Пламенев. Книга XIV

Глава 1

Остановился он на вдох. Потом ладонь под лезвием разошлась дальше — вглубь, до кости. Крушитель просел еще на палец, и кровь по обуху пошла черная, потому что черным горела сама ладонь.

И весь Единый, который я гнал впереди лезвия, ушел в это черное. Не отскочил, не разбился о него. Ушел, как вода уходит в песок. По древку я почувствовал, что секира стала просто секирой — шестью сотнями кило железа, без следа энергии.

— Не думал, что кто-то в таком маленьком мире сможет этим овладеть, — сказал глава Кости, широко улыбнувшись.

Сказал мне в лицо, с моим лезвием в ладони.

«Этим». Он знал, что такое Единый. И еще он сказал «в таком маленьком мире». Значит, был другой мир, откуда был он сам.

Его левая рука легла на древко и потянула.

Он даже не рванул, просто потянул к себе с ленивой уверенностью. Отпустить ее я не мог, а удержаться в воздухе против этой тяги мне не хватало ни Духа, ни веса. Расстояние между нами сжалось до трех шагов. Потом до двух.

И между нами вошел Ярослав.

До сих пор он висел на куполе оглушенный, и я забыл о нем. Но теперь пришел сбоку и снизу, плечом вперед, ударил главу под локоть, чтобы разомкнуть хват на древке.

Хват разомкнулся, но это оказалось чревато.

Глава выпустил Крушитель и той же левой взял Ярослава за руку выше локтя, провернулся всем телом, будто собирался бросить, и… рука осталась у него в кулаке. Вся. По плечо.

Ярослава отшвырнуло в сторону, без шанса на сопротивление. На месте плеча у него горело черное пламя — обрубок глава будто прижег походя, отпуская. На мгновение в животе все скрутило. Я увидел торчащую из черного пламени кость.

А передо мной встал Гриша. Он поднялся снизу и повис лицом к главе, заслонив меня собой. Глава усмехнулся и поманил его ладонью.

И все началось заново.

Только теперь нас было двое с половиной в лучшем случае. Гриша спереди, я справа с секирой без Единого, Ярослав ниже и сзади, одной рукой не способный использовать Эфир на сто процентов из-за боли.

И Глава Черной Кости вел нас, как новичков, как детей. Гриша заходил на траекторию атаки десятки раз, но все разы бил либо в пустоту, либо в непробиваемые блоки, а собственные удары врага доходили каждый куда нужно.

Мой Дух в его Эфире гас. Не сгорал, просто гас свечой, которую опустили под воду. Я вкладывал в лезвие все, что мог, но лезвие доходило до него уже пустым. Понятно, что на такое подавление тоже тратились силы, но невозможность нанести ему удар почти убивала.

Мы его не возьмем. Это была даже не мысль. Так видят стену, к которой бежишь, за мгновение до нее. Кажется, моя задумка была все-таки слишком оптимистична и наивна, и в погоне за восстановлением мировой справедливости я загнал себя и своих людей в смертельную ловушку.

Он тоже это понимал, но, похоже, решил покрасоваться перед последним ударом. Неторопливо, с тем же спокойствием окружил себя черным шаром метров десяти в радиусе, не меньше. Внутри шара его самого стало не разглядеть. Только черное, густое пламя, которое вращалось, гудело, бурлило. Гриша ударил в шар и отлетел. Я ударил обухом со взрывом — обух вошел на ладонь и увяз.

А потом в шар вошел луч.

Тонкий, золотой, игольный, снизу и с юга. Этот луч я уже видел у Заряновых: там он прошел насквозь через голову Сферы шести Кругов. Здесь он вошел в черное пламя, и оно зашипело и расступилось. Просело с той стороны, откуда вошло золото.

Похоже, это был не жест самолюбования, а защита от атаки золотым пламенем. Ну, либо, возможно, и то и другое.

Я обернулся.

С юга шли Соколовы. Впереди Савелий, в белом с золотом. Чуть левее и ниже — маленькая седая женщина, Сфера шести Кругов, потом три Сферы пяти, а дальше Круги, ярусами, вплоть до Четвертых, в общем счете около полутора сотен человек. В среднем они были куда слабее нас, даже не считая Сфер. Но это были Соколовы.

— Александр! — Савелий крикнул это издали, за сотню шагов, не сбавляя хода. — Ты звал?

— Звал.

— Мы пришли! Извини за опоздание!

Больше он ничего не сказал. Поднял обе ладони, обожженные до глянца. Вторая золотая игла пошла в шар рядом с первой.

Женщина не сказала ничего вообще. Она подошла к шару по воздуху, встала в десяти шагах. Золото сошло с ее ладоней не иглой, а полотном. Оно легло на черное сверху, накрыло его крышкой, и там, где легло золото, черное пламя перестало вращаться.

— Клавдия, — сказал Савелий, кивнув на нее, и на этом знакомство кончилось. — Александр Пламенев.

Похоже, он успел, подумал я. За месяц, что прошел с его возвращения в род, он успел вычистить ветвь, что таила предателя. Черное и золотое сошлись над батареей. Золото было слабее по чистой энергии, но совсем не уступало, а скорее превосходило по качеству.

Они принялись бить издали: прочие Соколовы повисли в сотне шагов от шара и жгли его огнем, не входя в зону близкой досягаемости. Ближе держались мы: Гриша, я, Ярослав слева от меня, Савелий с Клавдией со стороны юга, позади остальных. Всем, что у нас было, мы прижимали шар к месту. Он никуда и не шел.

Глава тут же сменил игру: перестал бить по тем, кто перед ним, и ударил в тыл. Черное пламя вышло из шара полосой — низко, в обход Гриши, — и пошло к Савелию.

Гриша закрыл. Его Эфир встал между полосой и Савелием стеной. Полоса ударила в стену и погасла в ней. Почти вся. Самый край прошел ниже стены и лег Савелию на сапог. За секунду нога исчезла в черном пламени до колена.

И возможно, пламя сожрало бы и больше, если бы Савелий не отреагировал достаточно быстро и безжалостно. Он положил обе ладони на бедро, выше колена. Золото прошло по ноге вниз, и нога полностью сгорела от колена и ниже за один вдох. Золотое пламя пропало вместе с черным. Он остался висеть на одной ноге, не издав ни звука.

Следующая полоса пошла в Клавдию.

Прикрыть ее не успел никто. Полотно ее пламени еще лежало на шаре, обе ее руки были заняты, и черное пришло ей в грудь, прямо в доспех.

Доспех выдержал. Но черное вошло под него и пошло по груди веером. Она тоже не церемонилась, без сомнений жертвуя плотью, сгорающей в золотом огне, чтобы остановить продвижение черного. Нагрудник почернел от горла до пояса, но смертельная угроза миновала.

— Слабовато, — прохрипела Клавдия, кашлянув кровью.

Но следующей атаки Главы не последовало. Он просто висел в шаре и смотрел на горизонт. Я обернулся туда же.

— Про нас-то не забыли?

Кавелины надвигались куда большей группой, чем та, что пришла арестовывать меня, почти вдвое большей. Аркадий вышел вперед один.

— Вы сказали, что не станете меня задерживать, — сказал я. — Я даже не был уверен, что вмешиваться станете.

Ничего другого на язык в этот момент не пришло.

— Сказал. Но потом я подумал: мы столько лет искали этих сволочей и позволим расправиться с ними кому-то другому? Да черта с два!

Сейчас он был не похож на самого себя, преисполненный боевым азартом. И такой Аркадий мне определенно нравился куда больше.

Рядом с ним висел старик. Сфера семи Кругов, я увидел ее сразу. И сразу понял, что она догорает. Лампа, в которой мало масла. Свет еще ровный, но за светом уже видно дно. Сам он был сухой, согнутый, с руками, сложенными на животе, и копье, кристальное, длиной в него самого, висело над правым плечом само по себе.

— Да, это Петр, — сказал Аркадий, не поворачивая головы: ему самому старик, похоже, тоже не особо нравился.

Понятно. Старейшина Кавелин, о котором говорил Миша. Тот, кто берег себя для одной последней вспышки.

Аркадий и Петр встали справа от шара. Гриша и Ярослав остались слева. Четыре Сферы семи Кругов вокруг одного черного шара, плюс Савелий и Клавдия. Плюс я.

Бой внизу тем временем шел и без нас.

Соколовы, те, кто не пошел за Савелием к шару, били в купол с юга, в одно место.

Кавелины били иначе. Они не собирали удары в одну точку. Они били в десяти местах, по всему куполу, от батареи до батареи, кристаллом, глыбами, шрапнелью.

И купол пил это. Пил и пил…

И захлебнулся. Тонкая светлая трещина пошла по нему — такая идет по льду, пока лед еще держит. Нина увидела ее раньше меня, отдала приказ. Строй ударил в трещину, и та раскрылась на ладонь.

Снизу из-под купола к ней поднялась Сфера шести Кругов. Гарнизонная, одна из тех двенадцати, она шла закрыть трещину собой. Снаружи ее ждал Миша, притаившись за магией кристального зеркала, легко видимый сверху, но незаметный снизу.

Его копье смотрело острием в проем, и когда Сфера поднялась к самой трещине, копье вошло ей под ключицу, пройдя насквозь и почти на полметра дальше. Тут была бессильна любая разница между Духом и Эфиром. Сфера повисла на копье, ее энергия погасла.

И это была первая смерть на острове. И она дала понять, к чему все идет. Батареи умолкли почти все. Расчеты у пушек — Третьи Круги, Четвертые — побежали. В этом движении не было ни строя, ни команды. Вниз, к воде, к скалам — прочь от трещины.

Но купол их не выпустил, в отличие от Главы. Они добежали до его края и уперлись в невидимую стену. А наши тем временем продолжали расширять трещину.

В нашем бою против Главы я перестал атаковать и, на самом деле, ничего полезнее сделать сейчас не мог. Единый шел в Столп по капле, и каждый удар секирой сбивал мне сборку. Так что я висел в воздухе и копил, а били остальные. Аркадий и Петр Кавелины, Гриша и Ярослав Пламеневы, Савелий и Клавдия Соколовы.

Первый удар я сделал, когда набралось с треть максимума. Крушитель вниз, обухом, и весь Единый в обух. Огромная секира вошла в черное по локоть. Шар просел.

Внутри Глава инстинктивно подобрал рассеченную руку к груди. Одно движение. Мне его хватило, чтобы понять: он начинает сдавать позиции.

Второй удар вышел меньше. Третий еще меньше. В конце концов я начал бить, как только Единого накапливалось достаточно для того, чтобы не рассеяться внутри атаки Духом.

Шар открывался каждый удар. На вдох, не дольше, черное расходилось.

Петр отчасти тоже держал выжидательную позицию. Атаковал он Духом наравне с Аркадием, но его копье так и осталось висеть над плечом, ни разу не сдвинувшись.

Но когда от очередной моей атаки шар открылся чуть больше, чем раньше, копье сорвалось с места. Оно исчезло у него над плечом и появилось в шаре, пройдя насквозь через черное пламя, и вышло с той стороны на длину ладони.

Глава коротко вскрикнул. В первый раз за день, с удивлением. Похоже, не от боли даже, а от того, что это вообще оказалось возможно. Черное пламя вспучилось, чтобы поглотить копье, но оно выскочило наружу, дымя черной кровью, вернулось тем же путем и легло старику на плечо в полной тишине.

Петр согнулся сильнее, чем до этого, и обе руки его ушли с живота на колени.

— Аркаш, — прохрипел он, — больше не жди.

Аркадий кивнул и ударил.

Такого я еще, пожалуй, не встречал. Не глыба и не копье. Весь воздух вокруг шара будто стал кристаллом за один вдох и сжался.

Шар вспыхнул. Черный огонь пошел от него во все стороны на сотни метров, сформировав черное пылающее море. Я закрылся Единым, потому что не успел отлететь на достаточную дистанцию.

Потом огонь опал, но на месте шара остался лишь воздух.

Глава уже несся вглубь острова под наполовину развалившимся куполом, к срезанной горе, держась за висящую плетью руку. Не собираясь его упускать, мы все разом шарахнули по куполу, и этого он уже не выдержал.

Купол рухнул разом. Не треснул дальше, не осел. Просто рассеялся, обнажив остров Черной Кости и открыв для самого острова небо. А под небом стояли они. Сотни людей, лишившихся единственного преимущества — щита.

Дальше уже был не бой, а уничтожение. Количество Сфер в гарнизоне Черной Кости было поразительным для преступной организации, но против объединенных сил Кавелиных, Соколовых и Пламеневых их было даже близко недостаточно.

Принять в этом участие мне было не суждено. Вместе с четырьмя Сферами семи, а также Савелием и Клавдией мы, разобравшись с куполом, устремились вслед за Главой Черной Кости. К нам присоединились три Сферы шести Кругов от Кавелиных, чьих имен мне никто не называл, и пятеро наших, из тех, кто взял Сферу шести во дворце.

Четырнадцать Сфер и я.

Вершина у горы, к которой спешил Глава, была срезана. Ровно, как по линейке, будто кто-то снял верхнюю треть ножом и унес, а на срез поставил что-то вроде ратуши.

Она была вырезана из скалы целиком. Ни кладки, ни стыков, ни следа инструмента. Стены выходили из камня горы и уходили в него же, и окна в них были прорезаны, будто в куске мыла. Тропа кончалась у проема без двери.

Восприятие умерло на пороге.

Не заглохло, как в толще камня или под чужим щитом. Оно просто перестало быть. Я шагнул за порог и остался с одними глазами, и это было настолько непривычно, что естественнее я бы себя чувствовал голым посреди толпы.

Визуальный осмотр, впрочем, ничего не дал тоже. Комнаты были пусты. Все до одной, даже дальние. Столы, лежанки, полки — да, но на полках ничего.

Когда спустя несколько минут мы собрались в центральном зале и все сообщили одно и то же: ноль следов Главы, Петр вдруг грязно выругался и поставил копье в пол.

Не воткнул, просто приставил острием в камень. Кристалл тут же пошел вниз и в стороны, захватывая камень. По полу побежали синеватые тонкие прожилки — в стены, потолок, во все коридоры сразу. Согнутый старик замер над копьем с закрытыми глазами.

А потом комплекс просто разлетелся на осколки. Без особого грохота, только с коротким сухим треском льда. Загрохотало, когда куски уже пошли вниз и начали рушиться на окрестные скалы. Куски величиной с человека, и все ровным кольцом вокруг горы.

На месте комплекса остался кратер. А в кратере лестница, вырезанная в той же скале.

Копье вернулось к Петру не все. Оно легло ему на ладонь короче, чем было. Старик согнулся еще ниже. Мы устремились вниз по лестнице.

Два крутых пролета вниз, без перил.

Потом коридор, и от коридора шли ответвления в обе стороны, через каждые двадцать шагов. Мы заглядывали в каждое. Кладовые, лаборатории, столы, стекло — все пустое.

Коридор вкручивался в землю огромной спиралью. Сто метров прямо, поворот направо. Двести, снова направо. И все время вниз, полого, так что уклон не особо чувствовался бы, если бы не наша скорость. В ответвлениях начали попадаться уже более интересные, наполненные какими-то вещами, книгами, материалами, комнаты. Свет шел из стен ровный и серый, без источника.

Восприятия все еще не было. Но мое духовное зрение работало, хотя пока что мало чем помогало.

Единый я копил на ходу. По капле в Столп, как всегда, и за время преследования, поиска в ратуше и спуска набралось на один неплохой, но и далеко не лучший удар.

На четвертом повороте Гриша поднял руку.

Впереди был проем. Темный, без света из стен, и из темноты в духовное зрение входила аура. Не человек. Вещь. Она была ярче любой Сферы, ярче Аркадия и Петра вместе.

— Он там, — сказал Гриша шепотом.

Зал был круглый, и потолок уходил вверх выше, чем доставал свет. Посередине стоял постамент. Камень по пояс, и на камне лампа.

Самая обычная на вид, очень похожая на керосиновую из тех, что жгут в деревнях. Стекло, кольцо, фитиль. Свет из нее шел желтый, ровный и теплый, и в духовном зрении этот свет оказался той самой аурой с поворота.

Глава был у постамента.

Он тянул к лампе правую руку, рассеченную. Кровь с нее капала на камень. Но его губы были искривлены не в испуге, а в довольной ухмылке.

Аркадий ударил первым — кристаллом с порога. Савелий вторым, золотом. Враг погасил оба удара просто силой, а потом произнес:

— Стойте!

И мы замерли.

Глава 2

Руки опустились сами. У Аркадия на пальцах погас кристалл, который не успел сорваться, золото под Савелием осело и выровнялось, Крушитель у меня пошел вниз, и решал ли я его опустить, я потом так и не вспомнил.

Раненая ладонь Главы висела над лампой, кровь капала на тлеющий огонек. До нас донесся его низкий, мягкий голос:

— Вы пришли меня убивать, понимаю. На вашем месте я бы тоже пришел. Только убить меня вы успеете и через четверть часа, я никуда не денусь. А поговорить потом будет уже не с кем. Давайте сначала поговорим.

Под ребрами стало тепло и спокойно. Ну да, поговорить можно. Раненый, один против пятнадцати он и так никуда не делся бы, и начинать с ударов глупо.

— Говори, — сказал Аркадий. — Мы слушаем.

Глава даже не повел головой в его сторону. Говорил он всем разом.

— Кость собирала людей не ради власти, — сказал он. — Я собирал их, чтобы спасти. Всех, сколько есть на этой планете, а не один клан и не один город. Людей.

Спасти людей. Против этого мне было совершенно нечего сказать.

— Вы видели, как они живут, — продолжал глава. — Круги дерутся за ресурсы, кланы дерутся за Круги, а тех, у кого нет ни того ни другого, просто топчут. Я хочу мир получше. Такой, где никому не надо ждать, пока за него кто-нибудь заступится.

Я кивнул. Внутри, наверное, не снаружи, но кивнул. Разве я сам не того же хотел все это время?

— Где каждый сам достаточно силен, чтобы выжить, — продолжал он. — Сам, понимаете? Без клана над головой, без старшего, который решит за тебя, жить тебе или нет.

Гриша стоял рядом, с черной коркой вместо левой щеки, и слушал с тем же лицом, что и я. Старейшина Кавелин упер копье в пол и навалился на древко. Никто не шевелился.

— Только сила дается тяжело. Кто-то поднимается, кто-то ломается по дороге, и так было всегда — в любом роду и мире, не только у нас. Вы это знаете лучше меня. Двое из вас стали Сферами на днях, — добавил он чуть тише. — Я это почувствовал, когда мы дрались над куполом. Сколько ваших не дошло до Сферы, чтобы эти двое дошли?

Зачем я вообще дрался с Костью? Я искал ответ и не находил. Он был, я точно помнил, что он был все эти месяцы и годы, с первой встречи с черным Духом. А теперь на его месте было пусто. Выходило, что я просто бил тех, кто ударил первым в страхе за будущее мира?

— И все жертвы, — сказал глава, — все до одной, были не напрасны.

Под грудью кольнуло раньше, чем я успел подумать хоть что-нибудь.

Жертвы. Три дня назад, утром, я стоял над девятью телами, выложенными в линию. Демид, легкий, как связка сухих веток. Лука, самый младший из всех. Они пошли на прорыв сами, из-за меня, зная, чем это может кончиться.

Я вспомнил, что говорил им тем утром. И как меня слушали живые. Тогда я почувствовал, что мы одно целое, живые и мертвые, и меня приняли целиком — со всем, что я о них думал.

А этот человек говорил о них, ни одного не зная?

И то, что открылось надо мной в то утро, отозвалось. За три дня я так и не разобрал, что это такое, — пробовал и бросил. Но сейчас оно проснулось само над макушкой, в пустоте, и потянуло меня вверх, из тепла чужого голоса, как тянут из воды за шиворот.

Я осознал себя, стоящего в зале с опущенной секирой, и то, что на меня давят. Давили все это время, мягко, со всех сторон, а я принимал это давление за собственные мысли.

— Каждый, кто лег, лег за то, чтобы… — Голос у главы сорвался, и он начал заново, с усилием: — Каждый лег за то, чтобы остальные стали сильнее…

Голос хрипел. В нем, казавшемся мягким и глубоким, мне только что хотелось слышать правду до последнего слова, а теперь он дрожал, срывался на каждом втором слове, и слова шли из него с натугой, по одному.

Я впервые с того «стойте» по-настоящему взглянул на главу.

Его глаза были закрыты все время, пока он говорил. Его мелко, от плеч до колен трясло, лицо налилось красным, на шее вздулись жилы, по вискам тек пот.

Держать пятнадцать человек разом, из них четырнадцать Сфер, было, похоже, на самом краю его сил. Даже с лампой. Без нее он бы и пробовать не стал, но и лампа, судя по его лицу, давалась ему совсем не даром.

Будь нас в зале меньше, он держал бы каждого крепче, и тогда, наверное, мне не помогла бы и десятая Чара. А сейчас ему надо было додержать, договорить до конца, пока то, что он в нас вкладывал, не встанет на место, и это, похоже, было смертельно тяжело.

Остаток морока я сбросил сам. Рывком, всей волей, как стряхивают сон, и голос главы сразу стал просто хриплым голосом старика у лампы.

Единый у меня был. Немного — то, что набежало за спуск по спирали. Но на один удар его хватало.

Я рванул с места. Крушитель пошел в замах еще в полете, и Единый вошел в него весь до последней капли.

Глава открыл глаза, когда между нами оставалось шагов пять. Видимо, почувствовал, что один из пятнадцати выскользнул у него из рук. Глаза были черные, налитые кровью, и в них мелькнуло что-то вроде удивления.

Сделать он не успел ничего. Раненая ладонь висела над лампой, вторая рука болталась вдоль тела.

Крушитель прошел через шею главы Черной Кости почти без сопротивления, и голова, перевернувшись в воздухе, ударилась о камень за постаментом.

Морок мгновенно развеялся.

Четырнадцать человек вдохнули разом. Я услышал этот общий вдох, будто все это время они не дышали.

— Я слушал его, — сказал Аркадий, тяжело опираясь на колени, — и думал, что он прав. Я. Кавелин.

Гриша сел на пол, где стоял, и взялся за голову обеими руками. Один из Сфер Кавелиных закрыл лицо ладонью и, кажется, заплакал. Другой, рядом с ним, зло, коротко засмеялся и осекся. Савелий тронул ладонью стену зала, будто проверял, есть ли она.

Но на этом все было кончено. Кость сидела на этой планете дольше, чем я живу. Дольше, чем жил Аркадий или Петр, или даже мы все вместе взятые. И вот база, которую не могли найти сотни лет, найдена, и Глава лежит на полу, а его голова — отдельно.

Я шел сюда один. Если бы Соколовы не откликнулись, если бы Кавелины не полетели следом, то лежал бы здесь. Или, возможно, уже стал бы рабом его внушения. Если бы ему не приходилось распылять внимание на нас всех, вероятно, мне не помогла бы даже десятая Чара.

— Тело, — сказал Савелий. — Надо проверить. И осмотреть комплекс. Аркадий, Саша, поможете мне?

Наверх пошли все, кроме нас троих.

Гриша подставил старику Петру плечо, Клавдию повел Ярослав, по спирали ушли голоса, и стало тихо. Я перевернул тело носком сапога.

Нет, он определенно был мертв. Голову Савелий лениво подтянул Духом, как вещь, до которой не хочется нагибаться, и положил рядом с шеей.

— Мертв, — сказал Аркадий.

— Мертвее не бывает, — согласился Савелий.

Аркадий постоял над телом. Потом сказал в пол:

— Это еще не все. Мы убили его, захватили остров. Но кто знает, сколько еще агентов Черной Кости по миру. И теперь, после его смерти, они могут взбеситься и начать убивать.

— Списки, — сказал я. — Если они где-то есть, то здесь.

Аркадий поднял голову.

— Тогда идем смотреть.

Спираль вверх шла легче, чем вниз, наверное от того, что все кончилось. Разговор начал Аркадий.

— Вы убили того, кого мой род не мог даже найти, — сказал он. — Хотя вы и проявили редкостное своеволие, а также рискнули не только своей жизнью, которая может решить судьбу планеты, но и жизнью Михаила, я закрою на это все глаза. Спасибо, Александр, что благодаря вам я сумел в этом поучаствовать.

— Не за что.

На следующем повороте я обернулся, будто проверить, не отстает ли Савелий. Он глядел на меня, и взгляд был странный. Какой-то изучающий, напряженный. А поймав мой взгляд, он тут же спрятал свой. Спросить можно было. Но не при Аркадии.

Мы пошли дальше. Кабинет нашелся на предпоследнем витке за поворотом, который мы прошли на спуске, не глядя.

Стол из той же скалы, одним куском с полом. Полки. Много старых Книг, в кожаных переплетах и без. Дневной косой свет шел из щели под потолком, и в нем висела пыль.

На столе лежала тетрадь, раскрытая на середине.

Я перевернул к началу. «Год первый, день девятый на Смоленске-2». Почерк был мелкий, очень ровный, без нажима. Перелистнул к концу, к последней записи. «Год сто сорок девятый, день двести первый».

Дни он не отмечал. Он отмечал срок.

— Полтора столетия, — сказал Аркадий, вставший рядом. — И это только его жизнь на Смоленске-2.

— А сколько еще он провел в своем прошлом мире? — спросил я у пустоты.

Духовным зрением я обвел кабинет, и за столом, в стене на высоте груди, увидел точку Духа. Восприятие тут не работало, так что Аркадий и Савелий вряд ли моли ее углядеть. Я не подошел к ней, только запомнил, где она.

Через еще несколько комнат мы нашли архив. Стеллажи до потолка, в три ряда, на стеллажах — бумага, папки, свитки. Почему Черная Кость не сожгла это все перед нашим появлением — вопрос. Хотелось верить, что не от того, что этот архив был бесполезен, а от того, что они понимали: в случае провала уже будет не важно, останутся ли все эти бумаги целы.

— Сюда нужны люди, чтобы это все проверить, — сказал Савелий. — И не меньше месяца времени. Но, думаю, мы нашли, что искали.

— Осмотр окончен, — сказал Аркадий. — Забираем лампу и наверх.

Мы кивнули и двинулись в обратный путь вниз по спирали.

Лампы не было. Постамент никуда не делся, но он был пуст.

Мимо нас никто не проходил. Спираль одна, мы шли по ней втроем. Даже если кто-то мог проскочить, когда мы были в боковых комнатах, даже если восприятие Духа не работало, не засечь чужую энергию невозможно.

Мы все трое медленно подошли к постаменту, на котором появился неизвестный знак.

Выжжен на камне, где была лампа: круг и три языка пламени из круга вверх. Свежий, края еще теплые — похоже, выжгли минуту назад.

А вот Савелий явно знал, что это.

— Сердце Золотого Огня, — сказал он сквозь зубы. — Вот ублюдок…

Помолчал несколько секунд, но затем его все-таки прорвало. Злым он при мне не бывал ни разу, даже на Кость. Но теперь был в бешенстве.

— Раздолбай! Сволочной гедонист! Худший глава рода в истории! Тридцать лет род существует почти без него, ни разу он не исполнил свои обязанности по-нормальному! И теперь не только не пришел на подмогу, но еще и выкрал артефакт Империи! Ну ничего, когда за Михаилом прилетят, он сполна ответит! Я об этом позабочусь!

— Николай? — спросил Аркадий.

— Да, — Савелий плюнул себе под ноги. — Будь он проклят! Он здесь. Или был здесь минуту назад.

— Это артефакт Империи, — нахмурился Аркадий. — Если он попадет…

— Тогда догони. Ты из нас сильнейший. А мы с Сашей осмотрим базу — мало ли он где-то тут спрятался. Если найдем, просто подорвем все это место, чтобы сигнал был понятен.

Аркадий посмотрел на него, потом на меня. По его глазам я видел, что он что-то заподозрил в, на самом деле, довольно странном плане Савелия, но решил не реагировать.

— Осторожнее здесь. Оба.

И ушел вверх по спирали так быстро, что ветер от него был слышен еще два витка.

Мы остались вдвоем над телом.

— Николай — раздолбай, это правда, — сказал Савелий, когда убедился, что Аркадий уже далеко. — И я в бешенстве, это тоже правда. Но Аркадия я отослал не за ним.

Он повернулся ко мне

— Ты ведь Практик, да?

Я не двинулся. Он этого и не ждал, видимо.

— В прошлый раз я не заметил, так как был занят своим боем, но сейчас мы сражались бок о бок, и я не мог не догадаться. Я ведь жил при Практиках, Саша. Это было уже больше пятидесяти лет назад, но я еще помню этот стиль, этот напор, особую ауру, не имеющую ничего общего с Духом.

— Кто еще мог понять? — тихо спросил я.

— Клава наверняка поняла. Первый муж у нее был Практиком. Но из-за этого же она тебя не выдаст. — Он загнул палец, потом второй. — Из Сфер Кавелиных все либо слишком слабы, чтобы такое уловить, либо слишком молоды. Даже Аркадию во времена начала гонений было всего двадцать. Но это все не важно. Потому что Петр точно понял.

— Насколько все плохо?

— Он один из тех, кто активно поддерживал гонения. У него свои старые счеты, нет смысла вспоминать. Но он добьется твоего устранения, либо же как минимум тюрьмы до прибытия Империи, несмотря ни на что.

— Почему он не раскрыл меня сразу?

— Потому что ты герой, — хмыкнул Савелий. — Ты не только спас нас всех от внушения Главы Черной Кости, твой клан сейчас по силе как Кавелины и Соколовы вместе взятые. Он не дурак и придержит до столицы. Позовет тебя одного отпраздновать. Или скажет Аркадию. Или то и другое.

Он помолчал.

— Тебе нужно бежать. И решать, что делать с людьми. Быстро.

Я кивнул, но затем с подозрением посмотрел на него.

— Зачем вы мне это говорите? Вы ведь тоже служите Империи?

— Благодаря тебе мы победили. — Савелий сказал это без выражения. — Я, в отличие от Петра, умею такое ценить и привык возвращать долги.

Я думал недолго.

— Поднимитесь наверх. Скажи, что главу Соколовых не нашли, что я смотрю архив и скоро поднимусь. И займите Петра. Хотя бы на час.

— Зачем?

— Час, Савелий Игнатьевич. Больше я ничего не прошу.

Он смотрел на меня и не понимал, для чего мне час, это было видно. Но и не спрашивал дальше.

— Сделаю, хотя мне это и не нравится. И про тебя, разумеется, никому не скажу. Но после этого мы квиты. Я служу Империи, Саша, и давал присягу. Мне жаль.

— Ничего, я прекрасно понимаю.

— Удачи тебе, Саша.

— И вам, Савелий Игнатьевич.

Он улетел, а я пошел в кабинет.

Точка в стене приняла Дух с первого касания.

Я положил на нее ладонь, вложил, сколько просилось. Камень подался, и в стене открылся проход. В рост человека, узкий, на одного.

Коридор шел вниз. Сто шагов, и на сотом он кончился площадкой, за которой была полость. Огромная, метров сто глубиной и двести в поперечнике, а далеко внизу, лежал корабль.

Темный. Гладкий. Вытянутый, как веретено или, скорее, как ткацкий челнок. Длинный, метров сто пятьдесят или чуть меньше. Как я и думал, если Глава Черной Кости был не с этой планеты, значит, он сюда как-то попал. И вряд ли обычным рейсом, как учитель Симонова. А значит, уйти с планеты теперь можно.

Я понимал это, однако без всякой радости, потому что первым в голове был Петр. Даже если сбегу с планеты, под ударом окажутся все, кто мне дорог. Возможно, просто за знакомство со мной.

Хватит бегать. Я бежал из деревни, из Мильска, из Вязьмы. Бежал из дворца. И больше не хотел убегать, как заяц по норам. Планету мне придется покинуть, это факт. Но сделаю я это на своих условиях, и не оставлю тех, кому за меня достанется.

Я сел у стены спиной к камню и стал собирать Единый.

Он шел в Столп плотно, в тишине и без боя куда быстрее, чем на спуске. Не до предела. До предела нужны были часы. Но за один час, что я попросил у Симонова, удалось собрать около шестидесяти процентов от максимума. Этого должно было хватить.

Наверху уже постепенно вечерело.

Батареи были разбиты. Артефакты щитов снимали с креплений и складывали в ряд на камне, Селезнев организовал лазарет из парусины, натянутой между двумя пушками, Нина ходила с листом и что-то в него вносила. Пленных держали под охраной у воды.

Наташа нашла меня взглядом издали. Кивнула, но осталась на месте, глянув на Аркадия, что-то выяснявшего с подчиненными Сферами на повышенных тонах. Хотя почему «что-то»? Наверняка Николая Соколова.

Петр сидел на камне у восточного края, с копьем поперек колен. Савелий, наклонившись, что-то говорил, положив ладонь ему на плечо. Старик слушал, глядя перед собой.

Он умирал, это понял бы даже тот, кто не разбирается в Сферах. Дни. Может быть, недели. Но за это время он сто раз успеет рассказать все Аркадию и испортить жизнь моим близким.

Я позвал Вирра и Агату по связи, сказав, чтобы они спешили ко мне. А потом пошел к Петру.

Лицо у него было белое, с глубоко посаженными глазами. Глаза поднялись на меня, когда я был в десяти шагах. Вообще, в них не было никаких эмоций, но на мгновение я ощутил направленную на меня жгучую ярость.

Были те, кто ненавидел меня за то, что я сделал. А этот за то, кем я был. Договариваться тут не о чем.

Савелий поднял на меня взгляд за два шага до удара. И успел только начать движение рукой, тем жестом, каким останавливают, когда уже поздно останавливать.

Крушитель пошел сверху вниз.

Глава 3

Петр развалился надвое, ровно, от макушки.

Стало тихо. Так тихо, что слышно было море внизу, у скал. Нина уронила лист. Селезнев вышел из-под парусины с руками в крови.

Я ничего не стал говорить или объяснять. Схватил телекинезом Вирра и Агату — они уже были рядом, — поднялся и рванул на запад над водой. Через пару километров обернулся.

Аркадия держали. Гриша и Ярослав встали перед ним, загораживая меня. Аркадий кричал, от гнева даже забыв усилить голос Духом, так что слов до меня не доходило, но рот было видно. Измена, кричал он.

Но погони так и не было организовано. Вслед за Гришей и Ярославом на мою защиту поднялись все мои, кто еще мог держаться воздухе. И Аркадий прекрасно понимал, чем будет чреват приказ о преследовании.

Я несся через океан до темноты, неся Вирра и Агату. К полуночи впереди показался континент. Северный кряж, черный, без леса. Пройдясь вдоль него восприятием, я нашел пещеру высоко в скале. Вход был закрыт от моря и от берега — я проверил, отлетев, — но все-таки накрыл его коконом Единого.

Вирр лег у входа мордой наружу. Агата устроилась рядом, спиной к его боку. Хорошей чертой Зверей было то, что они не умели осуждать. Я сел у дальней стены, привалившись спиной к камню.

Когда внутренние часы отмерили три часа, я встал.

В жилые комнаты при канцелярии форпоста Морского Дьявола вошел через окно. Найти нужную комнату оказалось несложно. Пудов не спал, сидел за столом над какими-то бумагами. Он поднял голову, приоткрыл рот.

— Саша? Ты откуда? Как прошло с Костью? Как ты?

— Тихо. Все очень сложно, Гриш.

Я рассказал коротко. Остров. Глава. Лампа. Старейшина Кавелиных, который понял, кто я, и донес бы. Его убийство при всех. А также то, что на планете мне теперь не жить и что есть куда уйти, вернее на чем.

— Корабль, — сказал Гриша. — Космический.

— Корабль.

— Ты хоть знаешь, с какой стороны у него перед?

— Нет. Но я разберусь. Наверное.

— Ой дурак ты, Саша…

Злости в этом не было. Он опустился на стул.

— Как же теперь? — выдохнул он.

— Найди Наташу, — сказал я. — Передай одно: прибыть любым способом, без слежки. Я буду приходить каждую полночь. Сюда.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Он глядел на лампу. — Приходишь ночью и говоришь мне, что уходишь так далеко, что я никак не смогу узнать, в порядке ли ты. За что тебе это, Саш? Ты ведь ничего не сделал плохого.

Я хмыкнул.

— Наверное, за то, кто я есть. И я тот, кто есть, благодаря всему этому. Так что не стоит жаловаться на судьбу.

— Я найду Наташу, — кивнул он, сглотнув. — Передам. Слово в слово.

Он встал и неловко обнял меня. С непривычки я даже не сразу понял, что он делает. От него пахло чернилами и табаком.

— Не пропадай. Ну, в смысле… — Он отодвинулся, кашлянул.

— Я понял. Ты тоже береги себя, Гриш.

***

Первой ночью не пришел никто.

Второй тоже. Третьей я ждал у стены форпоста с полуночи до часа, но напрасно. Я ушел снова.

Днем была пещера. Вирр спал по-звериному, вполглаза. Агата не отходила от входа, стоя или сидя лицом к воде.

На четвертую ночь, за полчаса до полуночи, в форпосте появилась знакомая сталь и Наташин Дух. Я почувствовал их за версту.

Гриша вышел и закрыл за собой дверь. Наташа ждала посреди комнаты, без брони. Мы сошлись, обнялись, поцеловались. Она сказала «живой» мне в плечо, а потом отступила на шаг и ударила кулаком в грудь.

— Что ты сделал? Зачем?

— Петр понял кто я.

— О… — Она тяжело выдохнула и села на кровать. — Теперь понятно… Мы думали, что может быть нечто подобное, но…

— Он донес бы. В столицу, наместнику, имперцам. Тогда под удар попали бы все. Либо я один, либо все мы.

— Да, я понимаю. Но ты мог сказать мне.

— Как? Когда?

— Отозвал бы в сторонку, не знаю.

— И он бы это увидел.

— Ладно, я поняла, — вздохнула она.

— Что было, когда я сбежал?

Наташа помолчала.

— Аркадий раскричался. Кричал «измена», грозил, обещал, что найдет. Нас всех увезли в столицу — я, когда убедилась, что ты ушел достаточно далеко, приказала не сопротивляться. Это было похоже на тот же арест, но на этот раз не было ни следящих слуг, ни расписаний, ни пропусков. Нас просто вежливо попросили не покидать дворца. Гриша и Ярослав почти сразу сами пошли к Аркадию. Мы не знали точную причину, почему ты убил того старейшину, но поняли, что ты не мог это сделать, иначе чем для защиты нас. И потому мы должны были подыграть, как бы это ни было тяжело. Они извинились за то, что остановили его тогда, и сказали, что клан не был в курсе твоих планов и не отвечает за то, что сделал командир.

— И он?

— Со слов Гриши, он был дико зол. Еще бы, смерть седьмой Сферы. Но в итоге смягчился. Как я поняла, Петр и так умер бы после того боя через некоторое время. А Гриша и Ярослав — теперь новые седьмые Сферы. Как бы он ни злился, но как главе Кавелиных и планеты ему не выгодно убивать живых ради мертвых. К тому же новости об уничтожении базы Черной Кости уже начали просачиваться, и в них клан Пламенева выставлен героем, тогда как убийство Петра просто опускается. Так что обвинять или наказывать нас тем более не в его интересах. Режим нам еще смягчили. По сути, теперь все мы просто гости. Единственное, что нам не позволяют, — это покидать столицу и селиться где-либо, кроме дворца. Да и то это скорее настоятельные рекомендации, чем требования. Мы с ребятами решили пока что не злить Кавелиных лишний раз, так что соблюдаем их, но все понимают, что это не надолго. А позавчера со мной связался Пудов через каких-то своих знакомых. Передал твое сообщение. Слежку, если что, я проверила трижды. Никого.

— Я не смогу вернуться, — сказал я.

— Знаю.

— Когда прилетят за Мишей, летите все. Восьмой Круг вроде как может взять своих. Проследи до отлета, чтобы у всех все разрешилось. Червин, Катя, Селезнев.

— Ты опять все решил сам. За всех.

— Да.

— Ты хоть раз спросишь, что мы думаем?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы скажете «да». Все. Я знаю.

Она смотрела на меня долго.

— Как ты хочешь бежать?

— У главы Черной Кости был космический корабль, на котором он прилетел на планету. Я использую его.

— Возьми меня с собой!

— Нет.

— Саша!

— Наташ. — Она осеклась. — Поверь, мне не жалко. Я бы с радостью отправился к другим мирам вместе с тобой. Но меня будет ждать судьба вечного беглеца, а значит, и тебя.

— Мне все равно, я…

— Мне — нет. И не потому, что хочу тебе лучшей жизни и все прочее, хотя это, разумеется, тоже. Но ты мне когда-то сказала, что хочешь стоять рядом со мной.

— Конечно.

— В бегах расти у тебя вряд ли получится также быстро, как рядом с Мишей, которого, вероятно, будут официально тренировать высшие инстанции Империи. У меня нет выбора, но у тебя есть. Не знаю, как надолго мы расстанемся, но в любом случае тебя ждет Сфера, а меня — Зерно Падмы, а это многие десятки лет жизни. Однажды я найду тебя, всех вас. И тогда уже никто не посмеет нас разлучить.

— Ты обещаешь? — Она прижалась ко мне. — Обещаешь, что не погибнешь в этих своих бегах?

— Клянусь, что выживу. Что бы тебе ни говорили, сколько бы времени ни понадобилось, я выживу и вернусь. Ни за что не верь в то, что я погиб.

Она кивнула, сняла с плеча рюкзак. Старый, походный, с одной лямкой, зашитой в двух местах. Поставила его мне под ноги.

— Его нес Кузьма. Потом Гриша. Потом я. Но это все-таки твое.

Я поднял его. Тяжелый, с чем-то круглым внутри. Яйцо.

— Мы встретимся обязательно.

— А мы к твоему возвращению станем сильнее, — кивнула она. — Не отстанем.

— Я знаю. А теперь иди сюда.

Мы упали на кровать.

Прости, Гриш, но кровать тебе понадобится новая…

***

За четыре километра до острова мы сели на воду.

Дальше плыли. Без Духа, руками, потому что кокон умел прятать, но только если не был активен Дух, и любой всплеск силы над водой прочли бы. Вирр плыл по-собачьи, тяжело, с высоко поднятой мордой. Агата сидела на его спине. Я двигался рядом, вынужденный тащить без малейшего намека на телекинез тяжеленный доспех и еще более тяжелую секиру. Так что половину пути проделал под водой, отталкиваясь от дна, благо оно тут было довольно мелкое — метров сто, не больше.

На батареях расположился гарнизон Кавелиных. Три десятка Кругов — я пересчитал их духовным зрением с воды. Ни одной Сферы. Все смотрели на море, но нас не видели.

Вышли мы с южной стороны, где скалы. Обошли караул поверху, по гребню. Вирр прополз на брюхе. Спустились в проем на месте комплекса и дальше по спирали вниз, четыре поворота до кабинета.

Точка в стене. Камень подался в сторону.

Коридор был на одного человека. Вирр в него не проходил, и я резал камень телекинезом (благо тут уже было плевать на использование Духа), пока проход не стал достаточен для волка.

Второй раз я вышел на площадку над темнотой. Теперь не для того, чтобы смотреть. Мы опустились к кораблю.

Я прошел вдоль борта и промерил его шагами. Сто шестьдесят от конца до конца. Оба конца одинаковые, сужающиеся, и, похоже, ни один из них не был носом, а может, были оба? Я остановился у первого, вернулся к середине, дошел до второго и не нашел разницы. У этой вещи не было «вперед».

В широкой части он был шагов восемьдесят, и на всей длине не нашлось ни угла, ни ребра, ни одной прямой линии. Только кольца. Они опоясывали корпус через равные промежутки. Кольца чуть возвышались над поверхностью и были темнее ее, а поверх каждого лежал еще слой. Тонкий, он глазами не брался, а духовным зрением читался как мириады маленьких пупырышек.

Металл был темный, без единого стыка. Ни шва, ни заклепки, ни следа литья. Я положил ладонь и отдернул: он был много холоднее камня вокруг, будто его только что вынули из ледяной воды.

Ближе к верху вдоль бортов шел ряд темных круглых окошек с толстым стеклом. Пять с одной стороны и пять с другой. Входа не было тоже.

Я обошел корпус дважды, ощупывая ладонью и глазами, и не нашел ни двери, ни люка, ни щели, по которой люк можно было бы угадать. Гладко везде, если не считать мощных ног-колонн, которыми корабль упирался в камень. Но на них тоже не было ничего похожего на метод открытия.

Тогда я подошел ему под брюхо, поднял руку и приложил ладонь к корпусу. Пустил Дух. Это сработало не сразу. Медленно, очень медленно моя энергия начала просачиваться внутрь металла.

Через пару часов в середине корпуса, в самом толстом месте я ощутил сердце. Это слово пришло сразу, и другого так и не подобрал. Оно было темное и тяжелое, и от него по всей длине корабля тянулись нити Духа — многие сотни и даже тысячи.

Я направил энергию напрямую в сердце. Прошло еще несколько часов. Если бы в нем был хоть намек на чужую силу или присутствие, я бы не справился и за несколько месяцев. Но корабль явно уже многие годы стоял заброшенный, так что перехватить контроль оказалось все-таки возможно.

Когда связь установилась, заставить его открыть дверь в одном из бортов оказалось не так уж и сложно. Из проема пошел воздух — сухой и пустой. В нем не было ни гнили, ни пыли, ни того, чем пахнет в закрытом доме. Он не пах ничем, кроме металла и холода.

Я подлетел к проему, вошел внутрь. Короткий коридор кончился другим, более длинным, идущим по оси, от конца до конца.

Не круглый, как сам корабль, а как бы срезанный по бокам и по полу, лишь с полукруглым потолком. Такой, что я шел в полный рост. Свет зажегся сам, когда я сделал третий шаг: из стен, ровный, желтоватый, без единой тени. Я остановился и подождал, не погаснет ли. Не погас.

По бокам шли проемы, закрытые створками, и створки подавались от касания ладони, либо же, напрягшись, я мог открыть их просто усилием воли, обратившись к связи с кораблем.

Первая каюта. Койка, стол, полка над койкой, круглое окно в борте — тот самый иллюминатор, за окном темнота полости. На койке свернутое одеяло. На столе пустая чистая кружка.

Вторая каюта оказалась такая же. Третья.

В четвертой на стене над койкой было что-то мелко нацарапано. Ряд знаков, острым, и я не узнал ни одного. В шестой на койке лежал человек.

На спине, в одежде, какой я не видел. Сухой воздух не дал ему сгнить или рассыпаться: он высох до состояния мумии и остался лежать, и лицо у него тоже осталось, только стало не лицом, а корой.

Я постоял в проеме сколько нужно, чтобы понять, что смотреть тут больше не на что. Потом закрыл створку и больше не открывал. От мертвеца, конечно, придется избавиться, но не сейчас.

Дальше каюты снова были пустые. Я считал: всего по пять на каждый борт.

За каютами шли комнаты другого рода.

Одна с длинным столом посередине и с окном не в борту, а в потолке, — круглым и широким. Над окном снаружи была толстая створка, сейчас закрытая. В этой комнате не было коек, и я решил, что здесь они сидели вместе. Столовая, комната собраний — что-то такое.

Другая без окна, с тремя столами у стены и с чем-то в стенах над столами. Духовным зрением это читалось малыми, спящими артефактами. Я стоял и смотрел на эти столы, пока не сообразил, для чего они: слишком узкие, слишком высокие. Это оказались койки, либо же операционные столы. А значит, комната была лазаретом.

За серединой, где корпус начинал сужаться, был сад. Когда-то очень давно.

Полки в три яруса вдоль обеих стен, на полках земля, высыпавшаяся из растрескавшихся горшков. Она была серая, ссохшаяся и растрескавшаяся до самого дна. В трещинах торчало то, что когда-то было стеблями, а стало черными нитками, вросшими в грунт. Под полками шли желоба, в которых не было ничего, даже налета.

Воздух здесь был другой. Мертвее, чем в каютах.

За садом, ниже, нашлась купальня. Каменная емкость в рост, глубокая, сухая, со следом на стенке, до которого когда-то доходила вода.

В другом конце корабля была мастерская. Инструмент висел на стенах, на крючьях, весь целый, и половину я узнал, потому что молоток остается молотком, где бы его ни делали. Вторую половину не узнал и трогать не стал.

Трюмы были внизу, под коридором. Два, по бокам от середины. Или спереди и сзади? Тут как посмотреть.

Я спустился в первый. Стеллажи от пола до потолка, на стеллажах крепления, в креплениях ремни. В ремнях ничего.

Второй был такой же, только больше, и в днище у него оказались ворота. Широкие, во всю ширину трюма, закрытые. Если они откроются, под ними будет дно полости. Здесь точно поместится Вирр, отлично.

Только ни воды, ни еды. Ни зерна, ни соли, ни бочки, ни мешка. Впрочем, это было делом наживным. Куда важнее то, куда и как нам предстояло лететь.

Хотелось надеяться, что тут остались хоть какие-то инструкции или намеки. Единственным местом, что я еще не осмотрел и где это все, скорее всего, может быть, была кабина управления.

Кабина нашлась под сердцем, на нижнем ярусе. Я спустился в нее по лесенке и сразу понял, что это не обычная комната.

Слепая — ни окна, ни щели, круглая, в шесть шагов. В ней было два места.

Одно у стены, где та выгибалась внутрь комнаты. Выгиб этот был не стеной, а чем-то странным: торчащая из стены полусфера, а под ней кресло, будто нужно было сидеть, глядя прямо на нее. И какие-то выпуклости в подлокотниках кресла.

Второе место располагалось посередине помещения, и было почти лежачим. В нем получалось смотреть только на потолок, за которым находилось сердце корабля. Хотя, скорее, смотреть предстояло на нечто, висящее в воздухе где-то в полуметре над головой того, кто полулежал в этом кресле.

Обычные глаза, однако, там ничего не видели, улавливало только духовное зрение: пустой узел, к которому сходились нити от сердца. Будто что-то ждало там и не показывалось.

Инструкции, руководства по эксплуатации или хотя бы каких-то намекающих пометок не было. Хотя так я подумал лишь поначалу.

Следующие два дня провел, изучая системы корабля. И это было, во-первых, нечто поистине поразительное, а во-вторых, невероятно сложное с точки зрения конструирования, но в то же время довольно простое для понимания и контроля.

Если бы это было не так, я бы, наверное, провозился пару недель, просто чтобы понять, как тут что активировать, даже с учетом того, что некое подобие инструкции, пусть и не буквальное, находилось прямо в самой системе.

Итак, сфера в стене была одновременно картой, навигационной системой и справочной станцией.

Для начала, сев перед ней, положив ладони на выпуклости подлокотников и влив в них Дух, можно было увидеть внутри сферы двигающиеся звезды и планеты вокруг них. Причем, если я понял правильно, это все не было записью, а показывалось в реальном времени, на основании зафиксированных в системе, привязанных к конкретным космическим телам, разрывов в пространстве.

Каждую отмеченную звезду или планету можно было как бы приблизить и прочитать о них небольшую справку. Без подробностей, но, прочитав несколько десятков, я составил примерное представление о том, как в целом работали межзвездные перелеты, что уже было немало.

Так я нашел Орел-Мирный-4 — планету, о которой писал Федор Семенович, родной дом рода Ясеневых. Моего рода.

А еще один мир, уже в большом отдалении от Смоленска-2 и Орла-Мирный-4, планета и звезда которого никак не назывались, был подписан как «Дом». С учетом того, кому принадлежал корабль, идея, появившаяся, когда я понял, что он сюда прилетел (что Черная Кость — это не локальная сила Смоленска-2), из простого подозрения стала почти уверенностью.

Ну и плюс к этому внутри навигационной системы и звездной карты были вшиты справочные данные о расстояниях, методах навигации, ориентирования и прочего. Либо так и было задумано изначально, либо, что вероятнее, управлявший когда-то этим кораблем глава Черной Кости (или кто его вел на Смоленск-2), тоже не был асом в пилотировании звездных судов и вставил эти пометки в систему, чтобы самому не запутаться.

Это не была в полном смысле инструкция: информацию приходилось собирать по кусочкам из фрагментов, а что-то додумывать. Но в итоге общая картина все-таки постепенно собиралась, и это не могло не радовать.

Главное кресло, кресло капитана корабля, что находилось посередине, отвечало за управление. Если лечь в него, то, имея настройку на сердце, которую я произвел, еще когда открыл корабль, можно было полностью взять его под контроль.

Сердце по сути являлось огромным сборщиком Духа — куда большим, чем любой человек, причем не обычного, а Единого. И через него можно было как закрыть наглухо все двери в жилом отсеке, так и поднять корабль в воздух.

Летал он, если я понял правильно, по тому же принципу, по которому летали Сферы: сердце резонировало с окружающим миром, и могло, прикладывая минимум усилий, как оставаться на одном месте, так и медленно двигаться по воздуху.

Если нужно было двигаться быстрее, подключались ходовые двигатели, использовавшие подобие телекинеза, чтобы тянуть или толкать корабль в любую желаемую капитаном сторону.

Если нужно было ускориться еще больше, подключались порывы — импульсные двигатели, которые могли толкать корабль, но только вперед или назад, так как находились в острых концах и были направлены исключительно в одну сторону.

По большому счету ничего кардинально нового именно в этой части для меня не было. Корабль управлялся точно также, как я управлял своим телом в полете, даже порывы походили на мой метод рывков с помощью взрывов. Так что это было самое простое из того, чему предстояло научиться.

Однако даже на таких двигателях путешествия от звезды к звезде занимали бы сотни лет, если бы не Испод. Что именно это такое, я вообще не понимал, но если понял все правильно, это было то самое пространство, через которое я проходил от разрыва на Смоленске к разрыву на Истоке и обратно. То, что каждый раз требовало проверки моего Единого.

По сути Испод был как бы еще одним слоем мира, и так как корабль работал на Едином, для него путешествие через Испод было вообще не проблемой. В Исподе обычные законы природы не работали, и там можно было разгоняться без всякого контроля бесконечно долго В результате этого дистанции, которые у меня просто не получалось осмыслить, сжимались в считаные дни и недели пути.

Единственное, нужно было следить за тем, чтобы за ускорением обязательно следовало торможение перед новым переходом. Потому что, если вынырнуть в реальный мир через разрыв на неприемлемой для реальности скорости, тебя будет ждать моментальное уничтожение.

Входить в Испод и выходить из него можно было не везде, а только через разрывы вроде того, что использовали мы. Оказывается, их в пространстве было довольно много, и их поиском занимался как раз тот, кто сидел за креслом навигатора.

А дальше нужно было войти в разрыв, установить координаты точки выхода и давить на газ ровно половину пути, а вторую половину — на тормоз. «Всего-то». М-да…

При этом, однако, корабль вовсе не был боевым, хотя и выглядел невероятно величественно. По большому счету он был просто огромной консервной банкой: его стенки, как оказалось, были крайне тонки, кольца, опоясывающие его, кроме функции ребер жесткости, нужны были только для того, чтобы выдерживать напор хаотичного Духа в Исподе, а телекинез было невозможно использовать для атак, так как он воздействовал исключительно на сам корабль.

Лучшее, что из него можно было выжать — это самоубийственный таран противника. Так что, к сожалению, если нам предстоит столкнуться с космическими пиратами, лучшим выбором будет просто сдаться, иначе мы в лучшем случае просто быстро окажемся в открытом космосе.

На третий день я вышел, чтобы подышать воздухом. Без активно работающего сердца, дававшего Дух в том числе и внутрь корабля, за счет чего можно было довольно долго держаться без воздуха вовсе, либо же сада, внутри быстро становилось душно. Сел, прислонившись спиной к выступу камня.

— Думал сбежать, не попрощавшись?

Голос донесся с площадки наверху. Я вскочил, поднял голову…

Фая сидела на краю, свесив ноги в темноту, и болтала ими. Вирр растянулся у корабля и глядел на нее. Агата пристроилась рядом. Пропустили. Не предупредили.

— Как ты нашла корабль?

Хотя мне и пришлось разобрать стену кабинета, чтобы в тоннель прошел Вирр, я думал, что достаточно аккуратно потом вернул на место кусок стены, так что из кабинета максимум, что мог заметить посторонний, — это тонкую линию рассечения, идущую по потолку, стенам и полу.

— Я чую Дух, Саш. — Она сказала это как «я умею читать». — Я вошла в кабинет и увидела в стене то, что увидел ты.

Она спустилась ко мне сама, по воздуху.

— Зачем ты пришла? Это опасно, к тому же я собираюсь покинуть Смоленск-2. А если тебя заметят тут, то могут связать со мной и…

— Ярослав погиб, — сказала она, глядя в пол, немного помолчав. — Больше года назад. На Стене.

Я щелкнул челюстью.

— Мне не говорили. Подопытная, нельзя нервничать. Когда вы сбежали из дворца, я тоже сбежала и связалась с Топтыгиными, узнала правду. Через пару часов меня поймали снова, но потом вернулись Наташа и остальные, с триумфом после уничтожения базы Черной Кости. И когда я решила бежать во второй раз, они меня прикрыли.

— Мои соболезнования, Фай.

— Спасибо. Хотя это мало чему поможет. Возьмешь меня с собой, Саш? — Она подняла на меня полные скорби глаза. — Я не хочу оставаться в этом мире. Ярика нет, и мне уже не позволят жить мирную жизнь с родителями. У меня не осталось ничего, что держало бы тут.

Я вздохнул. Сказать ей то же, что Наташе, я просто не мог.

— Возьму конечно. Веселее будет.

Она засмеялась сквозь слезы.

— Куда летим?

— На мою родину, похоже, — хмыкнул я.

Она перебросила мешок с плеча на плечо.

***

Кабина приняла двоих.

Фая села на второе место, напротив карты. Я вкратце объяснил ей что к чему — более полное обучение можно будет провести в полете. После ее появления уже не хотелось ни с чем тянуть.

Выскочил наружу, прихватив Крушитель. Удар с Единым, снизу-вверх и чуть наискосок, в самую узкую, как я успел изучить, стену этой огромной пещеры.

Гора раскололась. В грохоте и пыли обломки камня прыснули наружу, рассыпавшись по склонам соседних гор. Еще парой ударов послаблее я расширил дыру, чтобы челнок точно прошел. Потом заскочил обратно в корабль, спустился в кабину и лег на кресло капитана.

Сердце отозвалось, восприятие раскрылось куда шире, чем было мне доступно в обычном состоянии, и я ощутил под пальцами будто бы полный контроль над кораблем. Убрал трап. Проверил Вирра в трюме. Убрал колонны-ноги.

Корабль остался висеть в воздухе на секунду.

— Готова? — спросил я Фаю.

— Готова, — сказала Фая, не поворачивая головы от карты.

Корабль сдвинулся с места и устремился по открывшемуся тоннелю. Полость ушла вниз, потом остров, и на высоте километра я включил порывы, чтобы оторваться от преследования.

Прыжок. Ложе вдавилось в спину. Остров стал пятном. Пятно стало точкой. Потом пропала и точка.

Вирр лежал в трюме, Агата рядом с ним. Фая сидела рядом, наблюдая карту.

Ночное небо в иллюминаторах кают сейчас, кажется, было чернее, чем когда-либо в моей жизни.

Глава 4

К планете корабль шел медленно. На самой малой тяге, какую сердце соглашалось держать. Плюс ко всему прочему он был заметно помят из-за нашего с Фаей дилетантства в космических полетах.

Поставив целью разрыв в двух днях от Орла-Мирный-4, мы неправильно рассчитали ускорение и торможение и проскочили нужную точку в Исподе. В результате чего пришлось спешно искать новую точку выхода и поворачивать прямо на скорости, что, как я потом понял, было еще худшей идеей.

Из разрыва мы в итоге вышли с кораблем, смятым с двух боков. И мне пришлось выбираться наружу через шлюз, ощущая на себе все далеко не самые приятные воздействия пустоты открытого космоса (благо тело Практика было способно выдержать и не такое), и буквально заваривать несколько разрывов своим пламенем. Иначе челнок просто отказывался лететь дальше.

После чего мы еще почти месяц летели через обычный космос до цели, истратив все запасы провизии и почти все запасы воды. И опять едва не убились, на этот раз прямо о планету, снова не рассчитав скорость. Пришлось тормозить порывами, что привело к нескольким серьезным ушибам и треснувшему ребру Фаи, которую катапультировало из кресла при очередном толчке.

Определенно, если бы управление кораблем не было настолько интуитивно понятным для того, кто и так уже использовал Дух, с вероятностью в девяносто девять процентов мы были бы уже мертвы. Но наконец все закончилось.

Рубка была слепая. Да, восприятие расширялось в десятки раз, когда я был в кресле, а для того, чтобы видеть объекты еще дальше, можно было использовать карту. Но это все-таки было не то же самое, что видеть своими глазами.

Смотреть ходили в каюты по очереди, потому что надолго оставлять сердце без контроля я не решался. И вот, настала моя очередь. Я сдал его Фае — ей оно отзывалось хуже, но отзывалось — и пошел в четвертую каюту с надписью на стене, к иллюминатору.

Планета висела за стеклом целиком — мы специально летели боком, чтобы все было видно.

Синяя, с бурыми и зелеными пятнами материков, с белыми полосами облаков, которые шли по ней поперек, будто их расчесали. Два материка крупных, один поменьше, вытянутый, в северной половине. Моря между ними. Первый чужой мир вблизи, и выглядел он, пожалуй, спокойнее Смоленска. Хотя кто знает?

Я задержался явно дольше оговоренного срока, любуясь на эту картину, и Фая в итоге все-таки пришла ко мне. Я оглядел ее.

Седьмой Круг она взяла, пока мы летели через Испод. Прорыв случился на шестой день хода, в трюме, без подготовки. Похоже, на нее как-то повлияло это пространство, хотя она сама явно не понимала как именно.

— Это точно она? — спросила Фая.

— Ты была навигатором, ты мне скажи, — улыбнулся в ответ.

Про эту планету я знал одно, кроме того, что писал Федор Семенович, — с карты главы Кости. На карте стояло два слова: планета Ясеневых.

Это было давно не так. Ясеневы кончились полвека назад. Империя вырезала их до последнего, и тот, кто писал на карте «планета Ясеневых», писал это до гонений. Выходило, сама карта была старше ста лет. Так что очень хорошо, что координаты разрывов карта держала постоянно актуальными.

Из глубины корабля, из кабины пилота, пришел звук. Голос.

Мужской, ровный, громкий. Мы поспешили обратно, но ничего не поняли. Он шел из стены, где не было ни отверстия, ни решетки.

— Борт без опознавания. Говорит пристав Коллегии Орла-Мирного-4 Арсений Ковалев. Назовитесь и приготовьтесь принять досмотр.

Мы стояли в рубке вдвоем перед панелью. На ней горело три точки и полоса, которая дрожала в такт голосу. Отвечать было некуда.

— Повторяю. Назовитесь.

— Саш, — выдохнула Фая.

— Слышу.

— Борт без опознавания, — голос стал жестче на полтона, не больше, — погасить ходовые двигатели. Лечь в дрейф. Иначе открываем огонь.

Я лег на ложе и погасил, что просили.

Корабль повис. Планета слабо тянула его к себе, я чувствовал это спиной, но больше ничего не двигалось.

Оборона в пустоте космоса. Я о таком не думал ни разу, просто не представлял, что это возможно. Похоже, здесь, в новом мире, стоило начать думать куда масштабнее, чем на Смоленске-2.

Здесь у них были корабли и люди, которые обещали досмотр. Восьмой Круг вызовет вопросы в любом случае: как я понимал, это был не пустяк в любом мире. А Практика они могли распознать чем-то, о чем я даже не знаю.

Духовное зрение, пока еще было возможно, я направил через корабль в ту сторону, откуда шел голос.

Еще одно судно. Значительно, в разы крупнее нашего, темное, с выступами вдоль борта, оно шло к нам не быстро и не медленно, я бы даже сказал вальяжно, и должно было прибыть минут через десять.

Я послал Вирру в трюм сообщение через связь картинкой: яйцо в рюкзаке, его пасть, глотательное движение, Дух вокруг. Вирр отозвался недоумением, потом согласием. В трюме что-то лязгнуло. Потом стихло.

«Проглотил», — сказала Агата по нити. Хорошо.

— Легенда, — сказал я Фае. — Быстро.

Называть Смоленск было нельзя. Смотрители наверняка до сих пор искали того, кто сумел открыть разрыв без космического корабля, а значит, как я теперь понимал, гарантированно мог управлять Единым. Если сказать, откуда мы, это станет ниточкой к Орлу-Мирный. Мы не для того бежали, чтобы снова скрываться.

— Самое главное, думаю, это то, какой мир мы можем назвать, чтобы не возникло особых вопросов о наличии у нас корабля. — Она неплохо соображала в стрессовых ситуациях, стоило отдать должное.

Я тут же подхватил мысль.

— Есть один. — Я чисто из любопытства перечитал, кажется, вообще все комментарии к звездам и планетам на карте, и сейчас мне вспомнилась одна. — Орел-Желтый-1. Третий эшелон, недалеко отсюда. Перевалка перед долгим ходом в соседний рукав галактики. И там было написано про контрабандную торговлю кораблями. Остается только надеяться, что за сто с лишним лет это не сильно поменялось.

— И что мы там делали?

— Бежали. Оттуда бежали, от тех, кто хотел нас убить. От кого-то из контрабандистов на чужом корабле.

Она подумала.

— За это же грозит арест.

— Арест — это тюрьма на планете, а не расстрел в пустоте.

Легенда была сырая, это понимали оба. Но другую мы не придумали бы и за час.

— Что насчет имен? — спросила Фая.

— Согласен, — кивнул я. — Пламенев тоже может привести к Смоленску. Вообще не представляю, каким образом, конечно, но и про космическую оборону я был ни сном ни духом. Котовы. Александр и Фаина Котовы.

Фая хмыкнула. Котовыми были мы оба, причем официально, пока я не стал сначала Пламеневым, потом Червиным, а потом опять Пламеневым, а она — Топтыгиной.

— Котовы. — Она это попробовала. — Ладно. А Агата?

— Просто Агата, — пожал я плечами. — Немая, говорить за нее буду я.

Не прошло и пары минут, как ангар военного корабля заглотил нас целиком.

Створки, черный зев, потом белый свет со всех сторон сразу, и наш корабль встал на что-то твердое всем брюхом еще до того, как я скомандовал выдвинуть ноги-колонны. Толчок дошел до ложа.

Восприятие я пустил сразу кругом и уперся в стены.

Стены ангара его не пропускали. Ни на ладонь. Но внутри ангара оно работало, и тут было на кого смотреть: Арсений Ковалев, если это был он, во главе ударной группы — Сфера шести Кругов, плотная, без единого намека на нестабильность, — стоял в тридцати шагах от нашего борта. Вокруг него полукругом — еще двенадцать бойцов. Шестые Круги большей частью. Два Седьмых.

На Смоленске Шестой Круг был силой, за которой стояли годы и род. Седьмой — пиком до уровня Сфер, при том что Сферы считались абсолютной элитой. А здесь их выстроили полукругом для досмотра.

Драться было нельзя. Я понимал это с кристальной ясностью: чужой военный корабль, пустота вокруг, Сфера и дюжина Шестых и Седьмых. Мы с Фаей, Вирром и Агатой не выдержим и минуты. Сначала нужно было добраться до планеты.

А чтобы это сделать, мало просто спрятаться. Представить Кольцо как восемь Кругов было можно, но, опять же, кто знает, какие у них тут методы проверки. Скрываться Единым тоже нельзя. В отличие от Агаты, которую я действительно собирался им замаскировать, мне рано или поздно придется использовать Дух, а это приведет к разрушению маскировки.

Значит, не маскироваться. Нужно было стать слабее на самом деле.

— Экипаж, — сказал голос снаружи, теперь без панели, — выходить по одному с поднятыми руками. Оружие оставить на борту!

Я встал с ложа. Времени на рассуждения уже не было.

Ладонь на живот, Дух внутрь, без защиты, по самому Ядру.

— Саша, ты что творишь?!

Внутри будто что-то разорвалось. Столп качнуло — я почувствовал это позвоночником. Дух пошел по нему вразнобой, вверх, вниз, толчками. Но останавливаться было нельзя. Ладонь на грудь. Кольцо. Оно дрогнуло, и по нему прошла рябь. Ладонь на лоб. Око.

От третьего удара я сел на ложе, потому что ноги не держали.

Кольцо схлопывалось само. На самом деле оно было одно, расщепленное на восемь частей, и теперь, когда Столп закачало, оно само непреодолимо потянулось к меньшему, ему так было легче. Я только помог. С восьми на семь, на шесть, на пять. На пятом остановился.

Ядро убрал в Ладу. Око — в Лелю. Две Чары, которые когда-то были просто утолщениями на Кольце, теперь открыты, и прятать в них стало проще, чем прежде: они принимали внутрь и закрывались.

Снаружи это должно было выглядеть как Пятый Круг после тяжелого боя. На грани того, чтобы потерять магию вовсе. Столп трясло, Дух в каналах шел толчками, Кольца плыли. И хотя в них до сих пор легко читалась некая странность, теперь ее легко можно было списать на повреждения и понесенный урон.

Цена пришла через вдох. Во рту стало солоно, и я сплюнул на ладонь кровь. Лицо побелело, внизу живота легла теплая тяжесть, которая означала, что где-то там за брюшиной тоже потекла кровь во внутреннее пространство. Не сильно, но ощутимо. На то, чтобы найти разрыв и прижечь его пламенем прямо внутри тела, ушла почти минута, хотя обычно я бы сделал то же самое секунд за десять.

Но это было то, что тело Практика могло выдержать. Я не собирался калечить себя безвозвратно. Недели полторы-две, и я снова буду как огурчик. Если, конечно, не травмируюсь снова.

Единый я тронул осторожно. Око было побито, Кольцо тряслось, и то, что раньше собиралось за минуту, теперь собиралось за пять и хуже. Но на кокон для одного человека хватало.

Кокон я положил на Агату, как и планировал.

Без него ее тело, налитое Духом в каждой жилке и без единой структуры (ни Круга, ни Ядра, ни Сердца), выдало бы аномалию первому, кто посмотрит. Под коконом она читалась пустой, и пустоту можно списать на особое телосложение. Они ведь бывали самыми разными, почему бы не такое? Дар Симонова, например, именно с таким свойством. Ну, почти.

— Я начинаю обратный отсчет от десяти. Когда закончу, мы откроем огонь!

Я открыл люк и вышел первым, с поднятыми руками.

— Сдаемся! — сказал, снова кашлянув кровью. Отчасти вполне по-настоящему, отчасти ради драматического эффекта. — Не стреляйте!

За мной Фая, за ней Агата. Двенадцать младших приставов стояли полукругом, и руки у них были пустыми — они и были оружием. Старший оглядывал нас с тридцати шагов и не двигался.

— Назовитесь.

— Котовы. Александр, Фаина. — Я кивнул на Агату. — Агата. Она немая. Отвечать буду за нее.

— Откуда?

— Орел-Желтый-1.

Он молчал. Я ждал вопроса.

— Корабль чей?

— Контрабандный. Мы… его угнали. Иначе было не выжить.

Молчал он долго, и по его лицу я не мог прочесть ничего — лицо было для этого не приспособлено.

— Всех под стражу, — сказал он, не нам.

— У нас там еще мой Зверь в трюме, — спохватился я. — Пожалуйста, не трогайте его: он не опасен, если его не провоцировать.

— Зверя в зверинец, отдельно, — немного подумав, кивнул старший. — Борт опечатать.

— Спасибо, — выдохнул я.

Живы. Все, и Вирр тоже: «зверинец» значило, что его не убьют на месте. Для первой минуты это было уже неплохо. Даже более чем неплохо.

Вирра вывели из открытого мной по связи с кораблем трюма, на привязи из Духа, которую держали двое. Он шел, не сопротивляясь, и глядел на меня. Я кивнул ему. Он ушел в боковой проем, и проем закрылся.

Нас повели в другую сторону.

Коридоры были широкие, светлые, с гладким полом, и ничего лишнего в них не нашлось бы даже при желании. Ни украшения, ни надписи, ни царапины. Двери одинаковые, пронумерованные.

Люди, которые попадались навстречу, были в одинаковом темном. Каждый встречный задерживал на нас взгляд ровно настолько, чтобы понять, что ведут арестованных, и отворачивался.

Военный корабль. Без излишеств и без небрежности, все на своем месте, и с таким порядком я столкнулся, кажется, впервые в жизни.

Восприятием не пользовался. Сила была сведена к Пятому Кругу, а среди этих людей наверняка хватало тех, кто почувствовал бы, что арестант смотрит. И незачем было смотреть.

Нас довели до пункта назначения. Камера. Четыре койки, привинченные к полу, стол — ничего лишнего. Вместо двери была решетка, и та закрылась за нами с коротким сухим щелчком.

Через какое-то время, часа через два, за мной пришли. Двое конвойных, Шестые Круги, вывели меня и снова повели по коридорам. Никто из них не сказал ни слова за всю дорогу.

На этот раз целью был кабинет целителя. Стол, кушетка, застеленная серым, шкаф с книгами и склянками. Сам целитель, невысокий, в таком же темном, только с белым воротом, показал на кушетку и сел рядом.

Осмотр шел четверть часа. Руки на живот, грудь, голову, потом ладонь на лоб, потом на затылок. Он не спрашивал ничего, только работал, а мне досталось смотреть в потолок.

— Тяжело, — сказал он наконец. — Кто это вас так?

— Меня ранили в спину при побеге.

— Кто?

— Свои. — Я постарался ответить как можно более объемно. — Банда контрабандистов. Мы с сестрой при них, но не угодили главарю, и он решил, что проще нас убрать.

— Из-за чего?

— Он хотел ее… — Злоба в голосе, когда я представил, как кто-то хочет силой принудить к чему-либо Фаю, была вполне искренней.

За почти два месяца полета мы много говорили о прошлом, в том числе, разумеется, деревенском, решили немало мелких обид и конфликтов. И несмотря на то, что за все годы с моего бегства виделись всего ничего, очень сильно сблизились. Теперь, называя ее сестрой, я вообще не лукавил, да и она, кажется, начала относиться ко мне заметно иначе.

Целитель кивнул и что-то записал. Вероятно, чтобы передать начальству. Но по этому поводу я не особо волновался. Из-за двух беглецов никто не полетит на Орел-Желтый разбираться.

Меня увели.

Второй раз пришли через полчаса, за Агатой. Но так как говорить с ней мог только я, увели и меня снова. Ее посадили на кушетку, меня — рядом. Целитель положил ей ладонь на грудь и не убирал долго, минуты четыре.

— Пусть снимет маскировку, — сказал он мне наконец.

— Она не умеет. Не умеет снимать. У нее только такая пустота. Это особое телосложение вроде бы.

Он посмотрел на Агату. Агата на него. Она глядела спокойно, по-своему, не мигая, как глядела на все.

— Особое телосложение, — сказал он задумчиво и открыл книжку.

Писал на этот раз долго, с удовольствием, так пишут о редкой находке.

Нас снова отпустили, вернули в камеру. Потом увели Фаю.

Прошло полчаса. Час. Два.

Фая была из нас самой обычной. Седьмой Круг, да, в таком возрасте редкость. Особое телосложение тоже не самая частая вещь. Но чтобы два часа? Что там такого могло случиться?

Еще через тридцать минут за мной пришли в третий раз. Вели на этот раз долго, в другую сторону, вверх по лестницам.

Корабль оказался даже крупнее, чем показалось по ангару. Коридоры шли ярусами, соединяющимися лестницами, и на каждом ярусе десятки людей, и все при деле.

Наконец, меня ввели в кабинет. Стол, два кресла, окно в стене, за которым было только черное небо космоса с точками. За столом сидел человек, а в кресле у стены была Фая.

Целая. Оглушенная, но не буквально, а, похоже, какой-то новой информацией. Я выдохнул второй раз за день.

— Садись, — сказал человек за столом. — Александр, верно? Сестра сказала, что у вас в семье решает брат, так что я был вынужден тебя позвать. Я Юрий, младший помощник капитана. Пристав.

Лет сорока на вид. Ровное лицо, короткие волосы, руки, сложенные на столе. Голос без нажима. Вежливый.

Я насторожился, потому что вежливостью здесь до сих пор не пахло. Нас брали под руки, вели молча, сажали за решетку. А теперь помощник капитана предлагал сесть и называл по имени? При этом, кажется, дело было не в его характере, иначе, думаю, он бы назвал меня на вы как минимум. Нет, он подмазывался.

Но от этого я, наоборот, расслабился. Когда подмазываются, значит, у тебя есть что-то, чего хотят, но не могут просто так взять силой.

— Мы ждали тюрьмы, — сказал я. — Что изменилось?

— Так и было бы. — Он не стал спорить. — Но у твоей сестры эфирное телосложение.

— Что?

— Эфирное. Вы не знаете, что это?

— Нет.

— Ну да. Откуда, третий эшелон.

Он сказал это без попытки уязвить, просто как факт.

Я изобразил обиду. Не сильно, в меру, но так, чтобы он ее заметил.

— Объясню, — сказал Юрий. — Особые телосложения, какие бы ни были, при переходе на Сферу в основном пропадают. Уходят вместе с Кругами. Эфирное же остается и даже становится сильнее. Превратить просто особое в эфирное можно, но для этого нужны ресурсы, какие есть лишь у крупного дворянства. Это очень редкое состояние, реже, чем Восьмой Круг.

Реже, чем Восьмой Круг. Но это также означало, что, как я и думал, Восьмые здесь тоже были наперечет.

Откуда у Фаи нечто подобное, долго думать не требовалось. Колбы Сушкина. Бумаги главы Кости, мир, развитее Смоленска, раз там знали о Едином. Сушкин или скопировал оттуда, или додумал сам.

— Что дальше? — спросил я.

— Дальше вот что. — Он положил ладони на стол. — У меня свой род. Твоей сестре я предложил вступить в него и выйти за моего младшего брата. Тогда обвинения снимут, все. Она сказала, что без брата не решит. Так что решай ты. Не хотите в тюрьму — соглашайтесь.

Я посмотрел на Фаю. Она глядела в пол.

— Эфирное тело реже Восьмого Круга, вы сами сказали. Значит, из тюрьмы ее в любом случае быстро заберут. Кто-то сильнее и заинтересованнее вас. И кому тут ставить условия?

Юрий чертыхнулся себе под нос. Он сам себя только что подставил.

— Какие твои условия?

Раз он согласился так просто, ему в роду за нее явно что-то полагалось бы. Награда, место — не знаю что, но полагалось.

Я посмотрел на Фаю. Она подняла глаза, будто почувствовав.

— Я приму любое твое решение, — сказала тихо.

Лицо говорило другое. Мысль о новом браке после известия о смерти Ярослава явно была ей мучительна. И я не собирался ее так подставлять.

— Брака не будет. Мы вступаем к вам вассалами. И вы не будете запирать нас у себя. Позволите свободно перемещаться по планете. И дадите на это достаточно денег.

— Невозможно. — Он покачал головой. — Глава и старейшины будут против. Эфирное тело, если прорвется на Сферу, а она скорее всего прорвется, имея Седьмой Круг в таком возрасте, будет на голову сильнее всех равных. А без присмотра, кто знает, может, ее украдут или убьют, чтобы не мозолила глаза, это раз и два.

Он замолчал. Третью причину он не договорил, но она читалась без этого: беглым уголовникам не верят.

— Тогда так, — решил я. — Фая остается у вас. Тренируется, прорывается, живет. Лучшие условия, какие у вас есть. Но без брака. Я, Зверь и Агата уходим на все четыре стороны.

Он согласился. Не сразу, но с таким облегчением, что оно было видно.

И было очевидно почему. Я ему мешал, раз Фая отказывалась принимать решения без моего одобрения. Я даже ни капли не удивился бы попытке убить меня, как только мы покинем земли его рода, чтобы дальше крутить ею как угодно. Ну что же, не на того напал.

— Фая?

— Я согласна, — сказала она.

Честно. Она знала про меня все, и что мне нужно действовать одному, понимала не хуже меня. А тренироваться в дворянском роду мира второго эшелона было шансом, какого на Смоленске у нее не появилось бы ни при какой жизни. Это куда круче любых Кавелиных.

— До посадки посидите в камере, — сказал Юрий. — Следы ареста я сотру, с целителем и адъютантом договорюсь. После посадки — транспортом рода сразу на мои земли. Сам я не поеду, служба.

Он встал. Дверь для нас открыл конвой.

В камере мы обсудили все еще раз и пришли к выводу, что это и правда лучший вариант в текущей ситуации.

— Ты вернешься? — спросила Фая.

— Конечно. Заберу тебя, когда стану сильнее. И разберусь со своими делами.

— Буду ждать. — Она помолчала. — Но недолго.

Я хмыкнул.

Дни прошли — три или четыре. Счет в камере терялся: еду приносили одну и ту же, свет не гас.

Корабль на планету в итоге не сел. Но к ней ушел небольшой пассажирский челнок, рассчитанный на три десятка мест. В нем поместились мы трое, Вирр на привязи и конвой из младших приставов — тех служивых, кто еще не прорвался на Сферу, как я понял. Тоже четверо, по одному на каждого из нас.

Планета в иллюминаторе росла. Материки, моря, потом облака, потом под облаками зелень. Челнок шел к Орлу-Мирному-4. Шел к моему дому.

Глава 5

Челнок сел утром.

Я понял это по свету, когда открыли люк. Желтый свет косо лег через проем на пол. В камере корабля такого не бывало — там он не гас и не менялся неделю подряд.

Воздух пошел внутрь.

Холодный. Не морозный, но холоднее, чем я ждал после зелени в иллюминаторе. С запахами травы и камня. Я глубоко вдохнул. Грудь отозвалась болью там, где внутри недавно был разрыв. Терпимо.

Фая за спиной вдохнула тоже. Три дня в камере, два месяца до нее на корабле, а еще раньше — дворец, где ей, наверное, тоже не открывали окон, за которыми была шумная столица. Сколько она не дышала таким воздухом? Долго, наверное.

— На выход, — сказал старший пристав. — По одному.

Нас вывели. Меня первым, Фаю за мной. Вирра приставы вести не стали. Они отступили от люка с привязью на отлете, но он спустился по трапу сам, встал на плиту и повел носом.

Агата сошла последней. Остановилась на нижней ступени, подняла лицо и медленно повела им из стороны в сторону, почти как Вирр.

Плита на земле была серая, ровная, без единого стыка, докуда доставал глаз, а по ней шли большие круги с номерами по краю. Наш челнок занимал один такой круг. Через три круга от нас лежал на брюхе грузовой корабль, и рядом с ним челнок казался лодкой.

Бока у корабля были в желтых и бурых подпалинах, и по ним шли трещины, заделанные чем-то темным. Явно не от боя. От чего тогда? Я отложил этот вопрос, потому что разглядывать чужой корабль сейчас было не время.

За полем начинался лес. Со всех сторон, ровной темной стеной, а над лесом висели низкие облака, и между ними просвечивало солнце. Мы снова были на твердой земле. Казалось, прошло не два месяца, а два года.

Шаг дался легко. Чуть легче, чем должно, и тело заметило это раньше меня. Похоже, эта планета была чуть меньше Смоленска-2.

Холод шел по плите даже без ветра. Трава по краю поля была седая, в инее, хотя солнце уже поднялось. Здесь так по утрам, сейчас холодное время года или это так всегда? Иной мир казался странным в каждой мелочи.

Вдоль поля тянулись длинные ангары, крытые чем-то тусклым. За ними — склады, а над складами торчали краны. Тонкие, без тросов. Я не сразу сообразил, что груз они держат на Духе.

Между складами лежали штабеля: шкуры, свернутые выше человека, белые кости длиной с меня, увязанные проволокой, запечатанные ящики — все с одним клеймом. От штабелей тянуло кислым и чем-то горелым.

Откуда это возят? Зверей здесь не было, насколько мне известно. В смысле были, конечно, но не было прямо территорий Зверей, где они могли расти и становиться сильнее. А тут кости как минимум среднего Камня. Я запомнил запах кислоты и гари. Зачем, не знал, просто так.

Вирр запах тоже взял, я заметил. Повернул голову к штабелям, потянул носом раз, другой, и по связи пришло что-то тяжелое, напряженное. Не страх. Скорее, то, что бывает у него перед боем, которого он еще не видит.

На нас оборачивались. Рабочие с тачками — человек десять в сером по краю поля. Хотя, конечно, не на нас всех. На Вирра. Один так и замер с тачкой на весу.

Поодаль стояла вышка, похожая на мачту корабля. На ней сидел человек и диктовал что-то в аппарат. Губы у него двигались беспрерывно, лента выходила из щели и ложилась ему на колени. За вышкой, у северного края, торчали уже высокие полноценные башни с площадками наверху. У одной, привязанное, висело летающее судно, каких я никогда не видел.

Еще дальше виднелся поселок. Крыши, две улицы — даже меньше нашей с Фаей родной деревни. Люди там ходили в одинаковом, я разглядел это даже отсюда. Похоже, это было поселение рабочих.

Но никто из них не глядел в сторону корабля. Привыкли, разумеется. Здесь садились каждый день, каждый день кто-то выходил на плиту, и это никого не занимало.

У края плиты ждали трое.

Молодой парень лет двадцати пяти на вид, в дорожном плаще — добротном, с меховым воротом. Лицо гладкое и довольное, из тех, по каким ни разу не били. Седьмой Круг. Я глянул один раз и убрал взгляд: не стоило привлекать лишнее внимание важных людей.

Двое за ним явно были слугами. В одинаковом сером, с одинаковыми ремнями. Стояли они тоже одинаково: чуть позади, в полушаге.

Пристав подошел к молодому, вынул из-за пазухи лист.

— Котовы, трое. — Агату, похоже, автоматом записали в нашу семью. Как мило. — И Зверь. Принимайте.

Тот расписался. На спине слуги, который согнулся под лист без слова. С учетом того, что он мог бы создать опору телекинезом, это выглядело не просто высокомерно или по-барски, а буквально мерзко.

Пристав сложил бумагу, спрятал, кивнул своим.

— Денис Серебряков, — сказал молодой, улыбаясь. — Юрий просил встретить.

Он сказал это всем, но взгляд прикипел к Фае. Дольше, чем нужно.

— Александр. Сестра, Фаина. — Я показал на Агату: — Агата. Она не говорит.

— Совсем?

— Совсем.

Он посмотрел на Агату. Агата на него. Так она глядела на всех, не мигая. Он первым отвел глаза. Это ему, кажется, не понравилось.

Белые волосы у нее выбились из-под капюшона, и он их приметил. И красные глаза тоже, потому что посмотрел второй раз, быстрее первого, но снова отвел.

— Зверь ваш?

— Мой.

От челнока подкатили тележку. На ней громоздились два ящика, длинный и короткий, опечатанные сургучом с орлом Коллегии. Я подошел и тронул засовы. Целые, сургуч — тоже. Секира лежала внутри, это было ясно и так, но я проверил, попытавшись поднять. Безуспешно.

Поднять Крушитель мне сейчас не под силу. Пятый Круг шестьсот килограммов не тянул. Пусть везут.

— Это на судно, — сказал Денис слугам, не взглянув на ящики.

Второй слуга протянул мне три листа, сложенных втрое.

— Бумаги. Временные, на месяц.

Я развернул верхний. Александр Котов, Орел-Желтый, гость рода Серебряковых, а под этим печать — красная, свежая, еще не высохшая до конца. Ставили ее, похоже, сегодня утром, пока мы садились. Я сложил листы и убрал.

Денис пошел к воротам. Мы за ним, слуги с тележкой — позади, Вирр — в самом конце. Приставы с привязью шли за ним, как за подводой.

Невысокая ограда из того же серого камня, что плита, обходила поле кругом, и ворота в ней были одни. При воротах стояла караульня. Над ее дверью был вырублен знак, и такой же знак обнаружился на груди у человека на лавке снаружи. Не Серебряковых, как я понял. Другой род, тот, в чьем космическом порту мы сели.

Он поднял голову, но не встал.

— Досмотр. Кто, откуда, куда.

Денис расстегнул ворот. Под воротом на груди я краем глаза заметил круглый, серебряный знак, и он показал его, не снимая, просто отвел полу.

— Со мной. Серебряковы.

Караульный посмотрел на знак. Потом на нас, по очереди. На Вирре он задержался.

— Зверь тоже с вами?

— И Зверь.

— Проходите.

Ворота открыл не он, а будто кто-то невидимый, и створки разошлись.

Вот так. Ни бумаг, ни имен. Знак на груди — и все готово. Юрий обещал стереть следы ареста, и я правда думал, что он будет их стирать. А он их просто не оставил.

За воротами была дорога. Утоптанная, широкая. По обочине шли те же люди, на смену или со смены, и обходили нас по дуге. И вот тут я бы уже не поручился, из-за Вирра или из-за Серебрякова.

Приставы отдали привязь. Протянули ее слугам — тому и другому. Слуги взяли и тут же замерли. Вирр повернул к ним голову. Не рыкнул. Только поглядел, но тот, что держал ближе, разжал пальцы, и привязь повисла у Вирра под шеей.

Ну да. Пять метров в холке, иссиня-черная шкура, вся в шрамах от битв, и планета, где сильных диких Зверей нет вовсе.

— Дайте мне.

Они замялись, но Денис кивнул, и обе привязи отдали мне. Я их просто закинул Вирру на спину. Он подошел вплотную, наклонился ко мне, я почесал ему нос. Дальше он пошел рядом.

Судно висело у башни. Толстое, серебристое, с короткими крыльями, короче нашего челнока вдвое. Мы зашли в нее, поднялись на лифте до площадки.

Денис шагал впереди, не оборачиваясь. Фая шла рядом со мной, Агата — на шаг позади, Вирр — с другой стороны. Вблизи судно было очень красивым, и если бы я не видел космических кораблей, то сказал бы, что впечатляющим.

Веретено. Толстое, гладкое, серебристо-серое, с большими, почти в рост окнами вдоль борта. Крылья короткие и голые, без винтов и сопел.

На борту под окнами был изображен знак рода. Тот же, что у Дениса на груди, круглый, только в человеческий рост, и теперь его можно было рассмотреть повнимательнее.

Изображено было что-то вроде дерева, но при этом листья у него были в форме мечей, ветви — копьями, кора на стволе состояла из башенных щитов. Очень красиво, на самом деле. И серебро в нем, кажется, было настоящее, потому что утреннее солнце ложилось на него иначе, чем на обшивку.

В корме открылась аппарель. Опустилась медленно, легла на площадку, а за ней стал виден темный, высокий отсек, в котором Вирр поместился бы дважды.

Я кивнул, и он вошел сам. Не пригибаясь, во весь рост, прошел по железу до стены и лег там, головой к выходу. Тележку с ящиками закатили следом. Слуги поставили ее в угол подальше от Вирра, и один подпер колесо клином. Аппарель закрылась, открылся шлюз, и спустился пассажирский трап.

По трапу спустился человек в цветах рода, серое с серебром, и поклонился нам. Не Денису, что тот явно заметил.

— Прошу наверх. Отходим, как только получим разрешение.

Наверху была огромная комната. Кресла и диваны по обоим бортам под окнами, низкие столы между ними, ковер, в дальнем конце буфет. И все это на семьдесят метров судна. Пахло кожей и еще чем-то сладким, чего я не знал.

Окна смотрели в утро. В них было чуть желтое небо и край крыла, а на крыле — иней, который таял на глазах от разгоняющегося по корпусу Духа.

Служитель усадил нас. Меня к окну, Фаю — напротив, к другому окну. Агату он хотел усадить вовсе в стороне. Но она прошла мимо него и села рядом со мной. Он замер с вытянутой рукой, потом убрал ее.

Денис ушел вперед, к рубке, и сел там спиной к нам.

Дверь затворили, и вскоре пол под ногами качнулся. За окном плита посадочного поля пошла вниз. Быстро. Быстрее, чем я успел взяться за подоконник.

Поле стало полем, потом квадратом, потом серым пятном среди зеленого. Ангары вытянулись в черточки. Грузовой корабль в подпалинах стал темным зерном. Поселок за ними я увидел целиком, а потом исчез и он, став просто разноцветной кляксой.

Внизу пошла земля.

Темный, сплошной лес, в нем река в солнечных пятнах, которая никак не кончалась. Затем поля. Ровные, зеленые и желтые, будто разлинованные. Дороги, светлые нитки, на которых ничего не двигалось. Или двигалось, но я не мог заметить.

Поселки. Один, второй, третий — каждый на несколько минут.

По желтизне полей казалось, что сейчас время сбора урожая — позднее лето или осень. Или то, что здесь считается осенью, потому что лес был зеленый, и зелень эта оказалась темнее нашей, гуще, даже с синевой.

Впервые за много дней я просто смотрел. Око спало в Леле, Ядро лежало в Ладе. Было в этом что-то. Вообще, я, кажется, даже отдыхал. Несмотря на все обстоятельства. Очень давно так не выходило.

Облака подошли ближе. Судно шло под самой их кромкой, и кромка была рваная, а в разрывах мелькало бледное небо. Почти белое, не такое, как дома.

Агата за все это время не пошевелилась. Ни к окну, ни от него. Она глядела перед собой, на спинку дивана напротив. Я тронул ее руку. Рука была теплая. Она повернула голову, посмотрела на меня и снова стала глядеть на спинку. Не поручусь, но, кажется, она боялась смотреть в окно.

И я уже подумал, что полет пройдет мирно, но Денис поднялся из кресла. Он постоял, глядя в окно, потом повернулся и пошел по ковру к нам. Остановился у кресла Фаи и сел на подлокотник.

Не спросил разрешения. Сел, положил локоть на спинку, за ее плечо, и наклонился слишком уж близко.

— Откуда вы, Фаина? — спросил он. — Юрий не сказал.

— Издалека.

— И надолго к нам?

Фая глядела в окно. Внизу шел лес, и она изо всех сил вглядывалась в него так, как будто там что-то реально было.

— Как получится.

— Получится, — сказал Денис с уверенностью. — У вас лицо такое, что получится. Красивые черты, изящные. У нас с вами все обязательно получится. Я вам Ливны покажу. Сам. Там есть на что посмотреть, если знать где.

Она не ответила. Он подождал и продолжил тише, для нее одной. Но я все равно слышал.

— Вам у нас в роду будет одиноко, Фаина. Без своих. Старшие, служба — все по расписанию. А я легко могу для вас стать своим. Могу сделать так, чтобы было не одиноко.

— Не надо.

— Что не надо?

— Ничего не надо. Оставьте меня.

Она сказала это ему в лицо, повернувшись, и голос у нее не дрогнул. Я мысленно сжал за нее кулаки. Он улыбнулся. Потом наклонился еще ниже и положил ладонь ей на колено.

Вторая рука так и лежала на спинке за ее плечом. Он не сжимал, ничего такого, всего лишь положил и ждал, глядя на нее сверху вниз. Слуги у буфета уставились в ковер. Служитель у двери глядел в окно, где шли одни облака.

Я поднялся из кресла.

Тело успело раньше головы. Когда сообразил, что делаю, рука уже лежала на его запястье, сжимая. Хотя я повредил свой резервуар Духа, тело почти не пострадало, и физически я был на уровне Второго Круга в полную силу, что для любого обычного Мага должно было быть очень болезненно.

— Убери, — сказал я. — По-хорошему прошу один раз.

Он посмотрел на мою руку. Потом мне в лицо. Похоже, не сразу сообразил, кто я и почему стою.

Я снял его ладонь с колена Фаи, когда он не попытался сделать этого сам. Просто поднял, будто вещь, которую положили не туда, и толкнул его в грудь. Вполсилы, даже меньше.

Из-за неустойчивого положения он слетел с подлокотника, сделал два шага назад в проход и удержался на третьем.

Фая не двинулась, но посмотрела на меня с благодарностью. Денис выпрямился, изменился в лице.

— Уголовники, — сказал он, — беглые. Мне. Указывать?!

И пошел на меня с кулаками. Не с Духом, это было видно по рукам: Дух у него сжался внутри, и он его не выпускал. Я своего тоже не выпустил. Мы оба знали, что будет с судном, если выпустить.

Первый удар я принял на предплечье. Смысла в этом бое не было — без Духа я был в разы сильнее. И я подумал, что вот сейчас поднырну и достану его в корпус, но не успел. И он тоже не успел нанести второй удар.

Слуги подхватили его под руки. Оба, разом, сзади, и оттащили на шаг. Он рванулся, они удержали. Служитель встал между нами, спиной ко мне, лицом к нему, и поднял ладони.

— Господин Денис. — Голос у него не дрогнул. — В полете Дух и любые столкновения запрещены. Всем. Если кто-то из вас двоих нарушит это правило, судно либо упадет прежде, чем вы закончите, либо приземлится само по регламенту чрезвычайной угрозы. Прошу вас.

Денис дернул плечом. Слуги отпустили.

Он долго смотрел на меня, потом пошел вперед и сел в свое кресло, снова спиной. Я сел.

Внизу в отсеке Вирр поднял голову. Этого я не видел, но почувствовал по связи, тяжело и близко, и послал ему покой. Он снова лег.

Служитель принес воды. Налил в стакан, поставил передо мной и наклонился, чтобы поправить стакан, хотя стакан стоял ровно.

— Зря вы, — сказал тихо. — С этим не стоило.

Служитель прошептал:

— Не просто важного. Это внук одного из старейшин рода. Так что теперь проблем не оберетесь, молодой человек.

Я вздохнул.

— Ничего, не первый внук на моем веку.

Он фыркнул, видимо, приняв за личное то, что я не испугался, выпрямился.

— Еще воды, госпожа? — сказал он Фае.

Фая кивнула, и он ушел к буфету. Понятно. Не скажет.

«Убить этого?» — передала Агата по связи.

Головы она не повернула, только пальцы на коленях чуть разошлись.

«Нет».

Пальцы сошлись обратно.

Спустя несколько часов лета служитель наклонился к рубке, что-то сказал в переборку и выпрямился.

— Ливны, — объявил он. — Садимся.

Глава 6

Пол ушел из-под ног вперед и вниз. Город показался в окне.

Не окраинами и слободами, которые тянутся и тянутся, и пройдет полчаса, пока сообразишь, что ты уже в городе. Холмы, лес на холмах, а за очередным гребнем — разом башни.

Они стояли тесно. Высокие, стеклянные, с солнцем на гранях, а между ними пролегали широкие, прямые улицы. По высоте это была столица Смоленск-Красный. Только та расползалась на полдня пути, а эта стояла кучно, будто люди пытались как можно большим количеством поселиться на как можно меньшей территории.

Стекла было много, куда больше, чем камня. Башни от этого казались легкими, будто их можно сдвинуть рукой, и в стеклах отражались те же облака, что над нами, только ниже и медленней.

Между ними двигались точки. Много, слоями — одни выше, другие ниже — и каждая шла по своей нитке, не сталкиваясь. Экипажи. Малые, открытые, на двоих, на троих. Главное — летающие. Они двигались над улицами ярусами, как делали бы по улицам, будь те в несколько этажей.

Люди внизу ходили, не обращая на это внимание. Женщина с корзиной перешла улицу под самым экипажем и не глянула.

Я смотрел на это с искренним любопытством. Фая тоже подалась к окну, приоткрыв рот.

Судно село за городом, неподалеку от роскошно выглядящего и при этом далеко не такого помпезного и огромного, как дворец Кавелиных, дворца Серебряковых. Хотя, судя по тому, что на прилегающих территориях вообще ничего не было, статус и размах тут показывался возможностью забрать себе кусок земли рядом со столицей уезда. Причем кусок по площади, как половина этой самой столицы.

На этот раз мы опустились прямо на землю и из судна выдвинулись три ноги-опоры. Гул ушел, в окне показалась стриженая трава, каменная невысокая ограда, и за оградой сад.

Аппарель опустили. Навстречу от ограды подошли четверо слуг в том же сером с серебром. Они дошли до середины площадки, когда Вирр вышел на свет.

Все, кто был на площадке, замерли: слуги, двое рабочих у ограды, кто-то на дорожке в саду. Никто не побежал, просто перестали двигаться, а Вирр прошел мимо них, лег на траву и просто перестал их замечать. Только тогда кто-то из четверых вспомнил про ящики.

Ящик с секирой сняли вдвоем. Тяжело, с натугой. Они переглянулись поверх него, и один шевельнул губами, что-то говоря второму. Потом второй ящик, с доспехом.

Денис сошел последним.

Гостевой дом, скорее всего один из многих, стоял в глубине сада, в паре километров от посадочной площадки и где-то в пяти километрах от дворца. Два этажа, светлое дерево, широкое крыльцо, а на крыльце человек в сером. Постарше, с ключами на поясе. Управляющий, решил я и не ошибся.

— Гости Юрия, — сказал ему Денис. — Дом, стол, Зверю место. Остальное сообщат из Дома.

— Комнаты наверху готовы, господин. Для Зверя — двор за домом.

— Хорошо.

Денис повернулся и пошел к экипажу, который ждал у ограды. Мне он не сказал ничего. Фае, проходя, кивнул, ухмыльнувшись затем каким-то своим мыслям. Но она этого кивка не заметила или сделала вид, что не заметила.

Слуги ушли следом. Управляющий повел нас внутрь. Он шел впереди и говорил, где что.

Комнаты были наверху, выходя окнами в сад. Кровать, стол, кувшин, яблоня за окном. Тут было неожиданно и очень приятно тепло, явно от печи на стене, пышущей мягким жаром.

Двор за домом был большой, с одним старым деревом посередине. Вирр обошел его по кругу и лег под него, не забыв пометить. Агата села рядом с ним на землю и привалилась к боку, так и оставшись там. Я не стал звать ее в дом.

Поднялся в свою комнату, сел у окна и прислушался к себе. За эти дни я почти заживил остатки внутренних повреждений и восстановился по силе где-то до пика Пятого Круга, а с учетом физической силы — до слабого Шестого. Но если мне и дальше придется разбираться с такими, как это Денис, восстановление займет явно куда больше времени, чем я планировал.

Из окна был виден двор. Слуга вынес Вирру целый таз мяса, поставил у калитки и ушел, не дожидаясь, пока тот подойдет. И правильно, потому что первой встала Агата, подошла и принялась есть сырое мясо прямо руками из таза. Вирр ждал, пока она возьмет свое, и только тогда подошел и опустил в таз морду.

Через полчаса в дверь постучали. Слуга заглянул, не переступая порога.

— Старшие примут вас завтра утром, — сказал он. — За вами пришлют.

— Утром это когда?

— Рано. Они не любят ждать.

Меньше суток. Им не терпелось. Похоже, это эфирное тело и правда было чем-то особенным. Я сходил к Фае — ей уже тоже сообщили.

— Ты в это веришь? — спросила она. — Что они выполнят обещанное?

— Не знаю, — покачал я головой. — Мы здесь никто. Будут ли держать данное нам слово, зависит только от того, насколько они порядочны.

***

Прилетели за нами рано, как и обещали.

Я еще умывался, когда за окном на дорожку перед крыльцом опустился экипаж. Открытый, на четверых, с низкими бортами, обитыми изнутри чем-то темным. Впереди, на высоком сиденье, человек в сером держал руку на рычаге. Второй, в том же сером, вышел и остался ждать на крыльце.

— Старшие ждут, — сказал он, когда я вышел. — Лететь недолго, но прошу поторопиться.

— Мы готовы.

Фая вышла следом. В том же, что и вчера, только волосы убрала назад, туго завязав, и лицо от этого стало строже и старше. Она глянула на экипаж, на провожатого, на меня. Кашлянула, видимо, собираясь с силами. Вирра с Агатой мы оставляли — они во дворце были ни к чему.

Я подал Фае руку, и она шагнула через борт. Провожатый сел напротив: лицом к нам, спиной к тому, кто правил.

Экипаж пошел вверх, земля под бортом отодвинулась. Дорожка, крыльцо, яблоня стали маленькими, и вот мы уже висели над крышей гостевого дома.

Дворец был светлый, длинный, в три яруса, с галереями по всему фасаду. По карнизам шло серебро. Не краска — настоящее серебро. Только здесь его было столько, что утреннее солнце в нем, наверное, путалось.

Экипаж сел на площадку у главного входа. Здесь уже было штук десять других, и все пустые.

Лестница вела к дверям. Широкая, в двадцать ступеней, из того же светлого камня, что дворец. Двое в сером с бумагами спускались навстречу и прошли мимо, не сбавив шага.

Фая шла рядом. Спина прямая, руки вдоль тела, и только пальцы то сжимались, то разжимались. За руку я ее, однако, брать не стал — она бы этого не хотела. Просто шел на полшага впереди, чтобы она видела меня краем глаза.

Провожатые пошли вперед. Мы за ними: в двери, через длинный коридор с окнами на одну сторону и с дверями на другую. У каждой третьей двери стоял человек в сером с серебром. Стража. Они не смотрели на нас, только строго вперед.

Нужный нам зал был в конце коридора. Высокие двойные двери, и по обе стороны от них двое стражей. Но не такие, как в коридоре. Эти были в темном без серебра, а на поясе у каждого висел короткий клинок.

Сферы. Я скользнул по ним и отвел глаза, но плотность их успел разобрать. Пятые, «всего лишь», но тем не менее это был, по сути, просто почетный караул.

Провожатый постучал и отступил в сторону, пропуская нас вперед.

Зал был длинный, и стол в нем тоже.

Он шел вдоль окон, за столом, в креслах со спинками выше головы, далеко друг от друга сидели трое, так что между ними поместилось бы еще по человеку. Сбоку, за маленьким столом сидел писарь с пером. Нас поставили перед большим столом, а двое из почетного караула зачем-то встали за нашими спинами. Стульев для нас не нашлось.

Давление легло на плечи сразу.

Не удар. Просто воздух стал тяжелее, и я сразу понял, что это от них троих. Это были даже не Сферы. Туманности — все трое.

Слева сухой, седой старик, с лицом, на котором ничего не двигалось. Руки на подлокотниках, без движения. Он молчал. В середине женщина. Полная, в темном, с гладко зачесанными волосами. Она глядела на Фаю, будто та была куском мяса на базаре, и мне это не нравилось. Справа сидел грузный, с багровым лицом и шеей, которая вываливалась из ворота. Кулаки на столе, один на другом, и на каждом пальце сверкало по перстню.

— Подойди ближе, — мягко сказала женщина Фае. — Не бойся.

Фая подошла. Женщина встала, обошла стол и положила ладонь ей на грудь, на ключицу, потом на затылок. Держала очень долго. Фая не шелохнулась, глядя поверх ее головы в окно.

Воздух между ними двумя стал плотнее, чем во всем зале, у Фаи чуть побелели костяшки на опущенных руках. Больно ей, кажется, не было, но, думаю, ей было, мягко говоря, неприятно.

— Эфирное, — сказала женщина в итоге, не поворачиваясь к своим. — Настоящее. Чистое, без примеси. Юрий не преувеличил.

Грузный шумно выдохнул. Старик не шевельнулся.

Женщина вернулась на место, и они заговорили между собой. Вполголоса, не таясь, будто нас двоих в зале не было. Перо писаря скрипело.

Кровь. Поколение. Мужское имя, которого я не знал, и еще одно. Наследники. Грузный называл их, женщина качала головой, старик молчал. Они перебирали женихов. Прямо здесь, при ней.

Я ждал, уже готовясь сказать, что уговор был другой.

Ждала и Фая. С того места, где ее оставили, она ни разу не повернула ко мне головы.

— Значит, так, — сказал грузный. — Вы молодцы, что прилетели, но скажу сразу: условий, которые вам наобещал Юрий, род не признает. Смиритесь. Такое тело передается по крови. Детям, внукам. Не каждому, но передается, а подобной крови у нас в роду не было никогда.

Он глядел на Фаю жадно, уже собственнически. Противно. Но лицо я удержал, потому что Пятому Кругу с Орла-Желтого морщиться перед Туманностью не полагалось.

— Отпустить такую ценность гулять по планете? Чтобы она сама выбирала, где ей жить и от кого рожать? — Он качнул головой. — Нет. Жених будет назван, когда мы решим, а потом все по стандартной схеме.

Я понимал, что это бесполезно, но на всякий случай еще раз перечислил, о чем мы условились на корабле.

— Юрий обещал вассалитет без брака, — сказал я. — О том, что она будет путешествовать, речи не было. Это касалось только меня, моего Зверя и моей немой подруги.

За столом никто не шевельнулся. Писарь, правда, поднял голову.

— На этих условиях мы согласились сюда ехать. Я хочу, чтобы их выполнили.

— Хочет он! — Тучный подался вперед, и кресло под ним скрипнуло. — Беглым уголовникам здесь ничего не обещали и обещать не могли. Юрий залез выше своих полномочий, и за это спросят с него отдельно, без вас.

Он ткнул пальцем в сторону дверей, не поворачивая головы.

— Но вам, молодой человек, и правда пора убираться. Девушка остается дожидаться своего суженого, а вы уходите сегодня же, или вас вынесут вперед ногами.

Замечательно. Уговор, ради которого мы сюда ехали, оказался личной выдумкой Юрия. А я за одну фразу стал из брата ценной гостьи уголовником, и мне уже показывали на выход с угрозой смерти.

Три Туманности за столом. Две Сферы из караула за спиной. Дернись я сейчас, убили бы за секунду, причем, пожалуй, не вставая с кресел.

Я лихорадочно соображал, когда Фая вдруг шагнула назад. Выглядело это так, будто девушка попятилась от шока, и страж за ее спиной даже сделал шаг вперед, чтобы ее поддержать. Она оказалась от него в полушаге.

Ее ладонь прошла вдоль его пояса. Когда он наконец опустил глаза, короткий клинок из его ножен был уже у нее. Сфера пяти Кругов прозевала девчонку Седьмого Круга, и я бы, наверное, усмехнулся, если бы сразу не понял, зачем ей оружие.

Лезвие она приставила себе к горлу. Сбоку, туда, где под кожей ходит жила, и прижала так, что кожа под сталью побелела. Из-под кромки выползла капля и не спеша пошла вниз, к вороту.

— Если уговор нарушат, если с Сашей что-то сделают, я себя убью, — сказала Фая. — Прямо здесь, прямо сейчас.

Успели бы они ее остановить? Наверное, да. Туманность перехватила бы клинок телекинезом быстрее, чем Фая довела бы движение до конца, и она это понимала не хуже меня. Но речь у нее шла уже не о клинке.

— Даже если клинок вы у меня отнимете. Запрете, приставите людей, уберете из комнаты все острое…

Она перевела дыхание, и капля на шее дрогнула.

— Сторожить меня каждую минуту до конца жизни у вас не выйдет. Способ я найду — их куда больше, чем вам кажется. И детей от меня ваш род уж точно не получит ни в браке, ни как-нибудь иначе.

Внутри все сжалось. Я хотел что-нибудь сделать, хотел ей как-то помочь, но четко понимал: сейчас не могу ничего. Остается только принять ее волю и ее храбрость и потом дорого отплатить тем, кто вынудил ее говорить такие слова.

Старик приподнял ладонь над подлокотником. Совсем немного, но страж, уже собиравшийся дернуться, остался там, где был.

— Девочка, опусти клинок, — сказала женщина тем же мягким голосом. — Тебя здесь никто не тронет. Это я обещаю.

— Трогать и не обязательно, — сказала Фая, не опуская руки. — Вы принуждаете меня с той минуты, как я вошла. Никому из вас даже вставать не пришлось. Хватит. Единственный вариант для вас заполучить меня и моих потенциальных детей — это связать меня по рукам и ногам, затуманить разум и поить с ложечки. Но что-то мне подсказывает, что для наследия в виде эфирного тела я сама должна быть на Эфирной Сфере, а прорваться, находясь в забытьи, довольно проблематично. Или я не права?

Стало тихо. Пропал и скрип пера у бокового стола. Тучный побагровел до самого ворота, хотя багроветь ему, казалось бы, было уже некуда, и всем телом повернулся к старику.

Тот молчал. Первая капля крови успела дойти до ворота и впитаться в ткань, а за ней уже шла вторая.

— Условия Юрия принимаются, — сказал наконец старик. — Брака не будет. Девушка входит в род вассалом на условиях, что ей были обещаны. Пацан может валить с территории уезда — ему ничего не сделают.

Лицо у него не дрогнуло, но пальцы на подлокотнике сжались так, что под ними хрустнуло дерево. Три Туманности уступали девчонке Седьмого Круга при писаре и при собственном карауле, и я бы не хотел оказаться тем, на ком старик потом сорвет этот день.

Женщина отвела глаза к бумагам писаря, хотя ей там, разумеется, ничего не было нужно. Тучный с грохотом отодвинул кресло и занялся перстнем на мизинце.

Фая опустила клинок и только после этого выдохнула. Стражу она протянула его рукоятью вперед. Тот принял оружие двумя пальцами, будто оно успело раскалиться.

Старик перевел взгляд на меня и смотрел долго. Взгляд я выдержал, но приятного в нем было мало.

— Свободен, — сказал он наконец.

Провожатый взял меня под локоть и повел к дверям. Про него я, признаться, успел забыть. Фаю второй страж придержал у стола.

— Дайте мне минуту проститься с братом, — сказала она женщине.

Та оглянулась на старика, ответа не дождалась и кивнула сама.

Коридор. Светло, пусто, караул в десяти шагах от нас, у дверей зала. Сфера с такого расстояния, надо думать, разберет и шепот, так что говорить стоило только то, что старшим было известно и без нас. Оба мы знали и то, что просто так меня к ней теперь не пустят. Когда будет следующий раз, неизвестно.

— Я за тобой вернусь, — сказал я. — Как только стану сильнее настолько, чтобы со мной здесь говорили иначе.

— Знаю.

— Держись. Тренируйся, бери у них все, что дают. А если снова заведут про брак, повтори им сегодняшнее.

— Повторить? — Усмешка у нее вышла кривая. — Саш, а ты уверен, что сегодня это было для вида?

Ответить мне было нечего.

Она шагнула ко мне и крепко, обеими руками обняла, уткнувшись лбом в грудь. От караула донеслось покашливание. Вежливое, но вполне понятное.

— Береги себя, брат, — сказала она мне в плечо.

Я помнил ее мелкой, на кухне у тети Кати. Самым страшным на свете там был теткин крик из сеней. Теперь та же девчонка приставила себе нож к шее на глазах у совета Туманностей и, похоже, не блефовала. Не меня одного изменили эти годы.

Фая отпустила меня и поправила ворот так, чтобы он закрыл порез. Обратно она пошла, не оглядываясь, и двери зала закрылись за ней.

К вечеру я перебрался во двор гостевого дома, к Вирру под бок, потому что в комнатах после сегодняшнего не сиделось. Выгонять меня пока что никто не спешил, но, скорее всего, это гостеприимство было ненадолго, да и не собирался я задерживаться. Агата устроилась с другой стороны, у его передней лапы, и перебирала шерсть. Оба наших ящика так и остались у крыльца.

Думал я о том, что уходить придется завтра. И еще о деньгах. В уговор с Юрием они входили, но в зале про них никто так и не вспомнил.

Во двор вошел человек, не из слуг. Рослый, сухощавый, в темном платье, шитом серебром по вороту и обшлагам. Шестой Круг. На Вирра за моей спиной он глянул один раз, но не было похоже, что вид Зверя его смутил.

Не здороваясь, он молча протянул лист, сложенный вчетверо, под сургучной печатью.

Печать я сломал тут же. Строк было немного, буквы крупные, с нажимом.

«Гостю рода предписано покинуть столицу немедленно. Старшие гостем недовольны и видеть его более не желают. С девицей Фаиной род считается ввиду сказанного ею при совете. Самого гостя род терпеть не станет. Именем старших».

Подписи нет, только вторая печать внизу листа. Все-таки выставляли. С Фаей они считались, потому что она пообещала им умереть. А меня можно было выставить запиской, не потрудившись ее подписать. Но обижаться тут было не на что. Кто силен, тот и прав, а я сейчас был очень далеко от настоящей силы в рамках этого мира.

— Это все? — спросил я.

— Все. К утру вас в городе быть не должно.

— Тогда остались дорожные. Юрий обещал нам деньги, а его условия старшие сегодня признали при мне.

— Денег не будет, — выпалил он.

Слишком быстро выпалил.

Глава 7

Пальцы его левой руки затеребили край обшлага. Врать он, похоже, не привык, что для посыльного при старших было даже странно. Выходило, что деньги для меня передали и лежат они сейчас у него.

— Врешь, — сказал я. — Отдай, и я уйду через полчаса.

— Беглый вор хочет напоследок обокрасть род? — Он поднял брови. — Скажи спасибо, что выпускают живым. И не тяни руки к чужому.

Он повернулся уходить, а я взял его за плечо. Без силы, только чтобы остановить. Ему хватило и этого. Развернулся через левую ногу и ударил меня в грудь с ходу, вложив в кулак Дух.

Руки я скрестить успел. Собрал в них все, что у меня сейчас было, но удар все равно вошел в предплечья так, что хрустнуло в обоих. Меня снесло на шаг. Плитка дорожки под пятками лопнула с сухим треском. По Духу он был сильнее, и сильнее заметно. В груди, там, где не так давно подтекала кровь, отозвалось тупо и нехорошо.

Но бил он, как бьют непрофессионалы. С полной выкладкой, с провалом вперед — мешок ведь не отвечает. Шестой Круг, хорошая школа по магии, ухоженный Дух. И при всем этом, готов поспорить, ни одной драки, в которой его всерьез хотели убить. У меня таких набралось столько, что я давно перестал считать.

Второй удар шел в голову. Я нырнул ему под руку, влево, и кулак, в который он вложился еще сильнее, попал в столб калитки забора, окружающего дерево, под которым лежал, вообще не реагируя на происходящее, будто зная, что его помощь не понадобится, Вирр.

Столб толщиной с мое бедро переломился с грохотом. Калитка повисла на одной петле, а посланника протащило вперед, следом за собственным ударом.

Этого шага мне хватило. Я подсек ему опорную ногу и толкнул. Он лег лицом в дорожку. Я сел сверху, коленом на локоть правой руки, и довернул ее на излом ровно настолько, чтобы он перестал дергаться.

Убивать его я не собирался, калечить — тоже. Мертвого посыльного старшие припомнили бы Фае, ведь до меня им будет уже не дотянуться.

Сверток нашелся за пазухой. Плотный, зашитый в холстину, с тем же сургучом, что на записке. Для своего размера довольно тяжелый.

— Старшие об этом узнают, — сказал он в плитку. Голос стал выше.

— Обязательно узнают. Передай, что гость ушел, как было велено. И что дорожные он получил сполна.

Колено я убрал. Посланник поднялся не сразу. Сначала на четвереньки, потом на ноги, прижал правую руку к животу и пошел мимо повисшей калитки прочь со двора, стараясь не ускорять шаг. Двое слуг, выскочивших из дома на грохот, разом нашли себе занятие на крыльце. Ко всему этому они явно не хотели иметь отношения.

Сверток лежал в ладони, и я зачем-то взвесил его еще раз. Сколько раз мне приходилось вот так выбивать свое? В Мильске, где заработанное на арене надо было сначала выиграть, а потом еще и получить. После Мильска тоже — со счета я давно сбился. Здесь была планета второго эшелона, родовая столица, Туманности за столом. А делалось все точно так же.

Ящики вскрыл ночью. В доме погасили огни, и двор освещала одна лампа над крыльцом. Доспех лег на тело привычно, хотя застегивал я его дольше обычного из-за веса, ощущавшегося заметно менее комфортным.

С Крушителем было хуже. Поднять его просто руками я сейчас не смог бы, даже если бы захотел опозориться. Силы тела на такой вес просто не хватало. Так что секиру поднял отчасти телекинезом, и меня сразу повело вправо следом за ней, с непривычки. Нести ее так всю ночь значило вообще не отдохнуть. Но оставлять оружие Серебряковым я не собирался тем более.

Агата уже сидела у Вирра на загривке. Глядела сверху, дожидалась.

За ворота гостевого дома мы вышли втроем.

Ливны покинули задворками. Улица за воротами территории дворца еще были довольно бойки, несмотря на поздний час, и на парня в доспехе и с огромной секирой на плече, сопровождаемого пятиметровым волком, оборачивались многие. Но остановить меня никто не попытался ни разу: видимо, уверенность в безопасности тут была очень сильной.

По площади Ливны были не особо крупным городом, так что уже вскоре высотки уступили место более приземистым домам, те — складам. Склады сменились огородами, а за огородами пошла пустая дорога между садами. Ни стражи, ни заставы.

Сады тянулись долго. Яблони стояли ровными рядами уже без листьев, и от земли под ними пахло паданцами и первым морозом. Сторож в будке у дороги спал. Его пес проснулся, увидел Вирра, но лаять не решился и молча ушел под крыльцо.

Огни экипажей остались за спиной. Они и ночью ходили между домами цепочка над цепочкой, так что с первого холма Ливны выглядели городом, над которым подвесили второй — поменьше и посветлее. Красиво. Впрочем, возвращаться туда мне не хотелось совершенно.

Небо над дорогой было чужое. Я поискал хоть один знакомый рисунок и не нашел: звезды здесь были натыканы чуть гуще и вообще не на своих местах.

Я шел по левую руку от Вирра. Агата устроилась у него между лопаток, и снизу мне был виден только ее сапог да край плаща. Вирр ступал мягко, для своего роста почти беззвучно. Недовольство городом, тянувшееся от него по связи, слабело с каждым километром.

Крушитель плыл у моего правого бока, на высоте бедра. На Смоленске я носил эту секиру на плече и замечал ее не больше, чем собственный ремень. Теперь Дух уходил на нее ровной, ощутимой струйкой.

Каждые полчаса ставил секиру на землю и пережидал, пока не перестанет тянуть в висках. Обух уходил в дорогу на ладонь. Вирр в это время ложился, вообще никуда не торопясь, Агата с него не слезала.

«Тяжело?» — спросила она по связи на третьей такой остановке.

«Терпимо, — ответил я. — Хуже, что медленно».

Медленно, правда, было как раз нужно. И не потому, что мне было тяжело. Я мог бы рвануть прочь и выдохнуться даже с учетом Крушителя только через пару сотен километров.

Но во-первых, бежать мне было некуда и неоткуда, а во-вторых, побег привлекает внимание. Человек, уносящий ноги, сам признает, что за ним есть почему гнаться. А пока я не только не понимал этот мир, так еще и был слабее самого себя в несколько раз, рисковать так не стоило.

Убийц, правда, все равно ждал. Но почти не сомневался, что они появятся, только когда пересеку границу уезда. Им не нужна была огласка моей смерти, не нужно было, чтобы Фая узнала об этом ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

Я должен был просто исчезнуть, в идеале заставив ее поверить, что она мне больше не нужна. Только тогда они могли рассчитывать на ее смирение и согласие с их планами. И хотя им, конечно, наверняка хотелось исполнить все и поскорее, на том уровне, на каком находились старейшины рода, человек учился выжидать и терпеть.

За садами дорога нырнула к речке. Мост был каменный, горбатый, на одну телегу, и Вирра он бы не выдержал. Так что тот просто перепрыгнул реку. Я перенес секиру над перилами, и на середине меня повело так, что пришлось сесть на камень. Травма не только сказывалась на объеме Духа, но и на его контроле.

Небо на востоке посерело, когда сады давно кончились. Пошли поля. Широкие, убранные, с ровной стерней, нарезанные лесополосами на одинаковые прямоугольники. Над стерней лежал низкий, по колено, туман, и Вирр брел в нем, как в мелкой воде.

Роса была холодная. Я вспомнил, что планета эта холоднее Смоленска — наверное, и до зимы уже недалеко.

Вирр свернул с дороги сам. Остановился, потянул воздух, повел мордой влево и пошел через стерню к перелеску, темневшему за вторым полем.

— Веди, — сказал я ему. — Только без следов.

Он фыркнул. По связи пришло что-то вроде обиды за такие подозрения.

Перелесок. Березы, осинник, овражек с ручьем на дне и бурелом по краю. Вирр лег за буреломом так, что с поля его было не разглядеть даже мне, хотя я знал, куда глядеть.

Я поставил Крушитель под березу и опустился рядом. Руки мелко, противно тряслись, но дело было не в усталости. Телекинез всю ночь тянул из того же колодца, из которого тело брало на починку нутра.

«Куда мы идем?»

Агата так и не слезла, только легла Вирру на загривок. По связи ее вопрос казался сонным — она явно была готова вот-вот отрубиться.

— Для начала — вон с этой земли, — ответил ей. — Дальше посмотрим.

«А Фая?» — спросила Агата.

— Фая остается. Так надо.

День я провел в глубокой медитации, восстанавливая силы, отрывками по часу, по полчаса: то и дело возвращался в чувства от грохота проезжающей телеги, а телег было много.

Катились они на своих колесах, запряженные лошадьми, безо всякого Духа, и после ливенского неба это выглядело так, будто перелесок стоял на другой планете. Небо здесь принадлежало дворянам, а земля — всем остальным.

— Разбудишь, если кто покажется подозрительным, — сказал я Вирру, перед тем как усесться в очередной раз, и на этот раз уже полностью заблокировал все чувства, чтобы не отвлекаться.

Агата привалилась к его боку и глядела на поле сквозь ветки. Кокон на ней не ослаб, восприятие по-прежнему находило на ее месте пустоту, и это было единственное из дел, в реальной пользе которого я был уверен.

Придя в себя часа через четыре, я поискал глазами третьего человека. Ну, второго, так как Агата все-таки технически человеком не была. Привычка уже. Сначала челнок, потом корабль приставов, потом гостевой дом, и все это время Фая была на расстоянии вытянутой руки.

Теперь она просыпалась во дворце, среди людей, которым нужна была ее кровь, готовых исполнить любой ее каприз, лицемерных и корыстных. Я же лежал под березой на голой земле, без каких-либо связей в этом мире, без информации, лишь с некоторым количеством денег, но с верными товарищами под боком.

Вопрос, что было лучше?

Вечером мы снова вышли на дорогу. Вторая ночь прошла так же, как первая, разве что секиру я ставил на землю реже, теперь уже старательно и при любом удобном случае залечивая свои раны Духом и постепенно возвращая силы.

Второй день мы пролежали в овраге у речки, заросшем ивняком. Я восстанавливался все быстрее, и вскоре можно будет перейти к полноценному заживлению Столпа, что означало возвращение полной силы.

К вечеру, едва мы выбрались из оврага, впереди за полем показались крыши.

Вирра и Агату я оставил в ельнике за городком, вместе с Крушителем. Доспех снял и сложил там же. Работник, ищущий заработок, в черной броне с красным камнем не ходит.

Городок, или, скорее, большая деревня, назывался Верховье — так было выбито на столбе у въезда. Одна главная длинная мощеная улица с множеством ответвлений, где вместо дороги уже была укатанная глина.

Лавки с открытыми ставнями, телеги у коновязей, куры под ногами. Все казалось до странного знакомым, хотя это был буквально другой мир.

Впрочем, все-таки не все было знакомым. В окне скобяной лавки стоял медный, пузатый чайник на Духе, с гнездом для Камня в донце. Один, на бархатной подушке, как стоят вещи, которые никто не покупает. Рядом лежали обычные чугунки, и брали, похоже, их. Но сам факт существования такой штуки уже указывал на то, что это был не мой Смоленск-2.

На площади нашлась станция связи. Будка с окошком и очередь из трех человек, над дверью знак Серебряковых. Я прошел мимо. Диктовать мне было некому, а тем, кому было, лента отсюда не дошла бы. Но опять же, наличие такой будки для общественного пользования было показательным.

Над крышами, пока я шел от столба до площади, проплыл один экипаж, высоко и не снижаясь. Но никто на улице не поднял головы — это тут, похоже, было делом привычным.

Трактир стоял у самой дороги. Низкий зал с темными балками, длинные столы, лавки вместо стульев. Беленая печь занимала полстены, и от нее шло ровное сухое тепло. Пахло щами и мокрой овчиной.

Я сел у стены, лицом к двери, и положил руки на стол, чтобы их было видно. Народу было немного. Двое за соседним столом, старик у печи над пустой кружкой и возчик, доедавший свой заказ стоя.

— Что будете? — Подавальщица была совсем молодая, с красными от воды руками. — Есть щи, есть каша с мясом. Пирог вчерашний, но хороший.

— Щи, и хлеба побольше. И чего-нибудь горячего попить.

Я положил на стол монету из свертка. Серебряную, других там не было. Она взяла ее, повертела и разглядывала дольше, чем можно было ожидать.

— У меня сдачи с такой не наберется, — сказала она. — Я хозяина позову.

Похоже, отступные за Фаю мне все-таки выдали довольно щедрые. Впрочем, я не сомневался, что для старейшин клана это все равно были копейки.

Хозяин подошел сам, с моей монетой в кулаке и с полотенцем через плечо. Широкий, лысый, неторопливый. Глаза у него были внимательные, и любопытство в них он даже не прятал. Он явно много лет кормил проезжих и про каждого хотел знать, откуда тот взялся.

— Издалека идете? — Он сел напротив без приглашения. — Не из Ливен, случаем?

— Из Ливен, — сказал я. — Работал там на разгрузке, сезон кончился. Иду на юг — говорят, там до снега еще нанимают.

— На юг, это к Ладыгиным, что ли? Через межу?

— Куда бумаги пустят, туда и пойду. Я не привередливый.

Он кивнул. Ответ его, похоже, устроил, хотя на мои руки покосился еще раз. Руки у меня были, думается, не как у грузчика, но широкие после многих лет тренировок и покрытые мозолями ладони, скорее всего, легко сошли бы за таковые.

Допрос под видом гостеприимства тоже был понятен. В Мильске так встречали любого, кто входил в «Косолапого Мишку» не с той улицы. Разница была в том, что здесь за допросом почти наверняка не стояло ничего, кроме скуки. Хозяину просто хотелось, чтобы вечером было что рассказать жене.

Щи принесли быстро. Горячие, густые, с мясом, и после двух суток буквально на чистом Духе я едва удержался, чтобы не выпить их через край. Хозяин не уходил. Он отсчитывал мне сдачу по монетке, очень медленно, и было ясно, что, пока он считает, я буду отвечать.

— А что в уезде слышно? — спросил я между ложками. — На дорогах спокойно? Одному идти не страшно?

— На дорогах у нас тихо, разбойников лет десять как повывели. — Хозяин выложил очередной медяк. — Соль опять подорожала. Камни для печей подорожали вдвое — я свою духовную плиту с лета не топлю, на дровах готовлю.

— А урожай?

— Дожди овес сгноили. Рожь успели собрать, а овес сгнил. Кстати, вы слышали, у вас там в Ливнах кто-то важный гостит? Вчера все утро через нас экипажи шли, из дворца, штук шесть и все низко, аж посуда на полках прыгала. Такого с похорон старого главы не бывало.

Важным гостем, надо полагать, была моя сестра. Но расспрашивать дальше я не стал.

За соседним столом спорили. Один был худой, в кожаном фартуке, второй постарше, с седыми усами.

— А я тебе говорю, луг ладыгинский, — сказал худой. — Мой дед там косил, когда про Серебряковых тут никто и не слыхал.

— Дед твой косил при других хозяевах, Леша. При тех и межи никакой не было.

— Тише ты.

— А чего тише? Я ничего не сказал. Косил и косил.

Усатый все-таки оглянулся на дверь, потом на меня. Я ел щи.

Про тех мне хотелось спросить так, что сводило челюсти. Кто жил в этом уезде до Серебряковых, я знал и без них. Знал и то, что спрашивать нельзя ни в этом трактире, ни в следующем.

Но усатому было хорошо за шестьдесят, а значит, мальчишкой он застал все сам. Едва ли не каждый второй старик на этой планете помнил Ясеневых живыми. Я поймал себя на том, что перестал жевать и слушаю.

Молчание за соседним столом длилось недолго.

— Серебряковы столбы весной переставили, я сам видел, — сказал Леша.

— Видел он. Ты в суд свидетелем пойдешь? Нет? Вот и молчи, Леша, целее будешь.

Леша замолчал и покрутил кружку. Потом развернулся ко мне всем телом. Ему нужен был кто-то, с кем не придется спорить.

— Эй, путник. Ты ведь с севера шел, мимо леса? Зверя не видал?

— Какого зверя?

— Пастух наш божится, что видел за Сухим логом волка. Черного. С дом, говорит, ростом.

— С дом? — переспросил я. — Нет, не видал. Такое я бы, пожалуй, запомнил.

— Вот и я говорю, врет. Пил он.

— Пастух не пьет, — сказал усатый. — Зверей тут отродясь не было, но пастух не пьет. Вот и думай.

Думать было нечего. Вирра заметили, причем в первый же день, и я понимал, что слух о черном волке распространится очень быстро. Ну, с этим ничего не поделать. Да и в любом случае, я не стремился быть невидимкой. Если кто-то из рода захочет меня найти — он найдет. Просто наверняка пока не хочет привлекать лишнего внимания.

Я доел, вытер миску коркой и сгреб сдачу. Всю, до последнего медяка. Один медяк положил на край стола, для девчонки, и вышел. На улице уже смеркалось. Я дошел до столба с названием и раскинул восприятие просто по привычке, на сколько его теперь хватало.

Низко над дорогой висел экипаж. Внутри был один человек, Седьмой Круг. И этот Дух я знал. Его хозяин меня явно ждал, просто не хотел нападать при свидетелях.