Пламенев. Книга XIII

Глава 1

Деревня лежала подо мной как на ладони и была куда меньше, чем помнилось.

Я висел на чистом упоре Духа метрах в трехстах над крышами. Агату держал чуть ниже и левее. Ветер на этой высоте был ровный, теплый и понемногу сносил нас к реке. Я подправлял упор раз в несколько вдохов, почти не думая, и Агата вместе со мной каждый раз чуть покачивалась, вроде поплавка на тихой воде.

Солнце стояло уже низко, справа от нас, и длинные тени от изб лежали через всю улицу. Конец лета. Хлеб убран, а по огородам еще зеленеет ботва.

Частокол огибал избы кривым кольцом. Местами он просел, местами светлел новыми бревнами. За ним тянулись огороды, полосы сжатого хлеба с рядами копен, потом луга, а дальше темной изогнутой лентой шла Синявка.

В духовном зрении картинка выходила еще беднее. Ровный серый фон земли, чуть теплее у реки, и над ним три или четыре огонька в избах, хоть как-то выбивающиеся из общего фона. Вся деревня по Духу весила меньше одного Зверя среднего Роста. Восемь лет назад мне казалось, что Митрий едва ли не сверхчеловек.

Восемь лет прошло… Вон там, левее гряды, где лес темнее всего, тогда лежал в своей Берлоге Звездный.

Я попробовал вспомнить хоть что-то хорошее из тех лет. Нарочно, с усилием, перебирая год за годом.

Полки и мешки, запах керосина. Розги тети Кати, Федя с его вечной ухмылкой и то, как дядя Сева уходил в лавку или за карты, лишь бы не быть дома. И работа, работа, работа почти сколько я себя помнил.

Хорошего в этом ряду просто не оказалось. Даже маленького, даже случайного. Праздник в честь Вен Фаи и тот кончился доносом.

Но, что странно, злости на это во мне уже не нашлось. Тот мальчишка со следами розог на спине и этот человек над крышами были слишком разными людьми, чтобы один злился за обиды другого.

Мой мир вырос с этой деревни до целой планеты, и на планете нашлись вещи пострашнее тети Кати. На фоне лаборатории Сушкина лавка с розгами выглядела почти уютно.

Крыш прибавилось. Одна или две у дальнего края точно были новыми — сруб еще светлый. Кто-то построился. Кто-то, значит, женился, привел жену, поставил сруб. Жизнь тут шла, как и везде, только очень медленно.

Между избами ходили люди. С такой высоты они были ростом с ноготь, но я различал каждого до складок на рубахе. Даже выражение лиц мог разглядеть, если задерживал взгляд.

Агата по связи передала вопрос:

«Что здесь?»

— Здесь я вырос, — ответил ей. — Сейчас. Дай мне минуту.

***

Северную Стену я обошел сбоку, далеко от Улья и постов, там, где ее уже никто толком не сторожит.

Потом был далекий путь. Я шел по воздуху на тяге, Агата висела рядом на телекинезе. Летели мы небыстро, чтобы не привлекать лишнего внимания, спали в лесах, вдали от дорог. Ели то, что я успевал добыть, — чаще зверя, реже рыбу. Над океаном пришлось идти двое суток без сна, потому что приземляться было некуда, и на берег я вышел с гудящей головой.

Врата Морского Дьявола увидел, обойдя форпост с моря.

Три дня я провел в воде. Агата уже прекрасно умела скрывать себя от старших Зверей, да и у меня прибавилось трюков.

Зачем три дня? Затем, что подать знак нужно было так, чтобы его увидела Нина и только Нина. Наташе я еще у костра велел ничего не передавать сюда. Все, что уходит с Улья, кто-то мог читать.

Ее подразделение выходило к воде не один раз, и я три дня подряд смотрел из-под воды, где она встает и куда глядит, пока идет бой. На четвертое утро я направил на нее внимание Ока в обход всех остальных сражающихся. Обычно такое могла чувствовать только Фая, но я намеренно расширил канал в десяток раз.

Нина дернулась, посмотрела на море один раз. И отвернулась.

Ночью я вышел на берег, когда Нина уже была тут. Воссоединение было теплым и каким-то почти домашним. Не считая Пудова, который сейчас тоже был где-то там, за стенами форпоста, и, разумеется, Вирра, Нина была той, кто прошел со мной самый долгий путь.

— Как ты вообще сюда… Ладно. Потом. — Она провела ладонью по лицу. — Ты прибыл втайне, новостей о тебе не было. Что-то случилось?

Я посмотрел на стену. Огни на гребне не сдвинулись, гул шел прежний.

— Пришел сказать тебе то же, что сказал Наташе. Собери самых своих. Только тех, кому веришь как себе, без оглядки на Круги. Подготовь припасы, снаряжение на долгий переход, маршруты. И будьте готовы к тому, что по моему слову вам придется уйти. Со службы, всем разом.

— Дезертировать?

— Дезертировать.

Она отступила на полшага, и я увидел, как у нее напряглась шея.

— Ты хоть понимаешь, что с нами сделают? Это же трибунал, Саш. Конец всему, ради чего мы уже почти пять лет жилы рвем. Да и новички сюда со всей планеты ехали, потому что твое имя было на знамени. Ты им что предлагаешь, стать беглыми?

— Я им предлагаю выбор. Тем, кому веришь, ты расскажешь. Остальные будут служить и ничего не узнают. Кто откажется, останется здесь, и это будет правильно. Даже если они доложат, вас уже тут не будет. — Я перевел дыхание. — Цена такая, да. Ниже я ее сделать не могу.

Она долго смотрела на воду и потом опустила плечи.

— Куда?

— Обратно домой, в Мильск. Ну почти. Точнее скажу, когда сам буду знать наверняка.

— Домой, значит, — сказала она без выражения. — Хорошо. Передам. Кому надо — передам. — Она вдруг усмехнулась, коротко и криво. — Ты, конечно, умеешь являться. Из моря, ночью. Да и видок у тебя в целом такой, что можно принять за Зверя.

Я хмыкнул. Сейчас мы были на юге, и на мне не было слоев одежды, лишь шорты и майка. И из-под них действительно виднелись последствия последних полутора лет.

Обычно раны, даже самые серьезные, оставляли на моем теле лишь тонкие белые отметины. Но из-за того, что в последний раз восстановление шло почти естественным образом, поначалу вообще без участия Духа, все травмы заросли куда более жутко выглядящими рубцами, и возвращение сил это уже не могло изменить.

Руки, ноги, бок, виднеющийся из-под намокшей и отяжелевшей ткани майки и, разумеется, правый висок — я, должно быть, и правда выглядел не лучшим образом, особенно для тех, кто привык видеть меня обычным.

Я шагнул назад, в воду. Она развернулась к крепости раньше, чем волна дошла мне до пояса, и пошла прочь не сбавляя шага.

***

Дом в Рятке я нашел по огороду.

Симонов свое обещание сдержал. За невысоким забором лежали ровные грядки, окученная картошка и подвязанные к колышкам бобы.

Он открыл после второго стука. Засов на двери был один. Несколько лет назад он держал три.

Симонов постоял в дверях, глядя на меня чуть снизу вверх. Хотя он все еще был выше, мы почти сравнялись. Складки от носа к углам рта у него стали глубже прежнего. Но лицо было живое, больше не выглядевшее болезненным. Он снова набрал вес.

— Александр, — сказал он тихо, как всегда, — тебя, кажется, похоронили.

— Похоронили, — сказал я. — Можно войти?

Он посторонился.

В доме пахло сушеными травами и чаем. Я сел за стол, он сел напротив, и я, не спрашивая разрешения, потянулся к нему восприятием Духа. Он это почувствовал, конечно, и позволил, убрав свой Дар.

Столп у него был снова полностью цел, но наполнение просело. Чары были на месте, все три, но силы в них было примерно на две. Он отдал мне тогда часть основы, и срез зарос, но восстановиться уже было невозможно.

— Вы оправились, — сказал я.

— Оправился. — Он налил чаю мне и себе. — Сила уже не та, но в моем возрасте это, пожалуй, не самое страшное. А ты, Саша, кажется, обогнал меня.

— На четвертой Чаре.

Он покивал, отхлебнул, посмотрел на меня поверх чашки.

— Поразительная скорость роста. Но, похоже, далась она нелегко. Что ты хотел? Просто увидеться или что-то еще?

— Мне нужно, чтобы вы поехали со мной.

Он поставил чашку. Помолчал. За окном тявкала соседская собака, потом успокоилась.

— Куда?

— Далеко. Надолго, возможно. И туда, где будет очень опасно. Но вы мне нужны. Ваша голова, ваши руки, ваш опыт. Я не знаю, что найду там, куда иду, и рядом мне нужен хоть кто-то, кто разбирается в Практиках лучше меня. Потому что там я планирую вырасти так высоко, как только смогу.

— Нет, — сказал он сразу.

Я ждал объяснений, и он объяснил.

— Мне уже очень много лет, Саша. Большую часть этой жизни я просидел в норе, и это, скорее всего, единственное, что я по-настоящему умею. Та жизнь, которую ты себе выбрал, для меня уже слишком не подходит. Я в ней быстро стану обузой, а ты, в силу характера, будешь эту обузу тащить до последнего.

Он покачал головой.

— И потом, дальше третьей Чары мне уже не прорваться. Так что беречь меня для будущего тебе тоже нет смысла.

— Хорошо, — сказал я, тяжело вздохнув. — Тогда другая просьба. Уйдите из Рятки, хотя бы на время. В леса, куда угодно, где вас не найдут.

— Кто меня будет искать?

— Не знаю. Может быть, никто. Но я не могу гарантировать, что за мной не потянут ниточку сюда.

Он посмотрел на грядки за окном. Потом на полку с книгами, на пучки трав под потолком и сказал:

— Картошку выкопать не успею, жаль. Ну ничего. Котелок возьму, книги, какие полегче. Соль, носки. — Он вздохнул. — Не впервой.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Допивай чай. И расскажи, хотя бы коротко, что там такого ты откопал.

***

В «Косолапого Мишку» я вошел посреди ночи на такой скорости, что меня никто не заметил из более чем десятка посетителей.

Мильск за семь лет, кажется, почти не сдвинулся, только вывеску над трактиром перекрасили и пристроили сбоку новый сарай.

Червин сидел за столом и что-то писал. Седины в волосах прибавилось, но плечи остались прежними, широкими, и Дух в нем держался ровно, на пике Сердца, как я и помнил.

— Иван Петрович, — позвал его.

Перо остановилось. Он не поднял глаза сразу, сначала положил перо, потом медленно, очень медленно встал, глядя на меня.

— Ах ты…

Он не договорил. Подошел в два шага, взял меня за плечо одной рукой, сжал, будто проверял, настоящий ли, да так, что у человека послабее хрустнули бы кости. Потом отпустил меня, отступив, и выругался длинно и грязно, со всей мильской полнотой.

— Живой! — выдохнул он. — Мне сказали, ты сгинул на севере. Игорю сказали, Топтыгиным. Официально, с бумагой. Я, дурак, поверил.

— Правильно поверили. Для всех я сгинул. И пока не надо это менять.

Он сел, и я сел напротив, на тот же табурет, на котором в последний раз сидел мальчишкой семь лет назад. Табурет скрипнул под моим нынешним весом.

— Рассказывай, — сказал он. — Где был. Кто еще знает.

В общих чертах я рассказал то, что ему стоило услышать. Когда замолчал, он посмотрел на меня долго, тяжело, и я увидел, как у него дернулась щека.

— Куда дальше? — спросил наконец.

— Не могу сказать. Но слушайте внимательно, Иван Петрович. Если к вам когда-нибудь придут спрашивать обо мне, все равно кто, вы скажете одно: мы много лет не общались. Кто хотел, тот давно ушел ко мне в клан, а кто остался в Мильске, к моим делам никаким боком не относится.

— Не хочешь нас впутывать? Ты во что влез? — Он подался вперед, и голос у него сел. — Сашка, ты во что…

Он сам себя оборвал.

— Не отвечай. Мне уже не по чину знать. — Он помолчал. — Иди. Делай, что задумал. И не смей сдохнуть по-настоящему, слышишь?

***

Минута прошла. Деревня внизу никуда не делась, и я снова опустил взгляд на людей между избами.

У ворот в частоколе стоял старик с палкой и смотрел на дорогу. Я задержал на нем взгляд и вспомнил. Это был Митрий — сотник, который когда-то учил детей Сбору. Теперь он опирался на палку обеими руками, и спина у него была согнута так, что макушка приходилась вровень с плечом.

На току, у копен, работали двое. Я не сразу их узнал, а узнав, удивился. Это были мальчишки, которых я помнил по урокам, что они проводили вместе с Федей и Фаей. Только стали уже почти мужиками с широкими спинами и бородами, а один из них, кажется, уже хромал.

Женщина у колодца была мне незнакома. Или знакома, но тогда она была совсем другой, и я не смог угадать. Она вытянула ведро, поставила на сруб и посмотрела в небо, прямо на нас. Ничего, конечно, не увидела. Взяла ведро и пошла к избе.

Следом за ней от колодца побежала девчонка лет пяти с собакой.

Невольно я улыбнулся. Собаки тут по-прежнему лаяли на все подряд, а дети по-прежнему бегали босиком до самых холодов. У реки, у мостков, две бабы полоскали белье и колотили его вальками.

Вздохнул. Агата по нити прислала вопрос:

«Дальше?»

— Дальше.

Мы двинулись на юг, но перед Стеной я хотел сделать еще одну остановку.

Логово нашел по памяти. Когда-то тут я кормил Вирра своей кровью и прощался с его матерью. Теперь логово было занято.

Слабый огонек Духа в глубине. Зверь. Средний Сбор, не больше. Он вылез на нас сам, широкий и низкий, с полосатой мордой. Когти на передних лапах у него были толщиной с мой палец. Это был барсук размером с бычка.

Точно такого я когда-то задушил здесь же, в этих скалах, ради мяса для Звездного. Этот на меня посмотрел, оскалился и попятился обратно в лаз. Дух во мне он, похоже, оценил верно.

Я опустился на землю перед логовом и постоял пару минут. Барсука оставил в покое — Логово было теперь его по праву.

Агата стояла шагах в пяти и ждала. По нити ничего не шло, только ровное присутствие, вроде руки на плече. Ждать она умела не хуже Наташи, только по-своему, безо всякого усилия, будто самого времени для нее просто не существовало.

Я поднял нас обоих в воздух, и наконец-то мы устремились на юг.

***

Леса кончились спустя пару часов лета. Сначала поредели, потом пошли полосами, потом сжались в отдельные острова между полями, и за последним из них, над самым горизонтом, поднялась ровная серая черта. Стена.

Она росла долго. Сначала черта, потом гряда, потом сплошной обрыв во все небо. Ниже северной, и все равно такой высоты, что верх ее с земли пришлось бы искать, запрокинув голову.

Здесь не было форпостов и гарнизона, но по гребню на равных промежутках торчали штыри.

Подойдя ближе, я разглядел их как следует. Граненые, в несколько человеческих ростов, из темного металла, вросшие в камень. Часть из них тускло светилась по граням ровным светом, другие, пореже, оставались темными.

Похожие штыри, если я верно помнил, стояли и вдоль рельсов, по которым мы когда-то ехали через земли Зверей. Они не могли собирать Дух для масштабных атак вроде той канонады, которой северная Стена встречала старших Зверей, но для точечных атак по низшим и малым Зверям более чем подходили.

Темные штыри были сигнальными и предназначались для подачи тревоги на соседние форпосты, если какие-то Звери вдруг пересекали Стену выше зоны покрытия атакующих штырей.

Агата рядом смотрела на Стену. Ее эта громада, похоже, не пугала вообще.

— Пойдем насквозь. Обходить негде, а выше них я не поднимусь, чтобы не спровоцировать тревогу.

Я подтянул спутницу к самому боку, обжал ее телекинезом плотнее обычного и рванул вперед на максимальной скорости.

Разряд прошил тело от макушки до пяток, и на миг я перестал чувствовать что-либо. Мышцы свело, зубы лязгнули, в глазах побелело. Но Агату удержал, а через несколько секунд мы уже были слишком далеко от Стены, чтобы по нам попадали разряды.

Я выправился, проверил Агату. Ее тело куда крепче моего, так что с ней все было в порядке. У меня по коже все еще бегали остатки Духа, но я их погасил, прижав своим. И на этом все. Ни ожогов, ни ран.

Карту Сушкина помнил наизусть, до последней его пометки карандашом на полях.

Он очертил район. Большой, очень большой, километров пятьсот в поперечнике, если верить масштабу.

До района мы добрались за день. Леса здесь росли те же, что у Стены, только выше и гуще, и Дух под деревьями был плотнее, хотя с Духом севера не сравнить.

Я опустил нас на поляну и повернулся к Агате.

— Посмотри вокруг. Не глазами. Так, как ты чуешь Зверя раньше Вирра или чувствуешь черный Дух в телах агентов Кости. Есть здесь что-то знакомое? Что угодно.

Это был самый неопределенный из всех моих расчетов. Держался он на двух вещах. Первая: она попала на планету, судя по всему, тогда же, когда и Точка. Вторая: она была Дьяволом, существом, даже без Камня способным на невероятные вещи.

Может, и это она умела. Но подтвердить это было нечем, я это понимал.

Она постояла, повернула голову в одну сторону, в другую.

«Тут пусто».

Ну, ладно. Район велик, Точка спрятана так, что ее не нашли за столетия. Ждать, что она откроется с первой поляны, было бы, конечно, глупо. Значит, искать.

Мы и искали. Часами, потом днями. Мы прочесывали территорию сначала широкими полосами, потом все более и более узкими. Звери здесь попадались, и крупные тоже. Но высочайшим уровнем, что мы встретили, оставался средний Камень, а это для нас было незначительно.

Полоса сменялась ночевкой, ночевка — новой полосой. К концу второй недели я, кажется, перестал ждать. Агата слушала землю, но по нити раз за разом шло одно и то же: пусто.

Но на девятнадцатый день посреди очередной полосы пришла команда:

«Вбок и вниз!» — Агата повернула голову и уставилась в лес под нами.

Приземлившись, я дал ей вести. Она повела меня между деревьями, и в конце концов мы вышли на небольшую прогалину между старыми елями.

Прогалина как прогалина. Шагов десять в поперечнике, трава по колено, желтая от осени по краям, две поваленные ели с торчащими корнями, муравьиная тропа поперек.

Такие же прогалины мы пролетали десятками каждый день. Обошел я ее по кругу, глядя под ноги, потом обошел второй раз, глядя духовным зрением. Дух здесь был плотный, но ровный, обычный для этих лесов. Ни узла, ни трещины, ни тени.

— Ты уверена? — спросил я.

«Уверена. Вон там».

Она показала на середину, чуть ближе к поваленным елям. Я подошел, встал. Трава, земля, корни, и больше ничего. Что же, я сам решил ей довериться. Оставалась вторая половина плана. Та, в которой я был уверен чуть больше.

В трактате Единый Дух называли старыми именами, в том числе силой правителя или волей императора. И я подумал, что Единый Дух вполне мог быть не просто мифом, а чем-то из арсенала Империи.

А еще я знал, что Единый Дух, пока он не оформлен и никуда не направлен, для тех, кто им не владеет, попросту невидим. Это я проверял на пленниках Сушкина, когда они еще были живы. Когда наполнял себя Единым Духом, они, до того агрессивно бросавшиеся, будто слепли и прекращали обращать на меня даже минимальное внимание.

Если бы я был на месте Магов Империи, которым нужно было спрятать вещь ценой в планету и оставаться уверенными, что ее не найдет никто и никогда, пожалуй, лучшим способом спрятать ее был именно Единый Дух. Это было предположение, конечно. Но уж очень хорошо оно ложилось на то первое, которое только что сработало.

Я закрыл глаза и потянулся внутрь.

Стержень собрался первым. Мой собственный, плотный Дух Практика поднялся по Столпу от Живота к Устам ровной колонной. Потом его оплели лианы Духов Мага и Зверя. Единый Дух сформировался и начал заполнять мое тело.

И когда весь я, до самых кончиков пальцев, почувствовал его, Единый Дух чуть дрогнул. Сам, без моего участия, но он дрогнул снова, сильнее. А затем я ощутил резонанс с чем-то снаружи.

Открыл глаза. Единый Дух бился во мне в такт чему-то за пределами тела, и я, все еще не видя ничего, повел нитью туда, где резонанс усиливался.

Пустота перед елями лопнула. Разошлась сверху вниз, будто ткань по надрезу, и за ней вместо елей, травы и леса открылась пустошь. Голая, серая, до горизонта, с землей, растрескавшейся на плиты, и небо над ней было другое: ниже и тусклее нашего.

Через секунду из разрыва ударил Дух. Такой, какого я не встречал даже на черепахе. Он хлынул на поляну сплошной волной, и трава перед разрывом пошла в рост. Стебли потянулись вверх и налились цветом, за десяток вдохов дошли мне до пояса, до груди, до макушки.

А потом трава начала гнуться. Верхушки пожелтели, потом побурели, стебли легли один за другим на землю, и через полминуты, самое большее, у входа в разрыв лежала полоса мертвой сухой травы, сгоревшей заживо от того же самого, что ее только что подняло.

Странная мысль пришла на ум. Звездный, упавший в лес у моей деревни, и его Искра. Волчонок, которого я подобрал в логове и который дал мне Дух Зверя, а потом, уже почти два года назад, унюхал во льду Агату. Кость, убившая моих людей и забравшая Фаю, из-за чего я и пошел на эту операцию. Лаборатория, где нашел трактат и дневники Сушкина, в которых было написано про Точку то, что по идее знали только первые люди планеты.

Каждое звено само по себе действительно было случайностью. Но собранные в ряд они привели на эту прогалину одного человека, с Единым Духом в теле и с Дьяволом рядом.

Ладно. С этим разберусь потом.

Я шагнул в разрыв.

Глава 2

Нога пошла вниз, но низа под ней не оказалось, а потом будто бы не оказалось и самой ноги. Верха тоже не стало, как и звука. Даже собственного дыхания я не слышал, хотя оглох вряд ли.

Остался один лишь Единый Дух внутри меня, который я чувствовал, а тело — нет.

И именно на Дух легло давление. Не на кожу, не на кости — их у меня сейчас попросту не осталось. Давило на саму энергию. Сжимало с боков, тянуло вдоль, мяло, корежило, пыталось разделить все обратно на составляющие.

Я сосредоточился до предела, заставил себя всего стать этим Единым Духом, но держаться. Откуда-то пришло понимание: если не справлюсь, даже четыре Чары не помогут и от меня не останется и мокрого места.

А давление тем временем росло. Медленно, без рывков, но росло. Дух гудел. Каждая составляющая тянулась в свою сторону, и мне приходилось прижимать их, не давая брыкаться, будто норовистую лошадь.

В какой-то момент я на секунду поймал себя на том, что не помню, зачем сюда полез, и это меня почти не испугало. Гул Единого Духа стал таким, что, резонируя с ним, задрожало все мое Я.

А потом вдруг отпустило. Разом, будто обрезали. Давление ушло, Дух выровнялся, и у меня снова появилось тело. Телу вернулось ощущение пространства, у пространства появился «пол», и через мгновение я опустил на этот пол ногу.

Первым ударил Дух.

Раньше земли и света, раньше всего. Я ждал его, именно за ним сюда и шел, но все равно оказался не готов. Он был везде. Воздух будто состоял из Духа, густого, как вода, и каждый вдох тащил его внутрь без всякого усилия с моей стороны. Столп отозвался сразу, жадно впитывая эту силу.

Потом, когда нога твердо встала на землю, едва не подогнулось колено. Устоял я только потому, что тело держалось в ровном положении телекинезом уже даже тогда, когда я приземлялся, — это было что-то вроде естественного защитного рефлекса. Плечи потянуло вниз, голову тоже.

Сделал шаг. Нога поднялась ниже, чем я хотел, и опустилась быстрее, чем я ждал. Второй шаг, когда попытался сделать его осознанно, вышел лучше, но это все равно было неуклюже. Тело стало весить вдвое больше, и это надо было просто принять.

Затем в легкие ворвался воздух. Я вдохнул и будто бы вообще не вдохнул. Грудь пошла вверх, а воздух остался снаружи. Он был густой и теплый, влажный, и его надо было буквально втягивать. Выдох вышел громким, каким-то шипящим, и я не сразу понял, что сам издаю звук.

Голову сдавило, в висках застучало с непривычки, хотя тут определенно не было яда в атмосфере. Какое-то время я стоял и дышал, пока Дух не подхватил. Через десяток вдохов стук в висках отпустил, воздух пошел в грудь. Потом мышцы подстроились под тяжесть, Столп и Уста начали активно впитывать энергию, снижая ее давление на организм. Тело приспосабливалось.

Только тогда я поднял голову.

Небо было темным, сумеречным, и на нем виднелась россыпь звезд, несмотря на явно дневное время.

Светило висело невысоко, ближе к тому, что я про себя сразу назвал западом. Красное, тусклое, крупнее солнца раза в полтора, и на него даже простому человеку можно было бы смотреть, только чуть щурясь.

Потом я опустил взгляд. Земля вокруг была растрескавшейся, как я и видел через разрыв. Сухая серо-бурая корка, разбитая на плиты размером с телегу, а между ними — трещины в ладонь шириной.

Я присел, тронул край. Твердый, будто обожженный. Ни травинки, ни мха. Заглянул в ближайшую трещину и дна не увидел, одну черноту, из которой тянуло теплом сильнее, чем от воздуха.

Поднялся, повернулся кругом. Пустошь тянулась во все стороны метров на триста, а может, чуть дальше — отсюда было неудобно мерить. За ней начиналось что-то темное, низкое и широкое.

Я включил духовное зрение и увидел, как Дух с равнины уходил в землю через трещины тонкими, но невероятно плотными и мощными потоками. Но чем ближе ко мне и центру пустоши, тем он был менее плотным, так как бо́льшую часть уже поглотила земля. То есть тот дикий Дух, что я ощущал, был в этой местности еще довольно слабым.

Конечно, нельзя быть в этом уверенным, но я почти не сомневался: весь этот Дух уходил не просто в почву, а на мою планету, к Смоленску-2. А это означало… Нет, стоп, не с этого.

Агата должна была идти за мной. Я велел ей выждать и ушел первым. Сколько прошло времени, непонятно, но кто знает, на сколько ей хватит терпения.

Развернулся я очень вовремя. Агата уже подошла к разрыву и смотрела на меня с той стороны с некоторым недоумением. Показал ей жестом, чтобы чуть подождала. Если разрыв проверял мой Единый Дух, то, если она пойдет без него, ее вполне могло просто развоплотить.

Попробовал протянуть Единый Дух через разрыв. Получилось без особых проблем. После того как я оказался по другую сторону, сам Единый уже не встречал никаких препятствий.

Так что я поплотнее закутал Агату в кокон из Единого, и только тогда поманил ладонью. Она шагнула в разрыв. На этот раз тест был куда более щадящим: максимум пара-тройка процентов сложности по сравнению с первым. Очевидно то, что внутри Единого находился не я, упрощало мне задачу очень сильно.

Агата выпала на растрескавшуюся землю, на руки, и первое, что сделала, — это присела, оценивая обстановку и изменившиеся условия. Но через пару секунд легко выпрямилась как ни в чем не бывало.

— Цела?

По нити пришло согласие.

Я посмотрел на нее внимательнее. Дышала она спокойно. На Дух, которого тут было столько, что у меня Столп гудел, судя по всему, не реагировала вовсе. Ну, без Камня это и не удивительно.

— Идем. Посмотрим, что тут к чему.

Она кивнула. Мы сделали несколько шагов в сторону, и разрыв, потеряв полную силу резонанса с Единым, сам собой закрылся. Это радовало, так как я не знал, как быстро Кавелины или Кость смогли бы отследить истекающий из разрыва Дух подобной плотности. Также радовало то, что я все еще ощущал остатки резонанса и знал: если подойду обратно, разрыв снова распахнется.

Дул ветер. Заметил я его только теперь. Теплый, четко с одной стороны, и за все то время, что мы шли по трещинам, он ни разу не переменился.

Край пустоши был очерчен очень четко. Плиты кончились, и за последней трещиной сразу выросло нечто черное.

Первое, что я увидел, это кроны. Они лежали у самой земли, низкие и широкие, и я не сразу нашел под ними стволы. Но стволы были. Короткие, в человеческий рост, толстые, в два обхвата, и от каждого крона расходилась вширь, метров на десять, ниже моей головы.

Черные деревья… Я уж думал, что больше не смогу удивляться. При этом все, что росло, было будто зачесано в одну сторону. Ветки, листья, если это были листья, даже стволы стояли с наклоном туда, куда дул ветер.

Я искал глазами зеленое. Хоть пятно, хоть лист. Но нет. Черное, кое-где бурое, а под ногами у кромки бордовое, стелющееся и толстое, вроде мха. Я ступил на него, и оно спружинило.

Что-то шевельнулось справа.

Рука дернулась за спину по привычке, хотя обломки секиры остались закопанными в тайге. Я развернулся, отвел Агату за спину. Духовным зрением осмотрел место.

Дух. Живой и плотный, такой бывает у Зверя.

Только Зверя я там не нашел. Вместо него лежал ковер. Черный, шириной в комнату, плоский, но по краю у него шли натуральные зубцы — длинные, темные, чуть загнутые внутрь. И вот один край ковра только что приподнялся и лег обратно.

Я подошел ближе. Агата за мной. Ковер лежал спокойно. Я аккуратно коснулся его края телекинезом.

Зубцы резко вскинулись вверх и край ковра свернулся в трубочку. Если бы на это место наступил человек, его тело уже было бы пронзено десятками шипов-клыков.

Сила у этого хищного растения была небольшой, из ее захвата я смог бы вырваться даже до прорыва на Ядро. Но кто знает, было оно уже полноценно выросшим, или тут где-то росли его «старшие».

— Не подходи к ним, — сказал я Агате, хотя она и так стояла в двух шагах позади и подходить не собиралась. — Ни к чему тут не подходи.

«Хорошо. Посмотри туда».

Я повернул голову в сторону, куда она указывала пальцем, и увидел чуть вдалеке над черным куполом кроны длинные и довольно толстые, чуть колышущиеся на ветру усы, как у земляники-монстра.

Вдруг один ус сорвался с места, ушел вбок, в соседний куст, что пониже. Куст-жертва просел. Я видел, как по усу пошло что-то от куста к куполу, и куст осел еще ниже.

Они ели друг друга. Я не слышал ни птиц, ни насекомых, и что-то подсказывало, что если тут и была фауна, то очень редкая. А вот флора не только буйно росла, но и научилась агрессивно захватывать питательные вещества и территории.

Мы пошли дальше, вглубь между стволами. Радовало хотя бы то, что сила этих деревьев была совсем небольшой по моим нынешним меркам и я мог останавливать их чисто телекинезом.

Вокруг стояла тишина.

Я поймал себя на том, что жду звука — птицы, мошки над мхом, хруста веток под чужой лапой, — хотя уже понимал, что не дождусь. Тишина стояла полная, даже хуже, чем в промерзшей тайге, и от этого становилось максимально не по себе.

Лишь шуршал ветер в кронах, и то и дело раздавался треск атакующих и умирающих деревьев. Черное на черном, бордовый мох, ни единого зеленого пятна.

Чтобы как-то отвлечься, я обратил взгляд вовнутрь и замер на месте, поняв, насколько изменился за считаные минуты Столп. Я не медитировал. Я шел, дышал и отводил телекинезом редкие атаки лиан и колючек. А Столп наливался Духом сам по себе.

Даже на черепахе, чтобы получить такое, мне нужен был бы час в полной неподвижности. И то если забыть про тот факт, что с повышением собственной силы скорость развития снижалась. Здесь прошло реально минут пятнадцать. Точно я не знал, но не больше.

К тому же на черепахе Дух был ее собственным, имеющим определенную «личность». Он лез в тело чужой Звериной силой, и для любого, включая меня, это было довольно тяжело выдерживать. Потому, например, Первые Круги могли тренироваться только в каменных тоннелях.

Здесь ничего такого не было. Я «принюхался». После тысяч и тысяч попыток создания Единого Духа я научился очень четко определять и узнавать все его составляющие, вплоть до малейших примесей. Так что сейчас мог четко сказать: окружающее пространство было заполнено почти исключительно Чистым Духом, и Столп его брал легко.

Агата стояла рядом, ждала. На плечо ей опустился черный лист, оторванный ветром. Она сняла его двумя пальцами и посмотрела на него внимательно, поворачивая, прежде чем уронить.

Я сел на толстый черный корень, выступавший из мха горбом. Ладонь легла на теплый ствол, — заметно теплее воздуха.

План был реален. Вот что я понял, сидя тут и слушая, как наливается Столп. Сушкин не врал и не преувеличивал. Рост, какого не дает ничто другое. Восьмой Круг как достижимая цель.

Он писал это про Точку, явно не понимая, чем она была, но тонкости вроде того, что сейчас я, очевидно, не на своей планете… М-да… лучше было об этом не думать лишний раз, чтобы оставаться сосредоточенным и не начать орать во всю глотку: «ЧТО?! КАК ТАКОЕ ВОЗМОЖНО?!»

Да. Привести клан сюда, посадить в этот лес, и через месяц у меня будут не те, кто есть, а те, кто нужен. Кость била нас Сферами, и я не мог ей ответить тем же, потому что Сфер у меня попросту не было. Но здесь они могли вырасти. А даже если не Сферы, то Маги высоких Кругов в таком количестве, что даже Кавелиным пришлось бы потесниться.

И что-то не было похоже, что перерасход местного Духа мог как-то навредить этому миру, дестабилизировать его или тем более уничтожить. Либо информация дошла от Магов Империи с ошибками, либо это изначально была осознанная деза, чтобы местные простачки не слишком активно стремились найти Точку Истока.

Но проблема все-таки была. В Улье ладно — там даже полотеры были обязаны иметь Третий Круг. Но вот во Вратах Морского Дьявола оставались члены клана Пламенева, еще даже не преодолевшие уровень Сердца. Несколько человек из моей старой гвардии, застрявшие из-за возраста или травм, а также многие новички, присоединившиеся за последние полтора года.

Однако, даже если забыть про тест Единого в разрыве, плотность Духа, более чем двукратная гравитация и чрезмерно плотный воздух будут для слабых Магов непосильной задачей.

Я прикинул. Дух здесь не рвал так, как на черепахе, а значит, даже при такой густоте Круги его удержат, и уже Вторые смогут выделить часть сил, чтобы справиться с условиями окружающей среды, а Первым временно могут помочь те, кто посильнее.

Но вот Сердцам и всем кто ниже тут места не было. Для них это была яма, из которой их придется выносить.

Это, конечно, не слишком сильно резало список, тем более что Нина должна подготовить только тех, кому лично доверяла, и это в большинстве случаев должны быть как минимум бойцы. Но все-таки было жалко, что я не мог дать силу тем, кто этого реально заслуживал.

Мы пошли дальше.

Мне нужно было понять, насколько это место велико. Лес мог кончиться через километр, а мог тянуться до горизонта, и от этого зависело, куда вести людей. Я держал направление на светило, чтобы не потерять пустошь за спиной, и шел, срезая слишком агрессивные плети.

Лес менялся. Кроны стали выше, с моей головы поднявшись до двух ростов, стволы под ними сделались тоньше, а мох под ногами сменился на что-то жесткое, вроде хвои. Хрустело оно так громко, что я стал ставить ногу медленнее, подсознательно опасаясь привлечь неизвестно что. Тем более что более плотный воздух разносил звук куда лучше, и каждый мой шаг тут было слышно, наверное, за сотню метров.

Справа от тропы, если это была тропа, показались коробочки. Так я их назвал, потому что больше они ни на что не походили. Черные, с кулак, на коротких ножках, штук двадцать кучей.

Я задел одну телекинезом, и она лопнула. Из нее веером вылетело что-то мелкое и острое и застучало по выставленному щиту из Духа. Я обошел кучу стороной и взял Агату за плечо, чтобы прошла за мной, а не рядом.

Дальше кроны разошлись, и я увидел, что лес не ровный. Земля шла под уклон к чему-то темному внизу, и над этим темным стоял плотный пар, поднимавшийся и тут же ложившийся набок под ветром. Тепло оттуда я почувствовал лицом за полсотни шагов, а воздух над ложбиной дрожал, и кроны за ней расплывались в этой дрожи.

Духовным зрением увидел то же, что видел на пустоши, только наоборот. Там Дух стекал вниз. Здесь он шел из земли вверх, столбами вместе с паром, и вокруг этих столбов лес был гуще всего, черный до блеска.

Я запомнил место. Здесь было оптимальное место для тренировок более крепких ребят, начиная Круга с Четвертого. Хотя для начала все-таки стоило проверить, не сделает ли чего с человеком Дух, так странно поднимающийся прямо из земли.

Мы прошли еще, наверное, с полкилометра. Пустошь за спиной давно скрылась за кронами, светило стояло все там же.

Агата замерла, потом повернула голову вправо, глядя в пустоту. Я встал тоже.

«Кто-то летит к нам. Несколько штук».

Спрашивать, откуда она знает, не стал.

Единый Дух я развернул наружу тут же. Он лежал в теле с самого разрыва, и теперь я оперативно вытянул его через ладонь, которой уже держал Агату за плечо, и накрыл им нас обоих, будто плащом.

Хватит ли этого? Нет, к сожалению: даже если Дух не засекут, увидеть нас будет раз плюнуть.

Ближайшая крона была в трех шагах. Толкнул Агату туда первой, следом нырнул сам и лег на жесткую подстилку на спину. Плеть рядом потянулась ко мне тут же, на тепло, — я прижал ее сапогом и так и держал.

Крона над нами была плотной, лист к листу, с минимальными просветами. Если неизвестные летели, заметить нас через такую толщу было едва ли возможно. Но я все-таки мог разглядеть кусочки неба в просветах.

Вдруг листья над самым лицом шевельнулись. Не от ветра. Ветер шел поверху, а эти, нижние, повернулись ко мне краями: медленно, за несколько долгих вдохов. Я лежал и смотрел, как крона надо мной понемногу заворачивается внутрь, к двум телам под ней, и думал, сколько у нас есть времени, пока она не сомкнется совсем.

Звук пришел раньше, чем что-то стало видно. Далеко и высоко, с той стороны, куда смотрела Агата, и он нарастал подъемом, свистом снаряда. Я вжался в подстилку. Листья над лицом повернулись еще на палец.

Сквозь просветы кроны я заметил промелькнувшие силуэты.

Насчитал я пять, может, шесть. Они шли одной плотной группой: один чуть впереди, остальные за ним углом, уходя туда, откуда мы пришли. К пустоши. К разрыву.

Это точно были люди, но это и все, что я успел понять, кроме числа. И так как восприятие Духа сбивало маскировку Единого, не мог даже мельком прощупать их энергию. Это были просто тела в воздухе.

Но вот их скорость…

Воздух тут был густым, как вода. Двукратная тяжесть. И еще этот гнет Духа. При этом всем они шли так, что я едва успел их разглядеть. Если только они все вместе не специализировались на скоростной магии, в чем я сильно сомневался, сила каждого должна быть на уровне Ложкина минимум.

Пять-шесть или даже больше Сфер семи Кругов. При том что на весь Смоленск-2 их было примерно столько же. И они шли группой, буднично, как ходит патруль.

Крона над нами дрогнула. Ветер от них дошел до земли с опозданием, тяжелым толчком, пригнул листья и прошел дальше по лесу волной, и я слышал, как по пути их следования защелкали створки ловушек, хватая пустоту.

Звук ушел к пустоши, и растворился. Я не встал. Лежал и слушал ветер и щелчки, и собственное дыхание поверх них. Плеть под сапогом дернулась еще раз и затихла.

Сколько нам предстояло лежать? Я не знал и только надеялся, что обратно они полетят по тому же маршруту, а я смогу убедить себя, что они вернулись все.

Первым ко мне пришло слово «местные жители», но это был перебор. Если в Империи где-то было место, где Эфирные Сферы были чем-то настолько бытовым… Нет, я отказывался в это верить.

Скорее, особенно с учетом того, что эта планета и была тем самым Истоком, это были те, кто от лица Империи следил за ней и, как сейчас, разбирался с аномалиями и нежелательными гостями. Смотрители, сторожа — что-то вроде того.

Почуяли разрыв? Или летают постоянно, по кругу? Лежа под кроной, я узнать этого не мог.

Агата лежала рядом не двигаясь, и смотрела туда, куда они ушли. Потом повернула голову ко мне. По связи пришло:

«Прошли мимо того места, где мы вошли, и ушли дальше».

— Хорошо, — ответил одними губами.

Я подумал про клан. Про то, как приведу сюда людей — десятками, сотнями, — посажу их в этот лес, и они будут тут жить и расти. Шуметь. Гореть Духом. Хрустеть этой подстилкой.

Укрыть сотни человек от Сфер семи Кругов?

Глава 3

Спрятать сотню человек от таких было нельзя. Я лежал под кроной, пока не осознал это до конца, и только тогда позволил себе выбраться.

А раз спрятать нельзя, значит, прятать и не надо. Надо, чтобы не искали. Или точнее, чтобы им не хотелось искать.

Мысль пришла не из военного дела и не из книг Сушкина. Она пришла из детства. У нас была соседка. Старенькая, дряхлая. Она умерла, когда мне было лет семь, но я до сих пор помнил, как мы вместе с Фаей и Федей, тогда еще не пропитавшимися насквозь мелочным высокомерием, ходили к ней слушать сказки, которые она рассказывала так, как никто другой.

Одна из этих сказок была про мальчишку-пастушонка. Он пас овец на дальнем лугу и со скуки кричал «волки, волки». Вся деревня бежала к нему с вилами, а волков не было, и он хохотал.

Так он сделал раз, другой, а когда волки пришли на самом деле, на его крик уже не поднялся никто. Овец съели. В каком-то варианте съели и его самого — она рассказывала по-разному.

Сказка была про вранье, но меня интересовала другая мораль. То, что люди прекращают реагировать даже на самые ужасные сигналы тревоги, если они повторяются снова и снова и становятся рутиной.

Вот эти пятеро-шестеро прилетели на возмущение у шва. Прилетят и на следующее. И на десятое прилетят, наверное, тоже. А на двадцатое? Если разрыв будет дергаться и дергаться, а они каждый раз будут находить только растрескавшуюся землю?

Правда, пастухи из сказки были деревенскими мужиками, им было лень бегать, вот они и перестали. Но тут-то не пастухи. Охрана и присмотр за настолько важным миром не могла не быть службой. Что делают на службе с докучающей проблемой? Забывают про нее? Нет — ее исправляют. А если не могут сами, то вызывают того, кто может.

Что, если смотрители, устав от ложных срабатываний, вызовут каких-нибудь спецов из Империи? Ответа у меня не было, и взять его было неоткуда. Значит, сначала базовые проблемы. Нужно было выяснить детали. Сколько они летят, как ищут, что делают у шва. Все остальное потом.

Я повернул голову к Агате:

— Будем их дразнить. Долго. Ты чуешь их первой, ты будешь вести.

По нити пришло согласие и следом вопрос. Ей было непонятно, зачем дразнить тех, от кого прячешься. Я подумал, как это объяснить, и не придумал ничего лучше сказки.

— Есть история про мальчика и волков.

Слово «волк» сразу отозвалось теплым и знакомым.

***

Нору мы вырыли в ту же ночь, если это стоило называть ночью. Светило все так же висело над своим местом, и я уже перестал ждать от него движения.

Место выбрал в полутора сотнях шагов от кромки пустоши, с подветренной стороны, под самой старой и широкой кроной, какую нашел. Ее корни выходили из земли дугами, толстыми, в бедро, и между двумя такими дугами мы и копали. Землю я относил к дальним стволам и рассыпал понемногу, чтобы нигде не выросло свежей кучи.

Агата копала по-звериному. Обеими руками разом, короткими сильными гребками, я работал телекинезом. Яма вышла длиной в рост лежащего человека и глубиной в локоть. Сверху мы уложили срезанные ветки, на них подстилку, и когда я сам залег проверить, то увидел над собой только черные корни и щели серого света между ними.

— Годится, — сказал я. — Теперь работаем.

Я подошел к Точке, наполнил себя Единым, почувствовал резонанс и появление разрыва. Постоял рядом три вдоха, чтобы быть уверенным, что движение Духа точно должны засечь. И тут же быстро, не оборачиваясь поспешил прочь: через плиты и трещины, к кромке, к норе.

Дверь на Смоленск-2 за спиной исчезла, как только я отдалился. Мы залегли и стали ждать. Ожидание я мерил дыханием, длинными счетами по сто вдохов. Другой меры времени у меня тут не было.

Агата дала знать. Идут. Потом пришел тот самый звук рвущегося полотна, стал ближе, разошелся над пустошью. Я лежал лицом в подстилку и слушал, не переставая считать.

Они кружили. По звуку и по сообщениям Агаты, которая могла их чувствовать даже без Духа, выходило, что широкими заходами: сначала высоко, потом ниже. Один раз звук просел к самой земле и затих там надолго, и по нити пришла ее картинка, ее ощущение. Один приземлился. Стоит на плитах у Точки.

Что он там делал? Трогал трещины? Всматривался в стекающий в них Дух? Я не видел и не имел права высовываться. Мою слежку они засекут сто процентов, и даже если вдруг нет, я не мог так рисковать.

Стоял он долго, с полсотни моих вдохов. Потом звук поднялся, собрался с остальными и ушел туда, откуда пришел. Тишина опустилась обратно.

Я досчитал сотни. От открытия до их прихода вышло, по моему счету, около трех часов. Может, чуть меньше.

В первый раз они пришли много быстрее. Хотя по идее логичнее было явиться поскорее сейчас, на уже раз сработавшую сигнализацию.

Почему? Могли мы совпасть с их обходом? Или на первое открытие за долгое время положено лететь во весь дух, а дальше как выйдет? Ответа снова не было, но это можно проверить.

Через сутки я открыл снова. Вышло уже четыре часа.

Третье открытие я сделал через двое суток, для верности, и заодно проверил еще одну вещь. На этот раз я слушал не только когда, но и откуда. И вроде как каждый раз направление было иным. К тому же на этот раз они прибыли всего через два часа.

Похоже, они действительно патрулировали местность и прилетали так быстро, как могли.

У Точки они в этот раз вели себя иначе. Никто не садился. Покружили, снизились, повисели над местом, где открывался разрыв, и улетели раньше, чем в прошлые разы. Похоже, пустая тревога уже начинала их раздражать.

В перерывах между криками «Волки!» мы изучали местность. Нужно было понять, куда прятать всех тех, кого я собирался сюда притащить.

Летать здесь было можно и на довольно низких Кругах, просто медленно и тяжело, что уже радовало. Но все равно радиус поисков места не должен быть большим, иначе нам не хватит времени ни на что другое.

Я шел над самыми кронами ровными длинными толчками, и по ощущению это было ближе к плаванию, чем к полету. Агата висела рядом на телекинезе и смотрела по сторонам.

Лес внизу шел без конца. Черный, зачесанный, с редкими проплешинами бурого мха, и чем дальше от пустоши, тем гуще. Пару раз я видел внизу длинное, волновое движение, будто под кронами протаскивали канат. Плети. Здесь они были толще.

Но просто прятать Магов под деревья было нельзя. Возможно, их не будет видно, но восприятие Духа никто не отменял, а я мог распространить Единый на одну, максимум две цели, кроме себя, так что прятать всех было несбыточной мечтой.

И тогда вспомнил про низину с паром — ту, перед осмотром которой нас с Агатой прервали. Столбы белого пара поднимались над лесом наклонной рощей — все под одним углом, по ветру. Я снизился, прошел над краем.

Внизу лежала ложбина, черная до блеска. При этом пар, по сути, даже паром не был: просто реакция влаги в воздухе на экстремально плотный Дух, поднимающийся из земли такими же столбами. Я насчитал с воздуха около пяти десятков, сбился и пересчитывать не стал. Этого было мало.

Вторая нашлась через полчаса хода. Она была больше, около семи десятков столбов, и лежала удобнее: в складке между двумя грядами. Тоже отметил. Но в идеале я должен был привести несколько сотен.

В общем счете нашел еще шесть таких низин, пока, наконец, не наткнулся на местного чемпиона среди них примерно в двух часах лета от разрыва на скорости среднестатистического Второго Круга.

Ее выдал свет. Духовным зрением весь лес светился ровно, густо, а впереди стояло зарево до самого неба. Низина была шириной в добрую версту, и из нее били столбы Духа, десятками. Лес вокруг был черный до глянца, самый жирный из всего, что я тут видел, и подступал к столбам вплотную, оплетая их и будто пытаясь забраться по нематериальным колоннам.

Я сел на гряде над низиной и стал считать. Вышло сто четыре. Это была самая большая низина из всех, что я нашел. И даже если в этом мире могли быть больше, до них явно было слишком далеко лететь.

Мы спустились к столбам Духа. Вблизи один такой оказался страшнее и одновременно проще, чем казался сверху. Просто место, где Дух бил из земли вверх. Без звука, только воздух в нем плыл и гудел на самой границе слышимого.

И его плотность была явно достаточной, чтобы человек, спрятавшись внутри колонны, стал невидим для любого восприятия Духа. Невозможно увидеть светлячка на фоне солнца.

Жар от него шел ощутимый, но терпимый даже для обычного человека, что говорить про Магов. Земля вокруг основания была теплой сквозь подошвы, но в шаге от границы уже обычной, и по этой кромке тепла столб можно было обойти с закрытыми глазами.

Я обошел ближний столб. Потом второй. Расстояние между ними было шагов двадцать-тридцать — где как. Но вдвоем в один столб точно не впихнуться. Выходило по человеку на столб.

Один столб мой, значит, сто три места. Больше не выйдет. Сколько бы ни захотело, сколько бы ни было нужно для войны, здесь есть сто три места, и это потолок.

В столб я вошел, расчистив окружение от растений. Иначе было нельзя: я не собирался сажать людей в то место, что сам не проверил.

Плотность у границы столба вставала упругой, вязкой стеной, и мое тело почти продавило ее. Хотя этот Дух тоже был Чистым, и ниже Второго Круга этот порог не получится взять. Значит, вызывать сюда кого-то ниже просто бессмысленно.

Внутри было тихо.

Гул остался снаружи, жар выровнялся в ровное тепло, и Дух пошел в меня так, что я на секунду почти задохнулся от самого его избытка. Столп пил, не спрашивая меня, и наливался с такой скоростью, что становилось почти жутко. Я сел на землю, скрестив ноги, и растворился в процессе.

Первые часы были лучшим, что я чувствовал за годы. Я сидел, дышал и рос, по телу шло тепло, как в лучшей сауне в мире, и Чары отзывались одна за другой. Где-то на краю этого сытого света я подумал, что это будет самая комфортная тренировка в истории.

А потом почувствовал сбой в руке.

Левая кисть перестала слушаться. Без боли, без онемения даже. Велел пальцам сжаться, но они лежали на колене полностью онемевшие. Я смотрел на них, наверное, с десяток вдохов, пока они не ожили сами — так же без причины, как и отказали.

Дальше пошло по нарастающей. На предплечье вздулся тугой желвак с орех. Потом опал. Потом свело ногу от стопы до бедра, одной длинной судорогой, чего я не испытывал с самого достижения Тела Духа.

Потом вдруг почувствовал, что за спиной кто-то встал.

Знал, что там никого нет — Агата мне бы сказала. И при этом четко ощущал, что за моей спиной стоял человек. Чувствовал его так же ясно, как жар, и уверенность эта была настолько непоколебимой, что я не смог сдержать дрожи. Но не обернулся. Сидел и терпел стоящего за спиной, и это было труднее судороги.

А потом я очнулся. Именно очнулся, хотя не засыпал. Между двумя вдохами лежал провал, и сколько в нем поместилось субъективного времени, неизвестно.

Кожа на левом предплечье, там, где был желвак, полопалась и разошлась, и по краям разрыва проступило что-то темное, похожее на обморожение или вовсе гниль. Но на моих глазах все само затянулось, края сошлись, темное посветлело, и через полсотни вдохов на руке остался лишь розовый след.

Умереть в настолько плотном Духе было практически невозможно: столб чинил то, что сам ломал. Но если подобное происходит даже со мной, то чему могут подвергнуться Маги, чьи тела были слабее? Тем более низких Кругов?

Я поднялся и вышел. Порог наружу продавился легче, чем внутрь.

Снаружи все стихло быстро, за сотню вдохов. Рука слушалась, нога слушалась, за спиной никто не стоял. Я стоял между столбами, смотрел на свои ладони и думал.

Вариантов, что можно сделать, было три.

Первый. Отобрать самому. Взять список тех, кого приведут Наташа и Нина и вычеркнуть тех, кого столб сломает, оставить крепких. Но, во-первых, я, как бы это ни было печально, почти никого не знал из нынешнего состава моего клана. А во-вторых, поскольку воздействие столба явно было в том числе и психологическое, как будто логичнее доверить выбор самим людям, чтобы у них было как можно меньше внутренних противоречий.

Второй. Позвать только сильных. Второй Круг и выше уже было естественной границей. Но если ограничиться, например, только Четвертыми Кругами, воздействие на них столбов будет изначально ниже. Вот только даже с учетом моей славы Четвертых Кругов в клане было слишком мало. Силы, которой они могли бы стать, было недостаточно для противостояния Черной Кости.

Третий. Рассказать не все. Про рост рассказать, про еду и сон, которые в столбе не нужны, рассказать. А про руки, которые гниют и зарастают, про галлюцинации промолчать. Но это я отмел сразу. Клан, который узнает, что вожак кроит правду под свои нужды, перестает быть кланом в тот же день.

Оставалось лишь одно. Не делать ничего. Вернее, ничего не выдумывать. Рассказать все целиком, включая худшее. И взять только тех, кто после этой правды скажет «иду».

Таких будет не сто из ста, это ясно. Может, даже не семьдесят, и пусть. На этот случай у меня были другие низины, до которых было поближе. Меньше семидесяти желающих, поведу в ту, где столбов семьдесят. Меньше пятидесяти, в ту, где пятьдесят.

И это безопаснее не только из-за дистанции. Проход через разрыв тоже был проблемой, ведь я не мог окутывать Единым больше одного-двоих, а с учетом теста на проходе и вовсе не стоило жадничать и рисковать.

При этом, опять же, я не мог заботиться исключительно о безопасности, потому что это чревато поражением от Черной Кости в будущем. Нужно было рискнуть, но в разумных пределах, и сотня с небольшим казались тем, что я в теории мог потянуть.

Так что пусть Наташа и Нина привозят всех, кого смогут, с учетом минимального порога вхождения, а дальше уже будут решать они сами и судьба. Я поймал себя на том, что киваю собственным мыслям, и перестал.

В следующий раз я открыл разрыв не просто так, а чтобы вернуться на Смоленск-2.

До Мильска добрался, снова проскочив через поле штырей на Стене, и в город вошел под вечер. Мильск за эти годы изменился мало, разве что на Купеческой горели новые витрины. Но пахло здесь, по-прежнему, углем и пирогами с ливером, и от этого запаха у меня что-то повело в груди.

Заявиться в кабинет Игоря, нового главы клана Топтыгиных, через окно было по-своему забавно. Игорь сидел над бумагами, сильно повзрослевший и с сединой у висков, которой я не помнил. Он поднял голову на звук и замер.

Я снял капюшон. Он встал так, что кресло отъехало и стукнулось о стену. Секунды три просто смотрел, и я видел, как у него ходит горло.

— Ты, — сказал он наконец. — Ты!.. Живой. Пламенев, ты живой?

— Живой, Игорь.

— Полтора года! — Он вышел из-за стола, не сводя с меня глаз, будто я мог растаять. — Полтора года, Саша! Я свечки… тьфу. Да что ж ты стоишь? Сядь. Нет, стой. Дай посмотрю.

Он взял меня за плечи, посмотрел в лицо снизу вверх — я его перерос давно — и рассмеялся коротко, зло и счастливо разом.

— Живой. Целый. И вымахал-то как! А морда наглая, как была. Где тебя носило?

— Далеко.

— Далеко. Понятно. То есть непонятно, но понятно, что понятнее не станет. Так?

— Так.

— Хоть скажи, это надолго? Ты вернулся или проездом?

— Проездом. И скоро исчезну снова. И, Игорь, мне нужна помощь. Тихая.

— Вообще без проблем. — Он отпустил мои плечи, отошел к шкафу, достал два стакана, подумал и убрал один обратно. — Мне нельзя, у меня еще прием сегодня. Говори.

Люди меняются, да?

— Сначала главное. Меня здесь не было. Если кто спросит, ты ничего не знаешь и не общался со мной с самого моего отбытия на экзамены. Вообще. Ивану Петровичу я сказал то же самое.

— Конспирация, ясно. От кого-то конкретного прячемся? — Я развел руками. — Понял-понял, не лезу. Давай дальше. Не тяни, я же вижу, что список у тебя длинный.

— Не то чтобы, на самом деле. Нужно будет отправить два сообщения через вашу систему. Одно в Улей, северный форпост, второе на юг, во Врата Морского Дьявола.

Игорь уже стоял у стола с пером, не спрашивая, надо ли записывать.

— Содержание?

Я продиктовал шифровку. Суть ее была простой. Идут только Вторые Круги и выше; каждый берет свою броню; точка встречи — мост через Сиверку.

Это был тот мост, который я сломал, когда меня преследовал лис. М-да, сейчас не верится, что я едва не подох в бою с низшим Камнем.

— Подпись какая-нибудь? Знак?

— Ничего не надо, только адресатов укажи: Наталья Железная в Улье и Нина Растопова.

Игорь положил перо, оперся кулаками о стол и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Что-то серьезное творится, да?

— Да, — сказал я. — Но тебе правда лучше не знать. Целее будешь, серьезно.

— Ладно, — согласился он. — Не буду лезть туда, куда мне не по чину. Сообщения отправлю сейчас же. Еще что-то?

— И еще одно. Мне нужен металл. Лучший, какой найдешь, в слитках или прутом — килограммов сто, чтобы с запасом. Заплачу, когда вернусь.

— Заплатит он. — Игорь усмехнулся. — Будет тебе металл к утру, у меня как раз лежит партия для Нижней Слободы. Все?

— Все. Спасибо, Игорь.

— «Спасибо» будешь говорить, когда вернешься. — Он посмотрел на меня в упор. — Ты ведь вернешься? Нет, не отвечай, иди. И, Саша… — Я уже был у двери. — Я рад, что свечки были зря.

Я кивнул и вышел — снова через окно.

Глава 4

В мир Истока я вернулся тем же порядком и с того дня перестал быть кем-либо, кроме мальчика, кричащего «Волки!»

Открытия я делал хаотично, чтобы у смотрителей не появилось подозрение, что это делает человек намеренно. Бросал кости из камешков, которые сам себе вырезал, и камешки решали за меня. То час между открытиями. То двое суток. То два подряд, как подмигивание.

В паузах я подготавливал низину со столбами Духа, чтобы, когда прибудут остальные, можно было быстро все сделать, ни на что не отвлекаясь, а также тренировался и напитывал Столп, раз уж выдалась такая возможность. Еще я углублял наблюдательные норы, и теперь их было три, разнесенных вокруг пустоши, но это скорее было дополнение.

На четырнадцатое, кажется, по счету открытие смотрители начали действовать иначе.

Они пришли, но не ушли сразу. Звук не собрался и не утек, а рассыпался по лесу и стал ходить кругами: ниже крон, медленно, неторопливо. Я лежал и слушал, как он проходит слева, потом справа, потом дальше и снова ближе. Они прочесывали местность.

Второе прочесывание случилось на семнадцатом открытии, но было короче первого. Они все еще ходили кругами, но круги стали шире, а их скорость — выше. Им начинало надоедать.

С того дня мы стали именно зарываться с головой от греха подальше. Глазами нас в такой норе не нашел бы никто, хоть иди по нам — я утрамбовывал землю телекинезом. Оставался Дух.

Тонкие нити чужой энергии шли по лесу пальцами слепо, оглаживали кроны, стекали по стволам, шли по земле. Одна такая прошла по корням рядом с нами, помедлила, и я почувствовал ее всей поверхностью Единого, невесомую, внимательную. Но она соскользнула. Единый держал маскировку.

В тот раз они прочесывали долго, с полтысячи моих вдохов, и ушли. Я выждал еще столько же и только потом позволил себе шевельнуться. А еще через где-то шесть открытий случилось то, к чему я готовился и к чему готовым не оказался.

Агата дала знать, как всегда, задолго. Мы лежали в дальней норе, лучшей из трех. Звук пришел, привычно пошел кругами, а я считал вдохи и ждал, когда утечет.

Шаги услышал раньше, чем поверил в них. По здешней подстилке нельзя было ходить тихо — она хрустела под любым весом. Вот и сейчас захрустела: мерно, тяжело, шагах в тридцати, ближе, в двадцати, еще ближе. Потом хруст смолк, и наступила тишина такой плотности, что я слышал, как в земле над моим лицом что-то сыплется между корнями, песчинка за песчинкой.

До него оставалось шагов десять, вряд ли больше. Я лежал с закрытыми глазами, считая удары сердца, и приказывал сердцу не спешить. Агата тоже замерла, окруженная моим Единым.

Чужая энергия скользнула по земле. Нить — тоньше прежних, терпеливее прежних, — легла на корни над нами и пошла вдоль, ощупывая каждую дугу, каждую щель. Она прошла над моим лицом — я ощутил ее сквозь земляную толщу, как ощущают тень на закрытых веках. Помедлила. Двинулась дальше. Вернулась.

Растения Мага выдавали. Я слышал, как справа у его ног сухо щелкнула створка и как заскрипела, натягиваясь, плеть, потянувшаяся на его тепло. Я досчитал до трехсот. Потом до пятисот.

На шестой без малого сотне хруст возобновился. Три шага, четыре — в сторону. Потом воздух коротко, уже знакомо рванулся, и вес ушел вверх. Подстилка перестала хрустеть, и через десяток вдохов звук его хода растворился в общем звуке уходящей группы.

Мы пролежали после этого до конца моего счета — самого длинного из всех. Потом я разрешил себе выдохнуть по-настоящему.

— Двое суток тишины, — сказал я Агате, когда мы выбрались, севшим голосом. — На этот раз, кажется, мы их разозлили.

Но дальше, наоборот, пошло легче.

Прочесывания стали короче. Потом прекратились. На очередное открытие они пришли, просто покружили над пустошью, к лесу не пошли вовсе и улетели прочь всего через пару минут. На следующее пришли еще позже, и по звуку их было меньше — не пятеро, а трое, может, и двое.

И реагировать они стали заметно медленнее: среднее время выросло с трех часов до почти шести. Они не перестали летать — это им, видимо, не позволялось, — но перестали спешить. Деревенские мужики еще выходили с вилами за частокол, но уже не бегом.

Переход сотни через дверь, пока я держу ее собой. Марш через пустошь до низины. Посадка по столбам, по одному, а потом еще надо будет более-менее замаскировать их зеленью. Шесть часов на все?

Впритык, без права на заминку, но сходилось, даже с сотней. С семьюдесятью сходилось свободно. С полусотней вообще без вопросов.

Но я не мог не думать о том, что после всех этих открытий разрыва об этом сообщили начальству. И черт их знает, сколько до этой планеты будут добираться Имперские главные. Тянуть слишком сильно тоже нельзя. Все что можно я уже выжал. Пора было идти за людьми.

— Уходим, — сказал я однажды Агате. — Домой.

По нити пришло согласие и следом неожиданно картинка: овцы, много овец, прыгающих через забор. Она поняла сказку про волков чуть по-своему.

Я тихо, в рукав засмеялся, лежа под корнями чужого мира.

***

Сиверку я услышал раньше, чем увидел, по шуму воды на перекате. Дорога сюда заняла часа три.

Мост открылся с пригорка. Его отстроили: новый настил, светлее старого, свежие перила.

На мосту стоял человек. Молодой, лет двадцати пяти. Стоял у перил вполоборота к воде и стоял давно — это было видно по его позе. Ждал.

Я легко тронул восприятие, не нажимая. Второй Круг.

Второй Круг в такой глуши был редкостью сам по себе, а Второй Круг в таком возрасте, стоящий на этом самом мосту так спокойно среди ночи, мог означать, скорее всего, только одно. Люди Нины уже пришли.

Он увидел меня, когда я был уже на настиле. Повернул голову, посмотрел, отвернулся к воде, потом посмотрел снова и на этот раз не отвернулся.

Я подходил не спеша, держа руки на виду. Он стоял и не двигался, лишь пальцы на перилах побелели.

— Тебя Нина поставила? — спросил я.

Он не ответил. Смотрел на лицо, на висок, на руки, потом опять на лицо, и я видел, как у него в голове складывается мозаика.

— Пламенев, — сказал он наконец себе под нос. Потом громче, уже мне: — Ты… вы… Александр Пламенев?

— Он самый. А ты кто?

— Ефим. Из последнего набора Растоповой. — Он вдруг вспомнил, что положено, и выпрямился. — Она сказала ждать здесь. Сказала, что узнаю.

— Узнал?

— Не сразу. — Он посмотрел на мой висок еще раз и отвел глаза. — Простите.

— Не за что. Веди.

Он повел меня с моста вниз, по тропе вдоль реки, потом от реки в ельник. Шли без огня. Луна стояла за облаком, и света ее Ефиму, шедшему впереди, хватало. Он оборачивался каждые полсотни шагов, проверял, иду ли я, хотя не слышать меня за спиной не мог.

Озеро открылось внезапно тем же обрывом ельника, что и семь лет назад. Ровная черная вода, с полосой лунного отсвета вдоль дальнего берега.

И здесь стоял лагерь. Полторы сотни человек вокруг воды, между стволами, в низком кустарнике. Не горело ни костра, ни фонаря. Люди сидели и лежали в темноте, и я слышал только, как кто-то переворачивается на лапнике.

— Костров не жжем, — сказал Ефим вполголоса, — Нина запретила. Для конспирации.

— Правильно запретила.

Первым узнал Слава. Не увидел — узнал по голосу, когда я сказал это «правильно», и из темноты слева поднялась широкая фигура и застыла.

— Не может быть, — сказал он тихо. Потом громче: — Не может быть! Ребята!

— Тише, — предупредил я.

— Тише не могу, командир! — Он уже шел ко мне, натыкаясь на кого-то, и на ходу говорил: — Мы тут четыре ночи в темноте сидим, комаров кормим, а Нина ходит и молчит. Я уже думал все, привезли нас в лес, чтобы тихо закопать, а тут… Ты вообще откуда взялся? Ты живой вообще? Точно?

— Живой.

Он остановился передо мной. Я ждал, что обнимет, но он сначала посмотрел. На лицо, на руки, на весь мой рост. И только потом коротко и сильно сгреб и отпустил.

— Живой, — повторил он совсем другим голосом. — Ну, живой, значит.

Лагерь уже начал просыпаться. По кустам и по темноте шло движение, люди поднимались, шепот метался от одного к другому, и в нем было мое имя. Но я чувствовал по Духу, как полторы сотни людей вокруг озера разом повернулись ко мне.

Подходили по одному, из темноты. Зина молча взяла мою руку своими, подержала и отпустила. Илья обнял, приподняв над землей, и сказал «ну» одним выдохом, будто это было все, что он два года копил. Роман, прорвавшийся на Второй Круг, с широкой улыбкой протянул руку, и я ее пожал.

Маша с Женей подошли вместе, держась за руки. Кажется, за то время, что меня не было, они не только Зверей убивали. Женя подмигнул и сунул мне что-то в ладонь. Это были семечки. Я засмеялся, не сдержавшись.

Кирилл возник у плеча, с фонарем, обмотанным тряпкой, так что свет шел только вниз, на землю, обнял и спросил, надолго ли мы. Я сказал, что нет, максимум еще несколько дней. Он кивнул и ушел обратно к своему месту.

Демид подошел с раскрытыми для объятий руками. Гриша шел рядом, чуть прихрамывая.

— Командир, — сказал Демид.

— Демид. Живот держит?

— Держит, куда денется.

Нина стояла в стороне все это время. Я видел, как она короткими словами гасила шевеление по краям. Подошла, когда те, кто хотел поздороваться лично, расступились. Повязка на левом глазу, лицо худое, еще больше загоревшее, особенно по сравнению с моим, полтора года просидевшим под землей.

— Все здесь, — сказала она. — Сто сорок семь человек. Как ты и велел, только те, кому верю.

— Это много.

— Это те, кому верю. — Она пожала плечом. — Могла привести больше.

Не знал я тут очень многих. По сути, почти две трети были мне незнакомы. Они стояли полукругом за спинами старичков и смотрели.

Я знал этот взгляд. Четыре года назад, в форпосте, когда из вагонов вылезали мильские — тридцать пять человек, набранные Червиным, но не знавшие меня, — они смотрели точно так же, с этим самым замиранием. Только тогда я был героем для Мильска, всего лишь победив в академическом турнире.

А теперь… Что было у них в головах? Врата Дьявола, черепаха, Улей, операция в лаборатории, имя на знамени, ради которого они ехали, возможно, через всю планету? И вот перед ними человек с рубцованным виском, который воплощал это все.

Сила в них тоже стояла другая. Тогда из вагонов вылезали Вены, в лучшем случае Сердца. Здесь слабейший был Вторым Кругом, и это были еще далеко не все. Вот теперь клан Пламенева уже вполне соответствовал столичному статусу. Но у меня в планах было нечто куда большее.

— Я обязательно со всеми познакомлюсь, — сказал я им всем, и полукруг качнулся. — Но сначала хочу кое-что обсудить с вашими старшими.

Я отвел Нину, Демида, Гришу и еще двоих Пятых Кругов к воде, подальше от лагеря. Одного из этих двоих я узнал — Демьян, командовал седьмым подразделением форпоста, еще когда я сам туда пришел. Второго не знал, и Нина назвала его сама. Кузьма. Он перевелся во Врата с одного из пустынных форпостов, что когда-то предлагал мне ректор столичной академии наравне с Вратами и Ульем.

Мы встали у самой воды, где кусты подходили к берегу.

— Слушайте внимательно, — сказал всем. — С этого момента никто из лагеря не уходит. Совсем. Ни по нужде дальше кустов, ни на охоту. Если кто-то попробует уйти под любым предлогом — остановить, развернуть.

Демьян помолчал и кивнул первым, Гриша следом.

— Погоди, — сказал Демид. — Уходить куда? Кому это надо?

— Тому, у кого есть кому сообщить о моем появлении.

Нина посмотрела на меня. Ветер чуть сдвинул повязку, она поправила ее двумя пальцами, привычным жестом.

— Ты думаешь, среди нас есть Кость, — сказала она. Не спросила.

— Я думаю, что не знаю. И пока не знаю, считаю, что есть.

— Я их сама отбирала. — Она сказала это ровно, но я слышал, что лежит глубже. — Каждого. Ты мне велел брать тех, кому верю как себе, я взяла. И теперь ты мне говоришь, что…

— Я не говорю, что не доверяю тебе, Нин.

— А что?

— Что Кость умеет прятаться лучше всех на этой планете. Скрываться среди друзей и близких. Вспомни черепаху. Кто из нас мог подумать тогда, что те трое окажутся предателями? — Я посмотрел на нее пристально, и она опустила глаза. — Дело не в том, кому ты веришь. Дело в том, что они это знают и пользуются этим.

Она помолчала.

— Ладно, — сказала она. — Обидно, но ладно.

— Обидно, — согласился я. — Мне тоже. Нин, я тебя не проверяю. Ты это понимаешь?

— Да. Извини.

Гриша переступил с ноги на ногу и спросил то, о чем, похоже, думал с самого начала.

— А если поймаем беглеца? Не сегодня, а вообще. Что с ним делать?

— Сегодня ничего. Задержать и не спускать глаз. Что делать вообще, скажу, когда прибудут ребята из Улья. Тогда и проверим.

— Чем?

— Увидите. Демид, ты берешь восточный берег. Гриша — западный. Демьян, тропу к мосту. Нина, лагерь. Если кто-то дернется, лучше зовите меня.

— А если побегут несколько? — спросил Демьян.

— Ну, хочется верить, что агентов Кости среди них все-таки меньше, чем тех, кто не агент, — хмыкнул я.

Гриша хмыкнул в ответ. Демьян спросил еще про смену, кто кого сменяет, и Нина расписала это за полминуты. Я слушал и не вмешивался.

Вопросов больше не было, и все старшие разошлись по берегам. А я вернулся к людям и сказал им то, что должен был сказать в первую минуту.

— Спасибо всем. Вы бросили службу, имя, жалованье — все, что годами зарабатывали. И может, свободу. Ради того, что я вам даже не объяснил. Вы даже не представляете, как я это ценю. И я объясню все. Когда придут остальные.

— Какие остальные? — спросил кто-то из темноты, молодой.

— С севера. Их меньше, но они будут тут рано или поздно. А пока что давайте мы с вами познакомимся, хоть как-то.

Здоровался я с каждым, спрашивал минимум. Имя, откуда, сколько служит. Так делала Ольга на новых построениях, и я тогда думал, что это для порядка, а теперь знал, что нет. Пока называют имя, ты видишь лицо.

Их было много, и лица вскоре начинали сливаться. Я специально задерживался на каждом, пока лицо не отделялось от соседних. Одни говорили имя и все, другие сразу начинали рассказывать, откуда и за что ушли. Таких приходилось мягко останавливать, потому что ночь была не резиновой.

Мужчина с обожженной щекой, Четвертый Круг, спросил, правда ли, что я дрался с судьей голыми руками. Девушка, Третий Круг, из Вязьмы, сказала, что читала обо мне в газете и не верила, что человек может так жить. Двое братьев, Вторые Круги, смущенно попросили разрешение меня обнять. Я позволил. И запоминал. Не всех, но многих.

Потом сел на корень у воды, и лагерь сел вокруг, и пошли уже конкретно вопросы.

— Черепаха. Правда, что с гору?

— А правда, что там были Сферы Кости и ты…

— Командир, а север? Там же холод такой, что…

— А где ты был эти полтора года? Нам сказали, ты погиб. Нина не плакала, но она вообще не плачет, а вот Слава…

— Врешь, — сказал Слава из темноты.

— Не вру, ты за столом…

— Где был, скажу потом, — сказал я, — со всеми остальным. Спрашивайте другое.

— А это правда, что у вас волк? — Это был совсем молодой голос, откуда-то сзади. — Который ростом с дом?

— Правда.

— И он придет сюда?

— Придет с севера. Не пугайтесь, он на своих не бросается. На чужих, впрочем, тоже, если я не скажу.

Кто-то тихо засмеялся. Кто-то сзади сказал: «Ну да, не бросается». Это снова был Слава, и Илья ему что-то ответил. Они заспорили шепотом о том, кого именно Вирр укусил в форпосте и за что.

Спрашивали про Мишу и Наташу, про то, правда ли, что в Улье даже уборщики Третьи Круги. Девушка из Вязьмы спросила, сколько мне лет, и не поверила ответу.

Я смотрел на них и думал, что у половины из этих людей я не знал ни отчества, ни того, кто их ждет дома, ни их историй. А через несколько дней поведу их туда, где им предстоит, возможно, сложнейшее испытание в жизни, и не факт, что все выдержат. Это было цинично, будто бы даже в духе Черной Кости, только те возводили культ превосходства силы, а у меня был культ меня самого.

Но разница все-таки была. Я. Пока мне хватает сил сохранять себя от безразличия, цинизма, выученного бессилия — клан будет процветать. Я был в этом уверен даже не потому, что точно знал, а потому, что иначе было невозможно продолжать делать то, что я делал.

Так прошла ночь. На рассвете я поднялся и сказал, что должен улететь ненадолго.

— Куда? — тут же спросила Нина.

— Дернуть одну дверь. Вернусь часа через четыре.

Я добрался до разрыва, открыл его, постоял чуть-чуть, закрыл, полетел обратно. На этот раз даже не ходил на ту сторону.

Нину по возвращении я нашел у воды. Она сидела на корне, где ночью сидел я, и правила ножом ремешок на сапоге.

— Как вы ушли? — спросил я, садясь рядом. — Полторы сотни человек. Кто-то же должен был поднять тревогу.

Она не сразу ответила. Дорезала ремешок, попробовала на разрыв, убрала нож.

— Неожиданно хорошо, — сказала она. — И неожиданным способом. Ты не поверишь.

— Попробуй.

— В тот вечер, когда я получила твою шифровку от Игоря, ко мне пришла Ольга Петровна.

Я промолчал. Она посмотрела на меня одним глазом, проверяя, и продолжила.

— Сама пришла. В казарму, ночью. Она про шифровку, разумеется, знала. Не про то, что в ней, а что та была. И она, Саш, сразу сказала, что догадалась, от кого.

— И что ты?

— А что я? Она спросила, что собираюсь делать. И я… — Нина замолчала, подбирая слова. — Я подумала, что она потеряла руку и ногу в бою с Костью. Что пустила Артефакт в ход, чтобы всех спасти. Такой человек не может быть предателем. И я ей рассказала. Что ты приходил, что велел готовить людей к уходу.

Я смотрел на воду.

— И что она?

— Сказала, что так и знала, что ты не умер. А потом сказала, что если ты что-то задумал, то это явно не с потолка, и что мешать она не будет и даже поможет.

Я усмехнулся. Очень похоже на Ольгу.

— Чем все закончилось?

— Это было самое скучное дезертирство на свете, — хмыкнула Нина. — Она ушла, я подняла своих, мы собрались за час. Броня, припасы — все, как ты велел. Пошли к воротам строем. И нас просто выпустили. Ни слова не сказали. Мы вышли, ворота закрылись, и все. Ольга оформила это как боевое задание. Так что никакой тревоги, никакой погони. Она заранее сказала, что легенда долго не продержится, но что нам хватит для того, чтобы скрыться, если не будем светиться.

— А те, кто остался?

Она пожала плечами.

— Остались. Она сказала, что за них я могу не беспокоиться.

Я сидел и молчал довольно долго. Нина ждала.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — сказал я наконец.

— Понимаю. Я раскрыла человеку, которому не должна была, что ты жив и твой план.

— Да.

— Ты бы сам ей не сказал?

Я подумал честно.

— Не знаю. Наверное, нет. Не потому, что не верю. Потому что не захотел бы ее в это тянуть.

— Ну, она сама втянулась. — Нина пожала плечом. — Я бы сделала так же еще раз. Можешь ругать.

— Не буду.

Мы помолчали. По озеру шла рябь от ветра, на дальнем берегу кто-то окликнул другого и тут же замолк по окрику Демида.

— Ты ей веришь? — спросила Нина.

— Верю.

— Тогда чего ты так сидишь.

— Потому что она сделала это для меня, а я ей за это пока никак не могу отплатить. Не люблю такие долги.

***

Три дня прошли в ожидании. Дважды я летал к Точке, и оба раза лагерь провожал и встречал меня уже без замирания, просто взглядом. К хорошему привыкают быстро.

На четвертый день, под вечер, Ян пришел первым.

Вернее, не пришел даже. Появился. Между двумя елями на северном краю лагеря, где только что никого не было, стояла тень, а потом она стала Яном. Он посмотрел на меня через все озеро. Я это почувствовал, развернулся и махнул ему, а он кивнул и исчез.

Вернулся через полчаса — уже не тенью, и уже не один. Вышел из ельника, не спеша дошел до меня по берегу и обнял. Долго, крепко, молча, одной рукой.

— Ну вот, — сказал он, — мы дошли.

За ним из леса начали постепенно выходить остальные.

Артем, без уха, но с той же ухмылкой, что и всегда, стукнул меня кулаком в грудь и сказал, что я похудел. Миша подошел, осмотрел с головы до ног, кивнул, и в этом кивке было все, что он собирался мне сказать при людях. Наташа показалась последней из четверых.

Я сделал шаг к ней и остановился, потому что нас окружали люди и это было не слишком к месту.

— Потом, — сказала она одними губами, и я кивнул.

Сорок шесть человек. Третьи, Четвертые, Пятые Круги, часть из них отправлялась вместе с нами на осаду лаборатории. Они выходили из леса и вставали на берегу. И хотя среди них тоже было немало тех, кто меня не знал, смотрели куда более обыденно.

Но и они обступили. И мне снова пришлось идти по кругу: имя, откуда, сколько… Кто-то засмеялся, потому что я спросил имя по инерции, хотя Алексея знал очень неплохо.

Южные в это время стояли чуть в стороне и смотрели. В двух группах были знакомые, но большинство все-таки не знали друг друга, и это чувствовалось. Я услышал, как за спиной кто-то из новичков Нины шепотом спросил, кто это такие, и Слава ответил «северные» с таким весом, будто это объясняло все.

Вирр пришел последним. Кто-то из южных попятился, когда из-за елей вышла черная гора с огнем под лапами. Он подошел ко мне через расступившийся лагерь, черный, огромный. Наклонил голову, снова здороваясь после более чем месяца порознь. По связи пришло тепло и одно короткое «здесь».

Кто-то из южных новичков сзади сказал негромко «мать честная», но никто не засмеялся.

— Здесь, — сказал я вслух.

Когда мы с моими ребятами смогли остаться наедине, Наташа сняла рюкзак и показала, что лежало внутри. Яйцо. Оно осталось в моих вещах, когда мы пошли на штурм, и прошло с ней весь путь с севера.

А потом к нам подошла Нина. Они с Наташей посмотрели друг на друга через двадцать шагов, и обе кивнули. Обеим явно было неловко.

Первой заговорила Нина, и я понял, что она несла это в себе уже долго.

— Наташа… Я хотела сказать — насчет подразделения. Я знаю, что это должна была быть ты, тем более это ведь твое условие…

— Стой, — сказала Наташа.

— Дай договорить. Ольга дала мне боевое, потому что ты была на севере, и это…

— Нин, стой. — Наташа сказала это без нажима, и Нина остановилась. — Улей я выбрала сама. Меня никто не принуждал.

— Но ты заслужила…

— Заслужила, наверное. Только знаешь что? — Наташа помолчала. — После черепахи я сильнее отца. Я это поняла в первый месяц на Стене. И тогда же поняла и другое. Что мне больше не надо спрашивать у Железных, где мне быть и с кем. Вообще. Ни у кого из них.

Нина смотрела на нее одним глазом.

— Так что не переживай, что стала командиром боевого подразделения раньше меня. Мне оно не нужно было тогда, и сейчас тем более не нужно. И кстати, — она повернулась ко мне, — ты ведь примешь меня в свой клан?

Я хохотнул, притягивая ее к себе.

— Согласна на частное собеседование?

— Эй-эй, голубки! — Артем замахал руками. — Не перед тремя вечно холостыми!

— А я тебе предлагала познакомить с той девушкой из канониров, — хмыкнула Наташа, оторвавшись от поцелуя со мной.

Артем вздохнул.

— Она милая, но после всего, через что мы прошли, мне кажется, что ей со мной будет слишком опасно, а мне с ней — скучно.

— Так нечего тогда возмущаться.

— Ну, раз пошло такое, — сказал Миша.

Все повернулись к нему.

— Я решил кинуть Кавелиных. — Он сказал это тоном «я решил пойти спать». — Совсем.

— Миш… — Я не ожидал.

— Не начинай. Ты бы не стал городить все это без причины. Дезертирство, шифровки. Ты не такой параноик. Значит, причина есть, и она стоит того. А раз она стоит того, то я с тобой, а не с ними. — Он посмотрел на меня прямо.

— Аркадий тебя не отпустит, — сказал я все-таки.

— С дядей я разберусь. — Миша пожал плечами.

Я ничего не стал отвечать. Сказать спасибо было мало, а другого слова у меня не нашлось.

— А вы как ушли? — спросила Нина, и я был ей за это благодарен.

— Мы полтора месяца делали расписание, — сказала Наташа. — С того дня, как Саша в принципе сказал мне, что придется бежать. У меня были связи, у Миши — свои, и у Яна, у Артема. Мы двигали смены. По одному, по двое, чтобы никто не заметил. Чтобы все, кого я выбрала, отдыхали в одно и то же время.

— И никто не проболтался?

— Мы им ничего не говорили. Сказали уже только перед самым отбытием. Когда наш отдых выпал на ночную смену, мы просто встали и пошли на лифт. Начали спускаться на базу снабжения, но метров за сто до земли просто вылетели все из клети и рванули на юг.

— А Вирр Стену обошел сильно западнее, — добавил Артем. — Догнал через два дня.

— А Морозов?

— Морозов, наверное, до сих пор орет. — Артем усмехнулся. — Но плевать. Пусть кричит что хочет. В Улье после лаборатории все равно торчало больше народу, чем нужно. А теперь у него пропало сорок шесть Третьих Кругов, четыре старших и один Зверь — и все это на его личной ответственности.

— Он хороший комендант, — сказал я.

— Хороший, — согласился Ян. — Но мне его не жалко.

Я встал.

— Спасибо, — сказал я всем сразу, и Мише отдельно, взглядом, — еще раз. Больше не буду говорить, надоест.

— Уже надоело, — сказал Артем.

— Собирайте всех. На берегу, где посуше. Всех — юг и север, старых и новых. Через час. Будем искать шпионов.

Глава 5

Нина поднялась первой и пошла к лагерю.

Вскоре все встали на берегу, между водой и первой линией елей. Почти двести человек. Не строем, строй тут было негде ставить, но плотно, рядами.

Я стоял перед ними спиной к озеру.

Знакомых лиц было около трети. Слава, Зина, Илья, Роман, Маша с Женей, Кирилл, Демид, Гриша, Демьян. За ними мильские Червина, те тридцать с лишним, что четыре года назад вылезали из вагонов — и те, кто оставался во Вратах, когда мы уплывали на черепаху, и те, кто отправился с нами в Улей и потом участвовал в осаде лаборатории, либо, по милости Ложкина, сидел, связанный, в Улье.

Две трети были новыми. Ефим с моста. Парень с обожженной щекой. Девушка из Вязьмы, Оля. И все те, кого я узнал за одну ночь и мог бы не узнать через десять лет.

Юг стоял левее, север — правее, между ними оставался шаг пустоты, который никто не решился занять. Утро было серое, без солнца, и над озером стоял туман. Вирр лежал за моей спиной у воды, и я слышал, как он дышит.

— Спасибо всем, — сказал я. Второй раз за четыре дня, и это был последний. — За то, что решились.

Никто не пошевелился.

— Мы здесь для одного: чтобы получить силу. Столько силы, сколько нужно, чтобы драться с Костью на равных. Не отбиваться — драться. — Я помолчал. — Как именно, покажу и расскажу уже скоро. Но сначала другое.

Я медленно обвел их взглядом слева направо, и они это выдержали.

— За последние два года я видел Кость ближе, чем хотел. Видел, как они прячутся среди товарищей. Как ждут годами. Они умеют это лучше всех, кого я знаю. Потому не поведу вас туда, куда собираюсь, пока не буду уверен, что здесь их нет.

Ряды тихо шевельнулись. Кто-то повернул голову к соседу и отвернулся обратно.

— И сейчас будет проверка. Всех до единого.

— Какая проверка? — Это Демьян, из первого ряда.

Он спросил то, что волновало всех.

— Сейчас увидите.

Я повернулся к Вирру и попросил позвать Агату. Все это время она скрывалась в этих лесах.

Ждали недолго.

Она буквально рухнула сверху и встала четко рядом со мной на берег, легко, почти без звука. Белые волосы, красные глаза. Весь строй разом подался назад на полшага и тут же встал на место, устыдившись.

— Это Агата, — представил я.

Больше ничего. Ни кто, ни откуда. О ее истинной личности знала только основная пятерка: Наташа, Артем, Ян, Миша и Нина. Остальным знать было ни к чему.

— Она чувствует черный Дух в человеке в любом объеме. Ее не обмануть тем, чем обманывают меня или даже Сфер.

Я смотрел на ряды, пока говорил. Внимательно, ряд за рядом. Видел то, что ожидал, и не видел того, чего боялся.

Недоумение. У кого-то радость, потому что проверка казалась мелочью после дезертирства. У кого-то короткий, косой взгляд на соседа и обратно. Никто не побледнел, никто не сдвинулся, никто не сделал того, что делают, когда понимают, что попались.

Значит, либо их нет, либо они лучше, чем я думал, либо просто не верят, что это сработает.

— Агата, — сказал я, — посмотри на них.

Она посмотрела. Повернула голову медленно, слева направо, повторив мой взгляд, и я почувствовал по нити, как она тянется, ищет.

«Много. Всех разом не разберу. Надо по одному».

— По одному, — сказал вслух, и ряды услышали только это. — Она будет смотреть каждого отдельно. Подходите, встаете перед ней, стоите, пока я не скажу, возвращаетесь в строй.

Пауза. Я продолжил:

— Наташа, первая.

По рядам прошло короткое движение. Наташа вышла, не глядя на меня, встала перед Агатой в двух шагах. Прямо, руки вдоль тела. Агата смотрела на нее, и нить молчала, а потом по связи пришло короткое и ясное: «Чисто».

— Чисто, — сказал я. — В строй.

Наташа вернулась. Я знал, что она чиста, и она знала, что я знаю. Но ряды должны были видеть, что исключений не будет.

— Артем… Ян… Миша… Нина…

Каждый вставал, слышал «чисто» и возвращался. Строй смотрел.

— Демид.

Пятые Круги все прошли чисто. Демид, Гриша, Демьян, Кузьма, четверо из Улья. Каждый вставал, я говорил «чисто», и с каждым разом слово звучало все обыденнее, а ряды понемногу переставали смотреть на Агату как на казнь.

Четвертые Круги пошли следом. Я вызывал по именам тех, кого запомнил, потом Нина начала помогать. Один. Второй. Пятый. Десятый. Агата смотрела на каждого одинаково, без выражения, и нить давала одно и то же.

На двенадцатом сигнал пришел другой.

«Он».

Я посмотрел на человека перед ней. Четвертый Круг, лет тридцать, из Врат. Мне он, кажется, представился мельком просто Владимиром и отошел. Обычное лицо, обычная стойка, руки вдоль, ничем не отличимый.

— Ты уверена? — спросил я.

Строй услышал только это. Ряды напряглись, потому что до сих пор я не переспрашивал.

«Да».

— Посмотри еще раз.

Она посмотрела. Человек перед ней стоял и не двигался, только теперь я видел, как у него дернулся кадык.

«Он. Черное».

— Еще раз.

«Он».

Три раза. Я выдохнул. Ряды стояли в полном недоумении, я видел, как Демьян в первом ряду смотрит то на меня, то на этого человека и не понимает, что происходит. Я стою и переспрашиваю. Человек стоит и ждет.

Обе ноги. Я сломал их телекинезом ниже колена разом, и звук был такой, что его услышали, должно быть, в последнем ряду. Человек упал. Воздух вышел из него одним звуком, и он лег набок, лишь в следующий миг заорав от боли.

Строй ахнул.

Я наклонился и поднял его. За горло, на высоту своего лица, чтобы ноги висели в воздухе.

— Ты… — сказал он. — Командир, я… За что? Что она… Я не…

— Молчи.

Он замолчал. Не потому, что велено, а потому, что я не дал горлу воздуха на слова.

— Слушай внимательно. Я убью тебя. Это решено. Я верю Агате на сто из ста. Тебе не выкрутиться, не разжалобить меня, не спастись. Поэтому если тебе есть что сказать, то говори. Другого шанса не будет.

Доказательства нужны были не мне. Они нужны были им. Поэтому я дам ему сказать. Последнее, что он хочет. Обычно у них есть что.

Я отпустил горло ровно настолько, чтобы он мог дышать. Он молчал. Мы смотрели друг другу в глаза.

Секунды шли. По рядам пошел шепот, и в шепоте я разобрал «спятил» и «что он делает». Нина стояла в первом ряду и, я чувствовал, смотрела на меня.

Человек смотрел мне в лицо, искал там что-то. Шанс, наверное. Сомнение. Я дал ему искать, сколько он хотел. Потому что искать было нечего.

В конце концов он понял это. Усмехнулся медленно, углом рта, и лицо у него стало другим, будто слетела маска.

— Кость победит, — сказал он хрипло, но ясно, на весь берег, — все равно. Вот это ваше — это ничего. Небольшая неудача. Мы уже сломали больше, чем вы построили за… — Он захлебнулся и договорил: — Все равно победит.

Потом повернул голову, насколько мог, ко второму ряду и крикнул:

— Петр, беги! Нас раскрыли, беги, чего стоишь!

Я посмотрел, куда он крикнул. Второй ряд, четвертый слева — тот парень, что стоял рядом со шпионом в строю.

Я свернул шпиону шею. Не глядя на него, глядя на парня. Хруст, тело обвисло, и я отбросил его в сторону.

Парень стоял секунду, две. А потом выскочил из строя, но вперед, ко мне, споткнулся, удержался и заговорил быстро, захлебываясь:

— Командир, не я, я не… Я его знаю, мы в одной казарме, он меня… он нарочно, он назвал меня, чтобы… Я не Кость, я никогда! Я к тебе на имя ехал, я…

— Тихо, — сказал я. — Встань перед ней.

— Что?

— Встань перед Агатой. Там будет видно.

Он посмотрел на Агату, и я видел, как ему страшно. Подошел. Ноги явно не слушались, но он дошел, встал, и его затрясло. Агата смотрела на него по-прежнему, без выражения.

«Чисто».

— Чисто, — продублировал я, — иди в строй. Для тебя все кончилось. Я верю, что ты не из них.

Он не пошел сразу. Стоял и смотрел на меня, и в его лице недоверие медленно сменялось чем-то другим, а когда сменилось, он кивнул и пошел. Строй его принял. Кто-то положил ему руку на плечо.

Я посмотрел на ряды. Они изменились. Слово «спятил» больше не звучало. Двести человек смотрели на Агату и смотрели уже иначе, чем минуту назад. Они видели, как она нашла одного, и как отпустила другого, и поняли нужное.

— Дальше, — сказал я. — Продолжаем.

Четвертые прошли до конца чисто. Каждый из них, выходя, смотрел на тело у воды, потом на Агату и вставал прямее, чем нужно.

Третьих было больше всех. Восемьдесят с лишним, юг и север вперемешку, и они шли один за другим. Строй на каждом «чисто» уже не выдыхал, только ждал следующего.

Нина называла имена, я повторял, человек выходил. Двадцать. Тридцать. Я ловил себя на том, что перестаю осознавать лица, и с усилием сосредотачивался.

Второго она нашла среди Третьих.

«Он».

Я не переспрашивал и на этот раз не ждал подтверждений. Притянул телекинезом и также свернул шею. Тело легло рядом с первым. Ряды не ахнули.

— Дальше.

Я посмотрел на Нину. Она смотрела на второе тело, и лицо было такое, какого я у нее не видел. Эти двое были из ее группы. Из тех, за кого она ручалась и за кого едва не поспорила со мной.

— Дальше, — повторил я, и она назвала следующее имя.

Третий не дождался — рванул в лес, между елями. Этот был из северных. Наташа тоже была не идеальна в выборе людей. Впрочем, как и все мы.

Ян исчез с места. Просто перестал быть там, где стоял, и появился там, куда бежал этот. Человек влетел в него всем телом и отлетел. Через полминуты Ян уже стоял передо мной, а беглец — перед Агатой на коленях, связанный тенями.

«Он».

Я произвел казнь. Тело легло третьим.

— Теперь Вторые Круги. Начнем с моих. Слава.

Слава прошел. Стоял перед Агатой, и я видел, что ему хочется что-то сказать, пошутить — все равно что, но он сдержался. «Чисто». Зина. Илья. Маша, потом Женя, и Женя, вернувшись, снова взял ее за руку.

— Кирилл.

Он вышел. Встал. Руки вдоль тела.

«Он».

Я не сразу понял. Нить дала слово, а я смотрел на Кирилла, и с губ уже было готово сорваться «Чисто!» Но нет.

Кирилл. Самый тихий. Единственный, кто не дорос до Сердца, когда мы ехали в Вязьму. Который не попал на черепаху и радел за клан все то время, что нас не было.

Меня повело — не снаружи, внутри. Что-то в груди сжалось и не разжималось.

Чуйке Агаты я верил, это не изменилось. Я это знал и потому не переспросил. Но и убить его тем же движением, что тех, я не мог. Не сразу.

— Почему?

Он посмотрел на меня. И я увидел, что он уже все понял. Что с той секунды, как она нашла первого шпиона, знал, чем кончится, но стоял в строю и ждал. И вот дождался.

— Черепаха, — сказал он так тихо, что первые ряды наклонились. — Когда ты не взял меня на черепаху.

— Ты не дотягивал до пика Сердца.

— Не дотягивал, знаю. — Он сглотнул. — Вы ушли, а я остался. Со снабжением. Носить ящики. И я был зол, командир. Так зол, ты не представляешь. Все ушли — все, кто со мной из Вязьмы. Это было… несправедливо. Вот это слово. Несправедливо.

— И они пришли за тобой.

— Пришли. Пришел. Сказал, что понимает. Что видит, как со мной обошлись. — Он усмехнулся, криво.

— Что ты для них делал?

— Не так много, на самом деле. За эти три года я исполнял их приказы раза четыре, не больше. На самом деле быстро понял, что ошибся. Месяца через два. Но было поздно. Они сказали, что, если перестану, меня сдадут. Сами. И я продолжил. Потому что боялся. Все.

— Все?

— Все. — Он помолчал. — Я думал, когда вы вернулись с черепахи, что скажу. Тебе или Нине. Я даже подходил один раз. Ты тогда сидел с Демидом, который лежал в лазарете, и я не подошел. А потом вы уехали на север.

Я смотрел на него. Раскаяние было настоящим, это видно, и подумалось, что это тот случай, когда можно. Можно сделать исключение. Не потому, что мы шли вместе из Вязьмы, хотя и поэтому тоже. Потому, что его мозги не были промыты, как у того, первого.

Но я спросил то, что должен был спросить:

— Кто-то погиб из-за тебя? Из-за того, что ты им докладывал?

Он замолчал надолго. Ряды стояли. Я ждал, и он это видел. И наверное, видел, что на моем лице было сомнение, потому что заговорил иначе. Быстрее. Ниже.

— Я не хотел. Командир, я не хотел. Они сказали просто подмешать в питье тому офицеру. Я даже не знал, что там, думал, снотворное, я не…

— Какому офицеру?

— Из штабных. Я не знал, что это… думал, они просто хотят его убрать со смены, я не… Командир, мы столько прошли, ты меня знаешь, я ведь еще с Мильска… Ты помнишь Мильск? Ты помнишь, как мы…

Он не хотел умирать, цеплялся за жизнь.

Я не смотрел на Славу. Не смотрел на Нину. Я знал, что они смотрят на меня, и знал, что, если посмотрю в ответ, сделаю не то, что должен.

Тяжело вздохнул.

— Ты мог сказать Нине. Или мне, когда мы вернулись. Мог пойти к Ольге Петровне. Мог, в конце концов, предупредить свою жертву. Хоть как, хоть запиской. Но ты выбрал бездумное подчинение и убийство. Я бы хотел дать тебе шанс, Кирилл, но не могу.

Он открыл рот, но ничего не сказал.

Я остановил ему сердце. Телекинезом, одним нажимом изнутри, без крови и без хруста. Он осел на землю, потом упал набок, и все. Я стоял и смотрел на него, сжимая пальцы так, что ногти вошли в ладонь.

Слава смотрел на Кирилла, открыв рот в недоумении. Зина стояла рядом с братом и держала его за локоть.

— Дальше, — сказал я. Голос вышел ниже обычного, и я не стал его выправлять. — Ефим.

Среди вторых нашлось еще четверо. Все из последних наборов.

Первый из них попытался заговорить, тоже сказать, что раскаивается. Я не стал разбираться. Их, очевидно, отправили в мой клан шпионить, и, раз они не рассказали Нине, значит, их все устраивало. А если это был шантаж, то их смерть снимет этот ошейник.

Второй молчал и смотрел мне в глаза до конца, и в его глазах была та же пустота, что у самого первого. Третьей была женщина лет двадцати пяти. Она сказала «ну и ладно» и закрыла глаза раньше, чем я коснулся ее. Четвертый упал на колени и начал умолять. Итог был тем же.

Я уже не говорил ничего, только поднимал глаза на Агату, ждал слова и делал. Внутри было пусто. К тому, чтобы быть палачом, я вряд ли когда-нибудь смогу привыкнуть. Тела складывал в ряд, но строй уже не смотрел на тела. Смотрел на Агату.

Наконец все было закончено. Восемь. Из почти двухсот. Каждый двадцать пятый.

Когда прошел последний, я велел всем пройти еще раз — по одному, быстро. Агата смотрела, и по нити приходило «чисто», «чисто», «чисто» без единого сбоя, а на последнем она повернула ко мне голову.

«Все. Точно чисто. Совсем».

— Теперь чисто, — сказал я строю.

Они стояли. Восемь тел лежали у воды. Никто не двигался, и я понимал, что они ждут от меня чего-то еще: слова, объяснения — чего-нибудь.

— Теперь я могу показать вам, — сказал всем, — и рассказать. Летите за мной.

Я поднялся в воздух первым.

***

Стена выросла к вечеру. Сначала серая черта над лесом, потом гряда, потом обрыв во все небо и штыри по гребню.

Я посадил всех в лесу за версту от нее и объяснил, что будет.

— Штыри бьют Духом. По всему, что идет через Стену. Мне это ничего не сделает, а вот вам — да. Тем, кто ниже Пятого, может сделать очень больно, тем, кто ниже третьего, скорее всего не выжить. Выше штырей идти нельзя, там сигнальные — они поднимут соседние форпосты.

— И как?

— По одному. Я беру человека, обжимаю телекинезом, иду насквозь на скорости, разряд принимаю на себя. Отпускаю на той стороне, возвращаюсь за следующим.

— Двести раз?

— Сто восемьдесят четыре. Миша, Ян и Вирр пройдут сами. Или нет. Туда-обратно ведь. Триста шестьдесят получается.

Наташа посмотрела на меня.

— Ты уверен?

— Не подряд же. С отдыхом.

Первого я взял Демида. Обжал, разогнался от кромки леса и ушел вверх и вперед. Стена прыгнула навстречу, штыри вспыхнули по граням, и, когда мы проскочили мимо них, ударило.

Мышцы свело, зубы лязгнули, в глазах побелело, и на миг я перестал чувствовать все, кроме этого. Но Демида удержал. Он коротко вскрикнул, и через несколько секунд мы были уже за зоной атаки. Я его отпустил, и он сел на землю там, куда я его поставил.

— Как ты?

— Живой. — Он пошевелил пальцами. — Ноги не чую. Пройдет?

— Пройдет. Сиди.

Я вернулся. Обратный проход без пассажира дался легче.

Второй, третий, десятый. Сначала проверив на Четвертом и Третьем Круге, затем я начал брать снизу вверх, чтобы, если что-то пойдет не так из-за моей усталости, это пошло не так уже на тех, кто крепче.

После пятнадцатого сел на той стороне и просидел пару минут, переводя дух. Разряды сами по себе были лишь неприятны. Но они накапливались. Не в ранах — ран не было. В Столпе, который после каждого прохода ощущался более тяжелым, в руках, которые дрожали, когда я разжимал захват. К сороковому, после еще одной передышки у меня уплыл край зрения, и стало понятно, что надо остановиться.

— Час, — сказал я тем, кто ждал своей очереди. — Отдыхаю час.

Миша прошел сам. Ян прошел тенью, и штыри его, кажется, не увидели вовсе. Однако взять с собой кого-либо ни тот ни другой не могли.

Вирр пошел последним из троих, и штыри ударили в него все разом, а он даже не сбился с шага. Огонь из-под его лап на той стороне вспыхнул ярче обычного, и все.

Наконец я встал и продолжил. Двое потеряли сознание в захвате, и я нес их обмякшими. На той стороне они приходили в себя долго. У одного из северных остановилось дыхание и сердце — едва откачали.

После семидесятого я отдыхал полтора часа. После сотого уже лежал и не считал.

Стемнело, и Стена встала над нами черной полосой с огоньками штырей. Я ходил насквозь снова и снова: туда с человеком, обратно пустой.

Пятые Круги были последними. В общем счете мне потребовалось почти десять часов.

Наташу я перенес последней.

На той стороне поставил ее и сел прямо на землю. Она села рядом, и мы оба довольно долго не говорили ничего.

Уже разбитый на той стороне лагерь спал. Я не стал торопиться с тем, чтобы их разбудить, потому что сам едва мог пошевелиться.

До прогалины дошли к следующему вечеру. Я вел, остальные летели за мной кто как мог.

Прогалина была та же. Десять шагов в поперечнике, две поваленные ели с торчащими корнями, пожухшая из-за постоянных открытий и Духа трава. Разрыв я не открывал. Пока что только показал место рукой.

— Здесь.

Двести человек стояли вокруг в лесу, между стволами, потому что на самой прогалине не помещались. Я стоял посередине, у полосы мертвой травы, и рассказывал.

Про Точку Истока. Что она есть, что ее искали столетия, что Сушкин про нее писал в дневниках и звал артефактом. Что это дверь. А за дверью другой мир. Не место, мир. Другая земля, другое небо, другое светило.

— С такой плотностью Духа, прорыв можно сделать за сутки, — сказал я. — Я там был, и это действительно поразительно. Но в жизни никогда не может быть просто, правда?

И я рассказал плохое. Воздух, которым тяжело дышать — густой, теплый, и его надо втягивать. Двукратная тяжесть, от которой подгибаются колени. Дух, который льется в тебя, хочешь ты этого или нет. Черный лес, который тянется к телу и ест сам себя.

— Там есть смотрители, — сказал я. — Сферы. Не одна, и не две. По силе не ниже Сферы семи Кругов каждый, а может, и выше. Если они нас найдут, в лучшем случае возьмут под стражу, и я не знаю, на сколько. Худший вариант очевиден.

— И как нам быть? — спросил кто-то.

— Мы спрячемся. Каждый из вас сядет в столб Духа, там есть такие. Дух бьет из земли, и его так много, что в нем не нужны ни еда, ни вода, ни почти сон. Я зарою вас в землю по шею, накрою местной зеленью, и в этом столбе вы будете тренироваться. Но и тут есть некоторые сложности.

Я рассказал про столбы. Про физические и психологические аномалии. Про то, что если на мне это сработало так просто, то на них — и подавно, хотя гибель в столбах им, скорее всего, не грозит.

— Это все. Я рассказал вам все, что знаю сам, — обвел их взглядом. — Никто не осудит тех, кто откажется. Ни я, ни те, кто пойдет. Вы уже дезертировали ради меня, и это больше, чем я имел право просить.

— Сколько там сидеть?

— Недели. Может, месяцы. Пока не решу, что хватит, или пока не станет невозможно продолжать.

— А если Сферы найдут?

— Это худший вариант. Если нас найдут, скорее всего, не будет уже ничего. Так что просто будем думать о том, как этого избежать.

— А если я не хочу?

— Те, кто откажутся, как я и сказал, останутся здесь. С Вирром. Он слишком большой, чтобы пройти через проход, да и спрятать его там не получится. И будут ждать.

Были еще вопросы, на которые я отвечал коротко. Потом кончились.

— Кто идет несмотря ни на что, — сказал я, — налево. Кто остается — направо. Не торопитесь.

Они не торопились. Лес шевелился, люди переходили, останавливались, переходили обратно. Кто-то стоял на месте долго. Кто-то сразу шагнул налево, не глядя по сторонам. Кто-то шагнул направо так же сразу.

Когда движение кончилось, я посчитал.

Направо стояло около пятидесяти. Налево все остальные. Гораздо больше половины.

— Сто тридцать семь, — сказала Нина рядом, она считала тоже.

Я стоял не в силах ничего сказать. Потому что ждал половины, ну или трети. Рассказал им про гниющую кожу, галлюцинации, опухоли. И все равно сто тридцать семь человек.

А потом понял: они уже все решили. Не здесь, а раньше, в ту минуту, когда решили дезертировать со службы, отправившись в неизвестность только потому, что я позвал.

Значит, надо было все-таки говорить остальное.

— Простите, — сказал я, — одного я не сказал. Не прятал, просто не рассчитывал на такую толпу смельчаков. — Кто-то слева хмыкнул. — Столбов там сто четыре. Один мой. Значит, пойдут сто три. Больше не поместится.

Слева застыли. Потом загудели.

Из гула вышел Демьян.

— Я останусь, — сказал он. — Я тридцать лет уже на службе, пусть шанс получит кто-нибудь из молодых.

— Демьян…

— Не стоит, я решил. — Он развернулся и пошел направо.

За ним вышли еще несколько человек. И все равно оставалось больше двадцати лишних.

Спор начался сразу. Сначала просто шепотом, потом громче. Кто-то сказал, что сначала должны идти те, кто с черепахи. Кто-то ответил, что с черепахи и так Пятые, и им не так нужно, как Вторым. Послышалось оскорбление. Кто-то кого-то взял за грудки. Все были уже на взводе от ситуации в целом, так что ничего удивительного.

— Хватит! — рявкнул я.

Глава 6

Толпа сразу затихла. Нина вышла на середину, к мертвой траве.

— Мы не будем решать, кто достойнее. Мы это до утра не решим. — Она помолчала. — Разыграем места. Камень, ножницы, бумага. По-честному. Кто проиграл — остается.

Пауза была короткой. И потом многие просто засмеялись: смех был нервный, но настоящий. Простой способ. Дурацкий. Никого не унижающий.

— Годится, — сказал Илья.

— Годится, — откликнулись еще несколько.

— Одно уточнение, — сказал я.

Все повернулись.

— Я глава клана. У меня есть право голоса. — Я посмотрел налево. — Наташа, Нина, Ян, Артем и Миша идут без жребия. Думаю, мне позволено хотя бы такое.

Слева грохнул хохот. Уже не нервно, в голос.

— Стой, — спросил Демид. — А правило какое? На три счета или на «раз-два»?

— На три, — ответила Нина. — Как в детстве.

— У меня в детстве было на «раз-два».

— Значит, у тебя было неправильное детство.

Разбились на тройки, и в каждой один должен был проиграть. Прогалина и лес вокруг наполнились выкриками, счетом на три, стуком кулаков о ладонь.

Проигравшие выходили из троек, и их собирали в стороне. Кто-то выходил молча. Кто-то требовал переиграть, потому что сосед показал бумагу на полсчета позже. Нина подходила и говорила «показал, я видела», и спор кончался.

Потом проигравшие разбились на пары и еще разыграли между собой оставшиеся выигрышные места.

Я стоял и смотрел, как мои люди разыгрывают в камень-ножницы-бумагу право быть зарытыми в землю иного мира, и думал, что, если про это когда-нибудь напишут, никто не поверит.

Наконец, осталось девяносто восемь. Плюс пятеро. Сто три.

Проигравшие стояли отдельно. Расстроенные — некоторые сильно, некоторые не слишком, — но злых лиц не было.

— Не думайте, что я оставлю тех, кто остается, без работы. Сейчас доспехи, — сказал я. — Все, кто идет, — надевайте.

Опыт в этом был у каждого, разве что нужно было достать доспехи из рюкзаков, так что все было готово уже минут через двадцать.

— Так как вы будете сидеть там неподвижно, скорее всего, недели, выберите позу, в которой сможете. Только не ложитесь — вы будете в земле по шею, значит, сидя. Ноги как удобно. Руки как удобно. Подумайте.

Они думали. Кто-то сел скрестив ноги, кто-то — вытянув носочки, кто-то обхватил колени. Наташа села на ноги, ладони на бедрах. Миша откинулся назад, сказав, чтобы его зарыли просто под углом. Ян сел по-своему, боком, и я не стал ему ничего говорить.

— Там растет то, что пролезет в любую щель. Плети, усы, корни. Они будут пытаться добраться до тел, и под землей тоже, я проверял. В ваших доспехах есть щели. Их надо закрыть. Оставим дырочки в шлеме, чтобы дышать, и все.

— Чем закрыть? — спросил Гриша.

— Металлом.

Я достал из тайника под одним из деревьев металл, что мне отдал Игорь. И объяснил, как это будет, доверив задачу Наташе. Она должна была вплавить кусочки металла в стыки брони ста трех человек, включая в итоге саму себя.

При этом, так как большинство стыков были на сочленениях, доспех станет фактически коконом. Из него нельзя будет выйти, пока я не вскрою. Но это неизбежная мера.

Работала Наташа почти сутки, распределяя металл по стыкам доспехов, а там, где у кого-то доспехов не было на теле, создавая из металла «заглушки». Наплечник к нагруднику. Наруч к перчатке. Поножи к сапогам. Шлем к горжету — всюду, кроме круга дырочек на уровне рта.

Проигравшие помогали. Держали, подавали металл. Последней Наташа замуровала саму себя.

К концу суток на прогалине сидели сто три статуи. Тусклый металл с потеками, с черными пятнами окалины на стыках. Неподвижные. Готовые к чему-то невероятному.

Вирр лежал у кромки леса и смотрел на это. Я подошел к нему.

— Ты же знаешь, что мне жаль, что я не могу взять тебя с собой? — сказал я. — Ты слишком большой, там негде тебя спрятать, там весь лес тебе по грудь.

По связи пришло понимание без обиды. Он знал.

— Останешься с ними, — кивнул на тех, кто у воды. — Береги их. И это.

Наташин рюкзак стоял у моих ног. Я переставил его к Вирру. Тот опустил к нему морду, обнюхал, и по связи пришло что-то теплое и тяжелое, вроде клятвы, если бы он умел клясться. Он знал, что я имел в виду яйцо.

— Хорошо, — сказал я.

Агата стояла рядом со мной. Она шла с нами, разумеется: без нее мне не услышать смотрителей вовремя.

Я повернулся к тем, кто оставался.

— Я не знаю, когда мы вернемся. Может, через месяц. Может, через полгода. Может, вам придется уйти отсюда раньше. Но надеюсь, что вы нас дождетесь. И что, когда мы выйдем, вы будете здесь, и нас будет кому встретить.

Никто не ответил сразу. Потом Демьян сказал, не вставая:

— Дождемся. Куда нам еще деваться.

Я открыл дверь на рассвете.

Встал на полосу мертвой травы, собрал Единый, дал ему дрогнуть, повел вперед. Воздух лопнул, разошелся, и за ним появилась серая, тусклая пустошь с низким небом, и оттуда ударил Дух.

Шагнул, уже привычно встретив тест, и, перейдя, обернулся. Агата стояла по ту сторону, у самого разрыва. Я протянул Единый, накрыл, поманил, и она прошла. Присела, выпрямилась.

— Первый, — сказал я в разрыв.

Все было обговорено заранее. Нам нельзя было терять ни секунды, потому что на каждом из сотни пара потерянных секунд — это непозволительно много. Первым шел Миша.

Я протянул Единый через разрыв, накрыл его, окутал целиком и потянул.

Он двинулся вперед, паря в полуметре над землей. Давление легло на Единый, но я держал его ровно, пока тяжелая статуя проходила сквозь тест и разрыв. Минута. Может, больше. Потом он прошел на эту сторону, повис над трещинами, и я его опустил.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — сказал Миша из-под шлема. — Тяжело.

Второй — Ян. Третья — Наташа. Артем. Нина. Каждый поднимался в воздух сам, на своем Духе, а я только обволакивал, тянул, держал, опускал.

Единый я собрал заранее в таком количестве, в каком только мог. Всю ночь перед рассветом сидел на прогалине и переводил Дух в Единый, сколько тело позволяло, а теперь тратил. Каждый проход брал немного. Но их было сто три.

Десятый. Двадцатый. Я перестал спрашивать «живой». Каждого на свое место, на плиты, подальше от шва, чтобы следующему было куда выйти.

Вторых Кругов, которые пока не умели летать на чистом Духе, подносили к разрыву проигравшие, и мне уже приходилось помогать им протиснуться, держа телекинезом. Пустошь заполнялась статуями: они стояли, сидели и полулежали там, куда я их ставил, привыкая к местной атмосфере.

Сороковой. Я начал уставать. Единый еще не кончился, но контролировать ситуацию стало намного напряженнее, и с каждым следующим становилось все хуже.

Шестидесятой пошла Зина. Я потянул, нить дрогнула, но я поймал ее, выровнял, и Зина вышла, а я стоял потом несколько вдохов, прежде чем звать следующего.

Восьмидесятый. Девяностый. Вторые Круги, самые легкие для теста и самые тяжелые для меня, потому что я был уже почти пуст. Слава. Илья. Маша. Женя.

На девяносто седьмом нить надорвалась. Не лопнула, но я почувствовал, как баланс энергий в Едином нарушился. Я едва успел поймать, приложив в десять раз больше энергии, чем обычно. Выровнял, дотянул, опустил и сел на плиту.

Шестеро еще. Нельзя останавливаться.

Сто третий вышел, я его опустил и посмотрел на светило. Оно, конечно, никуда не сдвинулось. Но прошло почти три часа с той минуты, как я открыл разрыв.

Три часа из шести. Может, меньше, если они прилетят быстрее. А впереди еще была дорога.

— Летим, — сказал я, утирая со лба пот.

Они поднялись. Сто три статуи на своем Духе или магии, неровно — кто выше, кто ниже. Я взял направление на низину, и они пошли за мной над черным низким лесом, над кронами, зачесанными в одну сторону, и это явно была самая странная процессия из всех, что видел этот мир.

Пустошь уходила назад, и шов за спиной, я знал, уже погас, потому что я от него отошел. Смотрители найдут только возмущение. Так было всегда, и я на это ставил и теперь.

Летели медленно. Вторые Круги в этом воздухе едва держались, и я помогал им телекинезом, тянул за собой как на буксире. Прошло два часа, и наконец показалась гряда с расколотым гребнем, сигнализировавшая, что до низины уже подать рукой.

Низина открылась под нами, и столбы пара все так же поднимались над ней, все сто четыре. Ямы у их оснований были уже готовы.

— Садимся, — сказал я. — По одному на столб.

Кроны и плети у каждого столба надо было поднять, чтобы статуя погрузилась в яму. Опустить статую по шею. Засыпать. Накрыть обратно всем, что было поднято, так, чтобы сверху не было видно ни металла, ни свежей земли. И все это у ста трех столбов, разбросанных по низине.

Я работал телекинезом сразу в нескольких местах: поднимал кроны у одного столба, пока у другого сыпал землю, пока у третьего опускал статую, и в этом воздухе, в этой плотности Духа, тем более после трехчасового марафона тестов разрыва, это было настоящей пыткой.

Первой посадил Наташу. Не потому, что ей было хуже других, а потому, что хотел, чтобы она была под землей раньше, чем что-нибудь пойдет не так. Поднял крону над столбом, опустил статую в яму. Она вошла с небольшим хрустом, я засыпал и на шее остановился. Из-под шлема она сказала «иди дальше», и я пошел.

Старшие пытались помочь. Пятые, Шестые — кто как. Они пробовали поднять крону, но она вырывалась, пробовали засыпать яму, но земля летела мимо. С непривычки в этом Духе телекинез не слушался никого. Кроме троих.

Миша взял на себя западный край, Ян — восточный, Наташа — середину, и у них медленно, но выходило. Остальные, даже Пятые Круги, после марш-броска в тесном и удушливом доспехе могли только держаться в сознании.

Сорок минут. Час. Норма в шесть часов подошла к концу. Столбы закрывались один за другим. Черный лес ложился обратно на зарытые статуи, и низина снова становилась низиной.

К концу, к триста восьмидесятой минуте в общем счете, я едва стоял. Руки дрожали так, что телекинез шел рывками, и один раз я уронил статую в яму слишком быстро. Из-под шлема выругались. Перед глазами плыло. Но остался один столб.

Мой.

Я прошел к нему. Агата шла рядом. Яма была готова, такая же, как остальные.

— Ты первая, — сказал я ей.

Она села в яму, у самого основания столба, но не внутри — мне нужно было место. Ей этот Дух был без надобности, а спрятать ее я мог и Единым. Я сел сам, спиной к ней, внутрь столба, потом зарыл нас и прикрыл черной растительностью. Столб загудел над головой, тепло пошло в спину.

Когда закончил, откинул голову назад, с трудом оставаясь в сознании, но расслабляться было рано. Я снова начал собирать Единый, и вовремя.

Не прошло и десяти минут, когда от Агаты пришло:

«Летят».

Я открыл глаза. Проблема в том, что видимость тут была нулевая из-за крон и густого белого пара, а восприятие Духа работало хуже, чем когда я был на Сборе, из-за того, что сейчас находился внутри столба. Так что оставалось надеяться только на то, что моя последняя проверка перед тем, как зарыть самого себя, была достаточно тщательной.

Но звук пришел издалека, тот самый, рвущегося полотна, прошел высоко над низиной и ушел к пустоши, даже не замедлившись. Удалось.

Первый голос услышал, когда звук смотрителей растворился совсем и я разрешил себе дышать полной грудью.

— Эй, — сказал кто-то глухо, через металл и землю, шагов за тридцать от меня. — Эй, есть кто? Мы живые?

— Живые, — ответил другой голос, дальше. — Тише ты.

— А чего тише. Они улетели. Я слышал.

— А вдруг вернутся.

Я сидел в своей яме по шею и слушал. Голоса шли по низине от столба к столбу, перекликались, и в них было слишком много слов. Все делились впечатлениями от иного мира, энергии в столбе, теста в разрыве и прочего.

— Командир? — послышался знакомый голос.

— Слава, — сказал я вполголоса, не поднимая головы. — Ты?

— Я, командир. — Слава был где-то справа, ближе всех ко мне. — Я тут думаю, у меня перед носом кусок земли, черный, и в нем что-то шевелится. Это нормально?

— Что шевелится?

— Не знаю. Червяк. Типа того. Оно ползет.

— Это корень. Не трогай.

— Я и не могу трогать, у меня руки в железе.

Кто-то глухо засмеялся, в шлем. Потом еще кто-то.

Так, началось.

Первые дни были полны голосов. Я лежал в столбе, Дух шел в меня, и Столп пил, но я почти не следил за этим, потому что слушал.

Говорили все. Артем громче всех. Он вещал, не умолкая, о том, что видит перед носом, а видел он, по его словам, гнилой лист и на нем пятно, похожее на карту Вязьмы. Кто-то из северных считал вдохи и объявлял сотни. Кто-то рассказывал, как дома пекут пироги — подробно, с тестом и начинкой. Его просили заткнуться, но он не затыкался.

Я понимал, зачем это. Они лежали в земле по шею, в железе, которое не давало пошевелить пальцем, и смотрели через крошечные дырки в шлеме на кусок черной земли перед носом. В лучшем случае, потому что могли не видеть ничего из-за марева белого тумана.

Слух не помогал что-либо понять, ведь в этом мире стояла тишина, ветер и щелчки — больше ничего. Восприятие Духа не работало тоже. Оставалось разговаривать. Они говорили, чтобы не остаться наедине с тем, что с ними творилось.

А творилось явно немалое. Потому что столб работал так же успешно, как и в прошлый раз, когда я в него сел.

Дух шел в меня безо всякого усилия, Столп набирал за час то, что на Смоленске-2 брал за неделю, и мне уже на второй день стало тесно. Не больно, но будто я вдохнул больше, чем вмещала грудь.

Побочки были, но, по сравнению с остальными, вряд ли их можно назвать серьезными. А на третий день, где-то посреди рассказа о пирогах, я услышал прорыв.

Не увидел, и восприятие ничего не уловило. Услышал. Слева, у края низины, кто-то коротко вскрикнул, потом задышал по-другому, часто, с присвистом, и сказал сорванным голосом, в никуда:

— Третий. У меня Третий. Я… это же Третий Круг, я…

— Кто это? — спросил я.

— Ефим… нет, я не Ефим, Ефим остался, я Тимоха, я…

— Поздравляю, Тимоха.

Низина загудела. Поздравления шли от столба к столбу, и Артем сказал, что теперь Тимоха должен всем пирог, и рассказчик про пироги сказал, что рецепт он даст.

Три дня. Со Второго Круга на Третий за три дня. Я лежал и думал о том, что Сушкин, пожалуй, не преувеличивал, а недоговаривал, и что если так пойдет у всех, то через месяц низина будет полна Пятых Кругов и выше.

Энтузиазм и продолжавшиеся прорывы помогали всем держаться. Но постепенно голосов становилось меньше, а те, кто говорил, делали это тише и короче.

Исток пришел ко мне к концу недели.

Я знал, что он близко. Еще за дни разведки и игры в мальчика, кричащего «Волки!», Столп набрал немало, и вот, наконец, прорыв. Дух шел и шел, и на седьмой день я понял, что смогу открыть пятую Чару.

Основание таза, в самом низу Столпа, в том месте, которым тело садится на землю. Я направил в него Дух.

Энергия пошла вниз по Столпу, через Живот, ниже, к самому дну, и уперлась. Я нажал ровно, без рывка, всем тем, что во мне было. Врата подались. Я нажал еще, еще, еще. Тело внизу будто горело, хотя боли не было, и жар шел в ноги и стопы.

И вот, Исток открылся. Моя пятая Чара.

Я сидел и слушал, что изменилось. Первым делом ушло то теплое и тяжелое ощущение в затылке, которое то появлялось, то исчезало все эти дни. Ушло как будто бы насовсем. И даже спустя час никаких физических аномалий я больше не замечал.

Потому что чужой Дух, который весь этот столб пропускал через меня, больше не давил на тело. Заземление. Так это называлось, по словам Симонова, и я никогда не понимал до конца, что это значит. Теперь понял.

Все, что попадало в тело и было слабее определенного уровня, Исток просто отсекал. Порог был невысокий — по сути, лишь для общих фоновых эффектов, в прямом бою он бы не помог мне ослабить вражескую атаку. Но постоянный слабый фон, что подтачивает и гложет, растворился без следа.

— Это ты прорвался? — спросил Артем. — Я слышу, у тебя дыхание другое.

— Да, я прорвался.

Артем помолчал, что для него было событием, потом поздравил.

Дальше пошли недели, и они были похожи одна на другую, если не считать прорывов.

Прорывы шли непрерывно. Каждый день, а бывало и два в день. Я слышал их. Короткий вскрик или вдох, или просто тишина там, где только что было дыхание, и потом уже чуть другое дыхание. Некоторые объявляли. Некоторые — нет.

Роман взял Шестой на десятый день. Сказал коротко «шестой», и больше ничего. Низина его поздравила, а он не ответил.

Кто-то из северных новичков прошел за две недели с Третьего на Четвертый и с Четвертого на Пятый и второй раз объявил уже без крика — устало, будничным голосом.

Демид молчал долго, и я думал, что с ним что-то не так. Спросил, и он ответил, что ждет. Через день у него в столбе стало тихо, а когда он заговорил снова, я будто услышал другого человека.

Голоса в конце концов стихли все, кроме одного. Артем не замолкал.

Он вещал час за часом, обо всем и ни о чем. О том, какой сегодня день по его счету. О том, что лист перед носом за неделю почернел еще сильнее и теперь похож на Вязьму после пожара. О том, как он потерял ухо — три десятка разных версий, одна другой хуже. О том, что Ян ему не отвечает, и это невежливо. Он говорил это для себя, но и для остальных, я это понимал. Хотел, чтобы хотя бы что-то оставалось у них, помимо того кокона, в котором они сидели.

Я слушал и не мешал.

Дни шли. На пятой неделе, кажется, светило начало уходить. Я заметил это по тому, как серый свет в просветах над головой стал тусклее, потом еще, потом сошел совсем, и в низине стало по-настоящему темно и довольно холодно.

Лес обмяк, плети перестали тянуться, щелчки створок стали реже. Родник я открыл на девятнадцатый день после Истока. Вообще, похоже, для меня столбы были едва ли не идеальной средой для роста, куда более эффективной и полезной, чем для остальных.

Родник открыть было легче, чем Исток. Может, потому, что Исток снял с тела давление, и Столп теперь пил Дух без оглядки на побочки. Чара у самой макушки раскрылась буквально с десятой попытки, хотя обычно нужны десятки. Я направил Дух вверх, и он пошел по Столпу через все открытое, и раскупорил Родник. Шестая.

Если Исток, самая нижняя Чара, отвечал за поглощение Духа, то Родник — за его выпускание. Не в техниках, телекинезе или восприятии. За чистый выпуск Духа из тела. Родник усиливал то, что шло в мир, чистой силой: голосом, ударом без формы, всплеском энергии. Дух теперь выходил из меня прямо, без усилий, и первое, что я сделал, — это проверил, как оно работает.

— СЛЫШНО?

Голос ушел по всей низине. Не крик — именно голос, только больше моего вдесятеро, ставший не просто громче, а будто бы более глубоким и мощным.

— Слышно, — ответили сразу несколько человек. — Командир, что это было?

— Проверка новой техники после прорыва.

Помолчали. Потом кто-то сказал «нормально», а Артем выдал, что ему прекрасно, но теперь у него в ушах гудит мой голос.

Через несколько дней прошел первый месяц нашей тренировки в этом мире. И я решил, что хватит.

Не потому, что кончилось время. Потому что я слышал, как они дышат. Слышал теперь всю низину, каждое дыхание из-под каждого шлема, и дыхание это мне не нравилось.

У кого-то оно шло рвано. У кого-то с хрипом. У кого-то звучало слишком ровным, и это было, на самом деле, хуже всего, потому что так дышат ушедшие куда-то внутрь, очень и очень глубоко.

Я откопался.

Сначала земля: телекинезом, с себя. Потом кроны. Потом вытащил себя из ямы, встал, и колени поначалу подломились, так как месяц не стояли. Агата рядом высунула голову из земли, посмотрела на меня красными глазами и осталась лежать.

— Я по столбам, — сказал я ей. — Слушай небо.

Начал с ближнего.

Поднял кроны. Снял землю, слой за слоем. Статуя сидела в яме, как я ее посадил, только металл потемнел, и по стыкам, где Наташа закрывала, шли темные потеки. Флора. Она добралась и сюда, под землю. Тонкие черные корни оплели ноги статуи до колен, вросли в окалину на стыках. Но не прошли. Металл держал.

Я вытащил статую из ямы и отнес на пару метров от столба.

Вскрывать было непросто, но благодаря тому, что никто из них не затягивал внутренние ремни, было достаточно сломать только стыки плеч, бедер и шеи. Нагрудную и спинную пластину можно было оставить — они никак бы не помешали встать и размяться.

Шлем снял первым и взглянул в лицо.

Это был Тимоха — тот, что взял Третий Круг на третий день. Он смотрел на меня из шлема, и глаза у него были сумасшедшие в самом простом смысле этого слова. Я разломал остальные стыки и сорвал с него броню рук и ног, не особо заботясь о порезах о внутренние элементы.

— Тимоха.

Он не ответил. Дышал. Потом поднял голову.

— Ты… — сказал он. — Ты нас туда… ты знал? Ты знал, что там… вот это?

— Знал не все. Что знал, сказал.

— Ты не говорил про… — Он не договорил, его затрясло. — Там кто-то был. Все время, рядом. Я его слышал, он дышал мне в уши, что-то шептал, звал… Я думал, это ты, я звал тебя, а ты… это был не ты.

— Там никого не было, и ты никого не звал.

— Не было. — Он засмеялся, и смех был плохой. — Я знаю, что не было! Не было! Не было!

Я сел рядом с ним на землю. Он дышал, и постепенно дыхание выровнялось. Глаза стали другими — не сразу, за долгие минуты, но стали.

Потом я осмотрел его Духом.

Пятый Круг. Он взял уже Пятый — таланта ему было не занимать. Но Круг плыл. У любого Мага Круги выглядят как четкие диски, но у него диски плыли, размазывались по краям, краской на мокрой бумаге.

Плотность столба размывала его. Я смотрел и понимал, что это вернется в норму в итоге, но сейчас его Пятый Круг был Пятым только формально — по сути это было что-то аморфное и неопределенное.

И тело. Я прошел восприятием по телу и, помимо довольно большого числа болячек, нашел кое-что действительно опасное. На печени было плотное, размером с орех, образование.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Сейчас? — Он подумал. — Хорошо. Странно. Хорошо. Как будто я год не дышал. А как я сейчас дышу? Я сейчас дышу?!

— Дышишь, — кивнул я. — Посиди. Потом надо будет вернуться.

— Обратно? — Он посмотрел на меня. — Ты… нет. Нет, командир. Не надо обратно, я не…

— Надо.

Он посмотрел на меня. Потом на столб. Потом снова на меня. И я видел, как он ищет в себе силы отказаться, и не находит.

— Сколько еще? — спросил он.

— Не знаю. Пока я не решу.

Глава 7

Я вскрывал их одного за другим остаток дня и весь следующий. Сто три статуи. Каждую поднять, отнести, вскрыть, вытащить, осмотреть, дать подышать, спросить, вернуть, запаять — причем на этот раз буквально, пламенем, «Горном и тиглем», — невзирая на их боль, посадить обратно, засыпать, накрыть. К концу второго дня у меня самого дрожали руки.

Они были разные, когда я их вынимал.

Большинство молчали. Вываливались из доспехов, лежали, дышали, потом садились и смотрели на столбы. Некоторые беззвучно плакали, не вытирая слез. Некоторые смеялись.

Несколько бросились на меня. Не всерьез, у них не было сил всерьез, но бросились. Один вылез из доспеха и шатаясь пошел на меня с кулаками наперевес. Говорил, что я чудовище, потому что знал, потому что закопал их сюда живьем. И я дал ему дойти и раз ударить меня в грудь, после чего он сел и заплакал. Одна из девушек кричала, что я не говорил про ТАКОЕ.

Благо, после того как дышали полчаса — час, они менялись. Не все до конца, но менялись. Тот, что шел на меня с кулаками, потом сам подошел и спросил, когда обратно, и полез в доспех первым, не дожидаясь.

Слава, когда я его вынул, первое, что сделал, — попросил рассказать ему что-нибудь. Я не понял. Он объяснил, что два года рассказывал сам себе истории и теперь хочет наоборот. Я рассказал ему про сказку с волками, пропустив мимо ушей то, что месяц у него превратился в два года, и он слушал так, будто это было реально важно.

Зина вылезла, села и первое, что спросила, было: «А где Кирилл, мой брат?» У нее, похоже, все перемешалось в голове.

Физические изменения тоже были часто серьезными и у всех разными.

Но вернуть их домой я не мог.

Я думал об этом каждый раз, когда вскрывал доспех и видел, что внутри. В теории можно было дотащить самых пострадавших до разрыва, открыть, закинуть их.

Но каждое открытие было чревато. Я уже сделал их больше трех десятков и не знал, сколько нужно, чтобы кто-то там, наверху, решил, что дверь неисправна и ее надо чинить. И если открою сейчас ради троих или даже тридцати, есть шанс, что, когда придет время выводить всех, дверь не откроется вовсе. Или откроется в стену.

Троих, у кого мозги поплавились сильнее, чем у других, я оставил снаружи на подольше. Не часы, на полдня. Они сидели у края низины, там, где Дух был жиже, и приходили в себя. Но потом и их загнал обратно. Они не сопротивлялись. Один из них сказал спасибо, и я не понял, за что, но не стал спрашивать.

Миша тем временем взял Седьмой Круг. Он сказал это спокойно, вылезая из доспеха, сел, попросил воды. Ян тоже взял Седьмой. Наташа Шестой, как и Артем с Ниной. И все трое, я видел это Духом, подобрались к Седьмому вплотную: неделя, может несколько дней.

В среднем низина уже подняла всех на полтора-два шага. Вторые стали Четвертыми, Третьи — Пятыми, а некоторые Третьи, самые молодые и самые злые, перескочили сразу на Шестой. И я смотрел на их размытые Шестые Круги и не знал, радоваться или нет.

Когда возьму седьмую Чару, мы уйдем, решил я. Не раньше, потому что раньше они не наберут того, ради чего здесь. Но и не позже, потому что позже от них останется меньше, чем я готов вывести.

Седьмая, и домой.

Во второй месяц я выпускал их еще четыре раза.

Не всех. Тех, кому было хуже всего. Я слушал дыхание и знал по нему, кому пора. Откапывал в темноте, потому что светило ушло и не возвращалось. Вскрывал, вынимал, относил на край низины и оставлял на полдня. Потом обратно.

Первый раз это были трое. Второй раз семеро, и из них двое новых. Третий раз снова трое. Каждый выход был риском, и я это знал. Единым я мог накрыть только себя и еще одного, да и банально увидеть их Единый бы никак не помешал. И на третьем выходе нас едва не взяли.

Трое сидели у края, дышали, приходили в себя. Я стоял над ними. Агата лежала в нашей яме в середине низины.

Толчок пришел без предупреждения.

«Летят».

Я толкнул троих на землю, лицом вниз. Они упали, и один из них спросил: «Что?», а я сказал: «Молчи». Кроны поднял телекинезом, разорвал на два слоя и накрыл нас четверых черной тяжелой массой, будто одеялом. Времени собирать Единый не было, и оставалось надеяться только на то, что при обычном патруле они не будут так дотошны.

Звук пришел. Рвущийся воздух, низко, над самыми кронами, и тень прошла над низиной, потом еще одна. Я лежал на земле рядом с накрытыми и не дышал.

Они не остановились. Прошли над нами, над столбами, и я чувствовал, как чужой Дух лениво, без интереса щупает территорию и уходит дальше. Патруль, которому нечего было тут искать. Который шел мимо.

Через минуту звук растаял.

Я лежал еще долго, тяжело дыша. Пронесло едва-едва. Потом посадил троих на места и загнал в землю. Они не спорили. Один из них, вылезая из-под веток, сказал, что видел тень через листья и что это точно была птица.

И тем не менее на четвертый раз я выпустил сразу тридцать человек, потому что понял: если не выпущу, у кого-то из них тело покинет столб уже без хозяина.

К концу второго месяца отдышаться успели все. По разу как минимум. И за эти разы я увидел их всех снаружи, при свете Духа.

Дух столбов влиял на всех по-разному. Это было первое, что я понял. Не сильнее или слабее, а по-разному, будто в каждом теле он находил свое место и жал туда.

Наташа стала скелетом. Кожа на лице натянулась, на теле будто вовсе не осталось мышц, и руки, которые она подняла, чтобы снять шлем, я мог бы обхватить пальцами вокруг предплечья. Она посмотрела на свои руки и опустила их. Потом посмотрела на меня и спросила со слезами на глазах:

— Ты меня теперь разлюбишь?

Это была не моя Наташа. Дух разъел не только ее плоть, но и волю.

— Нет, конечно нет. — Я помотал головой, гладя ее по волосам. — Никогда.

Артем — наоборот. К концу второго месяца он раздулся так, что доспех на нем буквально трещал. Лицо стало таким круглым, что глаз почти не было видно за щеками, и он смотрел сквозь щели и продолжал говорить.

— Знаю, — сказал он раньше, чем я открыл рот, — я как боров. Меня Ян не узнает.

— Ян тебя не видит, он в столбе.

— Тем лучше.

У кого-то высохли пальцы, стали серыми, твердыми и не гнулись. У девушки из Вязьмы поменялся цвет волос. Были русые, стали белые — полностью, до корней, как у Агаты. Она увидела прядь, когда я снял шлем, и долго держала ее перед глазами.

Один случай был срочным.

Я услышал это ночью, по дыханию. Нашел его, откопал и увидел, что поножи слева разошлись по шву. Нога внутри раздулась, мышцы выросли так, что расперли железо, и он кричал сквозь зубы, потому что она продолжала расти.

Поножи я срезал за секунду. Нога вывалилась наружу — огромная, вдвое больше правой, вздутая, с жилами, — и он закричал уже в голос. Через полдня она стала почти нормальной. Почти. Он попросил посадить его обратно.

Сам я практически не страдал. Тело Практика с каждой Чарой становилось плотнее, Исток снял давление, и то, что в остальных плавило Круги и растило опухоли, во мне отзывалось разве что тяжестью в Столпе. Я сидел в своем столбе, рос, слушал, как они дышат, и знал, что расту за их счет. Не в том смысле, что беру у них. В том, что они платят за то, за что я не плачу.

Зарод пришел на восьмидесятый день всего этого. Я чувствовал его приближение дней десять. Столп был полон до невиданного, а Дух в нем был почти твердым и искал выхода. Чару Зарода я знал хуже других, потому что про нее почти ничего не знал Симонов.

О том, что дает Зарод, тем не менее знал, и это было довольно странно на самом деле. Плодовитость. Увеличение вероятности оставить потомство.

Сейчас мне явно было не до детей, но из песни, как говорится, слов не выкинуть.

Я направил. Дух пошел вниз по Столпу, почти к Истоку, но остановился сантиметров на двадцать выше него.

Это было сложнее Родника, но легче Истока. Врата подавались со скрежетом, и я держал нажим очень долго, пока скрежет не кончился и не стало тихо, а потом лопнуло.

Седьмая Чара.

Я сидел и ждал, что изменится. Не изменилось ничего. Столп стал шире, Дух заполнил его, тело приняло, но и все. Ни нового чувства, ни нового умения. Плодовитость. Я усмехнулся.

Симонов, впрочем, был прав, что это не бесполезно.

Маги и Практики рождали детей плохо. Дворянин с тремя женами к сорока годам мог иметь одного ребенка, ну двоих, и это считалось нормой. У Аркадия Кавелина было больше двадцати сыновей и дочерей, но почти все они родились от наложниц, которых у него было столько, что их не считали. От законных жен же всего трое.

Это знали все, и никто не знал почему, будто это был закон, вшитый в саму силу, не позволявший могущественным размножаться бесконтрольно. Да, в бою Зарод не стоил ничего. Но для будущего рода, для того, чтобы тебя кто-то пережил, был ценнее любых других Чар.

Я подумал о Наташе и о том, что этот разговор мы не вели никогда и что по возвращении, возможно, придется. Но сейчас уж точно не время об этом думать.

Привычно взялся за Кольцо.

После каждой Чары я перестраивал его, расщеплял, раскладывал, имитировал Круг. Теперь нужно было изобразить Восьмой. Я начал, и Дух пошел в Кольцо, как шел всегда, но вдруг что-то изменилось.

Он пошел из всех семи открытых Чар, отозвавшихся разом. Каждая дрогнула снизу от Истока до Родника наверху, в них зазвучал один общий гул, и этот гул пошел в Кольцо весь, всей силой семи. Не по моей воле. Сам.

Я на секунду испугался, потеряв контроль, дернулся остановить, схватить, вернуть. Но потом понял, что ничего плохого не происходит.

Слушал, вглядывался в то, что делает Дух, но тот не рвал, не ломал и не уходил. Он собирался. В Кольцо и дальше из Кольца: в две точки, которые я использовал давно, с самого Ядра, раньше всяких Чар.

Лада и Леля. Две парные точки в груди, через которые проходили мои Кольца, с тех пор как стал Практиком, но которые я никогда не открывал в прямом смысле.

Теперь мой Дух, похоже, решил, что время пришло. Я отпустил его и дал ему идти, куда захочет.

Дух шел из семи Чар в Кольцо, из Кольца — в две точки, и точки принимали. Я чувствовал, как они наполняются, как в них появляются врата, и как врата эти раскрываются сами, без сопротивления, будто ждали все эти годы.

Лада. Леля. Восьмая и девятая Чары за раз.

Прирост объема Духа, однако, был очень мал. Вдвоем они не тянули даже на одну обычную Чару, лишь на треть, или, может, на половину. Но их главная сила бы в другом.

Я пошевелил рукой, сжал пальцы. Мышцы отозвались иначе — тверже, будто в них прибавилось силы. Так это и было, как понял после нескольких проверок. Лада и Леля усиливали мощь физических ударов: не выносливость и не живучесть, а именно боевую силу.

Так что жаловаться грех, тем более что в моем положении любой прирост был подарком.

Итого девять. Симонов писал о двенадцати и о Зерне за ними, и я никогда даже не думал, что заберусь так высоко и так быстро. Теперь до полного завершения уровня Чар мне оставалось всего три, хотя я понятия не имел, где они и в чем их суть. Вообще, по ощущениям, в теле уже просто не осталось мест, где могли бы открыться новые Чары. Но это я намеревался выяснить со временем.

Потом сидел и слушал, как девять Чар слаживаются. Это заняло еще пару часов. Дух ходил по Столпу вверх и вниз, находил новые места, обживал, а я сидел с закрытыми глазами и не мешал.

Когда все встало, я собрал голос в Родник и спросил:

— Слышно меня?

Голос пошел по всей низине, над столбами, над черной обмякшей флорой, в темноту.

Ответили не сразу. Сначала один голос, потом другой. Половина промолчала, но объявлял я, на самом деле, скорее себе.

— Слышно, командир.

— Слышно.

— Тут.

— Я взял Восьмой Круг, — сказал я. — Хочу знать, как у кого дела. Если никто не стоит на грани прорыва, я бы двигался обратно. Домой.

Помолчали. Потом до них дошло.

— Домой!.. — сказал кто-то, и в голосе было столько, что я не разобрал слов дальше.

— Поздравляю, командир. Восьмой. Ты понимаешь, что это… Нет, домой! Да.

— Мне до Восьмого еще очень долго, — это Ян. — Давайте возвращаться.

— У меня тоже Седьмой, — Наташа. Голос был слабый, но ровный.

— Наташ. Ты как?

— Потом, — сказала она.

— И у меня, — Нина.

— И у меня, — Артем. — Я, правда, говорил. Никто не слушал.

Кто-то мог не ответить, но даже уже этого было более чем достаточно, чтобы считаться впечатляющим результатом. Седьмых Кругов, считая Мишу, уже было пятеро, а скорее всего, больше: другие были слишком погружены в себя. Шестых и Пятых тоже стало, мягко говоря, немало, а Вторых, Третьих и Четвертых не осталось вовсе.

Два месяца и три недели.

— Возвращаемся, — сказал я. — Кто против?

Никто не был против, разумеется. Гул пошел одобрительный, усталый, и в нем не звучало ни одного «нет».

Но потом я понял, что Миша молчит, хотя по идее из-за Шестого Круга в самом начале он должен был меньше всех пострадать от побочек. Я позвал его отдельно, но он молчал. А значит, не мог ответить. И повод для этого мог быть только один.

— Ждем день, — сказал я низине. — Миша прорывается.

Ждали день.

В столбе снаружи прорыва почти не видно. Дух так плотен, что всплеск в нем тонет камнем в реке, к тому же я сам сидел в таком же столбе и через две плотности не различал ничего.

Но слушал дыхание. Оно менялось. Медленнее, глубже. Потом на какое-то время исчезло совсем, и я напрягся, но потом оно вернулось.

— Восьмой! — сказал Миша с искренней радостью в голосе.

У меня перехватило дыхание. Настоящий Восьмой Круг. Я сам не смог бы предстать перед проверяющими Империи, демонстрируя им свои фальшивые Круги-Кольца, как бы ни хотел.

Но Миша достиг настоящего Восьмого Круга, а значит, Смоленск-2 в ближайшем будущем ждало полное обновление. Правда, еще это значило, что Кость, узнав про Мишу и меня и поняв, что им уже в любом случае конец, буквально взбесится и войдет в режим самоубийцы. Что же, мы были тут именно для того, чтобы к этому подготовиться.

Низина загудела во второй раз. Громче первого. Кто-то кричал, кто-то смеялся, Артем сказал, что это уже нечестно, а Ян — что честно, и это были первые слова Яна, обращенные к Артему за два месяца.

— Теперь все, — сказал я. — Возвращаемся.

Никто не был против. И на этот раз ждать было некого.

Я откопался и вылез. Темнота безлунной ночи мне не мешала, хотя черный лес на черной земле попросту сливался.

— Я скоро, — предупредил всех. — Слетаю к разрыву, посмотрю, как там. Потом вернусь и всех выкопаю.

— Не задерживайся, — сказал Артем.

Агата вылезла следом. Я поднял ее телекинезом, и мы пошли над кронами к пустоши тем же путем, что и почти три месяца назад.

Летел я быстро. Даже быстрее, чем рассчитывал. Девять Чар против четырех — и воздух, который раньше держал меня водой, теперь просто был.

И все равно она почуяла первой.

«Впереди люди».

Я остановился в воздухе.

— Сколько?

«Не знаю. Несколько. Не летят. Стоят».

Стоят. У разрыва, очевидно.

— Возвращайся, — сказал я, — в столб. Заройся и жди меня.

Она посмотрела на меня красными глазами, и по нити пришло короткое несогласие. Потом развернулась и ушла назад, оставив меня одного над черным лесом.

Единый я собрал на себя. Сейчас, чтобы собрать достаточное для маскировки количество, понадобилось меньше минуты. Потом опустился на землю между стволами и заскользил дальше у самой земли, под кронами, поднимая перед собой телекинезом плети и ветки и опуская их за спиной так, чтобы сверху лес оставался целым. Шел медленно. Здесь я знал каждую тропу.

Дорога в таком летяще-пластунском стиле заняла почти полчаса, но никто не обращал на меня внимания. Лес спал, обмякший в темноте, и плети висели, ни к чему не пытаясь тянуться.

За полкилометра от пустоши я почуял их сам. Не как Агата, но почуял чужое присутствие. Однако восприятие Духа использовать не рискнул, чтобы не выдать себя.

Пустошь, серая и плоская, открылась между стволами, и в ее центре, у той точки, где находился разрыв, что-то стояло. Я лег на землю у самой кромки, за последними корнями, и всмотрелся.

Оборудование. Я не знал, как это назвать иначе. Три предмета — высокие, в рост человека, темные, на ножках, — и между ними натянуто что-то, чего я не видел глазами, только духовным зрением: тонкая, дрожащая и колеблющаяся сеть энергии. Один предмет был круглый, вроде барабана, и медленно вращался. Другой стоял неподвижно и светился по граням. Третий будто был погружен в дымку.

И у каждого из них стояло по человеку.

Они выглядели расслабленными и, кажется, о чем-то разговаривали. Спокойно, без спешки. Один показывал рукой на место разрыва, другой смотрел на круглый предмет и что-то отвечал, третий, кажется, вставлял то и дело комментарии. На них была одежда, какой я не видел на смотрителях: светлая, длинная, с маленькими знаками на груди, которых я не мог разобрать.

Они и правда не спешили. Один сел на корточки у круглого предмета и что-то поправил. Предмет замедлился, потом снова завращался, но уже в другую сторону. Другой прошел к Точке, встал на нее ногами, постоял, вернулся. Третий начал что-то записывать — я видел движение руки. Они работали.

Я лежал за корнями, Единый закрывал меня от них, и я знал, что меня не видят и не чуют. Знал, что могу лежать так сколько угодно. И знал, что это уже не имеет значения.

Смотрители летали на каждый мой крик о волках и никак не могли понять, в чем дело, поэтому решили вызвать спецов, чтобы те установили капканы.

Мы опоздали.

Глава 8

Я лежал за корнями и перебирал то, что у меня было из возможностей.

Отвлечь их? Чем? Бросить с той стороны пустоши что-нибудь шумное, чтобы двое побежали смотреть, а третий остался у Точки один? Один против одного. Не, полная лажа, а не план.

Обмануть? Подойти открыто, в такой же светлой одежде, и рассказать, что я с соседнего поста? Тем более чушь.

И тут до меня дошла простая вещь. Я перебирал, как обойти трех Сфер, потому что три месяца назад передо мной были Сферы семи Кругов, а у меня было четыре Чары. Четыре против них было как камень против стены. Но сейчас во мне было девять.

Я прикинул честно, без скидок. По объему девять Чар давали уже примерно столько, сколько лежит в Сфере семи Кругов. Не больше, пожалуй, почти вровень.

Так что объем был. Качества не было. У них Эфир, у меня Дух, и в лоб мой Дух просто сгорит об их Эфир. Просто объем эту разницу не закрывал. Но был Единый.

В бою я его пока применять не мог. Единый внутри тела мне давался, но свободно гонять его по руке в удары, тратить точно выверенными порциями, поправлять на ходу — все это требовало такого контроля, какого у меня еще не было. Единый в бою рассыпался бы на первом же движении.

Но копить его я умел. За минуту собрал на себя столько, сколько три месяца назад собирал бы полчаса. Значит, можно было накопить, сколько влезет, и потом отдать это все разом.

Единый по качеству, думаю, даже превосходил Эфир. Ну, с поправкой на разницу стадий, можно было считать, что мой Единый был ему примерно равен. Значит, один удар получится нанести в полную силу, не беспокоясь о просадке по качеству.

Один удар. Потом я снова останусь с обычным Духом, и все пойдет по-старому.

Хватит ли одного? Я не знал. Но три месяца назад я даже не мог задать такого вопроса. И кажется, другого способа реально не было.

Единый потянулся во мне вдоль Столпа, плотный, в разы плотнее моего собственного Духа, и согрел изнутри, будто выпитый кипяток. В левой руке, где чувствительности почти не осталось, он ощущался только как тяжесть.

Оставалось посмотреть на техников и понять, чего мне ждать.

Восприятие Духа через Око я по-прежнему включать не мог — оно сбивало маскировку Единого. Но духовное зрение через Дар маскировку не трогало. Сеть между приборами я уже видел им. Людей пока не трогал, потому что помнил корабль и черного судью, который почуял, как я его проверяю, и обернулся.

Но тогда он был сильнее меня в несколько раз. Касание, не считая особых случаев вроде Фаи, мог чуять только тот, кто значительно сильнее. Эти трое, если я не ошибался, намного сильнее меня уже не были.

И я взглянул.

Сферы, ожидаемо. Но даже не семи, а всего шести Кругов. Так что никто из них не обернулся.

Я отполз назад, за стволы, поднял перед собой плети телекинезом, опустил за спиной и пошел обратно к низине, потом взлетел. Агата вылезла мне навстречу.

Сев на гряде, где считал столбы в первый день, я собрал голос в Родник.

— У разрыва люди Империи. Трое. И уходить не собираются. Обойти их нельзя. — Я помолчал. — Я их вырублю, об этом не беспокойтесь. Вам нужно вылезти, привести себя в порядок и быть готовыми лететь. Как только я их сниму, идем домой.

Низина помолчала.

— Ты один против трех Сфер? — Это был Ян.

— Да.

— Саш, — Наташа, — ты уверен?

— Уверен.

Пауза была короткой. Потом Артем сказал: «А, ну тогда ладно».

— Спайки ломайте, — продолжил я. — Герметичность больше не нужна. И выкапывайтесь. Кто может помочь соседу — помогайте.

Я тоже занялся, подняв землю у первого столба.

Она пошла вверх пластом, черная, тяжелая, с корнями. Следом за шлемом показались плечи, грудь. Человек в доспехе сидел в яме в той же позе, что три месяца назад, с руками на коленях. Спустя пару секунд начал шевелиться, ломая физическим усилением спайки.

Я поднимал их одного за другим. У некоторых столбов работать приходилось дольше: там плети ушли под землю и оплели доспех снаружи. У других земля поддавалась свободно.

Металл трещал все громче. Сначала в одном месте, потом в нескольких. Спайки, которые Наташа тянула почти сутки, а я потом перепаивал пламенем, лопались с сухим щелчком, и по низине пошел разнобойный треск, с каждым мигом все громче.

Не у всех выходило, однако. Кто-то слишком погрузился в себя, кто-то не понимал меня, потому что его разум захватило безумие, кто-то после всего этого времени оказался слишком слаб из-за дестабилизации Кругов.

В общем счете таких насчитал около сорока. Лететь они бы не смогли. Даже стоять могли не все.

— Кто сам не полетит, того понесут, — сказал я. — Демид, Гриша, разберитесь кто с кем. Пары мне нужны до взлета.

— Уже, — сказал Демид снизу. — Считаем.

И вдруг я задумался о доспехах, которые все до сих пор тащили на себе.

Они были тяжелыми. Большинство из них — точно. В них было тесно, в них медленнее летелось с учетом общего истощения, и, главное, все, кто просидел тут три месяца, давно их переросли. В том смысле, что для них эти конкретные доспехи уже не представляли никакой реальной защиты на тех уровнях боя, на каких им предстояло сражаться. Теперь в низине не осталось никого ниже Пятого.

— Доспехи оставить, — сказал я.

— Как оставить? — Это был Илья, из глубины низины. — Совсем?

— Совсем. Снимайте, они вам больше не нужны.

— Саш, это же родовая ковка.

— Мы их сами ковали в форпосте!

— Я знаю, сколько они стоят, — вздохнул я. — Но если вы будете без доспехов, шанс на побег у нас будет выше. И даже один процент сейчас критичен. Снимайте.

Спорить не стали. Я думал, будут, и заранее собирал доводы, но никто больше ничего не сказал. Похоже, три месяца в плену этих самых доспехов решили спор без меня, и изначально спорили чисто из привычки.

Через минуту в низине гремело. Нагрудники глухо падали на землю, в мягкий черный грунт. Кто-то стягивал через голову подкольчужник. Кто-то сел прямо на землю и стаскивал поножи, ругаясь сквозь зубы, потому что ноги буквально не гнулись. И хотя ткань на некоторых после разного рода воздействий Духа сильно поизносилась, а на ком-то одежды и вовсе не осталось, никто не стеснялся. Стесняться тут давно было уже нечего и не перед кем.

Наташа расстегивала наплечники женщине из людей Демьяна, у которой пальцы не брали пряжку, и говорила ей что-то вполголоса. Женщина кивала, но глядела при этом поверх ее головы, куда-то в пустоту.

Илья стянул шлем, повертел его и с размаху надел на обломанный сук, а потом начал орать на него что-то про то, что тот испортил ему жизнь. Демид разделся по пояс и медленно, с удовольствием разводил плечи. По его спине и плечам шли опухоли, твердые на вид и зеленоватые.

Слава выбрался из нагрудника, взял его за ремни, и со всей силы впечатал в землю. Потом еще раз и еще.

Кто не мог сам, с того снимали. Артем стащил поножи с парня из северных, взял его под мышки и поставил на ноги. Парень постоял, качнулся и сел обратно, и Артем сел рядом с ним, не отпуская плеча.

— Не спеши, — сказал он. — Полетишь у меня на горбу, невелика честь.

Куча железа выросла у каждого столба. Я сваливал все телекинезом в те же ямы, где люди просидели три месяца, вдавливал поглубже, в самую жирную землю у корней, и задвигал сверху пластами, которые снимал до того. Не знаю, был ли смысл в такой конспирации, но лучше оставить как можно меньше улик.

И вот, сто три человека стояли передо мной без железа, в белесом свете столбов, и на тех, кого я надеялся получить, они походили мало. По силе выросли, да. Два-три Круга каждый, некоторые даже четыре. Но тела за этой силой не поспевали. Дух выжал из них все, что смог.

И глаза. Я смотрел на лица, и почти в каждом было что-то, за что вполне можно загреметь в дурку. Кто-то тихо, без причины смеялся и никак не мог остановиться. Кто-то глядел мимо меня, в темноту между столбами, и я не был уверен, что он вообще меня видит.

Я утешал себя тем, что это не реальные заболевания, а эффект сверхплотного Духа, и, значит, когда Дух выветрится, это пройдет. Но не мог поручиться, сколько времени на это уйдет, да и, честно говоря, даже не был уверен, что это и правда так работает.

— Стройтесь парами, — сказал я. — Кто несет, тот слева. Я хочу видеть каждую пару. Летим, когда все соберутся.

Низина зашевелилась. Демид пошел вдоль столбов, называя имена, Гриша шел с другого края, и пары вставали одна за другой. Вразнобой, медленно, но вставали.

Единого во мне стало больше, контроль вырос, но кокон маскировки по-прежнему выходил в лучшем случае человек на десять, а никак не на сто. Так что летели мы открыто над кронами, одной толпой, и любой увидел бы нас издалека.

Демид тащил парня из северных, обхватив его поперек груди, и парень висел у него на руках тряпкой. Наташа несла кого-то из людей Демьяна и время от времени что-то ему говорила. Слов было не слышно, но он кивал.

Я шел впереди и выше и продолжал собирать Единый.

Он оседал по Столпу пласт за пластом, и от каждого пласта в груди прибавлялось тепла, будто где-то во мне топили печь. Ниже груди свободного места уже не осталось — там он спрессовался до отказа. Я начал класть его в плечи, потом в шею. Сколько еще влезет, я не знал. Оказалось, что много.

Агата летела рядом, на телекинезе, чуть ниже меня. Ветер рвал белые волосы, закидывал их на лицо, и она даже не поднимала руки их убрать. Она смотрела вперед — туда же, куда и я.

Пустошь была еще далеко, километрах в пяти, когда по связи пришло короткое и резкое:

«Они напряглись. Смотрят сюда».

Я не стал ничего никому объявлять. Просто отпустил все девять Чар разом, впервые с тех пор, как они появились, и ушел вперед.

Разгон вжал меня спиной в мой же Дух всем весом, будто сзади подставили стену.

Воздух, который еще секунду назад просто был, ударил в лицо и грудь, в глаза. Я успел подумать, что глаза надо закрыть, и закрыл их, благо скрывать восприятие Духа уже ничто не мешало. Лес внизу смазался в сплошную черную плоскость. Пустошь из точки стала пятном, из пятна развернулась в поле.

Все это заняло меньше, чем я досчитал бы до пятнадцати. Никогда так быстро не летал. Даже близко.

Единый я выпустил за полверсты до них. Весь разом, от темени до подошв, и он развернулся плоской стеной в три моих роста и в несколько десятков метров ширины. Стена полетела передо мной, ускоряясь от меня, и так рвавшего воздух на огромной скорости.

А потом воздух взорвался.

Грохнуло так, будто небо лопнуло по всей длине прямо над головой. Он ударил в спину, а я шел за стеной. Пустошь внизу поднялась серой пылью на дыбы и потекла назад сплошным валом. Деревья по кромке легли веером, корни выскочили из земли черными кулаками. Трое у Точки вскинули руки, и перед ними вспыхнули тусклые, торопливые щиты.

Стена Единого врезалась в щиты и смяла их, будто бумагу. Духовным зрением это было видно отчетливо, до мелочей. Эфирная пленка у каждого из троих вмялась, собралась складками и лопнула, и в дыры ударил тот же воздух, который рвался вокруг меня.

Троих сорвало с места и понесло. Одного приложило о его же барабан — барабан треснул и подпрыгивая покатился по пустоши. Двое других пролетели кувырком метров тридцать. Сеть вокруг разрыва мигнула и погасла.

Но я не дал себе выдохнуть. Единый ушел полностью. Вдоль Столпа осталась гулкая пустота, а в ней мой собственный Дух — обычный, который об Эфир сгорает втридорога.

Сфера шести Кругов, даже помятая, оставалась Сферой шести Кругов, и обычным Духом ее еще нужно было взять. Я довернул в воздухе через корпус и сначала пошел на того, что у барабана.

Но он лежал на спине, раскинув руки, и не двигался. Светлая одежда была разорвана на груди, лицо в пыли. Он был жив, очевидно, но его Сфера в груди была похожа на свечу на ветру. Его я даже трогать не стал. Он и так был не здесь.

Двое других не отключились, но и какой-либо боевой стойки не приняли. Вместо этого они почти одновременно просто сели на землю посреди пустоши, в пыль.

Один смотрел на свои руки, поворачивал их ладонями вверх и вниз. Другой смотрел туда, где только что стояли приборы, и рот у него был открыт. Ни у одного не поднялось даже намека на защиту.

Я просто не поверил, что так бывает, и устремился в бой.

Первого ударил слету. Духом, собранным в ладонь, с разворота в затылок, — для начала вполсилы, потому что ждал щита и держал запас на пробой. Но щита не было. Голова дернулась, тело сложилось и легло лицом в пыль. Все.

Я завис над ним, развернулся и прошелся духовным зрением по кругу, до самых деревьев. Пусто. Пустошь, три тела, разбитые приборы, оседающая пыль. Никого больше. Никакой засады.

Только тогда третий все-таки поднял руки.

Из ладоней у него полезло такое, чего я прежде не встречал. Ближе всего это было к молнии, но к молнии, которую терпеливо и подолгу связывали в некий узор. Белая с синевой поросль тянулась от его пальцев вверх и вширь, дробилась на ветви, ветви сходились в узлы, и каждый узел разгорался на свой лад. Потянуло грозой. Волоски у меня на руках поднялись.

Духовное зрение в этой вязи почти ничего не разбирало. Сложность там громоздилась такая, что от одного взгляда ломило за глазами. Но при этом применял он технику из рук вон плохо.

Узлы цеплялись один за другой вкривь и вкось. В вязи чернели прорехи. Одна ветвь вовсе ушла в землю и горела там впустую, ни к чему не подвязанная.

Я вбил алое пламя в самую широкую прореху. Оно прошло между ветвями и разодрало вязь надвое. Полыхнуло белым на всю пустошь, и я на вдох ослеп обычными глазами.

Когда проморгался, плетение уже осыпалось. Ветви тухли одна за другой. Узлы с сухим треском лопались, отработанный Эфир стекал в грунт, и под сидящим расползалось дымящееся пятно.

Бить Духом я не стал. Снизился и въехал ему кулаком в висок. Без затей, только Дух в костяшках, чтобы не убить. Он мягко, почти бережно завалился набок и затих.

В ушах после вспышки звенело, и на языке осел вкус металла — вроде того, что стоит возле грозовой тучи. Я сплюнул и огляделся.

Пустошь смолкла. Серая пыль оседала лениво, повисая в воздухе седыми полотнищами, и сквозь них процеживался красный свет. От первого удара через всю равнину лежала широкая борозда с оплавленным дном.

Троих я сволок телекинезом в одну кучу возле Точки и обвязал Духом. Теперь стоит кому-то из них потянуться к Эфиру, и узел дернет меня тревогой, а подскочить и снова вырубить я всегда успею. Головы у них потом будут болеть очень сильно. Но они будут живы, что для них явно было благом.

Вблизи все трое выглядели неожиданно обыкновенно. Немолодые лица под слоем пыли, у того, что с молниями, — седина на висках. Руки гладкие, ни одной боевой мозоли, зато пальцы в темных точках, вроде въевшейся окалины.

Я уселся на краю Точки дожидаться своих. Двукратная тяжесть давила на плечи привычно, как разношенный доспех. А я сидел и пытался понять, что же это сейчас произошло?

Бой я перебрал с первого движения. Начальный удар вопросов не вызывал. Единый ударил им в щиты, и щиты лопнули. У любых Сфер бы лопнули. Но дальше я пошел с одним голым Духом на пару Сфер шести Кругов, и в моем понимании они просто обязаны были навязать мне настоящий бой.

Один вместо этого опустился в пыль с одного тычка. Второй свил невиданную мной штуку, явно такую, что, попади она правильно, стала бы той еще головной болью, но сломать ее оказалось не сложнее, чем магию какого-нибудь Пятого Круга.

Настолько сильнее за три месяца я стать не мог, даже с девятью Чарами. Причина, стало быть, не во мне. И я довольно быстро ее понял.

Все Сферы, кого я знал, были уникумами, гениями или как минимум закаленными ветеранами многих сотен сражений. Любой годами дрался за свою ступень, потому что на Смоленске-2 к Сфере иной дороги попросту нет.

Этих троих я мерил той же меркой. Но мерка планеты третьего эшелона сюда не подходила.

Мир Истока явно был необычным и отправить сюда обычных людей чинить разрыв, питающий Духом целую планету, не могли. То, что драка в их ремесло не входила вовсе, в таком свете было неудивительно. Кому придет в голову натаскивать на бой механика или инженера?

Заикнись при мне кто-нибудь о подобном три месяца назад, и я бы покрутил пальцем у виска. Сфера в шесть Кругов, за всю жизнь ни с кем нормально не дравшаяся? Нонсенс. Но тут это, похоже, было вполне нормально.

Тем не менее смотрители явно были слеплены из другого теста. Они точно умели драться, и сила Сфер семи Кругов делала ситуацию только опаснее. Нужно срочно возвращаться.

Единый я собрал на Точку за минуту, не дольше. Разрыв разошелся там же, где и всегда, серой прорехой выше роста, и с той стороны показался косой желтый свет сквозь ели, снег.

Мои ребята появились спустя минуту. Растянутая, неровная толпа ползла над самым лесом.

— Проходим по двое! — крикнул я. — Сразу с тем, кого тащите, чтобы не задерживаться!

Первым приземлился Ян. Обвел глазами связанных, приборы, вывернутый по кромке лес, промолчал и шагнул в разрыв вместе со своей ношей. Я укутал их Единым плотно, в несколько слоев. Тест куснул еле-еле, уколом. Парни провалились сквозь прореху.

Артем сел следом и выдал «ого». Обвел взглядом расколотый барабан, кивнул мне и тоже нырнул в разрыв со своей парой.

— Дальше, дальше! — крикнул я. — Не задерживаемся!

Пошло очень ходко. Я обматывал Единым и отпускал в разрыв. В какой-то момент с той стороны показалось лицо Демьяна — одного из тех, кто решил остаться. Я выдохнул: за те почти три месяца, что мы тут были, на той стороне ничего не случилось.

Кто-то ронял на ходу «до встречи, командир». Иные помалкивали и лишь таращились на прореху, хотя уже входили в нее раз.

Усталость почти не копилась. Три месяца назад это было очень тяжко, даже когда я отправлял их по одному. Теперь Столп отдавал Единый без запинки, и тут же добирал свежий. И хотя на двоих в любом случае уходило больше сил, чем на одного, пропускная способность явно выросла, как и скорость.

Продолжая работать, я смотрел на небо, то и дело вырубая приходящих в себя техников, и чем короче делалась очередь, тем меньше мне это небо нравилось. Пустота настораживала.

Я прибавил темп.

Оставалось семеро вместе с Агатой, когда по нити пришло:

«В воздухе. Идут быстро».

Я обернулся туда, куда указывал ее разум. У кромки неба над лесом темнела крапина. Рядом вторая. Третья, четвертая… я бросил считать и сосредоточился на их скорости.

Сколько прошло с моего удара Единым? Около сорока минут, навряд ли больше. Стало быть, один из тех троих дотянулся до сигнала прежде, чем лег. Или сеть, погаснув, доложилась сама. Разницы уже не было никакой.

Передо мной оставались Ян с Мишей, Наташа, Артем с Ниной, Демид. И Агата.

Десять фигур над дальним лесом перестали быть крапинами. Клин шел низко, над самыми макушками, и воздух перед ним рябил, вроде марева над костром. Как и волна Единого, что я отправил, они двигались быстрее звука через этот воздух.

— По трое, — сказал я. — Нина, Демид, Артем. Быстро ко мне.

Я обмотал их одним Единым, потом кромку разрыва потянул остатком в стороны, чтобы вся тройка прошла разом.

Прореха подалась, хотя край у нее не разорвался, а скорее растекся. Я толкнул троих. Пятьдесят секунд и они прошли, но тест приложил меня в грудь открытой ладонью, всерьез. За троих цена была куда больше, чем за пару.

— Ян. Миша. Наташа.

— Замыкающей пойду я, — сказала Наташа.

Я ничего не сказал, только сделал как запланировал. Снова обмотка, снова растяжка. На это Единого уходило в разы больше, чем на подготовку к тесту. И при этом тест на троих был все равно не сахар. Единого оставалось во мне на самом донце. Я выскребал его до дна, не успевая создавать новый в такой спешке.

Тройка прошла, я почувствовал, как они упали на землю с той стороны. А потом я упустил баланс. Внимание расползлось, и Единый внутри рассыпался. Разрыв тут же затянулся. Без звука. Был и кончился.

Я остался на Точке. Пустошь передо мной лежала перепаханная, вся в свежих бороздах под неосевшей пылью. Агата стояла за мной. Десять крапин над западным лесом доросли до людей, пусть пока и крошечных.

Снова. Копить Единый снова, с нуля, в то время, какое еще есть.

По нити ударило резкое, бессловесное. Картинка. Агата несется по пустоши на запад, клину навстречу, потом бросается вбок и клин заворачивает следом. Пока ее гонят, я успеваю.

— Нет.

«Ты не успеешь».

— Нет.

Она рванула, но я перехватил ее телекинезом, поперек плеч и пояса, и переставил за собственную спину, впритык. Сейчас я уже был куда сильнее нее.

— Нет, — сказал я. — Ты стоишь за мной и ждешь.

Закрыл глаза.

Секунда, десять, двадцать… Разрыв открылся сзади — очень узкий, какой-то мерцающий. Видимо, тонкой нити Единого было недостаточно для нормального открытия. Я почуял его лопатками, не оглядываясь. Еще секунд пятнадцать хотя бы стабилизировать…

Духовным зрением я поймал его раньше глаз. Серп. Иного слова не подобрать. Узкая гнутая полоса Эфира, в руку шириной, длиной в мой рост, отпущенная кем-то из десятерых с такой дали, что глаза увидели один блеск. Полоса шла над лесом с ужасающей скоростью.

До меня серпу оставались секунды.

Единый можно было бросить навстречу. Он принял бы серп, пусть не весь, но остановил бы. Только тогда на кокон для теста не останется ничего, и разрыв позади не впустит нас с Агатой.

Стало быть, Единый в кокон. А навстречу пойдет то, что есть.

Я вырастил заслон. Весь Дух, сколько было в Столпе, слоями, и сверху алое пламя двумя пластами. Жаль, что моей секиры не было со мной, хотя Наташа очень заботливо привезла ее обломки из тайги. Заслон встал в трех шагах, поперек всей пустоши, в мой рост. Половину внимания забрал он. Вторая половина создавала вокруг нас с Агатой кокон из Единого. Тонко, но хоть как-то.

Серп дошел без звука. Вообще, звук у него, наверное, имелся, но отстал по дороге.

Он вошел в заслон и пополз насквозь, как нож сквозь масло. Медленно в моем растянутом смертельной угрозой восприятии, но, по сути, почти не замедлившись.

Слои Духа лопались перед ним по одному. Алое пламя обгладывало его кромку, полоса тускнела и худела, но совсем незначительно. А потом следующий заслон в том месте, где она проходила, осыпался пеплом.

Серп пробился на мою сторону и ударил мне в грудь, пониже правой ключицы. Боль я почувствовать не успел. Толкнуло так, будто в меня с разбега влетел Вирр, под ударом захрустело. Никак не одно ребро.

Смело с места и понесло спиной на разрыв.

Успел я одно. Стянуть кокон. Два отдельных, мой и Агатин, я смял в один общий и влил туда все, что наскреблось. Агату, стоявшую за спиной впритык, снесло мной же.

Разрыв принял обоих, и тест навалился всем весом. Но кокона я не отпускал сколько мог. И еще чуть сверх того.

А потом воздух сменился. Стал легким, холодным. Пахло хвоей и сырой землей. Тяжесть, что три месяца висела на плечах, снялась, и тело показалось чужим.

Я лежал навзничь на потрескавшейся земле, и надо мной покачивались ели.

Разрыв пропал. Единый иссяк, резонанс закончился, и он просто исчез. Последний лоскут духовного зрения, какой еще теплился, донес мне это и погас.

Перед елями возникло лицо. Наташа. Она кричала кому-то через плечо, рот раскрывался, но звук до меня не долетал.

Потом ушло и лицо, сменившись чернотой.