Пламенев. Книга XII

Глава 1

Маленькая скрюченная фигура. Сжатая в комок, колени к груди, руки обняли колени, голова упала на них. Во льду, в двух шагах от меня, висела совсем юная девушка. Почти ребенок.

Последние два шага льда мы снимали четверть часа.

Вернее, снимал я. Вирр лег у входа в тоннель и смотрел, а жег я один самым краем алого, тонкой пленкой тепла, слизывая лед по пальцу за проход. Торопиться тут было нельзя, это я понимал уже без его подсказок.

Лед, наконец, сошел. Фигура выпала из него разом, и я подхватил ее на руки над самой водой на дне тоннеля и сразу, первым же движением, замотал в свой плащ. Мех сомкнулся, и наружу осталась торчать только голова.

На прогалине положил ее у самого входа в тоннель и присел рядом.

На вид девушке было немного лет, самый порог взрослости. Скуластое, широкое в кости лицо, кожа темнее моей даже сквозь смертную бледность. А волосы были густые и белые. Не седые или выцветшие, а чисто-белые, как первый снег.

И вроде она была цела. Ни обморожений, ни ран, кожа гладкая, губы сомкнуты спокойно, лицо разглажено, как у спящей. Казалось, ткни пальцем, и проснется. Но духовным зрением я видел пустоту.

В любом живом теле: в человеке, в мыши, в дереве, — есть Дух. В ней не было ни искры. Ни грамма. Тело лежало передо мной, как остывшая печь, выметенная дочиста, и по всему, что я знал о мире, оно было мертво. Давно и безнадежно мертво.

Тогда почему оно выглядит так живо?

Я стянул рукавицу и приложил пальцы к ее шее. Холодная. Но не ледяная и не каменная: кожа подавалась под пальцами. Я подержал руку, считая до тридцати. Никакого пульса.

Ладно, проверим более внимательно. Тонкая нить моего Духа вошла в нее через шею — на разведку, посмотреть, что там с сосудами, и…

Сердце ударило.

Я отдернул руку, как от кипятка. Оно гулко ударило один раз, всем объемом, забрав мою нить до капли, и встало опять. Я сидел над девушкой на корточках, и собственное сердце колотилось как бешеное.

— Вирр, — сказал вслух, потому что молча не получалось, — что это такое?

Он подошел и лег с другой стороны, положив морду в снег вровень с белой головой. Связь заворочалась. Он искал, как сказать, и не находил. У него самого не хватало слов, вернее того, что у нас с ним шло вместо слов. Но одно передал четко, без сомнений. И от этого одного у меня по спине прошел холодок.

«Родня. Моя родня. Не ваша».

Его родня. Не человек.

Я смотрел на белые волосы, на совершенно человеческое лицо, и внутри со скрипом переворачивалась картина мира. Зверь. Это был Зверь в облике человека.

И это никак не могло быть ее естественным обликом, то есть превращение было следствием некой способности или магии. А значит, передо мной существо той высоты, рядом с которой даже черепаха банально терялась.

Первым делом мне пришла в голову простая и грязная мысль. Убрать. Сейчас, пока оно спит, одним ударом секиры. Потому что тварь такого порядка, проснувшись, может уничтожить не просто форпост, а, возможно, всю планету.

Но я подышал и стал смотреть дальше. Прежде чем рубить, надо было понимать, что рубишь.

Нить за нитью я прошел ее тело изнутри, уже не таясь, всерьез. И чем дальше шел, тем страннее становилось.

Первое: Камня не было. Вообще. Это ведь все равно что человек без сердца. И я даже мог ощутить то место, где в ее голове должен был быть отсутствующий Камень. А это значило, что она не могла копить Дух, что, на самом деле, вызывало лишь облегчение.

Вторым были сами ткани. Мышцы, кости, связки — все, из чего она состояла, было пустым. Но при этом они пытались поглотить мой Дух с такой жадностью, что мне было сложно даже просто оценить емкость этого тела.

Копить Дух и бить им она не сможет. Но само тело, если восстановится, станет крепче и сильнее, возможно, даже меня нынешнего, в полную мою силу.

Я убрал нить и долго сидел неподвижно, размышляя. Убивать ее сейчас не стану, это я уже понимал. Но и спиной к ней поворачиваться не буду. Никогда.

До ее пробуждения прошло часа два, и я провел их с пользой.

Сначала думал. Сидел у разведенного костра, смотрел, как огонь ест смолистые щепки, и складывал картину из того, что имел. Тело Зверя высшего порядка. Человеческий облик. Ни Духа, ни Камня.

Я уже знал, что планету делали пригодной для жизни Маги Империи, давным-давно. Очевидно, что Дух для этой работы им нужен был в каких-то совершенно диких количествах.

Каков шанс, что имперские Маги использовали в качестве источников Духа невероятно сильных Зверей?

Живые хранилища. Тела Зверей такой высоты, что Духа в них хватало на то, чтобы сочиться в здешний воздух и делать его пригодным. И эти тела, истощенные отсутствием Духа, скорее всего, были в итоге сожраны местной фауной.

Но если где-то в мертвом холоде, куда не добралась ни одна зубастая пасть, опустевшее тело не съели…

Наверняка я не знал. Но прикидка отлично ложилась на все, что видел, и я принял ее рабочей. Передо мной лежало выпитое досуха хранилище. Существо, которое отдало весь свой океан этому этому миру.

Почему в облике человека, я пока запретил себе думать. Не сейчас.

Вместо этого отправил Вирра за едой. Она будет голодна, когда проснется, — это казалось мне самым надежным из всех предположений. Чем бы ни была, ела она очень давно.

Вирр вернулся быстро, неся в зубах тушку кролика размером с овчарку. Я освежевал его и нарезал, разложив куски над углями на прутьях. Зверю, наверное, сгодилось бы и сырым. Но жареное мясо мягче, а она была истощена до прозрачности, и жевать ей будет тяжело.

Сердце под плащом билось. Я слушал его и считал. Сначала удар приходил раз в долгую минуту. Потом чаще. Потом оно вошло в медленный, но ровный ритм, грудь начала подниматься, девушка начала дышала, и по телу пошло слабое, но собственное тепло. На исходе второго часа дрогнули веки.

Глаза распахнулись сразу — яркие, алые. Не воспаленные, а с красной радужкой: темный, глубокий красный, как угли под пеплом. Она всем телом разом вслепую рванулась вверх, но мой тяжелый плащ, придавив, опрокинул ее обратно.

Сил в ней не было совсем. Она забилась под мехом, потом затихла и начала выползать из-под плаща по сантиметру, не сводя с нас огромных красных глаз.

— Вирр, — тихо сказал я, — скажи ей. Никто ее не тронет. Сможешь?

Он уже говорил. Лежал неподвижно, приглушив себя до тлеющего покоя, и лил этот покой в нее. Первый раз она не поддалась, дернулась дальше и выползла из-под плаща по пояс. Второй раз замерла. На третий остановилась совсем и осталась лежать, тяжело дыша, переводя взгляд с волка на меня и обратно. В красных глазах поверх страха проступило чистое, огромное удивление.

Я медленно, напоказ, снял с прута кусок мяса, подул на него и положил на снег на расстоянии вытянутой руки от нее.

Она смотрела на мясо долгую секунду. Потом схватила и впилась зубами. Ела молча, быстро, давясь, и, пока она ела, я так же медленно поднял плащ и снова накинул на нее сверху. Она позволила. Только повела плечом, устраивая мех, не отрываясь от еды.

Дальше я спрашивал, а Вирр переводил и, признаться, это было не слишком информативно.

— Кто ты?

«Не знаю».

— Как ты оказалась во льду?

«Не помню».

— Что ты помнишь вообще?

«Ничего. Только холод. А потом мясо».

Я спрашивал и так и этак, заходил с разных сторон, и каждый раз возвращалось одно и то же. В конце концов я поверил. Она не запиралась, там и правда было пусто.

Меня это, честно говоря, укололо разочарованием. Ответы на слишком многое лежали рядом со мной, под белыми волосами, но были недоступны. Но прикидка оставалась рабочей, и я велел себе не жадничать. Живая, смирная, идущая на контакт. Для первой ночи знакомства достаточно.

— Чего ты хочешь? — спросил я напоследок.

Она задумалась. Впервые за все время расспросов задумалась по-настоящему, глядя в огонь, и Вирр честно ждал, не торопя.

«Не знаю, — пришло наконец. И следом почти без задержки: — Еще мяса».

Короткий смешок вышел из меня сам, неожиданный для меня же, и я подал ей второй кусок.

Пока она ела, я решал задачу, у которой не было хорошего решения, а только наименее плохое. В Улей ее не потащишь, это даже не обсуждалось. Значит, оставить здесь.

Холод ей, судя по всему, был безразличен совершенно: она выползала из-под плаща на мороз и даже не ежилась. Тело, пролежавшее во льду века, здешнюю зиму замечать отказывалось.

Еда будет — Вирр прокормит двоих не заметив. А окрепнет, и сама станет ему подмогой в охоте.

Оставался один вопрос. Что, если память вернется, и в памяти этой люди будут далеко не хорошими ребятами? С учетом того, что ее запечатали, очевидно, люди, это было более чем вероятно.

Я посмотрел на нее, на тощие плечи под моим плащом, на острые скулы. Без Камня ей не собрать силу. Тело, даже налившись Духом до края своей дикой емкости, останется телом — мышцами и костями.

Прорвать Стену, пробить кордон, дотянуться до обжитых земель она не сможет, для этого нужны другие порядки мощи. Да и дорастет ли оно до края? Может, так и останется полупустым навсегда.

Угроза была. Но угроза локальная, не та, от которой я обязан страховать планету.

А бросить ее тут, спасенную, отогретую и накормленную с руки, я уже не мог. Врать себе смысла не видел.

Я повернулся к Вирру и спросил прямо, словами и связью разом, потому что решение тут было его, не мое. Возьмешь ее к себе?

Ответ пришел без паузы, и в нем не было ни тени сомнения.

«Возьму. Родня».

— Тогда скажи ей. Она остается с тобой, в этом лесу. А я буду приходить.

Она выслушала, глядя на него, потом перевела красные глаза на меня, и в связи я поймал ее ответ. Ровное и простое согласие, без единого вопроса. И под согласием, глубже, слово, которым все это началось. Родня. Она чуяла в Вирре то же, что он в ней.

— Не против, если я придумаю тебе имя?

Против она не была, хотя Вирру пришлось какое-то время объяснять ей концепцию имени в целом.

— Тогда будешь Агата.

Имя пришло само, и разбираться, откуда, я не стал.

Вирр перевел. Она неожиданно очень по-человечески кивнула.

Я поднялся и отряхнул снег. Оставить ей было нечего, кроме плаща.

— Плащ твой, — сказал я. — Носи, не снимай.

Она посмотрела на мех с недоумением. Холода она не боялась, и зачем шкура поверх кожи, было также явно за пределами ее понимания. Но объяснять, почему людям нельзя ходить голыми, я был не готов ни через какую связь.

— Это плата, — нашелся наконец, — за мясо. Ты съела мясо, теперь носишь плащ. Так это устроено.

Довод про плату она приняла сразу. Завернулась плотнее и посмотрела на меня уже спокойно. Вопрос был закрыт.

— Стереги ее, — сказал я Вирру, беря секиру. — Я вернусь, как смогу.

И пошел назад к Стене через храм стометровых стволов.

***

Наташа уже не спала и сразу поняла по моему до сих пор немного ошарашенному виду, что что-то случилось. И я рассказал. Все: от запаха, взятого Вирром посреди леса, до последнего куска мяса. Наташа слушала, как умела слушать только она, не перебивая и не отводя глаз, и только пальцы ее сжимали край одеяла все сильнее и сильнее, пока костяшки не побелели вовсе.

— Зверь, — сказала она, когда я замолчал. Голос был слишком спокойным. — В человеческом теле. Саша, ты понимаешь, что рассказываешь?

— Понимаю.

— Нет, подожди. — Она подняла ладонь. — Черепаха, гора посреди океана, говорящая картинками, — это уже было за краем всего, что я знала о мире. Но она хотя бы выглядела как Зверь. А ты мне говоришь, что там, за Стеной, в нескольких часах хода сейчас есть существо, которое выглядит как юная девушка? И ты оставил его живым и ушел.

— Оставил. И ушел.

Она закрыла глаза, выдохнула и открыла снова. Я увидел, что паника, которой она себе не позволила, уже переплавлена в расчет. За это ее и любил, среди прочего.

— Хорошо. Военным ее сдавать нельзя, тут я даже спорить не буду: ее вскроют, а тебя закопают в допросах, как ты ее нашел. Но, Саша, дальше к ней ходить не надо.

— Почему?

— Потому что посмотри на себя со стороны хоть раз. — Она подалась вперед, и шепот ее стал жестким: — Ты сейчас один такой на планету. Глава клана в двадцать три. Пятый Круг в двадцать три. Пятый Круг, убивший Седьмой. На тебя молится половина Врат и уже косится весь Улей. Ты понимаешь, что будет, если кто-то, кому ты не нравишься, узнает, что бегаешь за Стену общаться с Демоном в человеческой шкуре? Не надо ничего доказывать, Саша, доказательства никому не понадобятся. Хватит слуха. Найдутся люди, которые сделают из него петлю для тебя и твоей репутации.

Она была права, конечно. Но это была лишь ее часть правды.

— Все так, — сказал я. — А теперь смотри с другой стороны. Агата уже привязана к Вирру. Это не мной выбор — я тут вообще не выбирал. По своей воле она от него не отойдет. Развести их можно одним способом: прогнать ее. С угрозами, силой. И вот теперь ты мне скажи, что сделает существо ее уровня с такой обидой. Камня у нее нет, силы копить нечем — все верно. Но кто знает, на что она вообще способна? Если будет рядом, я хотя бы смогу поймать момент, когда моих сил перестанет хватать, чтобы ее контролировать. Но если она сбежит? Если попадет к Черной Кости в плен? Они не станут разбираться и миндальничать.

Наташа молчала долго.

— Ненавижу, когда ты прав вот так, — устало сказала наконец и потерла глаза ладонью. — Ладно, ходи. Но, Саша, пообещай, что каждый раз, прежде чем идти, ты проверяешь все. Проверяешь, а потом перепроверяешь, и только потом идешь. Один раз поленишься, и все, что я сказала, случится.

— Клянусь. — Это было легкое обещание, потому что я и сам собирался жить теперь именно так.

Она кивнула, забрала у меня из рук рукавицы.

— Час до подъема. Ляг, хоть полежи. Дежурство у нас с тобой первое, и я не хочу, чтобы сильнейший в Улье зевал на посту.

***

Утро пришло сумеречное. Солнце так и не поднялось толком, свет стоял серый, вполнакала, и Рябов, распределявший смену, щурился на юг, где над Стеной весь здешний день висела низкая красная полоса.

— Привыкайте, — сказал он. — Зимой и этого не будет.

Половину клана развезли по постам вагонеткой. Это было отдельное удовольствие, стоять, вжавшись Духом в открытую платформу на скорости, от которой слезы замерзают, не успев выступить.

Пост мне достался восточный, в четверти часа хода вагонетки от Улья. Площадка под покатым навесом, чтобы срезать ветер, с узкой смотровой щелью и с пушкой. Длинный духовный ствол на поворотной раме, зарядные камни в укладке, простая механика наводки. Все вылизано, все на месте. Рябов, сдавая пост, ткнул рукавицей в горизонт.

— Служба простая. Смотришь туда. Видишь Зверя, идущего к Стене, — бьешь тревогу по духовной нити, просто чтобы остальные знали, и кладешь его из пушки, пока он не дошел. Волн тут не бывает, как у вас на юге. Пушка кладет все, что до среднего Камня, с запасом. Вопросы?

— Старший Камень?

— Старший Камень — это красная тревога и общий сбор, но старшего ты не увидишь еще долго. — Он усмехнулся. — Их за год два, ну три.

И меня оставили одного. Пятые Круги на этой Стене дежурили в одиночку, и первые часы я честно провел так, как положено. Смотрел на север. Где-то там сейчас, вероятно, шли через тайгу Вирр с Агатой.

Вагонетку я услышал на четвертом часу. С нее на мою площадку спрыгнул человек.

Мужчина лет сорока в обычной полевой броне без знаков, с лицом, которое я забыл бы через минуту, если бы не запоминал нарочно. Дух Пятого Круга, ровный, аккуратный. Все в нем было обычным.

Вот только одно «но». Под Пятым Кругом — глубже, там, куда обычное восприятие не достает вовсе, — было что-то еще. Не сила даже, а тень силы, толща, как темная вода подо льдом. Я видел ее краем духовного зрения и не мог измерить, только чувствовать, что лед тонкий, а вода глубокая.

Он встал рядом и с полминуты смотрел на север вместе со мной. А потом произнес несколько слов. Негромко, буднично, глядя перед собой. Те самые слова, которые оставил мне Ложкин перед отъездом, велев запомнить и никогда не записывать. Мужчина был Орлом Сияния.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Игорь Норов. — Он повернулся и протянул руку. — В декабре я поведу часть ударной группы. Приехал познакомиться.

Я пожал руку и решил, что осторожность осторожностью и вежливость вежливостью, а один вопрос я задам.

— Операцией такого размера, — сказал я, глядя ему в глаза, — не может командовать Пятый Круг. При всем уважении. Но Пятый Круг ведь не все, что у вас есть, так?

Норов приподнял брови.

— Ложкин говорил, что вы наблюдательный, — сказал он.

На один удар сердца он открылся.

Тень подо льдом поднялась. Пятый Круг распахнулся, и за ним встало давление, от которого воздух на площадке стал плотным, а мой Дух подобрался сам собой.

Это не было похоже на Круги. Эфирная Сфера.

Он закрылся так же мгновенно, и на площадке снова стоял аккуратный Пятый Круг.

— Есть техника, — сказал он буднично. — Сложная, долгая, но освоившему ее она позволяет как бы откатить переход на Сферу, опустив Мага обратно до тех Кругов, с каких он прорывался.

Я молчал, переваривая. По чистой мощи то, что открылось на удар сердца, стояло где-то у Восьмого Круга, и это было ощутимо выше меня. Но это было дно среди Сфер. Хорошее у них дно.

— Сколько вас здесь?

— Больше десяти таких, как я. Трое — уровнем выше, Сферы Шести Кругов. Все пришли тихо, с ротациями и пополнениями. Никто в Улье о нас не знает. А в декабре перед самым выходом прибудет Сфера Седьмого Круга. Это не считая просто Магов службы на обычных Кругах. Операцию по лаборатории нам заваливать нельзя, Александр. Ни при каких обстоятельствах. Таких сил в одном месте Империя не собирала никогда на моей памяти.

— Какова тогда моя задача? Зачем вам я?

— Затем, что у нашего расклада есть дыра, и дыра эта называется Улей. — Норов оперся о раму пушки. — Смотрите какое дело. Седьмые Круги мы сюда вести не можем: живой Седьмой Круг в гарнизоне — это событие, и о нем точно узнают те, кому не надо. Сферы, которых мы ввели, силу показывать не могут, и до самого дня операции они рядовые Пятые и Шестые, которых трогать нельзя. Получается, что по всем открытым, видимым, законным меркам сильнейший человек в этой крепости теперь вы, убивший почти в равном бою Мага Седьмого Круга.

— И что от меня требуется?

— Забрать Улей себе.

Я пристально посмотрел на него. Он не шутил.

— После вашей черепахи, — продолжил он, — служба провела переоценку риска спящих агентов Черной Кости. Выводы были сделаны неприятные. Теперь мы обязаны считать, что и здесь, в Улье, есть их люди. Кто, сколько, на каких должностях — неизвестно. А значит, доверять мы не можем никому из состава. Включая коменданта.

— Морозов?

— Морозов, скорее всего, чист. Скорее всего. — Норов повел плечом. — Но «скорее всего» для операции такого веса — это не ответ. Однако просто снять его и посадить своего человека мы не можем. Это будет сигнал для Кости, что происходит что-то особенное. Нужно, чтобы власть в Улье сменилась сама. Изнутри.

Он повернул голову, посмотрев на меня, и я уже за полсекунды до слов понял, что он скажет.

— У вас с Морозовым уже есть конфликт. Весь Улей вчера смотрел, как вы ставили его на место. Так вот, этот конфликт должен вырасти до того, что гарнизон сам, по уставу, сместит коменданта и попросит на его место вас.

— Так можно? — удивился я.

— Есть статья. Старая, ею почти не пользуются, но она в силе. Если комендант очевидно не справляется или есть значительно более компетентный кандидат, гарнизон вправе сменить его без санкции столицы решением личного состава. Порог высокий, две трети голосов, потому статья почти мертва. — Он чуть усмехнулся. — Почти. После смены столица обязана будет прислать проверку, но тут не о чем беспокоиться. Проверка, разумеется, сделает выводы, которые нужны нам.

— А когда Улей будет мой?

— А когда Улей будет ваш, вы сможете, например, закрыть крепость от духовной связи с большой землей. Целиком, под предлогом учений. Или начать плановые проверки личного состава. Или «не замечать» поставок оружия и артефактов в Улей.

Он замолчал, давая мне подумать, и думал я, наверно, меньше, чем сам от себя ждал.

Год назад я бы отказался. Даже полгода назад. Сама затея, взять власть над полутора тысячами человек фактически обманом, через разыгранную ссору, вызывала во мне глухое сопротивление.

Но ночь на черепахе, когда из-за того, что я постеснялся утвердить свою власть, погибли люди (как убитые людьми Рогова и Зимина, так и сами заговорщики), которые, поведи я себя по-другому, вполне могли бы выжить или не встать на кривую дорожку, изменила мое отношение к власти.

Иногда нужно брать ее в свои руки даже через сопротивление и недовольство, потому что иначе будет только хуже. Главное в этом: не потерять грань, отделяющую этот подход от тирании.

— Согласен, — сказал я.

Норов кивнул коротко.

— Подробности не сегодня и не здесь. И вообще, хотя у нас есть уже подготовленный сценарий, мне и большинству других старших Орлов кажется, что логичнее будет предоставить вам свободу действий, по крайней мере поначалу. Ссорьтесь с комендантом, служите образцово, остальное придет само. И, Александр…

Он протянул руку.

— Добро пожаловать в операцию.

Я пожал ее, и в это самое мгновение по гребню ударил звук.

Он шел наплывами — низкий ревущий голос духовных горнов. Один, потом второй, потом все разом, и следом по кромке гребня, пост за постом, начали вспыхивать красные огни, побежавшие к нам, мимо нас и дальше на запад, передавая себя по цепи.

— Красная, — сказал Норов. Спокойно сказал, но руку мою выпустил сразу. — Старший Камень у Стены.

Мимо нас проскочила вагонетка и мы запрыгнули на нее.

— Везучий вы человек, Пламенев, — крикнул Норов сквозь ветер, и в голосе его была почти веселость. — Первый день службы — и сразу старший! Такое раз в полгода бывает!

Раз в полгода. Два, от силы три раза в год, говорил Рябов. Могло ли быть совпадением, что буквально несколько часов назад мы с Вирром вскрыли лед, который простоял нетронутым со времен, когда этой Стены еще не было, и вынули из него то, что не должен был почуять ни один Зверь на свете?

Я не знал, но у меня были серьезные сомнения.

В любом случае посмотреть на Зверя старшего Камня хотелось. Возможно, даже сразиться.

Глава 2

Я вжался Духом в рифленый пол платформы, расставил ноги пошире и стал смотреть туда, откуда прикатились по цепи красные огни.

Гребень менялся на глазах. Только что он был пустой каменной полосой с редкими точками постов, а теперь ожил на всю видимую длину. У каждого поста возились люди. Кто-то бежал по самой кромке, пригнувшись под ветром. Снизу из Улья полз пассажирский лифт, и я мог представить, как в нем стоят, набившись плечом к плечу, поднятые по тревоге смены.

Горны все ревели. Не переставая, наплывами, один голос догонял другой, и от этого звука что-то подбиралось в животе, хотя умом я был спокоен.

— Смотрите и запоминайте, — сказал Норов. Он стоял рядом, у самого края платформы, и даже не держался. — Лично со старшими Камнями не воюет никто, даже я бы полез только в крайнем случае. Старшего кладут пушки.

— Пушки кладут до среднего, — сказал я. — Рябов говорил.

— В обычном режиме. — Он чуть повысил голос, перекрывая ветер. — А на красной ствол переводят в жор. Расход такой, что одного Мага на питание уже мало. Ставят по трое — по четверо на ствол, и они меняются, потому что дольше нескольких минут никто не выдерживает. Зато бьет такой ствол так, что закладывает уши за версту.

— И сколько таких стволов надо на старшего?

— Смотря на какого, — пожал плечами Норов. — На слабого хватит трех-четырех. На сильного собирают все, что дотягивается.

Я хотел спросить, что бывает, когда не хватает и этого, но не успел. Впереди из серого сумрака вынырнул пост, и с его площадки нам навстречу прыгнули еще силуэты.

Вагонетка даже не думала тормозить, но это и не требовалось. Первый вошел в стойку мягко, как будто всю жизнь так ездил. Второй ударился коленом, зашипел и выругался сквозь зубы.

— Тихо ты, — сказал первый. — Не на печку прыгаешь.

Потом пошло так у каждого поста. Люди ждали у кромки и прыгали на ходу, а платформа тяжелела, обрастала броней и дыханием. Норов замолчал, едва на ней появились посторонние.

Я покосился на него. Он стоял среди чужих плеч таким же чужим плечом, рядовой Пятый Круг из общего строя. Взгляд его лежал на горизонте и не выражал ничего, кроме служебной скуки. Если бы я не говорил с ним только что, мог бы поклясться, что вижу этого человека впервые.

Понятно. До декабря его для меня не в частных разговорах не существует. Я отвернулся и стал смотреть вперед.

Наконец, спустя четыре минуты мы высадились у единственного поста, что не мигал алыми огнями, а светился ими как новогодняя елка. Я подошел к краю и глянул на территорию Зверей.

Тайга за Стеной лежала серая в местных сумерках, и через эту серость к Стене шла борозда. Широченный вспученный шов, как будто под настом тащили дом. Что бы там ни ползло, оно не рыло ход, а просто раздвигало собой мерзлую землю.

Пушки били туда, поднимая фонтаны земли, но этого было недостаточно, чтобы достать Зверя, и вскоре у подножия Стены закопошилось нечто темное.

— Первый раз такого вижу, — сказал кто-то рядом.

Ко мне подскочил Рябов. Его лицо было спокойным, а вот белесые брови жили своей жизнью: лезли вверх при каждом взгляде за кромку. Он ткнул рукавицей в прыгающих с платформы, распределяя на ходу позиции.

— Пламенев. Седьмой ствол на запад.

Чтобы добраться до седьмого ствола, мне пришлось пролететь вдоль гребня почти километр. Он уже ждал на штатной позиции: рама была довернута до упора вниз, и длинное тело пушки смотрело не в тайгу, а вдоль самой Стены, под ноги.

У казенника возились трое. Наводчик, мужик лет пятидесяти с обмороженной до черноты левой щекой, лежал грудью на раме и глядел в прицельную щель. Двое других, оба Четвертые Круги, стояли по бокам казенника, приложив ладони к тусклым медным пластинам, и лица у них были серые от истощения.

Я встал к свободной пластине, третьей, и положил ладонь.

Ствол взял свое сразу. Дух пошел из меня ровной толстой струей, которую я не контролировал. Успел удивиться, до чего это непохоже на любую мою технику, а потом стало не до удивления.

— Заряд! — крикнул наводчик, не отрываясь от щели.

Выстрел я сначала ощутил, и только потом услышал ушами. Воздух над площадкой сложился и хлопнул, и сквозь ладонь пришел короткий и безболезненный толчок. Из дула вдоль Стены ушел жгут света, и где-то внизу, у подножия глухо ахнуло.

— Есть попадание! — Голос наводчика был азартным и хриплым. — По горбу пошло!

И пошла работа.

Хлопок, толчок — и жгут уходил вниз вдоль Стены, а по тайге от него бежала длинная резкая тень. Ствол пил страшно. Четвертый Круг слева от меня продержался, по моим ощущениям, меньше минуты, но его уже были готовы сменить, а тот сел прямо на лед спиной к казеннику, тяжело дыша.

Правый продержался чуть дольше. Его сменщик уже стоял наготове.

За моей спиной не стоял никто. Что ж, значит, держим.

Я не буду врать, что мне это ничего не стоило. Стоило, и много. Столп проседал. Не быстро, но ощутимо. И все же объем Духа в нем тянул минимум на Шестой Круг, а то и побольше, так что по сравнению с Четвертыми я мог держаться куда дольше. Сменные у соседних пластин косились на мою ладонь на пластине и переглядывались.

А между выстрелами я смотрел вниз в смотровую щель поверх плеча наводчика. И то, что там видел, мне не нравилось.

Зверь лез.

Теперь я разглядел его целиком. Он был похож на броненосца, если бы того раскормили до размеров амбара и поставили на шесть лап. Длиной метров тридцать, низкий, широкий, сверху сплошной горбатый панцирь в грязных потеках, а под панцирем по бокам шевелились лапы.

Задние четыре упирались и толкали. Передние две заканчивались не когтями, а одним сплошным изогнутым лезвием, вроде кирки, длиной с лодку, и этими кирками Зверь бил в Стену поочередно, всаживая их в камень на всю глубину лезвия, и подтягивал на них всю свою тушу.

Он шел вверх мерно, в одном темпе. Удар, подтяг, перехват. Удар, подтяг, перехват. Но шел.

Наши жгуты били по нему безостановочно с десяти, потом с пятнадцати, потом, кажется, с двадцати с лишним постов. И каждое попадание было на уровне атаки Седьмого Круга, а то и повыше.

По панцирю хлестало светом, от спины летели сколы с тележное колесо, летела каменная крошка из-под когтей-кирок, над Зверем стоял пар. Один раз ему угодили, видимо, в стык пластин: он глухо, утробно взревел так, что дрогнул воздух, и на несколько секунд замер, вжавшись в Стену.

А потом снова полез. Удар, подтяг, перехват.

— Да что ж ты будешь делать, — сказал наводчик почти с уважением. — Заряд!

Морозов появился на нашем посту с двумя офицерами за спиной. Сначала я его услышал, потом увидел. Голос у коменданта был поставлен отлично.

— Огонь по левой передней! По суставу, не по лезвию! Не жечь Дух зря, бить залпом по командам с первого оперативного поста!

«Первым», насколько понял, считался тот пост, что был прямо над Зверем.

Командовал комендант хорошо и действовал грамотно. Огонь собрался, залпы пошли ровнее, по счету, и бить стали не по горбу, а по местам, где под панцирем угадывались сочленения. Но эта наглухо бронированная тварь хоть и начала истекать кровью в какой-то момент, продолжала карабкаться.

Лапы у него были прикрыты той же броней, что и спина. Наплывы панциря спускались по ним почти до самых лезвий, и жгуты энергии соскальзывали с этих наплывов, срезая крошку и не доставая до живого.

Он прошел уже больше половины Стены. Панцирь был издолблен, в двух местах из-под пластин сочилось темное, одна из задних лап подволакивалась. Мы его кусали, как рой оводов быка. Вопрос был в том, успеет ли он залезть.

Я прикинул темп его подъема и темп нашей работы. Не факт, но шанс, что он доберется до самого верха раньше, чем мы его добьем, имелся. И тогда началось бы то, о чем не хотелось думать.

Морозов это тоже понимал. Я понял это по его следующим командам.

— Посты со второго западного по второй восточный очистить! Третьи Круги, к лифтам, бегом! Пятые Круги, ко мне!

Я снял ладонь с пластины и разогнул пальцы. Даже если он подготовится заранее, далеко не факт, что нам удастся избежать жертв.

Другой план стоял у меня перед глазами уже минут пять.

Был момент — короткий, повторявшийся каждые несколько секунд, — когда одна кирка Зверя выходила из камня для нового удара, и все примерные четыреста тонн висели на второй. Пушки в этот момент были все еще бесполезны: лапы оставались прикрыты. Но вот вблизи, впритык, там, куда жгут Духа не положишь, можно было попробовать выбить опору.

Убивать его я бы не взялся. Но мне это и не нужно было. Мне надо было, чтобы он прекратил взбираться. Дальше его убьет высота падения, а что не доделает высота, доделают стволы.

Шаг, и ветер принял меня.

Первые метров тридцать я просто падал. Стена вблизи не была гладкой. Ее поверхность шла крупными плитами, слитыми в одно, со швами, промороженными до стеклянного блеска. Ветер здесь не давил, как над гребнем, но все еще рвал порывами.

Метров через сто я взял правее, выравниваясь, и меньше чем за полминуты добрался до Зверя. Наверху меня явно увидели, так как огонь частично прекратился.

Вблизи он оказался еще больше. Черепаха была огромной, но будто бы слишком большой, чтобы воспринимать ее как что-то сравнимое с человеком. А этот броненосец был, конечно, куда меньше, но еще адекватного размера, чтобы ощущаться реалистичным.

Панцирь его шел буграми и наростами, изрытый нашими попаданиями, из пробоин толчками выходила темная кровь и тут же схватывалась на морозе коркой. От него несло горелым рогом, кровью и чем-то кислым, от чего сводило горло. А еще он гудел. Не голосом, а телом — низко, на такой ноте, что вибрировало в груди.

Духа по чистому объему в нем было даже не на Восьмой Круг, а будто бы на целый Девятый, хотя, как и черепаха, он не мог в моменте использовать больше энергии, чем допустимо стадией.

Это была живая мощь в колоссальном теле, по-своему даже красивая, несмотря на довольно жуткую морду, которую я разглядел, когда броненосец покосился на меня. Но я все-таки был тут не для того, чтобы любоваться.

Правая кирка вышла из камня, пошла вверх, широким замахом. В этот момент вся туша осела на левую, и я увидел то, что мне было нужно. У основания лезвия, там, где кирка входила в лапу, броневые наплывы расходились, оттянутые весом. Сустав.

Удар. Правая вошла в камень, осела под весом, левая пошла на замах. То же окно, зеркально.

Ритм у него был ровный, очень стабильный. Я просчитал четыре перехвата и на пробу, издали, кинул в открывающийся сустав сгусток алого пламени.

Сгусток дошел, лег точно в щель между наплывами. Броня там тоже была, причем и энергетическая в том числе, но тоньше, слоистая, вроде роговых чешуек. Мой огонь ее не пробил, только опалил край, но Зверь все равно дернулся.

Значит, чувствует. Значит, там живое, близко под чешуей. Я достал секиру из-за спины, перехватил ее поудобнее и пошел в атаку.

Последние сорок метров прошел одним длинным скольжением вдоль самой Стены. Гудение сорвалось, из-под панциря рванул рев, и правая кирка, вместо того чтобы бить в камень, махнула наискосок, в меня.

Я не то чтобы ждал такого, но подозревал, что это может произойти. Взрыв швырнул меня ниже и левее, лезвие прошло надо мной. В следующий миг я уже встал ему на левое плечо, если это можно назвать плечом, на броневой скат над левой лапой, и понесся по нему, поддерживая ход пламенем.

Вблизи его панцирь был почти отдельным миром. По нему шли годовые наплывы, как кольца на пне, и в бороздах между ними виднелся лед пополам с чем-то бурым. Зная, что тут он меня уже не достанет, я проскочил по панцирю к левой передней лапе, размахнулся и обрушил секиру ровно на сустав, вложив в атаку еще и все пламя, что у меня оставалось.

Огонь ударил в сочленение за мгновение до лезвия, и уже он заставил тело Зверя вздрогнуть, но затем ударила секира. И хотя ее вес для огромного броненосца должен был быть как комарик на коже, кусался этот комарик очень больно.

Тушу тряхнуло, левую лапу свело короткой судорогой, а потом она, до того жестко согнутая, вонзенная в Стену, резко распрямилась, и кирка-коготь выпала из пробитой в Стене дыры. Зверь начал падать.

Взревев то ли от боли, то ли от понимания, что уже ничего не исправить, он махнул правой в меня, слепо, наотмашь, и вот это было по-настоящему опасно. Я едва успел уйти прочь от Стены в сторону его спины, и лезвие прошло так близко, что ветер от него взъерошил мне волосы.

Правая кирка еще прочертила борозду по Стене, но это было бесполезно. Начав падать, такая туша даже с силой Зверя старшего Камня уже не могла остановиться. А так как его магия, судя по прорытому тоннелю, была связана с землей, летать, как Вирр, он тоже не мог.

Задние лапы чуть проскребли по плитам, потом его как-то перекувыркнуло и понесло вниз.

Кирки молотили по Стене на всем пути вниз, искали хват, высекали борозды и снопы крошки. Один раз правая даже зацепилась, выдержала долю мгновения, но тушу развернуло на ней, ударило о Стену спиной и сорвало окончательно.

Он падал почти полкилометра. Молча. Только воздух ревел.

Удар о землю я почувствовал, даже при том что висел в воздухе. Снизу грохнуло так, будто это было не падение, а взрыв, и следом вверх стремительно поползло облако снежной пыли.

Зверь лежал на спине. Вокруг него на десятки метров земля была вздыблена. Видимо, так он использовал свою стихию, чтобы хоть как-то смягчить падение. Шесть лап месили воздух, туша раскачивалась, пытаясь перевалиться, но не могла, вероятно, из-за дезориентации от удара.

А брюхо у него было светлое. Складчатое, голое, и ни одной защитной пластины на всю ширину.

Первый жгут Духа ударил в это брюхо, не дав мне додумать мысль. За ним второй, третий. Стволы, которым больше не надо было грызть броню, били уже не залпами, а по готовности. Спустя меньше чем минуту он, издав последний рев, окончательно затих.

Наверх я поднимался медленно. После нескольких минут обстрела из пушки и сильнейшего удара по суставу Духа оставалось очень мало, и не стоило торопиться.

Когда я встал на гребень, вокруг уже собралась толпа. Никто особо не кричал, но по гребню шел низкий, одобрительный гул из десятков голосов. Наташа, стоявшая совсем рядом, которой наверняка хотелось обнять меня, сдержалась, явно намереваясь соблюсти субординацию на публике.

И я бы махнул на это дело рукой и обнял ее сам, если бы прямо передо мной не опустился Морозов.

Он встал, заложив руки за спину, и оглядел меня снизу до верху. Гул за его спиной стих сам собой.

— Личный состав! — Поставленный, режущий голос коменданта пошел над гребнем. — Зверь старшего Камня сбит со Стены до выхода на гребень. Потерь нет. Боец, осуществивший сброс, преуспел. Гарнизон благодарит.

Он сделал паузу.

— Этот же боец самовольно покинул гребень Стены во время красной тревоги и, рискуя не только своей жизнью, но и, из-за частичного прекращения огня, в случае, если бы у него не получилось, жизнями товарищей, без приказа атаковал Зверя. Алексендру Пламеневу объявляется взыскание с занесением в личное дело. Повторение будет рассмотрено как неподчинение в бою и будет передано в трибунал. Разойтись по постам, отбой красной тревоги!

Он развернулся и пошел вдоль гребня, не оглядываясь, офицеры двинулись за ним, и по цепи постов побежали, гася горны, белые огни отбоя.

Я стоял и молчал. Возражать мне было нечего.

Комендант технически был прав. Есть устав, есть нарушение, есть взыскание. Я на его месте, вероятно, со своих ребят за нарушение приказа тоже спросил бы. Или, по крайней мере, провел бы беседу.

Но было и еще кое-что. И Морозов знал это не хуже меня. Чуть больше тысячи человек держали эту Стену. Отражать нападение старшего Камня собралась хорошая их часть, и все они видели то, что видели. Многие наверняка, как и я, и Морозов, поняли, что, если бы я не рискнул, Зверь вполне мог бы забраться на Стену.

Приказы приказами, а выводы люди делают сами, и их не занесешь во взыскание. Гул за моей спиной, когда я шел к вагонетке, так и не стих до конца.

***

К туше спустились через час, и меня прихватили «глянуть на свою работу вблизи». Я не отказался.

Броненосец лежал, разваленный взрывами залпов. Брюхо было превращено в месиво, лапы переломаны. Пар от его крови шел до сих пор.

В первую очередь, разумеется, полезли за Камнем. Старший офицер команды сам полез внутрь черепа броненосца, повозился и вытащил его на свет.

Старший Камень такого крупного Зверя был размером с человеческую голову. Он светился изнутри темным медовым светом, и даже с десяти шагов я чувствовал, сколько в нем накоплено Духа.

Во рту стало сухо. Вот за этим я, среди прочего, и ехал на этот север. Вот такого мне не хватало, чтобы дверь четвертой Чары перестала быть далекой.

— На склад, — сказал старший офицер, и Камень унесли к грузовой клети, завернув в войлок.

Эх… Но все по уставу. Благо у меня было право охоты, выторгованное у Морозова во время спора про Вирра.

Кстати. Я потянулся по связи к волку, дотянувшись не сразу. Связь на пустом Столпе шла тяжело, через силу, но дошла, и с той стороны пришел отклик.

У них все было тихо. Вирр лежал в снегу у корней, сытый и спокойный, и послал мне картинку. Белая макушка под его боком, мерное дыхание. Агата спала, завернувшись в мой плащ.

Я спросил его про Зверя. Как умел, картинками. Большой, копающий, шел к Стене. Показал ему борозду через тайгу, отвалы, панцирь. Вирр посмотрел мои картинки внимательно, но сказать ему было нечего.

Он не видел ничего такого и не чувствовал, чтобы от Агаты был какой-то особенный отклик в какой-то момент. Вздохнув, пожелал ему удачной охоты и, взлетев, направился к своему посту. Как бы там ни было, но дежурство надо достоять.

***

Посреди «ночи» в дверь постучали. Негромко, костяшками. Наташа шевельнулась во сне, дыхание ее сменило ритм, но я чуть прижал ее к себе, и она тут же расслабилась, снова погружаясь в сон. Сам я поднялся и пошел открывать.

В коридоре стоял Рябов.

— Не спите? Хорошо. — Он мотнул головой в глубину коридора. — Комендант вызывает. Сейчас.

Глава 3

Я оглянулся на спящую Наташу, снял с крюка куртку и вышел, придержав дверь, чтобы не хлопнула.

Кабинет коменданта находился в самой глубине теплого ядра, и в нем было уже откровенно жарко. Морозов работал без кителя, за столом, заставленным бумагами в идеальном порядке, и, когда я вошел, не встал и сесть не предложил. Начал он без предисловий.

— Объясню один раз, Пламенев. — Он отложил перо и посмотрел на меня снизу вверх, и шрам его в свете лампы лежал через лицо, как трещины по льду. — Сегодня вам повезло. Зверь упал, потерь нет, гарнизон в восторге. Но приказы в моей крепости не предложения. Сегодняшнее взыскание — это предупреждение. Повторится, и я вас накажу всерьез, по всей строгости, какую дает устав. Вы меня поняли?

Я его понял и даже лучше, чем ему хотелось бы.

Он не мог наказать меня сегодня всерьез: за сегодняшнее его бы не понял собственный гарнизон. Поэтому он проводил черту на будущее, заранее, чтобы дальше бить уже по всей форме.

Этот невысокий человек со шрамом вообще был умный и врага во мне распознал еще до первого моего слова. Беда его была в другом. В том, что каждое наказание за то, что полезно крепости, будет теперь работать на меня.

Снова спас, снова наказали. В итоге это будет выглядеть не справедливым наказанием для бунтаря, а самодурством.

Мне оставалось только не мешать ему копать. И пожалуй, подать лопату.

— Понял, — сказал я. — Не понял другого. Почему глава клана, стоящий по букве старшинства вровень с главой вашего рода, вторые сутки объясняется здесь, как проштрафившийся Третий Круг?

Морозов медленно откинулся на спинку стула.

— Вот как? — сказал он.

— Так. — Я не повышал голоса. — И раз уж мы наедине, спрошу прямо. Чем вы заслужили право говорить со мной в таком тоне? Что у вас есть? Какая история, какой бой, какой Зверь?

Это было оскорбление. Прямое оскорбление старшему, который, откровенно говоря, ничего мне не сделал, в его собственном кабинете. И внутри все сопротивлялось каждому слову. Не мой это был способ говорить с людьми.

Но я вспомнил первый день, когда он выгнал Вирра, не желая слышать никаких возражений. Притом что служебные Звери вовсе не были запрещены. Начал он. Я всего лишь отвечал.

Это была отговорка, я понимал. Но это хоть что-то, потому что «так мне приказали Орлы» для меня вообще не было аргументом.

Морозов не сорвался. Надо отдать ему должное — даже теперь не сорвался, только угол рта со стороны шрама пошел вниз.

— Наглости вам не занимать, — сказал он тихо. — Пятьдесят человек. Вот весь ваш клан, Пламенев. Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. — Ну, так-то не пятьдесят: еще оставались ребята в южном форпосте, включая новичков, так что в целом прилично больше. — Вы всерьез думаете, что этого хватит, чтобы разговаривать со мной так? Идите. Служите. Посмотрим, что вы скажете через год.

— Доброй ночи, комендант.

Я вышел, аккуратно закрыв за собой дверь, и уже в коридоре позволил себе выдохнуть.

Было мерзко. Не страшно, не зло, а именно мерзко. Весь этот вызов и наглость были не мои, чужие. Но они были нужны. Конфликт должен расти, сказал мне Норов, и расти он должен так, чтобы виноватым в нем гарнизон считал не меня. Значит, буду растить. Ради декабря, ради лаборатории во льдах и ради Фаи, которая ждет там, я готов потерпеть и не такое.

Хотя нет. Вот именно такое и готов был потерпеть. Про большее загадывать не хотелось.

Следующие дни проходили уже довольно спокойно.

Клан втягивался. Быстрее, чем я ждал, честно говоря, и это при том, что север встретил нас не парадной стороной. Уже на второе утро Нина гоняла местного кладовщика по коридору со списком недостачи в руках.

— У меня по бумагам сорок восемь человек! — услышал я, проходя мимо. — А одеял тридцать девять. Девять моих людей, по-вашему, что, теплокровнее остальных?

Кладовщик что-то забормотал про пересчет. Я не стал вмешиваться.

Вечерами в бараке мои уже резались в карты с местными. Играли на щелбаны и на наряды по кухне, и местные сперва садились к нашим со снисходительными лицами, а вставали задумчивыми и опечаленными.

Служба оказалась простой и тяжелой разом. Простой по сути — стой и смотри — и тяжелой всем остальным.

Ветер выматывал, и выматывал холод. Даже под плотным Духом они вытягивали тепло час за часом, и после смены люди сходили с вагонетки к лифтам буквально серые. И это все еще было лето. Зимой смены длились вдвое меньше, чтобы никто ничего себе не отморозил. Даже Миша в один из более холодных дней, когда сменился с дальнего западного поста, сел к печи, стянул рукавицы и долго молчал, держа ладони над огнем.

— Юг, — сказал он наконец с чувством. — Больше ни одного плохого слова про юг. Ни одного.

Мне было всего проще. В каком-то смысле я мог даже отдыхать, так как внутренней выносливости и того тепла, что давал доспех, в основном хватало, чтобы выдерживать холод, не считая самых резких порывов.

Единственное, свет тут был странный, и я к нему долго привыкал. Солнце не поднималось нормально, что было разительным отличием от юга, где каждый полдень оно шпарило прямо в макушку. И от него по тайге шел не свет даже, а ровное свечение без теней.

Тайга в этом свечении лежала пустая и как будто нарисованная: торосы, черные жилы бегущей воды, дальние горы темной полосой. Красиво. Но это была какая-то мертвая красота.

За три дежурства через мой сектор прошли два белых медведя и стая волков. Медведи брели по своим делам, грязно-желтые на загривках, огромные и медленные, и на Стену не смотрели вовсе. Волки прошли гуськом, след в след, и вожак один раз повернул голову в мою сторону, подержал взгляд и повел стаю дальше. Все далеко, все мимо, ни один не повернул к Стене. Пушку я так и не расчехлил.

Оставалось только думать. Времени на посту для этого было сколько угодно. Про декабрь. Про то, какими словами Морозов будет докладывать про меня наверх и будет ли. Про Фаю, про то, где ее держат и держат ли еще.

Вот на этой мысли я обычно вставал и начинал ходить по площадке, потому что стоять с ней на месте было нельзя.

Новых старших Камней не было. Горны молчали, красные огни не бегали, и я, дежуря, все чаще думал, что тот Зверь, возможно, и правда был совпадением.

Кто-то же приходит эти свои два-три раза за год. Почему не в мой первый день? «Везучий вы человек», сказал тогда Норов. Может, и правда все объяснялось только этим.

Морозов меня не трогал. Я ждал мелочей, придирок по службе, неудобных нарядов — всего, чем обычно душат неугодных, но ничего этого не было. Наряды шли своим чередом, доклады принимались молча. Он не мешал. Он ждал, как ждал и я, и от этого его молчания было неуютнее, чем от возможных придирок. С настоящим самодуром мне было бы куда проще бодаться.

А в свободные от смены часы я уходил за Стену. Право, выторгованное в первый день, работало без сбоев.

Вирр встречал меня всегда в одном месте — у первого языка леса, где стометровые стволы выбегали из общей стены отдельными великанами. Чуял он меня издали и к моему приходу уже сидел на снегу, обернув лапы хвостом, еще более черный на белом.

А на третий раз он вышел навстречу не один. Из-за крайнего ствола, из синей лесной тени он выступил мерным шагом, каким никогда не ходил на охоте, и на его спине, вцепившись в густую шерсть загривка, сидела Агата.

Картинка была такая, что я остановился. Четыре метра зверя в холке, снег, оседающий с задетой ветки, и наверху, между ушей, белая макушка и красные глаза.

Совсем недавно она только выбиралась из-под плаща — на локтях, как-то по-щенячьи. Теперь держалась верхом и даже довольно умело, сама смещаясь на каждый шаг Вирра, как будто кто-то ее годами учил.

Вирр был доволен. Это читалось даже без связи. Агата оставалась его «родней», а родню возить было не зазорно даже для идеального хищника. Его все устраивало.

— Слезай, — сказал я и поднял с наста узел. — Примерка.

Одежду собрала Наташа. Ватные штаны, свитер грубой вязки, куртка, сапоги. Все это было рассчитано на Наташу, а Агата ниже ее почти на голову и заметно тоньше в кости, поэтому Наташа заранее прошлась по всему с иглой. Но и после иглы штаны пришлось подворачивать, а рукава закатывать.

Агата терпела примерку молча. Стояла, поднимала руки, когда я показывал поднять, поворачивалась, когда говорил повернуться, и смотрела на всю эту возню с вежливым недоумением.

Холод ей был безразличен, я знал. Смысла в тряпках она не видела никакого, но это были приличия, раз уж она выглядела как человек. Довод был все тот же.

— Это тоже плата, — сказал я, затягивая ей ремень на последнюю дырку, пробитую ножом. — За мясо. Мясо было? Было. Носи.

Она очень серьезно кивнула, одернула куртку, опять же очень человеческим движением, и вопрос был закрыт.

С сапогами вышло сложнее. В сапогах она сделала три шага, остановилась и посмотрела на меня с искренним недоумением. Я показал на свои. Она вздохнула, совсем по-человечески, и пошла дальше, ступая с той осторожной брезгливостью, с какой кошка идет по мокрому. К концу дня, правда, ходила уже как ни в чем не бывало.

Память ее так и молчала. Я пробовал аккуратно, через Вирра, заходами с разных сторон. Снег, лед, лес, образы, картинки. Пусто. Она не запиралась, ей просто нечего было показать, и я перестал давить. Придет само или не придет, а намеренно расковыривать то, что было запечатано многие века, я не готов. Пока не готов.

Зато охотилась она с нами уже как своя. Не билась, сил в ее теле было еще до смешного мало, но чуяла. Вела нас на зверя раньше Вирра, а Вирр даже по звериным меркам был невероятно чутким. И вот тут начиналась моя главная здешняя забота.

Даже малые Камни мне были, как хлебные крошки сытому. Нужны были средние, а средних у Стены не водилось на постоянной основе. За ними требовалось уходить глубже. В настоящие леса, к настоящим хозяевам этой земли.

Туда мы и пошли.

***

Средние Камни начались на третьем часу хода от Стены, где отдельные языки леса смыкались в сплошную чащу. Дух здесь был плотнее, чем у Стены, я пил его на ходу, но по сравнению с черепахой это все равно были крохи.

Агата почуяла зверя первой. Она сидела на загривке Вирра, и я увидел, как она повернула голову раньше всякого звука, раньше, чем напрягся сам Вирр. Просто повернула голову влево и стала смотреть в одну точку между стволами.

Мы поспешили туда, и вскоре спереди пришел звук. Тяжелый мерный хруст, как будто по лесу шел обоз.

Вирр по связи подтвердил то, что я уже чувствовал сам. Большой. Настоящий. Средний Камень Зверя.

— Мой, — сказал я и снял секиру со спины.

Сражаться мы сразу уговорились по очереди. Вдвоем с Вирром мы разобрали бы среднего быстро и скучно, но быстро и скучно мне было не нужно.

Мне нужен был бой в полную силу, потому что настоящих противников в декабре будет много, а тренировочных залов тут не водилось. Вирр правило принял. Агата не учитывалась — по крайней мере, пока.

Они отошли шагов на сто и встали у корней, зрителями. Зверь вышел на меня сам. Ему в голову не приходило прятаться.

Это был вепрь. То есть я назвал его для себя вепрем, потому что общее устройство было именно такое, но некоторые Звери, как тот броненосец, под воздействием Духа менялись очень и очень сильно. В холке метров десять, длиной — пятнадцать, и весь его перед был костью.

Не шкурой с костью под ней, а именно костью наружу: буграми и пластинами, сросшимися в сплошной лобовой щит, из которого вниз и вперед выходили два клыка длиной с небольшое дерево. Задняя часть была уже мясной: щетина, мышцы, окорока. Но передняя половина служила тараном.

Плотный, густой жар среднего Камня без хитростей и, похоже, даже без стихии. Вся его сила была вложена в тело, в кость и напор. И я был не против.

Он увидел меня, остановился и некоторое время смотрел, наклоняя голову то так, то этак. Маленькие, темные глаза сидели глубоко под костяными надбровьями, и в них не было ни страха, ни злобы. Человек в его лесу был чем-то новым. Он смотрел на меня так же, как смотрел бы на упавшую с неба корягу. Потом новизна кончилась, и Зверь пошел в атаку.

Разгонялся он страшно. Не быстро даже, а неотвратимо, с каждым шагом набирая скорость, и земля при этом шла частой дрожью. Но после броненосца такое уже не воспринималось как что-то ужасное.

Первый его заход я пропустил мимо. Ушел коротко взрывом вбок в последний момент, и таран прошел в полуметре, обдав меня ветром и вонью. Тормозил он долго, вспахивая клыками мерзлую подстилку метров двадцать, и за ним остался ров глубиной по колено, из которого поднимался пар. Развернулся на месте, в чем-то даже забавным движением перебросив зад, и пошел снова.

Второй заход я встретил в лоб. Секиру выставил плашмя, встретив стык его пластин, уперся всем Духом, какой успел собрать в ноги, но удар все равно снес с места. Меня протащило спиной вперед по подстилке, и он бы впечатал меня в какое-нибудь дерево, если бы я не взлетел в воздух. Легкие на секунду забыли, как работать, кости рук затрещали.

Обмен вышел так себе. По чистому напору он был сильнее, и вопросов больше не осталось. Значит, будем действовать иначе.

Настоящий бой длился минут десять.

Я работал короткими взрывами с боков и сзади, укус за укусом. Секира входила в заднюю, живую половину хорошо, но неглубоко — шкура у него и там была на треть костью.

К тому же он, видимо из-за центра тяжести, резко смещенного вперед, умел разворачиваться задом на месте с невероятной для его габаритов и сложения скоростью. Два раза его бок доставал меня в развороте, и хотя это не было особо опасно, но как-то оскорбительно, что ли.

Был в этом бою и момент, который наглядно показывал, что Звери с развитием становились действительно умны. На пятом или шестом моем заходе он вдруг не стал разворачиваться. Ушел вперед, забирая дугой, и я, подумав, что он сбегает, устремился вдогонку, на долю мгновения потеряв его из виду за толстым стволом.

Но когда ствол кончился, вепрь уже шел на меня с другой стороны, срезав дугу молча, без своего обычного храпа. Я успел уйти вверх, взрывом, и его лобовой щит прошел подо мной, содрав кору со ствола длинной белой лентой.

Один его промах пришелся в ствол одной из огромных сосен. Ствол выдержал, но с него сошел весь снег разом, целым полем, накрыв нас обоих, и на несколько секунд бой шел в белой мгле на слух и на Дух.

Перелом боя я построил на том, что он разворачивался через левое плечо. Всегда, все разы. И во время очередного его нападения я устремился следом, а потом пошел в разворот, внутрь, к левой передней ноге, которая в этот момент несла весь его вес.

Подрубить ее я не пытался, там была все та же кость. Я ударил под нее. Взрывом, в мерзлую землю под опорным копытом.

Он не упал, но провалился передом на полкорпуса, и лобовой щит зарылся в подстилку. Бивни застряли в земле, и когда туша упала обратно на брюхо, на один длинный миг его шея открылась сверху, между затылочными пластинами и горбом. Туда я и вложил весь Дух, секиру, взрыв в руки и вес собственного падения сверху.

Хрустнуло глубоко и очень приятно. Секира ушла в шею почти до обуха, и я почувствовал через рукоять, как сила, которая только что несла эти тонны, разом потеряла направление.

Он умирал недолго и тихо. Осел, завалился набок, а потом где-то наверху равнодушно сошел очередной пласт снега.

Я стоял над ним, дышал и ждал, пока руки перестанут звенеть. Пар от туши поднимался столбом и таял в просвете между кронами, снег вокруг был истоптан, изрыт, исполосован нашими следами.

В целом я не особо пострадал. Максимум пара ушибов. Против Зверя среднего Камня, причем далеко не слабого, это можно было считать отличным результатом.

Камень вынул из его затылка, провозившись несколько минут с доступом к черепу. Он был размером с яблоко, теплый, тяжелый, и светился ровным глубоким светом. Я подержал его на ладони и, разбив на несколько осколков, быстро проглотил, прежде чем они потеряли содержавшийся в них Дух. Из-за плотности энергии с ним нельзя было обойтись так же, как с малыми, и поглотить просто через руку.

Столп принял его привычно, обнял и отложил. Разбирать такое на ходу нельзя, для этого нужен покой, а здесь был чужой лес.

Но я знал уже сейчас, без разбора: даже этот Камень, взятый полноценным боем, даст меньше половины процента дороги до четвертой Чары. Меньше половины процента. И это уже можно счесть отличным результатом.

Но ничего. Дорога есть дорога. Со временем разберемся.

Вирр уже неспешно шел ко мне через поляну, оценивая мою работу с видом мастера, а Агата смотрела с его загривка на тушу застывшим внимательным взглядом.

Мы разделали тушу тут же, втроем. То есть работали мы с Вирром, а Агата сидела на лобовом щите и ела вырезку, которую я ей отрезал первой, и болтала ножками.

К концу разделки начало темнеть, если здешнее густение серого можно называть темнотой. Обратно мы шли уже в этих сумерках, и я нес с собой несколько тонн мяса для форпоста. Часть Вирр прикопал себе, чтобы съесть попозже, а остальное осталось лесу.

Второго среднего мы нашли через день, глубже, и этот был Вирра.

Мы вышли на него под вечер, в распадке, где чаща расступалась вокруг ручья, не замерзающего, видимо, никогда, и от него шел пар и запах железа. Зверь пил. Медведь, но не белый. Темно-бурый, почти черный, ниже Вирра в холке, но шире, кряжистее.

Я снял Агату с загривка, отошел к стволу и поставил рядом с собой. Она встала, где поставили, и больше не шевелилась.

Смотреть на полноценные бои Вирра со стороны, тем более на бои против Зверей, мне доводилось нечасто, и каждый раз я смотрел с одним и тем же чувством. Со стороны было видно то, что изнутри связи терялось. Насколько он был другой.

Я дрался расчетом, считал окна, искал возможности. Вирр не считал ничего. Он тек.

Медведь встал на дыбы, во весь свой рост, и заревел так, что с ближних ветвей поехал снег. Вирр даже не сбился с шага. Он шел ровным волчьим наметом, забирая вбок, и в последний момент просто исчез с линии, на которой его ждали лапы медведя, и возник сбоку, а его челюсти уже держали медвежье предплечье.

Дальше в распадке с минуту крутился один сплошной ком. Рев, снег стеной, треск подлеска. Медведь был тяжелее и бил страшно: один его удар пришелся Вирру по ребрам, пусть и вскользь. Волка отбросило на длину тела, и я услышал через связь короткую белую вспышку боли, которая его даже не затормозила.

А потом ком распался, и стало видно, что все уже решено.

Медведь стоял враскоряку, припадая на разорванную переднюю лапу, и вертел головой, а Вирр мягко ходил вокруг него по дуге, не приближаясь, и в его ходьбе не было ни злости, ни спешки. Он ждал конца.

Медведь дернулся раз, другой, попытался достать, но провалился на больной лапе, и в этом провале Вирр вошел снизу и сбоку под челюсть, и все кончилось.

Агата рядом со мной шумно выдохнула. Я посмотрел на нее. Она следила за всем боем не мигая, подавшись вперед, и сейчас в ее красных глазах стояло выражение, которое я не взялся бы назвать. Не страх и не восторг. Узнавание, пожалуй. Как будто ей показали что-то из дома.

Камень медведя Вирр отдал мне, аргументировав, что у него есть возможность охотиться, когда я на Стене. Я не стал отказываться, разумеется.

А на пятый день со Стены в глубину Тайги вышел рейд.

Глава 4

О нем объявили накануне. Ежемесячная проверка Страшил, сбор у восточной клети лифта через час после побудки. Я слышал о Страшилах краем уха еще в первые дни, но что это такое, представлял смутно, и вечером накануне прямо спросил Рябова.

— Увидите, — сказал Рябов с удовольствием человека, которому есть что показать. — Полтораста лет стоят. Наше все, между прочим. Без них тут служило бы втрое больше народу, и служба была бы совсем другая.

Утром у лифта собралось почти двести человек. Весь мой клан определили в рейд, видимо, чтобы показать нам, что это такое и для чего устраивается.

Когда все собрались, под командованием трех старших офицеров отряд поднялся на гребень, а потом спустился на грузовой клети на сторону территории Зверей.

Тут нас разбили на группы по десять, каждой выдали цели, и дальше группы уходили в тайгу веером — каждая по своей дуге. Наташина десятка ушла на восток, Мишина — на юго-запад, и я проводил каждую глазами.

В моей группе меня сделали командиром, но, так как я никогда не участвовал в рейдах, в качестве навигатора и спеца был выбран старожил Улья. Пятый Круг, сухой, легкий, с лицом из одних морщин и привычкой держать за щекой кусок лиственничной смолы. Звали его все просто Дедом, и он охотно отзывался. И еще было восемь Третьих Кругов: четверо моих, четверо местных.

— Значит, смотрите, — сказал Дед вместо знакомства, развернул кусок кожи с картой и повел пальцем. Карта была нарисованная от руки, засаленная до блеска, и точки Страшил на ней были разбросаны равномерно по всей тайге. — Девять точек, крюк на полторы сотни верст. Вернемся быстро, если ничего не случится.

Вирра я предупредил еще с вечера. «Люди идут в тайгу, много, на весь день. Уйди подальше сам и Агату уведи, и не показывайтесь». От него пришло спокойное согласие, и с утра связь молчала.

Шли ходко. Третьи Круги держали темп легко, и первые часы рейд был похож на прогулку, если не считать иногда попадавшихся нам по пути Зверей.

Первую Страшилу я увидел издали и сначала принял за сухое дерево.

Из наста торчал штырь. Металлический, темный, в два человеческих роста, граненый, с оплывшими наледями по граням. Вокруг него на десяток шагов снег лежал странно, мелкой рябью.

— Не подходи вплотную, — сказал Дед, хотя я и не собирался. — Зубы сведет.

Он был прав. Уже с пяти шагов я почувствовал — не ухом, Духом. Штырь звучал на одной ноте: тонкой, непрерывной, неприятной, как звенит на морозе натянутая проволока. Звук уходил в землю, расходясь от штыря во все стороны, и снег рябил в такт этому звуку.

— Что внизу? — спросил я.

— Артефактная луковица, так это называют. — Дед присел у штыря на корточки. — В земле, на глубине. Она и поет. Штырь так, горло.

— И что она поет?

— А вот это, командир, самое интересное. — Он поднялся, отряхнул колени. — Она им охоту отбивает. Не жрать — это не тронь, жрать они горазды. Плодиться.

— Постой. — Я решил, что ослышался. — То есть весь этот звон в земле для того, чтобы звери не…

— Чтоб не спаривались, да, — с удовольствием подтвердил Дед. — Ты не первый так смотришь. Все сперва думают, что это отпугивает. Ничего она не отпугивает. А вот желание отбивает. Так что создавать гнезда и растить мелочь Звери уходят настолько далеко, что это уже не наша забота. Меньше выводков у Стены — меньше Зверя у Стены. Меньше Зверя — меньше нас тут надо.

Достав из рюкзака толстые зеленые перчатки, он ласково похлопал штырь по граненому боку, как рабочую лошадь по шее.

— Полтораста лет поют. До них, старики рассказывали, на Стене стояло втрое больше народу, и никаких Третьих Кругов — они бы просто не справились. А теперь вон, мы с тобой ходим, проверяем, и хватает.

— И кто это придумал?

— А вот этого, командир, тебе никто не скажет. — Дед перекатил смолу за другую щеку. — Давно было. Умные были люди, вот и весь сказ.

Я усмехнулся. Как-то привычно было думать, что Стена — это просто Стена и ее гарнизон. Но оказывается, обороняться можно было еще и вот так. Странно, конечно, но эффективность очевидна.

Проверка заняла четверть часа. Дед достал из рюкзака какой-то прибор, вытянул из него провод, на конце которого было большое кольцо, накинул это кольцо на штырь и просто поставил прибор на землю, сев рядом. После того как прибор несколько раз часто пикнул довольно мелодичной высокой нотой, он убрал кольцо и провод, а потом спрятал прибор обратно в рюкзак.

— Черт его знает, что эта хрень конкретно делает, — пояснил он, — но вариантов может быть два: если вот такие частые писки — значит, все в порядке. Если начинает вопить как резаная — значит, Страшилу повредили и нужно высылать к ней спецов. Благо случается это редко. Пошли дальше.

— А если ее не починить?

— От одной, конечно, ничего не будет. Они вроде как перекрываются. Но если несколько соседних сломаются, то в сезон тут вполне могут за раз появиться десятки гнезд. А нам этого не надо. Потому и ходим каждый месяц, командир.

Вторая Страшила стояла в мертвом ельнике. Третья — на голом бугре, и я впервые услышал сирену сломанной системы. Дед пометил на карте Старшилу, и мы пошли дальше. Починкой мы не занимались, для этого были другие люди. Четвертая, пятая. День перевалил за середину, красная полоса на юге стала гуще. Шестая. Седьмая стояла у стремительного ручья, из-за концентрации Духа не замерзавшего даже в местный лютый холод, и снег вокруг нее рябил кольцами. Восьмая.

Между точками шли молча или почти молча. Местные Третьи Круги сначала косились на меня, того самого, потом пообвыклись, и на привале у седьмой Страшилы один из них, осмелев, спросил про черепаху: правда ли, что она была с гору.

Общаясь и отвечая на вопросы, я в остальном отключил мозг и думал о своем, поэтому засек опасность с опозданием. На западе двигалось что-то большое. Что-то на уровне старшего Камня.

Резко остановился. Группа прошла еще несколько шагов и встала тоже.

— Что такое, командир?

— Старший Зверь, — ответил я кратко, — идет к Стене.

— Серьезно?! — Реакция была вполне ожидаемой. — Всего несколько дней ведь прошло!

Я прикинул скорость. До Стены ему было полчаса хода. Гарнизон его увидит с постов раньше, разумеется. Красная тревога, пушки — все, как в прошлый раз, только теперь без меня и без моих фокусов, штатно. Но это их работа, и они с ней справлялись уже много раз.

Во мне же поднималось знакомое, горячее желание. Догнать. Успеть. Перехватить. Я подышал и заставил это желание успокоиться. Нельзя постоянно думать о том, что без меня никто не справится. Это дорога либо в самодурство, либо в психушку. Человек, который вечно бежит всех спасать, кончит очень быстро и очень плохо. У Стены было чем встретить Зверя. А у меня была группа, за которую я нес ответственность, маршрут и девятая Страшила.

— Работаем дальше, — сказал я. — Стена его примет. Дед, девятая далеко?

Тот посмотрел на меня долгим взглядом.

— Верст семь, — сказал он. — Почти ровно к северу.

Мы забрали к северу. Дух на западе полз своей дорогой, группа пошла своей, и минут двадцать все было тихо.

А потом я почуял второго.

Впереди, в паре десятков верст двигалась сила. Того же порядка, что ползла сейчас на западе к Стене. И шла она в ту же сторону.

Я стоял и слушал, пытаясь понять, точно ли его цель именно Стена. Ошибиться было чревато бесполезной и даже вредной тратой нервов и ресурсов. Но и через две минуты чутье повторило то же самое. Идет к Стене.

Два. Два старших в один день, в один час, там, где их видят два раза в год.

Действовать нужно было быстро. Если бы это был один старший, гарнизон, скорее всего, справился бы. Но двое старших — это огонь пушек, разорванный на два очага. Морозов будет решать, как быть, и он решит наверняка правильно и грамотно. Но шанс, что люди погибнут, в любом случае будет очень велик.

— С севера идет второй старший. Быстрее первого.

Секунда тишины. Восемь Третьих Кругов посмотрели на север, потом на меня. Дед сощурился на север, где не было видно ничего.

— Откуда… — начал один из местных и осекся.

— Командир сказал идет, значит, идет, — оборвал его Дед. — Дальше что?

— Группа полным ходом к Стене под твоим командованием, Дед. Скажете, вторая цель с севера, подтверждено. Но пусть сначала разберутся с первым. — Я перевесил секиру со спины на грудь. — Этого задержу я.

— Один?

— Один я быстрее. Я не буду пытаться его убить — просто не позволю атаковать вместе с первым. Задержу минут на десять, а потом тоже рвану к Стене. Сделаю из двух очагов очередь. Все.

Дед пожевал смолу. Я ждал спора, вопросов, хотя бы паузы подлиннее. Вместо этого он просто кивнул.

— Услышал, командир. — И группе, уже разворачиваясь: — Ноги в руки, соколы. Наперегонки со Зверем побегаем.

Они ушли на юг ходко, восемь Третьих и Пятый. Гуськом, след в след, как ходят волки.

Я развернулся на север.

Бежать предстояло довольно долго, и время я потратил с умом. Проверил броню на ходу, перегнал Дух по телу. Съел на бегу полосу мяса, потому что воевать на пустой желудок никогда не стоило. И все это время чутье вело меня, поправляя на градус то влево, то вправо, направляя к чему-то небольшому, но, кажется, быстрому.

Очень быстрому. Быстрее всего, что я встречал на земле.

Тот, что двигался на западе, ощущался как большая масса. Медленная, неотвратимая. Эта же сила была другая. Она мерцала. Возникала левее, чем я ждал, потом правее, потом ближе, и верной дистанции до нее прикинуть не выходило — все менялось каждый вдох. Я бежал, а навстречу мне неслось что-то текучее, и выныривало оно всякий раз в стороне от того места, куда я целил взгляд.

Увидел я Зверя на плоской белой равнине, голой, как стол, и это было плохое место для того, что началось. Ни леса, ни торосов покрупнее — спрятаться некуда, упереться спиной не во что. Ну зато и ему не из чего было прыгать со спины. Мелочь, а приятно.

Он перешел из бега в скольжение и остановился метрах в двухстах, а я наконец рассмотрел, с чем буду иметь дело.

Лиса. Полярная лиса, белая до голубизны, и ее можно было бы назвать даже красивой. В холке она была примерно с меня, метра два, длинная, легкая, на тонких для Зверя лапах, а за спиной маячили два хвоста. Они держались почти вертикально, задранные концами вверх, и воздух вокруг них дрожал без жара.

Ветер. Вот что она такое, понял я. Весь воздух вокруг нее на добрую сотню шагов был ее полем, и я уже стоял на краю этого поля.

Духовным зрением я видел старший Камень в ее голове ясно, издалека. Полный, зрелый, ничем не слабее того, что унесли при мне на склад в войлоке. Только броненосец всю свою силу содержал в теле, а эта тварь хранила в пространстве вокруг себя.

Мы посмотрели друг на друга через двести метров пустого снега. Потом она исчезла.

Исчезла разом, и мир вокруг меня хлопнул. Инстинкт бросил меня вбок и вниз, в перекат, и только потом пришла мысль об опасности. Над плечом свистнул ветер. По наплечнику брони чиркнуло, хоть и вскользь, а метрах в тридцати за мной лиса уже стояла на снегу, обернувшись, и смотрела, склонив голову набок, торчком поставив уши. Похоже, я ее заинтересовал.

Плечо оценил на бегу. Броню не пробило, но по белому металлу шел свежий тонкий порез. Один удар когтем на скорости, которой я не увидел.

Перехватил секиру двумя руками, повел плечами и двинулся ей навстречу наискось, малым шагом.

Главное правило этого боя я понял быстро, на второй же ее атаке. Бежать было бессмысленно — ее рывок покрывал мой взрыв с таким же запасом, с каким взрыв покрывает шаг. Догонять было бессмысленно по той же причине.

Оставалось стоять на месте, читать ее и уворачиваться. И уворачиваться очень тщательно: прямое попадание пробило бы сперва броню, а следом и тело.

Она ходила вокруг меня кругами, размазанными в белые дуги. Удары были быстрыми и не тяжелыми: когти, зубы, один раз хлыст хвоста. От хвоста воздух ударил всей плоскостью, аж загудела броня.

Это была работа на пределе всего, что я умел видеть и ощущать. Мышцы ее рывка не выдавали — слишком быстро все происходило, да и шерсть скрывала. Но выдавал воздух.

За долю мгновения до рывка воздух вокруг лисы подбирался, стягивался к ней, и это было единственное предупреждение, которое она давала. Я научился ловить его к десятому заходу.

К десятому же заходу моя броня перестала быть белой. По ней шли десятки тонких неглубоких порезов: наручи, наплечники, бок. До тела пока ни один не дошел. Но каждый новый она клала ближе к стыку или к сочленению, и целила туда, похоже, нарочно.

Отвечал я скупо. Пламя по площади она просто обтекала, а воздух вокруг нее сдувал мой огонь начисто. На осознание этого я истратил два хороших выпада и больше не транжирил энергию.

Секира была надежнее. Два раза я успел довернуть ее в точку, где лиса выходила из рывка. Первый раз воздух стянулся слева, я повел лезвие в пустой снег на полшага впереди этого места, и она сама пришла под кромку. Второй раз то же вышло справа и ниже, на уровне бедра.

Оба раза лезвие чиркнуло по белой шкуре, оставив красный след. Но она разрывала дистанцию и стояла, глядя на меня с недовольством, злобой и при этом любопытством. Похоже, задача оказалась для нее интереснее, чем виделась вначале.

Плохо было то, что я тратил Дух сильно быстрее нее. Каждый ее заход стоил мне Духа на чтение, движение и защиту от остаточного ветра, а ей, судя по всему, собственный воздух обходился почти даром. И я уже начал прикидывать, в какой момент будет оптимально рвануть к Стене, когда с юга наконец показалась первая красная вспышка.

Вскоре порыв ветра донес со стороны Стены обрывок рева горна — низкий дрожащий звук. А на горизонте, где серую полосу неба подрезала черная нить Стены, зажглись и побежали в обе стороны красные точки. Цепочка огней, отсюда мельче искр.

Западный старший Зверь добрался. Значит, стволы пушек заняты ориентировочно на ближайшие минуть десять. И мне нужно было удержать белую лису здесь, на пустой равнине, пока там грызут первого, а потом начинать пятиться. К Стене, под ее стволы.

Последние версты она либо отстанет, либо войдет в зону огня, а огонь пушки могли вести не только прицельно, но и по площади, и от таких залпов она не увернется даже со всей своей скоростью.

Такой был план. Хороший, трезвый план.

Вирр пришел раньше.

Я почувствовал его за минуту по связи, по нарастающему теплому давлению, и успел удивиться и разозлиться разом. Я его не звал. Я ему отдельно сказал увести Агату подальше.

Но и без слов было понятно, почему он здесь. Он услышал мой бой самой связью, всей шкурой, и то, что он услышал, оказалось для него важнее моего наказа.

Он вылетел на равнину с востока темным комом, четыре метра в холке, а на его загривке, вжавшись в шерсть так, что видна была только белая макушка, висела Агата.

Лиса среагировала мгновенно, разорвала дистанцию, отошла белой дугой на сотню метров и встала боком, глядя сразу на нас обоих. Два хвоста над ней разошлись пошире. Почти сразу стало легче. И заодно прояснилось, насколько все на самом деле было плохо.

Вдвоем с Вирром мы держали ее, пожалуй, ровно вдвое лучше. Он взял на себя ближний круг, я — дальний. Его челюсти закрывали те выходы из рывков, куда моя секира опаздывала, и ей пришлось бросить прогулочные дуги и работать всерьез.

Воздух вокруг нее теперь дрожал постоянно. Она мелькала между нами белым росчерком, порезы ложились и на шкуру Вирра, но он подставлял под них плечи и хода не сбавлял.

И при всем этом мы ее не доставали. Вдвоем ни разу не сумели ни догнать ее, ни прижать. Она была быстрее нас обоих, вместе взятых, и темп ее, сколько я ни смотрел, оставался прежним.

Держать ее мы могли долго. А вот взять было нечем, и с каждым заходом это делалось яснее.

Вирр пошел в перехват, слишком круто развернувшись. Его занесло всей четырехметровой массой, лапы вспороли наст веером, и Агата слетела с его загривка. Кувырком покатилась по снегу и осталась сидеть на белом — маленькая, в Наташиной куртке с закатанными рукавами.

В груди ухнуло, и я тут же бросился к ней, взрывом с места, уже видя, что опаздываю. Лиса среагировала на движение раньше меня: воздух стянулся к ней, и белый росчерк уже летел к сидящей на снегу фигурке.

Но вдруг оборвался.

Лиса встала как вкопанная. Из полной скорости в полную неподвижность, в трех шагах от Агаты. По хребту у меня прошел холод.

Она просто стояла и смотрела. Оба хвоста медленно опустились. Уши пошли вперед. Она осторожно вытянула шею, ноздри ее задрожали, втягивая, и всей мордой она ушла в один этот запах.

Видимо, что-то она тоже в Агате почуяла. Что, я не знал. Знал одно: сейчас она открыта и открыта ненадолго. Думать было некогда.

Взрыв, разгон, и секира с проносом, всем корпусом, в правую переднюю лапу, на которую она перенесла вес, тянясь к Агате.

Лиса взвилась на трех оставшихся лапах, воздух вокруг нее взорвался во все стороны, разметав снег на полсотни шагов, и очередной страшный, слепой рывок унес ее прочь от нас. Но на трех лапах она была уже просто Зверем, а не стремительным ветром. Вирр сел ей на хвост раньше, чем она набрала ход, а я пришел следом.

Додавили мы ее у вспоротого рывками наста. В самом конце она перестала биться и заскулила, а потом умолкла.

Стало очень тихо. Только оседал снег, поднятый ее последним взрывом, и красные искры бежали по далекой черной нити Стены. Равнина вокруг была вспорота дугами лисы на сотни шагов, с воронками талого снега там, где ложилось мое пламя, и на всем этом изрытом поле ее крови набралось три пятна.

Агата так и сидела, где упала. Целая. Руки держала на коленях, спину прямо, дышала спокойно, и я не уверен, что она вообще поняла, что могла умереть. Но смотрела на мертвую лису, наклонив голову, с тем же застывшим вниманием, что на бой Вирра в распадке несколько дней назад, и молчала.

Переведя дыхание, я подошел к туше и занялся разделкой. Камень вынул быстро. Он был меньше броненосцева, с кулак всего, но глубокого, зрелого света в нем было столько же. Полный старший Камень, целый, в самой зрелой поре.

Я положил его на плоский обломок наста, примерился и ударил пятой секиры — точно и сильно, в одну точку. Он разошелся надвое, с сухим звоном, и из скола дохнуло силой. Ладони после этого еще долго держали ощущение нажима.

Одну половину завернул в тряпицу и убрал под броню, для гарнизона. Скол на ней был свежий, боевой. Повредил в бою, бывает — кто проверит?

Вторую половину проглотил, разбив на части, и Столп принял ее, как и раньше, отложив до более тихого часа. Только вес этой энергии был другой. Она лежала во мне, как слиток.

Вирру я отдал заднюю ногу, и он принял ее степенно, по праву делившего добычу. Агате отрубил небольшой кусок от бока.

Остальную тушу, все ее белые тристо кило, я взвалил на плечи, приладил и понес к Стене. Неспешно, чтобы гарнизон точно успел разобраться с западным Зверем.

Глава 5

У восточной клети меня увидели за версту. К гребню я подлетал уже при зрителях и на Стену встал в полнейшей тишине.

Народу вокруг быстро собралось больше, чем положено по любому наряду. Отбой красной тревоги уже дали, западного зверя гарнизон уложил у подножия штатно, и люди еще не остыли, а тут такая новость. Судя по пересудам, о том, что я остался сразиться с лисой, Дед и остальные уже сообщили.

Я положил тушу, разогнулся под множеством взглядов. Из задних рядов уже тянули шеи.

— Второй, — сказал кто-то негромко, и слово пошло по кругу, от кучки к кучке.

Дежурный офицер протолкался через круг, посмотрел на тушу, на меня, снова на тушу, открыл рот…

— Старший? — спросил он наконец.

— Был старший, — сказал я и вытащил завернутую половину Камня. Тряпица развернулась, и медовый свет скола бликанул на белую шкуру. — Камень поврежден в бою. Виноват, аккуратнее не получилось.

Тушу обступили. Белая шкура даже у мертвой лисицы отливала голубизной. Пока ждали трофейную команду, круг стоял и смотрел. Молодой боец, из местных Третьих, все примеривался взглядом к порезам на моей броне. Наконец не выдержал.

— Она вас… — Он сбился, начал снова. — Сколько же раз она вас достала?

— До тела ни разу, — сказал я и повернул к нему наруч. — Смотри сам, все на железе.

Он уважительно закивал.

Трофейную команду привел тот же сухой, немолодой офицер, что доставал Камень из броненосца. Развернул тряпицу, увидел скол, поджал губы и покачал головой.

Свою работу он делал на совесть. Долго держал половину Камня в ладонях, закрыв глаза. Подносил к нему какую-то костяную пластину, мерил свет скола. Я стоял рядом и молчал. Мне торопиться было некуда.

— Неполный, — сказал он наконец, и в голосе его, похоже, мешались облегчение с разочарованием. — Хороший Камень, но не полный старший. Зверь, видимо, шел в рост, на прорыв к старшему уровню, самый край. Потому и к Стене шел: их в росте на Дух тянет. — Он еще раз посмотрел скол. — Жаль, побили. Целый бы дороже стоил.

Он сам все измерил, сам взвесил, сам себе объяснил, и мне оставалось только промолчать. Зверь на прорыве. Понятная, посильная тварь, которую я с моей репутацией в теории вполне мог бы одолеть. Замер его меня устраивал. Тайна Агаты оставалась при мне, а я получал энергию половины Камня.

Слова его разошлись по кругу. Люди облегченно заговорили, задвигались, кто-то уже мерил шагами тушу, прикидывая мясо, двое спорили, сколько потянет шкура. Подошедший Рябов хлопнул меня по наплечнику.

— Ну вы, конечно… даете.

***

Впрочем, даже если лиса была лишь «наполовину» старшим Камнем, полтора таких Зверя в один час были аномалией. И то, что я смог убить лису, позволяя гарнизону сосредоточиться на западном звере, который, как выяснилось, был кем-то вроде зубра, заслуживало благодарностей.

Благодарили на следующий день на офицерском собрании — в штабной комнате с низким сводом, где два десятка офицеров сидели вдоль стен на лавках, а Морозов стоял у стола под картой участка.

Собрание шло штатно: сводки постов, наряды. Морозов говорил сухо и быстро, как и всегда. Мой вопрос он оставил последним, и когда до него дошло, в комнате стало заметно тише.

— По вчерашнему рейду, — сказал Морозов, глядя в бумаги. — Действия Александра Пламенева при обнаружении второй цели признаны верными. Задержание второго зверя в поле предотвратило разделение огня. Гарнизон объявляет Пламеневу благодарность.

Он поднял глаза от бумаг, и мы посмотрели друг на друга. Не «убийство», а «задержание».

В каком-то смысле это было правильно, так как, если бы я не убил лису, а только задержал и потом позволил ей добраться до Стены, проблем бы не возникло все равно. Тем не менее такой подход мне, мягко говоря, не нравился.

— Служу Стене, — сказал ровно.

— Занесите в протокол, — велел Морозов писарю и перешел к нарядам.

Вот и вся церемония. Ни слова сверх устава. Но офицеры вдоль стен слушали, не шевелясь, и кое-кто, я видел, скосился на соседа. Если бы после этого наш конфликт не стал очевиден присутствующим, офицерами они себя могли называть лишь с большой натяжкой.

Я шел из штабного коридора и прикидывал, что Норов мог бы даже ничего не говорить. Ссориться с комендантом у меня выходило само, без всяких сценариев, и оставалось попросту не мешать.

Потом были две недели службы, гладкой и стабильной.

Смены, вагонетки, охоты через день. Мы с Вирром взяли еще четырнадцать средних, и Столп принимал Камень за Камнем. С учетом половины Камня Старшего Зверя я преодолел где-то одну пятую дистанции до четвертой Чары.

А на исходе второй недели старший пришел снова.

Третий за месяц. На этот раз все было издали и штатно. Красная тревога, горны, Зверь, ломящийся к Стене напрямую по тайге, огонь на поражение, смерть монстра через семь минут после начала обстрела. Я в этот раз не был на дежурстве и просто смотрел из глубины тайги на бесконечные сполохи.

Но вечером в столовой не слышалось обычного гомона и даже дежурная ругань у раздачи шла вполсилы. Люди ели молча или переговаривались вполголоса, и в долетавших до меня обрывках повторялось одно слово. Третий.

Рябов, подсевший со своей миской напротив, высказал общее мнение:

— Двадцать лет служу, но такая частота появления… Три за месяц, я поспрашивал, не появлялось с самой установки Страшил. — Он поковырял кашу. — Что-то их тянет сюда. Что-то новое. Зверь просто так к Стене не идет, ему тут не намазано.

— И что говорят? — спросил я.

— Разное говорят. — Он пожал плечами. — Кто на погоду, кто на Дух, кто на юг кивает, мол, после смерти вашей черепахи вся живность с ума посходила. Начальство запрос в Духовщину пишет.

Мы еще поговорили, он доел и ушел, а я остался сидеть над своей миской.

Что-то их тянет. Я, кажется, знал, что именно. Существо без Духа и без Камня, которое чует Зверя раньше Вирра. Из-за которого лиса оборвала смертельный рывок.

Нужно было снова сходить к ним.

На следующую вылазку я собирался, как и привык: неторопливо, чтобы ничего не забыть и не упустить.

Наташа стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрела, как я в третий раз прохожу взглядом по снаряжению. Броня, залатанная после лисы гарнизонным кузнецом, секира, фляга, жареное мясо для тех двоих, нож.

— Все проверил? — спросила она ровно.

— Все проверил, — сказал я. — Как обещал.

У дежурного я отметился, что ухожу, как и всегда. Спустился со Стены.

Пока шел по тайге, останавливался трижды, каждый раз по бытовому поводу: ремень, снег в сапоге, глоток из фляги. И каждый раз стоял дольше, чем требовал повод, и слушал. Белая равнина, ветер, редкие птицы.

Мороз стоял сравнительно несильный, «всего лишь» в районе минус шестидесяти, ветер тянул с юга и нес запах льда и старого дыма от Улья. Духовным зрением я видел лишь пустоту до горизонта, ни искры чужого Духа, ни движения крупнее песца.

На третьей версте заложил петлю. Обычную охотничью, крюк через торосы с возвратом на собственный след, и прошел вдоль своего следа шагов двести, читая снег.

След был только мой, нетронутый. Чисто.

Вторую петлю заложил у ручьев, бьющих из подземных ключей, напитанных Духом. Там я после круга по тайге еще и просто сел на торос, спиной к тому направлению, куда мне было нужно, и четверть часа смотрел в ту сторону, откуда пришел. Пусто.

Я встал и пошел дальше, окончательно успокоившись.

Вирр ждал в условленном месте, на опушке. Агата сидела в своей куртке у его передних лап на поваленном стволе, с надкушенной полосой вяленого мяса в руке. Все как всегда. Я успел поднять руку.

Тут вдруг связь коротко и резко ударила меня.

Шло это через Вирра, но передавал он чужое послание. Агата, вскинув голову в мою сторону, через волка сообщала, что за мной кто-то идет.

Я не обернулся. Это было самое трудное. Поднял руку до конца, помахал, как махал всегда, и пошел к ним обычным шагом, а внутри уже считал. Дистанция до леса, дистанция до Вирра, путь от Стены.

Сзади. За мной. Десятки верст я слушал, смотрел и вязал петли, и ни разу не заметил ни следа преследования. Значит, шедший умел прятаться разом от всего: от глаз, Духа и от моих хитростей, которые, конечно, были не прямо какими-то невероятно умными, но все-таки. Обычному преследователю такое было не по силам, тут дело в выучке и очень специфичной магии.

Почуяла его Агата. Я со всем моим зрением пропустил его начисто.

Дальше мы работали так, словно сговорились заранее. Я дошел до них, потрепал Вирра по шее, сел рядом с Агатой, неторопливо отломил себе ее мяса.

Сел я при этом спиной к юго-западу, открыто, напоказ. Чужое положение мне теперь постоянно транслировалось через связь от Агаты. Она, надо признать, быстро сориентировалась и вообще не подала виду, что что-то не так.

Около полутора сотен метров. Он видел сейчас всех троих: меня, Зверя и ее. И смотрел, надо думать, очень внимательно.

Уйти и увести их я теперь не мог — он уже все видел. Оставалось брать его здесь, и для этого у нас было главное: смотрящий, судя по его неподвижности, до сих пор считал себя невидимым.

Я встал, потянулся, взял секиру рабочим хватом и пошел от торосов прочь, в лес, уводя за собой его взгляд. Вирр поднялся следом лениво, вразвалку. Агата осталась сидеть, как я ей и сказал через связь.

Лес сразу от опушки был частый и не такой крупный, так что кроны смыкались плотно, снег под ними лежал не такой глубокий и тише отзывался на шаг. На втором десятке шагов, за первым же толстым стволом, Вирр ушел в рывок.

Беззвучно, одним длинным, текучим движением влево и назад, по своей охотничьей дуге. Четырехметровый Зверь растворился в подлеске, как ложка соли в ведре, и даже я, знавший, куда смотреть, почти сразу его потерял. Его задачей было обойти преследователя с юга и погнать на меня.

На счете сорок со стороны Стены коротко и страшно рявкнуло. Я тут же развернулся и дал взрыв во всю силу.

Когда вылетел из леса, по опушке уже бежал человек. Дух его горел теперь в открытую, весь вложенный в ноги, хотя всю дорогу сюда мое зрение не находило его вовсе. А за ним, отрезая от юга, от Стены, двигался Вирр — вполсилы, широкими скачками.

Увидев меня, преследователь дернулся вбок, но мой огонь стеной лег ему под ноги. Он оступился, покатился, резко вскочил, сунул руку за пазуху.

Я был быстрее. Взрыв, шаг, и моя ладонь сжала его запястье, не дав руке выйти из-под тонкой брони, покрытой слоем меха, а вторая взяла за ворот и поставила его на колени.

— Тихо, — сказал я. — Тихо ты, понял?

Он был обыкновенный. Лет сорок, лицо обветренное, непримечательное. Может, я и видел его в Улье, а может, и нет. Стоял на коленях он смирно, дышал глубоко и мерно, смотрел на меня прямо, без страха. Слишком спокойно смотрел.

— Чей ты? — спросил я.

Он улыбнулся. Криво, одним углом рта и воскликнул:

— Поздно!

Дух его схлопнулся. Весь, разом, внутрь, и все горение его ушло в одну точку внутри груди. Я рванул свой Дух ему в тело, гася, давя, но гасить было уже нечего. Он обмяк у меня в руках, изо рта толкнулась темная кровь, глаза остановились. Я разжал пальцы, отбрасывая от себя труп.

Техника. Вшитая в самого человека, взведенная заранее и сработавшая по его воле раньше, чем я успел вмешаться. Если бы его послал Морозов или Орлы, такого жестокого метода избежать допроса можно было не ждать. А значит, вариант оставался один: Черная Кость.

Вирр подошел и встал рядом, глядя на тело без выражения. Подошла и Агата. Встала над мертвым, наклонила голову, и ноздри ее дрогнули. Через связь пришла мысль от нее: в человеке было что-то знакомое ей, это она и ощутила.

Кость. Здесь, в Улье, с интересом лично ко мне. Конечно, после черепахи было бы странно, если бы они за мной не смотрели, так что этому я почти не удивился.

Холод по спине шел от другого. Их явно очень интересовало, чем я занимаюсь во время своих вылазок, и ради этого они даже были готовы послать за мной смертника. Это было не слишком приятно, мягко говоря. Теперь за каждым своим шагом стоило следить втрое внимательнее.

А еще нельзя было упускать то, что Агата его учуяла, когда не смогли ни я, ни Вирр. «Что-то знакомое». Что может быть знакомого в бойце Черной Кости? У рядовых или тем более у просто завербованных Костью агентов, не было черного Духа, как у Загородского или того парня, что оставил мне ожог на левой руке.

Я перебирал это так и этак, и вывод выходил один: Кость метит своих. Чем-то малым, каплей того же Черного Духа или родственной ему дряни. Метит, чтобы свои узнавали своих там, где нельзя ни говорить, ни показывать.

Человек такую каплю не почует никогда. А она почуяла, вероятно, из-за своей уникальной природы и того, что Кость свои уникальные техники строит на силах Зверей, которым она является кем-то вроде пращура. Если это правда, то у меня на руках оказалось то, чего нет ни у Орлов, ни у Империи со всеми ее Сферами.

У меня был живой нюх на людей Кости.

Я посмотрел на Агату. Она уже потеряла к телу интерес и вернулась к вяленому мясу.

В идеале было проверить ее на других. Провести мимо строя и просто слушать. Но сейчас Агату нельзя вводить в крепость, нельзя показывать ни одному человеку. Да и водить полторы тысячи человек мимо нее по тайге я не могу.

Чтобы проверить Улей, надо распоряжаться Ульем. Его составом, его выходами, его нарядами. Значит, сначала Улей должен стать моим, а проверка потом.

Я поднялся. Все остальное было вопросом не сегодняшнего дня. А на сегодня оставалась еще работа руками. Тело нельзя было оставлять, так что я просто спалил его дотла.

***

Полторы недели после сожженного тела прошли тихо.

Я жил, как решил тогда, у остывшего кострища. Втрое внимательнее. Смотрел, кто садится со мной на вагонетку и кто с нее сходит. Помнил, чьи смены совпадали с моими выходами за Стену, и сверял это по журналу у дежурного.

Отмечал взгляды в столовой, которые задерживались на мне чуть дольше, чем стоило бы. Ничего. Либо за мной больше не ходили, либо ходили так, что оставалось надеяться только на нюх Агаты.

Ссору с Морозовым я не торопил, хотя соблазн был, и немалый. Каждый спокойный день Кость в Улье жила своей жизнью, а я не знал о ней ничего. Но спор, раздутый на пустом месте, люди чуют быстро, и под подозрение первым попадает тот, кто его раздул.

Начни я цепляться к коменданту без причины, и гарнизон встал бы не за меня. Так что просто ждал. Повод рано или поздно должен был прийти сам, и я собирался его не проворонить.

А пока ждал, смотрел на самого Морозова. Службу он тянул на совесть, придраться было не к чему — я честно искал. Но было и нечто особенное в его стиле.

Сводки в Духовщину он писал сам, не доверяя писарю, и, если верить кое-каким слухам, переписывал набело, если оставался недоволен хоть строкой. Наградные листы выписывал крайне неохотно не только мне, если только адресат не был из Кавелиных или какого-нибудь столичного клана. В целом о столице он говорил заметно чаще, чем просила служба, и всякий раз чуть менялся голосом.

Похоже, комендатура на краю планеты была для него ступенью, а не домом, как южный форпост для Ольги, и засиживаться на этой ступени Морозов не собирался. Он явно был карьеристом и метил высоко.

Вот тут его и можно было брать. Не на службе. А на том, как сильно он хотел отсюда наверх.

И вот, в конце недели дежурный по связи принес новость, которую к ужину обсуждала уже вся крепость. К нам направлялась комиссия из самой столицы. Я выслушал, доел и подумал, что повод, кажется, приехал ко мне сам. Оставалось его встретить.

План у меня в целом уже был. Миша был Кавелиным, и через него я собирался подступиться к чиновникам комиссии на виду у всех. Морозов, которому такое внимание было очень нужно, обязательно начал бы ревновать. Дальше оставалось подталкивать, пока комендант сам не покажет себя гарнизону мелочным и вредным. Некрасивый план. Но рабочий.

Однако вечером того же дня, когда я стоял на дежурстве, со стороны Улья пришла вагонетка, с которой на площадку спрыгнул Норов. Он кивнул мне, неспешно прошел вдоль кромки, глянул на пушку, полистал журнал у смотровой щели. Проверка постов — годный предлог.

— Порядок образцовый, — сказал он, возвращая журнал на место. — Впрочем, я не за этим.

— Догадываюсь, — сказал я. — Комиссия?

— Комиссия. — Он встал рядом со мной у щели лицом к тайге и негромко заговорил: — Про то, что она едет, знает уже вся Стена. А вот зачем она едет, не знает, пожалуй, никто. Даже Морозов. Расскажу, пока нам не мешают.

Я молча повернулся к нему. Он смотрел в тайгу, и лицо у него было самое будничное, с каким говорят о погоде и нарядах.

— Вы, Александр, тут стоите смены и думаете, наверное, что планета живет своей жизнью, а вы — своей. Так вот, это не совсем так. Кость что-то взрывает почти каждый месяц, то на одном континенте, то на другом. Люди читают сводки, люди хоронят близких, люди задают вопросы, и властям надо им что-то отвечать. А отвечать, по совести, почти нечем. Хотя далеко не все теракты оказываются успешны, за последние года полтора у Империи появился, кажется, лишь один случай, когда Костям всерьез дали по зубам.

— Черепаха, — сказал я.

— Точно, — согласился он. — Даже если опустить убийство Эфирной Сферы, которое на самом деле тоже косвенно пытаются приписать вам всеми возможными способами, Пятый Круг, одолевший Мага Седьмого, — это феномен. Для про-имперских сводок это настоящий подарок. И Кавелины этим подарком пользуются вовсю. Ваше имя, Александр, все активнее ходит по планете, и разгоняют его не только досужие языки, но и сам правящий род. Каждый раз, когда надо говорить с людьми про очередной теракт, так или иначе вспоминают вас. Вот, мол, есть человек, который показал, что Кость можно бить.

Это было… неожиданно. И очень непривычно.

— И что же именно про меня пишут? В этих сводках.

— Что была экспедиция. Что на нее напали. Что потери были страшные, а вернулись люди только потому, что их вел один очень упорный молодой глава клана. Ну и бой ваш с Седьмым Кругом, конечно, — его расписали красиво настолько, что дух захватывает.

— История про меня, которую я сам не узнаю.

— Так это, Александр, со всякой славой так, — сказал Норов, и в углах его глаз собрались морщины. — Настоящее знают полтора человека, остальные знают трибунную версию. Радуйтесь, что версия хотя бы лестная. Бывает сильно хуже.

Я помолчал, привыкая к услышанному. Странно, конечно. Я стоял на краю планеты, и на этом краю меня, оказывается, было видно всему миру.

— Допустим. Слава славой, но при чем тут комиссия?

— При том, — сказал Норов, и в голосе у него появилась знакомая почти веселость, — что в эту комиссию входит один ваш фанат. Евгения Кавелина, дочь Аркадия.

— Серьезно?

— Более чем. Ей семнадцать лет. Маг она скромный, на пике Сердца, что для их рода, прямо скажем, не гордость. Но голова у девочки светлая, раз ее уже пустили в государственные дела — всерьез, не для вида. Считается, вроде как, одним из лучших тактиков рода.

— В семнадцать лет? Это как будто бы даже сложнее, чем быть гением в Магии.

— В семнадцать лет, — подтвердил он. — Я понимаю, как это звучит. Сам бы не поверил, но люди, которым я верю, рассказывали такое. Ее сажают на разборы больших армейских операций, и она находит в планах дыры, которые не видят штабные втрое старше. Причем находит быстро, чуть ли не с листа. За что купил, за то продаю, как говорится, но даже если это преувеличение для пиара уже самой Евгении, то лишь преувеличение, а не ложь. Так вот, эта голова прочла все, что по вам писали, и, судя по всему, кое-что из того, что не писали. И захотела познакомиться. Лично.

— Ну дела… — протянул я, не особо понимая, как реагировать.

— А поскольку дочь главной ветви не может просто сесть в поезд и поехать куда ей хочется, ей собрали комиссию. Проверка настоящая, бумаги настоящие, чиновники настоящие и будут честно проверять склады и журналы. Но едет все это сюда потому, что одна девушка так захотела. Такие вот дела.

— И надолго они к нам?

— Дня на три, наверное, может, на четыре, — сказал он. — Как обычно ездят. Первый день торжественный — встреча, осмотр, стол. Дальше пойдет работа: счетные книги, склады, опросы офицеров. Вашего клана это тоже коснется, скорее всего, вы ведь тут самое заметное новое хозяйство. Скажите своим, чтобы подготовились, отвечали уверенно и не умничали.

— Скажу. И еще один вопрос, раз уж вы тут. Как с ней-то мне общаться? С дочерью главной ветви.

— Проще, чем вы думаете, — сказал Норов. — По имени и отчеству, на «вы», с очевидным уважением и пиететом, но в остальном просто будьте собой. Евгения, если верить моей информации, не снобка и не высокомерная принцесса. Говорят, она из тех, кто первым делом ломает этикет и смотрит, что человек будет делать без него. Если так, вам же проще, вы без этикета выросли.

— Понятно. А о нашей операции она знает?

Он отлепился от рамы, прошелся по площадке, снова глянул вниз, на тайгу, в смотровую щель.

— Правильный вопрос. Конечно, — кивнул он, развернувшись. — Она все-таки один из главных государственных тактиков. Но чиновники, что с ней едут, если что, не в курсе, так что не сболтните лишнего.

— Понял вас.

— Ну и славно. — Он поднял воротник шинели. — Пойду дальше по постам, для порядка.

Вагонетка как раз подъезжала, и он, махнув мне на прощанье, заскочил на нее и унесся прочь.

Заход через Евгению Кавелину был куда сильнее захода через Мишу, тут спорить было не с чем. Но Мишу-то я знал. А вот эта Евгения… Норов меня, конечно, подуспокоил, но это все-таки была дочь главы рода. С такими людьми никогда не бывает просто.

Вечером я пересказал разговор Наташе, ничего не пряча. Она выслушала, села на кровати, обхватив колени, и думала долго.

— Значит, будешь обхаживать столичную гостью, — сказала она наконец.

Без укола сказала, спокойно, но я слишком хорошо ее знал, чтобы принять это спокойствие за легкость.

— Буду, — ответил. — Если она и вправду приехала подыграть, лучшей карты мне никто не сдаст. Но ты же понимаешь, зачем это все.

— Понимаю. — Она потерла глаза ладонью. — Я все понимаю, Саш. Иди уже спать.

Разговор на этом кончился, но осадок от него остался у обоих.

А поезд уже шел сюда, и поделать с этим я не мог ничего. Оставалось встретить его так, чтобы из всех людей этой крепости выгоду с визита снял именно я.

Три дня Улей скреб сам себя.

Морозов не объявлял ничего сверх обычного, но наряды на уборку выросли вдвое, и крепость это приняла без слов. В жилом ядре мыли своды, до которых годами не доставали. У клетей скалывали старую, слоистую наледь, вросшую в камень. Со снабженческой площадки вывозили и растаскивали по навесам все, что месяцами лежало просто так, и площадка на глазах становилась похожа на витрину.

Даже караульные у вышек сменили заслуженные тулупы на что-то более строевое. Мои в этой суете действовали наравне со всеми, и Нина, гонявшая свою треть коридоров, к вечеру третьего дня охрипла.

Под комиссию освободили гостевые комнаты рядом со штабом — лучший угол теплого ядра, где своды повыше и печные стояки идут прямо в стенах. Туда таскали постели, лампы, столы под бумаги, а в офицерской столовой второй день гремели чем-то тяжелым. Рябов, встреченный мной в коридоре с ворохом списков, только закатил глаза.

— Вот так живешь, служишь, — сказал он, — а потом узнаешь, что у нас, оказывается, есть парадная посуда.

Офицерам назначили смотр формы. Морозов провел его сам, прошел вдоль строя молча и приказал двоим перешиваться. Готовился он всерьез, и я его понимал. Столица ехала смотреть на подведомственное ему хозяйство, а такое в его жизни случалось, надо думать, нечасто.

И вот, наконец, утром четвертого дня пришел поезд с Кавелиными. И Кавелиной.

Глава 6

Встречающих спустили на площадку загодя, грузовой клетью. Морозов, начальник штаба, старшие офицеры, Рябов со списками, дежурная полусотня вдоль пути. И я.

По букве старшинства глава клана моего веса стоял вровень с главой уездного рода, так что место в принимающем составе полагалось мне само собой. Морозов его и дал.

В дальнем конце шеренги, у самых складов, откуда до почетных гостей было шагов сорок. Я встал, куда указали. Сорок шагов меня устраивали.

Утро было по здешним меркам мягкое, без ветра. Над водокачкой стоял пар. Стена уходила вверх и терялась, и с ее подножия казалось, что неба над половиной мира нет вовсе, а есть только камень. Мы с полчаса стояли в ожидании, и дыхание полусотни людей висело над строем сплошным облаком.

О подходе поезда первой сообщила вышка. Часовой прокричал вниз, по площадке прошло движение, шеренги подобрались. Потом я и сам услышал дальний ровный гул по рельсам и увидел в проем раскрывающихся ворот, как он идет через равнину с белым шлейфом снежной пыли.

Офицерского мундира мне не полагалось, так как офицером я не был, и на смотр формы Морозов меня, понятно, не звал, так что я надел лучшее из своего. Темная форма с клеймом клана на груди, секирой в языках пламени. Пусть смотрят. В этой шеренге я представлял не гарнизон Улья.

Поезд вполз в ворота, сделал круг вдоль стены и встал. Он не был похож на снабженческие составы. Те шли слепыми, глухими коробами, а у этого были широкие окна с занавесками, и вагон стоял на рессорах высоко и мягко. По всей его крыше тянулись приземистые установки, и от них даже сейчас, на стоянке, шел ровный фон Духа. Гостей везли серьезных.

Первой сошла охрана, восемь человек. Команды им никто не подавал, но они привычно разошлись вдоль вагона сами, каждый на свое место: двое сразу развернулись лицом к складам, один поднял голову и долго рассматривал вышки.

Старший из них, широкий, с перебитым носом, подошел к коменданту, коротко о чем-то переговорил и вернулся к вагону. Работали они буднично и очень чисто, и по одной этой манере было понятно, что опыт их исчисляется долгими годами.

Я неторопливо прошелся по ним духовным зрением, как разглядывают строй. Плотные Пятые Круги, двое Шестых.

И у одного из этих Шестых, невысокого, немолодого, с простым лицом сельского старосты, под гладким Кругом лежала толща. Темная вода подо льдом, глубина, которую я не мог измерить — только почувствовать. Такую я видел у Норова и других замаскированных агентов Орлов и, что она означает, знал. Скрытая Сфера.

Значит, вот что род Кавелиных считал охраной, соответствующей случаю. Я снял с него зрение раньше, чем он мог бы что-то ощутить, и стал смотреть просто глазами.

За охраной сошли пятеро чиновников. Первым спустился старший, седой и сухой, с лицом, землистым от долгой дороги, и еще с подножки нашел глазами Морозова.

Следом молодой, с толстой папкой под мышкой, зябнущий, он сразу спрятал подбородок в ворот и так и остался стоять. Потом плотный, деловитый, который, еще не ступив за плац, уже разглядывал навесы и что-то прикидывал по ним, шевеля губами. Двое последних сошли вместе, переговариваясь вполголоса, и один из них, длинный, в очках, все оглядывался на установки на крыше поезда, будто прощался с ними.

Старший чиновник подошел к Морозову первым, и они обменялись бумагами. Морозов принял пакет с печатями двумя руками, с полупоклоном, и что-то доложил — я не расслышал, что именно, — но спина его в эту минуту была самой прямой на всей площадке.

Потом он повел старшего вдоль шеренги, называя офицеров по должностям, и чиновник каждому кивал одинаково экономно, но при этом уважительно. До моего конца строя они не дошли.

А потом из вагона вышла она, и я понял, что ожидал чего угодно, только не этого.

Почему-то ждал столичную породу, тонкую и холодную. Евгения Кавелина оказалась невысокой, ниже Наташи на голову, очень полненькой (если бы не вежливость по отношению к правящей семье, я бы даже сказал толстенькой), но при этом фигуристой настолько, что все это было отлично видно даже под дорожной шубкой.

Через плечо у нее лежала роскошная коса до пояса, темная, толщиной в мою кисть. Она сбежала по ступеням сама, не глядя на поданную руку, и завертела головой с таким живым и жадным любопытством, что стало ясно, кому из приехавших тут интереснее всего.

И еще одно я увидел сразу: вокруг нее держалось тепло. Снег у ее сапожек оседал темными талыми лунками, пар ее дыхания не шел в принципе, как у всех остальных. От этого купола тепла нить Духа вела к замаскированной Сфере. Телохранитель грел девочку, чтобы она не ощущала стоящие на улице минус тридцать пять.

Морозов шагнул вперед, к старшему из чиновников, вскинул руку к виску и начал по уставу:

— Господа члены комиссии. Гарнизон Ледяного Улья приветствует вас. Комендант крепости Морозов. Осмотр подготовлен, размещение подготовлено, план работ…

— Ой, подождите, — сказала Евгения Кавелина.

Сказала негромко, но Морозов осекся, потому что говорила она уже на ходу. Она шла через площадку мимо старшего чиновника, мимо шеренги офицеров и смотрела при этом на дальний конец строя. На меня.

Талые лунки шли за ней по снегу цепочкой, и Сфера снялся с места следом, двигаясь шагах в пяти так плавно, что заметил это, похоже, я один. Молодой офицер по соседству со мной перестал дышать. Сорок шагов она прошла быстрее, чем я успел решить, как себя вести, и остановилась в двух шагах, задрав голову.

— Это же вы, — сказала она, — Пламенев? Настоящий. Черт, какой вы высокий! Я читала, что вы высокий, но там же сухие цифры, а тут… — Она повела рукой снизу вверх, от моих сапог до головы, и легко и звонко засмеялась. — Я все про вас прочла, все, что только можно. И знаете, что? Там нет главного. Там нигде не написано, что вы еще и красавец. Безобразие, я считаю!

Старший чиновник смотрел на эту сцену с усталым терпением.

— Евгения Аркадьевна, — сказал я и наклонил голову, — добро пожаловать на Стену.

— Спасибо! — Она просияла так, будто я сказал что-то замечательное. — Здесь у вас чудесно. Холодно кошмарно, но чудесно. А Стена и вправду выше облаков? Мне в поезде сказали, что с гребня облака видно сверху, я всю дорогу представляла и не смогла. Это как вообще?

— Сегодня облаков нет, — сказал я, пожав плечами. — Значит, увидите сами то, что вместо них. Но это проще показать, чем рассказать.

— Вот! — Она обернулась к чиновникам и ткнула в мою сторону варежкой. — Вот как надо разговаривать. Не «согласно описи», а «увидите сами»!

Молодой чиновник с папкой сделался откровенно несчастным. Старший вздохнул глубоко и беззвучно, одними плечами.

Морозов, уже подошедший к нам и вставший за ее спиной, кашлянул и попробовал вернуть утро в колею.

— Госпожа Кавелина, господа. Прошу за мной, для комиссии подготовлен осмотр крепости, начнем с…

— А можно не за вами? — спросила Евгения, оборачиваясь к нему через плечо. Спросила без всякой резкости, весело, и от этого прозвучало только хуже. — Вы не обижайтесь, господин комендант, вы наверняка все прекрасно покажете. Но я хочу послушать про крепость от того, кто на ней воюет. Господин Пламенев, вы ведь проведете нам экскурсию? Пожалуйста!

И уже договаривая это свое «пожалуйста», она мне подмигнула. Быстро, так что видел это, кажется, я один.

Подмигивание было не игривое и тем более не флиртующее, скорее деловое. Так подмигивает игрок партнеру через стол, когда заходит с нужной карты.

Похоже, Норов был прав и дочь Аркадия знала не только то, что писали в сводках. Про декабрь, про план службы на этот Улей, про то, чье кресло мне тут предписано. И похоже, подыгрывала она мне сознательно. Вот тебе и тактик.

Мне давали ход. И чем дольше я тянул с ответом, тем яснее понимал, что второй раз его не дадут. Глупо было отказываться.

— Почту за честь, — сказал я.

— Чудесно! — Она хлопнула варежкой о варежку. — Господа, вы слышали? Нас поведет Александр Пламенев! Идемте скорее, я хочу на самый верх.

Морозов стоял в трех шагах, и я коротко глянул на него поверх ее головы. Он держал лицо, надо отдать ему должное, держал почти безупречно.

Даже наклонил голову, соглашаясь с волей гостьи, и распорядился о клети сухим служебным голосом. Но взгляд, которым он меня одарил, был далеко не добрым.

Чиновники потянулись за нами. Охрана перестроилась без команды, двое остались у поезда, остальные разобрали гостей, Сфера занял место за плечом Евгении.

— Прошу к клети, — сказал я и повел рукой.

Грузовая клеть была размером с амбар, и комиссию я повез в ней.

Пассажирского подъемника с площадки на Стену отродясь не водилось, и вверх с земли шел только этот короб, каким так же поднимали ящики, туши и новобранцев. Я коротко подумал, что столичных гостей такое может и покоробить, но ошибся. Евгения вошла в клеть первой, огляделась, потрогала варежкой клепаный борт и лишь одобрительно кивнула.

Клеть дернулась и пошла. Гул подъемных механизмов заполнил короб, снизу уплывала площадка с поездом. В нижнем зеве нас встретил холод камня и запах крепости, который я сам уже перестал замечать. Хлеб, железо, мокрая шерсть. Евгения потянула носом и ничего не сказала, только глаза у нее заново загорелись.

— Итак, начнем нашу экскурсию, — сказал я и повел рукой вдоль коридора, живо вспоминая экскурсию Рябова, что он вел для нас лишь чуть больше месяца назад. — Улей устроен как луковица. В середине живут и спят. Чем ближе к наружным стенам, тем холоднее. Склады, холодильники, тренировочные пространства. У самого периметра мороз такой, что к железу голой рукой лучше не прикасаться. Поэтому коридоры низкие, чтобы тепло из них не уходило. Привыкаешь к ним быстро. Дня за три перестаешь стукаться.

— А вы стукались? — тут же спросила Евгения.

— Очень много раз, — кивнул я. — Потолки тут планировали явно не под мой рост.

Она засмеялась, и даже старший чиновник шевельнул углом рта. Морозов, шедший за чиновниками, смотрел мне в затылок, и я чувствовал этот взгляд буквально кожей.

Вдруг Евгения подошла и быстрым движением обхватила мою руку своей, так что мне оставалось лишь согнуть локоть. Сделала она это просто, на ходу и пошла рядом, со второго шага попав в мой ритм, хотя ей приходилось делать буквально два шага на один мой.

Я позволил, разумеется. Во-первых, вырываться от дочери Аркадия на глазах у комиссии было бы глупостью редкой пробы. А во-вторых, я шел под руку с гостьей мимо офицеров и посыльных, и каждый встречный это видел. К вечеру об этом будет знать весь Улей. С точки зрения продвижения моего статуса это было идеально.

Мы шли через жилое ядро, и я рассказывал. Про спальные ярусы и печные стояки в стенах. Про столовые, где кормят в три смены и где дежурная ругань у раздачи считается признаком здоровья гарнизона. Про лазарет, мимо которого мы прошли и в дверях которого пожилой лекарь вытянулся так, что у него все тело хрустнуло.

Рассказывал, по сути, то же, что месяц с небольшим назад рассказывали мне самому. Только теперь это выходило иначе, потому что за месяц успел обвыкнуться и, хотя на самом деле еще многого об этом месте не знал, вполне мог вложить в слова соответствущие эмоции.

Я знал, где что лежит и кто где спит. Знал, почему четвертый коридор зовут горелым и в какую смену лучше приходить за кипятком. Такие вещи не выучишь к приезду комиссии, они либо есть, либо нет. Старший чиновник начал кивать в такт моим ответам, а плотный переспрашивал и записывал. Гости, похоже, чувствовали, что я говорил искренне.

— Скажите, — плотный чиновник догнал нас и пошел сбоку, — а довольствие? Нормы северные, я так понимаю, полуторные, а подвоз раз в неделю. Как с хранением?

— Покажу на складах, — ответил я. — Своими глазами увидите, это лучше моих пересказов. Скажу одно: голодным у нас не сидит никто, а вот жалобы есть и всегда одни и те же. На однообразие. Мне удается ловить на вылазках дичь, но того, что я могу принести, на весь Улей не всегда хватает.

— Вы сами охотитесь?! — снова очень натурально восхитилась Евгения. — На территории Зверей?

— С разрешения господина коменданта, разумеется.

Морозов за спиной молчал.

Мы прошли из жилого ядра наружу, в холодные слои, и с каждым поворотом коридора воздух словно твердел. Иней тут лежал на скобах и на дверных петлях, дыхание вставало паром. Кладовщик, дед с руками грузчика, откатил перед нами ворота продовольственного склада.

Он уходил вглубь рядами: мороженые туши висели на крючьях в три яруса высоты, мешки и бочки стояли штабелями по разметке, и на каждом штабеле висела дощечка с мелом.

Плотный чиновник пошел вдоль рядов, тыкал в дощечки, сверялся с чем-то в своей памяти и, кажется, был по-настоящему счастлив. У дальней стены он остановился перед тушей, косматой, мне по плечо в холке, занимавшей отдельный ряд крючьев, и долго смотрел на нее снизу вверх.

— Это же сколько в нем? — спросил он.

— Шестьсот килограммов мяса, а то и поболее, — сказал кладовщик чуть мечтательно. — Господин Пламенев его вчера принес. Надо слить кровь, потом отдадим на кухню и будет, надеюсь, мясное рагу.

Плотный обернулся ко мне с таким лицом, что стало ясно: в его отчете эта туша займет отдельный абзац. Евгения, обнимая мой локоть, тихо, довольно засмеялась.

Потом был пассажирский лифт, тесный после грузовой клети, и гребень.

Гребень встретил нас светом и ветром. После низких сводов небо ударило по глазам — огромное, серое, распахнутое во все стороны разом. Стена уходила вправо и влево до самого края зрения и там тонула в дымке. По этой исполинской спине бежали две нитки рельсов.

Чиновники сгрудились, пряча лица. А вокруг Евгении воздух даже не дрогнул. Купол ее телохранителя держал ветер в полушаге от нее, и она стояла посреди этого мороза, как посреди летнего двора, и смотрела во все глаза.

Я подвел их к внутренней кромке, откуда открывался Улей с высоты. Снабженческая площадка внизу казалась спичечным коробком, поезд на ней — тонкой темной ниткой. Семьсот метров высоты складывали землю в карту, и по этой карте было видно то, чего с земли увидеть нельзя.

Мы перешли на другую сторону.

— Территория Зверей, — я показал на север, за кромку, — а это, — повел рукой вдоль гребня, — наш пост. Двести с лишним километров Стены, посты в прямой видимости друг от друга, между ними вагонетки.

— Я хочу прокатиться на такой, — сказала она немедленно. — Господа, вы как хотите, а я хочу.

— На платформе держатся Духом, — сказал я. — Думаю, ваш телохранитель будет не против помочь вам с этим. Доедем до ближнего поста, и вы увидите службу, ради которой все это построено.

Поехали в итоге все. Вагонетка неслась вперед, ветер давил в лицо плотной стеной, и Евгения от восторга закричала в голос, не стесняясь, и крик этот уносило назад, к Улью. Молодой чиновник вцепился в поручень обеими руками вместе с папкой и выглядел предельно комично. Телохранитель стоял за плечом Евгении так же ровно, как стоял на площадке, и по его лицу нельзя было сказать, движемся мы или нет.

На посту я показал им пушку. Длинный духовный ствол на поворотной раме, простую механику наводки. Дежурные Четвертые Круги, обмершие при виде процессии, доложили мне как старшему, и я принял доклад как старший, а Морозов снова смолчал. Я дал Евгении заглянуть в смотровую щель, и она долго, серьезно, уже без восторгов смотрела на серую равнину, уходящую в дымку.

— И оттуда приходят Звери… — вздохнула она.

Обратно ехали медленнее. Чиновники, освоившись, начали задавать вопросы, и вопросы эти чем дальше, тем чаще летели мимо Морозова. Про сроки службы отвечал я. Про зимние смены — я. Про то, отчего на постах Пятые Круги стоят в одиночку, тоже я. Хотя тут Морозов шагнул было вперед, но Евгения успела раньше, повернувшись всем корпусом ко мне, и коменданту оставалось только закрыть рот.

План реализовывался как надо. Жаль, что вкус у этого всего был дрянной.

Пока спускались обратно в Улей, Евгения встала у поручня клети, лицом к ветру, которого для нее не существовало, и молчала всю дорогу. Наговорилась, надо думать.

Чиновники за ее спиной вполголоса делили завтрашний день: кому склады, кому книги, кому опросы. И в этом дележе я с удовольствием расслышал, что провожатым на завтра все называли меня — возможно, даже неосознанно.

А в третьем жилом коридоре нам навстречу вышла Наташа.

Глава 7

Она шла со смены, еще в доспехе, и лицо у нее было усталое и размягченное, какое бывает у человека, который уже дошел до тепла и позволил себе расслабиться. Подняла глаза, увидела процессию, увидела меня. Увидела руку Евгении на моем локте.

Лицо ее собралось. Быстро, в одно движение и почти без следа, но я это увидел, потому что смотрел внимательно и знал ее. Дорого ей это стоило, надо думать.

Мы говорили об этом заранее. Она знала, что мне придется ходить рядом с гостьей, водить ее, занимать, что это работа для общего дела, и Наташа сама сказала тогда: «Иди и делай». Но понимать умом и увидеть глазами оказалось, как всегда, разными вещами.

Правильно было кивнуть, как кивают встречному офицеру, и пройти мимо, и для дела это было единственно верно. Наташа поняла это раньше меня. Она уже сместилась к стене, освобождая коридор, уже опустила глаза.

Я остановился.

— Евгения Аркадьевна, — сказал я, — позвольте вам представить. Наталья, Маг Пятого Круга, моя девушка.

Стало тихо. Наташа застыла у стены, и краска стремительно пошла у нее от ворота вверх, до самых ушей.

Я быстро оглянулся. Там, среди чиновников, что-то сдвинулось. Молодой с папкой шумно втянул воздух. Плотный проговорил вполголоса, не так тихо, как ему казалось, что личные представления в ходе государственной проверки — это, пожалуй, чересчур.

А Морозов, стоявший за ними, усмехнулся. В первый раз за весь этот день я показал себя с худшей, по его мнению, стороны.

Но мне было плевать. Я посмотрел на Евгению.

Евгения разглядывала Наташу, но читать это разглядывание как разочарование не выходило при всем желании. Интерес в нем был живой, цепкий, такой же, с каким она час назад смотрела в смотровую щель.

Потом перевела взгляд на меня, и в этом взгляде виднелось даже что-то вроде уважения. Как будто я на ее глазах сходил с нужной карты.

— Наталья, — повторила она и шагнула вперед, протягивая руку, — очень рада. Значит, это с вами он тут служит.

— Со мной, — сказала Наташа. Голос ее почти не выдал. Она пожала протянутую руку коротко и твердо, по-военному, и тут же отступила на полшага. — Прошу простить, Евгения Аркадьевна. Я со смены, мне нужно привести себя в порядок.

— Конечно, — сказала Евгения, — идите.

Наташа повернулась ко мне. Секунду стояла неподвижно, а потом поднялась на носки, чмокнула меня в щеку, развернулась и убежала по коридору. Я смотрел ей вслед, пока она не свернула. Пусть смотрят и на это.

— Знаете, господин Пламенев, — сказала Евгения, снова беря меня под руку, и голос у нее был довольный, — про вас пишут много глупостей, но одну правдивую вещь я сегодня выяснила сама. Вы бережете своих. В людях вашей силы я такое, признаться, встречаю редко. Идемте.

Мы пошли дальше, и затылком я чувствовал взгляд Морозова, снова полный недовольства и желчи.

Банкет собрали в офицерской столовой, и парадная посуда, о которой третий день гудела крепость, наконец стояла на столе.

Столовую было не узнать. Квадратные столы сдвинули в один, накрыли суровым полотном, а духовные светильники вытащили из ниш и выставили в ряд по центру. Низкий свод от этого света стал казаться выше. Пахло жареным мясом и чем-то печеным, чего я в этой крепости еще не нюхал. Гарнизон расстарался.

Во главе стола сел Морозов. Это было его право, его крепость и его вечер по всем писаным правилам, и рассадку, конечно, тоже составлял его штаб. Комиссию посадили вокруг него, Евгению — по правую руку, старшего чиновника — по левую, дальше — офицеров по старшинству. Мне отвели место в дальней трети стола, рядом с начальником вагонеточных мастерских, подальше от гостей.

Евгения, однако, самовольно пересела от Морозова подальше, что ему крайне не понравилось, но чему он никак не мог помешать. Я посмотрел на это место издали и решил, что запал терять не буду.

Напротив Евгении место еще было свободно, и я на него просто сел. Почти сразу ко мне подошел широкоплечий офицер с рыжеватыми усами, и рука его тяжело, с нажимом легла мне на плечо.

Я накрыл его ладонь своей. И сжал. Коротко, почти без движения — со стороны это наверняка выглядело дружеским жестом, а у него перехватило дыхание, и краска со щек ушла вся разом. Я подержал так один вдох и отпустил.

— Рядом тоже отличное место, — сказал ему тихо.

Он молча сел рядом. Морозов увидел это, но был уже в процессе разговора со старшим чиновником, и прерываться ради рассадки значило показать всем, что рассадка для него важна и что, по сути, он ко мне придирается. Так что он снова промолчал.

Евгения, сидящая напротив, следила за всей этой операцией поверх бокала с морсом, и глаза ее смеялись.

— Вы всегда так решительно выбираете место за столом? — спросила она тихо, когда все уже расселись и начался банкет.

— Только когда обещал даме историю, — ответил я. — Кричать ее через стол было бы невежливо. Вы ведь хотели знать, что было на черепахе? — это я произнес уже погромче.

За столом рядом с нами стало заметно тише.

— Хочу, — сказала Евгения и отставила бокал. — С самого начала.

И я стал рассказывать.

Рассказывал то, что можно было рассказывать, и так, как это стоило рассказывать. Как выглядит с борта корабля живой остров. Как на панцире, на вековых наносах земли, стоит лес, и лес этот не похож ни на один лес планеты, потому что рос на самом густом Духе, какой только есть в этом мире.

Как звучит по ночам темнота, в которой охотится то, чему никто еще не придумал имени. Про шестьдесят человек, которые поднялись на панцирь, и про то, как быстро это место объяснило нам, чего мы стоим.

Я не украшал. Наоборот, говорил суше, чем оно было. Такой материал держит сам, без нажима. Про бой с напавшим на лагерь отрядом Кости я и вовсе постарался рассказать покороче и теми словами, какими он был в сводках.

Но когда сказал, что вернулись двадцать два человека из шестидесяти, офицер рядом со мной перестал жевать. Пожилой интендант, сидящий дальше по столу, тихо, аккуратно положил вилку. Если задуматься, это была жуткая статистика. Две трети убиты.

Разговоры вокруг Морозова к тому времени уже тоже свернулись сами собой. Последним замолчал плотный чиновник, который держался дольше всех, но и он теперь сидел, развернувшись ко мне всем корпусом. Морозов остался говорить в пустоту, обнаружил это и тоже замолчал.

— А потом вы вернулись в форпост, — сказала Евгения. Она дослушала весь рассказ молча, подперев щеку ладонью. — И попросились сюда. С теплого океана на самый север. Вот этого я, признаться, не поняла. Зачем?

Вопрос был подан мне, как подают мяч. Я его подхватил.

— Затем, что там мои силы стали больше не нужны, — сказал я. — Врата Морского Дьявола выстояли, артефакт теперь под защитой, и волн Зверей там не предвидится еще долго. А я ищу места, где могу быть полезнее всего. Здесь север, здесь трудно, так что решил проситься сюда. Служба одобрила. Правда, я не рассчитывал, что север встретит настолько горячо. За месяц с небольшим, что я здесь, старшие Звери выходили к Стене трижды.

— Трижды, — повторила Евгения и подняла брови. — За месяц? При норме два-три раза в год.

— При норме два-три раза в год, — согласился я.

И тут с середины стола подал голос офицер, которого я до этого вечера видел лишь мельком. Сухощавый, с залысинами. Свиридов, вспомнил я. Шестой Круг, один из замаскированных Сфер, как и Норов с телохранителем Евгении.

— Господин Пламенев скромничает, — сказал он. — Раз уж пошел такой разговор, госпожа Кавелина, спросите его про лису. Про ту, что была на половине старшего Камня и которую он взял в тайге один. Без пушек, без поддержки, в чистом поле. Такого эта Стена, пожалуй, не видела давно.

Стол загудел. Плотный чиновник переспросил про «половину старшего Камня», и ему в три голоса, перебивая друг друга, стали объяснять, что это значит. Евгения смотрела на меня, и глаза у нее сияли уже безо всякой игры.

— Это правда? — спросила она.

— Была лиса, — сказал я. — В тот час у Стены как раз появился второй, уже полноценный старший. Лису просто некому было отвлечь, кроме меня. Ну, я попытался отвлечь, и так вышло, что вместе с моим волком мы ее убили.

— Вот это, — сказала Евгения чиновникам, — называется скромность. Запомните, как это выглядит, господа, в столице вы такого не увидите.

Морозов в этот момент не выдержал.

— Господин Пламенев действительно силен, — сказал он со своего конца стола. Голос звучал ровно, но это стоило ему заметного труда: я видел, как он выравнивал его на ходу. — Силен и храбр, этого у него, конечно, не отнять. Гарнизон это ценит. Но раз уж зашла речь о службе, справедливости ради стоит сказать и о другом. Дисциплина. В первый же свой день господин Пламенев самовольно, без приказа покинул пост на гребне и спустился по внешней стороне Стены к атакующему Зверю. Все закончилось благополучно, и все же, если бы не особый статус Александра, его бы еще тогда отдали под трибунал за нарушение прямых приказов и особого положения. Сила без дисциплины на Стене опасна.

Он замолчал, и я успел подумать, что сказано это было, в общем, не так уж плохо: взвешенно, со ссылкой на устав. При других обстоятельствах это могло бы даже сработать. Но Морозов не знал, что Евгения не была нейтральна.

— Простите, господин комендант, — сказала Евгения, — а зачем он спустился туда, вы выясняли?

— Существовала вероятность, — выдавил Морозов, не имевший права лгать в данном случае, — что Зверь даже под обстрелом доберется до верха Стены.

— И господин Пламенев спустился, чтобы его задержать?

— Так точно. Он выбил Зверю опорный сустав, после чего Зверь сорвался и был добит артиллерией. Однако…

— Тогда я чего-то не понимаю. — Она сказала это без напора, почти весело. — Человек увидел угрозу, оценил, что успевает только он, рискнул собой и избавился от угрозы до того, как она стоила жизней. Да, возможно, нарушив правила и приказы, но тут у меня скорее будет вопрос к вам. Почему вы отдавали приказы, которые могли привести к тому, что Зверь заберется на Стену и за этим последуют смерти? Возможно, здесь, на севере, какой-то особый устав? Тогда я с удовольствием его почитаю. Но пока, на мой вкус, это называется героизмом.

Тишина за столом сделалась полной. Морозов, сидящий очень прямо, посмотрел на Евгению, на старшего чиновника, который изучал свою тарелку, снова на Евгению и медленно наклонил голову.

— Как скажете, Евгения Аркадьевна, — сказал он.

И замолчал. Уже насовсем. Стало слышно, как потрескивает ближний к нему светильник.

А мне вдруг стало его жалко.

Вот что странно. Я сидел на месте, которое взял силой, вел его вечер, и только что из-за меня посторонние при всем гарнизоне поставили под сомнение его работу.

И глядя на то, как он сидит, прямой и молчащий, я находил в себе что угодно, кроме торжества.

По сути, он не сделал мне ничего дурного. Он много лет держал эту крепость и держал грамотно: люди у него были сыты, посты вылизаны, служба шла, прорывов Зверей не было отродясь.

Взыскание мне он вынес по уставу и по уставу же объявил благодарность. Честный и жесткий служака с прицелом на столицу, которому не повезло оказаться между мной и тем, что мне поручено.

Мысль пришла сама. Выманить его за Стену под любым предлогом, довести до Агаты. Пусть она проверит. И если в нем нет того, знакомого ей, если он чист, тут же ему все выложить про декабрь, Кость и настоящую причину этого спектакля. Снять с себя эту грязь и дальше делать дело вдвоем.

Я додумал эту мысль до конца, но тут же сам себе сказал «нет».

Потому что нюх Агаты был проверен всего один раз. Что, если она может ошибаться? Вдруг знакомое чуется ей далеко не в каждом меченом? А что, если Черная Кость в принципе метит своей особой силой не всех?

Она скажет «чист», я раскроюсь, а он окажется человеком Кости. Тогда лягу не я один. Следом ляжет декабрьская операция, которую полтора года готовит едва ли не вся планета. А Наташа спит со мной за одной дверью.

Проверять Агату на Морозове я права не имел. Сначала выборка, много людей, и счет подтверждений. А до тех пор выбор у меня ровно один: топить его дальше.

Дальше вечер покатился уже без сопротивления. Я рассказывал про арену и про турнир, про тонкости здешней службы и про то, чем северная Стена отличается от океанической. Говорил не так гладко, как умел Морозов, я слышал это сам — мне не хватало его отточенных оборотов и правильных пауз.

Но я брал другим. Мне было что рассказать, и мне доставало уверенности в себе, а Евгения в нужных местах поднимала брови, переспрашивала и смеялась. И следом за ней оттаивал и смеялся весь стол.

Морозов еще два раза пробовал войти в разговор: один раз со сводкой о снабжении, второй — с чем-то про планы работ. Оба раза старший чиновник кивал ему вежливо, а сам поворачивался обратно ко мне.

Когда подали чай и вечер стал сворачиваться, чиновники начали прощаться. Старший подошел первым, пожал мне руку сухой холодной ладонью и сказал, что завтра хотел бы посмотреть склады с тем же провожатым, если служба позволит.

Плотный долго тряс мою руку. Молодой с папкой сказал «благодарю за вечер» куда-то мне в ключицу и покраснел. К Морозову подошел из всех один длинный в очках, и то, кажется, просто по какому-то вопросу, а не попрощаться или поблагодарить.

Евгения уходила последней. У дверей она обернулась, нашла меня глазами и махнула ручкой, прощаясь. Телохранитель вышел за ней, бесшумный как всегда, и тарелка его, я отметил, простояла весь вечер нетронутой.

Офицеры потянулись следом, гремя лавками. Я допил чай, поставил стакан и тоже пошел к выходу, но уже в дверях меня догнал голос:

— Пламенев. Задержитесь.

Морозов стоял у своего конца стола — один в опустевшей столовой, среди парадной посуды и догорающих светильников. Я посмотрел на него, понял, что этот разговор был неизбежен с самого утра, и закрыл дверь изнутри.

Вернулся к столу, но не к прежнему месту и не к его концу, а к дальнему, и сел ровно напротив него. Между нами легла вся длина парадного полотна, уставленного посудой.

Морозов смотрел на меня, стоя за своим местом, руки его лежали на спинке стула, и пальцы вжимались в дерево так, что оно поскрипывало.

— Что это было, Пламенев? — спросил он, больше не выравнивая голос.

— Вечер, — сказал я. — По-моему, удачный. Гости довольны.

— Не паясничайте. — Он обошел стул и медленно двинулся вдоль стола. — Вы весь день влезали поперек. Вы сорвали мне прием, перекроили рассадку, вы… — он остановился, набирая воздух, — вы вели себя так, будто это ваша крепость.

Вот он и сказал это сам. Я мог бы юлить, тянуть, изображать недоумение. Но вместо этого я посмотрел ему в глаза и ответил ровно то, что должен был для продолжения этого спектакля. Разговор шел без свидетелей, наедине, и пришить мне что-то вроде оскорбления старшего было нельзя — мы оба это понимали.

— Помните, что вы сказали мне в своем кабинете в один из моих первых дней здесь? — спросил я. — «Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. Посмотрим, что вы скажете через год». Года не прошло, господин комендант. Прошел месяц с небольшим. Хотите послушать, что я скажу?

— Я хочу услышать объяснение, — сказал он. — И советую вам подбирать слова. Я могу подать рапорт о вашем поведении.

— О каком? — спросил я. — О том, что гостья комиссии сама выбрала себе провожатого? Что чиновникам понравились мои рассказы? Подавайте, я почитаю с удовольствием. А пока что думаю, что вы засиделись, господин комендант. Вы хороший служака, я это признаю. Но вы держите это место столько лет, что оно стало вашей привычкой, а привычка на Стене со временем начинает стоить жизней. Крепости нужен тот, кто моложе, сильнее и у кого все впереди. Я прямо сейчас смотрю на такого человека в отражении вашей парадной посуды.

Секунду было очень тихо. А потом на меня опустился его Дух.

Он отпустил то, что держал в себе весь вечер, и воздух в столовой отвердел. Давление легло мне на плечи и грудь, на столешницу, и посуда тонко зазвенела по всему полотну, а ближний светильник мигнул. Дух Шестого Круга, зрелый, плотный, накопленный десятилетиями службы.

Я остался сидеть.

Давление было мощное, тяжелое, оно пробовало меня согнуть, придавить, смять. Но мой собственный Дух был глубже и объемнее его Духа, так что навредить мне он не мог. А отвечать давлением на давление мне попросту не требовалось в контексте.

Я сидел, положив руки на стол, дышал ровно и смотрел на Морозова. Он держал долго. Дольше, чем я ожидал. Потом давление дрогнуло и сошло: воздух отпустило, и светильник выправился.

— Видите, что получается? — сказал я в наступившей тишине. — Слова у вас кончились быстро, и вы взялись за силу. Это и есть ответ, господин комендант, вы сами его только что дали. Снимитесь с должности. По собственному решению, с почетом, с выслугой. Передайте крепость и уезжайте в свою столицу, вы этого хотите давно. Я приму Улей и буду держать его так, что вам за него краснеть не придется.

— Вон, — сказал Морозов.

Сказал он это тихо, почти спокойно. Я встал, задвинул стул и пошел к дверям. У порога обернулся и сказал:

— Доброй ночи, господин бывший комендант.

И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава 8

Наташа не спала.

Она сидела на кровати с ногами, закутавшись в одеяло, и на тумбе горела малая лампа, прикрученная до теплого полусвета. Ждала. Я закрыл дверь, стянул сапоги и сел рядом.

— Прости меня за сегодня, — сказал я. — За коридор. Я целый день таскал ее под руку у всех на глазах, а тебе досталось выйти на нас со смены. Прости.

Она молчала, глядя на меня из своего одеяла, и ее глаза в полусвете были совсем темными.

— Знаешь, что я делала весь вчерашний вечер, перед их приездом? — сказала наконец. — Сидела тут и репетировала, как скажу тебе, что все понимаю, что это работа и что ревновать тут глупо. Целую речь собрала — хорошую, убедительную.

— И где она?

— А ты ее сломал. — Она выпуталась из одеяла одним движением. — Еще днем. Когда остановился посреди своей большой игры и сказал этим людям, кто я для тебя. Тебе не за что извиняться. Вот вообще не за что.

И она поцеловала меня первой. А потом я поцеловал ее. А потом она меня…

Лампу на тумбе погасил кто-то из нас двоих — я так и не понял кто.

***

Потом мы лежали в темноте, ее голова была у меня на плече, а палец медленно ходил туда и обратно по старому рубцу на моем предплечье от едва не отрубленных топором Большого рук.

— Расскажи про банкет, — попросила она.

— Если коротко, я забрал у Морозова стол, вечер и чиновников. Евгения подыгрывала так, что мне оставалось только не портить. Он сорвался один раз, при всех, попробовав уколоть меня, но она разобрала его довод на глазах у комиссии по косточкам и перевернула против него. А после банкета мы поговорили наедине, и там он сорвался второй раз, уже по-настоящему. Я предложил ему уйти самому.

— А он?

— Выгнал меня. Больше у него ничего не нашлось.

— И что теперь? Дальше-то как это делается? Не вызовешь же ты его на дуэль за кресло.

— По уставу, — сказал я. — Гарнизон может сместить коменданта, если за это выскажутся две трети голосов. После этой комиссии офицеры, скорее всего, уже начнут о чем-то таком шептаться. Мое дело, чтобы шепот дозрел до голосов, а Морозов после сегодня либо замкнется, либо начнет агрессировать. И то и другое мне на руку.

Наташа помолчала. Палец ее остановился.

— То есть все идет по плану, — сказала она. — Даже лучше плана. Тогда почему ты так напряжен, говоря это, Саш? Я же чувствую. Что у тебя внутри с этим всем?

Вот за это я ее и любил, среди прочего.

— Дрянь у меня внутри, — сказал честно. — Он ведь не враг, Наташ. С вероятностью в девяносто девять процентов он честный мужик, который всю жизнь служит, и единственный его грех в том, что он хочет в столицу. А я его топлю на глазах у его же гарнизона. Сегодня за столом я поймал себя на мысли выманить его к Агате. Пусть бы понюхала. Если чист, я бы пришел к нему и выложил все как есть.

— И?

— И нельзя. Сначала нужно убедиться, что ее детектор не ошибается. А для этого мне нужно стать комендантом и, скорее всего, протащить ее в Улей. До тех пор я буду делать то, что делаю.

— А потом?

— А потом, если выяснится, что нюх без осечек и что Морозов чист, я приду к нему и извинюсь. Прямо скажу за что. Не знаю, легче ли ему от этого станет, но мне точно станет.

Наташа повернула голову и поцеловала меня в плечо.

— Ты хороший человек, Саш. Не думай, что это не так.

Я поцеловал ее в лоб и прижал покрепче, и через пару минут она уже спала.

***

Следующие два дня комиссию по Улью водил я.

Никто этого не назначал и не оформлял. Просто утром второго дня чиновники вышли из гостевых комнат, и старший спросил дежурного, где Пламенев. С этой минуты все пошло само.

Склады, счетные книги, опросы офицеров, спуск на площадку, снова склады. Плотный чиновник за эти два дня выучил мое расписание лучше меня, а молодой с папкой перестал прятать подбородок и один раз даже пошутил — неловко, но искренне, чему сам испугался.

Морозов при этом почти не присутствовал. Он появился на опросах утром, отсидел час и, сославшись на дела форта, ушел. Больше комиссия его почти не видела — за коменданта везде отдувался начальник штаба.

Это было странно, на самом деле. Человек, который три дня назад лично гонял офицеров перешивать форму, теперь отдал мне собственную крепость, которую так готовил, и ушел в бумаги. Как будто сдался, во что мне не верилось.

Я отметил это себе, повертел так и этак, но отложил. Не воспользоваться его отсутствием я не мог, а думать про причины было пока некогда.

Уезжали они на третье утро.

На площадке у поезда старший чиновник пожал мне руку своей сухой ладонью и сказал, что состояние форта, конечно, не идеальное, но близко к тому, и что в моем Улье порядок, о котором он напишет отдельно. В МОЕМ Улье.

Я не поправил. И Евгения, обернувшись уже с подножки вагона, тоже не преминула подчеркнуть этот момент.

— Берегите ваш Улей, господин Пламенев, — сказала она на всю площадку, при чиновниках, при офицерах, при самом Морозове, стоявшем в трех шагах, — он мне понравился. Я приеду еще.

Поезд вытянулся из ворот, свисток его растаял над равниной, и я остался стоять среди провожающих, слушая, как за моей спиной офицеры вполголоса обсуждают услышанное.

Наглеть дальше было незачем, а показать уважение стоило. Тем же днем я пошел к Морозову с докладом. По форме, как положено: комиссия отбыла, замечаний по размещению и сопровождению гостей мною не получено, докладывает глава клана Пламенев.

В дверях его кабинета я столкнулся с выходящим офицером.

Он посторонился, пропуская меня, и я скользнул по нему коротким встречным взглядом. Сухое обветренное лицо, белесые от севера брови, быстрые глаза. Ничего особенного, и я бы забыл про него тут же.

Но, уже расходясь со мной в дверном проеме, он мне подмигнул.

Даже не просто подмигнул, а будто бы с издевкой. С усмешечкой в самом уголке глаз, словно знал про меня что-то смешное. Длилось это буквально мгновение, потом исчезло, он козырнул по форме и ушел по коридору, а я стоял в дверях и смотрел ему вслед.

Доклад Морозову прошел буквально никак. Он выслушал, глядя в бумаги, сказал «принято», и я вышел. И забыл про это думать уже через пять минут. А вот подмигивание из головы не шло.

Я вернулся к делам, отстоял смену, поужинал, и все это время оно сидело во мне, как заноза, которую не нащупать пальцем. Кто он вообще? Почему подмигнул? Что смешного он про меня знает?

Может, слышал про банкет и таким образом выразил одобрение? Или, наоборот, недоброжелатель Морозова радуется? Или я просто накручиваю себя, и человек моргнул от сквозняка, а издевку я дорисовал сам, потому что вторую неделю ищу врагов в каждом встречном?

Может быть. Все могло быть. Только чутье мое говорило другое ровным, нудным голосом, и заткнуть его не получалось.

Вечером я рассказал Наташе.

— Не нравится мне это, — сказала она. — Знаешь, что не нравится? Что он таким из кабинета Морозова вышел. От чего там сейчас можно веселиться, Саш?

— Вот и я не придумал.

— Если тебе кажется, что в этом что-то есть, тогда не спускай это на тормозах. Проверь. Пусть окажется, что он моргнул от сквозняка, — я только рада буду. Но проверь.

Я кивнул. Решение, которое во мне зрело с самого часа встречи, встало на место.

Звали его Артем Смалов. Узнать это оказалось делом недолгим.

После чего осталось выяснить, когда у него дежурство. У Рябова на стене штабной каморки висела расчерченная доска нарядов, и мне хватило времени зайти к нему, сверить наряды собственного клана и поводить глазами по соседним строкам.

Офицер с белесыми бровями значился вчера дежурным по штабу, оттого и выходил из кабинета коменданта. Фамилия стояла в графе. Дальше Рябов справился сам — ему хватило того, что мой взгляд задержался на строке.

— Смалов, — сказал он с интонацией человека, которому дали повод поговорить. — Вы с ним, что ли, пересеклись как-то неудачно?

— Можно и так сказать, — кивнул я.

— Горячая голова. Не удивлен, что вы с таким недовольством на его имя смотрите. Заранее скажу: в карты с ним не садитесь играть — обдерет и еще должны останетесь. Азартный до звона. Но служака, каких поискать, стоит признать. Двенадцатый год здесь, и хоть бы одно взыскание. Начальство таких любит, на них форпост держится.

— Запомню про карты, — сказал я.

Больше вопросов не задавал. Нужное у меня уже было. Пост Смалова в его боевые смены находился на западном плече и был из дальних, глухих. Ближайшая его смена выпадала через два дня, и день этот у меня как раз был свободным от службы.

Если брать его в первый час смены, у меня останется полдня форы до того, как пустой пост поднимет крепость на уши. Для того, что я задумал, хватало с запасом.

Оставалось решить, как это сделать.

Думал я, честно, очень долго. Прикидывал так и эдак, искал тихий, вежливый путь, после которого можно сделать вид, что ничего и было. Подойти поговорить и вывести на чистую воду? Проследить за ним? Донести?

К сожалению, тихого пути не существовало. Это надо было признать и исходить из этого. Значит, будет громко и быстро, и объяснюсь я, если что, потом. А для ответа мне нужен был он сам и те двое, что ждали за Стеной.

Вирра я предупредил по связи накануне, подробно. От него пришло согласие и вопрос — без слов, одной сжатой готовностью. Помогать ли с захватом. Я ответил, что возьму сам, а его дело — встретить.

Утром нужного дня очень удачно опустились густые облака, и я, глянув на них с площадки, счел это добрым знаком.

Собрался как на охоту, тем более что отчасти это она и была. Броня, секира за спину, фляга, моток ремней из сыромятной кожи в подсумок. У дежурного я отметился в журнале, как обычно: выход за Стену в свободные часы, время такое-то. Тот черкнул привычно, не поднимая головы. Ходил я так через день, и запись эта не значила уже ничего.

Ехать пришлось непривычно долго, почти двадцать пять минут. Посты проплывали один за другим, дежурные вскидывали руки, узнавая, и я кивал в ответ. Меня тут знали все, и это было плохо для скрытности, но хорошо для будничности.

Пост Смалова вынырнул из серой снежной метели. Я спрыгнул на ходу, вагонетка ушла дальше пустой, и я пошел к навесу, под которым у пушки стояла одинокая фигура.

Смалов обернулся на шаги.

— О, господин Пламенев. Какими судьбами?

Он усмехался снова, но эта усмешка была широкая, приветливая, чуть нахальная — ровно такая, какой и ожидаешь от человека его репутации. Я искал в ней ту издевку из дверного проема, искал внимательно, но нет.

Ничего похожего в нем теперь не было. Передо мной стоял обычный расположенный ко мне человек, боевой офицер на скучной смене, обрадованный живой душе.

На один длинный вдох я усомнился во всем. В подмигивании, в чутье, в себе. Вот сейчас можно было поговорить о службе, о погоде, о картах, козырнуть и уехать, и никто никогда не узнал бы, что я приезжал сюда за другим. Простой, честный выход, и все дела.

Но я вспомнил, как Наташа сказала, чтобы доверял своей интуиции. Цена ошибки в одну сторону была не такой уж и страшной: я искренне извинюсь и переживу неловкость. Цена ошибки в другую сторону означала катастрофу.

— Да вот, — сказал я, подходя, — смотрю дальние посты. Здравствуйте, Артем.

— Здравствуйте, — начал он, протягивая руку.

Я протянул руку ему навстречу. А в следующий миг взрыв бросил меня вперед через оставшиеся два шага, ладонь прошла под его протянутой рукой, я развернул его за плечо спиной к себе и взял шею в сгиб локтя, второй рукой дожав захват. Все это уложилось между двумя ударами сердца.

Боец он был хороший. Вместо возни с моим локтем сразу ударил всем, что у него было. Пламенем.

Огонь плеснул из него во все стороны разом — без формы, отчаянным веером. Рыжий, жаркий, злой, он прошел по моим наручам, по броне на груди, лизнул щеку, и наледь на стойках навеса взорвалась паром, а мерзлый настил под нами почернел и поплыл.

Но пламя было моей родной стихией, а тело — телом Практика. Так что я просто перетерпел, прижавшись лицом к его затылку, только кожу на скуле стянуло ожогом.

Он забился, вкладывая Дух в руки и ноги, пробуя достать меня локтем, каблуком, затылком. Бесполезно.

Чистый стихийник. Огня в нем было целое небольшое море, но тело под этим огнем оставалось обычным, человеческим (с поправкой на пропитку Духом), и в моем захвате он мог лишь ворочаться, как обычный человек под упавшей двухтонной балкой.

Я держал и спокойно считал про себя. На счете девять его пламя осело, на счете двенадцать руки пошли вниз, а на счете пятнадцать он обмяк весь.

Подержал его еще два счета и опустил на настил.

Дальше руки работали сами. Ремни из подсумка, запястья за спину, локти, колени, щиколотки, отдельная петля от запястий к поясу. Вязал жестко, но с умом: дышать и жить это не мешало. Потом выпрямился и оглядел пост.

Навес стоял ободранный, без наледи, с одного края тлела и дымила старая просмоленная доска. Настил прогорел пятном в три шага шириной. Пушка не пострадала.

Сойдет. Гадать, что подумает смена, пришедшая на пустой обгорелый пост, я буду потом.

Я закинул Смалова на плечо, вышел из-под навеса на внешнюю кромку и посмотрел в низкое сплошное небо облаков. И дал тягу.

Стена провалилась вниз. Снежная крошка стегнула по лицу и кончилась, серая вата облака обняла меня — глухая, мокрая, без верха и низа. Остались только тяга да собственный Дух. Я шел вертикально, считая высоту по расходу, и на исходе первого километра вата поредела, посветлела и выпустила меня.

Солнце. Повисел мгновение, привыкая. Подо мной до южного горизонта и примерно на полкилометра на север лежала белая, бугристая и невероятно мягкая на вид равнина облаков. Стены под ней будто не существовало, как и Улья, и постов — ничего. Только я, солнце и человек у меня на плече. Здесь, наверху, меня не видел никто.

Я развернулся на север и пошел над облаком. Когда облако закончилось, начал внимательно смотреть вниз и назад и, когда из-за края облака показалась последняя треть Стены, резко нырнул вниз, на пределе скорости опустившись к одному из торосов. Отсюда, стоило надеяться, меня уже не заметят.

Смалов очнулся на полпути. Я почувствовал это раньше, чем он шевельнулся, по тому, как изменилось его дыхание, и, когда он дернулся и загудел сквозь стиснутые зубы, просто снова пережал ему шею — аккуратно, на несколько ударов сердца. Он обмяк опять.

Прости, служака, если я ошибаюсь на твой счет. Разговаривать нам с тобой пока не о чем, а слушать тебе тут нечего.

Точку встречи мы с Вирром условили заранее — это было именно то пустое поле, где мы сражались с лисой. Я увидел их сразу.

Вирр лежал, черный на белом, положив голову на лапы, и только уши его стояли торчком. Агата сидела прямо на снегу рядом, в своей подшитой куртке, с подобранными под себя ногами, и смотрела, как я приближаюсь от деревьев. Снег вокруг них лежал истоптанный, с полосой волчьего следа к лесу и обратно. Ждали они меня давно.

Я остановился в трех шагах, снял Смалова с плеча и положил его перед Агатой на спину, лицом вверх. Связанный, обмякший, он смотрелся жалко, и я коротко напомнил себе, зачем все это.

— Посмотри на него, — сказал Агате. — Послушай. Есть в нем то знакомое? То, что было в преследователе недавно.

Она перевела взгляд с меня на человека в снегу. Присела над ним на корточки, наклонила голову, и ноздри ее пару раз дрогнули. Вирр поднял голову с лап и замер.

Ответ пришел через связь без лишней паузы. Вирр перевел, и в переводе это было короткое, без тени сомнения: «Есть. То же самое».

Вот так-так…

Я стоял над связанным офицером с двенадцатью годами безупречной службы. Подозрение, пока оно лишь подозрение, весит мало: с ним можно спорить, его можно списать на что угодно.

Подтвержденное, оно наливается весом. В Улье среди офицеров, при штабе, ходит человек Кости. Ходит уже двенадцать лет. Мое чутье не соврало, и нюх Агаты сработал второй раз из двух.

Это была первая новость, и она была плохой.

Вторая пришла следом и была еще хуже.

Потому что я снова увидел тот дверной проем. Смалов, безупречный служака, человек, который за двенадцать лет службы удержал в узде и азарт, и горячую голову, выходит из кабинета коменданта и подмигивает мне. Мне, человеку, которого его хозяева активно пасли, на которого потратили смертника и который, очевидно, знал, что Черная Кость повсюду.

Зачем? Что должно случиться, чтобы такого человека прорвало? Со мной подобное бывало, и я помнил это состояние, когда тебя распирает от радости.

От большой, свежей, которую физически тяжело удержать внутри. Что-то случилось в том кабинете. Что-то настолько хорошее для него, что железный человек не сумел сохранить каменное лицо игрока и дал себе волю.

А что могло так обрадовать агента Кости на выходе от коменданта крепости? Я смотрел на белесые брови Смалова, на его спокойное в беспамятстве лицо, и ответ складывался сам, один-единственный.

Он завербовал Морозова в Черную Кость.