Пламенев. Книга VI

Глава 1

Ноги несли сами. Я не чувствовал их — только глухую, пульсирующую боль в груди, в боку и плече, где повязки давно промокли и теперь липли к коже мокрым, холодным тряпьем. Каждый шаг отдавался в ранах, но это было неважно. Важно было успеть.

Улицы Мильска мелькали перед глазами — заборы, фонари, редкие прохожие, шарахающиеся в стороны. Я не сбавлял скорости. В голове стучала одна мысль, жесткая, как гвоздь: все, что я строил полгода, придется бросить.

Банда. Авторитет. Отряд. Место, где меня приняли, где я стал кем-то. Червин, ребята, Аня — всех, кто стал близким, я подставил.

Дмитрий Топтыгин вышел на меня через нее. Следователь рода. Он копал, задавал вопросы, и она ответила. Не со зла, не из предательства — из страха.

Но это уже не имело значения. Если Дмитрий действовал по поручению рода, уже завтра в «Мишку» могут ворваться маги в красных мундирах. И тогда…

Я заставил себя бежать быстрее, хотя ноги подкашивались, а перед глазами плыло.

«Косолапый Мишка» вынырнул из темноты знакомым силуэтом. Я не стучался — толкнул дверь кабинета и вошел, опираясь плечом о косяк. Левую руку пришлось прижать к боку, чтобы не мешала.

Червин сидел за столом, что-то читая. При моем появлении поднял голову от книги. Лампа давала ровный свет, падающий на его лицо, высвечивая глубокие морщины и седину на висках. Секунда — и он увидел, в каком я состоянии. Отложил перо, откинулся на спинку кресла, лицо стало жестким, внимательным.

— Садись, — сказал он ровным голосом.

Я не сел. Сделал шаг вперед, вцепившись пальцами в край стола. Древесина была холодной, шершавой.

— Дмитрий Топтыгин. Он вышел на меня. Через Аню. — Голос сорвался, пришлось сглотнуть. Горло пересохло, язык прилипал к небу. — Она рассказала ему слишком много. Он знает, кто я. Откуда. И если он… — Я перевел дыхание, не став договаривать, и сразу перешел к сути. — Мне нужно бежать от вас всех как можно дальше. Сейчас. Чем быстрее, тем лучше.

Червин слушал не перебивая. Только пальцы его на столе сжались, костяшки побелели. Когда я замолчал, он поднял руку — жест короткий, властный.

— Сядь.

Я хотел возразить, но он посмотрел так, что слова застряли в горле. Я опустился на стул, чувствуя, как дрожат ноги. Обивка сиденья была потертой, пружины продавлены — я знал этот стул, сидел на нем десятки раз. Сейчас он казался чужим.

— Если он напал на след, — Червин говорил медленно, разделяя слова, — почему тебя до сих пор не схватили? Почему не пришли сюда, в «Мишку», с ордером и десятком магов? Почему послали какого-то следователя к девчонке, а не взяли тебя прямо?

Я открыл рот и закрыл. Ответа не было.

— Не знаю, — выдохнул я. — Может, собирает доказательства. Может…

— Может, у него нет доказательств. — Червин перебил, не повышая голоса. — Может, он действует на свой страх и риск, без санкции рода. Или у него есть причины не спешить. Но, прежде чем бежать, нужно понять, с чем мы имеем дело. — Он помолчал, глядя мне в глаза. — И для этого, прости, но ты должен рассказать все. Без утайки. Я не настаивал раньше, потому что у каждого свои секреты, но теперь должен знать, из-за чего весь сыр-бор. Иначе могу сделать что-то не так или не сделать нужного вовсе.

Я замер. Конечно, я знал, что такой момент когда-то может наступить, но все же это было тяжело. Рассказать все. То, что я прятал от всех, кроме Пудова. Мою сущность Практика. Путь, который сделал меня тем, кто я есть. И который по той сожженной брошюре был приговором.

Червин ждал. Его лицо в свете лампы было спокойным, жестким. Он не торопил, не давил. Просто сидел, положив здоровую руку на стол.

— Ты уже втянул меня во все это, — сказал он, и в голосе не было упрека, только констатация, — когда пришел ко мне полгода назад. И теперь, когда по твою душу пришел следователь из Топтыгиных, уже поздно закрываться.

Я выдохнул.

— Больше полугода назад в лесу около моей деревни с неба упал человек. Маг. Я называл его Звездным. Он был из уничтоженного рода Пламеневых. Он понял, что я не Маг, и научил другому пути, который в империи считается запретным.

Я поднял голову, глядя Червину в глаза.

— Это называется Практика. Я не строю Вены и Сердце. Я пропитываю Духом тело. Кровь, плоть, кости. У Ратникова в квартире мы с Пудовым нашли брошюру, в которой было подробно описано, кто такие Практики, и сказано, что все они — враги империи и будущие массовые убийцы. Ратников был ярым фанатом императора и империи, так что, узнав во мне Практика по признакам из той брошюры, слетел с катушек и попытался убить меня как можно быстрее невзирая на обстоятельства, потому он и напал на нас во время сражения с Воронами.

Червин не изменился в лице. Только смотрел внимательно, не отрываясь. Потом спросил:

— Но я могу почувствовать резонанс наших Сердец Духа. Могу оценить твой уровень, силу. Как это возможно?

— Хитрость, — пожал я плечами. — Звездный пожертвовал собой, чтобы я смог сбежать от преследования Топтыгиных, и отдал мне что-то вроде источника своей магии. Он и создает поддельные Сердце и Вены, маскируя меня от обнаружения посторонними. Но такая маскировка не скрывает мои особые способности вроде ускоренного восстановления или физической силы. И Дмитрий, похоже, что-то заподозрил, пока охранял меня после того, как я убил того лиса на Камне Духа.

— При чем тут Аня? — Червин подался вперед, опираясь локтем на стол.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Аня тоже оказалась Практиком. Мы узнали это совершенно случайно. Я посчитал нечестным, что люди, которые стараются годами, могут не добиться успехов в использовании Духа только потому, что не знают, по какому пути они должны идти. Так что я объяснил ей тонкости и оставил тренироваться самостоятельно, пока искал духовную траву для Игоря. Но за это время Аня рассказала Дмитрию про позы. Он пришел к ней, пока меня не было. Напугал, сказал, что она преступница, что ее повесят. И она… — Голос сел. — Она не знала, что это запрещено. Я не предупредил. Думал, так безопаснее.

Червин молчал несколько секунд. Потом откинулся на спинку кресла, потер переносицу.

— Как я уже сказал, будь у Дмитрия прямые доказательства, он бы уже пришел. С ордером, с магами. Но он медлит. Значит, либо доказательств недостаточно, либо у него есть личный мотив держать расследование в секрете.

Он сделал паузу внимательно глядя на меня.

— Если первое — нам нужно выиграть время. Если второе — тем более. Бежать сейчас, не разобравшись, что именно он знает и кому доложил, — значит, играть втемную. А это рискованно. К тому же так ты только дашь ему понять, что его подозрения правдивы.

Я слушал, и внутри постепенно утихала паника. Червин говорил спокойно, взвешенно, и это действительно успокаивало.

— Моментальное бегство необязательно, — продолжал он. — Но тебе лучше на время уйти из города. Скажем, я отправил тебя на одиночную миссию. Пока мы не поймем, что у Дмитрия на руках и как он собирается действовать.

— Если останусь, если он не будет уверен, что я сбежал, то он придет сюда. — Я поднял голову. — И тогда под удар попадут все.

— Я здесь разберусь. Через Игоря выясню, что знает Дмитрий и есть ли у него официальные полномочия. Ты нам сейчас нужен живым — не за решеткой и не в розыске. Остальное потом.

Я поднялся. Ноги держали, хотя в груди саднило, а повязки кровоточили.

— Спасибо. За все.

Червин махнул рукой.

— Иди. В одном ты прав. Чем быстрее уйдешь, тем меньше будет для всех проблем.

Я кивнул, развернулся и вышел в коридор, чувствуя спиной его взгляд.

***

Ворота города были закрыты. Я свернул влево — туда, где стена шла вдоль складов. Нашел место, где из-за особенностей рельефа стену сделали ниже, чем обычно. Снаружи в этом месте специально добавили небольшой ров, но изнутри ничего такого не было.

Руки нащупали выступы и достаточно глубокие выщерблены в дереве. Я подтянулся, зашипел от боли — в боку что-то рвануло, будто ножом полоснули. Повязки под рубахой промокли насквозь, ткань прилипла к коже, и каждый рывок отдавался влажным, липким трением. Но, как бы я ни был слаб, собственный вес для уровня Костей Духа — ничто.

Перехватил выше, потом еще раз и еще, вцепился в край стены. Ладони скользили, но я нашел опору, подтянул тело, перекинул себя через гребень, оцарапавшись о заостренные верхушки бревен, и спрыгнул вниз.

Приземление в тот самый ров вышло жестким, колени подогнулись. Я удержался, но раны открылись окончательно. Под повязками стало уже даже не просто мокро, а прямо-таки горячо. Проверять не стал, только заставил себя встать и идти вперед — в темноту, к лесу.

Вирра высвистел минут за десять. Увидел его глаза в темноте — два янтарных огня в черноте между стволами. Он подошел, ткнулся носом в ладонь, коротко лизнул запястье. Шерсть на загривке была влажной от росы, пахло лесом и сырой землей.

Опершись на холку волка, я двинулся дальше вглубь леса, остановившись только спустя час или около того. Сел под деревом, закрыл глаза.

Теперь, когда остался наедине со своими мыслями, горечь, паника и страх за всех моих близких начали постепенно уступать место злобе. Внутри все закипало.

Аня. Дмитрий. Бегство. Все, что строил полгода, рассыпалось за одну ночь. Я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять дрожь, но мысли не слушались, метались, бились о череп изнутри. Я видел ее лицо, слышал ее голос, слова, которые она кричала мне в лицо.

Нужно было выжечь это, отвлечься, иначе, казалось, все эти мысли просто сожгут меня изнутри.

Встал, отошел на открытое место под деревьями. Стянул рубаху. Бинты под ней были темно-алыми, почти черными в лунном свете. Вирр сел в стороне и смотрел.

Позы четвертой главы. Я начал с первой, привычно входя в положение, заставляя Дух течь к костям. Вторая. Третья. Тело слушалось, но мысли не отпускали. Я прошел до девятой позиции и сбился, потеряв концентрацию.

— Черт, — выдохнул я, опуская руки.

Вирр дернул ухом, но не двинулся.

Я закрыл глаза, заставляя себя дышать ровно. Попробовал еще раз, но на этот раз прервался уже на седьмой позе. Счет: вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. Не помогало.

Тогда я решил попробовать другое. Искра внутри отозвалась на мысленный посыл, но я не стал просто зажигать ее усилием воли, как делал это уже довольно давно. Мне нужно было куда-то деть все то, что бурлило внутри. Сжечь это. И образ пламени — чистого, белоснежного — как нельзя лучше для этого подходил.

Я сжал в груди все, что накопилось за эту ночь. Страх, что Аня выдала меня не потому, что испугалась за себя отца, а потому, что перестала верить. Злость на Дмитрия, на то, как он использовал ее. Отчаяние от того, что все, что я строил, рушится. И чувство потери — глухое, тяжелое, которое я не мог назвать, но чувствовал всем телом, будто что-то вырвали из груди и оставили дыру.

Толкнул все это в искру. И не только это. Вместе с эмоциями, чтобы подпитать искру и заставить ее гореть как можно горячее и ярче, я направил и все свои резервы Духа.

А потом вспомнил про Дух Зверя. Тот самый сгусток, что остался во мне после укуса Вирра. Сейчас он спал где-то в глубине за глазами, в районе затылка. Его я тоже направил в искру, не думая, что делаю, только чувствуя, что так будет еще лучше.

Пламя вспыхнуло. Ярче, чем когда-либо. Жар разлился по груди, поднялся к горлу, голове. Я чувствовал, как оно выплескивается через край, как искра раздувается, готовая разорвать меня изнутри. Кожа на груди и шее стала горячей, в ушах зашумело.

Белое пламя и звериная энергия схлестнулись, закрутились, и я интуитивно выбросил руку вперед, выводя излишек наружу, чтобы не сгореть самому. Пальцы разжались, ладонь дернулась, и из центра ударил поток пламени.

Не белый, не тот прохладный, призрачный свет, что я видел у Звездного. Алый. Живой. Горячий.

Я замер. Пламя плясало на коже, лизало пальцы, отбрасывало красные блики на стволы деревьев. Жар согревал ладонь, но не жег: я чувствовал его, но он не причинял боли. Только тепло, густое и плотное, расходилось от запястья к локтю.

Страх и злость отступили. Внутри вообще ничего не осталось. Я смотрел на огонь, и внутри поднималось что-то новое — жадное, голодное любопытство. Перебирал пальцами, и пламя перетекало между ними, послушное, как вода.

Искра внутри горела ровно. Я сосредоточился, пытаясь понять, как это работает. Убрал Дух Зверя — просто перестал его подпитывать, отсек от пламени.

Алый цвет дрогнул, и через секунду на ладони горело знакомое белое пламя Звездного. Прохладное, невесомое, оно не давало жара — только слабое, едва уловимое покалывание, будто легкий мороз по коже.

Снова добавил звериную энергию. Толчок — и белый огонь полыхнул алым, жар опалил лицо, на губах появился привкус гари.

Я переключал туда-обратно, следя за ощущениями. Это было на самом деле непросто: прикладывать усилия приходилось будто бы всем телом.

Белое пламя требовало меньше усилий, горело ровно, почти не расходуя запасы. Алое жрало Дух заметно быстрее, к тому же еще и звериную энергию требовало, но давало то, чего у меня не было никогда и по идее не должно было быть — настоящее, живое пламя.

Поднес руку с белым пламенем к ветке, свисающей с ближайшего дерева. Оно коснулось коры — ничего. Ни дыма, ни жара. Только слабое, едва заметное мерцание, которое я видел духовным зрением. Белый огонь скользнул по коре, не оставляя следа: он воздействовал на Дух, не на плоть.

Алый, не желая вредить растениям, я направил на ворох сухих листьев, лежащий на земле. Огонь лизнул его — и листья вспыхнули, свернулись, превратились в пепел за секунду. Жар дохнул в лицо, пахло горелой листвой.

Я отдернул руку, чувствуя, как сердце забилось чаще. Вирр поднял голову, принюхался к запаху гари, но не зарычал. Смотрел спокойно, будто так и надо.

Я смотрел на пламя, пляшущее на ладони, и понимал. Это — мой шанс продолжить жить в мире Магов, не будучи узнанным.

Маскировка, созданная искрой, давала иллюзию Вен и Сердца. Но когда-нибудь этого станет недостаточно. До стадии Тела Духа маскировка будет держаться, а дальше — нет. И пусть до Тела Духа мне было еще далеко, если продолжу расти, рано или поздно я достигну пика этого уровня и шагну на следующий, эквивалентный Духовным Кругам. И тогда мое отличие от Магов станет для них очевидным.

Но если смогу использовать огонь, как обычные Маги, то, возможно, ко мне не станут так внимательно присматриваться. А возможно, получится даже как-нибудь создать имитацию тех самых Кругов.

Впрочем, у меня был способ использовать пламя уже сейчас. Алое пламя, живое и горячее, доказывало, что я могу управлять стихией. То, что недоступно Практикам.

Если Дмитрий подозревает меня в том, что иду запретным путем, я могу предъявить этот огонь. Сказать, что все его подозрения — ошибка. Что я обычный маг, просто скрывающий прошлое.

Мысль принесла облегчение. Такое сильное, что ноги подкосились. Я опустился на землю, прислонился спиной к шершавому стволу. Кора вдавилась в лопатки, дав почувствовать каждую трещину, каждую неровность, но от этого будто бы даже стало легче. Я словно заземлился. Сердце перестало колотиться, дыхание выровнялось.

Вирр подошел, лег рядом, положил голову мне на колено. Он вздохнул, и я чувствовал, как поднимается и опускается его грудь. Бездумно гладил его загривок, пальцами ощупывая жесткую шерсть, и смотрел вверх, на звезды.

Они уже уходили — ночь сдавала позиции, небо на востоке начало светлеть, из черного становилось серым. Я смотрел, как звезды тают одна за другой, и внутри меня все было спокойно.

***

День прошел в ожидании. Я не возвращался в город, разумеется. Держался на окраине леса, где деревья редели, переходя в вырубку. Место выбрал на возвышении, чтобы видеть тропу, ведущую к Мильску.

Вирр уходил на охоту, возвращался с добычей: зайцем, парой птиц, один раз — молодым кабаном. Я ел через силу, прямо сырым, разрывая мясо зубами, проглатывая почти не жуя. Вкуса не чувствовал — мысли были заняты другим.

Пока ждал, тренировался с пламенем.

Алое — белое — алое — белое. Учился зажигать огонь на ладони мгновенно: без паузы, без лишнего жеста. Сначала получалось с задержкой. Я сосредотачивался, искал внутри тот рычаг, который переключал цвета. Белое пламя отзывалось сразу, стоило только подумать.

Алое требовало больше усилий — приходилось одновременно подпитывать искру и звериный Дух, не расходуя при этом последний слишком быстро. Во-первых, это было бессмысленно: для превращения белого пламени в алое звериный Дух был лишь катализатором. А во-вторых, его у меня было совсем немного.

К полудню нащупал баланс. Рука вспыхивала по команде, едва мысль успевала сформироваться. Я проверял десятки раз — зажечь, погасить, снова зажечь. Получалось стабильно.

Учился держать огонь ровно. Без всплесков, без провалов: чтобы он горел спокойным пламенем, не требуя постоянной подстройки. Зажигал алое пламя на ладони и следил за ним, ощущая, как расходуется Дух.

Объем энергии, что я мог использовать для пламени, был, очевидно, значительно ниже, чем у Магов сопоставимой силы. Но для того, чтобы обмануть Дмитрия, мне и не нужно было с ним сражаться. Достаточно было лишь продемонстрировать сносный уровень владения стихией, непохожий на то, как если бы я получил это пламя вчера.

Сначала меня хватало на полминуты, потом пламя начинало дрожать, края становились неровными. Я гасил, отдыхал, пробовал снова. К вечеру мог удерживать алое пламя минуту, не напрягаясь. Но это алое.

Белое я мог без труда удерживать бесконечно. Точнее, пока оставался Дух. И не то чтобы Дух Зверя как-то значительно дестабилизировал огонь. Скорее, дело было в том, что источником белого пламени была искра, которая, благодаря Звездному, стала буквально частью меня.

Вирр сидел рядом, следил за каждым движением. Иногда клонил голову набок, когда я переключал цвета, будто пытался понять, что происходит. Раз принюхался к алому огню, чихнул и отодвинулся — жар ему не понравился.

На второй день, ближе к полудню, я заметил вышедшего из ворот и двинувшегося в сторону леса парня из относительно недавнего набора Червонной Руки. Он двигался быстро, не оборачиваясь, а зайдя в сам лес, после чего я потерял его из виду, начал через какое-то время свистеть, видимо, имитируя меня, вызывающего Вирра.

Волк встал, вскинул уши, но не зарычал — только напрягся, глядя в ту сторону. Мы пересеклись минут через десять.

— Александр, — кивнул мне парень, явно прекрасно знавший, куда и зачем идет. — Иван Петрович велел передать.

Я кивнул.

— Говори.

— Он через Игоря выяснил. В роду знают, что Дмитрий что-то расследует. Но тот до сих пор не докладывал о результатах. — Парень помолчал, будто проверял, правильно ли запомнил.

Я кивнул. Мысль, которая вертелась в голове со вчерашней ночи, обрела форму.

— У него нет весомых доказательств для рода, кроме, вероятно, Ани, — пробормотал я себе под нос. — Или он не хочет пока их предъявлять.

— Иван Петрович сказал, чтобы ты не засиживался тут, но и слишком торопиться тоже не стоит. И велел спросить, что будешь делать.

Я обдумывал. Если Дмитрий, несмотря на допрос Ани, пока не пришел к роду за требованием на мой арест, у меня есть шанс. Не бежать, не прятаться, а сыграть на его неуверенности.

Риск был огромный. Если не получится, я фактически сам себя отправлю в лапы палачей. Вместе со всеми, кто решит меня поддержать. И шансов спастись не будет. Дмитрий — маг Первого Круга. В бою ни у меня, ни у Червина, ни у нас обоих вместе взятых против него шансов не было.

Но если получится — я останусь в Мильске. Не брошу банду. Не потеряю все, что построил. Смогу готовиться к отъезду в Вязьму спокойно, не оглядываясь. По крайней мере, какое-то время.

— Передай Ивану Петровичу, — сказал я, — через два дня пусть организует встречу с Дмитрием. Я докажу, что невиновен.

Парень смотрел на меня секунду, потом кивнул:

— Передам.

Он развернулся и ушел, не задавая лишних вопросов. Ветки сомкнулись за его спиной, скрыв фигуру.

Глава 2

Два дня я провел в лесу, тренируясь до изнеможения.

Вставал на рассвете, когда солнце только золотило верхушки деревьев, и заканчивал, когда темнота становилась непроглядной, а руки переставали слушаться. Вирр не отходил: сидел рядом, следил. Иногда уходил на охоту, возвращался, снова садился.

Я отрабатывал контроль.

Зажечь огонь на ладони — мгновенно, без задержки. Погасить — так же быстро. Белое пламя, алое, снова белое. Я делал это снова и снова, пока движения не стали рефлекторными, пока не перестал задумываться о том, как переключить.

Учился регулировать силу. Маленький огонек на кончике пальца — чтобы светился, но не грел. Большой, на всю ладонь, — чтобы жар расходился волнами, заставляя воздух дрожать. Я направлял пламя на сухие ветки, поджигал их и гасил, добиваясь, чтобы ветка вспыхивала ровно с того места, где я выбирал.

К концу первого дня я мог зажигать алое пламя за долю секунды: мысль — и рука вспыхивала. К концу второго — держал его стабильно, без провалов, без всплесков, контролируя расход Духа и звериной энергии.

Смысл этого был, на самом деле, довольно прост. Если Дмитрий не удовлетворится просто демонстрацией огня и попросит сделать с ним что-то посложнее, я должен быть к этому готов.

Ну и, разумеется, на далекую перспективу это было тем более полезно. Раз уж я собирался стать «Магом огня», то было бы глупо использовать пламя лишь для маскировки. Искра превратилась в стабильный очаг белого пламени. Пусть пока что объем Духа в этом очаге составлял хорошо если одну десятую от объема Духа у меня в животе.

Но запас последнего был строго ограничен моим уровнем. Я не мог его увеличить, пока не продвинусь дальше по позициям четвертой главы. Очаг пламени, с другой стороны, начал постепенно набирать объем сам по себе, усваивая Дух просто из окружающего пространства и моего дыхания. И по ощущениям конец этого процесса, если и был, то находился где-то очень и очень далеко.

Так что, возможно, со временем пламя из вспомогательной силы станет моим основным оружием. Впрочем, это было скорее предположение о возможности, но никак не цель.

Мне нравилось сражаться в ближнем бою, нравилось ощущать вес топора в руках и не хотелось променивать это на швыряние огненными шарами издалека. Это не говоря уже о том, что путь Практика был наследием моих родителей, и, отказавшись от него в пользу огня, пусть это и был огонь Звездного, я бы попросту предал их память. Хватило уже и того, что оставил себе фамилию Пламенев, решив не становиться Ясеневым.

К вечеру второго дня, когда солнце уже коснулось горизонта и тени вытянулись, я сел на землю, прислонившись к стволу. Вирр лег рядом, положил голову мне на колено. Я смотрел на свою ладонь, на которой только что горело алое пламя, и чувствовал, как внутри уходит последнее напряжение.

Я был готов.

***

В квартиру вошел, когда там уже были все, кто должен был быть.

Червин сидел в кресле у окна, лицом к двери. Пудов занял место у стены, сложив руки на груди. Смотрел прямо перед собой, не встречаясь со мной взглядом. Но слегка вздрогнул, когда я появился в дверях.

Игорь сидел за столом в центре комнаты. Делал вид, что ему нет дела до происходящего, но я заметил, как он скосил глаза, когда я вошел.

Дмитрий Топтыгин сидел по левую руку от Игоря. В свете лампы его лицо казалось выточенным из камня: резкие скулы, тонкие губы, глаза с холодным, оценивающим прищуром. На нем был темный сюртук — плотный, почти без складок, и под ним угадывалась легкая броня — воротник стоял жестко, плечи выглядели неестественно ровно.

Я закрыл дверь. Щеколда щелкнула, звук прозвучал громко в тишине. Прошел к свободному стулу, сел. Спину держал прямо, руки положил на колени, чтобы не было видно, как подрагивают от напряжения пальцы. Под повязками саднило, но сейчас это было неважно.

Дмитрий смотрел на меня, не отрываясь. Секунду, другую. Потом заговорил, и голос его был ровным, без приветствий, без предисловий.

— Александр Червин. Или не Червин? Детдом, в котором вы якобы воспитывались, не имеет о вас никаких записей. Девушке, Анне Котовой, вы говорили, что из деревни. Ее отцу — что вы детдомовский. Так где же правда?

Он перечислил это спокойно, будто зачитывал список покупок. Ни тени сомнения в голосе, только факты.

— Все эти и еще немало других нестыковок заставляют предположить, что вы скрываете свое прошлое. И не просто скрываете, а активно лжете всем, кто вас окружает. Вопрос: почему?

Я слушал, не перебивая. Косвенные улики. Все, что он перечислил, — косвенное. Ни одного прямого доказательства, ни одного свидетеля, который видел бы меня со Звездным или за запретными практиками. Только мои слова, которые я менял в разное время для разных людей.

В комнате было тихо. Червин не шевелился, только пальцы его на колене чуть сжались. Игорь замер с бумагой в руках, не поднимая головы. Пудов у стены дышал через раз.

— Вы правы, — сказал я, когда Дмитрий замолчал. — Детдом — ложь. Я не детдомовский.

Дмитрий прищурился, но не перебил. Только подался вперед чуть-чуть, опираясь локтем на подлокотник кресла.

— Я из деревни. Не из Малых Логовищ, действительно. Из Ключей. Это в Морозовской волости, километрах в двадцати от тракта. — Я говорил ровно, спокойно, глядя ему в глаза. Деревню Ключи, тоже практически не отличающуюся от моей родной, но с рекой рядом, я посещал во время одной из миссий банды. — Родители держали меня с детства на коротком поводке. Били, когда не успевал. Кормили через раз. Я сбежал, когда мне было шестнадцать. Добрался до Мильска, назвался детдомовским, чтобы не задавали лишних вопросов. Какое-то время жил на улице. Потом по случайности в мои руки попало руководство по сбору духа и духовной магической технике. И, начав заниматься, я открыл в себе немалый талант. Я начал драться, чтобы заработать денег, а потом прибился к «Червонной Руке», потому что тогда подвернулась именно такая возможность.

Дмитрий слушал. Я видел, как он прокручивает мои слова, ищет слабое место. Его пальцы постукивали по подлокотнику — беззвучно, но ритмично.

— Название деревни, — сказал он. — Ключи. Я проверю.

— Проверяйте, — кивнул я.

Дорога туда и обратно была неблизкой даже для Мага Кругов. К тому же я сильно сомневался, что Дмитрия просто так пустят в окрестности чужого города, да и Топтыгины вряд ли отпустят его из Мильска просто потому, что ему захотелось. Таковы были реалии подчиненного рода, приходящие вместе с немалыми привилегиями. Так что к тому времени, как Дмитрий доберется до Ключей, всех там расспросит и вернется, понимая, что я ему снова наврал, я уже буду в Морозовске, на экзаменах.

На лице Дмитрия мелькнуло что-то — не злость, скорее раздражение. Он задал еще несколько вопросов, голос его стал жестче, быстрее:

— Где вы жили в Мильске до того, как пришли к Червину?

— По ночлежкам. Трактиры, подвалы. Работал грузчиком на складах, пока не нашел Пудова.

— Как ваша настоящая фамилия?

— Леднев.

— Родители?

— Мать — Елизавета, отец — Семен.

— Кем они были?

Я отвечал, меняя имена и мелкие детали, но в остальном просто пересказывая свою реальную биографию, чтобы история звучала как можно более правдоподобно.

Дмитрий помолчал. Я видел, как он перебирает варианты, пытается зацепиться за что-то, но не может. Слишком мало. Слишком зыбко.

Я перехватил инициативу.

— Скажите прямо, — сказал я, глядя ему в глаза. — В чем вы меня обвиняете? Ведь не в том, что я сменил фамилию и скрываю прошлое. Понятно, что подделка паспорта — преступление, но род Топтыгиных прощает «Червонной Руке» и не такое. В чем дело?

Дмитрий помедлил. Секунду, две. Он прекрасно понимал, что я знал ответ на свой вопрос. Но, раз уж все дошло до такого, ему нужно было ответить. В комнате стало тише — даже Игорь перестал шелестеть бумагами.

— Подозрение в связях с так называемым Человеком из внешнего мира. И в следовании запретному пути Духовной Практики.

Я нахмурился, изображая непонимание. Потом спросил:

— Я впервые слышу эти слова. Что такое Духовная Практика?

Дмитрий смотрел на меня с таким очевидным недовольством и презрением к моей актерской игре, что я сам на секунду засомневался, есть ли смысл продолжать этот спектакль. Потом сказал, и голос его стал почти лекционным:

— Есть два пути развития. Первый — общепринятый: Духовные Вены, Сердце, Круги. Второй — запретный. Те, кто идет им, пропитывают Духом не каналы, а плоть. Это делает их физически сильными, но отнимает способность к использованию магических техник. Таких называют Практиками. Их путь опасен для них самих и для окружающих и запрещен законом. — Он сделал паузу.

Я кивнул, будто услышал что-то новое и не особенно интересное.

— Понятно. — Поднял руку, раскрыл ладонь. — И поэтому вы подозреваете меня в том, что я такой? Потому что скрываю прошлое и общаюсь не с теми людьми? И я правильно понял, что Практики не могут использовать техники?

Ответа ждать не стал. Сосредоточился — и алое пламя вспыхнуло на ладони.

Огонь был ярким, плотным, жарким. Он плясал над кожей, отбрасывал красные блики на лица присутствующих, на стены, на потолок. Воздух перед ладонью дрожал, и я чувствовал, как тепло расходится по комнате, заставляя лампу меркнуть на фоне света.

Я смотрел на Дмитрия.

— Этого достаточно, чтобы доказать, что я Маг?

Его лицо дернулось. Шок — короткий, острый, прежде чем он успел взять себя в руки. Но я успел увидеть. Игорь замер, перестав вертеть бумаги. Червин даже не шелохнулся — только смотрел. Пудов у стены выдохнул — тихо, едва слышно.

Дмитрий смотрел на пламя. Секунду, другую. Потом его лицо снова стало каменным.

— Почему тогда Анна Селиванова следовала запретным практикам? Ее тело, когда я проверял, содержало Дух, распределенный по мышцам и тканям. Вы обучали ее. Если знает она, то знаете и вы!

Я опустил руку, гася пламя. Тепло ушло, в комнате снова стало прохладно.

— То, что я показывал Ане, — гимнастика. Обычные физические упражнения, которые помогают развить гибкость и выносливость. Я и сам их делал, когда только пришел в Мильск. Никакого Духа в них нет.

Говорил и смотрел ему прямо в глаза.

— Если не верите — приведите Аню. Проверьте ее сами. Сейчас. Если найдете в ней хоть след того, что вы называете запретным путем, я сдамся без разговоров. Но если не найдете — вы оставите ее и меня в покое.

Дмитрий молчал. Я видел, как он перебирает варианты, как сомнение борется с уверенностью. Потом он поднялся, жестом подозвал одного из своих людей, стоявших в коридоре.

— Приведите девушку, — сказал он, не глядя на меня. — И отца ее, если понадобится.

***

Дверь открылась, и в комнату вошла Аня.

За ней — Тимофей. Он держался прямо, но плечи были напряжены, кулаки сжаты. Взгляд был тяжелый, настороженный. Он быстро осмотрел комнату, задержался на мне, потом на Червине, Игоре и вернул внимание дочери.

Аня шла впереди, но, когда остановилась в центре комнаты, я заметил, что она не смотрит по сторонам. Взгляд был направлен куда-то в стену мимо меня. Она стояла, сложив руки перед собой, и я видел, как побелели костяшки.

Я смотрел на нее. На осунувшееся лицо, на темные круги под глазами, на волосы, собранные в тугой узел на затылке. На платье, которое висело на ней мешковато, будто она похудела за последние дни.

И она явно не хотела смотреть на меня, но в какой-то момент все-таки не сдержалась, и наши взгляды пересеклись.

Она поняла, зачем я выжег ее Дух. Но то, что я это сделал, лишил ее чего-то невероятного, немыслимого для простых людей, притом что сам же и показал ей этот чудесный мир… Не думаю, что наши отношения смогут хотя бы частично вернуться к тому, что было раньше.

Я отвел глаза первым.

Тимофей тоже не проявлял агрессии. Он стоял чуть позади дочери, и его лицо было напряженным, но не злым. Аня явно успела его убедить. В чем — не знаю, но он не бросился на меня с кулаками, не закричал. Только смотрел тяжело, будто ждал, чем все кончится, и его руки, все еще сжатые, медленно разжались, когда он перевел взгляд на Дмитрия.

Дмитрий шагнул к Ане.

— Не двигайтесь, — сказал он. Голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. — Это не больно.

Он поднял руку, и я почувствовал, как от него пошла волна Духа. Тонкая, аккуратная, она скользнула по телу Ани, проникая сквозь одежду и кожу, внутрь. Аня вздрогнула, когда энергия коснулась ее, но не отшатнулась.

Я держал духовное зрение включенным и видел все. Чужой Дух обтекал Аню, прощупывал мышцы, ткани, органы. Искал те самые сгустки, которые я выжег той ночью. Дмитрий водил рукой вдоль ее тела, сосредоточенный, хмурый. Его пальцы двигались плавно, описывая круги в воздухе, и я видел, как Дух послушно следует за ними, углубляясь, возвращаясь, проверяя снова.

Аня стояла неподвижно, не издала ни звука. Дмитрий закончил. Опустил руку, отступил на шаг. Лицо его стало озадаченным. Он поднял взгляд на Аню, потом перевел на меня.

— Ничего, — сказал он тихо, будто самому себе. — В ее теле нет Духа. Совсем.

Он повторил проверку — снова поднял руку, снова послал волну. Я видел, как его Дух прошелся по телу Ани второй раз, более тщательно, прощупывая каждый сантиметр. Очевидно, пусто. Тот же результат.

— Этого не может быть, — пробормотал Дмитрий. — Я же проверял. В прошлый раз… там точно были следы. Я видел. Я…

— Достаточно, — голос Червина прозвучал жестко, перекрывая его бормотание. Он поднялся с кресла, и его рука легла на спинку, пальцы сжались. — Вы провели проверку. Результат — ноль. Девушка чиста.

Он сделал шаг вперед, оказавшись между Дмитрием и Аней, и его плечи расправились, будто он собирался принять удар.

— Я требую прекратить это расследование, — продолжал Червин. — На основании чего вы подозреваете этого молодого человека в, насколько я понимаю, преступлении, сравнимом по тяжести с изменой? Того, что он на самом деле не тот, кем записан в паспорте? Косвенных улик и собственных подозрений? Где ордер? Где официальное постановление?

Игорь, сидевший с видом постороннего, вдруг подал голос. Он отложил бумаги, которые вертел в руках, и оперся ладонями о столешницу.

— Это хороший вопрос, Дмитрий.

Я повернул голову. Игорь смотрел на своего родича с ленивым, почти скучающим видом, но в голосе его слышались стальные нотки. Он говорил медленно, растягивая слова, будто давал Дмитрию время осознать, куда его загоняют.

— Ты копал, никому не докладывая. Держал результаты при себе. Зачем? — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Не потому ли, что боялся, что, если твои подозрения не подтвердятся, ты выставишь дураком не только себя, но и поставишь под удар репутацию рода? Что было бы, явись ты с ордером арестовывать Александра, являющегося не только вторым по важности человеком в крупнейшей банде города, с которой у меня деловые отношения, но и моим личным другом? Которого я собираюсь отправить на имперские экзамены от лица рода. Теперь, получается, что ты потратил время рода на пустую охоту за призраками. Что, если кто-то узнает, что следователь Топтыгиных запугивает простых горожан безо всяких оснований?

Дмитрий дернулся, будто его ударили. Пальцы его сжались, разжались, он открыл рот, но Игорь не дал ему заговорить.

— Отец будет недоволен, — добавил он, и в голосе впервые прорезалась угроза. — Очень недоволен.

— Я действовал в интересах рода, — начал Дмитрий, но глухо, неуверенно.

— Ты действовал в своих интересах. Или по чьей-то указке. Мне не важно. — Игорь перебил, оттолкнувшись от стола и выпрямившись во весь рост. — Важно то, что ты пришел сюда, поднял шум, а теперь не можешь предъявить ничего, кроме испорченной репутации девушки и зря потраченного времени.

Я решил, что пора добавить масла в огонь.

— У меня есть вопрос. — В этот момент все головы повернулись ко мне. Я же смотрел на Дмитрия, не отводя глаз. — Вы сказали, что Аня вам рассказала про мои занятия. Значит, вы приходили к ней, допрашивали, запугивали. Но почему вы не пришли ко мне сразу? Если вы подозревали меня в чем-то серьезном, почему не вызвали на допрос, не задали вопросы лично? Я могу понять, что надо собрать информацию и все такое. Но, насколько понимаю, у вас были достаточно веские мотивы подозревать меня уже некоторое время. Почему вы продолжали мучить невинную девушку?

Я помолчал, давая время подумать. Его лицо, и без того напряженное, стало серым.

— Это, кстати, хороший вопрос, — поддакнул мне Игорь.

— Я узнал о вашем расследовании от Ани. Случайно. — Продолжил я. — Если бы она мне не сказала, я бы так и не знал, что меня подозревают. Как долго вы собирались тянуть? Пока я не уехал бы в Морозовск на экзамены?

Было немного стыдно тыкать Дмитрия носом в лужу, которую, по сути, сделал я сам, но и одновременно очень приятно. Я перевел взгляд на Аню. Очень не хотелось говорить следующую фразу, но сказать ее было необходимо. Иначе никак.

— И кстати, мы с Аней не вместе. — Голос звучал ровно, без эмоций. — Так что ваши попытки что-то вызнать обо мне через нее выглядят тем более странно и подозрительно. Не знаю в подробностях, что она вам рассказала, но, с учетом того, что вы допрашивали ее, угрожая тюрьмой и повешением, я бы не удивился, если бы оказалось, что девушка начала говорить то, что вы хотели услышать, просто потому, что боялась вас до ужаса.

Аня при этих словах вздрогнула. Я видел краем глаза, как она подняла голову, посмотрела на меня. Но я не встретился с нею взглядом. Не мог.

— Но, возвращаясь к моему вопросу, — вернулся я на колею, — почему вы так затянули это расследование?

Глава 3

Дмитрий молчал. Его лицо, еще минуту назад напряженное, теперь стало каким-то растерянным. Он переводил взгляд с меня на Аню, с Ани на Червина, с Червина на Игоря. Пальцы его теребили край сюртука, и я заметил, что он даже не пытается скрыть эту нервозность.

— Это не ваше дело, — выдавил он наконец. Голос звучал глухо, будто он сам не верил в свои слова. — Порядок расследования определяется мной. Я не обязан докладывать каждому…

— Дмитрий, — Игорь перебил мягко, но в мягкости этой слышалась угроза; он шагнул вперед, сократив дистанцию, и теперь они стояли лицом к лицу, — Я советую тебе закрыть этот вопрос. Прямо сейчас. Пока отец не узнал, что ты тратишь время рода на беспочвенное преследование простой девушки, которая оказалась чиста, и парня, на которого я сделал ставку в Вязьме.

Он ненадолго замолчал.

— И пока я не рассказал ему, как ты вел это расследование. В обход всех правил. С угрозами в адрес мирных жителей.

Дмитрий посмотрел на Игоря. Секунду, другую. Потом перевел взгляд на всех нас по очереди. Его плечи опустились — неуловимо, на долю дюйма, но я заметил.

Он выдохнул. Громко, с присвистом, будто только что пробежал длинную дистанцию.

— Вопросов больше нет, — сказал он и, не прощаясь, вышел из комнаты.

Дверь за ним закрылась. Он не пообещал закрыть дело. Но, по крайней мере сейчас, нам больше ничего не угрожало.

Тимофей шагнул к Ане, взял ее за локоть. Его крупные пальцы с узловатыми суставами дрожали, сжимая рукав ее платья.

— Пойдем, дочка, — сказал он тихо.

Голос был ровным, но в нем слышалась усталость.

Она кивнула, не поднимая глаз, и развернулась к выходу. Движения ее были медленными, будто она несла что-то тяжелое.

Я встал, сделал шаг. Один — не больше. Пол под ногой скрипнул, и звук показался оглушительным в тишине. Хотел сказать что-то, хоть и не знал, что. Может, просто назвать ее по имени. Чтобы она обернулась. Чтобы…

Аня остановилась. Бросила взгляд через плечо, и этого взгляда хватило. Я замер на месте.

— Не надо, — сказала она.

Голос был тихим, усталым. Она стояла не двигаясь, и я видел, как напряжены ее плечи под тонкой тканью платья. Я почувствовал, как воздух в комнате стал вдруг плотным и тяжелым. А потом беззвучно, только губами она добавила:

— Я желаю тебе счастья.

Она развернулась и вышла не оглядываясь. Каблуки ее ботинок стучали по половицам — четыре удара, пять, шесть.

Тимофей бросил на меня короткий, тяжелый взгляд. В его глазах не было злости — только усталая горечь. Он покачал головой, будто хотел что-то сказать, но не стал. Повернулся и последовал за дочерью.

Дверь закрылась, и на этот раз звук был не торжествующим, а скорее похожим на звук закрывания крышки гроба, в котором оказались погребены так прекрасно начавшиеся и развивавшиеся отношения.

Я стоял, глядя на деревянную створку. Пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели. Внутри все сжалось — грудь, горло, даже руки будто сдавило невидимыми тисками.

Ложь во спасение. Меньшая ложь вместо большей. Ложь, потому что так проще… Нет. Больше никогда. Никогда я не стану строить настолько близкие отношения с кем-либо с мыслью, что ложь, по какой бы то ни было причине, — это нормально.

Я сглотнул. Не помогло.

— Пойду-ка я тоже, — сказал Гриша. — У меня сегодня еще кое-какие неотложные дела.

Я даже не заметил, как он поднялся. Он стоял у стены, где сидел все это время, и разминал затекшие плечи. Подошел, хлопнул меня по плечу — крепко, по-свойски. Ладонь его была сухой и жесткой.

— Остынь, — сказал он негромко. — Все кончилось. Ты выиграл.

Я не ответил. Он помедлил секунду, потом вышел, притворив дверь за собой.

В комнате остались я, Червин и Игорь.

Игорь смотрел на меня внимательно. В глазах его была смесь любопытства и расчета.

— Насколько все это было правдой? — спросил он ровно, без нажима.

Я молчал, собираясь с мыслями. Но он не стал ждать ответа.

— Впрочем, неважно, — продолжил он, отводя взгляд. — В любом случае я не буду мешать. Мы союзники, и я ценю то, что ты для меня сделал. Травы, которые ты принес, — это больше, чем я мог надеяться. Так что твои секреты останутся при тебе.

Я кивнул. Горло все еще саднило, но я заставил себя говорить. Голос вышел ровным, твердым:

— Вне зависимости ни от чего, я благодарен за то, что ты пришел и поддержал меня сегодня. Я перед тобой в долгу.

Игорь усмехнулся — коротко, уголком рта.

— Не стану отказываться. — Он одернул сюртук, поправил воротник. — Ладно, я тоже пойду.

И направился к выходу, но на пороге обернулся. Взялся за ручку, задержался на секунду.

— Экзамены в Морозовске начинаются первого июля. Туда еще доехать надо. Так что времени на подготовку у тебя — недели три. Не тяни.

Я остался с Червиным. Он не двигался. Сидел в кресле, положив здоровую руку на подлокотник, и смотрел куда-то в стену. Лицо его было спокойным, усталым.

В тишине слышно было, как потрескивает фитиль в лампе, как за окном шумит ночной город — далеко, приглушенно, будто из другой жизни. Я не знал, что сказать. И кажется, не нужно было говорить ничего.

Ситуация с Дмитрием разрешилась без каких-либо связанных с законом последствий для меня. Но странным образом ей удалось разом отсечь все, что могло удерживать если не меня, то мои мысли в Мильске.

Отношениям с Аней конец.

Червину я рассказал о себе все. С одной стороны, таким образом стал с ним еще ближе, но с другой, понимание моего происхождения и моих целей по возрождению клана и мести за убийство родителей и Звездного, наверняка окончательно уничтожило еще сохранявшиеся у него иллюзии.

Теперь уже ни у него, ни у меня не осталось никаких, даже самых призрачных мыслей насчет того, что могу остаться просто частью Червонной Руки, продолжая играть роль его сына.

Да и сам Мильск теперь был для меня не домом, а бомбой с часовым механизмом. Ведь Дмитрий явно не отказался от идеи выяснить, кто я такой. И даже если понимание того, что я наврал про деревню Ключи, не поможет ему глобально продвинуться в выяснении моей связи со Звездным, уверен, он найдет способ докопаться до правды рано или поздно.

В конце концов, ведь была моя родная деревня. Правда, сейчас я едва ли был похож на Сашку-чучело. Из-за набранной ли мускулатуры, ускоренных ли возрастных изменений, вызванных поглощением искры Звездного и Камня Духа, или же из-за огромного объема жизненного опыта, полученного за прошедший год и впечатанного в душу и тело. Но в итоге кто-нибудь да распознает меня по портрету.

И тогда единственным способом спастись от обвинений будет статус студента Императорской Академии. А значит, даже если бы по каким-то причинам мне и могло взбрести в голову не поступать в Вязьму, или, по крайней мере, подождать еще год, теперь этому желанию уже не суждено было сбыться.

***

Две недели после встречи с Дмитрием я провел в подготовке и сборах.

Счет шел на дни. Как только следователь доберется до деревни под Морозовском, если Топтыгины его отпустили, и обнаружит, что Саши с такой фамилией там никто не знает, он вернется. С новыми вопросами, с новыми подозрениями.

Значит, к тому моменту я должен быть далеко. Настолько далеко, чтобы его ордер, если он его все-таки добьется, не имел значения.

Так что решил выдвигаться в Морозовск раньше запланированного. Успеть подать документы, закрепиться, получить статус кандидата — до того, как Дмитрий хватится.

Отбор людей, которые поступят со мной в Академию в статусе сопровождающих студентов, прошел довольно быстро. И не потому, что я заранее знал, кого выберу. Просто, по сути, выбирать было не из кого.

У Академии не было ограничений на уровень поступающих, тем более если речь шла о сопровождающих студентах, но было жесткое возрастное ограничение. Двадцать лет для полноценных студентов и двадцать пять — для сопровождающих. А в моем отряде и во всей Червонной руке было не так много людей, кто еще не достиг этого возраста и кого я знал достаточно хорошо, чтобы с уверенностью взять с собой.

Первой стала Нина из моей «старой гвардии». Девушке в середине мая исполнилось девятнадцать, и она как раз окончила Мильскую Академию (не без проблем, с учетом того, что под конец года из-за разных ситуаций в банде она прогуляла кучу занятий, но все-таки). Так что для нее переход в Вяземскую Академию был настоящей удачей, и, на самом деле, если мне удастся подсуетиться, в следующем году она вполне сможет перейти уже в статус официальной студентки.

Вторым и третьей стали Слава и Зина — тоже из числа тех семи человек, кого я набрал в свой отряд еще зимой. Им было по двадцать четыре. Полноценными студентами им стать уже было не суждено, но в любом случае обучение в Академии Вязьмы для них было билетом в лучшую жизнь.

Четвертым стал Илья, присоединившийся к отряду вскоре после сражения с Сизыми Воронами. Ему было двадцать пять, и при этом он достиг уровня Сердца, что для человека без рода и племени было очень внушительным результатом. Опять же, статус официального студента ему не грозил, но он мог бы очень многое для себя почерпнуть в Вязьме.

К этим четверым, кого я знал очень хорошо и за кого мог бы поручиться головой, решил взять лишь еще четверых, даже не добрав квоту. Мария, Евгений и Роман были бойцами на пиковых Венах, и каждого из них привели в мой отряд лично Марк, Роза и Александр — бойцы из старой гвардии Червина.

Мария была племянницей Марка, Евгений — крестником Розы, а Роман — сводным сыном Александра. В Червонную руку они их не брали отчасти из-за Ратникова, отчасти потому, что, в конце концов, банда оставалась бандой — сборищем преступников, пусть и с полуофициальным статусом и условным покровительством рода Топтыгиных.

Но в мой отряд, изначально формировавшийся не как бандитская ячейка, а как основа для наемничьего отряда, а в перспективе, пусть и туманной, — для клана, старшие своих младших отдали без всяких сомнений. Тем более что все трое были довольно талантливы в контроле Духа и в возрасте от двадцати двух до двадцати трех лет, благодаря эликсирам, обеспеченным мной и Червиным, достигли пиковых Вен.

Беря их с собой в Вязьму, я одновременно делал большое одолжение Марку, Розе и Александру и подчеркивал свою связь с Червонной Рукой, которую не собирался терять даже после отъезда из Мильска.

Последним же я решил взять с собой парня по имени Кирилл. Он находился только на средних Венах и, вообще-то, не состоял ни в моем отряде, ни в Червонной руке, числясь пока что лишь кандидатом и находясь под руководством Старого.

Но штука в том, что ему было только шестнадцать. В Червонную Руку он пришел далеко не от сладкой жизни и на всех тренировках вкалывал так, что многим взрослым давал фору в плане старательности и усидчивости.

Не то чтобы Старый рекомендовал мне взять Кирилла с собой. Но на совместных тренировках, которые мы иногда проводили для кандидатов, я каждый раз видел, как Старый смотрит на него теплым отеческим взглядом, и понимал, насколько ему нравится этот парень.

Я и сам в каком-то смысле видел в нем себя, так что решил дать ему шанс проявить себя и возможность стартовать с куда более высокой позиции, чем он мог рассчитывать.

Плюс я брал с собой Пудова. Разумеется, не как сопровождающего студента, а как моего личного помощника и советника.

Честно говоря, я уже настолько свыкся с мыслью, что этот невысокий, чуть полноватый и почти постоянно находящийся в движении мужичок всегда где-то рядом, что, отправившись в Вязьму без него, наверняка испытал бы самое настоящее чувство потери.

Так что я был очень рад, когда Гриша в ответ на мой вопрос о том, поедет ли он в Вязьму, с энтузиазмом согласился.

Итого десять человек, считая меня самого, ну и, разумеется, Вирр, которого я ни в коем случае не собирался оставлять в Мильске, не представляя, когда вернусь.

С этим проблем особых не было. Проблема была в тех, кто остается. Ведь, опять же, мой отряд по идее не был частью Червонной Руки или бандитской системы в целом.

Да, мы сражались вместе, тренировались вместе, ели, пили, смеялись и грустили. Но смысл создания отряда был в закладке основы для чего-то куда большего, чем просто банда. И, оставляя их «на произвол судьбы», я в каком-то смысле предавал эту цель и их самих.

Тем не менее по-другому было никак, разделиться на двух человек я не мог, как и не мог взять их всех с собой. А брать кого-то из бойцов на позицию не сопровождающего студента, а слуги, как Пудова, было бы неправильно по отношению к ним самим. Все-таки именно слуги мне не нужны, и в Вязьме найти такую работу, чтобы в процессе были возможности развивать свои боевые навыки, они вряд ли смогут. Для уездного центра их сила была слишком заурядна, чтобы стать кем-то значительным, а без этого как будто бы не было смысла ехать.

Так что после нескольких обсуждений с Червиным, потом на собрании отряда, потом снова с Червиным, а в итоге на общем собрании, на которое Иван Петрович пришел сам, чтобы мне не пришлось больше бегать туда-сюда, было решено следующее.

Пока я учусь в Вязьме, мой отряд переходит в ведение Червина и становится частью Червонной Руки. Однако между бойцами Червина и моими останется различие.

Моих ребят выделят в отдельный «элитный отряд», у которого будут свои ограничения на принятие заданий от банды. Например, им можно будет принимать участие в задачах по сопровождению грузов или зачистке местности от Зверей, но если нужно будет припугнуть зарвавшегося или не желающего платить за «крышу» торговца, то бойцы элиты автоматически отстраняются от участия. Также у элиты будет выше жалование и каждому из них будет выдаваться по одному эликсиру в месяц (качество будет зависеть от уровня).

С другой стороны, к бойцам элитного отряда будет и иной уровень требований.

Во-первых, сохранятся мои критерии поступления касательно возраста и уровня силы. Причем, по предложению Червина, начиная с осени эти требования даже ужесточатся, чтобы отсеять тех, кто уже состоит в отряде и, удовлетворившись этим, решит перестать стараться.

Во-вторых, с них будет более высокий спрос в плане выполнения заданий. Если обычных бойцов за провалы и неудачи (ненамеренные, разумеется) ждали просто штрафы, то элита, если провалится, должна будет еще и отработать как-либо провал, а несколько неудач подряд могли стоить и самого места в элитном отряде.

Наконец (это была уже моя инициатива, никем почти не поддержанная, но принятая просто потому, что я отказался идти на попятную), всем бойцам элитного отряда предстояло заботиться не только о росте своей силы и своего Духа, но и о своем интеллектуальном развитии. В конце концов, мы собирались в будущем создать свой клан. И было бы крайне глупо, если бы основатели клана не умели нормально считать в столбик и не знали правил орфографии.

Так что чтение книг и изучение хотя бы базовой школьной программы становилось обязательным. Марк, которого в свое отсутствие я назначил лидером элитного отряда, пообещал честно, бесстрастно и неподкупно проверять успехи своих подчиненных.

При этом попасть в элитный отряд мог, по большому счету, любой. Начиная со средней стадии Сердца возрастное ограничение на вступление снималось, а благодаря ресурсам, которые банда получала с захваченных активов Лисьего Хвоста и Обжорного Крюка, была возможность обеспечивать бойцов пусть невысоким, но стабильным потоком эликсиров для развития. И прекращения прогресса можно не опасаться. Бойцам нужно было просто ни о чем не думать и стараться дальше.

Наконец, последней мотивацией, которую я смог предложить, стало обещание, что, когда вернусь из Академии с новым статусом, то в свой будущий клан возьму только бойцов элиты. Так что те, кто хотел оставаться со мной и дальше, должны быть готовы постараться достичь нужного уровня, а потом и удержать его.

Как минимум потому, что мои требования к самому себе были намного, намного суровее того, что я озвучил для остальных.

***

Утро пятнадцатого июня выдалось ясным, безветренным.

У ворот «Косолапого мишки» собралась почти вся банда. Шестьдесят с лишним человек стояли плотно, не толкаясь, и смотрели. Я вышел из трактира с рюкзаком со сменой одежды и кое-какими походными мелочами, топором в чехле и небольшой сумкой на поясе. Гриша с остальными ждал у лошадей — вьючной и двух верховых, для меня и для него. Лошади фыркали, переступали копытами, сбруя позвякивала.

Первым подошел Марк. Он не стал ничего говорить, только хлопнул по плечу — крепко, по-мужски, — и протянул руку. С удовольствием ее пожал. Ладонь у него была жесткая, шершавая. Я кивнул, он отошел.

Роза обняла меня — быстро, сухо, будто боялась, что кто-то увидит. Отстранилась, сказала:

— Смотри там, не пропади.

— Постараюсь.

Она усмехнулась и встала в стороне, скрестив руки на груди.

Дальше были ребята. Семен сжал мою руку. Смотрел в глаза, не отводя взгляда.

— Ты главное возвращайся, — глухо сказал он. — Мы тут без тебя не развалимся, но с тобой как-то… увереннее.

— Я вернусь.

Он кивнул, отпустил руку, отошел.

Остальные подходили по одному, по двое. Кто-то хлопал по плечу, кто-то жал руку, кто-то говорил слова напутствия. Я старался запомнить лица. Знал, что увижу их нескоро.

Червин стоял в стороне. Когда все остальные сказали, что хотели, он подошел и крепко меня обнял — на этот раз на глазах у всех. Потом сказал коротко:

— Возвращайся.

Я кивнул. Горло перехватило, я сглотнул, прогоняя комок.

— Обязательно.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом отвернулся и ушел в трактир. Его пальцы сжали рукоять палаша на поясе: наверняка он не хотел, чтобы я видел его лицо.

Я уже собирался развернуться к лошадям, когда заметил движение со стороны улицы. От основной дороги отделились трое.

Павел Лядов шел впереди, в своей обычной темной одежде. За ним — глава Тихого Яра и глава Веретенников. Они остановились поодаль, не подходя ближе. Наши зашептались, но главы трех оставшихся банд Мильска даже не взглянули в их сторону.

Он смотрел на меня долго, оценивающе. Потом Лядов молча коротко кивнул. Я кивнул в ответ.

Остальные двое просто стояли, наблюдая. Они пришли не прощаться, а обозначить свое присутствие. Показать, что авторитет, который я заработал в этом городе, признают даже те, кто никогда не был союзником.

Отвернулся, сделал шаг к лошадям. Сумка билась о бедро, напоминая о своем содержимом, которое было важнее и ценнее, чем какие-либо деньги.

Там, в плотном конверте из голубой бумаги, запечатанном сургучной печатью с гербом Топтыгиных, лежало мое приглашение на экзамен — особого класса, а также бумаги, подтверждающие протекторство Игоря надо мной. Это дополнение Игорь выбил в последний момент.

По сути, для меня это не значило ровным счетом ничего и ни к чему не обязывало. Наоборот, это было очень выгодно, так как я мог в любой момент бесплатно отправить письмо в Мильск, а Игорь в ответ мог также без каких-либо пошлин, сборов и платы за доставку выслать мне финансовую поддержку. Также он получал возможность узнавать об успехах в академии — моих и моих сопровождающих.

Я подошел к лошадям. Гриша уже сидел в седле, перебирая поводья. На его лице не было обычной ухмылки — он смотрел серьезно, оценивая обстановку.

— Все, — сказал я, — выдвигаемся.

Нина, Слава, Зина, Илья, Маша, Женя, Рома и Кирилл уже стояли, ожидая меня, навьюченные рюкзаками. Вирра мы должны были подобрать на выходе из города.

Копыта застучали по утрамбованной земле, выбивая мелкую пыль. Бойцы побежали рядом, держась в тени лошадей. Рюкзаки за спинами подпрыгивали в такт шагам.

Я не оборачивался. Смотрел только вперед. Пыль поднималась из-под копыт, оседала на одежде и лице. Я чувствовал ее вкус на губах.

Впереди был Морозовск и экзамен.

Глава 4

Дорога до Морозовска заняла пять дней.

Я ехал верхом, Пудов — на второй лошади, третью вели в поводу, нагруженную припасами и снаряжением. Остальные бежали рядом. К вечеру первого дня у Кирилла, находящегося только на средних Венах, сбилось дыхание. Он начал отставать, и Илья перехватил его рюкзак.

Вирр уходил вперед, возвращался, снова исчезал в придорожных кустах. Иногда я слышал его рык в глубине леса — короткий, деловитый, — и понимал, что он разгоняет Зверей, которые могли бы выскочить на дорогу.

Морозовск встретил нас шумом и суетой.

Город был в несколько раз больше Мильска, и это чувствовалось сразу — в ширине улиц, в высоте домов, в количестве людей, снующих туда-сюда. Каменные здания в четыре, а то и в пять-шесть этажей теснились вдоль мощеных, а кое-где и залитых специальным каменным раствором улиц. Вывески лавок и трактиров висели над каждым входом — пестрые, кричащие, зазывающие. Копыта лошадей звонко стучали по камню, эхо разносилось между стен, но также слышался и гул двигателей множества автомобилей, толкаемых вперед силой Духа.

Я спешился у первого попавшегося постоялого двора — двухэтажного, с широкими воротами и вывеской в виде медного самовара. Оставил отряд там.

Пудов занялся размещением, бойцы разгружали лошадей, снимали седла, расчехляли рюкзаки. Сам я, оставив рюкзак и топор, с одной только сумкой с документами вышел на улицу.

Главная магическая академия оказалась в центре города, как и в Мильске. Массивное здание из серого камня, с колоннами у входа и высокими, узкими окнами, за которыми угадывались книжные шкафы и столы.

Перед входом — площадь, вымощенная плитняком, на ней — фонтан с аллегорической фигурой: человек с книгой и мечом, оба подняты к небу. Вода стекала по каменным складкам, собиралась внизу, и в ней плавали медяки — кто-то кидал наудачу.

Люди в студенческой форме сновали туда-сюда — я, кажется, пришел к пересменке или чему-то такому. Подошел к воротам.

— Стоять.

Голос прозвучал резко, властно. Стражник с серебряными нашивками вышел из будки, заступил дорогу. За его спиной маячили еще двое — такие же, с одинаковыми холодными лицами. Он был старше, с сединой в коротких волосах, и смотрел на меня без всякого интереса — как на мебель, которую нужно убрать с прохода.

— Пропуск?

Я показал папку, протянул свой паспорт.

— Мне нужно зарегистрироваться на экзамены в Вяземскую Академию.

Стражник взял книжечку. Пробежал глазами. Я следил за его лицом. Сначала — равнодушное, скучающее выражение. Но потом что-то изменилось. Глаза сузились, губы сжались. Он перелистнул страницу, посмотрел печать, потом поднял взгляд на меня.

— Александр Червин?

— Да.

Он держал документ в руке, не отдавая. Смотрел на меня долго, изучающе. Потом его лицо стало холодным, чужим.

— Проваливай, — сказал он коротко и бросил паспорт мне в грудь.

Я поймал, заставил себя говорить ровно:

— Я не понимаю.

— Я сказал — проваливай. — Стражник шагнул вперед. В его голосе появилась угроза. — Или тебе помочь?

За его спиной двое других тоже двинулись, рассредотачиваясь, перекрывая вход. Руки их лежали на рукоятях мечей.

Сжал паспорт в руке. Внутри закипала злость — глухая, тяжелая, она поднималась откуда-то из груди, требовала выхода. Я мог бы сломать этого стражника одним ударом, пройти внутрь без труда, найти того, кто был ответственен за это безобразие…

И потерять все. Скандал у входа в академию — и меня снимут с регистрации до того, как успею произнести слово в свою защиту. И потом будет поздно доказывать, что я прав.

Разжал кулак. Медленно, заставляя пальцы разгибаться один за другим.

— Хорошо, — сказал я ровно, без эмоций, — я ухожу.

На постоялом дворе Пудов ждал в общем зале. Он сидел за столом у окна, перед ним стояла кружка с остывшим чаем. Поднял голову, когда я вошел, увидел мое лицо и не стал задавать вопросов. Просто кивнул в сторону комнаты, которую снял для нас.

Я зашел, бросил сумку на стол, из нее выскользнула папка.

— Не приняли? — сразу понял Гриша.

— Даже смотреть не стали.

Пересказал коротко, без подробностей. Он слушал, хмурился, постукивал пальцами по столу. Когда я закончил, он сказал:

— Роканиксы.

— Да. Наверняка.

Война с Роканиксами, их разгром, бегство выживших — Полозовы не простили мне этого. И теперь ставили палки в колеса.

Нет, я ожидал чего-то подобного, но никогда бы не подумал, что они решатся вмешаться в процесс поступления в курируемую императорским двором Академию. Похоже, решили, что если не позволить мне поступить, то и проблем у них не будет. Собственно, вполне резонно.

— Они не хотят, чтобы ты вообще попал на экзамены, — сказал Гриша. — Будут тянуть до последнего, а когда сроки истекут, скажут, что ты сам виноват.

Я кивнул. Сам пришел к тому же выводу по дороге от академии.

— Просто так меня не зарегистрируют. Нужно что-то другое.

— Что?

Пока не стал отвечать. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Варианты вертелись в голове — один другого хуже. Попытаться через городские власти? Полозовы контролируют все в Морозовске. Обратиться к Игорю? А что он сможет сделать?

Я открыл глаза. Пудов смотрел, ждал.

— Не знаю, — сказал я честно. — Но что-то придумаю.

Он кивнул, поднялся.

— Если что — я здесь.

Поднявшись в свою комнату, я закрыл дверь и остался один.

Ночь тянулась медленно. Я лежал на кровати, смотрел в потолок, перебирал варианты. Перевернулся на бок, потом на спину. За окном стихли голоса, погасли огни в соседних комнатах. Где-то внизу хлопнула дверь, потом стало тихо.

Утро встретило серым, противным дождем, когда я чуть свет вышел с постоялого двора.

Капли били по лицу, стекали за воротник, и куртка, промокшая насквозь, липла к телу. Я снова стоял у ворот академии. На этот раз не пытался предъявить документы, не пытался объяснять. Просто встал прямо перед входом, сложил руки на груди и замер.

Стражники переглянулись. Тот, что вчера отгонял меня, вышел из будки — хмурый, невыспавшийся. Ворот его формы был поднят, на плечах блестели капли.

— Ты опять?

— Я буду стоять здесь, пока меня не зарегистрируют.

Он смотрел на меня, я — на него. Никто не уступал. Вода текла по моему лицу, но я не моргал. Он отвернулся первым, махнул напарнику.

— Сходи, скажи.

Один из стражников скрылся за дверью. Я остался стоять под дождем. Вода собиралась в складках куртки, стекала по штанам, заливалась в сапоги.

Люди, проходившие мимо, косились. Кто-то ускорял шаг, кто-то, наоборот, замедлялся, рассматривая. Я не обращал внимания. Смотрел прямо перед собой, на ворота, за которыми решалась моя судьба.

Прошло полчаса. Потом час. Может, больше. Я потерял счет времени.

Вышел человек в обычной одежде чиновника — невысокий, плотный, в темном сюртуке, с гладко зачесанными волосами. Лицо спокойное, равнодушное, будто он разбирал бумаги и отвлекся на минуту. Он посмотрел на меня, на стражников, кивнул в сторону, отводя от входа.

Я пошел за ним. Остановились у стены под козырьком, где не капало.

— Ты можешь хоть ночевать здесь, — сказал он тихо и ровно, но жестко. — Тебя все равно не зарегистрируют. Попытаешься бузить — мы обвиним тебя в нарушении порядка и лишим права на прохождение экзамена из-за неблагонадежности.

Я молчал, глядя ему в глаза. Он выдержал мой взгляд, даже усмехнулся краем рта — коротко, без веселья.

— Срок подачи заявок истечет через неделю. Ты останешься в Морозовске без какого-либо статуса. И тогда… с тобой разберутся те, кто уже давно хочет.

Он не уточнял, кто именно. Не нужно было. Полозовы, их люди — те, кто помнил про разгром Роканиксов. В Морозовске у меня не было союзников, не было покровителей, да даже крыши над головой, кроме постоялого двора. Если они решат действовать, меня просто сотрут в порошок.

— Так что убирайся, пока можешь.

Он развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Сюртук его хлестнул по голенищам сапог.

Я смотрел вслед. Спокойное, равнодушное лицо, ровная спина, уверенная походка. Он знал, что я ничего не сделаю. Я развернулся и ушел. Не оглядываясь.

На постоялом дворе собрал всех в общей комнате.

— В Морозовске меня не зарегистрируют, — сказал без предисловий. — А Полозовы потом наверняка еще и приплетут за какое-нибудь выдуманное преступление и посадят за решетку, где от меня тихо избавятся.

В комнате стало тихо. Нина побледнела, Слава сжал челюсти, и я видел, как ходят желваки под кожей.

— Чтобы я смог участвовать в экзамене, нам нужно ехать в другой волостной центр. Ближайший — Шуйск. Но до него девятьсот с лишним километров.

Я оглядел их всех по очереди.

— Срок подачи заявок истекает тридцатого. Сегодня — двадцать первое. Девятьсот километров меньше чем за десять дней — это почти сто километров в сутки. Даже для уровня Вен это — настоящее испытание. К сожалению, вы все обязаны явиться в Академию вместе со мной, чтобы вас можно было зарегистрировать, как моих сопровождающих. А значит, мы не можем разделяться.

Лица у всех вытянулись.

— Такого результата можно добиться, только если бежать почти не останавливаясь. — продолжил я. — Пудов будет на лошади, как и Кирилл. Я пойду с остальными. Последнюю лошадь будем использовать, чтобы те, кто уже не может идти, смогли немного отдохнуть, так что вещи с ее сумок придется переложить в рюкзаки. Это дополнительная нагрузка, но лучше иметь возможность перевести дух раз в пару часов.

Я перевел взгляд на Гришу, которому в этом переходе придется сложнее всех. Пусть ему и не придется идти на своих двоих, но для обычного человека почти целые сутки в седле без перерывов — это тоже, мягко говоря, непростое испытание. Он просто кивнул.

— Вопрос: готовы?

Тишина длилась секунду.

— Конечно готовы!

Слава кивнул. Женя сжал кулак, кивнул тоже. Зина, Илья, Маша — все они смотрели на меня, и в их глазах не было сомнений. Только решимость.

Я ответно кивнул. Развернул карту на столе, прикидывая маршрут. Пальцем провел линию от Морозовска до Шуйска, отмечая крупные населенные пункты, в которых можно было отдохнуть и сменить лошадей, и места, где можно пополнить запасы воды.

В теории логичнее было бы купить нам в Морозовске каждому по лошади. Даже если животные не смогут везти людей всю дорогу, на них хотя бы можно будет перевесить рюкзаки.

Но мне нужно оставить деньги для Пудова и остальных, на которые они бы смогли жить в Шуйске весь месяц, пока я буду проходить экзамен. Плюс непредвиденные расходы. А лошадь все-таки была недешевым удовольствием.

— Выступаем через час. — Я повернулся к Грише. — Организуй нам припасы в дорогу — охотиться и готовить будет некогда.

Он снова просто молча кивнул, поднялся и вышел.

Остальные разошлись собираться. Я остался у карты, продолжая продумывать траекторию движения. Между двумя волостными центрами, к сожалению, не было одной «главной» дороги, прямой и удобной. Так что нужно понять, где и как пройти будет быстрее, с учетом всех переменных. Пальцы водили по бумаге, отмечая реки, леса, участки, где дорога идет через открытую местность.

Через час мы стояли у ворот постоялого двора. Рюкзаки наполнены припасами, пополнены резервы бинтов и кровоостанавливающих мазей (на всякий случай — Пудов всегда был в этих вопросах щепетилен).

Гриша сел на коня. Кирилл пока остался пешим — по собственной инициативе, которую я принял. Проблема была в том, что парень ездить верхом совершенно не умел и к концу дня, даже со средними Венами, превратился бы в один комок боли.

Так что лучше было позволить ему бежать и просто сажать на лошадь, когда начнет уставать. Взяв с него слово, что не будет геройствовать и перетруждать себя, я согласился на такое изменение планов.

— Порядок. Выдвигаемся.

Я задал темп сразу — быстрый шаг, переходящий в бег. Ровный, размеренный ритм, который с учетом возможностей Магов, уступающих в выносливости и силе Практикам, но все еще значительно превосходящих обычных людей, можно было держать часами.

Вирр ушел вперед, исчез за поворотом, но через минуту показался на пригорке и встал, глядя на нас. Я махнул — направление верное.

Пудов тронул лошадь, держа под уздцы вторую, предназначенную для отдыха всех остальных, обогнал нас, поехал впереди, иногда оглядываясь. Я слышал, как он переговаривается с животными. Кирилл вел свою.

Бойцы держались за мной в две колонны. Дышали ровно, ноги ставили мягко. По крайней мере, поначалу все выглядело очень обнадеживающе.

Солнце поднялось к полудню, сменив дождь, и припекало. Я чувствовал, как нагревается тело под рубахой, как пот начинает потихоньку скатываться по спине. Но темп не сбавлял, да и усталости не чувствовал. Для меня, в отличие от остальных, эти девятьсот километров были сродни комфортной пробежке, и за свое состояние я переживал меньше всего.

Первый привал сделали в три часа. Свернули с дороги в лес, нашли ручей. Гриша сразу спешился, начал поить лошадей. Ребята занялись приготовлением быстрого обеда из хлеба, вяленого мяса и прочего, что не требует готовки.

— Кир, — позвал я, — как дыхание?

Он сидел на корточках у ручья, мыл лицо. Обернулся.

— Нормально. Сбивалось в начале, потом вошел в ритм.

За пять часов дороги он садился на лошадь трижды, спускаясь после двадцати-тридцати минут отдыха, так что свое обещание не перетруждаться явно держал.

— Остальные? Как ноги?

— Терпимо, — вздохнула Нина. — Но если так каждый день — к прибытию в Шуйск пятки превратятся в одни сплошные мозоли.

— Привыкнем, — сказал Илья, перетягивая портянку. — Первые дни самые тяжелые. Потом тело втянется.

Я обошел всех, проверил пульс, дыхание. У Жени пальцы ног побелели — сапоги жали. Велел переобуться в запасные. Зина пожаловалась на спину, но потом сама сказала, что ничего и что пройдет.

Гриша сидел на поваленном стволе, прислонившись спиной к дереву, и пил воду из фляги. Вид у него был усталый, но держался он бодро.

— Как лошади? — спросил я.

— Запарились, но ничего.

— Сам как?

— Жить буду. Пока что.

Я кивнул, посмотрел на небо. Солнце уже начало клониться к западу, но до темноты было еще часов шесть-семь — лето все-таки.

— Через десять минут выходим.

Второй привал сделали уже в сумерках. Бойцы шли молча, не разговаривали — берегли дыхание. Гришу я буквально стаскивал с лошади. Он сполз с седла, ноги подкосились, я подхватил его под локоть, удержал.

— Нормально, — сказал он, отмахиваясь. — С непривычки.

— Садись.

Он сел на обочину, прислонился спиной к придорожному камню, закрыл глаза. Лицо серое, руки трясутся. Я подал флягу.

До Морозовска он тоже всю дорогу ехал верхом и был в порядке, так что навыки верховой езды у него были нешуточные. Что еще раз показывало, насколько критичны были даже небольшие изменения темпа и количества и длительности привалов.

— Пей. Небольшими глотками.

Он отпил, сглотнул, поморщился.

— Сколько прошли?

— Километров восемьдесят. С учетом того, что вышли не с утра, и что день еще не кончился, очень неплохо.

— Отлично.

Он хотел еще что-то сказать, но я уже пошел к остальным.

Мы шли до поздней ночи. Дорога вытянулась серой лентой, лес по сторонам сомкнулся стеной. Я перестал считать километры, только держал темп, следя, чтобы никто не отстал. Вирр возвращался все реже: он уже не указывал направление, просто ждал впереди — сидел на дороге, глядя, как мы приближаемся.

Остановились, когда ноги ребят уже начали отказывать. Я подал сигнал, и отряд свернул с тракта в лес, нашел небольшую поляну. Гриша слез с лошади сам, но едва не упал — удержался, только схватившись за седло.

Остальные разбрелись по поляне, кряхтя и стеная от боли. Нина и Зина ставили палатки, Слава и Женя разбирали вьюк. Маша и Илья проверяли лошадей, меняли потники. Кирилл просто сидел, не в силах пошевелиться.

Костер развели в низине, чтобы свет не был виден со стороны. Бойцы сидели вокруг, грели в котелке воду, доставали овощи для варки. Я сел в стороне, прислонившись спиной к дереву, и смотрел в темноту.

— Саш, иди поешь, — позвала Нина через час, протягивая кружку с горячим отваром.

— Потом.

Она не стала настаивать. Вернулась к костру, села рядом с Зиной, что-то тихо сказала. Зина кивнула, покосилась на меня, но промолчала.

Вирр подошел, лег у моих ног, положив морду на лапы. Уши его были настороже, поворачивались на каждый шорох. Он устал не меньше людей, но не спал.

Костер догорал. Я пересел к нему, все-таки съел супа, подкинул веток, глядя, как пламя лижет сырую кору. В голове крутились расчеты. Если сохраним темп, через три дня будем на половине пути. Потом можно будет немного замедлиться.

Вирр дернул ухом, приподнял голову. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Только ветер в кронах, да треск сучьев в костре. Он опустил морду обратно на лапы, закрыл глаза.

Я откинулся затылком на кору, но не сомкнул век. Спать буду, когда все будут в безопасности. Пока — только наблюдать и слушать.

***

Прошло два дня, и к ночи мы снова разбили лагерь в поле неподалеку от опушки. Позади осталось больше трехсот пятидесяти километров пути. Могло бы быть больше, но темп все-таки пришлось снизить — ребята не выдерживали.

Сейчас они как раз разбредались по палаткам, а я устраивался поудобнее так, чтобы костер светил мне в спину, освещая лес. Мне, разумеется, тоже надо было спать, но, благодаря тому, что я не уставал во время бега, для меня не составляло труда дежурить каждую ночь, меняясь с Вирром.

Сонливость щипала глаза, но, сосредоточившись на Духе Зверя, я мог начисто отогнать ее усилием воли на десять-пятнадцать минут, чем, разумеется, беззастенчиво пользовался.

И так как звериный Дух усиливал еще и мое восприятие, приближение чужаков я ощутил задолго до того, как увидел их Дух.

Вскочил, даже не успев подумать. Тело среагировало раньше головы.

— Просыпайтесь! — крикнул я резко. — Быстро! У нас гости!

Глава 5

Два источника Духа показались среди деревьев спустя пару минут. Они двигались быстро, целеустремленно, не скрываясь. Пиковое Сердце и позднее. Шли, явно точно зная, где мы.

О том, кто это такие, можно было не гадать. Полозовы. Поняв, куда мы делись из Морозовска, наверняка отправили преследователей для устранения. Либо поздновато отправили, либо они в какой-то момент нас потеряли, либо эта парочка просто решила покончить с нами, уже когда окажемся в самой глуши, чтобы наши тела не обнаружили как можно дольше.

Когда до прибытия врагов осталось меньше минуты, ребята уже встали в боевой порядок, а Пудова и лошадей убрали к себе за спины. Я видел их лица — заспанные, но собранные. К сожалению, сегодня их ждало настоящее испытание на прочность, потому что сразу с пиковым и поздним Сердцами я бы точно не смог сладить.

— На вас будет позднее Сердце, — бросил я, поудобнее перехватывая топор. — Продержитесь до моего возвращения любой ценой. Защищайтесь, не думайте об атаке, просто выживите. Илья, ты за главного. Поняли?

— Да!

— Поняли! — раздались немного нестройные ответы.

Я кивнул и рванул наперерез врагу, в темноту. Если пиковое Сердце врубится в строй измотанных бойцов, они не продержатся и пары секунд. Позднее тоже для них — смертельная угроза, но там были хоть какие-то шансы. Так что я должен встретить пиковое до того, как он доберется до лагеря.

Вирр метнулся за мной, но я шикнул, указав в сторону лагеря.

— Охраняй.

Он замешкался на секунду, потом развернулся и исчез в темноте.

Вскоре противник вынырнул из темноты метрах в тридцати.

Мужчина лет сорока, поджарый, быстрый. Лицо узкое, скулы острые, глаза прищурены — в них никаких эмоций. Обычная серая одежда, никаких опознавательных знаков. В каждой руке по магическому пистолету — короткоствольному, с широкими раструбами. Металл тускло блестел в отсветах далекого костра.

Он не тратил времени. Не задал вопроса, не окликнул, не попытался договориться. Просто поднял руки, и сгустки концентрированной энергии полетели в меня один за другим, почти без пауз.

Первый я пропустил мимо — ушел в сторону, но второй пришелся в плечо. Боль вспыхнула, будто кто-то вогнал туда раскаленный штырь. Третий — в бок, сбив дыхание. Я зашипел сквозь зубы, но удержался на ногах.

Будут синяки. Страшные, багровые, но только синяки. Стойкость Практика держала.

Он кружил, держал дистанцию. Пистолеты стреляли быстрее, чем я успевал уворачиваться. С топором я был слишком медленным для этого бойца: он не подпускал меня на расстояние удара, уходил в сторону, снова стрелял. Каждый сгусток заставлял нырять, уворачиваться, тратить силы.

Я почти сразу понял: так не выиграть. Он будет стрелять, пока не выдохнусь, и тогда добьет. Тем более мне нужно вернуться и помочь остальным.

Искра вспыхнула внутри мгновенно, по команде. Я не стал ждать, не стал прицеливаться. Просто выбросил перед собой стену белого огня — широкую, плотную. Она встала между нами, заслонила меня от него, ослепила на миг.

Противник дернулся, инстинктивно отшатнулся, поднимая пистолеты для нового выстрела. На миг потерял меня из виду. Этого хватило.

Я бросился сквозь собственную завесу, ориентируясь не зрением, а благодаря инстинктам, что давал Дух Зверя. Топор отбросил в сторону — лишний вес, лишняя задержка. Вынырнул перед ним, когда враг еще не успел перестроиться.

Он успел выстрелить четыре раза. Сгустки ударили в грудь, наложившись друг на друга, и все-таки сломали ребро. Боль прокатилась волной, но я уже вцепился в его запястья, сжал, выкручивая.

Пистолеты выпали, упали в траву с глухими шлепками. Он дернулся, попытался ударить головой. Я просто ударил в ответ. И хотя его замах был куда больше, прочность тут тоже играла немалую роль, и в этом плане ему нечем было похвастаться.

Он отшатнулся от удара, оглушенный. Я, продолжая удерживать за одну руку, чтобы не сбежал, быстро перескочил ему за спину и ухватился уже обеими руками за шею и голову. Он попытался вывернуться, ударить ногой назад, но я уже вложил в движение всю силу Костей Духа.

Рывок. Короткий, сухой хруст.

Тело обмякло, повисло на моих руках тяжелым, безвольным грузом. Я опустил его на землю, выпрямился. В ушах шумело, в боку пульсировало, саднила грудь, но я уже разворачивался, готовясь бежать обратно к лагерю.

Топор остался там, в темноте — вместе с телом. Не до него.

Из-за деревьев вынырнула поляна.

Бойцы держались — едва, на пределе. Позднее Сердце кружил между ними, не давая сомкнуться. Мужчина с коротким мечом работал быстро, бил короткими выпадами.

Женя отбивался дубиной, отступая, Илья с Машей прикрывали его слева и справа, пытаясь зайти сбоку. Рома лежал на земле, держась за руку — из-под пальцев сочилась кровь. Зина и Слава держались вместе, прикрывая друг друга. Вирр, вздыбив шерсть, караулил врага, готовяь вцепиться в него при первой же возможности.

Нина стояла в центре, прижимая к груди короткое копье. Она шаталась. Было видно, что ей хорошенько досталось, хотя я не замечал ран. Похоже, противник просто ударил ее кулаком.

Кирилл, поваленный на землю, тоже не был покрыт кровью, но, похоже, находился в глубоком нокауте. И противник, видимо, решил добить парня, то ли чтобы внести хаос и неразбериху в ряды ребят, то ли просто чтобы начать свою смертельную серию.

Я не успевал считаные метры.

Однако успела Нина. Бросилась вперед, прямо на меч врага, отводя его удар от Кирилла. Клинок вонзился девушке в бок. Глубоко, почти пробив насквозь.

Позднему Сердцу понадобилась бы секунда, чтобы выдернуть меч из тела Нины и все-таки вонзить его в Кирилла. Вот только я не собирался давать ему эту секунду.

Сбив походя неудачно подвернувшегося под горячую руку Рому, я налетел на врага, и мы покатились по земле. Он попытался ударить, но меч в зашедшей так далеко рукопашной оказался плохим союзником. Было очевидно, что серьезного удара он мне не нанесет, хотя я и почувствовал жжение от царапины на бедре.

А когда заехал ему локтем в горло, ломая кадык и перебивая трахею, стало очевидно и то, что он больше в принципе никаких ударов нанести не сможет. Мы остановились, когда он оказался снизу, и еще одним ударом в то же место я уже просто расплющил его шею. Враг пару раз дернулся и затих.

Я поднялся на ноги.

— Как рука? — бросил Роме, которого поднимали с земли, уже спеша к Нине, — Извини, что сбил.

— Нормально, жить буду, — отмахнулся он, тяжело дыша.

Я даже про кивок забыл. Просто услышал, что с парнем все в порядке, и забыл. Сейчас девушка была куда важнее.

Нина лежала на боку, прижимая руки к животу. Под ней расползалась темная, блестящая лужа.

— Освободите место! — рявкнул я, отталкивая подбежавшего Славу. — Гриша, ко мне!

Вскоре он опустился рядом, помогая перевернуть Нину на спину. Рана была и правда очень глубокая. Кровь текла ровно, без пульсации — темная, вязкая.

— Дай посмотреть, — сухо бросил Гриша.

Он работал быстро, уверенно разорвал рубаху на ране. Я смотрел на его лицо, пытаясь прочитать, что он понимает. Гриша не был медиком, но за годы работы с бойцами успел понахвататься много всего, а природное любопытство помогло ему в достаточной степени систематизировать знания, чтобы его с готовностью взял в ассистенты любой городской хирург. Пальцы его двигались по краям раны, надавливали, отпускали.

— Кишечник? — спросил я.

— Не задело, — он говорил сквозь зубы, сосредоточенно. — По мышцам прошло. Но это все равно очень серьезно. Надо шить, а я с собой игл не брал. Не думал, что все будет настолько плохо. Так что пока обойдемся полумерами.

Он прижал к ране тампон, я помог затянуть и зафиксировать бинт.

Нина открыла глаза. Бледная, губы побелели, дыхание частое, поверхностное. Она смотрела на меня, и в ее взгляде было что-то, от чего у меня сжалось внутри.

— Возвращаемся в Сорвальск, — сказал я. Это был ближайший город, по размерам вроде Мильска или Таранска. Двести километров в обратную сторону, но иных вариантов не было. В деревнях такие раны не лечили, вряд ли у деревенских знахарей в принципе были хирургические иглы. — Там есть больница, лекари. Вернемся, я…

— Нет. — Голос девушки был тихим, но твердым. Она мотнула головой, и даже это движение, кажется, отняло у нее силы. — В Шуйск. Если мы вернемся… ты не успеешь…

— К черту этот экзамен! — воскликнул я. — Ты умереть можешь, дурында! А экзамен еще будет в следующем…

— В Шуйск, — повторила она. И вдруг ее пальцы, холодные, липкие от крови, нашли мою руку, сжали. Сил в них было едва, но она сжала. — Давай! Я не подведу…

— Это будет сложно, но она выдержит, — вставил свое слово Гриша. — Меч не задел никаких органов. Если вовремя и правильно обрабатывать рану, чтобы не занеслась инфекция, вопрос останется только в кровопотере и разорванных мышцах, которые будут причинять дикую боль.

Я смотрел на Нину. На ее лицо, на рану, на кровь, которая уже начала пропитывать бинт. В голове крутились варианты. Оставлять ее где-то на постоялом дворе по пути в Шуйск было нельзя. Даже если допустить, что Нину в этот раз не зарегистрируют, ее нельзя будет оставить одну, а значит, кому-то еще придется пожертвовать своим местом в Вязьме. И скорее всего, это будет не один человек.

Разумеется, я хотел успеть к началу экзаменов. И разумеется, человеческая жизнь была куда важнее любых экзаменов. Если бы без срочной медпомощи Нину ждала смерть, я бы наплевал на ее слова и развернулся не задумываясь. Но если вопрос был в выборе и силе воли…

— Ты в этом уверена? — спросил я, сжав ее руку как можно крепче.

— Да! — выдавила она сквозь стиснутые зубы.

— Потом не говори мне, что я тебя не предупреждал, — хмыкнул я и развернулся к остальным: — Сделаем носилки. Чтобы она лежала, прикрепленная к моей спине. На лошади нельзя. Слишком сильно будет качать, да и сидя не вариант ехать.

Лишних вопросов никто не задавал. Работали быстро. Семен и Илья сорвали палатку, срезали несколько веток орешника. Пудов командовал, показывая, как закрепить, чтобы Нина не болталась.

Я стоял в стороне, смотрел, как они собирают конструкцию — что-то вроде рюкзака из палок и брезента, с лямками на плечи. Раненой предстояло лежать на спине как бы поперек меня.

— Саша, — Гриша подошел, держа в руках моток веревки. — Ты уверен? Одно дело — рюкзак, пусть даже с припасами, но уже одни эти «носилки» весят килограмм десять со всеми завязками, ремнями и укреплениями. А Нина — девушка не маленькая…

— Уверен.

Он посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но только кивнул.

Нина лежала на земле, прикрыв глаза. Зина сидела рядом, держала ее за руку. Я подошел, присел на корточки.

— Как ты?

— Нормально. — Она не открыла глаз. — Только холодно.

Я снял куртку, накинул ей на плечи. Она дернулась, хотела сбросить, но я придержал.

— Не спорь.

Носилки закрепили на мне. Пудов подтянул лямки, проверил, чтобы конструкция не давила на рану.

— Держи спину ровнее, — сказал он. — Если согнешься, она сползет.

Я кивнул. Повернул голову, глядя на Нину. Ее аккуратно подняли и положили на носилки. От неожиданности едва не завалился назад, но успел скорректировать распределение веса. Она лежала где-то в районе моей поясницы, лицом к небу, бледная, с закрытыми глазами. Дышала часто, поверхностно.

— Вперед, — сказал я и двинулся, задавая темп.

Остаток пути превратился в пытку. Сражение ребят с поздним Сердцем перепугало лошадей, и, так как мы не успели привязать их перед боем, сохранить удалось только одну, в поводья которой Пудов вцепился мертвой хваткой. Две других убежали.

Одну из них все же удалось найти в темноте, но вот вторая пропала с концами, несмотря на то что я пускал по следу даже Вирра. В результате ребята лишились возможности отдыхать в дороге хотя бы понемногу.

Я был вынужден не только тащить на себе почти семьдесят килограммов веса, но и постоянно помнить, что нельзя мотаться из стороны в сторону и бухать слишком сильно ногами по земле, чтобы не травмировать Нину.

Так что моя скорость неминуемо упала. Казалось бы, для остальных это — только в плюс, ведь бежать медленнее проще. Вот только, хотя мы действительно начали бежать заметно медленнее, чтобы это компенсировать, не оставалось ничего другого, кроме как бежать дольше.

Два последних дня (первый я не брал в расчет, так как вышли уже около десяти), за вычетом всех привалов и ночного отдыха мы бежали часов тринадцать-пятнадцать. Это было жестко, но и время на отдых какое-никакое оставалось. Семь часов сна в день — вполне приемлемо даже для обычного человека, пусть ему и не нужно пробегать по сто с лишним километров.

Но теперь, чтобы успеть в Шуйск хотя бы к двадцать девятому числу (день я закладывал на непредвиденные обстоятельства, которые, как показала практика, вполне могли возникнуть), нам нужно было бежать по восемнадцать-двадцать часов в сутки.

Я почти не спал. Сутки сливались в один бесконечный день. Мы бежали, останавливались на полчаса, чтобы перевязать Нину, покормить, напоить, быстро поесть самим. Потом снова бежали. Темп все равно упал — вместо ста тридцати километров в сутки мы делали едва девяносто.

Я заставлял себя не думать о сроках. Думать только о том, что Нина висит за спиной, что каждое мое движение отдается в ее теле, что нельзя споткнуться, нельзя дернуть плечом, нельзя бежать слишком быстро — иначе рана откроется.

Нина слабела с каждым днем. Сначала она пыталась держаться, отвечала, когда я спрашивал, как она.

— Держишься? — спрашивал я.

— Держусь пока что, — отвечала она. Голос был тихий, но ровный.

Потом стала отвечать односложно.

— Нина, держишься?

— Да.

Потом перестала отвечать вообще. Только дышала. Часто, тяжело, и я чувствовал, как ее дыхание становится слабее.

Заставлял себя идти дальше. Сжимал зубы, гнал себя, гнал остальных. Ноги гудели, спина затекала, лямки впивались в плечи, натирая до крови. Нина висела на мне, и я чувствовал, как ее вес становится тяжелее — не физически, а как-то иначе. Будто она уходит, и я несу не тело, а каменную болванку.

— Держись, — сказал я ей в темноту на очередном привале. — Еще немного.

Она не ответила. Я поднялся, затянул лямки, двинулся дальше.

К ночи двадцать девятого июня мы добрались до Шуйска.

Город встретил нас высокими каменными стенами — серыми, массивными, с башнями по углам. Факелы горели на них ровными рядами, отбрасывая дрожащий свет на подступающие к дороге поля. Ворота были закрыты. Дубовые створки, окованные железом, смотрели глухо, неприступно.

Подошел к страже. Вирр хотел пойти со мной, но я остановил его. Не стоило пугать людей без причины. Двое стражников в темно-синей форме, с алебардами наперевес. За их спинами — еще несколько, в будке у ворот. Старший, с нашивками на рукаве, рассматривал нас без интереса.

— Мне нужно в город. — Я достал документы, протянул. — У нас раненая. Ей нужен лекарь.

Стражник взял бумаги, пробежал глазами, перевернул страницу, другую. Вернул.

— После заката никого не пускают. Даже по неотложным делам.

Я сжал документы в руке, но голос держал ровно.

— У нас девушка ранена. — В качестве доказательства я повернулся так, чтобы в свете факелов они смогли рассмотреть Нину во всех красках. — Она может умереть.

— Правила есть правила. — Голос его был безразличным, лицо — усталым. — Утром приходите. Ворота открывают в шесть.

Я смотрел на него. Внутри поднималось глухое, тяжелое желание ударить. Схватить за грудки, прижать к стене, заставить открыть.

Мозг уже просчитывал варианты — сколько их, с какой стороны заходить, сколько времени займет прорваться. Двое у ворот, трое в будке. Оружие — алебарды, у старшего, видимо, меч. Если рвануть быстро, с левого фланга…

— Саш, — Гриша тронул меня за локоть, — не надо.

Я выдохнул. Он прав. Скандал у ворот ничего не даст. Только привлечет внимание, которое нам сейчас меньше всего нужно.

— Спасибо, — сказал я стражнику сквозь зубы, развернулся и пошел обратно к отряду.

Постоялый двор нашелся в получасе ходьбы от ворот. Двухэтажное бревенчатое здание, конюшня, крепкий забор. На вывеске — красный петух с расправленными крыльями. Я толкнул дверь, вошел внутрь.

Хозяин — плотный, с заспанным лицом — поднялся из-за стойки.

— Комнаты нужны. На всех.

— Поздно уже, — он покосился на дверь, за которой остались остальные. — Места есть, но…

— Никаких «но», — отрезал я, больше не желая слышать отказы. — У нас раненая, — я положил на стойку деньги, — и ей нужен лекарь.

Он посмотрел на деньги, потом на меня. Кивнул, взял монеты.

— Комнаты в конце коридора. Лекаря поищу, но утром. Ночью никто не поедет.

— Тогда плевать. Мы с утра сами в город пойдем.

Он дал ключи, принес чистые тряпки, кипяток. Я отнес все в комнату, которую выбрали для Нины.

Мы уложили ее на кровать. Гриша занялся раной — снял старые бинты, промыл, наложил новые. Я стоял у двери, смотрел, как его руки работают быстро, уверенно. Нина лежала с закрытыми глазами. Лицо белое, губы серые. Дышала ровно, но слабо.

— Отвар давайте, — сказал Пудов, не оборачиваясь, — и тепло. Много тепла.

Зина принесла грелки, укутала Нину в одеяла. Слава развел в печи огонь. Я стоял, смотрел, и внутри все сжималось от желания остаться. Сесть рядом, ждать, пока она очнется.

— Саш, — Гриша подошел, вытирая руки, — иди отдохни. Я здесь побуду.

— Если станет хуже…

— Разбужу.

Я кивнул. Вышел в коридор, нашел свободную комнату, рухнул на кровать, не раздеваясь. Сон пришел мгновенно — черный, без сновидений.

Утром тридцатого июня ворота открылись.

Я вошел в Шуйск вместе с отрядом. Город был больше Морозовска, хотя и ненамного. Но сейчас мне было не до красот и достопримечательностей.

Мы остановились у ворот первой, достаточно презентабельно, но без переборов выглядящей гостиницы.

— Гриш, разбираешься здесь. Найдите, наконец, лекаря.

— А ты? — спросил Кирилл.

— В Академию, наконец-то.

Глава 6

Я развернулся и пошагал, так и не переодевшись после дороги. Куртка в пыли, сапоги стоптаны, под глазами круги. Плевать.

Главная академия Шуйска, как это явно было заведено, стояла в центре города. Здание из светлого камня, с колоннами у входа и широкой лестницей. Над входом — герб с молнией и мечом.

На этот раз меня пустили внутрь без вопросов после демонстрации паспорта и папки с приглашением на экзамен. Внутри было спокойно, тихо. Мраморный пол, высокие потолки, у стен — скамьи для посетителей. На стойке — табличка с расписанием, под ней — стопка бланков.

— Ваши документы, — сказал служащий за стойкой.

Я выложил все, что у меня было. Бумаги от Игоря, протекторат, особое приглашение, мои собственные документы, включая разрешение на Вирра, которое понадобится, чтобы зарегистрировать волка как часть «меня», сдающего экзамены.

Он пробежал глазами, перебирая листы, проверяя печати. Задал пару формальных вопросов: имя, возраст, место рождения. Я отвечал, стараясь говорить четко, не сбиваясь.

— Подождите.

Отошел к скамье, сел. Сердце колотилось, но я заставлял себя дышать ровно. В зале было прохладно, пахло воском и старыми бумагами. Где-то в глубине здания слышались голоса, шаги по каменным полам.

Дверь в приемную открылась через несколько минут. Служащий выглянул, кивнул.

— Проходите.

Чиновник за столом — пожилой, с седыми усами, в очках — изучал мои бумаги. Я стоял перед ним, чувствуя, как струится пот по спине. Он поднял голову, посмотрел поверх очков.

— Затянули вы с подачей, молодой человек. Еще день — и пропустили бы срок.

Я молча кивнул. Он взял печать, приложил к моей заявке. Звук удара прозвучал гулко в тишине кабинета.

— Готово. — Мне протянули бумаги. — Завтра в девять построение на плацу. Форму получите сегодня вечером.

Забрал документы, чувствуя, как напряжение последних дней — нет, недель — начинает отпускать. Пальцы чуть дрожали.

— Благодарю. Еще вопрос. У меня приглашение особого класса, и я привел с собой людей, которые станут моими сопровождающими. Но мы задержались в пути из-за непредвиденных обстоятельств, сейчас они на постоялом дворе в городе. К тому же одна из девушек серьезно ранена. Остальные могут подойти для подтверждения своих личностей в течение дня, но можно как-нибудь организовать, чтобы ее записали без личного присутствия? Вот все их документы, если что. — Я достал из кармана стопку паспортов. — Григорий Пудов будет просто сопровождающим, но остальные, мне бы хотелось, чтобы поступили в Академию Вязьмы.

— Вообще, конечно, не положено, — протянул чиновник. — Но для студентов особого класса в норме вещей делать небольшие поблажки. К тому же вы сказали, что девушка ранена. Вы из-за этого так опоздали?

— Да, к сожалению.

— Ясно. Что же, ладно. Пусть ваши люди придут сегодня после четырех-пяти. Я зарегистрирую всех и отправлю с ними обратно кого-нибудь, чтобы подтвердить личность девушки.

— Спасибо большое! — я расплылся в улыбке.

— Не за что. — Он уже переключался на следующую стопку бумаг. — Следующий.

Меня отвели в отдельную комнату. Портной — невысокий, юркий, с сантиметром на шее — уже ждал.

— Руки в стороны.

Я встал, развел руки. Лента скользила по плечам, груди, по рукам-ногам. Я стоял неподвижно, чувствуя, как ткань касается кожи, слыша, как портной бормочет себе под нос цифры, отмечает размеры на бумаге.

— Форма будет готова к вечеру, — сказал он, складывая сантиметр. — Подойдете, скажете, что ко мне, — вас сразу проведут.

Кивнув, вышел из комнаты, прошел через приемную, толкнул тяжелую дверь.

Солнце ударило в лицо. Я остановился на верхней ступеньке лестницы, зажмурился на секунду, потом открыл глаза. И впервые за две недели позволил себе просто дышать.

Воздух был теплым, пахло пылью и цветами с клумб перед академией. За всей этой подготовкой, поездкой, а потом марафонным забегом до Шуйска я совершенно упустил из виду, что уже месяц как шло лето и, кстати, недавно, меньше недели назад, исполнился ровно год, как я встретился со Звездным. Вот время летит…

Где-то в городе звенел колокол, кричали торговцы, цокали копыта по мостовой. Я стоял, смотрел на этот обычный, мирный день и чувствовал, как плечи опускаются, как отпускает хватка, которой держал себя все эти дни.

Сделано. Я успел.

***

Весь день провел на постоялом дворе. Передал Грише инструкции насчет Академии и регистрации его и остальных. Он сказал, что они все сделают в лучшем виде, так что я перестал об этом думать.

Лекарь пришел ближе к полудню. Пожилой, с седой бородкой, в поношенном сюртуке, из карманов которого торчали пузырьки и свертки. В руках — деревянный ящик с инструментами. Я встретил его у входа, провел в комнату Нины.

Он долго возился с ней. Снял повязки, которые наложил Пудов, промыл рану чем-то, от чего пахло уксусом и травами. Нина шипела сквозь зубы, но не кричала.

Наложил швы — медленно, аккуратно, то и дело щупал края раны, проверяя, не пошло ли воспаление. Бормотал себе под нос: «Ребра целы, хорошо, хорошо… внутренности не задело, повезло».

Я стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел. Гриша сидел на стуле у окна, Зина помогала — подавала тряпки, держала миску с водой. Остальные ждали в коридоре.

— Рана тяжелая, — сказал лекарь, когда закончил. Вытирал руки тряпкой, лицо было усталым. — И то, что вы так затянули, усугубило положение. Но ничего непоправимого, просто теперь придется восстанавливаться заметно дольше. Однако если уход будет правильный, пойдет на поправку и в итоге забудет про все это как про страшный сон.

Я кивнул. Внутри отпустило напряжение.

— Что нужно?

— Покой, покой и только покой. Лежать, читать книжки, болтать с друзьями. Чистые повязки менять два раза в день. Отвары пить, мази мазать — я оставлю рецепт. — Он порылся в своем ящике, достал несколько свертков, перевязанных бечевкой. — Это на первое время.

— Сколько ей лежать?

— Недели две, если пойдет хорошо. Три — если с осложнениями. — Он посмотрел на Нину, потом на меня. — Потом можно будет вставать и двигаться, но полное восстановление может занять до двух месяцев.

Он ушел, оставив пакет с травами и строгие указания. Я вышел вместе с ним, убедившись, что все в порядке, нашел комнату — в конце коридора, маленькую, с одним окном во двор. Скинул куртку, упал на кровать. Сон пришел мгновенно — черный, без сновидений, без мыслей. Я провалился в него, как в яму.

К вечеру вернулся в академию.

Форма висела на деревянной вешалке в примерочной. Синий костюм из плотной, но не стесняющей движений ткани. Я провел пальцем по рукаву — ткань жесткая, добротная, с мелким ворсом. Подкладка из кольчуги — мелкие, туго сплетенные кольца, которые при движении издавали едва слышный шелест.

Металлические наручи и поножи лежали рядом, на низком столике. Я взял один наруч, примеряя на предплечье. Сидел плотно, не болтался, но и не давил. Застежки простые, кожаные, с медными пряжками. Поножи охватывали голень от щиколотки до колена, с внутренней стороны подкладка из мягкой кожи, чтобы не натирала.

Высокий воротник с кольчужной вставкой — ее я проверил особенно тщательно. Пальцы прошлись по плотным, ровным кольцам. Если повезет, проверять эту защиту в деле не придется. Но если придется, она должна выдержать как минимум скользящие удары.

На плече — золотая нашивка с символом меча. Я провел пальцем по вышивке, чувствуя под тканью холод металла. Тонкая работа, нитка к нитке. Меч смотрел острием вверх.

— Оружие нужно? — спросил служащий, заглядывая в комнату.

Я покачал головой.

— У меня есть.

Он кивнул, не стал уточнять. Протянул жетон — металлическую пластину с номером и гербом академии. На лицевой стороне — меч и молнии, на обороте — выгравированный номер. Я провел пальцем по гравировке, сунул жетон во внутренний карман.

— Завтра, первого июля, в девять утра быть на плацу. Отправка к месту проведения экзаменов. Опоздавших не ждут.

— Где будет экзамен?

— У Стены. Там все узнаете.

Я свернул форму, вышел на улицу.

Шуйск жил своей жизнью. Фонари горели на перекрестках, из окон лавок тоже падал свет, из трактиров доносились голоса и музыка. Я шел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Форма под мышкой оттягивала руку, жетон в кармане напоминал о себе, слегка покалывая кожу через ткань.

На постоялом дворе я сразу прошел к Нине.

В комнате горела лампа — слабый, теплый свет, отбрасывающий тени на стены. Нина лежала на кровати, укрытая одеялом. Лицо бледное, губы сухие, но глаза открыты. Зина сидела рядом, держала ее за руку.

— Как ты? — спросил я, останавливаясь в дверях.

Нина повернула голову, слабо улыбнулась.

— Жива.

— Больно?

— Терпимо.

Кивнул, прошел к кровати, сел на стул у изголовья. Молчал, не зная, что сказать. Она тоже молчала. Только смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни страха, ни упрека.

— Лекарь сказал, что лежать две-три недели, — сказал я.

— Слышала.

— Если что понадобится — Зина поможет.

— Знаю.

Я поднялся.

— Отдыхай.

Она кивнула, закрыла глаза.

Потом я собрал всех остальных в общем зале.

— Экзамен будет идти месяц. Пока я там, вы остаетесь в Шуйске. — Я обвел их взглядом. — Участвовать в испытаниях вам не нужно. Ваш результат будет засчитан по моему.

— То есть мы просто сидим и ждем? — спросил Илья.

— Вы присматриваете за Ниной. — Я посмотрел на него. — И не привлекаете внимания. В городе, где правят Громовы, нам лишние проблемы не нужны. Тем более после того, что случилось в Морозовске.

Бойцы кивнули, вопросов не задавали. Гриша поднялся, поправил пояс.

— Все будет тихо, — сказал он. — Я прослежу.

Я кивнул.

— Завтра ухожу. Если что-то прямо критическое, попробуйте обратиться в академию — может быть, они найдут способ мне передать.

— Не заморачивайся и не думай ни о чем лишнем, — усмехнулся Пудов. — Сосредоточься на своем экзамене. Победи там всех.

— Да, Саша, вернись с первым местом!

— Мы в тебя верим!

— Спасибо, ребят, — улыбнулся всем сразу.

После небольшого праздничного ужина, немного смазанного тем, что все, включая меня, были еще очень уставшими после марш-броска, я ушел в свою комнату.

Нужно было выспаться. Завтра — построение, отправка, экзамен. Что там будет — тренировки, испытания, бои — я не знал. Но знал одно: силы понадобятся.

Лег, закрыл глаза. Мысли лезли в голову — о завтрашнем дне, об экзаменах, о том, что ждет впереди. О Нине, о Пудове, об отряде. О Червине, который остался в Мильске. Об Ане.

Я отогнал их. Сейчас не время. Сейчас нужно только одно — спать. Тело взяло свое, И я провалился в сон.

***

В дверь постучали ровно в семь.

— Саш, вставай, — голос Гриши был глухим, с утренней хрипотцой. — Пора.

Я открыл глаза. Потолок, стены, свет из окна — серый, предрассветный. Тело слушалось, мышцы почти отдохнули, ощущалась только ноющая боль в плечах, натертых лямками рюкзака-носилок до мяса, и пятках, на которых я натер огромные волдыри, несмотря на портянки и жизненную силу Практика.

— Иду.

Поднялся, прошел к умывальнику. Вода была слегка теплой, но взбодрила неплохо, смывая остатки сна. Я поливал себя из ковшика, чувствуя, как тело наливается бодростью, как уходит последняя тяжесть.

Одевался быстро. Форма легла идеально — синий костюм с броней сидел по фигуре, не сковывая движений. Кольчужная подкладка шелестела при каждом шаге, наручи и поножи затянулись на ремнях плотно, но не давили.

Я присел, проверяя, не ограничивают ли поножи движение в коленях — нет, кожаные ремни держали голень, оставляя сустав свободным. Высокий воротник с металлической вставкой прикрывал шею до подбородка.

Я застегнул последнюю пряжку, провел рукой по нашивке на плече. Топор уложил в чехол за спиной. Ремни перекрещивались на груди, не мешая движениям. Дернул за лямки, проверяя, не болтается ли, — сидело плотно, вес распределен ровно.

Поверх топора — рюкзак с походным инвентарем. В боевых условиях я бы себе никогда не позволил так его надеть, ведь вытащить топор становилось почти невозможно. Но на самом деле так гораздо удобнее, и, пока мне не грозила опасность, можно было пренебречь эффективностью.

Сумка с документами и пилюлями — на плечо, с левого бока, чтобы не цеплялась за топор при замахе. В кармане — жетон участника, металл прижался к груди.

Вирр, почуяв сборы, поднялся с места, где лежал у двери, и встал, готовый следовать за мной. Шерсть на загривке стояла торчком, уши насторожены. Он чувствовал мое напряжение и отвечал тем же.

Я вышел в общий зал.

Бойцы уже ждали. Илья, Слава, Зина, Женя, Маша, Рома, Кирилл — все в сборе, все смотрят. Гриша стоял у стойки, перебирая что-то в сумке, но при моем появлении поднял голову.

Из двери, ведущей в комнаты, вышла Нина.

Она опиралась на стену, лицо бледное, под глазами круги. Рукой прижимала к боку повязку. Зина шагнула к ней, чтобы поддержать, но Нина мотнула головой, отстранилась.

Хотел было ей сказать, чтобы ложилась, не смела вставать.

— Я не могу тебя не проводить, — тихо, но твердо сказала она.

Я смотрел на нее. На бинты, проступившие под тканью. На руку, которой она держалась за стену. На лицо, которое не хотело показывать слабость.

— Лекарь сказал — лежать, — ответил я.

— Я постою. Ты столько для нас всех сделал, Саш. Всегда старался больше всех. Я бы не простила себе, если бы, отправляясь на такое важное дело, тебе пришлось приходить ко мне и сидеть у моей постели.

Кивнул. Слова застряли в горле. Сказать спасибо было мало. Сказать что-то еще — не было слов.

Гриша подошел, хлопнул меня по плечу. Крепко, по-свойски.

— Ждем с победой.

— Пригляди за ней, — сказал я, кивнув на Нину. — Не давай больше геройствовать.

— Пригляжу. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты свое дело делай.

Я согласно кивнул, обвел взглядом остальных. Потом развернулся и вышел. Вирр скользнул следом.

***

Академия встретила нас гулом голосов и топотом сотен ног.

Плац перед главным зданием был залит утренним солнцем. Участники — больше сотни, все в одинаковой синей форме — стояли группами, переговариваясь, осматриваясь. Кто-то проверял оружие, кто-то поправлял ремни, кто-то просто смотрел по сторонам, ожидая.

Вирр шел рядом, держась сбоку. Он не рычал, но скалился на тех, кто подходил слишком близко, и люди расступались, давая дорогу. На нас косились — я видел взгляды, скользящие по волку, по топору за спиной, по нашивке на плече. Кто-то отходил в сторону, кто-то, наоборот, приглядывался, оценивал.

Правилами разрешались Звери в качестве сопровождающих, хотя бы потому, что существовали виды магии приручения, так что у некоторых студентов Звери могли быть главной боевой силой. Главное, чтобы Зверь слушался хозяина. Вирр слушался.

Я с интересом разглядывал лица и в какой-то момент заметил, что у большинства участников на плече не было нашивки. Только синяя ткань, без золотого меча. Сразу стало понятно, что меч — это знак особого класса, того самого, который выбил для меня Игорь.

Особых было немного. Я нашел их взглядом — они держались отдельно, в стороне от основной толпы. Семеро, по крайней мере пока. Все в такой же форме, как у меня, с золотыми нашивками на плечах. Я скользнул по ним духовным зрением, оценивая. Их средняя сила действительно была выше, чем у обычных участников экзамена.

И среди них — Катерина Громова.

Я узнал ее сразу. Высокая, светлые волосы собраны в тугой узел, лицо спокойное, надменное, разноцветные глаза. Рапира у пояса — та самая, духовное оружие с изящной гардой, которую я видел в лесу. Она стояла чуть в стороне от остальных, разговаривала с парнем в такой же форме, но, когда я вошел на плац, повернула голову.

Наши взгляды встретились.

В ее глазах мелькнуло удивление — короткое, быстрое. Потом оно сменилось узнаванием. Она смотрела на меня, на Вирра, на нашивку, и лицо ее чуть расслабилось.

Улыбнулась. Коротко, но искренне. Кивнула. Я кивнул в ответ, не приближаясь. Развернулся и занял место в толпе, подальше от особых.

Люди вокруг косились. Кто-то шептался, кто-то просто смотрел с завистью или оторопью. Подойти и спросить, кто я и откуда, не решался никто. Я устроился поудобнее, поправил лямки топора, присел на корточки, проверяя, не мешает ли что-то в движении.

Вирр полуприлег-полуприсел рядом, положил голову мне на колено. Бездумно почесал его за ухом, оглядывая плац.

Мимо прошел парень с крупной, размером с обычного волка, рысью на поводке — Зверь держался спокойно, но уши прижимал, поглядывая на Вирра. Еще одна участница, девушка, держала на руке здоровенного ворона. Тот сидел смирно, только головой вертел, осматривая толпу.

К назначенному часу плац заполнился плотно.

Я огляделся. Количество участников выросло до почти двух сотен — куда больше, чем я думал.

Большинство — пиковые стадии Вен. Ровное, устойчивое свечение, без прорывов, без слабых мест. Двадцать процентов — на разных стадиях Сердца. Начальное, среднее, несколько поздних.

На пиковом Сердце — никого, слишком высока была планка. На поздних Венах — тоже пусто, так как этого, наоборот, было недостаточно для успешного прохождения. Я задержал взгляд на нескольких участниках, чьи Сердца светились ярче остальных.

Помимо Катерины было еще двое на позднем Сердце — такие же вундеркинды, как и Громова. Впрочем, я сильно сомневался, что стадия будет гарантированным показателем успеха на экзамене. Иначе на него не выделяли бы целый месяц.

Двери академии открылись.

Из них вышла женщина. Высокая, статная, с сединой в темных волосах, собранных в тугой узел. Лицо — холодное, властное, с резкими скулами и тонкими губами. На ней была темно-синяя форма, расшитая серебром, с высоким воротником и длинными полами, которые при движении мягко стелились по каменным плитам.

Я снова включил духовное зрение.

И замер.

Ее аура была плотной, концентрированной — такой я не видел никогда. Она пульсировала ровным, мощным светом, заполняя пространство вокруг нее.

В центре, вокруг сердца, увидел три плотных кольца из Духа. Они вращались медленно, плавно, переливаясь энергией, как шестерни в сложном механизме. Каждое кольцо было четко очерчено, без размытых краев, без слабых мест.

Третий Круг. Уровень, которого я не видел ни у кого. Более того, качество кругов также было выше всяческих похвал. У Рената Топтыгина, мага Второго Круга, аура была слабее, разреженнее, кольца — тоньше и менее устойчивы. Эта женщина стояла на ступень выше, и это чувствовалось всем телом.

По спине пробежал холодок. Я выключил зрение, заставляя себя дышать ровно. Не смотреть на нее слишком пристально. Не выделяться.

Она вышла на возвышение у входа, остановилась, обвела взглядом толпу. Гул стих мгновенно — будто кто-то нажал рычаг. Двести человек замолчали, глядя на нее. Даже те, кто переговаривался в стороне, даже те, кто проверял оружие, замерли.

— Меня зовут Елена Громова. — Голос ее звучал ровно, без усилий, но перекрывал площадь, достигая самых дальних рядов. — Я старшая сестра нынешнего главы рода и буду сопровождать вас на время экзамена.

Рядом с ней встали семеро — мужчины и женщины в такой же форме, с серебряными нашивками. Я скользнул по ним духовным зрением, коротко, чтобы не привлекать внимания. Первый и Второй Круги. Все.

— Это ваши кураторы, — продолжала Елена. — Слушаться их беспрекословно. Нарушение приказа — дисквалификация. Попытка обмана — дисквалификация. Нападение на куратора или другого участника вне установленных правил — дисквалификация и передача по возвращении в город под суд.

Она сделала паузу.

— До места проведения экзамена мы отправимся на специальных экипажах. Головной экипаж — для участников особого класса. Прочие — для остальных. Можете садиться в любой, главное — оставьте свои сумки и рюкзаки, чтобы их погрузили в багажные отсеки, и не набивайтесь в один экипаж всей толпой. Каждый рассчитан на тридцать человек. Теперь выходим с территории и организованно рассаживаемся в экипажи. — Елена подала знак, и шестеро кураторов двинулись к выходу с плаца, расходясь веером, чтобы контролировать движение участников. — Время на посадку — пятнадцать минут.

Она пошла первой, не оглядываясь.

Глава 7

Экипажи ждали на площади перед академией, аккуратно расставленные дугой с идеальными промежутками, будто на каком-нибудь параде.

Я видел самодвижущиеся повозки в Мильске — те, что возили купцов и чиновников, небольшие, на четверых-пятерых. Эти были другими. Огромные, рассчитанные на несколько десятков человек, с высокими колесами в человеческий рост и гладкими обтекаемыми бортами из темного металла.

Окна узкие, с решетками — видимо, предназначены для того, чтобы внутрь не смог забраться ни один Зверь. Двери с ручками-рычагами, удерживаемыми в закрытом положении массивными защелками.

Головной экипаж стоял первым. На борту — герб с мечом и молнией Громовых. Металл вокруг герба был отполирован, остальная поверхность — матовая, с мелкими царапинами от долгой эксплуатации.

Особые грузились в него. Их было немного — пятнадцать человек вместе со мной. Внутри салон оказался просторнее, чем я ожидал: ряд двойных сидений вдоль одной из стен и широкий проход с другой стороны. Сиденья с высокими спинками, обиты темной кожей.

Вирр прыгнул внутрь за мной, нашел свободное место в задней части салона, улегся, положив голову на лапы. Я сел на место перед ним, прижавшись боком к стенке. Из-под кожи проступал металл — холодный, твердый.

Остальные особые поглядывали на нас, но молчали. Кто-то откровенно разглядывал волка, кто-то делал вид, что не замечает.

Я смотрел в окно. Остальные участники рассаживались по другим экипажам. Они двигались быстро, без суеты, занимая места, иногда меняясь, чтобы сесть со знакомыми. Кураторы стояли у дверей, следя за порядком. Кто-то задержался у входа, оглядываясь, но кураторы подгоняли жестами, короткими окриками.

Елена Громова поднялась в экипаж последней. Прошла по салону, скользнула взглядом по сидящим, проверяя, все ли на местах. Заняла место у передней двери — лицом к пассажирам. Сложила руки на коленях.

— Приготовиться, — сказала она.

Экипаж вздрогнул, когда двери закрылись. Звук был глухим, плотным — металл притерся к металлу, защелки вошли в пазы с мягким щелчком. Внешний шум отсекся. Стало тихо, только слышно было, как посапывает Вирр у ноги да переговариваются вполголоса особые в передней части салона.

Я смотрел в окно. Остальные экипажи загружались последними участниками, двери закрывались одна за другой. Люди на площади расходились, освобождая место. Кто-то махал рукой, кто-то просто стоял, глядя вслед.

Когда последний экипаж закрылся, Елена подала сигнал — короткий взмах рукой водителю, сидевшему в кабине. Экипаж тронулся.

По улицам Шуйска мы двигались медленно, солидно. Люди на тротуарах оборачивались, некоторые махали вслед. Я смотрел в окно, не отвечая на взгляды.

Но когда мы выехали за городские ворота и выбрались на широкий тракт, скорость изменилась. Сначала плавно, потом резче: двигатели взвыли на другой ноте, и повозка рванула вперед. Меня вдавило в спинку сиденья.

Деревья за окном слились в сплошную полосу. Скорость была намного выше лошадиного галопа: я прикинул — километров семьдесят в час, не меньше. Колеса стучали на стыках дороги, но внутри салона тряска почти не чувствовалась — гасили амортизаторы, читал я про такое.

Вирр поднял голову, прижал уши, из пасти вырвался тихий жалобный скулеж. Лапы его заскребли по полу, ища опору.

Я положил руку ему на загривок, пальцами в шерсть. Волк дернулся, прижался ближе, успокаиваясь под рукой.

— Тише, — сказал я негромко. — Все нормально.

Он ткнулся носом мне в колено, всхлипнул и затих. Только мелкая дрожь осталась, и я чувствовал ее кончиками пальцев.

Где-то через полчаса, когда все, включая Вирра, более-менее привыкли к качке и вибрации, Елена Громова встала в проходе, опираясь рукой о спинку. Гул в салоне, негромкий и до этого, стих мгновенно. Даже волк поднял голову, насторожил уши.

— Слушайте внимательно. — Голос ее был ровным, без усилий, но каждое слово слышалось отчетливо, перекрывая гул двигателей. — Мы направляемся к Стене. За ней — территории Зверей. Саму Стену пересекать не будем, экзамен будет проходить в районе перед ней.

Она сделала паузу, обводя взглядом салон.

— Из-за близости к границе там чаще обычного формируются аномальные зоны Духа. Они порождают сильных Зверей в куда больших количествах, чем в обычных районах. Стандартно их зачисткой занимаются защитники Стены. Но во время экзамена это поручат вам.

Внутри поднималось что-то знакомое — холодное, сосредоточенное.

— Чем сильнее Зверь — тем больше баллов. Чтобы поступить, нужно набрать сто баллов и убить минимум одного Зверя уровня Роста Духа. За каждые пятьсот баллов — денежное вознаграждение, как у защитников Стены. Трое, набравшие больше всех, получат особые призы напрямую от Вяземской академии. Вопросы? — Елена обвела взглядом салон.

Никто ничего не спросил. Она кивнула и опустилась на свое место.

***

В середине дня экипажи остановились.

— Короткий привал, — объявила Елена, поднимаясь с места. — Двигателям нужно остыть. У вас есть час.

Я вышел из экипажа, щурясь на солнце. Лес здесь был гуще, чем у Шуйска, воздух плотнее, пахло хвоей и влажной землей. Дорога, по которой мы ехали, уходила дальше, теряясь в тени деревьев.

Мы вышли размять ноги. У одного из хвостовых экипажей организовали выдачу перекуса — бутербродов с ветчиной, сыром и салатом.

Для меня это было чем-то на границе с роскошью, но у многих участников экзамена, выходцев из дворянских родов, тут же начали возникать претензии к «качеству обслуживания». Впрочем, все претензии были быстро решены появлением Елены и ее строгим командирским голосом.

Когда все поели, а двигатели экипажей остыли, мы двинулись дальше и остановились уже на закате на ночную стоянку. На этот раз все было куда основательнее.

Из хвостовых экипажей выгружали походный инвентарь. Палатки, складные столы, ящики с провизией. Рабочие — человек двадцать в одинаковой серой одежде — двигались слаженно, будто делали это каждый день.

Палатки вставали ровными рядами, столы раскладывались на выверенных местах, у кухонного шатра уже дымились походные печи. Насчитал шесть палаток для участников, две большие — для рабочих и кураторов и один общий шатер, где накрывали столы.

Я смотрел, чувствуя неловкость. За меня все делали, а я стоял сложа руки. Лезть помогать рабочим было бы странно — я здесь участник, а не прислуга. Но стоять без дела тоже было не по мне.

Так что отошел в сторону, нашел свободное место на краю лагеря. Скинул верхнюю часть формы, оставшись в одной рубахе, достал топор.

Тренировка. Простые рубящие движения, без выдумок. Я прошелся по базовым ударам — сверху, сбоку, снизу, диагональ. Топор гудел, рассекая воздух. Я чувствовал каждый килограмм его веса, распределение, баланс. Сделал серию из десяти ударов, сменил хват, еще десять. Дышал ровно, не сбиваясь.

Практиковать позы было бы верхом неразумности. Слишком много глаз, слишком много вопросов. Но пламя — другое дело. Не белое, разумеется, но и с алым мне еще нужно провести немало часов практики, чтобы научиться управлять им в совершенстве.

— Так и думала, что ты не будешь отдыхать.

Голос раздался из-за спины. Я обернулся.

Катерина стояла в десятке шагов, руки скрещены на груди, рапира у пояса. Смотрела с любопытством, без враждебности. Волосы, собранные в тугой узел, открывали лицо — спокойное, насмешливое.

Я опустил топор.

— Привычка.

Она подошла ближе, остановилась напротив. Скользнула взглядом по топору, по лезвию, которое тускло блеснуло на солнце.

— Я удивилась, когда увидела тебя на плацу, — голос ее был ровным, без вызова. — Не думала, что будешь участвовать в этих экзаменах.

— Это изначально было моей целью.

— Я рада, что ты здесь.

Она сказала это просто, будто речь шла о погоде. В уголках губ мелькнула улыбка — короткая, но искренняя.

Я смотрел на нее, вспоминая ту ночь в лесу. Женщину с молниями, обыск в лагере, погоню по лесу, из которой я вышел победителем далеко не благодаря милости врага. Катерина смотрела открыто, без тени подозрения. Она не знала. Или делала вид, что не знает.

— Я тоже рад. — Помолчал и добавил: — И я намерен бороться за первое место.

Лицо Катерины изменилось мгновенно. Брови сдвинулись, губы сжались, в глазах мелькнуло что-то — не злость, скорее разочарование. Она явно ожидала другой реакции. Я видел, как ее пальцы сжались.

— Ну удачи, — бросила она резко, развернулась и ушла, не оглядываясь.

Спина прямая, шаг быстрый, руки сжаты в кулаки. Она скрылась за палатками, и я остался один на краю лагеря.

Пожал плечами, поднял топор и вернулся к тренировке. Удары пошли ровнее, когда я перестал думать о Катерине. Топор гудел в воздухе, и это было привычно, понятно.

Ужин готовили на походных кухнях — запах мяса и каши разносился по лагерю, перебивая лесные ароматы. Я взял тарелку, наложил щедрую порцию, сел за один из раскладных столов.

Кормили здесь хорошо — походная кухня работала на совесть. Каша густая, мясо мягкое, даже хлеб свежий, с хрустящей коркой. Я только начал есть, когда к столу подсели трое.

Они расселись напротив и сбоку, не спрашивая разрешения. Тот, что сел рядом, подвинул тарелку, положил хлеб, но есть не торопился — смотрел на меня. Я поднял голову, посмотрел на них.

— Кто будете? — поинтересовался я.

Они переглянулись.

— Игнат Павлов, из Нагатинска, — представился рыжий.

— Олег Орлов, Устиновск, — назвал себя и свой город темноволосый.

— Виктор Соболев, Лоранск, — поднял руку светловолосый. — Теперь ты. Кто будешь, откуда?

— Александр, — просто ответил я.

— Откуда? — спросил рыжий. — Какой род?

Я отправил в рот ложку каши, прожевал.

— Без рода.

Рыжий и брюнет переглянулись. Лица их изменились: интерес пропал, сменился чем-то средним между пренебрежением и непониманием. Рыжий отодвинулся чуть дальше, взял ложку, но смотреть на меня не перестал. Брюнет повернулся к нему, заговорил вполголоса — о каких-то общих знакомых, о событиях в Шуйске, о подготовке к экзаменам. Я не вслушивался.

Но третий, Виктор, не отодвинулся. Он сидел, смотрел, подавшись вперед: локти на стол, подбородок на сложенных пальцах. В глазах его горело восхищение, восторг, чуть ли не благоговение.

— Без рода? И получил особый класс?

— Получил.

— Это же… — он запнулся, подбирая слова, — это невероятно! Как тебе удалось?

— Протекторат рода Топтыгиных.

Виктор кивнул, но не отстал.

— Не знаю такой, это в каком городе? Как вы познакомились? Обычно не дают протекторат просто так. Ты что-то для них сделал? Или у вас родственные связи какие-то косвенные?

— Длинная история, — ответил я двумя словами на все его вопросы.

Он не понял намека. Или сделал вид, что не понял.

— А в твоем городе есть сильные маги? Ты же особый класс получил, значит, у тебя уровень выше среднего, и, наверное, учитель был достойный. На какой ты стадии? Сердце?

Я доел кашу, оставив в миске несколько кусков мяса и подливку. Поставил это Вирру. Для его размеров — это так, червячка заморить, но тут важнее был сам жест.

— А в каких техниках силен? У тебя топор, я видел. Это редкость — обычно с мечами ходят или с копьями. Тебя кто-то учил? Или сам?

Вопросы сыпались один за другим — быстрые, жадные. Я чувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не от самих вопросов — от того, как он их задавал.

Слишком много эмоций для простого любопытства. Слишком наигранно, слишком восторженно. Будто он играл роль, пытался казаться дружелюбным, но за этим что-то было.

Я поднял голову, посмотрел ему в глаза. Он не отвел взгляда, улыбался открыто, дружелюбно.

— Силен в разном, — ответил я сухо. — Учителя были.

— А протекторат — это надолго? Ты после учебы вернешься к себе или останешься в Вязьме?

Я поднялся из-за стола, забрал тарелку.

— Спасибо, наелся.

Виктор дернулся, будто хотел встать следом, но я уже развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Краем глаза видел, как он проводил меня взглядом, что-то сказал своим спутникам уже без следа улыбки на лице, но слов я не разобрал.

До отбоя оставался еще час. Я отнес тарелку к кухонному шатру, где рабочие собирали посуду, и направился к краю лагеря — подальше от палаток и костров.

Тренировка. Продолжаем. Вирр сидел рядом, следил за каждым движением. Но я видел — он рвется в лес. Уши дергались на каждый шорох, ноздри раздувались, втягивая запахи, которые тянулись оттуда. Он то ложился, то снова поднимался, перебирал лапами.

В лагере, среди сотен людей ему было тесно. Я опустил топор, подошел к нему, присел на корточки.

— Иди, — сказал я, кивнув в сторону леса. — Завтра к утру вернись.

Он поднялся, ткнулся носом мне в ладонь, лизнул запястье. Шерсть на загривке стояла торчком, глаза горели янтарем в свете далеких костров. Потрепал его за ухом, и в следующую секунду его уже не было — только тень мелькнула между деревьями и исчезла в темноте.

Я проводил его взглядом, потом поднял топор и вернулся к тренировке. Без Вирра рядом стало тише, только ветер шумел в кронах да где-то в лагере переговаривались участники. Я прошел еще три связки, остановился, прислушиваясь к себе. Мышцы гудели, дыхание было ровным. Продолжаем.

***

Для особого класса разбили три отдельные палатки. Две для парней, одна для девушек. Нас распределили по спискам, называя имена.

— Александр Червин, — назвал мое имя один из кураторов, сверившись с бумагой, — вторая палатка.

Я откинул полог, зашел внутрь.

Палатка была просторной, на пятерых. Раскладушки в ряд — узкие, с жесткими матрасами. Металлические ножки врыты в землю, поверх накинуты тонкие одеяла.

В углу — складной походный стол, на нем керосиновая лампа под стеклянным колпаком. Полотно палатки оказалось туго натянутым и не пропускало ветер, но от этого внутри было душновато.

На одной раскладушке уже сидел Виктор. Перед ним на одеяле аккуратно разложены вещи: запасная форма, сложенная ровной стопкой, три склянки с мутной жидкостью — эликсиры (судя по цвету — среднего качества), какие-то книги. Все разложено с такой тщательностью, будто он готовился к смотру.

При моем появлении он поднял голову, и лицо его расплылось в улыбке.

— А, Саша! — голос радостный, громковатый для палатки. — Мы с тобой в одной палатке. Повезло!

Я кивнул, не отвечая, прошел к свободной раскладушке — крайней, у стенки. Сбросил куртку, стянул рубаху, штаны, оставшись в нижнем белье. Форму сложил на табурет у изголовья, топор прислонил к стенке, чтобы был под рукой.

На двух других раскладушках уже лежали парни. Тот, что ближе к выходу, — плотный, с короткой стрижкой и тяжелым подбородком, — отвернулся к стенке и, кажется, спал или делал вид. Дальний — худой, с длинными светлыми волосами — перебирал в руках какой-то амулет, поглядывая на нас без особого интереса.

Виктор окинул их взглядом, потом снова повернулся ко мне.

— Завтра рано вставать — говорят, в восемь уже построение. Ты как, выспался в дороге? Я вот всю дорогу в экипаже продремал, а все равно спать хочется.

Я лег на раскладушку, подложил руки под голову.

Он не замолкал.

— Интересно, как экзамен будет проходить? Говорят, Зверей много в тамошних лесах. Ты уже охотился в реальных условиях? Я — нет, Зверей только на тренировках убивал.

— Пару раз, — сказал я, чтобы отвязаться.

— Серьезно? — Голос его стал еще оживленнее. — Сам? Или с кем-то?

— Сам.

— Это сильно.

Я не ответил. Он подождал, потом заговорил снова, чуть тише, но не сбавляя темпа:

— Завтра надо будет сразу уходить в лес, чтобы время не терять. Может, вместе пойдем? Вдвоем надежнее. Я на среднем Сердце, в техниках неплох, не подведу. Мы с тобой быстро найдем общий язык, я чувствую.

— Я один, — сказал я. — С волком.

— А, ну с волком тем более! Вместе мы быстрее Зверей выследим. Он чует, ты рубишь, я прикрываю. Идеально же.

Я помолчал. Внутри шевельнулось что-то неприятное, почти мерзкое.

— Не люблю работать в группе.

— Ну и зря. Вдвоем больше трофеев добудем. Да и безопаснее. Ты видел, сколько там участников? Кто-то может и отобрать добычу.

— Отберут — отберу обратно.

Виктор хмыкнул, но настаивать не стал. Зашуршал одеялом, перекладывая вещи.

На соседней раскладушке плотный парень заворочался, глухо кашлянул, показывая, что ему мешают. Виктор притих на несколько минут, потом снова:

— Саш? Ты спишь?

Я промолчал. Затем шорох — Виктор повозился, вздохнул.

— Ладно, завтра поговорим.

Он еще что-то бормотал под нос, но я не разбирал слов. Голос его стихал, переходил в шепот, потом в тишину.

Я лежал, глядя в стенку палатки. Мысли не уходили из головы.

Охота на Зверей — моя стихия. Здесь, в лесу, я был сильнее, чем на любом плацу. Но я не знал, что за Звери водятся у Стены. Не знал, с чем придется столкнуться. Те, кого я убивал в лесах под Мильском, были слабее.

Виктор — просто болтун или что-то большее? Слишком навязчиво пытался втереться в доверие. Задавал вопросы, ответы на которые можно было использовать. Но если бы он хотел выведать информацию, говорил бы осторожнее. Или, наоборот, дурачком прикидывался, чтобы его не воспринимали всерьез. В любом случае надо держаться от него подальше.

Закрыл глаза, заставляя себя дышать глубже, медленнее. Мысли стали путаться, терять связь. Карта, лес, Звери — все смешалось в тяжелую тягучую массу.

Я провалился в сон.

Завтра все начнется.

Глава 8

Проснулся с рассветом.

Солнце только начинало золотить верхушки палаток, когда я открыл глаза. Тело, привыкшее к лесным ночевкам, не нуждалось в долгой раскачке — я сел на раскладушке, потянулся, чувствуя, как мышцы приходят в тонус. Виктор и трое других спали, укрывшись одеялами.

Я бесшумно натянул форму, застегнул ремни, проверил топор. Вышел наружу, прихватив рюкзак.

Свежий воздух пах хвоей, костровой золой и утренней сыростью. От кухонного шатра тянуло дымком — рабочие уже разожгли печи, поставили котлы с водой. Пар поднимался в прозрачный воздух, таял на солнце.

Я прошел к месту, которое присмотрел еще вечером — за палатками. Разминка. Топор привычно тянул руку, давно став продолжением тела.

Спустя где-то полчаса из палаток начали выходить другие участники. Кто-то тянулся, кто-то сразу шел к кухне, кто-то стоял, оглядываясь. Я заметил Катерину — она вышла из своей палатки, одернула форму, поправила рапиру на поясе. Волосы собраны в тугой узел, лицо спокойное, сосредоточенное.

Наши взгляды встретились. Я кивнул — коротко, без вызова. Катерина смотрела секунду, потом недовольно фыркнула, отвернулась и пошла к столам, держа спину прямой. Вчерашний разговор о первом месте она не забыла.

Я пожал плечами, вернулся к тренировке. Ее дело.

Минут через тридцать, когда я заканчивал очередную серию ударов, почувствовал, что кто-то подходит. Не угрожающе — спокойно, открыто. Я опустил топор, обернулся.

Парень. Высокий, светловолосый, с открытым лицом и спокойными серыми глазами. На плече — синяя ткань без золотой нашивки, не из особого класса. Но когда я скользнул по нему духовным зрением, понял: средняя стадия Сердца. Ровное плотное свечение, без слабых мест. Для участника без протекции рода — впечатляющий результат.

— Илья, — представился он, протягивая руку. Ладонь сухая, хватка крепкая. — Хочешь поспарринговаться? Без оружия. Ты с топором хорош, но в рукопашке, наверное, не так часто тренируешься.

Я смотрел на него, оценивая. В голосе не было вызова, насмешки, желания проверить, кто сильнее. Только деловое предложение. И негатива я не чувствовал — Илья смотрел открыто, без подковырок.

— Откуда знаешь, что я с топором хорош?

— Видел вчера, когда выгружались. У тебя походка тяжелая, но руки держишь свободно. Значит, вес распределяешь правильно. К тому же топор у тебя непростой, я такие только у мастеров видел. Долго с ним работал?

— Уже месяца два как.

— И уже так двигаешься? — Он присвистнул, но без насмешки. — А ты, видно, сильный парень. Так что — давай?

— Давай, — сказал я.

Отошел к дереву, прислонил топор к стволу. Вернулся, встал напротив: ноги на ширине плеч, руки опущены. Илья занял стойку — низкую, устойчивую, с прикрытым корпусом. Вес на передней ноге, ладони раскрыты, пальцы чуть согнуты. Не боксерская стойка. Совсем не ударная. Я такого не видел раньше, наверное, никогда.

Я ждал, готовясь к первому движению.

— Ты первым начнешь или мне? — спросил он. Голос спокойный, без напряжения.

— Начинай.

Он кивнул и шагнул вперед.

Мы сошлись.

Я двинул первым — привычная прямая атака, корпус вперед, рука выстреливает в голову. Илья не стал встречать. Он сместился в сторону, скользнув будто тень, и я провалился в пустоту, теряя равновесие.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье — мягко, почти невесомо, но когда он дернул, я почувствовал, как меня тянет вперед, вниз.

Я уперся ногами, рванул руку, вырываясь силой. Илья отпустил, отступил на шаг, но не дал мне выпрямиться — снова нырнул под руку, перехватил локоть, повел корпусом, заставляя скручиваться.

Я сжался, пытаясь погасить инерцию, но он уже перехватил инициативу: его бедро уперлось мне в живот, плечо — в грудь, и я снова полетел, едва успев подставить руки.

Ладонь и предплечье приняли удар о землю. Трава примялась, из-под пальцев брызнула утренняя роса. Я перекатился через спину, вскочил.

Разница между нами была огромной. Среднее Сердце против моих Костей Духа — я был сильнее, быстрее, плотнее.

Но Илья не пытался соревноваться в силе. Он работал скоростью, гибкостью, техникой. Его захваты были обманчиво мягкими, перетекали один в другой без пауз, без рывков. Он не боролся с моей силой, а использовал ее, направлял, заставлял меня тратить импульс впустую.

Я двинул снова — на этот раз не прямо, а с заходом, пробуя охватить его корпус. Илья ушел вниз, проскользнул под рукой, и я почувствовал, как его пальцы сомкнулись на моей щиколотке. Рванул ногу, вырываясь, но он уже толкнул меня в бедро, и я снова потерял равновесие, едва удержавшись на одной ноге.

— Слишком долго тянешь, — сказал он, отступая на шаг. — Если противник не держит, ты теряешь равновесие.

Я выпрямился, отряхнул колени. Трава прилипла к мокрой от росы ткани, рубаха сбилась на плече.

Он был прав. С топором я не думал о равновесии — рубил, давил, не давал опомниться. Здесь, без оружия, без дистанции это не работало.

— Покажи? — попросил я. — Как не терять.

Он кивнул, подошел ближе.

— Когда тебя хватают, не тянись туда, куда тебя тащат. Переноси центр тяжести вниз. — Он присел, разводя колени шире плеч, корпус чуть наклонил вперед. — И не сопротивляйся силе напрямую. Используй инерцию. Если он тянет — толкай. Если толкает — тяни.

Он выпрямился, взял меня за запястье, потянул на себя. Я инстинктивно дернулся назад, и он тут же отпустил, заставив меня отшатнуться.

— Видишь? Я потянул, ты дернулся назад — и потерял опору. А если бы ты толкнул в ответ, когда я тяну… — Он шагнул, снова взял за запястье, потянул. На этот раз я рванулся вперед, и он едва удержался, отступив на полшага. — Вот. Уже лучше.

Мы снова сошлись. На этот раз я пытался повторять, но получалось коряво, непривычно. Я никогда не учился этому. А без оружия полагался только на кулаки. Здесь этого было мало.

Илья поймал меня на захвате, повел, и я, вместо того чтобы рваться, попробовал перенести вес, как он показывал. Не вышло: меня легко перекинули через бедро, и я рухнул на спину, сбив дыхание. Над головой качнулись ветки сосны, в лицо пахнуло сырой землей.

— Лучше, — сказал он, протягивая руку. — Но ты слишком напряжен. Расслабь плечи. Если ты зажат, тебя легче сдвинуть.

Я взял его руку, поднялся. В плече саднило, локти горели — непривычная нагрузка. Я растер предплечье, разминая мышцы.

— Откуда ты это умеешь?

— Борьба. Отец нанимал учителя, когда я был маленьким. Говорил, купеческому сыну полезно уметь падать. — Он усмехнулся, поправил сползшую рубаху. — Потом, когда магия проснулась, я думал, что это больше не понадобится. Оказалось, что зря.

— Учитель был хороший.

— Был. Старый солдат, в отставке. Говорил, что в рукопашке главное не сила, а умение ее направить. Я тогда не понимал. Думал, зачем мне это, если смогу ударить водяным лезвием с десяти шагов.

Он снова встал в стойку, приглашая.

— А теперь понял, что не всегда есть эти десять шагов.

Мы работали снова. Илья не насмехался, не давил. Он ловил меня, выкручивал, ставил в неудобные положения, но каждый раз объяснял, что я сделал не так. Как перенести вес, как уйти в перекат, как использовать его инерцию против него же.

Я запоминал. Мышцы начинали работать иначе: не с рывка, а плавно, перетекая из одного движения в другое. Когда он снова пошел на захват, я не дернулся назад, а шагнул вперед, толкнул его в плечо.

Он не ожидал такого быстрого прогресса, пошатнулся, и я, вспомнив его движение, попробовал подсечь ногу. Получилось неловко, он удержался, но я успел перехватить руку, заломить.

— Вот, — выдохнул он, выкручиваясь и отступая, — уже что-то.

У меня получалось все еще несравнимо хуже, чем у него, но я чувствовал, как тело запоминает. Где держать центр, как гасить инерцию, куда переносить вес.

— У тебя отличная физика, — сказал Илья, сбиваясь с дыхания. Он утер пот со лба, но не остановился. — Если добавить техники, будешь очень опасен. Ты раньше вообще без оружия работал?

— Кулаками, — кивнул я. — Но учился сам, в процессе.

— Похоже. У тебя ударная манера: вперед и давить. Если противник слабее, это работает. Если равный или сильнее — начинаются проблемы.

Он снова встал в стойку.

— Попробуем еще. На этот раз ты атакуешь, я защищаюсь. Но не силой — движением.

Кивнув, я шагнул вперед. Он ушел в сторону — я развернулся, поймал его за руку, потянул на себя. Он не стал сопротивляться, пошел за инерцией, и я, вспомнив его движение, попробовал перекинуть через бедро. Не вышло — он проскользнул, вывернулся, и я снова остался ни с чем.

— Почти, — сказал Илья. — Но ты опять напряг плечи. Расслабь их. Если ты зажат, я чувствую, куда ты двинешься.

Я выдохнул, заставляя плечи опуститься. Снова шагнул, снова захват. На этот раз не тянул, а толкнул, и он, не ожидая, отступил на шаг. Я шагнул следом, перехватил локоть, завел руку за спину. Он попробовал вывернуться, но я уже держал, вложив в захват вес.

— Хорошо, — сказал он, похлопывая меня по плечу свободной рукой. — Отпускай.

Я разжал пальцы. Илья отступил, растирая локоть, но улыбался.

— За утро ты больше выучил, чем я за неделю. Тебе бы тренироваться с кем-то, кто в этом разбирается. Я, конечно, многое знаю, но далеко не мастер.

— Покажешь, что знаешь? — спросил я.

— Если хочешь. Мне самому не помешает практика.

Он хотел сказать еще что-то, но в этот момент со стороны кухни донесся звон — рабочие били в гонг, созывая на завтрак. Илья обернулся на звук, потом снова посмотрел на меня.

— Поедим? Потом продолжим, если время будет.

Да, пора. В животе урчало, в горле пересохло — утренняя тренировка дала о себе знать. По пути к столам я думал о том, что сегодняшнее утро дало мне больше, чем месяц одиночных занятий в лесу.

Мы пошли к умывальникам — длинным деревянным желобам с водой, устроенным у задней стенки кухонной палатки. Походные душевые кабинки стояли рядом, сколоченные из свежих досок, пахнущие смолой, с брезентовыми пологами, завязанными на веревки.

Я зашел в одну, скинул рубаху, сапоги, штаны. Вода была холодной, родниковой — она смывала пот, усталость, напряжение. Я стоял под струей, чувствуя, как тело остывает, мышцы расслабляются.

Когда вышел, натягивая сухую рубаху из рюкзака, Илья уже ждал. Он успел переодеться: вместо промокшей формы на нем была серая льняная рубаха — простая, без нашивок.

— Идем завтракать, — сказал он. — Я познакомлю тебя с ребятами.

За столом нас было пятеро. Илья сел рядом со мной, напротив — двое парней, которых я видел в общем строю. Один коренастый, с круглым лицом и быстрыми глазами, коротко стрижен, на скуле свежий порез — видно, брился наспех. Представился Глебом. Второй — высокий, худой, с длинными руками, которые он держал перед собой, будто боялся задеть соседей, назвался Ефимом. Говорил мало, слушал больше, кивал.

Третий подошел позже, с тарелкой в руках, осторожно лавируя между скамьями. Его я заметил еще на плацу: держался отдельно, не лез в чужие разговоры, но и не выглядел затравленным. Из Шуйска, обычная купеческая семья, никаких связей, никакого протектората. Его звали Михаил.

— А ты откуда? — спросил Глеб, накладывая себе кашу. Говорил быстро, будто торопился. — Говорят, из Мильска? Это который в Морозовской волости, да?

— Да.

— И как ты попал на экзамен? — Михаил отправил в рот ложку каши, смотря на меня с любопытством. Жевал медленно, не торопился.

— Протекторат рода Топтыгиных. Мы, скажем так, помогли друг другу, — сказал я.

Они переглянулись. Глеб открыл рот, чтобы спросить еще, но Илья качнул головой — еле-еле, но я заметил. Глеб замолчал, снова взялся за кашу.

Разговор потек дальше. Об экзамене, о том, какие Звери водятся у Стены. Глеб слышал от знакомых, что там есть целые стаи волков уровня Роста Духа. Ефим говорил, что главное — не лезть в глубину, держаться ближе к лагерю. Михаил молчал, слушал, кивал. Иногда вставлял короткие замечания — о том, что слышал от отца, у которого есть знакомые среди охотников.

Я отвечал коротко, но не уходил от вопросов. В отличие от Виктора, эти четверо были готовы сначала что-то рассказать сами, а уже потом задавать вопросы, и это подкупало.

Рассказал, что в окрестностях Мильска тоже водятся Звери, что охотился там не раз. Не уточнял — на каких. Они не спрашивали. Глеб спросил, тяжелый ли топор. Я сказал, что привык.

Разговор шел легко, без напряжения. Чувствовалось, что они принимают меня как равного. Не дворяне, не особый класс — просто участники, которые тоже хотят пройти экзамен. И которым, как и мне, нужно набирать баллы.

После завтрака были сборы.

Лагерь сворачивали с привычной слаженностью. Рабочие снимали палатки, складывали столы, грузили ящики в грузовые экипажи. Участников распределяли по местам. Я занял место у окна в головном экипаже, Вирр, вернувшийся почти перед отъездом, прыгнул следом, устроился на сиденье за мной, положив морду на спинку.

Экипаж тронулся. За окном снова поплыли деревья — сначала редкие, потом гуще, смыкаясь в сплошную стену. Экипаж набрал ход. Лес сменился полем, потом снова пошел лес.

В час дня — короткий привал.

Экипажи остановились на лесной поляне. Снова никакой полноценной готовки, но бутерброды все еще были отменного качества и вкуса, да и на этот раз все-таки расставили столы, так что жаловаться было не на что.

Взяв пару бутербродов, я нашел глазами Вирра. Волк лежал в тени экипажа, положив голову на лапы, но уши держал настороже, поворачиваясь на каждый звук. При моем приближении поднял голову, ткнулся носом в ладонь.

— Есть хочешь?

Он дернул ухом. Я кинул ему один из бутербродов. Вирр поймал на лету, сжевал, снова улегся, но теперь смотрел на меня, ожидая добавки. Бутерброды были не под счет (каждый мог взять, сколько захочет, пока не кончатся), так что мне было не сложно и не жалко сходить еще за одним.

Потом собрались, погрузились, двинулись дальше. К пяти часам экипажи въехали в большой лагерь.

Его окружал высокий частокол из толстых бревен, заостренных сверху. Бревна плотно пригнаны друг к другу, кое-где видны следы свежей смолы — недавно обновляли.

Ров перед ним, сухой, с кольями на дне. Смотровые вышки по углам, на каждой — часовые с магическими винтовками. Над воротами — флаг с гербом Громовых. Полотнище висело неподвижно, ветра не было совершенно.

Это была одна из баз защитников Стены. Тех, кто занимался зачисткой территорий от Зверей.

Экипажи остановились, двери открылись. Участники выходили, оглядываясь. Кто-то присвистнул, увидев частокол, кто-то переговаривался вполголоса, указывая на вышки. Я вышел последним, Вирр шел рядом. Волк принюхивался, водил мордой из стороны в сторону, но не рычал.

Нас выстроили на плацу. Участники заняли места, выровнялись по шеренгам. Я встал во втором ряду, глядя прямо перед собой.

У казарм в стороне стояли военные. Форма поношенная, но чистая, сапоги начищены. У некоторых на поясе — короткие мечи, у одного — пистолет духа.

Они смотрели на нас недружелюбно. Я чувствовал их взгляды, скользящие по строю, по синей форме, по молодым лицам. Пренебрежение читалось в осанке, в том, как они переговаривались вполголоса, кивая в нашу сторону. Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой.

«Сопляки», — вот что они, скорее всего, думали. Что ж, в отношении большинства из нас вполне заслуженно.

Я стоял не двигаясь, смотрел прямо перед собой. Вирр прижался к ноге, но не рычал. Только уши настороже, и шерсть на загривке чуть приподнята.

Спустя минут пятнадцать из дверей главного шатра вышла Елена Громова, уходившая туда, очевидно, сообщить о нашем прибытии. За ней — мужчина в военной форме, с жестким лицом и седыми висками. Форма на нем была такая же, как у остальных, но держался он иначе — спина прямая, голова чуть приподнята. На поясе — тяжелый палаш в простых ножнах.

По тому, как он стоял, как смотрел на строй, было ясно: он здесь главный. И не просто тот, кто командует по должности, а тот, кого слушаются потому, что за его спиной годы, опыт, сила.

Елена встала рядом, чуть позади, жестом приглашая его вперед.

— Борис Громов, — представила она. — Глава этого лагеря.

Я включил духовное зрение. Аура Бориса была плотной, ровной — Второй Круг. Не такие мощные, разумеется, как круги Елены, но заметно четче, чем у Рената Топтыгина. Борис шагнул вперед, обвел взглядом строй.

— Слушайте внимательно, — сказал он ровно, без эмоций. — Говорить буду один раз.

Он прошелся вдоль строя — не спеша, заложив руки за спину. Сапоги ступали по утрамбованной земле глухо, мерно. Я следил за ним краем глаза, не поворачивая головы.

— Для начала скажу самое важное! Экзамен, который вы будете проходить, максимально приближен к реальным боевым условиям. За вами никто не будет присматривать, никто не придет к вам на помощь, если окажетесь в сложной ситуации, никто не спасет вас от смерти. Кто-то может сказать, что это жестоко. Но, во-первых, вы уже не дети. У вас есть как полное право поступать в соответствии со своими решениями и желаниями, так и ответственность принять последствия этих решений и желаний. Во-вторых, мы тут занимаемся отбором не в институт благородных девиц. Каждый из вас, кто поступит в Вяземскую Академию, после выпуска будет обязан отслужить несколько лет на Стене. И лучше проверить ваш дух и силу воли сейчас, в этих относительно безопасных лесах, чем потом, когда от вас будут зависеть жизни подчиненных, выяснить, что вы — трус и тряпка!

Он ненадолго замолчал, внимательно нас оглядывая, проверяя реакцию на слова.

— И в-третьих, условия для базового прохождения экзамена на самом деле настолько просты, что, чтобы выполнить минимум, никому из вас не придется рисковать жизнью по-настоящему. Тех, кто пришел сюда просто получить проходной балл, смерть может настигнуть только потому, что они идиоты. А идиотам лучше лежать в земле! Если кто-то не согласен с моими мыслями и такими правилами экзамена, вы можете остаться в лагере на ближайший месяц. Обещаю, тут вас никто не тронет. Экзамен будет провален, но вы останетесь живы, это ли не чудо?! Тех же, кто готов хоть немного рискнуть ради шанса на лучшую жизнь, я радушно приветствую!