в глазах Лины на секунду мелькнуло понимание: она не сошла с ума, она правда это видела. И что завтра утром, когда все соберутся на кухне и начнут осторожно, будто на ощупь, не решаясь назвать вещи своими именами, собирать вечер воедино, именно Лина скажет то, что остальные будут бояться произнести вслух:

— Нира вышла замуж. Мы это видели. Мы точно это видели.

Глава 35. Эстарра

Глубокая ночь легла на Эстарру, но город не спал. На площадях ещё дымили угли костров, и далёкий гул праздника долетал до башен замка — мерно, тепло, как прибой. Вся Эстарра гуляла: пели, танцевали, поднимали кубки за молодых, и, казалось, этой ночью солнцу договорились не вставать.

Здесь, в покоях на верхней галерее, куда вела одна-единственная лестница, охраняемая не стражей, а тишиной, мир звучал иначе. Окно было приоткрыто, ночной ветер едва шевелил занавеску, принося запах трав и чужой смех — такой далёкий, будто он принадлежал другой жизни.

Нираэль стояла у окна. Свадебное платье было снято, и на ней осталась лишь тонкая рубаха, сквозь которую угадывались линии плеч. Серебристые волосы упали вдоль спины, и луна делала их почти прозрачными. Она не оборачивалась, но знала, что Аксар стоит за спиной, — чувствовала его тепло так, как чувствуют приближение огня в холодную ночь: ещё не коснувшись, уже зная, что горячо.

— Там ещё весело, — тихо сказала она, и в голосе её была улыбка.

— Пусть веселятся, — ответил он. — У них праздник. У нас — другое.

— И что же у нас?

Он не ответил словами. Подошёл ближе — так, что между ними не осталось воздуха, — и коснулся её волос кончиками пальцев, едва, будто тронул то, чего нельзя рвать.

И в этот миг она увидела.

Там, где его пальцы коснулись её пряди, вспыхнула нить — яркая, переливающаяся, будто расплавленное серебро, в котором плавился солнечный луч. Она тянулась от его груди к её, невидимая для чужих глаз, а для них — яснее любой дороги.

Нираэль обернулась и попыталась коснуться её ладонью. Пальцы прошли сквозь, не встретив сопротивления, но по коже разлилось тепло, как от воды, нагретой солнцем.

— Это всегда было здесь?

— С того дня, когда я тебя увидел, — сказал он, и в голосе не осталось ни принца, ни воина — только человек, который долго молчал. — Сначала она была тоньше паутины. Теперь…

Нить пульсировала в такт их дыханию и с каждым ударом становилась плотнее, светлее, так, что разорвать её стало бы не невозможно.

Аксар поднял руку и медленно провёл ладонью вдоль её плеча — не касаясь, ведя за собой невидимое. Воздух вспыхнул: его аура проступила наружу, горячая, оранжево-золотая, с живым, диким нутром, как углями раскроенный костёр. И тут же, откликнувшись, вспыхнула её — светлая, чистая, почти белая, как первый снег, ещё не знающий, что его потопчут.

Две ауры сошлись, и на границе родился третий свет — перламутровый, дрожащий, в котором каждая точка соприкосновения вспыхивала, как звезда, успевающая родиться и погаснуть за вздох.

— Есть то, что я должен сделать сегодня, — прошептал он, прижавшись лбом к её лбу. — Пока нить открыта. Пока мы — одно.

— Что? — она подняла глаза, и в них отражался перламутр.

— Я отдам тебе частицу своей силы. Не чтобы ты стала драконом. Чтобы твоё тело выдержало. Если у нас будет ребёнок.

Она замерла. Не спросила — но в глазах читалось то, что она услышала в зале, среди музыки и смеха.

— Я знаю, что говорят, — тихо сказал Аксар. — И знаю, что ты слышала.

— Аксар…

— Тш-ш. — Он коснулся губами её виска. — Мне плевать. Я должен знать, что ты выживешь. Это всё, чего я боюсь, Нираэль. Не трона. Не наследника. Тебя.

Он сел на край постели и потянул её вниз, между своих коленей, так что ей пришлось посмотреть ему в лицо — прямо, без привычной мягкой улыбки, которой она прикрывалась весь вечер.

— Я готовился, — сказал он. — Давно, ещё до свадьбы. Учил слова. Спрашивал у тех, кто помнит старое. Ритуал нельзя совершить на словах и на пустом месте — он требует, чтобы ты была открыта и мне, и себе. Чтобы тело не сжалось и не спряталось. Чтобы это случилось в самый тёплый миг, когда ты перестаёшь быть одной.

— И?..

— И лишь раз, — он сказал это ровно, без попытки смягчить. — Один раз в жизни дракон может отдать силу так, чтобы она стала чужой защитой. Один. Во второй раз магия не войдёт — она ляжет сверху, как лишняя, и разорвёт тебя изнутри, когда придёт срок.

Нираэль смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно поднимается не страх, а что-то тяжёлое и светлое сразу.

— Я не допущу второго раза, — сказал Аксар. — Не потому, что мне не нужны дети. А потому, что мне нужна ты. Одна. Живая. Сколько у нас будет годов — столько и будет. Поняла?

— Поняла.

— Тогда доверяешь мне?

— Всегда.

И он склонился к ней.

Первое прикосновение его губ было совсем не то, чего она ждала весь этот долгий день, — медленное, почти бережное, будто он спрашивал разрешения там, где спрашивать уже не нужно. Она ответила — и услышала, как между ними звякнуло, тонко и высоко, как звенит стекло от чужого голоса в пустой комнате: нить судьбы натянулась и вспыхнула.

А дальше начался жар.

Его ладони обжигали там, где касались, и она вздрагивала не от боли, а от того, что это было правильно, — тело отзывалось на него, как сухое дерево отзывается на огонь, готовое принять, а не сгореть. Она тянула его на себя, путаясь пальцами в его волосах, и смеялась ему в губы оттого, что весь этот день — зал, лепестки, тысячи глаз, чужие шёпоты — был только дорогой к этой комнате, к этой тишине, к его дыханию у своего уха.

И когда он вошёл в неё, Аксар замер. Не от сдерживания — от того, что знал: сейчас, только сейчас, пока она открыта ему до самого дна, пока нить горит ровно и сильно.

Он прижался губами к её виску и зашептал.

Слова были незнакомые — тяжёлые, гулкие, будто каждый слог вырублен в камне и обтёсан огнём. Не язык Эстарры, не язык людей, а тот, на котором говорили, когда мир был молод и единственный свет в нём был у драконов в груди.

Магия пришла вместе с его голосом — не волной, а ручьём, тёплым и густым, войдя туда, где его руки лежали на её теле, и разливаясь оттуда по рёбрам, по позвоночнику, в самую глубину. Нираэль выгнулась, и не сразу поняла, что вскрикнула, — потому что жар его тела и жар его силы оказались одним и тем же ощущением, и невозможно было разделить, где кончается страсть и начинается заклинание.

Он не прерывал слов. Ни одного слога. Говорил тихо, почти на выдохе, между поцелуями, между её сбивчивыми словами, и оттого каждое его движение становилось частью чего-то большего, чем просто близость. Нить между ними разгоралась — розовым, золотым, белым, — и в какой-то миг комната залилась перламутровым светом так, что, казалось, он виделся с площадей сквозь каменные стены.

Она чувствовала, как внутри неё разворачивается щит: не броня, не клетка — тихое, живое тепло, которое ляжет под рёбра и останется там навсегда. Чувствовала и то, как оно берёт своё: Аксара всё сильнее трясло, слова на его губах становились глуше, а золотая аура на его спине то вспыхивала, то оседала, как пламя, у которого вынимают топливо.

— Аксар… — она попыталась оттолкнуть его, но он только прижал крепче.

— Не останавливай, — выдохнул он. — Если сейчас… всё оборвётся.

— Ты же…

— Я знаю, что делаю. — Голос был уже чужой, сорванный, но в нём оставалась та железная ровность, с которой он брал верх над всем на свете. — Дыши.

Она дышала. И больше не сдерживалась — ни звука, ни движения, ни этого дурного, сладкого падения, в котором не было уже ни магии, ни долга, ни королевства, только он и её имя у него на губах, сказанное на языке, который никто, кроме них двоих, не услышал бы никогда.

Нить вспыхнула в последний раз — ослепительно, до белизны, так что на стенах на миг легли тени, похожие на крылья.

А потом свет ушёл внутрь неё и погас, оставив на дне ровное, тихое тепло, как угли под пеплом, которые ещё утром можно будет раздуть.

Аксар замолчал. Его руки тряслись, и Нираэль сжала их обеими ладонями, прижала к своей щеке, чувствуя, как разбивается о кожу его пульс, сбившийся и живой.

— Всё? — прошептала она.

— Всё, — он не открыл глаз. — Теперь ты выдержишь. Теперь он сможет родиться.

— А ты?

— Я — через пару дней, — сказал он с улыбкой, в которой было слишком много усталости, чтобы поверить. — Драконы живучие, забыла?

Она промолчала, только легла ему на грудь, туда, где под рёбрами стучало тяжело и ровно сердце, и слушала, пока сама не уснула, укрывшись этим стуком, как одеялом.

А за окном гуляла Эстарра, не зная, что в тихой башне на верхней галерее только что случилось то, что страшнее любой битвы: человек отдал дракону себя до дна, а дракон отдал ей половину своего огня. И оба знали, что назад дороги нет. И что этот раз — единственный.

Нить судьбы между ними больше не пульсировала. Она просто светилась — ровно, тихо, неизменно, как звезда, которая договорилась не гаснуть до рассвета.

***

Рассвет пришёл тихо.

Вчерашний праздник ещё не умер — он утих, как затихает море после бури: где-то на площадях дымили угли костров, на ступенях спали те, кто не дошёл до дому, а воздух всё ещё пах жареным мясом и разлитым вином. Но во дворце, в тронном зале, утро было чистым, лишённым вчерашнего разгула, будто этот день начался специально для того, чтобы всё встало на свои места.

Зал был пуст — или казался пустым по сравнению со вчерашним: ни толп, ни музыки, ни лепестков. У стен стояли члены совета — молча, в парадных мантиях, с серьёзными лицами, будто каждый из них понимал, что этот момент весомее вчерашнего праздника. Свадьба была радостью, коронация — ответственностью.

Инэя стояла у левого крыла трона, в простом платье светлого оттенка, глаза были серьёзнее, чем когда-либо. Она не улыбалась. Не потому, что была грустна, а потому что чувствовала: сегодня не день для улыбок. Сегодня день, когда её брат становится королём, а это значит, что детство — и его, и её — окончено.

Пхат стоял у двери, не в парадном камзоле, а в привычной форме главы стражи, и его взгляд медленно обходил зал — не праздно, а привычно, как человек, который даже в самый тихий день знает, где находится каждая тень. Но сегодня он смотрел не только на гостей. Сегодня его взгляд то и дело возвращался к Аксару, и в этом взгляде, привычно невозмутимом, пряталась тревога, которую он не показал бы ни за что на свете.

Он знал, что этой ночью Аксар отдал часть своей силы. Знал, потому что видел его утром — бледного, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые чуть подрагивали, когда он застёгивал ворот камзола. Аксар сказал ему одно: «Всё в порядке» — и Пхат не стал спорить, потому что спорить с принцем было занятием неблагодарным. Но с тех пор он стоял ближе, чем обычно, и руки его были готовы — не к оружию, а к другому: подхватить, если вдруг.

Аксар и Нираэль вошли без фанфар. Он — в тёмном камзоле, расшитом тонкими серебряными линиями, без оружия, без знаков рода, будто пришёл не принимать титул, а впервые заслуживать его. Она — в белом платье, простом, не свадебном, и её серебристые волосы были собраны — не распущены, как вчера, а подняты и закреплены тонким обручем, и от этого лицо её казалось взрослее, серьёзнее.

Аксар шёл ровно, спина прямая, шаг размеренный — ни один человек в зале не заметил бы ничего, если бы не смотрел слишком внимательно. Но Нираэль смотрела. Она смотрела на него так, как смотрят на человека, который стоит на краю, — не отрываясь, не мигая, и каждый его шаг ощущала как свой собственный.

Нира заняла место рядом с ним и чуть придвинулась, Аксар не обернулся, но она почувствовала, как он чуть расслабился.

Ирис стояла у трона. Без короны — впервые за долгие годы она появилась на людях без неё, и от этого лицо её казалось другим: не старше и не моложе, а словно обнажённее, будто корона была для неё не украшением, а частью лица. Без неё проступило то, что пряталось под ней — усталость, гордость и тихая, глубокая нежность к сыну, который сейчас стоял перед ней.

— Вчера вы дали друг другу клятвы, — произнесла она, и голос её звучал ровно и от этого был только тяжелее. — Сегодня я отдаю вам не клятву. Я отдаю то, что носила годами: бремя, ответственность и право. Не как подарок — как долг. Тот, кто носит корону, не правит. Он служит. Если вы готовы это принять — шагните вперёд.

Аксар шагнул первым. Без колебаний, без тяжести в движении — он давно знал, что этот день наступит, и не боялся его.

Ирис подняла корону — тяжёлую, из тёмного металла, с вплетённой в обод чешуёй; узор на металле изгибался, точно языки пламени. Она держала её обеими руками, и в этом жесте было столько смысла, что зал замер: мать, отдающая сыну то, что хранила годами, и делающая это не со скорбью, а с тихим, глубоким спокойствием.

— Аксар Хейвен, — сказала она, и впервые за церемонию в её голосе дрогнула нота, но она тут же её сгладила. — Я передаю тебе корону Эстарры. Носи её не как тяжесть и не как украшение. Носи её как обещание, которое ты дал своему народу.

Корона опустилась на его голову — и в этот момент первый луч рассвета прошёл сквозь открытые окна и лёг на металле, и корона вспыхнула, будто отразила не свет, а пламя. Аксар не шевельнулся, только чуть сжал челюсть, и по этому движению можно было понять: он почувствовал вес — не металла, а всего, что за ним стояло.

Нираэль смотрела, как он стоит под короной, прямой и неподвижный, и внутри у неё всё сжималось — не от гордости, а от страха, тихого и неотступного. Она видела, как бледен он был, как старательно расправлял плечи, как держал подбородок чуть выше, чем нужно, — и знала, что это не величественная поза, а усилие.

Ирис повернулась к Нираэль. И вот тут — впервые — в зале прозвенела тяжелая тишина, потому что для Нираэль не было короны. Не было традиции, не было прецедента — человеческая королева драконьего королевства, и никто не знал, что делать с этим фактом.

Ирис не колебалась. Она сняла с собственного запястья тонкий серебряный обруч — не корону, не диадему, а простой, почти скромный обруч, который носила годами, тихий, незаметный, но для неё — значимый.

— Для тебя нет готовой короны, — сказала Ирис, и в этих словах не было сожаления, а была правда, сказанная без утайки. — И, возможно, не будет. Потому что ты — не дракон. Но ты — та, кого связала судьба с моим сыном и та, кого приняло равновесие. Этого достаточно.

Она возложила обруч на голову Нираэль — не как корону, а как венок, легко, и от этого жеста веяло не величием, а чем-то тёплым, почти домашним.

— Носи это и помни: ты не должна доказывать, что достойна. Ты уже здесь. И это — твой дом.

Нираэль подняла глаза на Ирис, и в них стояли слёзы, которые она не позволила себе пролить. Она только чуть наклонила голову — в знак не покорности, а благодарности, глубокой и тихой, которую не выразить словами.

Ирис отступила. И теперь перед троном стояли двое: король и королева Эстарры — он в тяжёлой короне с пламенем, она в тонком серебряном обруче, и между ними — разница в росте, в силе, в крови, в магии — вдруг перестала иметь значение. Потому что нить судьбы, невидимая для остальных, но ощутимая каждым в зале, светилась между ними ровно и спокойно, как звезда, которая знает: она не погаснет до рассвета. А этот рассвет уже наступил.

Члены совета склонили головы — один за другим, не разом, а по очереди, будто каждый принимал решение сам. Инэя присела в глубоком реверансе, и когда она выпрямилась, в её глазах блестело то, что она весь день сдерживала: гордость, любовь и тихая грусть по тем временам, когда её старший брат был просто Аксом, а не королём.

Пхат у двери не кланялся. Он стоял прямо, и только едва заметно кивнул — не королю, а Аксару, тому мальчишке, которого знал с детства, и в этом кивке было больше, чем в любом поклоне: «Я с тобой. Как всегда».

Аксар принял поздравления стоя. Пожимал руки, выслушивал слова, кивал — и делал это так, как умел только он: ровно, спокойно, с той спокойной уверенностью, которая заставляла людей забывать, что перед ними стоит человек, у которого после вчерашней ночи осталось едва ли половина сил.

Церемония завершилась. Совет разошёлся. Инэя подошла, обняла брата — коротко, крепко, шепнула что-то, от чего он чуть улыбнулся, и ушла, оглянувшись в дверях. Ирис задержалась, посмотрела на сына, коснулась его щеки и вышла.

И тогда они остались втроём — Аксар, Нираэль и Пхат.

Аксар сделал шаг к трону и остановился, ноги отказывались его больше держать. Он тяжело сел, и корона на его голове качнулась, поймав её свободной рукой, придержал, и снял, и положил на колено, как вещь, которая слишком тяжела для сегодняшнего утра.

— Аксар, — Нираэль присела рядом, и голос её был тихим, но настойчивым. — Хватит. Ты сделал всё. Ты стоял, когда должен был сидеть, ты улыбался, когда не хотел, ты…

— Я король, — сказал он, и в этом не было ни гордости, ни вызова — только усталость. — Короли не уходят с собственной коронации.

— Короли не умирают от упрямства, — ответила она, и в её голосе прозвучала та же нота, которую он слышал ночью, когда она просила не останавливаться: не мольба, а уверенность. — Тебе нужно лечь. Пхат, скажи ему.

Пхат молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы не показалось, будто он вмешивается в чужой разговор. Потом сказал:

— Она права.

Аксар посмотрел на Пхата, потом на Нираэль, и на его лице проступила та усталость. Он кивнул — сдаваясь собственному телу, которое отказывалось дальше играть эту игру.

— Хорошо. Только не на руках. Я дойду сам.

— Конечно, — сказал Пхат и встал чуть позади.

Нираэль забрала корону с его колена — бережно, обеими руками, — и они пошли.

Аксар вошёл в комнату, сел на край постели и откинулся назад. Нираэль поставила его корону на столик, расстегнула ворот камзола и присела рядом.

— Спи, — сказала она.

— Ты тоже, — он не открыл глаз, но рука его нашла её ладонь и сжал — слабо, но упрямо.

— Я не отдавала половину своей магии, — мягко ответила она. — Я просто посижу.

— Упрямая, — сказал он, и на губах его появилась тень улыбки.

— От кого научилась, — ответила она.

Он не успел сказать «от тебя» — уснул прежде, чем звук родился. Нираэль сидела рядом, держала его руку и слушала, как выравнивается его дыхание.

А за окном, над Эстаррой, поднималось солнце.

Оно не спешило, знало, что сегодня городу нужно время, чтобы перестроиться с праздника на будни. Сначала оно тронуло крыши дальних домов, потом медленно сползло по стенам башен, и наконец, тёплым, почти осторожным лучом коснулось окон покоев, где наконец-то наступила тишина.

Нираэль чуть отодвинула тяжёлую штору, чтобы свет не бил Аксару в лицо, но сама встала прямо под него. Она смотрела, как город просыпается, и от этого простого, будничного шума становилось легче.

Пхат стоял у двери, он смотрел на Аксара, на то, как ровно вздымается его грудь.

— Он проспит до вечера, — тихо сказал Пхат.

Нираэль кивнула.

— Хорошо.

Она наконец отошла от окна и присела на край постели — не ложась, просто чтобы быть ближе. Провела ладонью по его волосам, убрала прядь со лба — жест, который не был ни королевским, ни церемониальным, а самым обычным, человеческим. И в нём было столько нежности, что Пхат на мгновение отвернулся, будто не хотел мешать этому моменту, словно подглядывал за чем-то слишком личным.

Аксар чуть шевельнулся во сне, пробормотал что-то неразборчивое, Нираэль наклонилась к нему, прошептала:

— Спи. Всё хорошо.

И он будто услышал — расслабился, и даже уголки губ чуть дрогнули в слаьой улыбке.

Пхат сделал шаг к двери, но остановился, помедлил.

— Если что… я буду в коридоре. Или в оружейной.

— Я позову, — кивнула Нираэль. — Но думаю, сегодня звать не придётся.

Он снова кивнул, задержался ещё на миг, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Солнце поднималось всё выше. Оно уже заливало комнату мягким, золотистым светом, и в этом свете даже тени казались не тёмными, а тёплыми, почти живыми. Аксар спал, его сила постепенно восстанавливалась. Нираэль сидела рядом, слушала этот ровный ритм и думала, что, наверное, именно так и выглядит настоящее королевское счастье: не в золоте и не в криках «слава», а в том, что самый сильный человек, которого ты знаешь, наконец-то позволил себе быть слабым — потому что рядом есть тот, кто его удержит.