Пламенев книга XV

Глава 1

Змей раскрыл пасть и стал словно бы пить молнии. Разряд из тучи вошел в нее целиком. Жилы на шкуре вспыхнули от головы до хвоста. Ветер на равнине окреп сразу, а ливень, едва собиравшийся, упал стеной.

Потом жилы погасли на мгновение, а в следующее разряд уже лег вдоль колонны белой полосой шириной с дорогу, от башни к хвосту колонны.

Щит я поставил, не успев ничего решить. Самый большой, какой мог, над всем хвостом. Разряд вошел в него и растекся. Меня вдавило в камень по щиколотку, в ушах зазвенело, но за спиной никто даже не упал.

— К стене! Весь хвост к башне, бегом! Я держу!

Круги побежали что было сил. Я шел за ними спиной вперед и нес щит над всеми, пока последний не уперся в серую стену.

До головы колонны щит не доставал. Троих у основания башни до нашего подхода сбило с ног, хотя свои щиты у них стояли. Поднялся сразу лишь один. Змей повел головой в сторону двоих лежавших.

Я ударил, ни у кого ничего не спрашивая. Взрыв Духа с алым пламенем пришелся ему под челюсть. Голову отбросило метра на три, но на шкуре не осталось и подпалины. Мой Дух об него попросту сгорал. Так же он сгорал об Эфир Сфер, только здесь еще быстрее.

Игорь ударил вместе со мной — ледяной глыбой, в то же место. Глыба еще летела, а сам Игорь уже отошел на край строя, за спины Кругов.

Голос Романа, усиленный Эфиром, прошел над равниной без крика:

— Строй держать! Поодиночке не бить. Бьем разом, по моему слову, в голову!

По его слову ударили все, кто мог оторваться от земли. Лед, камень, огонь, вода. Поверх лег Эфир самого Романа, и воздух над маяком побелел. Клим бил тоже. Чем, я опять не разглядел.

Змей ушел от залпа одним изгибом, очень быстро для такой туши. Почти все прошло через пустое место. В туче за ним выбило дыру шагов в триста и затянуло ее в несколько вдохов.

Вирр бросил на него скатов — его зов я услышал по нашей связи. Скаты упали из-за облаков и ударили разрядами с краев. Змей проглотил и эти разряды.

Одного ската он смахнул перепонкой, и тридцатиметровая туша рухнула за башней уже мертвой. Остальные поднялись обратно. Кремнезубы и рогачи достать его не могли вовсе, скальники попытались наброситься, но это было все равно что стая воробьев против орла.

Змей ударил снова, получил второй залп вскользь и отошел в тучу тусклым.

— Он же там жрет молнии, Червин! — крикнул Игорь из-под стены.

Так пошел заход за заходом. Он бил, отходил в грозу пустым и возвращался полным, с новым залпом. Мы же после каждого раза слабели. Горячий ливень с Духом в каждой капле не прекращался, и щит теперь нужен был каждому, просто чтобы стоять.

Мне было легче, чем им. Тело Практика здешний воздух терпело и без щита. Это я знал с первого дня, но только теперь оно оказалось важнее всего остального. Сферы тратили Эфир на то, чтобы дышать и не свариться заживо. Мне на то же хватало малости.

К четвертому заходу в воздух поднялся от силы десяток Сфер. Остальные били с земли вслепую, по тени в ливне. Роман был наверху, с теми, кто еще летал. Олег остался внизу и без своего босса как-то сразу сделался меньше ростом. Щит он теперь ставил только над собой и на тучу старался не глядеть. Паша забился под самую стену, закрыв голову щитом.

В очередной раз Змей скрылся в туче над горами, а вышел из-за башни. Там его не ждал никто, кроме, похоже, одного из людей Романа. Жилистый, с обожженной щекой, он уже висел с той стороны, и его удар встретил голову Змея прямо на выходе из облака. Голову мотнуло, но подпалины на ней опять не осталось.

После этого я начал следить за светом в туче. Жилы просвечивали сквозь нее, и свет выдавал Змея за пару вдохов до выхода.

В полную силу я ударил, когда он пошел вниз, на лежащих. Обух, взрыв, весь Дух, какой помещался в один удар, и алое пламя следом. Обух проломил шкуру у основания перепонки. Змея развернуло в воздухе. Перепонка хлопнула над самой равниной, и ветром от нее повалило даже тех, кто стоял под щитами.

Пролом получился в ладонь глубиной. На теле толщиной в шесть метров это была царапина, а ушла на нее десятая часть всего, что у меня оставалось.

Я встал в воздухе между ним и башней. Корень держал меня в ветре почти так же прочно, как на камне. Змей повисел напротив, нырнул в тучу и вышел с другой стороны. Я уже был там. Он попробовал опять, и я опять успел встать между ним и людьми.

Жилы на нем потухли, и во все стороны пошла волна Дюй — такого плотного, что воздух перед ним загустел и встал стеной.

По моему щиту она прошла катком. Щит выдержал, но за спиной у меня чужие щиты начали гаснуть один за другим, а я не мог растянуть свой щит на остальных.

Когда волна схлынула, в воздухе не осталось никого. Я спустился последним. Роман стоял у стены на одном колене и вставал с него медленно, упираясь рукой. Вера лежала на боку, без признаков жизни.

— За Демона двадцать пять высших дают, — сказал Игорь в камень перед собой. — Кто хочет, идите берите.

Засмеялись человек пять, хрипло, из тех, кому было уже все равно.

Вирр лег у моих ног. Трижды он поднимался на Змея по воздуху, и трижды его сбрасывало. Теперь он дышал с хрипом, уложив морду рядом с моим сапогом. Стаи его разбежались еще на втором заходе. От Демона обычные Звери бежали на чистых инстинктах, и хотя поначалу их удерживала воля Вирра, когда он пострадал от атак Змея, контроль ослаб и страх пересилил.

Я единственный стоял. Ноги не подгибались, щит был цел, Крушитель лежал в руке как надо. Духа в Столпе оставалось меньше трети, но у любого другого на этой равнине не было и того.

— …такого не встречал, — сказал Фома за моим плечом, с того же слова, на котором его оборвало. — Ни такого, ни близко к такому. Мне нечего тебе посоветовать, Александр.

Змей развернулся над башней медленно, во всю длину, и ушел в грозу. Жилы на нем едва тлели. Отряд лежал у маяка под ливнем, а туча над башней уже начинала светиться изнутри.

Еще одного такого удара отряд, конечно, не переживет. Тут и прикидывать нечего — хватало оглянуться. Щитов над людьми почти не осталось. Ливень шипел уже на доспехах, и все, кто мог ползти, сползались к башне, хоть под какое-то укрытие.

Подняться в воздух из всех мог я один. Значит, мне и идти. Ударить, чтобы он пошел за мной, и уводить в тучи, подальше от маяка, насколько хватит сил. Уйдет он — уйдет и ливень и, возможно, оставит за собой спокойное небо. Тогда у них появится шанс взлететь и добраться до станции.

Тихона я сжег сам, у валуна. Лену искал двое суток и не нашел даже ножа. Хоронить на этой планете кого-то еще я не собирался.

— Остаешься, — сказал я Вирру вслух и по связи сразу. Рукой показал ему на камень рядом с Агатой. — Она и Тея на тебе. Людей беречь, кроме тебя, тут некому.

По связи в ответ пришло злое, упрямое несогласие. Он уперся, поднялся на передние лапы, но задние под ним разъехались. Лишь со второго раза встал целиком. Обошел Агату и на дрожащих ногах встал между ней и открытой равниной, мордой кверху.

У Агаты на слове «людей» опять выросли когти, все десять разом. Заметит ли это кто-нибудь, уже было не важно. Глядела она при этом на тех, кто лежал у башни.

«С тобой?»

— Нет.

Когти она убрала не сразу.

Роман подошел сам, придерживаясь за стену. Говорил он почти мне в ухо. На голос с Эфиром его уже не хватало.

— Куда ты собрался?

— Наверх. Уведу его от вас так далеко, как смогу.

Он поглядел на тучу, потом на меня и ни о чем больше не спросил.

— Червин! — Игорь сидел у стены в трех шагах, рядом с Агатой, и улыбался очень старательно. — Я тебе три старших должен, помнишь? Вернешься — отдам все три. А за отдельную плату еще и на руках до станции донесу…

Веселье у него не получилось. Голос сел на середине, и конец он договаривал шепотом. Чтобы занять руки, потянулся потрепать Тею, высунувшую голову из-под плаща. Тея цапнула его, не дав донести ладонь.

— Тогда вернусь точно, — сказал я. — Иначе ты их в жизни не отдашь.

Паша сипло засмеялся от стены, себе в колени.

— Долг он отдаст… Вернется он оттуда, как же… — Он поднял голову, и смех у него кончился. — Червин, возьми меня. Я с тобой пойду.

— Нет, — сказал Роман.

Объяснений не последовало. Паша смотрел мимо него, на меня.

— Останешься, — сказал я. — Никого от башни не отпускай и далеко от Вирра не отходи.

Он кивнул и сел обратно.

Оставался один вопрос. Задал я его про себя, потому что вслух было незачем. Как таких убивают?

— Не знаю, — сказал Фома с досадой, и досада эта была не его. Она досталась ему от Главы Черной Кости, привыкшего знать все. — Это глупо, Александр.

Я промолчал. Проверил ремни доспеха, перехватил Крушитель и шагнул на первую ступень в воздухе. Фома повисел на месте и пошел за мной.

До тучи было метров четыреста. Я поднимался к ней по воздуху все быстрее и последнюю сотню уже бежал. Туча над башней светилась теперь вся.

Змей. Он висел с раскрытой пастью в самой середине света, свернувшись в два кольца, и молнии входили в нее одна за другой. Я ударил первым, взрывом в бок, не жалея пламени, и сразу пошел прочь от маяка, вдоль гор. Он развернулся за мной, едва я успел оглянуться.

В туче было видно шагов на пять. Дальше стояла серая каша. Восприятие брало на тридцать. Духовное зрение — на сто.

Каждую секунду тучу просвечивало молнией, но в белом свете получалось разглядеть разве что свою руку на древке. Гром не умолкал, и скоро я перестал его замечать.

Дух здесь был везде, в каждой капле, в каждом разряде, и Змей в нем попросту терялся. Восприятие брало его шагов с семидесяти, да и то кусками. Бок, край перепонки, изгиб хвоста.

Надежнее оказались жилы. Их свет я ловил духовным зрением сквозь тучу издалека и по нему понимал, где у Змея голова и насколько он сейчас полон. Перед каждым ударом жилы гасли. На вдох, не дольше. Этого вдоха мне хватало, чтобы уйти с линии атаки.

Я уводил его от маяка. Бежал по воздуху, по опорам Корня, чтобы не тратить Дух на поддержку, оглядывался на свет жил за спиной, подпускал поближе и уходил снова. Раз он прошел подо мной, и я впервые увидел его целиком от морды до хвоста, в свете собственных жил.

По прямой он был быстрее меня, но выручали повороты. Полтораста метров тела не поспевали за головой, и на каждом повороте я выигрывал у него шагов сто.

Первую молнию он пустил мне вслед, когда понял, что с ходу меня не взять. Я ушел шагом вбок. Разряд толщиной со ствол каменного дерева пролетел вниз сквозь тучу, и снизу тяжело ухнуло. В разрыве облаков я увидел равнину. На ней дымилась воронка, в которую встал бы целиком корабль рейда.

Единый я начал собирать еще на подъеме. Стержень из Духа Практика, а вокруг него две лианы от Мага и Зверя. Собирать приходилось из остатков, но на бегу удалось довести порцию до достаточной: Корень и тренировки в экстремальных условиях Орла-Мирного-3 значительно повысили мои навыки в этом. Но тратить эту порцию на первую попавшуюся чешую было бы жалко.

Развернулся я, когда решил, что огонь башни остался достаточно далеко. Змей шел на меня из серого марева. Подпустил его поближе и в последний момент шагнул в сторону по воздуху.

Пасть прошла в двух шагах от моего плеча — длинная, в четыре моих роста, и зубов в ней не было видно. Одна глотка, белая изнутри от выпитых молний.

Бил я в бок лезвием, туда, где за головой начиналось тело. Весь Единый ушел в этот удар.

Лезвие вошло благодаря его собственной скорости, Единый раскрылся уже внутри. Шкуру вывернуло наружу лоскутом величиной с ворота. Из дыры ударило паром и светом, без крови. Может, ее не было вовсе, а может, она выкипала на лету.

Змей закричал. До сих пор он не издал ни звука, а от этого крика у меня лязгнули зубы и туча вокруг пошла рябью.

Ответил он сразу, всем телом. Раненый бок ушел от меня, а хвост прошел там, где я стоял бы, если бы не успел увернуться в последний момент. Воздух за хвостом схлопнулся с таким грохотом, что меня качнуло, а в туче осталась борозда длиной в его тело.

Для Единого он был просто очень большим Зверем, и рубить его было можно. Беда в том, что второй порции я еще не собрал.

Он ушел вверх, в самую густую тучу, и потянул молнии со всех сторон — по пять, по десять разом. Жилы на шкуре из белых сделались синими. Когда он вышел обратно, ветер перед ним выгнулся волной.

Рана в боку осталась, как была. Края не сошлись, пар из нее шел по-прежнему, и на изгибе шкура вокруг дыры расходилась еще шире. Но Духа в нем от этого меньше не становилось.

Буря его кормила, но не лечила. Новость была бы отличная, найдись у меня еще штук двадцать таких порций. Да, вторая пока копилась, но очень медленно, и каждое попадание по щиту сбивало мне сборку.

Дважды он терял ко мне интерес и поворачивал назад к башне, к отряду. Оба раза я перехватывал его на развороте и вливал пламя в открытую рану, просто чтобы было больно. И оба раза он возвращался ко мне, но после второго раненый бок берег уже всерьез.

Теперь Змей бил издали. Молнии шли в меня одна за другой, и уйти удавалось не от каждой. Щит принимал удары. То, что проходило сквозь щит, брал на себя доспех Соколовых, а остаток доставался телу. После каждого попадания я на секунду глох и слеп.

Тело терпело. Не терпел Дух. Каждая молния выедала из Столпа кусок.

Одна из них сняла с меня щит целиком. Следующую я принял уже голым доспехом и устоял, но пальцы на древке для перехвата потом разжимал по одному.

Держался он шагах в двухстах, там, где я его не видел и не чуял, один свет жил в сером. Он меня, похоже, видел отлично, слишком уж точно ложились молнии.

Я отвечал чем мог. Взрыв из обуха в морду, когда он подходил ближе. Пламя по глазам. Бросок Крушителя с возвратом телекинезом.

Промахи мои уходили в тучи. Там, где они рвались, в сером на несколько вдохов оставались дыры шириной с поле. Попаданий он, кажется, даже не замечал.

Глаз у него было четыре, по два с каждой стороны головы, и это единственное, кроме раны, место, которое он явно защищал, а я старательно этим пользовался. Всякий раз он прикрывал их перепонкой и на миг терял меня из виду. За этот миг я успевал сменить высоту.

К горам я вывел его нарочно. Между пиками ему было тесно, и молния, пущенная мне в спину, пришлась в скалу. Верхушку пика срезало. Она пошла в ущелье, а грохот догнал нас только за седлом.

На дне ущелья текла лава. Обломок пика поднял из нее столб огня выше гребня, и нас обоих на вдох залило рыжим светом.

Под нами к тому времени было уже с десяток воронок. Я видел их в разрывах, когда гроза на миг расходилась. Две успело залить лавой из соседних трещин. Маяк с этой высоты не просматривался совсем.

Перепонку я прозевал. Она пришла из серого ничего. Сорок метров темной кожи ударили меня плашмя, и в другое время это не было бы критично, но я уже слишком устал.

Щит лопнул. Меня понесло вниз вместе с ветром, головой вперед. Туча кончилась, а я из-за небольшой контузии все не мог разобрать, где у меня ноги. Равнина шла навстречу очень быстро. Черный камень, трещина с лавой, все ближе. В голове после удара было пусто и гулко.

Корень я нащупал у самой земли. Уперся в воздух обеими ногами, и воздух удержал, но колени мне едва не вывернуло. До камня оставалось метров тридцать.

Трещина подо мной была шагов в сорок шириной. Лава на дне текла лениво, вспухая пузырями. Упади я туда, искали бы меня с тем же успехом, с каким я искал Лену. Крушитель руки, что приятно, не выпустили, и обратно в тучу я поднимался уже пришедший в себя и еще более злой.

Ускорившись взрывом, уже наплевав на самосохранение и не защищая себя от молний, прошел у него под самым брюхом и чиркнул лезвием еще одну борозду шагов на двадцать. Но на брюхе шкура оказалась ничуть не тоньше, чем на спине.

Тонкой была кожа на перепонках. Я заметил это еще у маяка, когда молния просвечивала их насквозь.

Второй удар перепонкой встретил, уже будучи готовым. Ждать пришлось долго — целых три захода. Он бил молнией, я уходил, и в ближний бой он пошел только на четвертый раз.

Перепонка поднялась на меня уже ударом снизу. Шагнул ей за край и провел лезвием с пламенем на кромке от края к телу, сколько достал. Кожа разошлась метров на двадцать. Хлопок я услышал даже сквозь гром.

Змея повело набок. Он провалился вниз на полсотни метров, выправился на одной перепонке и удержался. Летал-то все-таки не на крыльях в основном. Это тоже стало понятно еще у маяка, когда он висел над башней, не шевельнув ни одной перепонкой. Но радовался я все равно — целых два вдоха.

За перепонку он взял с меня сразу. Хвост пришел сзади, из пустой, как мне казалось, тучи. Первое кольцо легло мне поперек груди, второе — на ноги, и оба сжались так, что из меня со свистом вышел воздух.

Жилы оказались у самого моего лица. Разряд пошел из шкуры прямо в доспех по всей длине кольца, без перерыва. Справа в груди хрустнуло. Дышать стало нечем, кричать тоже, а в глазах осталась одна белизна.

Провисел я так вдох, а может, и пять — не знаю. Доспех раскалился, из-под левого наруча потянуло паленым, и мысль в голове крутилась одна, но очень ясная. Сейчас он дожмет, и на этом все.

Крушитель был прижат ко мне вдоль тела, обухом к его шкуре. Я дал взрыв из обуха, в упор. Потом еще один. И еще. Кольцо подалось, и я выскользнул из него вниз.

Ступень Корня поймал метрах в ста ниже. Змей за мной не пошел: он поднимался в тучу, пить.

Плечи, шея и левая рука под наручем, там, где жилы легли на доспех вплотную, были сожжены до мяса. Справа трещали ребра. Сколько именно, я не хотел знать. Правая рука поднималась, но пальцы на древке сходились с опозданием, и Крушитель я переложил в левую.

— Такого я не встречал, — сказал Фома. Он висел рядом, и ливень шел сквозь него. — Но встречал поменьше. Был один, в океане, кормился от течения. Его не били, Александр, его вывели на мелководье и дождались, когда он потеряет свою силу. Там еще был человек, вечно простуженный, и я все гадал, как с таким насморком можно… Впрочем, неважно. Отрежь его от тучи, вот к чему я.

Я попробовал. Ушел под облака, на чистый воздух, и ждал его там на виду, с Крушителем на отлете. Он вышел за мной. Вот только и туча поползла следом всей толщей, и через десяток вдохов я снова был внутри нее.

— Тогда не давай ему пить, — сказал Фома очень тихо. — Ни глотка.

Это попробовал тоже. Он уходил вверх, я шел за ним, но почти всякий раз он успевал напиться, пока я одолевал подъем.

Однажды все-таки успел. Встал у самой пасти, когда молнии уже сходились к ней, и принял их на щит вместо него. Щита хватило на три разряда. Четвертая молния досталась доспеху, и больше я так не делал. А Фома ничего нового не предлагал.

И вот, я висел в туче на одной ступени и дышал через раз, потому что на полный вдох ребра не соглашались. А Змей ходил вокруг по широкому кругу, и жилы его то проступали в сером, то пропадали.

Сколько это тянулось, я не знал. Гроза вокруг за это время не ослабла ни на вдох.

Сначала отяжелел Крушитель. Шестьсот килограммов все-таки. Обожженная левая рука удерживала их с трудом. Во рту стоял вкус крови — от ребер или от прикушенного языка. Ожоги на шее лопались при каждом повороте головы.

Потом сузился свет. По краям стало темно, только посередине осталось пятно, и ориентироваться я теперь мог только на восприятие. Молнию, летевшую в меня, больше не видел, только ощущал. Я успевал о ней подумать, а отойти успевал уже не всегда.

Раз просто оступился. Ступень под ногой была, Корень ее держал, а нога на нее не встала. Обычно это было просто невозможно, но сейчас ситуация была далека от обычной. Вниз я пролетел метров сорок, прежде чем поймал следующую. Змей прошел надо мной и ударом хвоста сорвал наплечник и вывихнул плечо, которое я с ревом вправил телекинезом.

Про маяк вспоминал урывками. Гроза ушла оттуда вместе с нами, это я понял по зарницам, а большего мне и не требовалось.

Дух кончался. В Столпе его оставалось на несколько ударов. Рядом лежала вторая порция Единого, собранная из самого последнего. Пить грозу Змей со рваной перепонкой уходил вдвое дольше прежнего, и только поэтому ее вообще удалось собрать. Третьей не будет.

Эту порцию я берег на один верный удар. Но подходящего момента для того верного удара все не было.

Глава 2

Бить я не переставал. По голове, по целой перепонке. Один раз добрался до раны и влил в нее пламя, сколько успел, пока меня не смело хвостом. Каждый раз он вздрагивал, уходил в грозу, но вскоре возвращался без особых изменений. А у меня после каждого раза оставалось все меньше сил. Целую перепонку он теперь берег не хуже раненого бока и сам подставлял мне только рваную.

Я попробовал последнее, что пришло в голову. Поднялся над ним, пока он пил, и ударил в раскрытую пасть — взрывом, всем пламенем, какое еще мог собрать за раз. Пламя вошло в глотку вместе с молнией… Он проглотил и то, и другое.

После этого пил почти у меня на глазах, будто издевался. Поднимался на сотню метров, раскрывал пасть, и сквозь тучу я видел, как наливаются жилы. Достать его там уже не мог: сто метров вверх по воздуху стали для меня очень длинной дорогой.

Мысленно перебрал, что у меня есть. Крушитель брал его на ладонь. Пламя гасло на шкуре. Корень держал меня в воздухе — тут от него больше ничего и не требовалось, но и пользы было немного. Единого хватало на один удар, а одним ударом такого не убить.

Я… не знал. Правда не знал, как его убивать! Столько лет учился бить, вырос, оброс Чарами, и вот наконец дошел до твари, для которой у меня нет вообще ничего…

— Уходи вниз, — сказал Фома. Он встал прямо передо мной лицом к лицу, спиной к свету жил. — Сейчас, пока жив. Ляжешь в трещину, под камень, и он тебя потеряет.

— Нет, — отрезал я.

Того времени, что мы сражались, было недостаточно для кучки истощенных Магов, пусть и Сфер, чтобы подняться до станции — я был в этом почти уверен.

Он остался где был, между мной и Змеем, хотя закрыть меня не мог.

Жилы в туче потухли. На меня пошла такая же волна, каку маяка, только вся в одну сторону. Я принял ее на щит. Щит выдержал, но со ступени меня снесло и протащило сквозь тучу шагов триста, прежде чем получилось опять встать на воздух. В Столпе после этого осталось на донышке. По сути, не осталось ничего.

Умирать здесь было нельзя. Эта мысль пришла внезапно, но привычная настолько, что я ей сам удивился.

Агата с Теей. Вирр. Отряд у башни, Игорь со своими тремя старшими долга, Вера с иглой, Паша при хвосте.

Еще были те, кто далеко. Фая во дворце под Ливнами. Ей я обещал вернуться, когда со мной там станут говорить иначе. И еще дальше — Наташа. Ей я запретил верить в мою смерть. Миша. Артем. Ян. Нина. Все мои клановцы. Все, кто остался на Смоленске.

И еще целый род, от которого уцелел пустой остров да еще я. Поднимать то, что оставили Ясеневы, кроме меня, было просто некому. А ведь еще был Звездный и род Пламеневых, про которых я до сих пор не знал ровным счетом ничего.

На этом «нельзя» я жил, сколько себя помнил. Держаться, стоять, не показывать, что тяжело. Оно подняло меня на дне ущелья под Ряткой — из снега, с заплывшим глазом. Оно подняло меня после серпа на Истока и в пещере над рекой, еще тогда, во время экзаменов для поступления в академию Вязьмы. Я привык, что оно поднимало всегда.

Но теперь оно молчало. Я сказал себе «нельзя умирать», как говорил тысячу раз, но ничего не случилось. Рука не сжалась. Ноги тверже не стали. Тело выслушало и осталось висеть. И причиной было не то, что я пережил, а то, кем я был. Когда Вера шила мне бок и игла у нее пошла туго, я следил за ее лицом: не поймет ли она, что шьет совсем не Мага.

Каждого из списка тех, к кому должен вернуться, я берег тем, что скрывал себя. Прятал годами и рассказывал, только когда не оставалось ничего иного, когда вставал выбор между правдой и прямой ложью.

Я не решал разжать этот внутренний спазм. Он разжался сам, от бессилия. Последний Дух ушел в щит, щит погас, и вместе с ним отпустило то, что я стискивал в себе с того самого момента, когда Звездный сказал: «Ты Практик, и за это убивают».

Осталась тишина. Гроза отодвинулась, гром доходил глухо, ливень бил по лицу, а я его почти не чувствовал. Пальцы на древке разжались бы тоже, но древко лежало у меня на сгибе локтя. Фома что-то говорил, а я не разбирал слов.

И в этой тишине нашелся совсем простой вопрос. После всех этих лет, что мне пришлось скрываться даже от любимых, что осталось моего? Кем… кем был Я?

Магом я звался с первого дня. Это было очевидное вранье: складное, удобное, с Кольцом и бумагами. Я был Практиком, но не до конца, а в лучшем случае наполовину, и даже эту половину прятал уже почти десять лет.

Еще я был чуть-чуть Зверем благодаря Вирру, но в этом по-настоящему никогда сам себе не признавался и не считал чем-то рациональным. Вирр звал меня родней, а Агата в ту ночь в лесу увидела во мне человека и пошла на меня с когтями.

Котов по приемной семье. Червин по Мильску и по жетону под доспехом. Пламенев по Звездному. Каждую фамилию я носил честно, пока она была нужна, но сейчас не отозвалась ни одна. Ясеневым родился и пробыл им полгода, до детдома. Из этого полугода я не помнил ни одного дня.

Жилы проступили в сером метрах в ста и пошли на меня. Потом из тучи показалась голова с раскрытой пастью. Свет от нее был такой, что резало глаза. Крушитель лежал у меня на сгибе левой руки. Я его не поднял.

Змей шел на меня, а я глядел на него и никуда не спешил. Время, и без того еле тянувшееся, теперь почти встало. Каждую каплю ливня, видимую в узком тоннеле, окруженном тьмой, я мог бы проводить глазами до самой земли.

Фома так и висел передо мной, спиной к Змею. Он молчал и смотрел мне в лицо.

Чужая ладонь у меня на груди. Целитель Коллегии не отнимал ее четыре минуты, а я сидел с Ядром, задвинутым в Ладу, с Оком, свернутым в Лелю, и боялся вдохнуть. Под ладонью должно было быть пусто. Я сделал так, чтобы там было пусто.

Волна ректора. Он не отпускал ее дольше, чем положено. Я стоял посреди кабинета, считал удары сердца, а то, как назло, частило. Потом он сказал, что я допущен, и колени на секунду ослабели.

Арена и алый шлейф за плечами, пущенный не для дела, для трибун. Практику я выдавал за магию огня так долго, что врать об этом давно перестало быть трудно. Око я сворачивал в комок всякий раз, когда рядом оказывался кто-то сильнее.

Ложь, ложь, ложь!

Оглядка была со мной всегда. Входя в любую комнату, я первым делом находил, кто в ней сильнее меня и откуда прилетит. В любом лесу за каждым камнем кто-то стоял, даже когда там никого не было. Даже во сне, казалось, не мог расслабиться: вдруг кто-то подкрадется, возьмет меня за руку и прочтет, что я не тот, за кого себя выдаю?

Это не сделало меня трусом. Трус не висел бы сейчас перед пастью Демона. Но на мир через нее я привык глядеть как в кривое зеркало. Сначала угроза, потом человек. Сначала оценка рисков, потом дружба. Сначала мысли о последствиях, потом любовь.

Борис учил меня класть удар молота, а я первые дни прикидывал, что он успел во мне разглядеть. Лене я сказал целых семь слов правды и считал это откровенностью.

А родись я кем-нибудь попроще? Обычным человеком в той же деревне? Или Магом — настоящим, с честными Кругами, без вранья на проверках?

Было бы тише и, пожалуй, даже счастливее. Я спал бы на спине, а не лицом к двери. Никто не шел бы за мной туда, откуда не возвращаются. На руках у меня не было бы столько крови друзей и врагов. Я ведь так и не привык убивать. Наловчился, это да, стал в этом даже очень хорош. Но не более того. И я помнил каждого, кого лишил жизни.

Если бы…

Пасть была уже в полусотне метров, и на все эти «если бы» у меня оставалось совсем немного времени. Но под «если бы» лежало нечто гораздо тяжелее. Грудь свело, горло перехватило, а по лицу потекло, и ливень тут был ни при чем.

Борис у горна. Тихон с ладонью на колене. Лена над пустотой за гребнем. Виктор, от которого не осталось даже тела. Яков. Те девятеро, не сумевших прорваться на Сферу, под камнями у горного озера.

Я стоял перед пастью Демона с секирой на сгибе руки и плакал по ним всем сразу. Остановить слезы даже не пробовал.

Плакал я и по дому, которого не было, — там, на острове. По свету в окнах, по отцу, которого не знал. По целой жизни, где ничего этого не случилось. И сквозь слезы прошла простая мысль. Человек, проживший тихо, с лавкой и чистыми руками, был бы хорошим человеком. Только это был бы уже кто-то другой.

У него не было бы Вирра, потому что волчонка своей кровью он бы кормить не стал. Не было бы Агаты и Теи. Не было бы Наташи. Не было бы Фаи, ведь звать ее сестрой я научился лишь на корабле. Ни одного из тех, ради кого я всю жизнь твердил себе «нельзя умирать».

Все они были у меня только потому, что я это я. Вот такой, какой получился. На острове я дошел до половины этой мысли и решил, что дошел до конца. Принял имя, а про остальное не подумал спросить. Но сейчас…

Я и есть я. С Практикой, которую прятал. Со Зверем в голове. С враньем на проверках и с оглядкой. С убитыми, которых помню, и с теми, кого не удержал. Другого меня не было. Нет его и сейчас.

Мальчишка, провисевший ночь на суку со связанными руками, выжил так, как умел. И с учетом того, с кем я сейчас сражался, сумел очень даже неплохо.

— Ладно, — сказал вслух.

Голос вышел сиплый, и за громом я сам себя не услышал.

Прятался и прятался. Живой же. Значит, все правильно делал.

Зажим, державший меня почти десять лет, отпустил. Весь сразу, от затылка до пяток, и плечи опустились сами, а челюсть расслабилась. Я вдохнул здешний густой кислый воздух.

Двенадцатая Чара раскрылась на этом вдохе. За миг, без подготовки, так же, как десятая над могилами и одиннадцатая на острове. Где-то вокруг меня, нигде и везде одновременно.

Сразу за ней в груди отозвалась искра. Дух, которым я ее раздувал, перестал быть просто Духом. Стержень и две лианы до сих пор приходилось сплетать перед каждым ударом. Теперь они сошлись в ней сами и остались так.

Единый больше не надо было собирать. Он просто был — с горошину, но свой и насовсем. И в теле ощущался иначе, чем собранный. Тот лежал в Столпе чужой ношей. Этот был теплый и никуда не просился.

Более того, в Столпе уже был запас Единого, которого вдох назад там не было. Его принес сам прорыв. Полновесный, тяжелый, и брать его можно было сразу, без всякой сборки. Порция, которую я берег, легла туда же.

До пасти оставалось метров двадцать. Я поднял Крушитель ей навстречу.

Удар получился другим. Раньше Единый уходил в лезвие одной порцией, и после нее в руках оставалось простое железо. Теперь он шел из меня сам. Столько, сколько я брал. На замахе, в лезвии и после.

Крушитель встретил нижнюю челюсть и прошел ее насквозь. Месяц срезал от нее кусок шириной в мой рост. Разряд, копившийся в глотке, ушел в сторону мимо меня. Тучу справа вывернуло наизнанку на добрых полкилометра. Змей закричал во второй раз за бой — выше и короче, чем в первый.

Правая рука только вела древко. Бил я левой и всем корпусом.

Разгона Змей не потерял. Тем, что осталось от челюсти, он боднул меня в грудь, и я отлетел шагов на сорок, прежде чем нашел ступень. Тело от прорыва целее не сделалось. Ребра трещали, ожоги горели. Но теперь мне было чем ответить.

Хвост пришел сзади, тем же ходом, что и в прошлый раз. Тогда Крушитель оставлял на нем царапины. Сейчас лезвие вошло в кольцо по самое древко, и кольцо разжалось, не успев сжаться.

Умом его, похоже, не обделило: в третий раз под лезвие не полез. Отошел так далеко, что от него остался один свет жил в серых тучах, и начал бить молниями издали.

Первую же молнию я принял на Единый. Щит из него получился тоньше прежнего, а держал лучше, потому что энергии наши теперь были сравнимы по качеству. Молнии меня больше не останавливали. Я шел на свет жил, и свет становился ближе.

Волну он пустил следом, ту, что гасила щиты у маяка. По Единому она прошла, а я почти не заметил. И Змей это понял быстрее, чем я ожидал. Жилы на нем уже едва тлели, и он пошел вверх, пить. Я пошел за ним.

Сто метров вверх по воздуху недавно были для меня неподъемно длинной дорогой. Сейчас же пробежал их, пусть и на одном упрямстве и на том, что принес прорыв.

Догнал его, когда пасть уже раскрылась. Удар обухом снизу, со взрывом, захлопнул ее до первой молнии. Молния ударила в уже сомкнутую морду и разошлась по шкуре впустую.

Ответил он целой перепонкой, тем же ударом плашмя, что сбросил меня к самой земле. Я поставил щит из Единого и устоял. Ступень подо мной просела на шаг, и только.

Я пошел на голову. Лезвие с Единым вошло над глазницей на две ладони и встало в кости. Меня едва не стряхнуло вместе с Крушителем. Через череп до Камня было не дорубиться. Значит, бить надо там, где уже открыто.

Раненый бок Змей от меня прятал и подставлял голову. Но поворачивался он слишком медленно. Из-за рваной перепонки его заносило на каждом развороте, и зашел я как раз с ее стороны.

Дыра была там, где я ее оставил. С ворота величиной, с вывернутыми краями. Я встал на ее край ногами, укоренившись прямо в теле Демона и забыв на время о земле и небе и о том, что он вертелся в воздухе. Крушитель пошел вниз с двух рук, насколько могла правая.

До хребта лезвие дошло сразу. Правда, хребет у него был толщиной с два моих торса, и одного удара ему не хватило. Кость под лезвием зазвенела, по ней прошла трещина в палец шириной, но и рукам моим отдачей досталось не меньше. Мякоть между пальцами лопнула, под перчатками потекли ручейки крови.

Змей свернулся вокруг меня всем телом, уже не кольцом, а клубком. Жилы на нем вспыхнули все до одной. Разряд шел в щит отовсюду разом, щит прогибался до самой кожи, а я стоял в ране и рубил.

Из-под ног бил пар. От белого света слезились глаза. Клубок был такой плотный, что гром пропал, и я слышал только свое дыхание да треск разрядов по щиту.

Запас, принесенный прорывом, был далеко не бездонным. На втором ударе я брал из него уже последнюю треть. На третьем скреб по дну. Легкой эта рубка от открытия двенадцатой Чары не сделалась ни на грамм. Разница была лишь в том, что теперь каждый удар доходил туда, куда я его посылал.

На четвертом хребет лопнул. Хруст я услышал даже сквозь треск разряда, и клубок вокруг меня обмяк разом, от раны к хвосту. Но голова еще жила. Последним движением, раскрутив себя энергией, он достал меня сбоку обрубком челюсти, и справа в груди сломалось то, что до сих пор только трещало.

Из раны меня выбросило, и ступень я нашел не сразу. Пока искал, глядел на жилы. Они гасли сначала на хвосте, потом на теле и последними — возле головы.

Полтораста метров туши пошли вниз сквозь тучу, медленно переворачиваясь. Удара о равнину я не увидел, только услышал. Ливень поредел почти сразу.

Запас из Столпа вышел весь, до крошки. Осталась горошина в Искре, и ее я не тронул. Висел на ступени, согнувшись на правый бок, и дышал мелко-мелко. Фома был рядом и молча глядел вниз, куда упал Змей.

— Что молчишь? — спросил я. Говорить было больно. — Скажи что-нибудь.

— А что на такое говорят, Александр?

Он повернулся ко мне, и лицо у него было странным. Глядел мне в грудь, туда, где сидела Искра. Он начал какую-то фразу, бросил ее на втором слове, начал другую. Раньше с ним такого не бывало.

— Обычно ты говоришь, что отец бы мной гордился, — хмыкнул я.

— Отец… — начал он и замолчал.

Продолжения я не дождался. Он отвернулся и опять посмотрел вниз. Я попробовал засмеяться и сразу пожалел, потому что справа резануло до темноты в глазах.

Спускался долго. Лететь толком уже не мог, ноги по воздуху не шли, и я скорее сползал со ступени на ступень, чем шагал. Под тучей открылась равнина, вся в свежих воронках. Туша лежала поперек двух трещин, и лава под ней густо шипела.

Вдоль туши я прошел шагов двести, прежде чем добрался до головы. Голова была цела, если не считать челюсти и зарубки над глазом. Глазницу я вскрыл Крушителем, как вскрывал у Высших, только лезть пришлось по пояс — телекинеза уже не оставалось.

Камень. Он едва поместился мне в обе руки. Теплый, тяжелее, чем должен быть при таком размере, и светился тем же белым светом, что недавно бежал по жилам.

По листу, как и говорил Игорь, Демон шел за двадцать пять Высших. Но в общий счет я его класть не собирался.

К маяку двигался пешком: по камню, от воронки к воронке, и очень долго. Белый огонь на башне горел, как горел. У стены было пусто. Ни людей, ни мешков, ни Вирра с Агатой и Теей.

Похоже, Роман поднял отряд к станции, пока Змей был занят мной. Отлично. Когда я остановился у стены маяка, Вирр по связи отозвался не сразу и очень издалека, но отозвался. Живой, все в порядке.

Я сел у стены, там, где сидел Паша, вытянул ноги и положил Крушитель рядом. Справа при каждом вдохе кололо. Ожоги на шее и плечах Дух Практика уже понемногу затягивал. В груди тихо грела горошина Единого.

Просидел я так долго. Не знаю сколько — счет времени потерял еще в туче. Гроза кончилась, дождь перестал, ветер утих.

Наконец я встал, проверил, на месте ли Камень, и шагнул на первую ступень. До станции было четыре километра вверх. Это очень долго, но в итоге я бы добрался. Но на тринадцатой сотне метров тучи над маяком осветились изнутри все разом, рыжим.

Молния так не светила. Звук дошел через несколько вдохов: тяжелый, без раската. Я понял, что наверху что-то взорвалось.

Глава 3

Я шел вверх рядом со столбом света, метрах в пятнадцати от него, потому что ближе белый огонь маяка слепил даже сквозь веки. Ливень после Змея закончился. До тучи оставалось метров сто, но каждый шаг вверх стоил мне больших усилий, ну либо же Духа. А его после боя набралось совсем немного.

Вторая вспышка пришла оттуда же, откуда первая. Туча над маяком снова налилась рыжим, но теперь гуще, и меня качнуло на ступени от ударной волны.

Грохот добрался до ушей не сразу. Здешний гром я слушал четыре месяца подряд и знал все его голоса. Этот был тупой, тяжелый, без раската, а следом шел треск ломающегося железа.

Потом туча надо мной раздвинулась. Что-то ударило в нее с той стороны, и серое марево разошлось кольцом на добрый километр в стороны. В дыре открылось небо, какого я здесь еще не видел. Верхний слой облаков был очень высоко и казался почти белым.

Станция висела под этим белым и прямо над маяком. Взрывы уже завалили ее набок. Висела она криво, вполоборота ко мне, так что было видно и плоское брюхо с рядом синих стабилизаторов, и ярусы над ним. Отсюда она была с ладонь, хотя на самом деле занимала целый городской квартал.

Нижний ярус горел. Пока я смотрел, огонь выбило из второго, из целого ряда окон сразу, и стена второго яруса вывалилась наружу одним куском. Потом то же случилось с третьим.

Станции Коллегии строили так, чтобы они висели над грозами десятилетиями. Эта пережила, наверное, не одно поколение приставов. Такие вещи не взрываются от уроненной лампы. И то, что туда совсем недавно поднялся Роман с остальными, явно не было совпадением.

Куски летели во все стороны. С моего места они выглядели щепками, но вскоре рядом с одной такой щепкой кувыркнулся стабилизатор, и по нему я понял размер. Метров тридцать в каждом куске, а в иных и больше.

Волну увидел раньше, чем почувствовал. Край дыры в туче дрогнул и пошел вниз, ко мне, сминая облака. Я развернулся и побежал по ступеням к земле и вбок, потому что принимать такое с едва теплящимся внутри Духом и перебитым телом было бы просто глупо.

Щит ставил на бегу — тонкий, из того, что успело накопиться. Волна догнала на тысяче двухстах метрах или около того. Щит выдержал, но меня сдернуло со ступени и пронесло вниз метров на сорок, прежде чем Корень снова нашел опору под стопами.

В ушах звенело. Ожоги на плечах и шее, о которых я почти забыл, загорелись болью снова.

— Слева, Александр!

Я ушел вправо не глядя и только потом увидел, от чего. Мимо пролетел кусок обшивки длиной с амбар, оплавленный по краям, с хвостом черного дыма. Падал он почти беззвучно. Следом сыпалось мелкое, с кулак и с голову, и вот оно застучало по щиту градом.

Одну балку я пропустил. Она была в два моих роста, пришла почему-то сбоку и ударила в щит плашмя. Щит лопнул. Балка ушла дальше к земле, а я остался под дождем без защиты: на новый щит Духа уже не нашлось.

Но это было не важно.

Корабль. Он вышел из дыма над верхним ярусом станции, узкий, серый, с синими огнями вдоль бортов, и сразу пошел вверх. Шел быстро: я даже досчитать до пяти не успел, а он уже пропал в белом океане.

Это был корабль Коллегии, что должен был забрать рейд после сдачи нормы. Я думал, что он развернется или хотя бы повиснет рядом и начнет снимать людей. Но уходил он без единого круга над станцией, хотя она разваливалась прямо под его брюхом.

После этого она продержалась недолго. Последние стабилизаторы погасли, и вся она, уже без трех нижних ярусов, поехала вбок и вниз — в сторону гряды. Падала медленно, во всяком случае так казалось отсюда, и гореть при этом не переставала.

Где-то там должны были остаться мои: Агата, Тея и Вирр — все трое, потому что внизу, у башни, я не нашел никого. К сожалению, в таком хаосе энергий, что творился наверху, связь с Вирром и Агатой работала просто отвратительно, и все, что я мог понять, — они еще живы. Конечно, это радовало, но проблем не уменьшало.

Я пошел вверх за кораблем, хотя видеть его перестал. Корень служил исправно. Но он давал только опору, а толкать тело вверх приходилось физической силой и Духом, и этого хватило лишь метров на триста быстрого движения.

Потом ноги встали. Я уперся ладонями в колени и дышал ртом, глядя в белую пустоту. Четыре километра вверх сейчас не пройду даже за час. А корабль ушел туда за несколько вдохов.

Обломки валились уже густо. Крупные горели на лету и тянули за собой дым и клочья тучи, так что дыру затягивало на глазах. Каждый кусок был налит оплавленным и перемешанным Духом, и духовное зрение в этой каше вязло.

Но я все равно смотрел. Мне нужны были три знакомых Духа, и я перебирал падающее кусок за куском, пока не заломило в глазницах. Ни Агаты, ни Теи не нашел.

Но нашел Вирра. Удар по связи пришел такой, что я пошатнулся. Это был бессильный гнев: чистый, звериный, без единой мысли внутри. А еще пустота под всеми четырьмя лапами и ветер, бьющий в брюхо.

Он падал. Откуда и почему, связь не говорила. Я знал только, что падает он очень быстро.

Задрал голову, пытаясь понять, где искать, и через несколько секунд нашел. В разрыве между двумя дымными хвостами, выше меня на добрых полкилометра, переворачивалось в воздухе черное мохнатое тело с растопыренными лапами.

Думать было некогда. Он шел вниз в стороне от меня, шагах в трехстах, и очень скоро оказался бы ниже. Я прыгнул со ступени и побежал по воздуху наискось и вниз, ему под брюхо.

— Вирр! — заорал голосом и связью. — Лапы! Ищи воздух, слышишь?!

Он слышал. Лапы у него дернулись и загребли пустоту, но опоры не нашли. Оглушило его, похоже, еще наверху, и тело слушалось не лучше, чем меня правая рука.

Телекинезом я взял его метров с сорока. Но удержать такой вес было нечем. За месяцы на Орле-Мирном-3 он вырос так, что тянул на здоровенный грузовой экипаж тонн на сорок или около того. И весь этот вес сейчас падал. Того Духа, что у меня оставался, хватало на одно: прижать Вирра к себе и не отпускать.

Тормозил я ногами. Встал под него, принял его на плечи и на телекинез и пошел вниз вместе с ним, ступень за ступенью. Каждая ступень Корня отбирала у падения немного скорости. Колени гудели, в глазах темнело. Между ступенями мы пролетали сначала по тридцать метров, потом по двадцать, потом по десять.

Земли я не видел, но чуял ее Корнем. Справа из дымки выступил склон гряды с плоским уступом, и я свернул к нему, потому что до равнины нас бы уже не хватило. Последние метры Вирр прошел на своих лапах. Они наконец нашли опору в воздухе, он дважды оттолкнулся пламенем и лег на камень боком — тяжело, но ничего не сломав.

Я упал рядом на четвереньки. Из носа текло, и я не сразу понял, что это кровь.

Удар пришел, когда я еще не встал. Камень под ладонями вздрогнул, и из-за гряды докатился долгий железный грохот. Станция дошла до земли. Над гребнем поднялось рыжее зарево.

Вирр дышал. Это я проверил первым делом, ладонью на ребрах. Ребра ходили часто, но без хрипа. Потом я прошел по нему руками от морды до хвоста.

Сломанных костей оказалось меньше, чем я боялся. Левый бок (снова!) был ободран до мяса: верхний слой шкуры с него сошел лоскутами, и кровь сочилась довольно обильно, хотя рана была неглубокая. На загривке под шерстью нашелся свежий ожог с запекшимися краями — в две мои ладони. Глубокий.

Это явно было не от станции. Это была атака человека.

Кровь на боку я зажал ладонями и самую малость прижег. Вирр дернул шкурой и стерпел. Потом он приподнял морду и мне в голову пошли образы.

Удар в загривок, и в этом ударе чужой Дух — человеческий, острый. Корабль над головой, серое брюхо с синими огнями. Он уходит вверх, а Вирр глядит ему вслед.

Агата была на том корабле, и Тея с ней. Лиц в этих образах не было, причин тоже. Кто бил и за что, он мне не показал, да и сам этого, наверное, не видел. Наверх к станции он ушел вместе со всеми, это я и сам понимал. Они добрались, их встретили. Его оставили на одном из нижних этажей… И на этом все.

— Агата жива? — спросил я вслух.

Образ пришел тот же, только короче —просто направление вверх. Но раз он ее чуял, она была жива.

— А твои? — спросил я. — Стая где?

Связь захлопнулась. Он закрыл ее наглухо, что у нас случалось лишь однажды, после Рятки, и отвернул морду. Кремнезубы и рогачи, скорее всего, остались на земле, так как не умели летать, но вот скальники и скаты, вероятно, сопровождали людей и, раз на их лидера напали, должны были вступить в бой. Вот только я не видел в небе станции ни юрких силуэтов скальников, ни размашистых крыльев скатов.

Сложить два и два было несложно. На него напали люди. Служащие Коллегии вряд ли подорвали бы собственную станцию. А кроме них и нашего рейда, людей на этой равнине не было на тысячи километров вокруг.

Нас продали свои же. Те, с кем я четыре месяца делил трюм, жизнь и каждую ночь под кислотой…

Пока я гонял Змея по тучам, чтобы он не добил их у башни! Я носил им воду, я накрывал их щитом, я жег их мертвых… А они забрали Агату. И Тею, которая за всю свою жизнь не видела ничего, кроме этой планеты.

Додумать не успел. Сначала свело руки. Пальцы сжались на древке Крушителя, хотя я даже не помнил, как снял его с плеча. Потом из живота в горло ударил жар, и вдохнуть получилось лишь с третьей попытки сквозь стиснутые до хруста зубы.

Злился я часто. Но в последнее время злость всегда проходила, стоило десятой Чаре плеснуть на нее ледяной водой. Сейчас Чара молчала. Выжгло ее после Змея или двенадцатая что-то в ней переставила?

Нет, ни то и не другое. Просто то, что я сейчас испытывал, было ничем не перекрыть. Это была настоящая ярость, первая за всю мою жизнь, и меня от нее трясло. Я хотел убивать: медленно, по одному, чтобы каждый успел разглядеть, кто за ним пришел.

Но прямо сейчас бить было некого. Я встал, шатаясь, размахнулся и всадил Крушитель в скалу над уступом. Камень брызнул, руки от удара отнялись до локтей.

— Корабль ты не догонишь, — сказал Фома. Он появился над краем уступа и глядел туда же, куда я. — Ни сегодня, ни через месяц. И ты сам это знаешь, Александр.

— А ты, как всегда, знаешь все лучше всех. Столько лет копил ум, чтобы сообщить мне то, что я вижу своими глазами?!

Фома поморщился и исчез.

Конечно, он был прав, и от его правоты хотелось ударить в скалу еще раз.

Так что сначала то, что под рукой. Вирр, его раны и его стая, о которой он не хочет со мной говорить. Остальное потом, когда я смогу хотя бы стоять прямо.

Я выдернул Крушитель из трещины и вернул за плечо.

— Вставай, — сказал Вирру. — Пойдем к твоим. Дорогу покажешь, а ляжешь по пути, понесу.

Он поднялся со второго раза и на левую заднюю почти не ступал. Связь оставалась закрытой. С уступа он пошел первым, по осыпи к равнине, и я двинулся за ним.

Шли мы часа три. Вирр вел по запаху, низко опустив морду к камню, и через каждые двести шагов вставал отдышаться. Я вставал рядом. Дождь к этому времени снова начался, хотя пока что это была лишь морось, а гроза без Змея расползлась вдоль гряды и ворчала уже издали.

Первого я нашел по запаху и без Вирра. Молодой кремнезуб вытянулся у края трещины мордой к равнине, придавленный куском станции. Хотя главная ее часть рухнула в стороне от маяка, обломки и шрапнель покрыли всю площадь вокруг сплошным ковром.

И хотя средние и тем более старшие должны были быть достаточно сильны, чтобы выдержать падение чего-то с неба, размеров осколков и наполнявшего их Духа оказалось достаточно, чтобы превратиться в смертельный дождь. Погибло больше половины тех Зверей, что остались на земле.

Скатов и скальников среди мертвых не было. Но это, скорее, означало, что они погибли там, в небе.

Вирр шел от тела к телу, от живого к мертвому и снова к живому. У каждого, кто уже не дышал, он останавливался, опускал морду и обнюхивал от головы до хвоста. Те, кто еще был жив, в основном дежурили рядом с погибшими, и при его появлении поднимали головы, а когда он начинал идти дальше, медленным шагом отправлялись следом.

Он проживал каждого. И хотя закрыл свои мысли, я все еще чувствовал его переживания и боль. Первым приходил запах. Потом место в стае. Потом то, как этот Зверь умер.

Их было много. После каждого Вирр тяжелел: это шло по связи и было видно по его лапам.

Я знал их хуже, чем он. Для меня это были просто Звери стаи Вирра — безликие существа, не имевшие определенных черт. Но для него каждый из них был важен.

Вожак кремнезубов нашелся одним из последних, окруженный сразу тремя уцелевшими сородичами. Панцирь в давних рубцах, темный, почти черный, вдвое выше любого из своих. Его насквозь пронзила огромная балка, перебив хребет.

Вирр встал над ним и больше не двигался. Он его не обнюхивал и не трогал. Он просто стоял, опустив морду к его голове. Этот вожак был первым, кто присягнул ему после раскрытия его родословной, его первым подчиненным.

У меня перед глазами встала картина того, как Сева бросился навстречу удару сабли Мага начального Сердца. Тогда, самой первой моей зимой в Мильске. Первую потерю того, кто следует за тобой, забыть и пережить было сложнее всего.

Живые подходили к Вирру вплотную, тыкались мордами ему в плечи и в брюхо и оставались рядом. Сбились они так тесно, что между панцирями не прошла бы рука.

Хоронить я не предложил, да Вирр и не понял бы, о чем я. У Зверей мертвое остается там, где упало, и идет в дело, продолжая круговорот жизни. Поэтому я не тронул ни одного тела и встал в стороне.

Простоял там, пока Вирр не отошел от вожака. На это ушло больше часа. За этот час морось дважды переходила в дождь и обратно, внутри и снаружи нещадно жгло, но я ни разу не сел.

Наконец он вернулся ко мне, лег рядом и ткнулся носом. Нос у него был горячий и сухой. Он лизнул мне ту ладонь, с которой в последнем рывке уничтожения Змея сорвало перчатку, — там, где кожа лопнула. Лишь после этого связь открылась целиком.

Я сел к нему, спиной к здоровому боку.

— Тебя здесь не было, потому что ты убивал Демона, — сказал Фома. Когда он вернулся, я не заметил. — Это не значит, что ты их бросил.

Отвечать ему я не стал, заговорил с Вирром:

— Я здесь. Сколько тебе надо, столько тут и пробудем.

Вирр поднял голову. Вой у него начался низко, от самого брюха, пошел вверх и долго не обрывался. Живые ответили ему все сразу: кремнезубы ревом, рогачи хрипло и вразнобой.

К месту падения я пошел один, когда Вирр уснул среди своих. Идти было километра три. Станцию снесло от маяка к гряде, на голую каменную плиту, и дым над тем местом поднимался до сих пор толстым черным столбом, заметным даже сквозь морось.

Первые крупные обломки попались мне задолго до плиты. Стабилизатор, ушедший в камень на половину длины и погасший. Кусок перекрытия с вплавленными в него перилами. Дальше пошло гуще, и на саму плиту я вышел уже по железу.

Плита была шириной километра в два, и обломки разнесло по ней от края до края. Целого не осталось ничего. Самые большие куски, со стену трехэтажного дома, торчали под углом, а между ними горело то, что еще могло гореть.

Металл оплыл от удара и от ярившегося Духа, а сверху его уже ела здешняя морось.

Духовным зрением тут было ничего не разобрать. В станцию за годы вложили столько Духа, что теперь он сочился из каждого обломка, и все это рябило, мигало и слепило. Искал я глазами и руками.

Половина комнаты с привинченными к полу столом и шкафом, из которого высыпались конторские книги. Ряд коек. Ящики, окованные по углам, с печатью Коллегии на каждой крышке.

Первый человек был под лестничным пролетом. Мужчина в форме Коллегии, немолодой, с такой же нашивкой на рукаве, как и у всех приставов. Огонь до него не дошел: убили его клинком, одним ударом под ребра, снизу вверх. Рана была узкая, сделанная умелой рукой.

Через десять шагов нашелся второй, а рядом с ним — женщина. У женщины было перерезано горло. У второго в спине торчал обломок ледяного копья, постепенно растворявшегося из-за истечения Духа.

Потом я просто перестал их запоминать. Они были по всей плите: кто под железом, кто на нем.

Смертники попадались реже. Их я узнавал по таким же жетонам на шее, как и у меня. Похоже, приставы дали отпор. Из пятидесяти с небольшим человек, что добрались до маяка, я нашел тридцать семь. Кого-то, возможно, откинуло взрывом, кого-то испепелило ответной магией. Ну а кто-то свалил на корабле Коллегии.

Живого я сначала услышал. Под рухнувшим перекрытием кто-то тихо, на выдохе стонал. Перекрытие было с хорошую избу. Я подсел под край, уперся спиной и поднял его на Духе пополам с ногами настолько, чтобы свободной рукой вытянуть человека за ворот.

Это оказался парень моих лет, писарь или счетовод, с чернильными пальцами. Ноги ниже колен у него были раздавлены. Он открыл глаза, увидел мой доспех, потом жетон, выбившийся из-под ворота, и попробовал отползти на локтях.

— Не надо… — прошептал он. — Я все отдал… ключи у старшего, у меня больше ничего нет…

— Мне от тебя ничего не надо. Я не из тех. Лежи, сейчас прижгу раны.

Закончить я успел одну ногу. Он глядел на мой жетон не отрываясь. Жетон на мне был такой же, как у тех, кто пришел к нему наверху, но объяснить разницу я не успел. Взгляд парня остановился. Я подержал ладонь у него на шее, убедился и закрыл ему глаза.

Всего живых было четверо, и все из одного жилого отсека. Отсек упал целым куском, наверное потому, что две Сферы до самой земли держали над ним щиты.

Женщину с раздавленной грудью я вытащил из-под шкафа, и она молча умерла у меня на руках, пока нес ее к уцелевшему козырьку.

Оставались сами Сферы. У одного был сломан хребет. Второй дышал пеной.

— Не уходи, — попросил тот, что с пеной. Больше он ни о чем не просил.

— Не уйду.

Я пробыл с ними под козырьком до темноты и отходил только за водой. Вода собиралась шагах в ста, в мятом листе обшивки. Я чистил ее Духом в ладони, поил обоих и менял повязки, нарезанные из чужой формы.

Лечить я не умел. Умел зажать, прижечь и перетянуть, но этим двоим нужен был настоящий лекарь. А такого найти в этих краях ой как непросто, если не сказать невозможно.

Тот, что со сломанным хребтом, умер во сне. Второй пережил его на несколько часов. Фома все это время был рядом, у края козырька. Молчал.

Склад стоял на пути к воде. Он упал почти целым — тяжелый короб лишь смялся. Дверь с него сорвало при падении, но я заметил, что замок открыли ключом: ригели были убраны, а скважина цела.

Внутри вдоль стен шли стеллажи с гнездами под ящики, сотни гнезд. На полу остались два порванных мешка и один старший Камень, закатившийся под нижнюю полку.

Я поднял его и сжал так, что хрустнули пальцы. Склад вынесли до последнего ящика. Значит, и норму увезли на том же корабле, туда же, куда Агату и Тею.

До причала я дошел во вторую ходку за водой. От него уцелела половина — решетчатый настил с причальными захватами. Все подпалины на настиле легли в одну сторону: от входа со станции к захватам. У последних я увидел четверых охранников корабля, явно убитых не при падении.

Плита подтвердила то, что я понял еще на уступе. Станцию взяли смертники. Сотрудников вырезали, склад открыли ключом старшего, охрану корабля сожгли на причале, а станцию взорвали, чтобы отсюда никто не подал весть и не снарядил погоню. Как они смогли это провернуть, будучи истощенными донельзя, сложно было сказать. Но очевидно, как-то смогли.

Живых больше не осталось. Я обошел станцию еще раз, уже в темноте, с алым пламенем на ладони, — звал и слушал. Отзывалось только остывающее железо.

Брезент нашел в грузовом отсеке под сорванной сеткой — им накрывали ящики от сырости воздуха. Тяжелый, просмоленный, шагов восемь на восемь, с медными кольцами по краю и неожиданно совершенно целый. Это могло пригодиться. Там же я подобрал точильный брусок и котелок с кухни, чудом сохранивший форму.

Брезент свернул, перетянул ремнем и взвалил на плечо рядом с Крушителем. Потом пошел обратно к скале. Не знаю, через сколько сюда прилетят другие люди, чтобы разведать, в чем дело. Наверное, можно их дождаться.

Но вот какая штука: я не хотел сейчас видеть никого, ходящего на двух ногах.