Пламенев. Книга VII

Глава 1

Этот непонятный служащий не сказал «кто», «зачем» и «к кому». Просто — «вас вызывают». Голос был корректный, без враждебности. Но объяснять мне что-либо явно никто не имел намерения.

Я посмотрел на обоих. За полторы секунды все сценарии пробежали в голове, но самым вероятным был один: меня как-то рассекретили и теперь собираются по-тихому увести на допрос.

С другой стороны, то, что они действовали все-таки без жестких захватов и просто настаивали на том, что я должен отправиться с ними, намекало на то, что моя вина пока не доказана. А значит, нужно до последнего продолжать играть роль.

— Я оставлю волка в комнатах?

Они переглянулись, второй кивнул. Я открыл дверь, запустил внутрь Вирра. Тот в присутствии этой парочки вел себя крайне напряженно, но я сразу положил ему руку на холку, так что скалиться или рычать волк не стал.

Запустил его внутрь, сказал, чтобы он вел себя хорошо и что я скоро вернусь. Потом закрыл дверь, запер ее. Все максимально спокойно, держа маску.

— Идемте.

Коридор общежития был пустым: поздний вечер — все студенты разошлись по комнатам, готовиться к завтрашним лекциям. Двор перед общежитием казался тихим, с дрожащим в фонарях масляным светом. Ни души, кроме нас троих.

Маги не спеша шли по бокам от меня. Я шел между ними с ровной спиной. Внешне — просто студент, которого вызвали куда-то по делу. Внутри же напряглось, как перед большим боем. Дух Зверя в голове тоже собрался плотнее — обострил слух, зрение, восприятие окружающего.

Мы шли к главному корпусу.

Вестибюль в этот час был пуст. Мы прошли в дальний угол. Там, в углу между двумя колоннами, обнаружилась невысокая дверь. Довольно простая, без украшений, темного дерева, с латунной ручкой и рунным замком вместо обычной панели.

Худой маг приложил к замку свой жетон. На замке коротко сверкнула руна, потом погасла. Щелкнуло. Дверь открылась.

За ней обнаружилась еще одна дверь, а за той — пустая комната три на три метра. Я вообще не понял, зачем мы сюда пришли, грешным делом, подумал даже, что меня тут прямо убьют. Но когда мы вошли, один из Магов закрыл за нами обе двери, а другой нажал на одну из кнопок, расположенных в ряд на стене, с числом «15» рядом.

И тут же вся комната поехала вверх, а я ощутил, как меня немного прижало к полу.

— А… это что такое? — спросил я чисто рефлекторно.

— Называется лифт, — немного подумав, ответил один из Магов.

Через минуту лифт остановился, Маги открыли двери, и мы вышли уже в совершенно другой коридор.

Просторный. Облицованный темным полированным деревом. По полу — длинная темно-красная ковровая дорожка с узким золотым шитьем по краю. На стенах через равные промежутки висели портреты в тяжелых золотых рамах.

И лица совсем не те, что висели в главном лектории или в нашем в классе. Изображенные люди были пожилыми, сосредоточенныеми, в строгих мундирах и мантиях. Под каждым — узкая латунная табличка с датами. Между портретами — знамена.

Когда мы вышли, я заметил, что вправо и влево отходили дополнительные коридоры, но этот явно был главным. Причем, если правильно понял, куда попал, главным во всей академии.

В самом конце коридора, метрах в тридцати, располагались двойные двери. По обе стороны от них шли узкие ниши в стене — вроде бы для караульных. Сейчас они пустовали.

Мы подошли к дверям.

Худой Маг коротко постучал. Изнутри донесся мягкий спокойный голос — с той легкой стариковской глубиной, какая бывает у людей, которые уже десятилетиями не повышают голоса.

— Войдите.

Худой Маг открыл дверь, ридержав ее, и повел ладонью. Я переступил порог.

Кабинет был большой. Высокий потолок с лепниной по периметру, три больших тяжелых окна в ночь, в каждое из которых виднелись огни ночной Вязьмы где-то далеко. Как осыпавшееся звездное небо.

Книжные шкафы — в обе боковые стены, от пола до потолка, — были плотно заставлены переплетами разных цветов и толщины. В одном из углов высились три знамени в тяжелой подставке: имперское, академическое, и третье — незнакомое мне, с каким-то родовым знаком.

В центре комнаты стояли два больших кресла, напротив — диван, а между ними — низкий столик с графином воды и двумя стаканами. У дальнего окна — массивный рабочий стол, заставленный стопками бумаг.

За рабочим столом сидел человек, который еще сегодня утром читал нам приветственную речь.

Ректор Вяземской Академии — Кавелин Борис Романович, как я узнал на первой за сегодня лекции. Причем Кавелины — это был род, управляющий Смоленском-Красным, а также и всей планетой Смоленск-2 от лица императорской семьи.

Рядом с ним, чуть сбоку, стоял второй человек.

Лет пятидесяти. Поджарый. Черные волосы серебрились на висках. Его лицо было собранным, без улыбки, но и без гримасы. Он смотрел на меня с тем внимательным выражением, с каким охотник смотрит на добычу, про которую еще не решил — брать или отпустить.

Одет он был в дорогую гражданскую одежду без родовых вышивок. Но я и без вышивок почти не сомневался в его происхождении. Железный. Готов поставить на это свой топор.

Ректор поднял на меня глаза.

— Червин. — Голос у него был сухой и спокойный. — Проходите, присаживайтесь.

Он жестом показал на левое кресло у столика. Сам встал из-за стола, медленно обошел его и подошел к дивану. Встал у его высокой спинки. Второй прошел тоже, но он на диван как раз сел.

Я сел тоже. Кресло было мягкое, с широкими подлокотниками.

— Закончим все быстро, — сказал ректор. Его голос остался тем же: ровным, с едва уловимой отеческой мягкостью. — Не сопротивляйтесь. Много времени не займет.

Кивнул в ответ.

Ректор подошел, наклонился ко мне. Пальцы его правой руки — длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, — протянулись к моей руке и взяли за запястье. Второй мужчина остался сидеть. Его взгляд был не на моих руках, а на лице.

Из ладони ректора в мое тело потек Дух. Не атакующий, жгущий или насильственный — изучающий. Такой, какого я раньше не встречал, потому что с Кругами в таком режиме не соприкасался.

Первой моей реакцией было желание сжать собственный Дух и спрятать его как можно глубже. Я ее подавил.

Потому что пришло понимание: если сейчас начну что-то делать с собственным Духом внутри, ректор заметит это и может понять, что я прячу. Единственное, что можно было сделать, — ничего. Отпустить тело. Не сопротивляться.

А дальше все решалось не мной, а искрой.

Я не чувствовал, куда идет Дух ректора в моем теле. Не чувствовал, как он проходит по тем каналам, которых у меня, как у Практика, нет. Не чувствовал, как он подходит к тому месту, где у Магов находится Сердце Духа. Не чувствовал, как искра держит для него иллюзию. Я ничего из этого не мог осознать. Оставалось только довериться Звездному и той маскировке, что он создал.

Стояла полная тишина. В комнате только тикали большие часы где-то в дальнем углу. И — очень слабо — дышал второй мужчина напротив.

Ректор стоял неподвижно. Глаза у него были полуприкрыты, расфокусированный взгляд как будто направлен сквозь меня, в точку за моей спиной, и дальше — сквозь пол, куда-то за пределы комнаты. Я не смотрел ему в глаза — сидел, опустив подбородок чуть вниз, и ждал.

Минута. Вторая. Я не думал ни о чем. Я просто дышал. Очень тихо. Очень ровно. Не быстрее и не медленнее обычного.

На третьей минуте ректор наконец медленно выпрямился.

Отпустил мое запястье. Руки сложил за спиной. Повернул голову ко второму, едва заметно наклонил подбородок.

— Проверьте сами, — сказал он ровно, отходя обратно к столу.

Второй встал, тоже обошел столик. Схватил мою руку куда грубее, потянул на себя, не желая наклоняться. И Поток его пошел куда плотнее.

Не в разы, но ощутимо. Злее, менее деликатно.

В какой-то момент это стало прямо-таки неприятно. В затылке началась тяжелая пульсация. Не болезненная, но напряженная, она постепенно распространялась по всему телу.

Но я не шевелился — ни единой мышцей. И лицо держал то же самое, с каким двадцать минут назад сказал паре Магов, пришедших за мной: «Идемте».

Мужчина неожиданно — тихо, почти шепотом, скорее себе под нос, чем мне или ректору, — сказал:

— Не может быть… — Потом, через паузу: — Все признаки же сходились…

Он говорил так, будто не мог поверить собственным чувствам. Собственно, скорее всего, так и было. Наверняка он шел сюда с заранее сложившейся в голове картиной, с приготовленной формулировкой «вот видите!», а теперь у него эта картина разваливалась в руках, и он пытался понять, что пошло не так.

Прошла еще минута. Ныли теперь уже вся голова и позвоночник до самой поясницы. Наконец, он бросил мое запястье — резко с недовольством.

Выпрямился. Провел ладонью по лицу сверху вниз — жестом человека, у которого только что очень нехорошо разошлись расчеты. Но ничего не сказал. Посмотрел на ректора.

Ректор посмотрел на него. Мужчина чуть покачал головой. Не разочарованно — признавая факт. Ректор кивнул в ответ.

Первым заговорил ректор:

— Червин.

Я поднял на него глаза.

— Прошу прощения, что вас выдернули посреди вечера. — Тон у него был по-прежнему сдержанный, корректный: без теплых улыбок, но и без давления. — Это было необходимо для скорейшего разрешения одного вопроса. Вы ни в чем не виновны. Через пару дней я приглашу вас для частного разговора.

— Да, господин ректор.

— А сейчас вы свободны. — Он глянул на дверь. — Вас проводят обратно.

Я встал, коротко поклонился в сторону ректора, потом — в сторону мужчины. Ни один из них не кивнул мне в ответ.

Когда вышел, Маги ждали меня у дверей, заняв те самые ниши.

— Проводите молодого человека обратно к его общежитию, — раздался мне вслед голос ректора.

Маги кивнули мне. Мы вошли в кабину, и лифт тронулся. Маги стояли чуть позади, все так же молча. По всему было видно, что они и сами не знали подробностей только что произошедшего в кабинете — и не собирались узнавать. Им просто было поручено «сходить и привести», а потом «проводить обратно». Они и исполняли.

У общежития они остановились, попрощались, развернулись и ушли. Я добрался до своих комнат, открыл дверь.

Вирр уже стоял посреди комнаты. Глаза были напряженными, будто он спрашивал: «Все в порядке?»

Зайдя, я закрыл замок, повернул засов на два оборота. Прислонился к двери спиной. И остался так стоять, на автомате поглаживая подошедшего ближе Вирра за ухом.

Меня только что проверяли на Практика. Прямым сканирующим вливанием Духа. Два Мага высших уровней — ректор академии и человек с фамилией, которая считывалась без слов.

И хуже всего было то, что ничто из того, что я умел делать осознанно, от этой проверки меня бы не спасло. Единственное, что сегодня сработало, — искра.

Собственно, на это я и рассчитывал, еще тогда, когда вообще обдумывал возможность поступления в академию. Без нее я бы сюда не отправился ни под каким видом.

Так что безрассудством мое поступление не было. Признаю свою импульсивность и непродуманность в некоторых вопросах, но я не тот человек, что прет в пропасть, не посмотрев под ноги. Я поступал сюда, зная, что у меня есть эта страховка.

Но.

Одно дело — рассчитывать теоретически. Другое — сидеть в кресле, пока чужой Дух проходит сквозь тебя, и понимать: если эта страховка в эту минуту почему-либо ослабнет, моя жизнь тут же и кончится.

Я пошел в ванную. Умылся холодной водой. Долго — пока кожа на скулах не начала неметь. Потом вернулся в спальню. Лег поверх одеяла не раздеваясь.

***

Утром я вышел заранее, чтобы сделать крюк до общежития сопровождающих. За три дня до начала учебы уже побывал там, убедившись, что с ребятами все в порядке. Но сейчас шел туда ради себя, а не ради них.

Я не собирался ничего рассказывать. Им этого знать не нужно. Просто хотел на десять минут увидеть их, убедиться, что там все в порядке, услышать их голоса и этим как-то заземлиться, что ли.

Они как раз собирались на занятие — я попал ровно между их завтраком и выходом. Увидев меня в дверях в неурочный час, Нина вскинула брови, а Слава на полуслове замолчал.

— Саш?

— Доброе утро. Зашел на минуту, проведать вас.

Они смотрели с тем коротким, настороженным вниманием, которое появляется у людей, когда они видят привычное лицо в непривычном контексте. По моему лицу, видимо, тоже что-то читалось. Я постарался это сгладить.

— Как у вас дела? Был вчера учебный день?

— Как обычно, — ответила Нина. Она смотрела на меня внимательно — мы с ней давно знали друг друга. Но не спрашивала ничего: понимала, что не отвечу. — Была вводная лекция. Сегодня первое практическое занятие и распределение ресурсов.

— Хорошо…

Я обменялся с ними еще несколькими мало что значащими фразами, ощущая, как успокаиваются нервы, натянутые со вчерашнего вечера.

Пудов, которому не нужно было ни на какие занятия, подошел, когда остальные уже отправились.

— Гриш, — выдохнул я и замолчал, не зная, что сказать.

— Слушаю?

Он смотрел на меня с той живой, цепкой внимательностью, которая у него всегда включалась в нужные моменты.

— Нам вещи собирать? — спросил он негромко, когда мое молчание слишком уж затянулось.

Даже не стал притворяться, что не заметил, что со мной что-то не так. Это было его главное качество.

— Пока нет, — покачал я головой.

Он кивнул. Подождал.

— Но ты найди, куда в случае чего можно будет сбежать. Идет?

— Идет, — кивнул Гриша. Коротко, без лишних слов, положил мне руку на плечо, сжав. Потом отпустил и спросил: — Ты сам-то как?

Я посмотрел на него.

— Живой.

— Значит, нормально.

Помолчали.

— Еще тебе задание будет, — проговорил я, чтобы перевести тему.

— М?

— Насколько я понял, тебе, как сопровождающему, но не студенту, разрешено выходить с территории в любое время.

— Да, все правильно, — кивнул Гриша. — Правда, технически мне разрешено ВХОДИТЬ на территорию. Вообще, меня, как не-студента должны были поселить либо с тобой, либо ты должен был обеспечить мне жилье в городе. Но так как ребят ты взял меньше десяти, я договорился, чтобы меня поселили с ними. А так — да.

— Отлично. Тогда займись тем, что умеешь лучше всего. Наводи связи.

— Вообще без проблем, — кивнул он. — Я даже рад, а то думал, что буду целыми днями скучать.

Я достал из внутреннего кармана тонкую пачку облигаций — часть моих оставшихся премиальных за экзамен, которую носил с собой. Отсчитал, сколько было не жалко, протянул.

— Этого тебе на расходы. Думаю, ты придумаешь, как их приумножить?

— Разберусь, — усмехнулся Гриша.

— Все на твое усмотрение, — продолжил я. — Но на рожон не лезь. И если что-то произойдет, с чем будет сложно справиться, — немедленно сообщаешь мне.

— Ты говоришь, как Червин.

— Сочту за комплимент.

Он спрятал деньги, кивнул.

Больше слов не понадобилось. Мы посидели еще минуту молча. Потом я встал, коротко хлопнул его по плечу и пошел на свои лекции.

Напряжение после этих разговоров спало, хотя и не полностью. Мое положение было хрупким. Оно держалось на одном подарке покойного Звездного, и я бы ни за что не смог быстро получить силу, чтобы решать подобные вопросы полностью самостоятельно.

Но у меня были люди, которые поддерживали меня и ради которых стоило двигаться вперед. У них же, благодаря Пудову, появится место и возможность, чтобы спастись, если искра однажды не выдержит.

Глава 2

Следующие дни были слишком похожи один на другой.

Подъем в шесть. Умывание ледяной водой. Утренняя практика в тренировочном зале апартаментов — сорок минут, пока Вирр поглощал принесенный слугой стейк. Прогулка с Вирром до лесопарка. Возвращение в общежитие, завтрак в столовой. Потом — главный корпус.

Лекций было много. Магия, прикладная и теоретическая, теория Духа, практические занятия на арене с уже более системными спаррингами, отработками приемов и прочим. Так как Академия была предназначена для подготовки боевых магов и офицеров имперской армии, этим занятиям уделялось где-то три пятых всего времени учебы.

Оставшиеся две пятых отводились на общие дисциплины.

Математику вел Сергей Павлович — полный, с длинными пальцами, любивший исписывать всю доску и не оборачиваться к классу. И на первой же лекции я понял, что попал.

Даже того, что изучал самостоятельно в Мильске, было едва-едва достаточно, чтобы хоть что-то понимать на занятиях. Но реально вникать в смысл происходящего было куда сложнее.

Я сидел, записывал, понимал через раз и уходил с лекции с чувством, что у меня вот-вот взорвется голова. Хорошо хоть я оказался не один такой, так что задавать вопросы можно было не только мне. У половины дворянских детей тоже с математикой было плохо. По крайней мере, с такой, что преподавал Сергей Павлович.

Русский и литература — здесь шло проще. Евдокия Тимофеевна, строгая, с прямой спиной и длинной косой, требовала грамотности. У меня ее, конечно, недоставало, но вечера за книгами не прошли впустую, и процентов семьдесят правил я угадывал чисто благодаря начитанности.

Правда, в плане знания классической литературы тоже жестко проседал. Из того списка, что нужно было знать и иметь возможность обсуждать, я читал хорошо если каждую пятую, а скорее — каждую десятую книгу.

Физику и астрономию преподавал Леонид Кириллович. Худой, нервный, с прыгающим голосом, явно искренне влюбленный в свой предмет. И вот на его занятия я шел с четким пониманием: мне конец.

То, что он говорил про силу и ее разложение, про инерцию, про орбиты, про расстояния до звезд, — я не знал даже приблизительно. Это было, конечно, невероятно интересно, но слишком много и слишком быстро.

Биологию и анатомию вел совсем старенький дедок, при этом неожиданно бывший Магом Пятого Круга, как и ректор — Петр Петрович. Здесь я чувствовал себя наиболее расслабленно.

Хотя я не знал большей части названий костей, мышц, органов растений и животных, благодаря личному опыту (в том числе и такому, когда я топором разрубал кого-то напополам или мучился животом от того, что съел какую-то не ту травку) общее понимание предметов у меня было хорошее. Оставалось только соотнести то, что мне известно, с теоретической базой.

Наконец, последним из общих предметов была история, и вел ее мой знакомый — Евгений Игоревич.

Его я увидел утром третьего дня, когда он вошел в лекторий в старомодной, чуть запыленной мантии, с растрепанными волосами и той же рассеянной полуулыбкой, с какой в вагоне-ресторане поезда объяснял мне про гербы имперских родов. Увидев меня в первом ряду, он на секунду задержал взгляд, моргнул, едва заметно улыбнулся и тут же повернулся к кафедре как ни в чем не бывало.

На лекции он был тем же самым. Начинал тему, сбивался на отступление про какого-нибудь мага, потом вспоминал, что собирался рассказывать про войну с Великой Степью, уходил на полстраницы про войну, от войны — к портретной манере одного забытого живописца имперского двора, от живописца — к архитектуре второй столицы.

Я сначала пытался вести записи построчно и бросил к середине лекции. Стал просто слушать и делать пометки, когда попадались какие-то имена или даты. Оказалось — так было куда ценнее. В его путаных отступлениях лежало больше живого, чем в стройных главах из учебника, и кое-что из того, что он бормотал себе в усы, явно в учебник никогда не попадет.

После двух лекций прямо в лектории подавался обед. После лекций я шел либо в библиотеку, либо в свои комнаты, в тренировочный зал.

Перед сном забирал из лесопарка Вирра. Конечно, можно было бы оставлять его и на ночь — лесники были бы совершенно не против. Но во-первых, в будущем я наверняка буду куда чаще брать его с собой на люди, и ему нужно больше привыкать к человеческому миру, а во-вторых, хотя это и было немного эгоистично, когда он сопел в соседней комнате, мне куда лучше спалось.

Потом короткая ночь, и все по кругу.

«Открытый огонь» мне передали на третий день вечером, и я тут же погрузился в чтение.

Руководство состояло из двух разделов. Первый — перестройка тонкого рисунка Вен Духа под работу с огнем и конкретно с этим руководством.

Для меня это было бесполезно. А вот второй раздел касался уже управления открытым пламенем. Объем, форма, стабилизация, переход между формами.

Здесь многое тоже было завязано на Венах и Сердце. Но все-таки около половины второго раздела не было напрямую связано с путем Мага, описывая исключительно то, как ведет себя Дух, превращенный в пламя. И вот это уже вполне можно попробовать.

Алое пламя вспыхнуло на ладони. Я начал с самого простого: удержать ровный шар определенного диаметра в течение минуты. Сначала так, как я сам это умел, а потом так, как это описывалось в книге.

Результаты были обнадеживающими.

Не то, чтобы стало легче или проще, скорее даже, наоборот: концентрации на метод из книги требовалось больше при том же расходе энергии. Но по методу руководства пламя в ладони перестало чуть колебаться на периферии и сформировало четкий шар, в котором, только если присмотреться, можно было определить пламя.

Я просидел часа два, тестируя разные методики из руководства. Вывод был однозначный: хотя по методам «Открытого огня» манипуляции пламенем менее интуитивны, и потому требуют больше внимания, повышение эффективности того более чем стоило.

Со временем, когда приемы руководства войдут в привычку и я перестану каждый раз думать о том, что делаю, при тех же вводных мое пламя станет раза в полтора-два сильнее, что, вообще-то, ничего себе какое повышение.

Маленькое открытие. Но для меня — на годы вперед.

Закрыв книгу, убрал ее в кабинет, принял душ и лег спать.

После последней лекции следующего дня шел по аллее к общежитию, когда меня нагнали шаги.

— Червин, Александр.

Я обернулся.

Это был один из тех двух Магов, что отводили меня к ректору. Только сегодня в нем что-то было иначе: в глазах чуть меньше напряжения, в линии плеч — чуть больше расслабленности. И голос теперь был другой. Не корректно-служебный. Почти приветливый.

— Ректор приглашает вас к себе, — сказал он. — Как и договаривались.

Коротко наклонил голову.

— Иду.

Тот же путь. Вестибюль, угловая дверь, лифт, пятнадцатый этаж. Коридор с портретами, ковровой дорожкой и двойными дверями в конце.

Маг постучал.

— Войдите, — донесся тот же мягкий голос.

В этот раз в кабинете был только ректор. На столе перед ним лежала раскрытая папка с документами и стоял чайник на маленькой подставке с огоньком снизу.

— Проходите, Червин. Садитесь.

Я сел в то же кресло, что и в прошлый раз.

Он встал из-за стола, обошел его, остановился у маленького столика между креслами, держа в одной руке чайник, а в другой — чашечку.

— Чай?

— Пожалуйста, — сказал я.

Мне налили в тонкую фарфоровую чашку и поставили ее передо мной. Потом он налил себе и сел на диван, явно демонстрируя, что разговор будет куда менее формальным.

— Для начала разъясню, что тут в прошлый раз было, — сказал он спокойно. — По наводке анонима ко мне обратился Павел Железный — один из младших братьев нынешнего главы рода. Он пришел с прямым обвинением в ваш адрес. Прямо в лицо мне заявил: Александр Червин — Практик.

Я не без труда сохранил невозмутимость. Поднес чашку к губам и сделал маленький глоток, скрывая таким образом выражение лица.

— Он потребовал провести проверку, — продолжил ректор. — Без промедления. С учетом статуса человека, который пришел с таким заявлением, отказать я не мог. Ну и, собственно, проверка была проведена. Результат, как вы понимаете, отрицательный.

— Благодарю, господин ректор, — произнес я, — что не поверили обвинению сразу и решили сначала проверить.

— Теперь, Червин, — хмыкнув, сказал он, — помогите мне понять одну вещь. Такой человек, как Павел, не пришел бы ко мне, не убедившись, что обвинения как минимум обоснованы. Кто сообщил ему такую версию, и по каким критериям тот человек это понял — Павел мне не рассказал. Так что, может быть, вы мне объясните, на чем это обвинение может основываться?

Он посмотрел мне в глаза: ровно, без давления, почти с любопытством.

— Я не требую ответа, — добавил спокойно. — Просто предлагаю вам подумать вслух, если у вас есть идея.

Я поставил чашку на блюдце.

— У меня есть одна идея, господин ректор, — сказал я ровно. — Не знаю, насколько она убедит вас, правда.

— Слушаю.

— Моя техника телесного усиления, — сказал я, — работает на мне ощутимо лучше, чем на большинстве знакомых мне Магов, и прогрессирую я тоже заметно быстрее. Из-за этого и в Мильске, откуда я приехал, подозревали в том, что я Практик. Так что ваши слова не стали для меня большой неожиданностью. Против меня даже вел расследование один из Магов местного рода. Но расследование свернули, когда я доказал, что он ошибается. Однако того, почему это так, я не знаю.

Ректор несколько секунд молчал.

Потом без эмоций кивнул. Сделал свой глоток чая и поставил чашку на блюдце.

— Это я могу предположить. В мире у Магов иногда — редко, но регулярно, — встречаются так называемые особые телосложения. Это не болезнь, не мутация, не порча — это природная предрасположенность тела к той или иной функции работы с Духом. И это не тайна, просто в учебниках первого курса об этом не пишут, чтобы не перегружать программу. Например, староста вашего класа Наталья Железная — обладательница как раз такого особого телосложения, хотя его суть я вам раскрыть не могу.

Я удивленно поднял бровь. Так она не только гений! Кстати, если мне не изменяет память, Фая еще в Мильске говорила, что у нее нечто похожее. Интересно.

— Основываясь на том, что вы рассказали, смею предположить, что у вас как раз такой случай. Тело, которое естественным образом очень хорошо подходит для накопления энергии.

Я услышал то, что нужно услышать, и внутренне едва не рассмеялся. Это была лучшая версия, которую можно было придумать.

Искра Звездного замаскировала мой Дух Практика. А остаточные странности, которые не так просто спрятать, получили солидное, научное, понятное всей имперской системе объяснение. Все, что люди будут еще видеть и чувствовать во мне странного, с сегодняшнего дня будет теперь получать одну и ту же формулировку: «особое телосложение».

Моя легенда только что получила слой, какого я сам себе в жизни бы не выстроил.

— Благодарю, господин ректор, — сказал ровно. — Я… я не знал этого термина.

— Теперь знаете.

— Благодарю.

Он кивнул, сделал еще один глоток, поставил чашку.

— Обещаю: по поводу обвинений в пути Практика вас в Академии больше никто не побеспокоит. А если кто-то из рода Железных попробует — прошу сразу обратиться ко мне.

— Я понял, господин ректор. За это — тоже большое спасибо.

Он встал, и я встал следом. Пожал протянутую мне руку — сухую и теплую.

— До свидания, Червин. Хорошей учебы.

— До свидания, господин ректор.

***

На следующий день утром я шел к лекторию, рассчитывая минут пятнадцать до начала лекции потратить на перечитывание «Открытого огня». Но в коридоре учебного корпуса, еще метров за двадцать до дверей, услышал громкие голоса, потом грохот.

Я прибавил шагу.

В лектории, на задних рядах, двое стояли друг против друга. Я помнил их не по фамилиям, а по позициям в рейтинге: семьдесят первый и семьдесят пятый.

У одного уже была разбита губа и надорвана форма, у другого — подбит глаз, а от правой ладони шел слабый голубоватый отсвет готовящейся магии. Вокруг стояло с десяток парней, активно подначивавших парочку и осыпавших друг друга оскорблениями.

Я подошел, неспешно протиснулся между плеч зевак. Остановился в паре шагов.

— Прекратите, — сказал ровно, — и разойдитесь по местам.

Они оба развернулись ко мне.

Я увидел два лица — одинаковых, несмотря на разные черты. Разгоряченных, залитых внутренним жаром, при котором человек перестает слышать слова снаружи и слышит только свой собственный шум в голове.

Семьдесят первый номер процедил через разбитую губу, глядя мне в лицо:

— Иди, куда шел, деревенщина.

Семьдесят пятый добавил громче:

— Еще раз встрянешь в мой разговор, твой захудалый городок с землей сравняю! Своих людей пошлю — они от него золы не оставят!

Устав я читал внимательно. Ответственный за общественный порядок получал право применения силы «в случае прямой угрозы здоровью студентов, применения магии, либо категоричного отказа разойтись при наличии соответствующего требования». У меня на руках было все три основания сразу. Полный комплект.

Одна секунда на то, чтобы еще раз все взвесить. Ломать людей мне не хотелось — это все-таки не бандиты, а студенты первого класса. Так что обойдемся аккуратно.

Я шагнул вперед.

Семьдесят первый был ближе. Он все еще стоял боком ко мне, полуразвернутый к противнику. В той самой полустойке, в какой подростки дерутся на улицах. Грудь выпячена, плечи поджаты, подбородок вперед.

Короткий, прямой, ровный удар, с очень аккуратно выверенным импульсом. Не в полную силу, и не в треть даже. Столько, сколько нужно, чтобы у него выбило дыхание, но не больше. Кулак лег в центр его грудины под ребра. Парень охнул, попытался вдохнуть и не смог. Ноги подломились, и он осел на пол, как тряпичная кукла.

Семьдесят пятый сделал резкий жест правой ладонью, собираясь спустить готовившуюся для его оппонента магию в меня. Это была не полноценная магия, а чистый сгусток Духа, который тем не менее обладал достаточной разрушительной силой, чтобы разворотить несколько парт или попортить стены, чего мне бы не хотелось.

Так что не стал уворачиваться и просто поймал сгусток ладонью. Раздался хлопок, я встряхнул слегка онемевшей рукой, сделал шаг вперед, перехватил парня за воротник кителя, провернул вокруг своей оси, используя его же инерцию, и приложил затылком об парту.

Он обмяк, закатив глаза. Я придержал его, чтобы не сполз на пол. Нагнулся, поднял семьдесят первого, перекинул себе через одно плечо. Через другое лег семьдесят пятый. Выровнялся и под шокированными взглядами зевак пошел к выходу из лектория.

Дорога до дисциплинарного отдела шла через два длинных коридора и внутренний двор. Пока шел, двое пару раз пытались вывернуться, но я с такой силой сжимал икры, за которые держал их, чтобы не свалились, что они теряли всякую волю к сопротивлению.

У входа в дисциплинарный отдел стоял стол дежурного. За ним сидел немолодой мужчина — лысый, с короткой седой бородой и пишущий что-то в толстом журнале. Увидев меня с ношей, он положил перо в чернильницу, поднял бровь почти на сантиметр, но больше никак не отреагировал.

— Червин, ответственный за общественный порядок класса 1-А, — сказал я. — Драка в лектории. Сила применена по правилам, не в полную силу, без серьезных травм.

— Имена, — сказал он, не меняя интонации.

— Я не помню, — честно признался я.

— Ясно. Ставь их, разберемся. А сам иди пиши отчет о произошедшем.

Оставив парочку с дежурным, вошел в крыло дисциплинарного отдела, сообщил о причине своего появления, получил бумагу и ручку и сел писать рапорт. Писал я быстро, но с дорогой, временем, потраченным на разговоры и прочее, когда подошел обратно к дверям лектория, занятие уже десять минут как шло.

Открыл дверь, приготовившись объяснять ситуацию, и замер на пороге.

Селезнев стоял у кафедры не один. Рядом с ним, спиной к двери и вполоборота к классу, стоял гость.

Светлые, почти белесые волосы, гладко зачесанные назад. Костюм, а не форма академии: темно-синий с серебряной отделкой. И аура. Первый Круг, даже на рубеже со вторым. С учетом того, что на вид ему было не больше двадцати шести — двадцати семи, а скорее даже меньше, он тоже вполне себе гений. Не такой, как Наталья, конечно, но все-таки.

И Селезнев как раз заканчивал представление:

— …гость — Георгий Сергеевич Железный.

Ага. Тот самый, что хотел забрать себе в жены Катерину. Понятно. Ну ладно.

Я хотел воспользоваться тем, что внимание было приковано к Георгию, чтобы пройти на свое место, но дверь предательски щелкнула за моей спиной.

Георгий обернулся на звук, и наши глаза встретились. В его что-то быстро сложилось — не усмешка или удивление, а узнавание. Он знал, кто я, еще до того, как пришел сюда.

— А вот и он, — сказал ровно, глядя мне прямо в глаза, — тот, кто обыграл Железного. Александр, правильно?

Я быстро наклонил подбородок.

— Прошу прощения за опоздание, господин Железный, господин профессор. Дела студсовета.

— Садитесь, Червин, — сказал Селезнев поверх очков, которые за последнюю неделю начал иногда надевать. — Не задерживайте.

Я прошел к своему месту в первом ряду.

По дороге кинул взгляд назад. Катерина сидела за своей партой — четвертый ряд от доски. Голова опущена к тетради. Ей сейчас явно было не слишком комфортно.

Когда я сел, Яков скосил на меня глаза, словно спрашивая «все нормально?», и я коротко кивнул. После.

Георгий повернулся к классу.

— Господа, — голос звучал ровно, но каждое слово наверняка доходило до последнего ряда без усилия, — я постараюсь не задерживать ни вас, ни уважаемого профессора Селезнева. Цель у меня простая и приятная.

Он слегка поклонился в сторону кафедры. Селезнев ответил коротким кивком.

— Род Железных — давний покровитель города, в котором располагается академия. Это долг и это честь. И мы хотели бы, пользуясь случаем, принять ваш класс у себя.

Он обвел взглядом аудиторию, немного задержавшись на мне.

— В ваш второй выходной, двенадцатого числа, я приглашаю класс А первого курса на прием в одном из ресторанов нашего рода. Формат — дружеский. Вечер знакомства с будущей элитой империи. Я с радостью познакомлюсь с каждым из вас и со всеми вместе. Детали — время, адрес, транспорт — будут направлены через вашу старосту, госпожу Железную. Прошу принять приглашение благосклонно.

Расписание в академии было не такое, как я привык из школьных дней в деревне. Большая учебная неделя длилась одиннадцать дней, а потом шли три выходных. На второй день нас пригласили к Георгию на званый вечер.

Формат он выбрал грамотно: пригласил весь класс. Отказ кого-то конкретного от такого приглашения превратится в персональный плевок в лицо роду Железных. Никто из нормальных дворянских детей на это не пойдет.

И главное — на это не пойдет Катерина. Она окажется на его приеме не потому, что согласилась. А потому, что иначе — скандал с последствиями для всего Громовского рода.

Весной она пряталась от него по глухим лесам. В академию поступила, чтобы отрезать ему подходы. На академическую территорию он и не полез — права не имеет.

Зато зашел сбоку: через дружеский прием в городе, через этикет, от которого отказаться нельзя. Он ее не отпустил. Просто перевел игру на другое поле.

Георгий раскланялся с Селезневым, поблагодарил класс «за внимание и добрый прием» и вышел. У двери задержался, повернулся вполоборота — то ли ко мне, то ли просто назад в зал, — улыбнулся одними губами и ушел в коридор. Дверь закрылась.

Воздух в зале стал легче. Его аура ушла вместе с ним. Селезнев, даже не моргнув, открыл папку.

— Продолжаем. На прошлой лекции мы остановились на…

Я открыл тетрадь.

***

На следующий день между парами у меня было двадцать минут.

Я шел по коридору второго этажа от кабинета физики к лекторию класса А. Поток был плотный — студенты хлынули из всех аудиторий одновременно.

В этом потоке я ее и заметил.

Темные волосы, низкий тугой пучок, форма первого курса. Шла навстречу быстро, прижимая к груди охапку тетрадей и две толстые книги. По шагу было видно — спешит. Я свернул, ускорился, обогнул идущую впереди пару.

— Фая.

Она подняла голову. На лице мелькнула секундная растерянность — не сразу поняла, кто я. Но потом улыбнулась — широко, открыто. Остановилась, и в нее чуть не врезались двое сзади, но обошли.

— Саша… Я видела тебя, но все как-то не было времени найти.

— То же самое примерно, — кивнул я. — Академия большая.

— Большая. И ты прости, но мне нужно бежать сейчас.

— Не буду задерживать. — Я сделал полшага в сторону. — Давай встретимся в воскресенье выходное — сходим погулять, пообщаемся.

Она секунду смотрела так, будто ждала еще какого-нибудь «если получится» или «если не будет занятий». Не дождалась.

— Давай, — ответила быстро. — Где?

— У Северных ворот академии, в полдень. Оттуда вроде как экипажи рейсовые в город ходят.

— Хорошо, в полдень, у Северных.

— Договорились.

Она шагнула мимо, но у самого моего плеча чуть задержалась, скосив глаза.

— Ты хорошо выглядишь, Саша.

— Ты тоже.

Она хмыкнула — коротко, по-девчачьи, — и ушла в свой коридор, не оборачиваясь.

Я смотрел ей в спину секунду. Потом повернулся и пошел дальше.

Еще один кусок старой жизни.

***

Остаток первой большой учебной недели пролетел быстро.

Лекции шли своим чередом. Я догонял по математике. У Якова с цифрами оказалось лучше, чем я ожидал, и он по вечерам коротко объяснял мне то, что Сергей Павлович не успевал развернуть на доске.

За это я дважды разбирал с ним прикладную магию, с которой у него в голове не складывалось так быстро.

Технику я закреплял по часу в тренировочном зале каждый вечер — с книгой и пламенем. Второй раздел «Открытого огня» потихоньку ложился в тело. На пятый вечер я перевел шар в полноценный веер «малого фронта» и удержал секунд десять. Для первокурсника с такой техникой, наверное, ниже среднего. Для меня — отлично.

Наталья вела свои старостинские дела с той же каменной деловитостью, с какой все остальное. На выступлении Георгия я за ней наблюдал: никаких родственных эмоций — ровное внимание, такое же, как у всех. Большой род, боковые ветви, своя политика.

Юрий продолжал молчать, но уже не так демонстративно. Просто делал вид, что меня не существует. Я был почти уверен, что это он на меня донес, и, похоже, за ошибку ему знатно попало.

Катерина тоже со мной особо не общалась. Но тут скорее из-за данного ею еще в экипаже по дороге с экзамена обещания. То, что заняла такое низкое место в классе, ее явно очень разозлило и замотивировало, так что она тратила все время на учебу, не отвлекаясь ни на что иное.

Я поближе познакомился еще с несколькими ребятами, но, кроме Якова, никто из А класса не горел желанием общаться со мной достаточно близко. Я не настаивал. У меня тоже было чем заняться.

Глава 3

Выходные наступили. У ворот охрана просто посмотрела на жетон и открыла ворота. Створки бесшумно разошлись. В учебную неделю для выхода в город требовался пропуск, но в выходные можно было хоть сутками не возвращаться.

Я был в повседневной форме, без эполет и парадных знаков. Только «1|А» на плече — даже жетон снял. Чем меньше бросался в городе в глаза, тем лучше. А форма академии, хотя и была приметной, без опознавательных знаков мало отличалась от просто пошитой по военному стилю.

Вирра оставил в лесопарке. У него там уже были свои тропы и, похоже, собственный лесничий с сухим мясом в кармане. В центр Вязьмы ему соваться было незачем, тем более что я шел исключительно по «личным» делам.

До центра доехал на рейсовом экипаже, а дальше пошел пешком. Чем больше буду ходить ногами, тем лучше узнаю город. И очень быстро я понял один простой факт.

Вязьма была огромна.

Она тянулась в стороны так, что с любого перекрестка не видно было ни конца, ни края. Дома в четыре, пять, шесть этажей, с гранитными цоколями, лепниной, витринами, с латунными ручками на дубовых дверях.

Между многими домами — крытые переходы на уровне третьих и пятых этажей, обнесенные коваными перилами. На площадях, на высоких постаментах — статуи. Имперские маршалы. Великие Маги. Один раз — император, узнаваемый по короне на голове.

По мостовой катились экипажи. Конных я насчитал что-то около двадцати штук за все время прогулки. В основном встречались духовные. Они ехали мимо с низким гулом, оставляя за собой запах нагретого металла.

Прохожие были очень разные. Офицеры в форме. Дамы в дорогих платьях. Купцы с охраной. Мелкие чиновники в сюртуках. Рабочие, идущие с ночной смены. Гимназисты — в собственной форме, не нашей. Я шел и считал: шесть разных форм в одном квартале.

Вязьма меня уже не душила, как в первую ночь, когда я сюда приехал. Но и своей не стала. Мы с ней присматривались друг к другу — внимательно, пока без выводов.

***

Имперский банк занимал почти целый квартал.

Здание стояло глыбой из серого гранита — низкое по этажам, но широкое, с тяжелой крышей, с колоннами у входа, с гербом империи над порталом. На гранитных ступенях стояла пара охранников в темной форме, с короткими мечами и жетонами на груди. Не для красоты — по стойке было видно.

Я поднялся по ступеням. Один из охранников скользнул взглядом по форме с «1|А» и ничего не сказал.

Внутри оказался высокий зал с мраморным полом, рядом стоек за латунными решетками. За каждой сидел клерк. Над стойками — латунные таблички: «Индивидуальные счета», «Корпоративные счета», «Вклады», «Индивидуальные ячейки». Гул голосов звучал приглушенно, будто сверху кто-то накрыл его тяжелым ковром. Так, наверное, и должно было быть в банке.

Я подошел к стойке «Индивидуальные ячейки». У нее как раз никого не было.

За стойкой сидел худой мужчина лет сорока, в идеально белой рубашке, черном галстуке и в тонких очках в латунной оправе. Он поднял голову, увидел мой жетон.

— Чем могу быть полезен, студент?

— Доступ к ячейке, — сказал я ровно. — Ячейка оформлена не на мое имя. На имя Федора Семеновича Ясенева.

Он задержал на мне взгляд на долю секунды, не больше. Потом взял перо, открыл журнал.

— Тогда слушаю пароль.

Я произнес медленно, по слову — так, как заучил когда-то в кабинете Червина:

— Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки.

Перо секунду висело над страницей. Думаю, он смеялся про себя. Потом моргнул, поправил очки, записал пароль. Потом достал небольшую бумажку и написал еще раз. Затем постучал по дверце своей конторки. Вскоре она открылась, и прибежал мальчик-служка.

Клерк передал ему бумажку, мальчишка убежал.

— Подождите, пожалуйста.

Через несколько минут служка вернулся не один.

Рядом шел мужчина постарше клерка — ближе к пятидесяти, тяжелый, с крупным лицом и короткой седой бородой. На нем был черный мундир банка с серебряной нашивкой на воротнике. Он подошел к стойке, посмотрел на меня спокойно, без лишнего любопытства.

— Прошу следовать за мной.

Голос звучал низко, без эмоций. Я кивнул. Он приподнял дверцу в решетке, пропустил меня за стойку. Короткий коридор за ней был облицован светлым камнем, двери тянулись по обеим сторонам. И заканчивался грузовым лифтом с железной решеткой.

Когда мы вошли, он потянул за рычаг и кабина мягко двинулась вниз.

Спускались долго. Почти три минуты. Даже с учетом того, что лифт полз очень медленно, это явно было глубоко. Когда двери разошлись, воздух стал плотнее.

Новый коридор оказался длинным, прямым, с двумя поворотами. Стены, пол, потолок облицованы светлым полированным камнем. Освещение лилось мягко, с легким сизым оттенком. Каждые три-четыре метра располагались бронированные двери. С обеих сторон.

Тишина стояла такая, что я слышал, как бьется в висках кровь.

Я тихо включил духовное зрение. На секунду-две.

Стены светились. Были пронизаны плотной, ровной, перекрестной сеткой магических контуров. Не один, не два — десятки, наложенные друг на друга слоями, в которых мое зрение почти тонуло. Защитные построения. Огромное их количество.

Банк? Как же! Крепость, в которой держат деньги.

Свернули раз. Потом еще. Наконец, провожатый остановился у одной из дверей, достал из внутреннего кармана мундира небольшой латунный ключ на цепочке, сверился с маленькой, засаленной от частого листания книжечкой и вставил ключ в скважину. Замок щелкнул мягко, солидно.

Он толкнул дверь.

За ней оказалась небольшая комната. Квадратная, метров пять на пять. Стол со стулом у одной стены. Лампа на столе со спокойным желтым светом. У другой стены — ряд выдвижных индивидуальных ячеек с маленькими латунными номерами на дверцах. Семнадцатая — в третьем ряду снизу, слева.

— Ваша ячейка, — сказал он, указав пальцем. — Внешний замок открою я, внутренний — вы. Если что-то понадобится, позвоните в колокольчик у двери. И можете не торопиться.

Он подошел к ячейке, приложил свой ключ к скважине на дверце, повернул. Легкий двойной щелчок. Отступил на шаг, наклонил голову.

— Я выйду.

Дверь за ним закрылась плавно, без стука. Шаги тихо удалились по коридору. Замок снаружи остался в рабочем режиме — отсюда я мог уйти, когда захочу.

Я остался один. Без Вирра, без Пудова. Без людей, которые знали меня под тем или иным именем. Только комната, ячейка номер семнадцать и то, что Федор Семенович Ясенев оставил на мое имя много лет назад.

Подошел к ячейке. Достал из внутреннего кармана ключ.

Тот самый. Из темного, почти черного металла, без украшений, с ровной цифрой «17» на плоской головке. Ключ, который провел меня через Мильск, Морозовск, Шуйск и, наконец, довел в Вязьму.

Вставил его в скважину, провернул. Дверца чуть сдвинулась ко мне сама, как будто внутри стояла мягкая пружина. Я потянул ее на себя.

Внутри, на тонкой подставке, стоял ящичек. Средних размеров, обитый черной, потертой по краям кожей. Больше в ячейке ничего не было.

Я взял его в обе руки, поняв что он на деле тяжелее, чем выглядел. Перенес на стол и сел на стул.

Несколько секунд смотрел на ящичек под желтым светом лампы. По периметру старой кожи шла тонкая ровная строчка. Крышка откинулась без усилия — внутри лежали всего три предмета.

Сверху лежал сложенный вдвое лист бумаги, с выбеленными от времени краями. Под ним — тонкая плоская коробочка, обитая той же темной кожей, с латунной петелькой. В самом низу — массивный кожаный мешочек с крупными, почти грубыми стежками по швам, затянутый сыромятной тесемкой.

Федор Семенович разложил все аккуратно, по порядку. Рассчитывал на человека, который придет сюда однажды и будет открывать все по очереди. Значит, сначала — прочитать.

Бумага письма была плотной, тяжелой. Развернул его осторожно, чтобы не повредить. Почерк я узнал с первого слова.

Тот же ровный, уверенный, без росчерков, с длинными «р» и аккуратными, почти школьными «а». Каждая буква стояла на своем месте, как если бы человек знал: тот, кто будет это читать, будет читать медленно.

«Саша», — начиналось письмо.

Просто по имени.

«Если ты читаешь это, значит, добрался до Вязьмы. Уверен, сделать это было непросто. И этого мне довольно, чтобы считать: ты имеешь право знать правду. Уж не обессудь за слог — писать красиво меня никто не учил, а врать на бумаге я умею хуже, чем в лицо».

Я сделал короткий вдох и пошел дальше, уже не отрываясь.

Федор Семенович писал без предисловий, без извинений за долгое молчание. Он знал, что я буду читать один, в тишине, со временем на обдумывание. И давал мне это время.

Род Ясеневых, писал он, никогда не был провинциальной фамилией. Не в пределах Смоленск-2. Не в пределах ее солнечной системы. «Ясеневы были одними из столпов Российской Галактической Империи».

Я остановился на этой строчке. Перечитал один раз, потом второй.

«Галактической Империи».

Пальцы, державшие бумагу, мелко дрогнули — я заметил это раньше, чем осознал. В груди что-то тяжелое провернулось, легло по-другому. Я опустил лист на стол, потому что руки вдруг стали ненадежными.

Встал, сделал два шага до стены, развернулся — два шага обратно. Снова сел.

Всегда в разговорах была просто «Российская Империя». Я слышал такую формулировку один раз — очень давно, обрывком, от Звездного. Теперь это лежало передо мной на бумаге. И преданием оно больше не было.

Я снова взял лист и пошел читать дальше, чем был род. Руки уже не дрожали.

«Не стану мерить их силу словами, которые все равно ничего тебе сейчас не скажут, — писал Федор Семенович о сильнейших Практиках рода. — Скажу одно, и запомни как следует: любой из старших Ясеневых, будь на то нужда, мог стереть всю жизнь на такой планете, как наш Смоленск-2. Не хвастаю. Констатирую, чтобы ты понимал, из какого ты теста».

Пятый Круг? Девятый Круг? Эфирная Сфера? Это все вдруг показалось таким смехотворным, таким малым и жалким. Я принялся читать дальше, и под ребрами ровно, мягко пульсировало что-то теплое и тяжелое. Имя этому чувству я искать не стал, просто читал.

Причину падения рода Федор Семенович описывал так, как говорят о давней общей беде. Без горечи, просто — как это было.

Практики в среднем были сильнее Магов в бою. Но главным, писал он, было другое: Практики жили заметно дольше. Годы и столетия копились в одних и тех же людях, и они не успевали уйти на тот свет до того, как им вырастет ровня.

В итоге количество могущественных мастеров в родах росло несравнимо быстрее, чем в родах Магов, даже при том что вырастить Практика было куда сложнее и дороже, чем Мага сходной силы. И Имперскому правительству, и крупным магическим родам это в какой-то момент перестало нравиться.

В открытую войну, однако, никто сразу не бросился. Начали с политического давления — должности, привилегии, доступы. Потом через имперскую военную службу представителей родов Практиков начали отправлять на самые опасные миссии, с которых мало кто возвращался.

Со временем, писал Федор Семенович, потери стали перевешивать прирост новых сил. Рода пошли вниз — медленно, как старый лес, в котором год за годом спиливают верхушки.

И когда они ослабли достаточно, последовали прямые удары. Ясеневы и другие крупные клановые структуры Практиков были атакованы напрямую. А чтобы узаконить эту атаку, Практиков оклеветали безумцами и убийцами и объявили вне закона по всей империи.

Я дошел до конца одной стороны листа и поднял глаза от письма.

Федор Семенович в этих строках повторял то, что я и так прекрасно знал. Я был вне закона по крови — с рождения. Вот только масштаб этого знания вдруг вырос… Во сколько? В сотни? В тысячи раз?

Я перевернул лист.

«Может статься, — писал Федор Семенович, — в разных углах Империи еще живут отдельные носители крови Ясеневых. Боковые ветви. Дети беглецов. Потомки тех, кто вовремя отрекся от фамилии и исчез. Наверняка есть такие люди из других родов Практиков. Подтвердить не могу и опровергнуть не берусь: слишком велика Империя. Но из главной ветви, из прямой линии рода Ясеневых, остался только ты».

Строка на секунду расплылась. Я моргнул и она встала на место.

«Понимаю, как это может звучать для молодого человека, который вырос в деревне под Мильском. Но я бы ничего этого тебе не писал, если бы не верил, что ты унесешь эту правду и не сломаешься под ней».

Следующая часть письма была более практической.

«Если когда-нибудь покинешь Смоленск-2 — а я полагаю, рано или поздно так и выйдет, — тебе надо побывать в системе Орел-Мирный. На четвертой ее планете, Орел-Мирный-4, находилась штаб-квартира рода. Обещать, что там хоть что-то уцелело, не стану: после погрома прошло много лет, и кто туда добирался, я не ведаю. Но если в этой империи где-то еще лежат родовые хранилища, наследия, инструменты, книги, ждущие наследника, — то только там».

Я прочел название дважды, не шевеля губами. Орел-Мирный-4. Название места, где я никогда не был и куда при этом лежала дорога. Пока настолько далекая, что даже смешно было всерьез ее обдумывать. Пока.

Завершение письма было коротким.

Федор Семенович писал, что сам уже ничем мне больше не поможет. Что-то, что мог, он сделал при жизни — сохранил ключ, сохранил ячейку, сохранил то, что лежит сейчас под этим листком.

Последняя строка стояла чуть ниже основного текста, с отступом — как прощание на памятнике.

«Удачи, молодой господин».

Я просидел минуту с листком в руках.

«Молодой господин». Во всем письме он говорил со мной как старый знакомый с младшим — сухо, по делу, на «ты». А в последней строке, как слуга старого дома, поклонился тому, кем я был на самом деле.

Аккуратно сложил письмо по старым сгибам. Провел ребром ладони по каждой складке, чтобы лист лег ровно, без заломов. Открыл внутренний карман кителя, вложил в него письмо и застегнул.

Теперь дальше. Плоская коробочка. Внутри, на подушечке темного бархата, лежал кулон на тонкой, но плотной цепочке. С крупную монету по диаметру, но толще. Металл белый — серебряный или какой-то сплав, я в таких тонкостях не разбирался.

На лицевой стороне был выгравирован ясень.

Дерево стояло во весь кружок. Тяжелая раскидистая крона, длинный ровный ствол, мощные корни, уходящие за кромку гравировки, будто дереву не хватало места. Каждая веточка прорисована отдельно, каждый пучок листвы — не общим штрихом, а множеством мелких точек. Работа была настолько тонкой, что я невольно залюбовался.

Подержал его на ладони несколько секунд. Герб рода — сомнений не было.

Надевать его не стал, разумеется. Не здесь и не сейчас. Хотя в Вязьме вряд ли хоть кто-то знал про Ясеневых, все равно не стоило. Я закрыл коробочку, убрал также, во внутренний карман.

Наконец последнее.

Мешочек я взял обеими руками. Тяжелый. Заметно тяжелее, чем выглядел. Провел пальцами по боку, ощупал. Внутри что-то перекатывалось. На всякий случай активировал духовное зрение — ничего.

Развязал тесемку, и горловина разошлась. Я наклонил мешок, чтобы свет лампы упал в глубину. Оттуда что-то блеснуло. Высыпал содержимое на ладонь.

Первым выкатился небольшой, чуть теплый камушек с лесной орех размером. Серо-коричневый, со слабым внутренним свечением — таким, какое бывает у углей, которые уже не горят, но еще не остыли.

Я узнал его сразу. Такие Пудов принес мне в Шуйске, три штуки в обмен на сто тридцать семь тысяч. Низший камень Духа. Таких было около тридцати.

Были тут и камни потяжелее и побольше — с грецкий орех. Энергии в них было в несколько раз больше, а сама она была плотнее и гуще. Малые камни Духа. Пять.

Но воздух в комнате сгустился и слегка задрожал от энергии не из-за них. Я на секунду задержал дыхание, взяв двумя пальцами с ладони овальный, гладкий, размером с детский кулачок, молочно-белый, с изумрудными прослойками…

Средний камень Духа. Не могло быть никаких сомнений. Я успел прочитать про них в учебнике по биологии, ради интереса забравшись сразу ближе к концу. Сила Зверя Среднего Камня Духа соответствовала Магу шестого-седьмого круга. Такой, наверное, смог бы разнести всю Академию и не поморщиться.

Я поспешно засунул его обратно в мешочек, вместе с остальными. Затянул горловину туго, два раза обернув тесемку вокруг узла. Прислушался, но в коридоре за дверью царила тишина.

Пару следующих минут сидел на стуле с затянутым мешочком на коленях и считал.

Если Низший камень стоил около сорока пяти тысяч, то Малый, более ценный и редкий, превышающий по объему энергии в несколько раз, должен был стоить не меньше полумиллиона. А Средний явно не меньше пяти, а то и десяти.

О такой сумме я не то что не думал, что когда-нибудь буду держать ее в руках, но в принципе никогда не думал даже в формате «А вот что бы было, будь у меня очень-очень-очень много денег?»

Правда, тратить эти камни хоть на что-то я не собирался. Для меня это был не финансовый ресурс, а инструмент для прорывов. Федор Семенович положил это сюда именно для того, чтобы я мог не беспокоиться о тратах и сосредоточиться на развитии настолько быстром, насколько это вообще будет возможно.

Я запихнул мешочек во внутренний карман кителя. Снаружи не было видно никакого Духа. Мешочек, который сам по себе тоже наверняка стоит не одну тысячу, глушил все. Хорошо.

Задвинув ящичек в ячейку, закрыл дверцу, повернул свой ключ. Внутренний замок щелкнул мягко. Ключ убрал в карман брюк. Подошел к двери, взялся за ручку, приостановился.

Прежде чем выйти продышался: вдох, выдох.

Сотрудник ждал в коридоре у лифта, сложив руки за спиной. Увидев меня, коротко кивнул, зашел в комнатку, к ячейке, и закрыл свой замок. Еще один кивок.

— Прошу за мной.

Попрощавшись с работниками, я вышел на гранитные ступени банка.

Солнце ударило в лицо. Воздух улицы после подземной стерильности показался каким-то особенно живым — с пылью, с запахами города. По ступеням вниз и вверх шли люди, и никто не смотрел в мою сторону.

Стоя на верхней ступени, я секунд пять смотрел на улицу, людей и экипажи, но ни одного из них не видел. В голове крутилось одно слово. Ясенев. Ясенев. Ясенев. Под кителем лежали имя рода, его герб и его наследие для меня.

Я просто не мог позволить себе бездарно потратить то, что получил, или попасться на этом.

Еще раз глубоко вздохнув, сошел по ступеням и пошел вниз по улице. Следующий вопрос на повестке дня — книга «Практика Жизни» и ее таинственный автор.

Глава 4

Типография «Прогрессъ». Название я помнил по выходным данным той самой книги, которую Тимофей Игнатьевич посоветовал мне в Мильске. «Практика жизни»: тираж — тысяча экземпляров, автор — Петр Симонов. Все, что там было спрятано от обычного читателя, я уже вычитал, но меня интересовал сам автор.

Адрес типографии достать не составило труда. По городу было разбросано много справочных ларьков — оставалось только узнать маршрут и не заблудиться. От банка пешком было минут сорок.

По дороге я особо ничего не обдумывал. Ну, целенаправленно. Просто шел, смотрел на дома, экипажи, вывески. Последний из главной ветви. Галактическая Империя. Орел-Мирный-4. Несколько миллионов рублей в камнях. Мысли приходили по одной, не складываясь в систему, и я не торопил их. Пусть ложатся.

Типография нашлась именно там, где значилась в справочнике. Двухэтажный кирпичный дом в переулке, с темно-зеленой железной вывеской «ПРОГРЕССЪ» над дверью.

Два узких окошка на первом этаже и ряд таких же на втором. Запах шел по улице еще метров за двадцать: краска, свежая бумага, клей, поверх всего — тонкий сладковатый след машинного масла.

Приемная оказалась небольшой, с конторкой, за которой сидел парень лет двадцати. Худой, с чернильными пальцами, с уставшим лицом человека, который уже несколько часов делает одно и то же. За его спиной на стене висел календарь с портретом какого-то известного модного писателя, но я забыл имя. На столе — стопка бланков, чернильница, раскрытый журнал.

Он поднял на меня глаза, скользнул по форме, по «1|А» на плече. Лицо стало вежливее, но не сильно.

— Слушаю, студент.

— Мне нужна одна справка. — Я говорил ровно, без нажима. — Книга, изданная у вас. Редкая. Хотел узнать автора, есть ли адрес.

Он сощурился.

— Есть основания?

— Любопытство, — я выдержал секунду, — и благодарность за хлопоты.

Я выложил на конторку несколько сложенных некрупных купюр. Ровно столько, чтобы человек в его положении счел это не взяткой, а компенсацией за время. Секретарь скосил глаза на бумажки, потом на меня. Что-то в его лице едва заметно расслабилось.

— Что за книга?

— «Практика жизни», автор Петр Симонов. Тираж — тысяча. Год — тысяча первый.

Он кивнул, ничем не показывая, говорит ему что-то это название или нет, сгреб купюры быстрым жестом и встал.

— Подождите.

Ушел в дверь в глубине приемной. Я остался у конторки — смотрел на календарь. Из глубины здания доносился глухой и ритмичный, как сердце, стук печатного станка. Три удара, пауза. Три удара, пауза.

Секретарь вернулся минут через десять. В руках у него была небольшая желтая карточка с записями в две колонки.

— Автор — Петр Симонов. — Он щурился над ровными строчками. — Заказ частный, напрямую от автора. Адрес — в Вязьме.

Он повернул карточку ко мне.

Я прочитал адрес и повторил его про себя: улица, дом, этаж и номер квартиры. Потом кивнул, поблагодарил и вышел.

***

Дом Симонова стоял в жилом квартале средней руки, в часе ходьбы от центра. Пять этажей, обложен серым камнем, с высокими, узкими окнами и чугунной оградой вокруг двора. Двор простой, мощеный, с колодцем и хозяйственными постройками в углу. У стены на лавочке сидела сухонькая старушка — грела спину на солнце.

Я зашел в подъезд, начав подниматься по широкой лестнице, мраморные ступени которой были истерты посередине до легких впадин. На втором этаже в одной из квартир плакал младенец. На третьем, за деревянной дверью, с выбитым на латунной пластине номером, была моя цель. Я постучал — три коротких уважительных стука.

Дверь приоткрылась.

За ней стояла молодая женщина в переднике, с годовалым ребенком на руках. Ребенок сонно посмотрел на меня и снова уткнулся матери в плечо.

— Добрый день, — вежливо поздоровался я. — Я ищу человека, Петра Симонова. Знаете такого? По моей информации это — его адрес.

Она нахмурилась.

— Симонов? У нас? Нет такого. — Она обернулась и позвала в глубину: — Миш, ты не знаешь такого, Симонова?

В прихожую вышел мужчина в фартуке и с полотенцем в руке, пахнущий луком и горячим маслом. Посмотрел на меня, потом на жену.

— Не, — пожал он плечами. — Но мы тут сравнительно недолго живем, четыре года. А до того… не знаю.

— А у кого можно узнать о прошлых жильцах?

— Да у управдома во дворе, — он махнул полотенцем в сторону лестницы. — В пристройке. Степаныч его зовут.

— Спасибо.

Я кивнул, попрощался, и дверь аккуратно закрылась. Пошел вниз.

Конторка Степаныча действительно располагалась во дворе, в приземистой пристройке темного кирпича, с узким окошком и крепкой железной дверью. Внутри — стол, лампа, пара шкафов с папками, вешалка с форменным пиджаком.

За столом сидел сам Степаныч. Лет шестидесяти, коренастый, с короткой, аккуратно подстриженной седой бородой. Лицо уставшее, но внимательное.

— Слушаю вас, молодой человек.

— Я ищу прежнего жильца. Петр Симонов, с третьего этажа.

Он неторопливо положил перо в чернильницу. Посмотрел на меня сквозь очки в металлической оправе. Увидел форму, но выражения лица не поменял.

— И что?

— Читал его книгу. Хотел бы поговорить с автором.

Он чуть приподнял уголок рта.

— Книгу? Он писателем был? Не знал.

Пауза, говорящая: «То, что я его знаю, не значит, что что-то расскажу».

Я вынул из бокового кармана еще несколько купюр, положил ему на край стола.

Степаныч посмотрел на деньги, потом на меня. Лицо не дрогнуло. Он молча подвинул к себе чернильницу, передвинул журнал, и между этими двумя движениями купюры ушли с моего края стола и оказались у него во внутреннем кармане.

— Хорошо, — сказал он. — Что вам про Симонова?

— Все, что помните.

Он откинулся на спинку деревянного стула.

— Снимал на третьем этаже, двадцать первую. Всегда один. Лет двадцать у нас жил. Тихий. Платил вовремя. Приводил кого-то изредка… ну, знаете, женщин. Но только на ночь. Пил умеренно. Не шумел никогда. Привет-пока говорил всегда. Вежливый человек.

— И?

Степаныч вздохнул.

— И однажды исчез.

— То есть?

— Не выехал, не объявил, мебель не продал… — Он покачал головой. — Ушел утром и не вернулся. Ни в тот день, ни на следующий. Я подождал неделю: мало ли, к знакомым уехал. Потом проверил квартиру. А там еда на столе стоит, книга раскрыта на странице, чайник на плите. Не пришел, и все.

— Когда это было?

— Тому лет пять. Может, шесть.

— Расследовали?

Он усмехнулся.

— По закону я заявил куда надо: дело зарегистрировали, меня выслушали. Никаких следов. Никаких свидетелей. «Пропал без вести». Имущество его отправили на склад. То, что было не личное, вроде кофейника или книг, по истечении срока в три года закон велит передать в аукцион невостребованного. Либо продали, либо в доходные дома отдали. А личные вещи вроде записных книжек перенесли на склад дома, «до востребования». Придет законный наследник с бумагами — получит. Не придет за двадцать лет — сгорит по акту.

Я кивнул.

— Можно посмотреть склад?

В ответ получил ровный взгляд.

— Нет.

— Даже…

— Нет, — повторил спокойно. — «До востребования» — значит, выдается только владельцу или наследнику. С бумагами. Иначе никак. — Он сложил руки на столе. — Молодой человек, я вижу, что у вас в голове. Вы думаете, я стану торговаться. Не стану. За работу платят не так много, зато место крепкое, и терять его я не собираюсь. Положите на стол десять моих годовых — все равно откажу.

Он помолчал.

— Хотите на склад законно — идите в суд, оформляйте бумагу заинтересованной стороны. Адвокат, основание, уведомление. Придете с документом — пущу. Иначе нет.

— Понял, — кивнул я.

Он тоже коротко склонил голову, давая понять, что разговор закончен. Я поднялся.

— Благодарю за время.

— Хорошего дня, молодой человек.

Выйдя во двор, задержался на секунду у колодца, положил ладонь на холодный железный обруч и посмотрел на пристройку-склад в дальнем углу.

Массивная железная дверь. Висячий замок из тех, что без ключа не открываются. Стены серого кирпича — глухие, без окон. Крыша черепичная, низкая. Я включил духовное зрение на полсекунды. Никаких охранных контуров. Обычное имущество, обычный замок.

В голове четко сложились три варианта.

Первый — законный. Подтянуть себя как заинтересованную сторону. Можно даже подвязать под академический интерес — «исследование работ автора». Долго, наверняка дорого, но чисто.

Второй — найти у Степаныча другую точку давления. Деньги он брать отказался. Значит, нужно то, что он боится терять больше, чем место. Сам я с этим не справлюсь: и времени нужно много, а у меня учеба, и сыщик из меня, откровенно говоря, будет такой себе. Но можно подрядить на это дело Пудова. Уверен, он найдет к чему подкопаться.

Третий — прийти ночью и войти самому. Замок я просто сомну пальцами. Контуров Духа нет. Риск один: если обнаружится пропажа, Степаныч заподозрит меня первым.

Но в любом случае это не сегодня и не в эти выходные.

***

У ворот академии охрана посмотрела на жетон, проверила документы, лишь потом запустив.

Однако мой путь до комнат был прерван на входе в общежитие.

— Александр Иванович? — окликнул один из слуг.

— Да, я.

— Добрый вечер. На ваше имя пришла посылка. Из Шуйска. Подождите минуту.

Пока он ходил за посылкой, я пытался понять, кто в Шуйске мог мне что-то отправить. Всех своих оттуда забрал, Катерина тоже была в академии. На ум не приходило ничего, пока я не увидел размер посылки.

Слуга тащил не просто какую-то коробочку, а самый настоящий деревянный ящик со сторонами в метр. Только теперь в памяти вдруг всплыло обещание, данное мне Борисом Громовым перед отбытием из лагеря у Стены.

За три недели подготовки к отбытию в Вязьму я почти полностью забыл про броню из шкуры белого волка. А когда нам пришлось спешно бежать на вокзал из-за появившегося в ночи убийцы, обещание вылетело у меня из головы окончательно.

Ни разу за все время, что провел в Вязьме, я о ней не вспоминал, погруженный в учебу и тренировки. А вот Борис помнил. И не только отправил ее в Шуйск, но и, когда посылка не дошла до адресата, ведь я уехал впопыхах, нашел время и способ отправить ее напрямую в академию.

Хороший мужик, ничего не скажешь.

Вернувшись в комнаты, я поставил ящик на стол, сорвал прибитую гвоздями крышку. Внутри на сене лежала броня.

Не такая, как та, что я носил во время войны с Сизыми Воронами. Та была жесткой, но кожаные элементы все-таки гнулись. Эта же будто была металлической, а не кожаной — настолько была твердой. Хотя весила где-то раза в два меньше, чем была бы железная.

Борис не стал делать для меня полноценный сплошной доспех. Ограничился защитой для торса спереди и сзади, плеч, а также бедер и колен. Отдельно прилагались наручи. На ноги, видимо, предполагались высокие сапоги, а верхняя половина рук оставлялась открытой для лучшей маневренности и контроля оружия.

Я примерил обновку. Та сидела отлично — видимо, благодаря меркам, которые с меня снимали для формы на экзамен. Никаких следов того, что шкура принадлежала белому волку, однако, не осталось. Но тут, наверное, я слишком многого хотел — все-таки броню мне сделали бесплатно и не в каком-то ателье, а на военной базе.

Впрочем, в эстетике от этого она не теряла, выглядела эффектно и внушительно. И ей вполне можно было заменить металлические части боевого варианта формы академии.

Насколько я знал, это не запрещалось, так как у каждого мог быть свой стиль боя, и те наборы, что нам выдавали, — просто база, с которой каждый уже мог решать, что делать. Надо будет озаботиться этим попозже, отдав все на подгонку.

Убрав пока броню обратно в ящик и поставив его в угол, я еще раз послал мысленные благодарности Борису, сходил переоделся в тренировочный костюм, свободный и легкий, который, оказывается, можно было заказать тут же в академии за совершенно символическую сумму в любом количестве, и прошел в тренировочный зал.

Закрыл за собой дверь. Включил духовное зрение, медленно прошел полным кругом по стенам, полу, потолку, проверяя то, что уже проверял в первый день: нет ли следов слежения, магических ниток, скрытых приборов.

Ничего не нашел. Достал мешочек. Сел, поставил на пол перед собой, развязал. Аккуратно, по одному, начал выкладывать камни. Низшие — в одну сторону, ровным рядом. Малые — отдельно. Средний — у самой ноги.

Потом несколько секунд просто сидел и смотрел. Выложенные, они чуть светились, видимо, резонируя друг с другом. Миллионы. За эту небольшую россыпь светящихся камушков можно было бы купить все банды Мильска по несколько раз, а то и немалую долю от рода Топтыгиных отхватить.

В Вязьме, думаю, нашлись бы персонажи, которые ворочали суммами и побольше на постоянной основе. И тем более таких было немало в столице. Но все равно это мельчайшие доли процента от всего населения планеты. И теперь я вошел в эту долю, просто сходив на выходных в банк.

Странное ощущение.

Ну что ж… Пришла пора все это начать тратить.

Путь Практика шел своими ступенями. На пике Костей я стоял с самого марша на Вязьму. Следующий шаг — первая позиция главы Тела Духа.

Подступиться к ней я уже пробовал, но каждый шаг на Теле требовал плотного и невероятно ровного потока Духа. Достичь этого своими силами было возможно, но на стабилизацию энергии до состояния абсолютной неподвижности хотя бы в каком-то одном органе могли уйти месяцы.

А теперь я мог просто задавить любые колебания энергии неограниченным ее объемом.

Вернул в мешочек большинство камней, кроме пары Низших. Хотя уровень уже был новый, никто не говорил, что для него обязательны более мощные камни. Скорее даже, наоборот: пока что мне не стоило браться за Малые камни Духа, потому что энергия в них была слишком плотной.

С другой стороны, теперь я мог не беспокоиться о том, что энергии будет слишком много и я не смогу с ней справиться, как это было при прохождении через взрывную закалку. Если та часть тела, которую нужно накачивать Духом в первой позиции, переполнится, можно просто перенаправить Дух в следующую часть, облегчив себе следующий прорыв.

Тем не менее, пытаться сразу достичь первой позиции неразумно. Сначала стоит хотя бы несколько раз потренироваться. Так что я отколупал ножом от камня примерно четверть и, особо не думая, закинул в рот и проглотил. Энергия почти сразу направилась в тело из живота широким, полноводным потоком. Без рывка, без судорог или перенапряжения.

Кости после своего пика приняли поток спокойно. Мягкий ручеек энергии Низшего камня шел через них, как легкий ветер. Расходился по связкам, сухожилиям, органам. Больше и лучше всего он оседал в печени — первом органе, который должен был быть напитан Духом в последней главе руководства.

Я провел несколько часов, усваивая энергию. Результат был вполне удовлетворительным. Нужно потратить еще несколько попыток на понимание того, как стабилизировать энергию извне, но затем, без сомнений, у меня получится завершить первую позицию.

Но это уже завтра. Я вымылся, сходил за Вирром, которого все-таки старался оставлять спать рядом с собой, когда это было возможно, и лег сам. Завтра тяжелый день. Вечеринка.

Идти мне не хотелось. Не хотелось разговоров, родовых игр… не хотелось сидеть фоном для постановки, которую Георгий собрался разыграть с Катериной. Прилизанные назад светлые волосы, костюм в родовых цветах, вежливая улыбка, под которой ровно шла политическая работа, — видеть все это лишний раз меня не тянуло.

Но отказ от коллективного приглашения — персональный жест против рода. Политического веса под такой жест у меня нет, и лишние проблемы устраивать самому себе незачем. Железные и без того смотрят на меня внимательнее, чем хотелось бы.

Часы с утра до вечера я потратил на учебники: на прием лучше являться с холодной головой, а не разгоряченным практикой. К тому же у меня было что учить.

Так что весь день работал по математике, физике и прикладной магии за кабинетным столом. Под конец четверть часа отдал русскому. К шести еще раз сходил в душ — скорее, чтобы успокоить мысли.

Парадная форма уже висела на плечиках у двери. Я разложил китель, штаны с лампасами, сапоги, пояс и эполеты на кровати. Переоделся.

Воротник уперся в подбородок, не давая сутулиться. Тяжелые эполеты с золотой бахромой сели на плечи. Во внутреннем кармане, у самого сердца, тихо лежали письмо и кулон. Мешочек я брать не стал.

***

На плиточной площадке перед нашим общежитием уже стоял экипаж.

Длинный, массивный, заметно больше тех, что везли нас от вокзала до академии, да к тому же двухэтажный, с железными боками в тонах рода Железных. На борту — их герб. По обе стороны от ступеней — двойной ряд лакеев в ливреях и белых перчатках, с выбритыми лицами.

Однокурсники уже собирались.

Часть были в парадных мундирах, как я. Часть — в светских костюмах, темных и строгих, с аккуратными галстуками. Девушки все надели длинные платья, у некоторых на шеях блестели ожерелья.

Кто-то смеялся, кто-то оправлял манжеты, кто-то переступал с ноги на ногу. Дворянские дети перед первым серьезным приемом волновались, несмотря на породу.

У ступенек экипажа, чуть в стороне, стояла Катерина.

В темно-зеленом платье без украшений. Волосы собраны тугой узел на затылке, руки сложены перед собой. Ни тени эмоций, на лице — маска. Ее взгляд быстро скользнул по экипажу, лакеям и гербу и ушел в пустоту.

Я зашел на площадку, и Яков махнул мне от второй двери. Коротко кивнул ему, подошел, сел рядом. Сиденье было мягким, обтянутым темной кожей. Когда все зашли, двери закрылись с мягким шипением и экипаж тронулся.

Когда за окном пошли улицы, я оглянулся и осмотрел салон и тех, кого мог увидеть с этого ракурса. У кого-то подрагивали пальцы на колене. Кто-то громче нужного смеялся соседской шутке. Кто-то уже минуту поправлял галстук. Перед визитом к Железному нервничали все. Возможно, кроме Натальи.

Ну и я был спокоен. Даже самому непривычно. Еще вчера утром пошел бы с теми же натянутыми нервами, что и все. Но сейчас — нет.

И дело, очевидно, было в визите в банк. У меня в кармане прямо сейчас лежало письмо с названием системы, куда мне когда-нибудь придется лететь и о которой никто из Железных не имел даже понятия. А в сейфе в комнате лежал Средний камень Духа, от которого у любого в этом экипаже потекли бы слюнки.

Георгий Железный был Магом Первого Круга — уже, считай, взрослым человеком. Но играть он сегодня будет на своем поле, смотреть со своей перспективы. А мой взор до сих пор не отвернулся от неба, полного звезд.

***

Экипаж ехал минут двадцать. Улицы Вязьмы уходили назад — высокие дома, магические фонари в вечерних сумерках, статуи маршалов, переходы между зданиями. Свет в витринах стал глубже, желтее.

Потом мы свернули на одну из центральных.

«Стальная жаровня» занимала весь первый этаж большого здания. Фасад был темным, с металлическими деталями по всему периметру — ни гранита, ни светлого камня.

Мы остановились ровно так, чтобы от дверей ресторана до дверей экипажа пролегла ковровая дорожка. Тут по обе ее стороны стояло еще больше лакеев в тех же ливреях и перчатках. Две ровные линии — как почетный караул.

Первокурсники начали выходить по одному. Девушки поправляли подолы, парни — манжеты. Я пропустил Якова вперед и вышел следом. У парадных дверей двое лакеев взялись за обе ручки и в ритм нашего шага распахнули створки.

Из зала выплеснулся теплый свет. Звучала музыка, в воздухе стоял запах углей, тонкого вина и дерева. Я шагнул через порог.

Потолок уходил вверх метров на шесть, перечеркнутый массивными балками темного дерева. По стенам до середины высоты шло такое же, выше — кремовая штукатурка.

Между панелями располагались кованые матовые железные вставки: декоративные полосы, орнаменты, а также длинные, узкие жаровни, в которых настоящим живым огнем горели дрова, а над ними в вытяжные щели уходил сладковатый дым. Под потолком висела огромная кованая люстра из железных прутьев.

У самых дверей, чуть в стороне от потока, стоял Георгий Железный. Встречал всех лично, с каждым здоровался. Парням жал руки, девушек в ручки целовал.

Когда настала моя очередь, я остановился перед ним и поклонился — ровно, как положено. Георгий ответил тем же поклоном и спокойной улыбкой. Руку протягивать не стал, раз я не протянул.

— Добрый вечер, господин Червин. Рад видеть.

— Добрый вечер, господин Железный. Благодарю за приглашение.

Глава 5

Ни одного лишнего слова. Никакого «а вот и он, обыгравший Железного», никакого намека на экзамен или Юрия. Та же короткая любезность, что и всем остальным.

Я прошел в зал.

В голове тихо сложилось одно. Либо Георгий играл сегодня чисто, либо работал так тонко, что я его работы пока не видел. Но в обоих случаях расшифровывать ничего не собирался. Сегодня надо было просто пройти маленькую проверку вежливости и вернуться домой на своих ногах.

Рассадили нас быстро. У каждого гостя за длиннющим столом было собственное место, выделенное с учетом позиции в группе, но не только. В результате я сидел ближе к началу стола, но не слишком близко к Георгию, так что было вполне комфортно.

Справа удачно оказался Яков. Слева — девушка с пятнадцатой позицией в рейтинге; она тихо представилась Ириной, и я так же тихо кивнул. Катерина оказалась по ту сторону стола, метров на восемь правее. Юрий сел ближе к главе.

Георгий, разумеется, расположился во главе стола. Когда всех рассадили, он встал, и гул стих.

— Господа. Сегодня за этим столом — лучший класс нового курса Императорской Академии. С этого стола и с этого года начинается путь людей, которым Империя в ближайшее время отдаст многое и от которых многого будет ждать. Род Железных рад принять вас у себя как дорогих гостей. Главный тост — за вас и за вашу дорогу.

Он поднял бокал.

— За класс А, господа.

— За класс А!

Мы поднялись, потянулись к бокалам. Вино было темным, почти чернильным, с густым тягучим запахом. Я сделал маленький глоток. Вкус был плотный, с горькой ягодной ноткой.

Когда сели, принялись за еду.

Сначала мелкие закуски: тонкие ломтики вяленого мяса, острый сыр на темных хлебцах, овощные свертки с красным соусом, нежная копченая рыба. У каждой тарелки стоял свой бокал, и лакей у плеча тихо наклонял бутылку, не позволяя бокалу даже отдаленно начать выглядеть пустующим.

Потом — главное. Стейки на кости — толстые, с золотой корочкой и красной серединой, на горячих чугунных подставках; от них валил пар, и у меня от запаха за ушами на секунду защипало. За стейками были ребра: темные, в густом соусе, к которым полагался отдельным нож с рукоятью из оленьего рога. Потом целые молочные поросята, по одному на четверых, на серебряных подносах: кожа золотая, хрустящая, в тонкую сеточку, и из-под ножа шел пар и соки. Потом перепелки в брусничном соусе с чем-то, что один из лакеев назвал «лесным гранатом». Я даже не знал, что такой существует.

Это был не просто званый вечер и даже не пир, а какая-то вкусовая карусель. Я едва успевал распробовать вкус одного прекрасного блюда, а передо мной уже ставили новое — еще более восхитительное. Без сомнений, как минимум это десять раз стоило того, чтобы принять приглашение.

Яков ел быстро, увлеченно.

— Хорошо, — буркнул он, положив кость на край тарелки после второй порции ребер. — Очень хорошо.

— Согласен, — только и смог ответить я.

Ирина слева ела аккуратно, но бокал у нее успел опустеть и наполниться снова уже вроде как пару раз. Она покосилась на мой, едва пригубленный.

— Вы не пьете, Александр?

— Умеренно.

— Зря. — Она улыбнулась. — Такое вино один раз в жизни попадается.

— Учту.

Я, поддавшись, сделал большой глоток. Вино легло легко, без удара в голову. Видимо, подавали такой сорт, чтобы гости расслабились, а не упали.

Застолье шло своим чередом, и чем дальше, тем больше народ оживлялся. Сначала разговоры шли только через одного — с соседом по тарелке, короткими вежливыми фразами. Потом реплики начали прыгать через двух. На дальнем конце кто-то громко расхохотался, и от этого смеха поехала вся та сторона.

Многие из тех, кто две недели обходил меня в коридорах, начали поворачивать ко мне головы, когда звучала общая шутка. Сначала просто смотрели. Потом стали задавать вопросы через соседа. Потом — напрямую.

Просили рассказать про экзамен, про мою жизнь в Мильске, даже про стычку с Юрием (хотя про это шепотом и поглядывая на хозяина вечера).

Я рассказывал. Коротко, без лишних красок, без преувеличений, — как рассказывал бы в Мильске ребятам из банды. Как вышел на след белого волка. Как выслеживал его трое суток. Как взял. Как потом маги дотащили тушу до лагеря. Ну и про все остальное, разумеется.

Стол слушал. Кто-то смеялся в нужных местах.

Мне самому было удивительно, насколько легко это пошло. Две недели ходил по коридорам академии с ощущением, что на меня смотрят как на прокаженного. А здесь, за щедрым столом Георгия, после полутора бокалов вина, в теплом свете кованой люстры, я оказался для этих ребят… просто сокурсником.

Я отвечал искренне, потому что и со мной говорили искренне. Не взвешивал, кто из какого рода и с какой целью интересовался. Вино было хорошим. Мясо — тоже. Вокруг смеялись.

И еще одно. Я ни разу не уловил, чтобы Георгий куда-то вмешивался. Сидел во главе стола, негромко разговаривал с Натальей, которую посадили от него по правую руку, изредка поднимал бокал. И все.

Катерину я видел через стол краем глаза. Сидела ровно, ела мало, не пила. Соседям отвечала вежливо, коротко. Иногда улыбалась, но тоже скорее из вежливости. Было видно, что ей максимально некомфортно, но она терпит, потому что так надо.

Когда главные блюда закончились, оркестр в углу зала, до этого подыгрывавший тихой музыкой под гул, приподнял громкость. Это явно был сигнал.

Лакеи сработали слаженно. Нас попросили встать, большой стол, который только что шел через зал монолитом, начал уменьшаться. Они снимали с него блюда, потом разбирали столешницу на сегменты — оказалось, что она составная.

Какие-то части вместе с креслами относили куда-то прочь, а какие-то отодвигали к стенам, чтобы расставить на них тарелки с маленькими десертиками и еще бокалы с вином и прочими напитками.

Через минут десять середина зала опустела. Танцпол был подготовлен, и музыка заиграла еще громче.

— Ну, сейчас начнется, — сказал мне Яков негромко.

— Угу.

Отошел к одному из столиков, взял с подноса свежий бокал — на этот раз с чем-то светлее и кисловатым — и встал у стены.

Танцевать вышли первыми те, кому это было привычно: две пары, обе из средних родов — я не помнил по именам. Уверенно, без сомнений, в каком-то салонном танце с короткими паузами и мелкими разворотами.

Я смотрел и понимал, что, если попытаюсь, быстро стану главным медведем вечера. Может быть, я и был довольно гибким вдобавок к силе, благодаря пропитавшимся Духом связкам, но на чувство ритма это мало влияло.

Тем не менее через несколько минут ко мне направилась одна из девушек, что активно расспрашивала меня, в частности о Вирре. Ей очень нравились животные вроде как. Подошла, румяная от вина, с легкой, веселой смелостью на лице.

— Александр. Можно вас пригласить?

— Я не умею, — признался в ответ.

Она засмеялась.

— Совсем-совсем?

— К сожалению. — Я покачал головой.

— Ой, ну подумаешь! Я покажу.

— В другой раз. — И, едва заметно усмехнувшись, добавил: — Не хочу вам ноги отдавить.

— Жаль. — Она пожала плечами безо всякой обиды. — Тогда вы, Яков?

— Я тоже не танцую, — буркнул мой, видимо, собрат по отсутствию танцевальной пластики.

— Боже, какие вы оба! — девушка рассмеялась и пошла дальше — к компании парней с другого края зала.

Через десять минут подошла другая. С тем же предложением. Я сказал то же самое, тем же тоном. Она тоже не обиделась, но сделала круглые глаза и отошла к подружкам.

Это меня не выделяло, впрочем. Отказ выходил честный, по-мужски, и девушки это считывали очень быстро. Не танцует — значит, не танцует. Бывает.

Я стоял у столика, отпивал понемногу, поглядывая на паркет. И вот тут до меня начало доходить.

Георгий вышел на паркет на третий танец. Подал руку Наталье. Та встала, положила ладонь на его ладонь, и они встроились в круг танцующих. Но это была скорее семейная вежливость.

А вот дальше, когда он проводил Наталью к столику, на следующий танец его целью стала Катерина.

Я не следил намеренно. Просто был уверен, что она танцевать уж точно не выйдет, и не понял, увидев в толпе танцующих ее платье.

Танец был обычный. По всем приличиям. Дистанция, рука на спине, никакой пошлости или чего-то подобного. Танец кончился — Георгий проводил ее к столику, поклонился и отошел.

Дальше — снова одна из девушек. Все то же самое: танец, улыбка, поклон, проводил.

И снова Катерина. И потом опять, после паузы.

С какого-то момента я уже не мог не смотреть. После первого танца с ним лицо у нее осталось таким же, как и за столом: ровным, собранным. После второго — заметно напряженнее: уголки губ застыли, плечи держались жестче. Сейчас, когда он шел к ней в третий раз, она выглядела мрачнее тучи. Опустила глаза, чуть отступила к своему столику, сжала бокал в руке.

И главное: к ней никто не подходил.

Между его танцами она стояла одна. У ее столика никого не было. Вокруг — те же люди, что за столом смеялись и говорили, выходили на паркет с другими девушками. Но ее они обходили.

Кто-то проходил мимо, скользя по ней взглядом и не поднимая руки. Кто-то отворачивался. Они все поняли быстрее меня.

Академия или нет, но встать между Железным и его очевидным интересом — то, за что в этом городе никто не хотел платить. Особенно никто из дворянских детей, чьи семьи здесь живут или ведут дела.

И они приняли это как данность. Катерина уже «занята». Внутри что-то коротко поджалось, но я тут же одернул себя: не лезь.

Это было бы самоубийством, причем прикончил бы я не только себя. От меня как минимум зависели ребята с Пудовым. К тому же под кителем лежали письмо, кулон и обязательства. У меня был свой путь, который я не имел права рушить на первом же вечере.

Отвел глаза от Катерины и допил то, что было в бокале. Их третий танец закончился. Георгий на этот раз не отвел Катерину к ее столику — оставил у края паркета, поклонился и ушел к одной из других студенток. Та, к которой он подошел, чуть зарумянилась.

Катерина осталась стоять, будто ее пришили к месту. Через минут пять Георгий снова отвел свою партнершу к ее друзьям. И развернулся в сторону Катерины.

Взгляд ее — быстро, почти отчаянно — прошел по залу. Она что-то искала. Может, кого-то из своих, кого здесь нет. Может, повод уйти. Может… что угодно.

Взгляд скользнул по толпе и зацепился за мое лицо. На полсекунды в нем оказалось все.

Отвращение к тому, что сейчас опять будет. Паника, которую она давила всю эту половину вечера. И — явно против ее воли — короткая, отчаянная мольба. Без расчета на то, что я что-то сделаю — просто как выдох в нужную сторону.

Она тут же отвела глаза, будто устыдилась, сама себя поймав на этом взгляде. И стала смотреть в пол. Но я уже увидел.

Внутри все просело. Нет, никаких решительных планов по-прежнему не было. Я не собирался идти ни против Железных, ни в спасители рода Громовых. И по-прежнему понимал, что один вечер Катерину не вытащит.

Но просто стоять и делать вид, что не заметил и не понял, я тоже больше не мог.

Взвыла дурная натура, которая в Мильске каждый раз толкала меня вперед, когда умнее было сидеть тихо. Та же натура, из-за которой я в столовой ответил Юрию так, как ответил, хотя умнее было промолчать… Та же натура, что сделала меня тем, кто я есть сейчас, и позволила жить, не предавая себя и не идя на сделку с совестью.

Я отставил бокал. Двинулся через зал ровными, спокойными шагами. Расстояние было метров пятнадцать. Георгий уже был на полпути к Катерине, но шел от противоположного конца помещения — не спеша, явно наслаждаясь моментом.

Катерина, видимо, увидела меня сначала боковым зрением, потом поняла направление. Она едва заметно подняла подбородок. Неловко улыбнулась, будто извиняясь за то, что мне приходится делать.

Остановился перед ней, протянул руку.

— Позвольте?

На полсекунды в ее глазах мелькнуло что-то, чему я не нашел бы названия сходу. Не радость или удивление, а что-то похожее на короткое, неверящее «правда?». Потом она выровняла лицо и положила свою ладонь поверх моей.

— Конечно.

Повел ее на паркет. Через пару шагов — на пути к кругу танцующих — я слегка повернул голову и увидел Георгия.

На его лице осталась та же любезная полуулыбка, без следа недовольства или злости. Он даже едва заметно склонил голову в мою сторону, как кланяются знакомому, с которым случайно столкнулись на улице.

Я отвел взгляд. Музыка как раз качнула на новый такт.

Катерина вступила первой — мягко, не давая этого почувствовать. Ее левая рука легла мне на плечо, моя правая — ей на талию. Она повела в танце — довольно умело, надо сказать.

В первые секунды я боялся, что споткнусь, но она направляла меня через крошечные, едва заметные подсказки: чуть-чуть нажим в плечо, чуть-чуть потянет за пальцы — и я шел туда, куда нужно было идти.

— Спасибо, — сказала тихо, глядя мне через плечо. — Ты не обязан был.

— Обязан, — буркнул я. — Иначе сам с собой не договорился бы потом.

Она едва заметно улыбнулась — впервые за весь этот танец, впервые даже за весь вечер, наверное.

— Странный ты, Александр.

— Бывает.

Я считал в уме шаги, и сосредоточенность на счете мешала смотреть по сторонам. Наверное, это было даже к лучшему, потому что не успевал ловить взгляды. А они на нас сейчас шли со всех сторон — я это чувствовал затылком. Большая часть зала наверняка уже все поняла.

— Что он тебе говорил? — спросил я тихо в узел ее волос.

Она несколько тактов молчала.

— Это к делу не относится.

— Что?

Еще несколько тактов. Я думал, что она не ответит. И уже почти решил не настаивать: если не хочет, то и не надо.

— Во-первых, — сказала она так же тихо, не меняя выражения лица и не сбиваясь с шага, — если я откажу, по линии Железных — санкции против рода Громовых. Не прямые. Через поставщиков, клиентов, через городские структуры. У него для этого есть все.

— Угу.

— Во-вторых, — сделала паузу на полтакта, и я почувствовал, как под ладонью на ее плече коротко напряглись мышцы, — он будет добиваться смещения моего отца с позиции главы рода: найдет на него компромат, или создаст сам. Сказал, сам пока не решил.

— Ясно.

— А в-третьих… — Ее пальцы на моей ладони сжались так крепко, что, должно быть, ей самой стало больно. — Если я не соглашусь, они «рассмотрят в качестве кандидатуры на роль его невесты» мою младшую сестру.

Я ответил не сразу.

Внутри аж потемнело. Не от того, что захотелось прямо сейчас выйти и проверить на Первом Круге Георгия удар своего топора. Темнота была другая. Я понял, что из этой ловушки Катерину вывести не могу. Ни сегодня, ни завтра, ни в этом году. И я это знал так же ясно, как понимал, что ее нужно отсюда увести.

Единственное, на что я был способен прямо сейчас, — оборвать ей этот конкретный вечер. Дать ей ночь без Георгия над ухом. Один вечер покоя.

Что ж.

— Сейчас, — сказал тихо, не меняя выражения лица, — не сопротивляйся. Доверься мне. И когда случится — играй даму, которой испортили вечер.

Она на полсекунды подняла на меня глаза. Удивленные не столько тем, что именно я предложил, сколько самой инициативой. Потом едва заметный кивок.

Я сместил вес. В следующем такте намеренно повел шире. Носок ушел вбок, корпус качнуло. Добавил неловкости, толкнув ее в плечо, и уже сам, без всякого притворства, потерял равновесие. Она «не успела» меня выправить.

Стол с бокалами оказался ровно там, где должен был, и я почти что толкнул ее на него. Красное вино плеснулось из бокалов Катерине прямо на грудь. Темная клякса расползлась по корсажу, тут же пропитала темно-зеленую ткань, потекла ниже, по юбке.

Полсекунды в зале стояла тишина.

— Александр!

Голос Катерины прозвучал ровно так, как должен был. Со светской, ясной возмущенностью, какую разыгрывают на сцене. Ни визга, ни слез. Чистое оскорбленное достоинство леди, которой только что испортили платье.

Она повернулась ко мне, отступила на полшага и посмотрела снизу вверх так, будто впервые увидела мое лицо. Брови приподняты, губы сжаты в узкую линию. Идеально.

Я сделал ровно то, что должен был. Ни больше, ни меньше.

— Прошу прощения, — буркнул сухо.

Глаза уткнул в ее юбку, в это пятно. Пьяненький молодой человек, который наступил даме на ногу и теперь не знает, куда себя деть.

Но от меня уже отвернулись, развернувшись к Георгию.

— Прошу меня простить, — голос все так же светский, ровный, — я вынуждена уйти. Я не могу оставаться в таком виде.

Он сделал шаг к ней.

— Конечно, госпожа Громова. Лакей вас проводит. Если позволите, мы отправим вас обратно экипажем.

— Благодарю.

Катерина склонила голову, развернулась и пошла к дверям зала: спина ровная, подбородок чуть выше нужного. Двое лакеев, не сговариваясь, двинулись следом. Через минуту ее не было.

Я постоял у разоренного столика. Один из лакеев уже подбирал упавшие бокалы, другой быстро вытирал со скатерти разлитое вино. Третий без единого слова поставил на освободившееся место два новых бокала и еще один подал мне.

— Господин.

— Спасибо.

Я взял, кивнул ему и пошел обратно к Якову.

По дороге ловил взгляды. Кто-то смотрел с откровенным любопытством. Кто-то — с легким, неопасным презрением: ну что с него взять, выпил, толкнул — бывает. Кто-то отворачивался. Я шел с легким смущением на лице, какое нужно было показать.

Яков молча хмыкнул, коротко хлопнул меня по плечу. Со стороны это смотрелось ровно так, как нужно.

Краем глаза я посмотрел в сторону Георгия. Он стоял с бокалом в руке у одного из дальних столиков. И уже не танцевал. Лакей, стоя у локтя, что-то ему говорил — он коротко отвечал, не глядя. Глаза его смотрели на меня.

Не злобно или угрожающе. Внимательно.

Улыбка на его лице осталась — такая же хозяйская, ровная, какую невозможно убрать без специального усилия. Но в глазах было то, что усилием не уберешь. Осознание и недовольство.

Он все понял. Перехват танца, выверенный «неловкий» толчок, безупречный «гнев» Катерины. Все это он прочел. И теперь взвешивал.

Я отвел взгляд и сделал глоток. А минут через пять рядом со мной возник человек. Не лакей, но в ливрее Железных, хотя крой ее был чуть иной — плотнее, без банкетного орнамента; в фуражке, с короткой бородкой. Он подошел сбоку и склонил голову.

— Господин Червин.

— Слушаю.

— Господин Железный просит вас уделить ему пару минут, — ровно продолжил слуга. — Он приглашает вас в частную кабинку на короткий разговор. Сугубо приватно.