Пламенев. Книга V

Глава 1

Трактир в это время дня был почти пуст. За стойкой пожилая женщина с тугой седой косой пересчитывала глиняные кружки, расставляя их по полкам. Я прошел мимо, кивнув ей, и направился через коридор к потайной двери. Она была приоткрыта на палец.

Кабинет Червина. Он сам сидел за своим массивным столом, уставясь в разложенные бумаги. Свет лампы падал на его лицо, подчеркивая глубокие морщины у рта и темные круги под глазами. Пустой рукав был аккуратно подвернут и пристегнут к плечу обычной булавкой.

Он поднял взгляд, когда я вошел.

— Нормально все? — поинтересовался он. — Думал, еще день проспишь.

— Выспался, — ответил я, закрыв дверь.

Я подошел к столу, но не сел. Стоял, глядя на него и на разбросанные бумаги — отчеты столбиками, списки с пометками, долговые расписки с печатями. Финансы. Система Ратникова.

— Я хочу его убрать, — сказал прямо, без предисловий. — Он послал убийцу на празднике — это было мерзко, но я стерпел. Но теперь он и его люди стреляли в меня из винтовок на рейде. Это уже не конкуренция. Это объявление войны.

Червин отложил перо. Он изучал мое лицо, будто сверял с каким-то внутренним образцом.

— Думаешь, я не хочу его убрать? — вздохнул он. — Он мне почти как сын был. Думал, его наследником сделаю, позицию передам. Но власть его испортила. Ноль уважения, ноль внимания к моим советам и словам. Пока я во главе, мне удается сдерживать его порывы и амбиции на одних только фальшивках. Но если бы я передал ему Руку, банда за несколько лет превратилась бы в гадюшник вроде Хвоста, где не гнушаются ничем. Так что теперь он как ржавый гвоздь в балке. Но этот гвоздь пока держит половину крыши. Почти все деньги идут через него и его людей. Все связи с поставщиками, с чиновниками в управе, с теми же Топтыгиными. Я имею в виду «официальные» связи, — он показал пальцами кавычки, — не что-то вроде того, что между мной и Игорем. Выдернем гвоздь — крыша просядет, а то и рухнет. А через неделю, может, две — война с Воронами. Идти туда россыпью, без общей казны и снабжения — самоубийство. Всех порежут поодиночке, как ягнят.

Мы смотрели друг на друга. Он говорил то, о чем я уже сам додумался. Это было хорошо. Значит, я понимал все правильно.

— Значит, убирать его нужно так, чтобы крыша не просела, — сказал я. — Просто заменили гвоздь.

Червин усмехнулся беззвучно, только уголок его рта дернулся вниз.

— У тебя уже есть мысли, насчет нового «гвоздя»?

— Не гвоздь. Опорная балка, — поправил я. — У меня есть отряд. Маленький, но свой. И теперь будет история про лиса. Этого хватит, чтобы ко мне пошли люди. Не только из чужих банд или просто с улицы. Из тех, кто сейчас топчется между тобой и Ратниковым, тоже могут прийти впечатленные. И даже из его собственной стаи.

Червин откинулся на спинку кресла. Посмотрел в закопченный потолок, будто прикидывал шансы.

— Слух про охоту уже гуляет. Пудов, я слышал, языком молотит без устали. И про то, что тебя преследовал Зверь через весь лес, и про то, что Топтыгины выудили его тушу из реки, и про все остальное. Что Олег за тобой гонялся вместе с людьми Лисицына — тоже. Я постарался именно эти слухи прижать. Как бы это ни было мерзко мне самому, нам сейчас нужна хотя бы видимость единства. Но для многих это сигнал. Сигнал, что Ратников тебя боится. На фоне этого его люди действительно могут подумать о смене лидера.

— Значит, нужно этот сигнал усилить, — сказал я. — Пустить слух, что я набираю людей в свой личный отряд. Что мне нужны сильные. И что тем, кто ко мне перейдет, я гарантирую крышу. И забуду все старые обиды. Конфликты с тобой, со мной, неважно какие — все останется в прошлом. Чистый лист.

Червин медленно кивал, его взгляд стал острым и деловым.

— Может сработать на молодых, на голодных, на тех, кто у «Лисьего Хвоста» или у Ратникова уже уткнулся в потолок, но хочет роста. Они увидят в тебе лифт. Особенно если все сделать «официально», с моего одобрения. Официальное заявление. Не просто пацан набирает дружков. Мой сын собирает личную гвардию, не зависящую от Червонной Руки напрямую, но связанную с ней подобием кровных уз.

— Именно, — согласился я. — Ты даешь имя и авторитет. Я даю силу и перспективу. Ратникову останется только бухгалтерия и старики, которые дрожат за свое теплое место.

— Риск, — сказал Червин, постукивая костяшками пальцев по столу. — Он может ударить первым. Поняв, что ты переманиваешь его людей. Удар в спину — его любимый прием.

— Он уже бьет, — парировал я. — И бьет исподтишка, потому что открыто на меня пойти не может. Но после истории с лисом и провала на рейде его авторитет затрещит по швам. Если мы сделаем все быстро и четко, он не успеет собраться для серьезного удара. А если и сорвется и ударит открыто… — Я посмотрел на свои руки, сжал кулак. Сухожилия напряглись под кожей, но движения были плавными, без рывка. — У меня теперь сил хватит, чтобы принять его удар и сломать ему руку. В прямом смысле.

В кабинете наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием лампы. Червин смотрел на меня долгим, взвешивающим взглядом. Искал следы сомнения, мальчишеской горячки, незрелой бравады. Не нашел.

— Ладно, — выдохнул он наконец, проводя ладонью по щетине на щеках. — Будет по-твоему. Я сегодня же поговорю с определенными людьми. Через пару дней весь Мильск будет знать, что Александр Червин набирает себе личный отряд. И что двери открыты для всех, кто хочет силы и роста. Без оглядки на прошлые косяки.

— И что отбор будет жесткий, — добавил я. — Я беру не всех подряд. Только тех, кто действительно чего-то стоит. От своих прошлых критериев я не отступлю.

— Это только подогреет ажиотаж, — кивнул Червин, и в его глазах мелькнул огонек азарта. — Все захотят доказать, что они — лучшие. Хорошо. Работаем. Ты готов к тому, что под твоими дверями начнут толпиться просители, как нищие у храма?

— Готов. Тем более я все равно не станут их принимать лично. Ладно, спасибо еще раз, Иван Петрович. Пойду, поговорю со своими ребятами. Им тоже нужно знать новый план.

***

Из кабинета Червина я прошел вглубь здания, мимо кухни. Оттуда несло запахом жареного лука, тушеной баранины и черного хлеба — готовили обед для своих. Поднялся на второй этаж.

В «Косолапом мишке» в теории предполагалось и заселение гостей, что позволяло завозить в трактир куда больше материалов и всякого скарба, не привлекая внимания. Но по факту почти все комнаты были заняты бойцами банды, по тем или иным причинам.

Вот и сейчас самая большая комната была оккупирована ребятами из моего отряда. Остановившись у двери, прислушался. Из-за нее доносились приглушенные голоса, смех, затем чей-то возглас: «Да брось ты, сюда не влезет!» и глухой удар кулаком по дереву. Я толкнул дверь.

Комната оказалась просторной, с не слишком высоким потолком, но зато несколькими окнами. Вдоль двух стен стояли койки, посередине — большой грубый стол, за которым и сидели мои ребята. Они играли в карты на столешнице, испещренной надрезами и пятнами.

Когда я вошел, все замерли, карты в руках застыли. Потом стулья заскрипели, отодвигаясь.

— Саш! — первым сорвался с места Слава. Он был ближе всех к двери. Его лицо, все еще бледное и осунувшееся от раны и, возможно, от переживаний за сестру, расплылось в широкой улыбке. Он не обнял меня, а с силой хлопнул по плечу, и его ладонь была твердой и шершавой. — Жив! Черт, а мы, когда в Мильск возвращались, всерьез думали, что тебя Ратников или Топтыгины на запчасти разобрали…

— Думали, Ренат Топтыгин из тебя коврик для прихожей сделал, — продолжила Зина.

Она сидела на краю нижних нар. Ее забинтованная нога сразу бросалась в глаза, но Червин вроде сказал, что угрозы непоправимой травмы нет. Улыбка была слабой, усталой, но искренней. Взгляд — спокойным и оценивающим.

Подошли остальные — Петр, Семен, Нина. Дима отстал: он стоял чуть позади, переминаясь с ноги на ногу, и его круглое, обычно добродушное лицо было серьезным и напряженным.

— Саша, — кивнул Петр. Его взгляд быстро скользнул по мне, от головы до ног, оценивая мое состояние. — Рассказывай про лиса. Правда, что ты его один уложил?

— Правда, — сказал я, проходя к столу. Снял со свободного табурета чью-то поношенную куртку и сел. Спина уперлась в стену. — Но не сразу. Сначала Ратников с Алексеем и их людьми попытались меня в озере утопить. Потом лис меня почти догнал. Пришлось с ним в реку прыгать. А там уже… разобрались. В воде у него было меньше преимущества.

В комнате повисло молчание. Они переглядывались, шокированные этими новостями. О том, что я наврал, похоже, ни один из них даже не подумал. Это было приятно.

— Вот это да… — протянул Семен, почесывая щетину на щеке. Он посмотрел на свои руки, сжал кулак. — Значит, вот какой у нас все это время был командир…

Остальные начали восторженно поддакивать. Еще приятнее было то, что ни в одном из их комментариев не слышалось фальши или попыток подлизаться. По крайней мере, я честно попытался нечто такое найти, поскольку предательство Коли заставило начать куда серьезнее относиться к тому, какими людьми я себя окружаю. Но ничего не почувствовал.

Будто уловив мой настрой, Дима выступил вперед. Он сглотнул, его пальцы теребили край рубахи.

— Саш… насчет Коли. Я… я не знал, что он так… что он струсит и сбежит. Мы с ним с детства знались. С одной улицы. Я думал… что он будет за нас горой, как и я за него всегда был… Прости.

Он не смотрел мне в глаза, уставился в пол.

— Ты за него не отвечаешь, — сказал я четко, чтобы слышали все. — Каждый сам делает выбор. Коля выбрал бежать. Его больше нет в отряде. Точка. Твоя вина только в том, что ошибся в человеке. С кем не бывает. Просто смотри лучше в следующий раз.

Дима поднял голову, в его глазах было облегчение, смешанное со стыдом.

— Спасибо… Я больше не…

— Закрыли тему, — оборвал я. — Теперь о будущем. Скоро война с «Сизыми Воронами». Червин говорит — через неделю-две, не больше. Я хочу, чтобы наш отряд в этой войне был на передовой. Потому что потом будет только сложнее. Но для этого нужно усилиться. Всем. Пока убегал от Лиса, я сумел добыть со дна озера, возле которого он обитал, особые водоросли. Это крайне мощные духовные травы, по идее мощнее, чем все, что могли присвоить себе Топтыгины или другие банды. Половину я отдал отцу, но на другую половину мы договорились, что он перегонит в эликсиры лично для вас шестерых. Этого хватит, чтобы стать сильнее, и намного.

В комнате снова стало тихо, но теперь это была тишина напряженного внимания. Они смотрели на меня совершенно круглыми глазами, явно не до конца уверенные в реальности происходящего.

— Ты… ты правда их для нас добыл? — тихо спросила Зина.

— Для отряда, — поправил я. — Мы — команда. Вы прикрывали мне спину на рейде. Зина, ты из-за меня под пулю попала. Остальные остались со мной, когда против оказался превосходящий противник, хотя могли сбежать, как Коля. Это не подарок. Это благодарность и вклад. В нашу общую силу. Чтобы в следующей драке мы были не просто выжившими, а победителями.

Семен первым нарушил молчание. Он ударил ладонью по столу так, что карты подпрыгнули.

— Черт возьми, Саша, это чертовски круто. Я с тобой. До конца. Куда скажешь — туда идем. На Ворон, на Топтыгиных, хоть к самому императору, если надо.

— И я, — тут же сказала Нина, ее подбородок дернулся вверх. — Мне есть что доказывать. И перед тобой, и перед самой собой.

— Мы с сестрой тоже, — добавил Слава, обняв Зину за плечо. — За своих, как Дима сказал, горой встанем.

Петр просто кивнул, но по его сосредоточенному лицу было видно — вопросов нет, сомнений тоже.

Дима выпрямился во весь свой невысокий рост.

— Я отработаю. За себя и за того подлеца. Слово даю. На войне не подведу.

— Хорошо. Значит, готовимся. Эликсиры будут через пару дней. А пока отдыхайте, восстанавливайте силы. Зина, следи за ногой. Еще новость: скоро начнется набор новых людей в отряд. Всемером мы на войне мало что сделаем. И я хочу, чтобы вы, моя «старая гвардия», не потерялись на фоне остальных. Так что будьте готовы.

***

Я вышел из трактира на залитую полуденным солнцем улицу. Городской гвалт ударил по ушам: крики разносчиков, скрип колес, дробный стук копыт по булыжнику.

Я на секунду зажмурился, давая зрению и слуху настроиться. В голове был четкий план: проверить ребят, обсудить тактику с Червиным — сделано. Теперь следующее. Аня.

Внутри лавки Тимофея пахло пылью, льняным маслом и железом. За прилавком, уставленным коробками и свертками, стоял сам хозяин в черных нарукавниках. Он что-то записывал в толстую книгу и поднял на меня взгляд через очки в стальной оправе.

— Саша! А я думал, ты в отъезде надолго.

— Вернулся раньше, — коротко сказал я. — Аня здесь? Хотел повидаться.

Лицо Тимофея смягчилось, но озабоченность не ушла, лишь отступила на второй план.

— Дома. Наверху. Простудилась, бедолага. Вчера весь день на рынке в дождь простояла, новую партию льна выбирала. Ответственная, но дурочка та еще, конечно. Сегодня с утра температура, кашель. Лежит, пьет чай с медом.

— К ней можно?

— Конечно, — кивнул Тимофей. — Иди наверх. Дверь в квартиру не заперта. Посиди с ней, если время есть. Ей, думаю, будет приятно. Да и мне спокойнее, если не одна там.

— Хорошо, — сказал я.

Лестница на второй этаж была узкой, крутой, ступени протерты до гладкости. Дверь в квартиру действительно была приоткрыта. Я толкнул ее, вошел в небольшую прихожую с вешалкой для верхней одежды, а оттуда — в главную комнату.

Она была уютной и просто обставленной: крепкий дубовый стол, пара венских стульев, шкаф для посуды, массивная печка в углу. Другой угол комнаты был отгорожен от остального пространства тонкими стенками, явно поставленными уже много позже постройки дома и обустройства квартиры. Там находилась комната Ани.

Из-за двери донесся слабый, надсадный кашель.

— Пап? — Голос Ани был хриплым, глухим от заложенности.

— Нет, это я, — сказал, подходя к двери.

Я вошел в комнатку. Аня лежала, укутанная в два шерстяных одеяла, хотя в комнате было душно от натопленной печки. Ее лицо было бледным, нос покраснел и слегка опух, глаза блестели от жара. Волосы, обычно аккуратно собранные, растрепались по подушке. Увидев меня, она широко, по-детски улыбнулась, и это на мгновение согнало с ее лица следы болезни.

— Саша… Ты пришел.

— Пришел, — сказал я, садясь на простой табурет у кровати. — Слышал, ты разболелась. Как себя чувствуешь?

— Пустяки. — Она попыталась приподняться на локте, но сразу глухо и болезненно закашлялась снова. — Просто голова тяжелая, и все тело ломит.

Я положил ладонь ей на лоб. Кожа была горячей и влажной от пота.

— Температура есть. Воду пьешь?

— Пью, — она кивнула на глиняный кувшин с водой, стоявший на тумбочке рядом. Он был почти полон. — Скучно просто так лежать. Ничего делать не могу.

— Значит, буду тебя развлекать, — сказал я. Взял кувшин, наполнил стоявшую рядом жестяную чашку. — Пей. Не большими глотками, а маленькими.

Последующие несколько часов прошли тихо, почти молчаливо. Я заставлял ее пить воду каждый раз, как она просыпалась, давал травяные отвары, которые Тимофею сделал знакомый лавочник-аптекарь. Сходил на кухню, взял свежего ржаного хлеба и банку малинового варенья — заставил съесть хоть пару ложек с хлебом. Менял прохладные, смоченные в воде тряпицы на ее лбу, когда жар, казалось, снова накатывал.

Она дремала урывками, а я сидел рядом, глядя на пламя в печи, слушая ее неровное дыхание и хриплый кашель. Когда Аня не спала, мы болтали, но она не могла долго говорить из-за боли в горле, так что в основном что-то рассказывал я.

В голове параллельно крутились мысли. Если температура не спадет к вечеру, нужно будет искать настоящего лекаря, а не просто лавочника-травника. У Червина наверняка найдутся подходящие связи. Нужно будет спросить у Марка или у самого Червина, если станет хуже.

Благо часам к трем жар пошел на спад. Аня проснулась с более ясным взглядом, хотя слабость еще висела на ней, делая движения медленными и вялыми.

— Спасибо, — прошептала она, пытаясь улыбнуться. — Мне уже лучше. Голова не так раскалывается.

— Хорошо, — сказал я и посмотрел в маленькое запыленное окно. Солнце уже начало клониться к крышам напротив. Мне пора было идти. Вирр ждал в лесу, и я должен был его проведать после возвращения из рейда. — Тогда я пойду, еще дела есть.

Аня кивнула, понимая. Но не отпустила мою руку, которую держала все то время, когда не спала. Ее пальцы были тонкими и все еще горячими.

— Саша… — начала она, потом замолчала, словно собираясь с мыслями. Ее взгляд стал серьезным. — Правда, что ты просто сын трактирщика?

Глава 2

Вопрос повис в душном, пропахшем лекарственными травами воздухе комнаты. Я почувствовал, как мышцы спины и плеч непроизвольно напряглись.

— А кто же еще? — спросил, делая лицо максимально нейтральным, как учил Звездный: ничего не выдавать, пока не поймешь, что именно противник знает.

Она посмотрела мне прямо в глаза. И в ее взгляде не было испуга, недоверия или осуждения.

— Я случайно услышала… неделю назад, разговор двух покупателей, когда отец на складе был. Один из них рассказывал, что у главы банды Червонной Руки, которая в твоем «Косолапом мишке» — постоянные клиенты, появился сын, молодой да ранний, который всех на уши ставит. Я не была уверена, но то, как ты пропадаешь, шрамы твои, деньги, которые ты то и дело показываешь, сила… Я мало что знаю, но вряд ли у простого сына трактирщика может быть сила Сбора Духа. Тот самый сын — это ты, да?

Я не отвечал несколько секунд. Варианты проносились в голове со скоростью молнии. Солгать сейчас, нагло и уверенно? Сказать, что купец спьяну спутал или сболтнул лишнего?

Но она смотрела слишком прямо. Она уже сопоставила факты: мои частые отлучки, связи, манеру держаться. Она уже решила для себя. Ложь сейчас будет не просто ошибкой, а оскорблением.

— Да, — сказал тихо, но четко. — Это я. Что… — я запнулся, — что ты по этому поводу думаешь?

Ждал от нее отвращения, страха, просьбы уйти и никогда не возвращаться. Но Аня лишь вздохнула, и в ее вздохе была досада, а не разочарование.

— Мне все равно, Саша. Правда. Папа говорит, в наше время каждый выживает как может. Кто торгует, кто ремесленничает, кто… силой и связями промышляет. Мне не нравится только… что ты врал. Прямо в глаза.

— Я врал, чтобы обезопасить тебя, — сказал я жестко, как отрубая. — Знания о таком — это опасность. Чем меньше ты знаешь, чем дальше от тебя вся эта грязь, драки и разборки, тем лучше. Тем больше шансов, что она к тебе не прилипнет. И прости, но я не могу пообещать, что больше никогда не совру. Моя жизнь сейчас… она такая. Но я могу пообещать, что никогда не совру о своих чувствах к тебе. Они — настоящие. Все остальное… это просто обстоятельства.

Она смотрела на меня, и постепенно грусть в ее глазах растаяла, сменившись тем же спокойным принятием. Потом медленно, преодолевая слабость, она приподнялась на подушках.

Рука, легкая и горячая, потянулась к моей щеке. Она притянула мое лицо ближе и мягко, по-детски нежно поцеловала в губы. Ее губы были сухими и горячими от жара.

— Я знаю, — прошептала, отстраняясь и снова опускаясь на подушку. — Иди. Делай свои дела. И будь осторожен.

Я встал. В голове был легкий, непривычный шум, как после глухого удара. Кивнул, не в силах найти нужных слов, развернулся и вышел из комнаты, стараясь не оборачиваться, чтобы не увидеть, как она снова закрывает глаза от усталости.

Неожиданно мне в спину донеслось:

— На самом деле то, что ты бандит, даже как-то будоражит…

Я резко развернулся, но Аня уже отвернулась к стене и накрылась одеялом с головой. Похоже, сама была максимально смущена тем, что сказала. Усмехнувшись, вышел из комнаты, спустился по лестнице, прошел через лавку, не глядя на Тимофея, который что-то говорил приказчику, и вывалился на улицу.

Вечерний прохладный воздух ударил в лицо, но не смог рассеять странное, теплое оцепенение, оставшееся от ее поцелуя и последних слов.

Тряхнул головой, заставляя мысли вернуться в практичное русло. Сейчас не время для этого. Не время размягчаться. Нужно двигаться. Я резко повернул от лавки и, заскочив домой, быстрым шагом направился к городским воротам.

Дальше — в лес. К Вирру.

Выйдя за городские ворота, свернул с наезженной дороги и углубился в знакомый подлесок. Свист, которым я звал Вирра, — короткий, высокий, — сорвался с губ сам собой, почти рефлекторно.

Умный Зверь с какого-то момента будто бы начал чувствовать, когда я собираюсь его навестить, появляясь в ответ на зов всего минут за пятнадцать-двадцать. И этот раз не стал исключением.

Не успел я зайти и на пару километров в лес, когда справа зашуршали кусты и ко мне выскочил здоровенный черный волк. Он издал низкое, радостное ворчание где-то в глубине груди, сделал несколько быстрых, почти скользящих прыжков по опавшей листве и уперся холодным, влажным носом мне в ладонь, тычась и фырча.

— Привет, — сказал я, проводя рукой по его густой, плотной шерсти на загривке.

Под пальцами чувствовалась упругая мускулатура. Его движения были стремительными, почти неслышными, с плавными переходами из стойки в стойку. Сила в них чувствовалась четко — уровень средних Вен Духа, не меньше. Он рос достойным своей матери.

Впрочем, ему бы тоже было неплохо вырасти в силе поскорее.

Я не взял его с собой на рейд, во-первых, потому, что в общей кутерьме был крайне высок шанс, что кто-нибудь нападет на него просто по ошибке, и во-вторых, потому, что кто-то из Топтыгиных мог бы провести параллели с черной волчицей, которая, как я знал, официально была виновна в моей «смерти».

И сейчас было очевидно, что я сделал правильно, оставив его дома. Но не собирался и дальше просто прятать его в лесу в окрестностях Мильска. Как минимум на предстоящей войне с Воронами хотелось, чтобы Вирр был со мной.

По сравнению с людьми Звери прогрессировали куда медленнее, но только если прогресс был естественным. Для накопления, например, силы начального Сердца просто по мере взросления и роста им могли понадобиться десятки лет.

Однако, с другой стороны, Звери были менее привередливы в том, из чего брать энергию для развития. Маги не могли поглощать Дух из плоти Зверей, он для них был ядом, для меня были бесполезны духовные травы и эликсиры. А вот Звери могли прекрасно жрать и то, и другое, и засчет этого прогрессировать ударными темпами.

Так что Вирру, возможно, можно будет попробовать скормить один из эликсиров, что создадут из добытых мной водорослей. Помимо этого, надо начать снабжать его богатым Духом мясом Зверей — благо сейчас, после рейда, этого добра на рынке должно быть даже с избытком.

Мы провели вместе несколько часов. На этот раз я не стал оставаться на ночь в лесу и не стал забирать его с собой в город. Мы даже не охотились. Просто немного поносились по лесу, в процессе чего я успел почти полностью освоиться с новой силой, а Вирр явно немало удивился тому, что его человек теперь может бегать на двух ногах быстрее, чем он на четырех.

Под вечер, когда солнце уже начало уходить за горизонт, мы выбрались на поляну у ручья. Вирр лег в прохладной тени под елью, высунув длинный розовый язык, но его уши оставались торчком, а прищуренные глаза бдительно следили за малейшим движением в окрестностях.

Я встал в центре поляны, закрыл глаза на секунду, вызывая в памяти мысленный образ страниц из четвертой главы книжечки Звездного. Позы там становились все более неестественными, требующими не просто гибкости — ее у меня теперь было с избытком, — а специфического, почти болезненного статического напряжения глубоких слоев мышц и сухожилий.

Из-за того, что прорыв на среднюю стадию Костей Духа прошел не естественным образом, а под давлением камня Духа Зверя, эти позы еще не стали для меня привычны так же, как предыдущие. Но благодаря достигнутой стадии пройти с первой до шестнадцатой позиции оказалось не так уж и сложно. Особенно с учетом того, что уже завершенные позы не нужно было удерживать подолгу.

И вот, следующий рубеж. Семнадцатая поза четвертой главы. Вообще, на нее должно уйти больше пяти часов, так что я в любом случае не собирался даже пытаться ее завершать сейчас. Но мне было интересно, насколько моих личных резервов энергии хватит для ее поддержания.

Итог оказался неутешительным. Исключительно на личных запасах Духа я сумел продержать режим взрывной закалки всего минут двадцать. Из пяти часов и сорока минут.

Чувствовалось, что со временем будет проще. Чем чаще я буду предпринимать попыток, тем меньше Духа будет уходить на каждую секунду процесса взрывной закалки, так как эффект от прошлых закалок будет накапливаться.

Но даже по самым примерным и наверняка очень оптимистичным прикидкам (ведь, как я уже привык, чем дальше — тем было сложнее) на завершение семнадцатой позы чисто на голом энтузиазме уйдет не меньше года.

Когда я уже чувствовал приближение своего предела, запустил пальцы в карман, достал три пилюли, которые взял из дома, и закинул в рот. Горьковатый привкус растекся по языку.

Эффект был знакомым и почти мгновенным: волна грубого тепла ударила в желудок, затем всплеск силы разлился по телу. Я чувствовал, как «грязная», неочищенная энергия пилюли растекается по сосудам, немедленно поглощаясь системой Крови и Плоти, подпитывая их, как дрова подпитывает огонь в печи.

Но когда я попытался направить ее на взрывную закалку, неожиданно выяснилось, что эти три пилюли и их энергия продлили процесс от силы минут на пять. Их энергия была слишком разреженной и нечистой, чтобы достаточно эффективно участвовать в закалке.

Просто на то, чтобы один раз пройти семнадцатую позицию, мне могло потребоваться штук семьдесят этих пилюль. А ведь до того, как пройти ее полностью, я неизбежно буду ошибаться и рушить весь процесс. Ведь поддерживать концентрацию на протяжении почти шести часов — это невероятно сложная задача, с какой стороны на нее ни взгляни.

И таких ошибок могут быть десятки. То есть на достижение одной-единственной позиции мне может понадобиться несколько тысяч пилюль. А после семнадцатой будет восемнадцатая, девятнадцатая… и каждая — сложнее предыдущей.

Вывод напрашивался сам собой: обычные пилюли теперь для меня работали просто как еда. Как хлеб или мясо. Они не давали того взрывного, преобразующего импульса, который дал Камень Духа или даже поедание сердца и мозга обычного Зверя в самом начале пути.

Они все еще могли подавить истощение после активации белого пламени, так что совсем забывать о них не стоило, но в плане тренировок смысла в них больше не было никакого.

Я выдохнул, разочарованный. Значит, так. Старые методы больше не работали. Мне нужны были ресурсы другого порядка, другой плотности.

Найти их в Мильске было невозможно. А если бы и нашлись одна-две пилюли высшего сорта, то в тренировках, которые требовали невероятного терпения и усердия, они бы мне все равно не помогли.

Впрочем, пока что этот вопрос можно отложить. Моя сила достигла такого уровня, что сравниться со мной во всем Мильске могло не так много бойцов. Да и для того, чтобы пройти вступительные экзамены в Вяземскую академию, уверен, этого будет более чем достаточно, ведь мне вовсе не нужно было занимать там какие-то высокие места.

А значит, пока что надо сосредоточиться на другом. На отработке техники боя, на расширении влияния, на противостоянии с Ратниковым, войне с Воронами, мести Лисицыну и Алексею. О том, что эти двое пытались меня прикончить, я тоже, разумеется, не забыл.

К городу я подошел в густых сумерках, когда синева неба сливалась с дымом из труб. Ворота закрывались через полчаса, и стоящие в очереди люди торопили стражников и явно немало нервничали, не желая ночевать на постоялом дворе.

Я никуда не торопился. Во-первых, знал, что всех, кто прибывает к городу не в кромешной темноте, в итоге пускают. Возможно, просто за дополнительную плату. Во-вторых, мне было нечего предъявлять для проверки, кроме своих карманов. А в-третьих, на воротах стояли знакомые мне стражники, которые, может быть, и не получали от Червонной Руки мзду, но совершенно точно не стали бы меня тормозить без особых причин.

Так что у меня просто появилось минут сорок свободных. Впрочем, совсем расслабиться я не мог.

Мысли крутились по одной колее: ресурсы. Где взять то, что сдвинет с мертвой точки Кости Духа? Ответа не было — только глухая стена.

Войдя в город даже без лишних трат, я прошелся по улицам, свернул в знакомый двор, вошел в дверь своего подъезда, поднялся на нужный этаж и замер от неожиданности.

Перед дверью в квартиру Червина в узком, плохо освещенном коридоре толпилось пять человек. Они не стучали, не пытались взломать дверь. Просто стояли, переминались с ноги на ногу, о чем-то негромко, но оживленно переговариваясь.

Когда все увидели меня, разговоры смолкли. Головы повернулись в мою сторону, лица стали внимательными, настороженными.

Я остановился в трех шагах. Трое мужчин — двое помоложе, лет по двадцать. Один постарше, лет сорока, с глубоким белесым шрамом, рассекающим верхнюю губу и уходящим в щеку. Еще двое — девушка, ровесница Ани, и женщина хорошо за тридцать.

Все одеты в простую, но крепкую одежду. Никаких нашивок или знаков кланов. Но по тому, как они стояли — не сутулясь, с прямой спиной, по тому, как держали руки — не в карманах, а свободно, готовые к движению, было ясно: бойцы.

Каждый на Венах. Сила разная: у девушки ранние, у одного из парней средние. У остальных — поздние.

— Александр? — первым нашелся старший со шрамом. Он сделал шаг вперед, пытаясь изобразить дружелюбную улыбку, но получился напряженный оскал, растянувший рубец. — Мы тебя… вас ждем. Некоторое время.

— Я вижу, — сказал нейтрально, не подходя ближе и не меняя позы. — Чего вы хотели?

Этот прямой, лишенный всяких церемоний вопрос, кажется, их немного озадачил. Они переглянулись — искали, кто начнет. Потом заговорили почти хором, перебивая и перекрикивая друг друга.

— Мы слышали, ты людей в свой отряд набираешь! — выпалил самый молодой и тощий, с лихорадочно горящими глазами. Говорил быстро, срываясь. — Я на средних Венах, недавно пробился! Я быстрый, очень быстрый, я в «Лисьем Хвосте» в забегах на выносливость всегда первым был!

— Я сильнее! — перебила его женщина. — Я на поздних — удар, как у быка! Возьми к себе в отряд, я точно не буду лишней!

— Меня выслушай, — вклинился шрамогубый, пытаясь говорить солидно, перекрывая других. — Опыт есть. Конфликтов не боюсь. Руководил малой группой в Тихом Яре. Слышал, ты обещаешь старые обиды забыть. У меня с вашей Рукой были стычки, но мне никогда не нравилось, как Шеянов, — это фамилия Семена, главы Тихого Яра, — бандой руководит. Но деваться было некуда, а тут ты набор объявил…

Они говорили все одновременно, толкаясь в тесном пространстве, стараясь перекричать друг друга, выставляя вперед грудь, размахивая руками, словно показывая свой товар на барахолке.

В их глазах, в интонациях читалась смесь эмоций: надежда на перемены, холодный расчет выгоды и подспудный, животный страх — страх опоздать, страх перед растущей силой, о которой теперь шептались по всему городу.

Я дал им выговориться, потом медленно поднял руку. Не резко, не угрожающе, но властно. Научился у Червина за месяцы общения. Они замолчали.

— Набор в отряд будет, — сказал четко, глядя не в их лица, а в пространство над их головами. Голос был ровным, без повышения. — Но не сейчас. Не вот так, у двери в темном коридоре. Через несколько дней. Для всех желающих сразу, в одном месте.

— Но… — попытался возразить тощий юнец, и его лицо исказилось от разочарования, — мы же первые! Это же должно учитываться!

— Без «но», — оборвал я. — Когда именно — решу завтра. И объявлю. А сейчас я устал, и ни с кем не буду разговаривать. Расходитесь.

В коридоре повисло тяжелое молчание. Они смотрели на меня, не веря, что их напор, их готовность, их «предложения» так просто разбиваются об стену безразличия.

— Послушай, парень, — заговорил старший. Уже без попыток улыбаться, а в голосе прозвучала металлическая нотка. — Мы тут стоим не просто так, время теряем. Мы серьезное предложение делаем. Себя в твои руки отдать хотим. Ты же понимаешь, какие сейчас времена наступают? С Воронами скоро драка. Тебе проверенные, сильные люди нужны как воздух. И мы вот они. Готовые.

— Мне нужны дисциплинированные люди, — парировал я так же холодно. — Которые умеют слушать приказы с первого раза и выполнять их. Первый приказ был: разойтись. Его не выполнили. Вы продолжаете стоять здесь и спорить. Значит, вы не те, кто мне нужен.

Я сделал шаг вперед. Просто один шаг — без рывка, без агрессивной стойки. Но в этом движении была вся уверенность и вся тяжесть Костей Духа. Буквально. Я сейчас весил заметно больше, чем было положено человеку моих роста и комплекции.

Они инстинктивно отпрянули, расступившись передо мной, прижимаясь спинами к шершавым стенам узкого коридора. Никакой явной угрозы я не демонстрировал. Просто прошел мимо к двери, будто они были мебелью. Достал из кармана ключ, вставил в замок.

— Ждите общего объявления, — бросил я, не оборачиваясь. — Или не ждите. Мне, в общем-то, все равно.

Открыл дверь, вошел внутрь и захлопнул ее за собой, не вслушиваясь в бормотание и возгласы. За дверью еще пару минут шептались, спорили на пониженных тонах. Потом послышались нерешительные тяжелые шаги, удаляющиеся вниз по лестнице. Ушли.

Шум в голове от их назойливого напора постепенно стихал, сменяясь усталой пустотой. И это явно было только начало. Слух, пущенный Червиным, работал, как и планировалось.

Эти люди — они были первыми ласточками. Самыми голодными, самыми нетерпеливыми или самыми напуганными грядущей бурей. Завтра их будет больше. И послезавтра.

Но главное, что не сейчас. Сейчас единственное, чего хотелось, — это темноты, тишины и неподвижности. Потому что, хоть я и проспал больше суток, отдохнувшим себя не чувствовал даже близко.

Прошел в свою комнату, не зажигая свет сбросил потную, пропахшую лесом одежду на холодный пол и рухнул на жесткую кровать. Тело отозвалось глухой благодарностью. Глаза сами закрылись, веки стали свинцовыми.

Последней обрывочной мыслью, перед тем как сознание погрузилось в черную пустоту, было: «Завтра. Завтра нужно будет все решить».

Глава 3

Утром направился в «Косолапого Мишку». Трактир уже открылся — я встал заметно позже обычного.

Кабинет Червина был полон густого сизого дыма. Сам хозяин сидел за своим столом, но перед ним стояли двое мужчин: незнакомых, крепких, в добротных, но неброских кафтанах. Они обернулись, когда я вошел. Червин махнул рукой, не вставая.

— Все, парни. Договорились. Сведения ваши я проверю. Если сойдется, вас найдут и вознаградят.

Мужчины молча кивнули, бросили на меня короткие, оценивающие взгляды и вышли, плотно притворив дверь.

— Кто это? — спросил я, подходя к столу.

— Предприимчивые граждане. С самого утра уже пятая пара. Приносят сведения о людях Ратникова. О его схемах с подрядчиками. О скрытых долгах. Думают, если предадут первыми, пока он еще не упал, то место под солнцем получат. Или хотя бы защиту потом, когда начнется зачистка.

— Значит, слух работает. Люди почуяли, куда ветер дует.

— Работает, — подтвердил Червин. Он выглядел усталым, но в его глазах светилось глухое, жесткое удовлетворение. — Ратников, скорее всего, обо всем этом уже узнал или скоро узнает, но да и черт с ним. Я вчера, когда ты ушел, посидел еще немного, подумал. И понял, что надоело мне терпеть его выходки. Лучше рискну и все на тебя поставлю. Потому что, думается мне, не прогадаю. Кстати, об этом. У ворот трактира с рассвета толпится народ. Человек двадцать, не меньше. Все спрашивают тебя.

— Видел, — коротко сказал я. Мимо этой толпы я прошмыгнул или, скорее, проскочил на такой скорости, что они даже не поняли, что произошло. — Нам нужно назначить конкретный день и место. Собрать всех разом и быстро отсеять шелуху.

— Согласен. — Червин потянулся к графину с водой, налил себе полную кружку, отпил. — Но сначала про Ворон. Ультиматум им отвезли ровно неделю назад. Ни ответа, ни привета. Полное молчание. Большой — их главарь — даже на встречу с посыльными не вышел. Это даже не отказ. Это демонстративное пренебрежение. Значит, считают себя достаточно сильными, чтобы нас не бояться. Значит, драка неминуема и уже решена в их головах.

— Когда ждать?

— Через неделю. Может, чуть больше. Они как раз соберут все свои силы, решат, где и как бить. Нам нужно быть готовыми к удару в любой день после этого.

Я обдумал это. Неделя. Очень мало времени, чтобы собрать, отобрать и хоть как-то сладить новый отряд с нуля. Но и тянуть с отбором нельзя: чем дольше ждешь, тем больше разговоров, слухов и неуверенности. Это ослабляет позицию.

— Значит, отбор через три дня, — сказал я, прикинув в уме. — Этого хватит, чтобы слух дошел до всех, даже до самых дальних окраин и притонов. И у нас останется еще три-четыре дня на минимальную подготовку перед самой дракой тех, кого возьмем.

— Три дня, — Червин кивнул, постукивая пальцами по столу. — Ладно. Я сегодня же объявлю. Местом будет наш обычный ангар.

— Это как скажешь.

После разговора с Червиным у меня появились четкие три дня. Я выстроил их буквально по часам.

Утро каждого дня начиналось с того, что за полчаса я добегал до карьера в десяти километрах от города. Там до сих пор вырабатывали камень для постройки домов, но были и закрытые из-за истощения ресурсов забои.

Сила Костей Духа была другой: не взрывной, а тяжелой, давящей. И добавление к этой силе Духа, который теперь мог сохраняться в костях лишь усугубляло ситуацию.

Я тренировал точность и дозировку. Находил булыжники размером с человеческую голову и пытался аккуратно вручную обрабатывать их до как можно более круглой формы. Сначала довольно быстро получались лишь горстки щебня и острых осколков. К третьему дню, после сотни или около того попыток, я мог голыми руками формировать уже достаточно ровные шары, чтобы свободно скатывать их под уклон забоя.

Дальше удары. Я бил по вкопанному в землю старому дубовому столбу — их осталось достаточно после рабочих. Не со всей силой, а с конкретной, какую заранее определил: легкий толчок, чтобы оставить вмятину в полсантиметра, средний удар, чтобы треснула древесина, и мощный, сокрушительный удар, чтобы расколоть плаху. Учился чувствовать и дозировать то, что теперь было в моем распоряжении.

Это все было с утра и до вечера, но параллельно я не забывал развивать искру белого пламени. Когда чувствовал, что она «проснулась», останавливался, закрывал глаза, искал внутри ту маленькую виноградину, выросшую из зерна, доставшегося от Звездного.

Теперь она отзывалась не только на ярость или теплые воспоминания. Достаточно было мысленного посыла и нескольких секунд сосредоточения. Даже без каких-либо дополнительных мыслей.

Ровное тепло разливалось из центра груди по телу, белое пламя окутывало кожу на мгновение, не обжигая. По сравнению с тем, что было до поглощения остатков Камня Духа, искра не стала давать какого-то значительного прироста силы.

Но теперь горела куда дольше и стабильнее. Когда я окончательно свыкся с ее новым уровнем, время горения белого пламени достигло почти десяти минут.

Потом пламя гасло само и накатывала знакомая слабость, но «отходняк» также стал куда более щадящим. Я сразу глотал пилюлю или две, и этого было вполне достаточно, чтобы продолжить тренировку, хотя нормальная пища мне тоже была нужна и в куда больших, чем раньше, количествах.

Позы из четвертой главы я практиковал минимально — только чтобы не терять ощущение и не забывать последовательность. Упругое напряжение в костях было, но прогресс оставался почти нулевым. Сейчас тратить время и силы на это было совершенно неэффективно.

После тренировок, ближе к вечеру, я шел к Ане. Каждый день. Ее простуда отступала, температура спала, но слабость еще никуда не ушла. Однако она все равно уже вставала, сидела у стола, занималась каким-нибудь тихим рукоделием — шила, вышивала.

Первым делом я проверял, пила ли она воду из кувшина, ела ли что-то, кроме хлеба. Потом садился рядом на свободный стул.

Сначала мы молчали: я просто отдыхал, глядя в окно.

Потом она начинала расспрашивать. Не о банде, не о делах, а о простых вещах: что я ел сегодня, не мерз ли, тренируясь, видел ли чего интересного по дороге. И сама рассказывала о делах в лавке, о соседях-ремесленниках, о новой партии шерсти, которую привезли из Таранска, и как Тимофей торговался за цену.

На второй день, когда я встал, чтобы уйти, она взяла меня за руку.

— Расскажи что-нибудь… необычное. Но нестрашное.

Я подумал и рассказал про Вирра. Как он вырос за полгода, как теперь охотится даже на мелких Зверей, как слушается свиста и понимает жесты. Она слушала, широко раскрыв карие глаза, и по ее лицу медленно расплывалась улыбка.

— Хочу его увидеть когда-нибудь, — сказала тихо. — Он, наверное, красивый.

— Может быть, — кивнул я. — Но лучше будет, если мы пойдем к нему. В городе, тем более в узких квартирах, ему некомфортно.

На третий день заметил во взгляде, когда она смотрела на меня, что-то новое. Не страх, не настороженность. Живое, неподдельное любопытство. И… одобрение?

Когда я сказал, что нужно идти по важному делу, она кивнула не с грустью или обидой, а с пониманием, и в ее глазах мелькнула быстрая, словно украдкой, искорка чего-то вроде гордости. А потом она вдруг добавила:

— Папа сегодня утром говорил с приказчиком. Тот сказал, что Червонная Рука — это не просто бандиты. Это те, кто порядок в Нижней Слободе и на рынках держит. Что без них… без вас там давно бы уже резня была из-за дележки территорий между мелкими шайками.

— Он приукрасил, — честно сказал я, — или упростил. Иногда бывает и ровно наоборот. Но чаще, конечно, да. Если драка мешает бизнесу, то ее пресекают.

— А ты… ты там много дерешься? С другими?

— Когда нужно. Когда это решает задачу. Просто так не дерусь. Так я бы только показал свою несерьезность.

Она кивнула, поднялась и обняла меня на прощание — быстрее и крепче, чем обычно, прижавшись щекой к моей груди на секунду. И когда я вышел на вечернюю улицу, до меня наконец дошло, прояснилось как факт.

Ей не просто «все равно». Ей… нравится. Нравится, что я не простой лавочник или приказчик, что моя жизнь не сводится к счетам и товару. Что я из тех, кто может постоять за себя грубой силой. И возможно, за нее тоже.

Что за моей обычной одеждой скрывается что-то сильное и опасное. В ее правильной, тихой, предсказуемой жизни я был тем самым «плохим парнем», и это ее притягивало, а не отталкивало.

Открытие было странным и немного сбивающим с толку. Но проблемой, угрозой или помехой — не было. Скорее, наоборот, мне это тоже нравилось.

Понятно, что я пошел к Червину не от лучшей жизни. И был бы у меня изначально выбор, наверняка выбрал бы не быть бандитом. Однако жизнь, которую жил сейчас, я совершенно точно не мог назвать плохой или неприятной. Мне нравилось то, кем я стал и куда все шло.

И разумеется, нравилось, что моя жизнь нравится девушке, которая нравится мне и которой нравлюсь я. Мысль была немного сумбурной, но, наверное, от того лишь более искренней.

Теперь оставалось только соответствовать.

***

Склад у реки был забит до отказа. Я, кажется, недооценил скорость, с которой слухи разносятся по Мильску, и ту жадную надежду, с которой люди хватались за любую возможность взобраться повыше.

Их собралось чуть больше сотни. Они стояли плотной, шумящей, дышащей массой в центре огромного помещения. Воздух был тяжелым, пропахшим сыростью, но от их тел и дыхания уже успел нагреться, несмотря на ранний час.

Скудный свет проникал сквозь закопченные стеклянные фонари под потолком и сквозь щели в стенах. Лампы до нашего появления не включали. То ли просто потому, что в этом не было смысла, то ли специально — для усиления психологического давления.

Я вошел с Червиным через боковую, обитую железом дверь. Гул разговоров на секунду схлынул, замер, потом вспыхнул с новой, еще большей силой. На меня уставились десятки глаз.

В них читалось разное: надежда, холодный расчет, сомнение, злоба, тупое любопытство. Меня сразу обступили плотным кольцом, оттеснив даже Червина, который остался у входа, прислонившись спиной к косяку. Вопросы, выкрики, предложения полетели со всех сторон, сливаясь в неразборчивый, оглушающий гам.

— Александр! Какие условия вступления? Сколько платить будут?

— Брать будешь сразу или будет испытательный срок?

— Я слышал, эликсиры своим даешь! Это правда?

— Я из Семи Соколов. На рейде мой отряд у Червонной Руки несколько Зверей отбил! Это считается старой обидой?

Я стоял на месте, пытаясь взглядом найти в этой каше знакомые лица. Нашел в итоге. Петр, Семен и остальные стояли с краю, у стены, наблюдая. Их присутствие было единственной точкой опоры в этом бушующем море.

Почувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Червина. Обернулся и посмотрел на него. Он не двигался, лишь едва заметно кивнул, его взгляд говорил четко: «Твоя площадка. Твои правила. Решай сам. Покажи, на что способен».

Я не стал кричать. Просто резко повернулся и направился к центру склада — туда, где на невысокий, сколоченный из толстых досок постамент обычно поднимались ораторы во время больших сходок.

Шел не спеша, но твердо, не отклоняясь от прямой линии. Люди инстинктивно расступались передо мной — не из уважения, а скорее от неожиданности и нарастающего давления.

Я вскочил на помост, обернулся лицом к толпе. Гул поутих, перетекая в настороженное, густое ожидание.

Окинул всех взглядом. Сто с лишним человек. Я знал, что так будет, заранее получил от Марка списки.

Из них около сорока были из других банд. Правда, там большинство занимало не слишком высокие позиции, так что сказать, что я «переманил» кого-то у Веретенников или Лисьего Хвоста, было никак нельзя.

Семеро — люди Ратникова. Я их быстро вычислил, так как знал в лицо. Они стояли отдельной кучкой, стараясь не выделяться.

Остальные — одиночки, неудачники из распавшихся мелких группировок, те, кто только готовился вступить куда-нибудь или сидел без дела. Духовное зрение рисовало пеструю, переливающуюся картину.

Слабое, неровное свечение ранних и средних Вен. Более густое и мощное — поздние и пиковые Вены. И четыре ярких, плотных, пульсирующих сгустка — Сердце Духа. Один мощный, устойчивый — средняя стадия. Трое помельче, тусклее — начальная.

Я взял паузу, дав им всем рассмотреть меня, прочувствовать тишину. Потом заговорил. Голос звучал ровно, без напряжения, но четко, разносясь под высокими сводами склада.

— Первое правило, — сказал я. — Я не беру в свой отряд тех, кто слабее поздней стадии Вен Духа. Если у вас ранние или средние Вены — можете не тратить мое и свое время. Спасибо, что пришли. Выходите вон через ту дверь.

В зале повисло гробовое молчание. Потом поднялся ропот, похожий на шум прибоя. Кто-то возмущенно выкрикнул из задних рядов:

— Да, я на средних, но я ловкий как кошка! Дух — не главное в драке!

— Главное то, что решаю я, — парировал, даже не поворачивая головы в ту сторону. — Кто не соответствует минимальному порогу — свободны. Ждать не надо.

Люди начали двигаться. Нехотя, с тихими проклятиями, с оборачиваниями и недовольными взглядами. Но они шли к выходу. Зал заметно поредел, пространства стало больше.

Оставшиеся встали чуть прямее, в их глазах появилось больше напряженного внимания и меньше развязной надежды. Они поняли, что это не базар и не пивная, где можно поторговаться.

— Второе, — продолжил я, как только последний из не прошедших по силе вышел за дверь. — Возраст. Если у вас поздние Вены, вам должно быть не больше двадцати пяти. Пиковые Вены — не больше тридцати. Начальное Сердце Духа — не больше сорока. Для среднего порога нет. Кто старше — тоже можете идти. Ваш опыт мне не нужен. Мне нужен потенциал.

На этот момент возмущение было уже тише, но сконцентрированнее и злее. Мужчина лет пятидесяти с лицом, изборожденным шрамами, находившийся на начальном сердце, плюнул на пол, развернулся и грузно зашагал к выходу.

За ним, словно овцы, потянулись другие, кому не повезло с датой рождения. Еще тридцать пять человек.

Осталось двадцать семь человек. Из них двое с начальным Сердцем (оба выглядели на тридцать с небольшим; один коренастый и молчаливый, другой — высокий, с хищным лицом) и один со средним Сердцем — высокий, сухопарый мужчина лет сорока, с бесстрастным, как маска, лицом и холодными, светло-серыми глазами, которые смотрели прямо на меня, не мигая.

Все они смотрели на меня теперь с сосредоточенным интересом. С открытым вызовом — у некоторых. С ожиданием следующего, решающего условия, которое явно будет.

— Третье, — сказал я, и в голосе впервые зазвучала сталь. — Я не собираюсь вести за собой отморозков. Если в вашем прошлом есть насилие над невинными — над стариками, женщинами, детьми, над теми, кто не мог дать сдачи и не имел к вам никакого отношения, — то вам здесь не место. Если вы соврете сейчас, и я узнаю — а я узнаю, — вас выгонят. Но перед этим сломают руки. Может быть, не в одном месте. Чтобы запомнили и как врать, и как показывать свою силу там, где не следует. Так что лучше честно оценить свое прошлое прямо сейчас. Кто сомневается или знает за собой такое — сейчас последний шанс уйти без последствий.

Тишину нарушил тяжелый, сиплый голос. Из толпы вперед, толкнув плечом соседа, вышел тот самый мужчина на Средних Венах.

— Постой-ка, парнишка, — сказал он с явным вызовом. — Ты тут условия раздаешь: и сильные будьте, и молодые, и чтобы руки чистыми были. А отряд-то для чего набираешь? Для банды. Для улицы. Для грязной, кровавой работы. По-твоему, выходит, что все мы тут, кто постарше да жизнь повидал, — отбросы? А ты, чистенький юнец, выскочка, судишь нас?

Я смотрел на него, не меняя выражения лица, чувствуя, как по спине пробегает знакомая холодная волна перед дракой.

— Я никого не сужу. Просто ставлю условия для своего отряда. Если они тебе не подходят — ты свободен. Дверь там. Никто не держит.

— Условия! — мужчина фыркнул, его лицо покраснело, наливаясь темной кровью. — Условия ставит тот, кто может их отстоять кулаками. А ты что? Мальчишка, которому папаша отряд купил за красивые глазки. Смотришь на всех свысока. Думаешь, если пару лесных тварей завалил, то уже непробиваемый? Ты для лидера бандитов слишком мягкотел. И наивен до смешного. Настоящий мир не такой, как ты себе напридумывал.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Предлагаю доказать, что ты можешь эти условия ставить, а не просто языком молоть, — мужчина оскалился, обнажив желтые, кривые зубы. Он резко сбросил свой потертый, заплатанный кафтан на пол, оставшись в простой холщовой рубахе. Засучил рукава по локти. Под тканью угадывалось жилистое, сухое, но крепкое тело, покрытое старыми шрамами. — Вызываю тебя на бой. Без оружия. До первой крови или сдачи. Покажу, насколько суров наш мир на самом деле. Или ты только на словах храбрый, а на деле — пустое место?

Я заметил, как Червин у входа напрягся, сжав руку в кулак. И ответил прежде, чем он успел что-либо сделать.

— Хорошо. Принимаю вызов.

Я спрыгнул с постамента. Сапоги глухо стукнули по твердому грязному полу. Люди расступились быстрее, образовав широкий, неровный круг в центре склада.

Мужчина уже занял стойку — низкую, устойчивую. Руки согнуты перед собой, кулаки сжаты, плечо прикрывает челюсть. По его телу, наполнившемуся силой, что давали техники, пробежала легкая, едва уловимая дрожь. Ничего экзотического вроде льда, но он явно стал очень силен физически. И, судя по стойке, быстр.

Однако я не принял никакой стойки. Просто стоял, опустив руки свободно вдоль тела, равномерно распределив вес на обе ноги.

— Ну? — провоцировал он, делая мелкий подшаг вперед. — Или передумал?

— Начинай, — сказал я.

Глава 4

Боец рванул вперед. Движение было действительно быстрым, резким. Для глаза человека со средними или даже поздними Венами это было бы смазанной вспышкой. Для меня — четкой, читаемой последовательностью: толчок ногой, перенос веса, разворот корпуса, удар.

Он наносил удар правой в солнечное сплетение, вкладывая в него инерцию всего тела помноженную на мощь техник. По-настоящему убийственный удар.

Я не стал уклоняться или блокировать. Просто подставил под летящий кулак раскрытую ладонь левой руки и, когда ощутил касание, скользнул пальцами вдоль запястья, хватая его за предплечье и выворачивая руку.

На его лице, искаженном усилием, мелькнуло сначала недоумение, потом быстро нарастающий ужас. Он инстинктивно попытался вырваться, дернуть руку назад со всей силой. Не вышло. Вместо этого его суставы хрустнули под давлением.

Тогда он взревел, хрипло и бешено, и нанес левой короткий, рубящий крюк в висок. Я поймал и этот удар так же легко. Теперь я держал оба его предплечья в стальных тисках Костей Духа.

— Ты сказал, я мягкотел, — напомнил ему спокойно. Без злобы или торжества, просто констатируя. — Правда?

Одним плавным движением, которое не требовало ни особого усилия, ни разгона, я скользнул пальцами обратно к его запястьям и выкрутил их наружу до предела, доступного моему собственному телу. А предел с точки зрения гибкости, благодаря практике позиций из книжечки, у меня был очень и очень далеко.

Прозвучал отчетливый, хрустящий двойной щелчок, похожий на ломающиеся сухие прутья. Кости предплечий не сломались, но суставы вышли из суставных сумок с разрывом связок и сухожилий.

Мужчина издал короткий, сдавленный животный вопль и рухнул на колени. Я разжал пальцы. Его руки безжизненно повисли, приняв неестественный угол. Он едва не завалился вперед, сумев чудом сохранить вертикальное положение, прижимая искалеченные конечности к животу и скуля сквозь стиснутые зубы. По его лицу текли слезы боли и унижения.

— Правда? — переспросил я, глядя на него сверху, не наклоняясь.

Он не ответил. Я обернулся к остальным. Их лица были бледными или, наоборот, покрасневшими от возбуждения. Выждал несколько секунд, давая этой тишине и картине впитаться.

— Кто еще считает меня мягкотелым или наивным?

Мой голос был ровным, без угрозы — просто вопрос.

Никто не ответил. Но через мгновение движение началось. Еще десять человек, те, кто знал о каких-то своих грешках в прошлом, либо же те, кто просто не готов был к такой жестокой демонстрации иерархии, молча, опустив головы, потянулись к выходу.

Они не хотели связываться с тем, кто так легко, почти буднично калечит опытного бойца. Осталось шестнадцать. Один на начальном Сердце, трое на пиковых Венах и двенадцать на поздних.

Я снова поднялся на постамент, оставив стонущего мужчину на попечение двоих людей Червина, которые молча подошли и грубо потащили его к выходу.

— Вы прошли предварительный отбор, — объявил я, окидывая взглядом оставшихся. — Но это только начало. Все вы приняты на испытательный срок. Он продлится до конца войны с Сизыми Воронами. Там, в настоящем деле, вы и покажете, на что действительно способны. Те, кто хорошо себя проявит, не струсит в критический момент и будет четко выполнять приказы — останется в отряде на постоянной основе. Остальные — уйдут. Без обид и без сломанных рук. На этом все. Сейчас все, кто остался, идут со мной в «Косолапого Мишку». Познакомимся ближе, без формальностей. Узнаю ваши имена. А вы узнаете, чего можете ожидать.

***

Следующие пять дней мы почти безвылазно проводили в лесу за городом.

Отряд теперь составлял двадцать два человека: шестнадцать новичков и шестеро моих старых ребят, которые взяли на себя роль инструкторов и звеньевых.

Первым делом я разделил всех на две группы. Задача была проста: стенка на стенку. Но не вольная драка, а слаженное, организованное движение.

Вместо настоящего оружия выдал деревянные палки. Тяжелые, обожженные на костре для твердости, примерно в метр длиной. Правила были простые: удары в голову запрещены, в пах — запрещены, добивание лежачего — запрещено.

Цель — «вывести из строя» ударом по корпусу или конечностям так, чтобы противник не мог продолжать бой. Силу удара нужно было контролировать, чтобы не калечить своих же, но справлялись с этим не все, так что ушибов было множество, с десяток трещин в костях и два сломанных ребра.

Первые два дня были сплошным хаосом. Новые, даже сильные, дрались каждый сам за себя, забывая про соседей.

Кто-то рвался вперед, ломал строй, оставляя брешь. Кто-то отставал, мешая перестроению. Кто-то в пылу забывал про палку и лез в драку кулаками и локтями.

Мои «старики» — Петр, Семен, Дима, Зина, Слава и Нина — пытались их выстраивать, кричали, свистели, ругались сквозь зубы. Я ходил между рядами, наблюдал, поправлял голосом или коротким движением.

На третий день появился Вирр. Я привел его утром после того, как скормил ему две трети оставшихся запасов пилюль и волчек провел трое суток в лихорадке, усваивая бешеную энергию. Физически он не вырос, но по силе со средних Вен подобрался к поздним, что для Зверя было невероятным прогрессом.

Новички замерли, увидев волка почти по грудь человеку, с мощной грудью и внимательными янтарными глазами.

— Это Вирр. Он свой, — объявил я. — На тренировках будет атаковать тех, на кого я ему укажу, в качестве дополнительной сложности. Целиться будет в ноги. Считайте его частью поля боя.

Поначалу они смотрели на него с откровенной опаской и недоверием. Но во время первой же схватки после обеда отношение начало меняться. Просто Вирр, по моей негромкой, условленной команде-свисту, молниеносно рванул в промежуток между двумя бойцами, схватил одного за голенище грубого сапога, с силой потянул на себя, повалив на землю, и тут же отскочил, услышав новый свист.

В общем, волчка они все еще боялись, разумеется, но быстро поняли, что он меня слушается практически беспрекословно, так что реальной угрозы для них нет. И теперь следили не только за «противником» напротив, но и за серой бесшумной тенью, кружившей по краю поля.

Я тоже участвовал в стычках, становясь то в одну, то в другую группу, меняя стороны. Разумеется, в полную силу я не сражался. Моя задача была не победить, а сработаться с ними и заставить их в экстренном порядке научиться противостоять мощным противникам общими усилиями. Потому что на войне с Сизыми Воронами очень немало бойцов будет на Сердце.

К концу четвертого дня они уже могли держать сомкнутый строй пять минут под непрерывным натиском противника. Двигались слаженно: палки встречали удары согласованно, атаковали по тройкам, сменяя друг друга и тут же возвращаясь в общую стену.

Вирр стал для них не угрозой, а частью тренировочного процесса: он бегал вокруг, и они научились ловить его присутствие краем глаза и не подставлять ноги, меняя стойку.

Я почти не видел Аню в эти дни. Забегал раз в день — поздно вечером, уже в сумерках, — только чтобы убедиться, что она полностью поправилась и ей не нужна помощь.

Она встречала меня усталой, но теплой улыбкой, спрашивала коротко: «Как идут дела?» и, кажется, искренне не обижалась на мою почти полную занятость. В ее глазах читалось спокойное понимание, что сейчас не до прогулок и разговоров. Это было неожиданно практично и комфортно. Не нужно было тратить силы на оправдания.

На пятый день, под вечер, когда мы, мокрые от пота и покрытые слоем липкой пыли, собирали разбросанные палки, ко мне подошел запыхавшийся мальчишка. Его лицо было бледным от быстрого бега.

— Александр! Иван Петрович зовет. Срочно. В кабинете.

Я кивнул, отдал последние распоряжения Петру и Семену, чтобы каждый выпил свою меру и шел отдыхать. Парни как раз командовали группами: «Собрать всех, построить, выдать по эликсиру». Последние пришли сегодня в опечатанном ящике: не такие качественные, как те, что были розданы «старой гвардии», но все-таки это были эликсиры. Потом развернулся и быстрым, размашистым шагом направился в город, не смывая с себя грязь.

Червин ждал в кабинете один.

— Пришел вызов от Ворон, — сказал он без предисловий. — Завтра в полдень. На поле в пятнадцати километрах к востоку от города. Стенка на стенку «за Мильск».

Он поморщился, явно цитируя не слишком нравящиеся ему строки.

— Даже место сами назначили, — заметил я.

— Тоже кажется, что они слишком наглеют? — согласился Червин, его лицо было каменным. — Явно уверены в силах. Или блефуют. Но блефовать сейчас, после молчания, смысла нет. Драка будет. Большая.

Я откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Мои ребята готовы. Насколько могут быть готовы за пять дней.

— Все банды уже оповещены, — сказал Червин, потирая переносицу. — Собираемся завтра утром за городом у постоялого двора. В девять сбор, в десять — выход. Главное — прийти не слишком поздно, чтобы успеть перевести дух после марша.

— Успеем, — подтвердил я.

Спустя где-то час вернулись ребята моего отряда. На время перед войной было решено оставить их всех в «Мишке», разместив в подвале. Собственно, как и большинство бойцов банды, не занятых напрямую в каких-то заданиях. Впрочем, их тоже завтра всех соберут для отправки на битву, потому что, в отличие от рейда с Топтыгиными, сейчас речь шла уже не о добыче, а о выживании.

Я рассказал им о том, что все случится завтра. И на лицах увидел не оторопь или панику, а готовность идти в бой. Конечно, это было приятно. Но мысленно я не мог не вспомнить то послание-молитву, что послал в мир на Новый год.

Во время рейда с Топтыгиными погибло двое бойцов банды. Я с ними не особо близко общался и все равно, когда узнал об этом, почувствовал, как что-то оборвалось внутри.

А этих ребят, хотя с большинством мы были знакомы меньше недели, я уже успел неплохо узнать. С некоторыми, уверен, мы даже могли бы стать отличными друзьями, насколько вообще возможна дружба между начальником и подчиненными. Видеть их смерти…

***

На следующее утро перед постоялым двором за стенами Мильска было не протолкнуться. Вся банда — все шестьдесят с лишним человек — собралась в полном составе и вооружении, чтобы принять участие в событии, которое может не повториться еще много лет. На этот раз мы прибыли первыми и остались дожидаться остальных.

Кто стоял, кто сидел на лавках у стены, кто прислонился к колесу поставленной перед въездом на двор телеги. Не то чтобы была полная тишина: слышался сдержанный гул десятков голосов, скрип кожаных ремней, лязг проверяемого оружия.

Но обычного перед заданиями галдежа, похабных шуток, показной бравады — этого не было. Каждый понимал: сегодня не про добычу и не про деньги. Сегодня про то, выживет ли банда. Вернешься ли ты сам.

Вирр сидел у моей ноги, прижавшись боком к бедру. Шерсть на его загривке была слегка взъерошена, уши стояли торчком, поворачиваясь на каждый непривычный звук. Он считывал напряжение, исходившее от людей.

На мне была заказанная Червиным и врученная мне позавчера кожаная броня с кольчужной подкладкой на груди и спине. Тяжесть «доспеха», пусть и сравнительно небольшая, была непривычной, но приятной, создавая ощущение завершенности. На спине в новых ножнах была прикреплена секира, выжившая после столкновения со Зверем. В небольшой сумочке, притороченной к поясу, слегка побрякивали пилюли. Я был готов к бою настолько, насколько это вообще было возможно.

Мой отряд построился чуть в стороне, занимая свободный пятачок земли. Двадцать два человека, тоже полностью готовые: уже с настоящим оружием и в броне (у кого была).

Они не толпились, стояли свободно, но чувствовалось, что держатся вместе. По аурам «старой гвардии» было видно: эликсиры на основе водорослей сработали. Свечение их Вен стало ярче, ровнее.

Условно говоря, посередине между нами и людьми Ратникова расположился Червин со своими людьми. Ратниковцы занимали противоположный фланг нашей маленькой армии.

Его группа — человек двадцать пять. Несмотря на то, что часть его людей ушла ко мне, а часть, насколько я знал, он выгнал просто за попытку уйти, в последние месяцы он тоже не балду пинал и активно занимался набором.

Ратников разговаривал с Романом, стоя спиной ко мне. Но я видел, как некоторые из его бойцов, ловя мой взгляд, слегка опускали подбородок, вежливо здороваясь.

За четыре месяца мой авторитет в банде значительно вырос. И Ратников, конечно, видел эти кивки. Его спина под блестящей стальной кирасой была напряжена, будто он готовился к удару.

Червин стоял, поглядывая то на меня, то на него. Как-то незаметно все пришло к тому, что его людей теперь было меньше, чем у меня или у Ратникова. И хотя по среднему уровню силы старая гвардия банды все еще была впереди, как минимум благодаря четырем (считая самого Червина) бойцам на Сердце, было очевидно, что свои позиции глава уже почти потерял.

И мне это не то чтобы нравилось, на самом-то деле. Я не хотел отбирать у него власть, не собирался становиться новым лидером Червонной Руки. Мои амбиции были куда больше и дальше, и я не хотел, чтобы из-за них он чего-то лишался.

Так что я уже давно дал себе обещание сделать все возможное, чтобы, когда я отправлюсь в Морозовск, а потом в Вязьму, Червин остался бы и с полным контролем над бандой, и с силой внутри этой банды. Достаточной, чтобы перестать значиться на последнем месте среди банд Мильска.

Препятствиями к этому были, в порядке актуальности: Большой из Сизых Ворон, Ратников, Лисицын и, в теории, Борщ из Обжорного Крюка и Семен Шеянов из Тихого Яра. Последние двое — в случае если они не пересмотрят свои приоритеты и не перестанут поддерживать Лисий Хвост.

Кстати. Вспомни солнце — вот и лучик.

Первыми после нас подошли Лисий Хвост. Человек пятьдесят с небольшим. Впереди шел сам Евгений Лисицын. Рядом с ним — Алексей.

Я, в такие моменты не отключавший духовное зрение ни на секунду, сразу заметил рост его силы. В нашу прошлую встречу он находился на начальном Сердце, теперь же его энергия отчетливо фонила силой средней стадии. Похоже, не мы одни сумели достать во время рейда ценных духовных трав.

Он почувствовал мое внимание. Вряд ли так, как чувствовала Фая, скорее это был просто инстинкт. Наши глаза встретились. В его взгляде не было ни страха, ни злобы. Лишь холодный, чистый вызов.

Он слегка кивнул мне, уголок рта дернулся в сторону — не улыбка, а скорее оскал. Он верил в свои новые силы.

Вслед за ними подвалили Обжорный Крюк — шумная, нестройная толпа в почти шестьдесят человек. Борщ, их глава, все что-то кричал своим людям, размахивая короткой дубиной. Потом Тихий Яр — человек пятьдесят пять: все в темном, молчаливые, с закрытыми деревянными масками лицами. Веретенники — еще шестьдесят пять. Они выглядели поопрятнее, некоторые — даже в стеганых доспехах. И наконец, Семь Соколов Лядова. Сам Лядов, невысокий и жилистый, с острым взглядом, вел около восьмидесяти человек. Они шли не толпой, а несколькими четкими шеренгами.

И из каждой группы, проходящей мимо нашего расположения, находилось немало тех, кто оценивающе смотрел конкретно на меня. И на Вирра.

Взгляды были разными: любопытство, расчет, враждебность. Причина, помимо слухов о Звере, была понятна: я переманил к себе их людей. Для их главарей это был удар по авторитету, и разумеется, я многим перестал нравиться, даже если когда-то начал.

Когда все собрались, пространство перед постоялым двором заполнилось людьми. Триста пятьдесят человек или около того. Весь «цвет» бандитской изнанки Мильска.

Лядов вышел вперед, встал на обломок каменного фундамента у дороги. Его голос, резкий и высокий, прорезал воздух:

— Все главы на месте. Проверяю готовность. Лисий Хвост?

Лисицын, не сходя с места, крикнул:

— Здесь. Готовы.

— Обжорный Крюк?

— Есть! — рявкнул Борщ,

— Червонная Рука?

Червин, стоявший рядом со мной, поднял руку.

— Готовы.

Лядов сделал небольшую, но заметную паузу. Его взгляд скользнул по толпе, пробежал по лицам, и остановился прямо на мне.

— Александр Червин. Твой отряд готов?

Глава 5

Вопрос повис в глубокой тишине. Я почувствовал, как сотни глаз уперлись в меня. Сзади кто-то тихо выругался.

Это был чистый политический ход. Главы банды говорили за всех своих. Обращение прямо к командиру отряда внутри банды, минуя его главу, было нарушением негласного правила.

Лядов либо выделял меня, либо проверял, либо стравливал с Червиным. Если я отвечу, могу выглядеть как выскочка, который тянет одеяло на себя. Если промолчу или передам слово Червину, буду выглядеть слабаком, мальчишкой, которого не воспринимают всерьез даже его собственные люди. Лисицын усмехнулся в рыжую бороду. Алексей смотрел, не мигая, — ждал моей реакции.

Я повернул голову к Червину. Его лицо было усталым, но спокойным. Он встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул.

Значит, ожидал такого. И это его устраивало. Он давал мне отвечать.

Я перевел взгляд обратно на Лядова.

— Мой отряд готов, — сказал громко, ровно, без вызова, но и без тени подобострастия.

Лядов выдержал паузу, его острый взгляд будто взвешивал меня. Потом коротко кивнул.

— Веретенники?

— Да.

— Тогда выступаем. Порядок движения — как договаривались. До поля два часа хода. Никаких выяснений отношений между собой. Все силы — на Ворон.

Он спрыгнул с камня и, не оглядываясь, зашагал по дороге на запад. Соколы двинулись за ним стройными рядами. Остальные банды нестройной массой потянулись следом. Я дал рукой сигнал своему отряду — занять место в хвосте общей колонны.

Нужное поле оказалось широкой, поросшей жухлой травой и низким кустарником низиной, почти со всех сторон окруженной лесом. Нас уже ждали.

Сизые Вороны стояли плотным, широким строем на противоположном конце поля. Их было около ста пятидесяти. Но они выглядели иначе. Не толпой, а именно строем.

Ряды были ровнее, интервалы между бойцами меньше. Они стояли без суеты, почти без разговоров. На плечах у многих были приколоты или привязаны вороньи крылья — видимо, как символ принадлежности банде. Зрелище было одновременно глупое и довольно зловещее.

Я включил духовное зрение. В центре их строя горело одно особенно мощное, плотное сгущение энергии — пиковая стадия Сердца. Рядом — три поменьше, но тоже очень ярких: поздняя стадия. Дальше — с десяток средних Сердец и около двадцати начальных. У остальных — ровное, стабильное свечение пиковых и поздних Вен. Ни одного среднего или начального. Элитный, отборный состав. Ни одна банда Мильска, даже «Семь Соколов», не могла похвастаться таким средним уровнем.

Я быстро прикинул наши силы. Наш пик Сердца — один, Лядов. Поздних Сердец — девять, если считать меня. Средних Сердец — чуть больше двадцати по всем бандам. Плюс перевес в две сотни общих бойцов. Численно и по сумме сил мы превосходили.

Но Вороны не выглядели ни напуганными, ни даже напряженными. Они стояли как каменные идолы и просто смотрели на нашу толпу. Как будто чего-то ждали. Или на что-то рассчитывали. Эта уверенность резала нервы.

Наша разношерстная армия, поскрипывая и гремя оружием, растеклась по полю, образуя неровную дугу напротив них. Банды не смешивались, каждая держалась своим куском. Я поставил свой отряд на правом фланге, рядом с людьми Червина. Велел построиться в две шеренги.

Вирр прижался к моей ноге, низко урча, шерсть на его загривке стояла дыбом. Он скалился в сторону Ворон, обнажая длинные клыки. Он чувствовал то же, что и я — что-то было не так. Слишком тихо. Слишком спокойно.

Лядов вышел вперед на несколько шагов, отделившись от наших рядов. Его голос, резкий и громкий, понесся через поле:

— Последний раз предлагаю по-хорошему! Убираетесь из Мильска и с прилегающих земель. Не лезете в наши дела. И можете уйти сейчас же, сохранив лица и жизни!

Ответом было движение в центре строя Ворон. Они расступились плавно, без суеты, и вперед вышел их лидер.

Большой. Это имя ему подходило идеально. Ростом хорошо за два метра. Но он был не просто высоким — массивным. Огромный живот, обтянутый броней, не выглядел дряблым: он был твердым, как бочка, поставленная на невероятно мощные, как столбы, ноги. Его плечи были шире, чем у любого кузнеца, а руки, покрытые синеватыми жилами, казались толщиной с мою талию. Вряд ли это было буквально так, но мужик и правда был Большим.

На его правом плече лежал топор. Не секира, а именно огромный, грубо выкованный топор. Рукоять — метра полтора из темного, полированного дерева. Лезвие — широкое, тяжелое, с толстым обухом. Весил этот монстр, на глаз, килограммов под двадцать, если не больше. Однако мужик нес его на плече так легко, как обычный человек несет зонт.

Большой остановился в двадцати шагах от своих людей, уставился на Лядова. Его лицо было широким, обветренным, с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых светилась непробиваемая уверенность. Он медленно опустил топор с плеча, упер его обухом в землю.

— Ультиматум твой, — прогремел он хриплым басом, который, казалось, исходил из самой земли, — засунь себе в жопу. И крути там, пока не посинеешь. Мы никуда не уходим. Мы будем драться.

Лядов ничего не ответил. Он не стал кричать, угрожать, повторять условия. Просто вернулся к нашим рядам. Его лицо было каменным. Он знал, что слов больше не будет.

Без крика «в атаку», без сигнала горном или взмахом флага, все началось.

Со стороны Ворон раздался единый рев, исходящий из полутора сотен глоток — глубокий, протяжный, полный решимости. И вся их темная масса пришла в движение: тяжелым, неумолимым шагом, который быстро, почти сразу, перешел в бег. Земля загудела под сотнями ног.

С нашей стороны на секунду повисла растерянность. Никто не отдал приказа. Но отступать было некуда. Сначала несколько человек в первых рядах, не выдержав, рванули навстречу с дикими, надсадными криками. Потом еще, и еще.

Хаотичная, яростная волна людей потекла с нашего края поля навстречу другой такой же волне. Промежуток между двумя стенами из людей стремительно таял.

Я не рвался в самую гущу, но и не отставал, держась на переднем крае линии атаки. Мой отряд был моим щитом и моим орудием — я держался в нескольких шагах впереди них, создавая точку прорыва, которую они могли бы развить.

Первый боец Ворон, на которого я наткнулся, был на пиковых Венах. Мужик лет сорока, с обветренным лицом и кривой саблей. Он замахнулся с криком. Я не стал парировать. Сделал шаг вперед, вложив в удар секирой вес всего тела, поворот бедер и силу Костей Духа.

Лезвие встретило его тело чуть ниже ключицы. Был глухой хруст, потом резкое сопротивление — ребра — и снова хруст, когда секира вышла сбоку, под мышкой.

Он даже не крикнул, его голову и плечи просто откинуло назад, когда они повисли на остатках мышц и позвоночнике. Кровь хлынула на жухлую траву.

За ним стоял второй, помоложе. Он застыл на мгновение, глаза расширились. Секира, вырвавшись из первого тела, описала короткую, смазанную дугу и снесла ему голову. Та отлетела, перекатилась по земле. Кровь брызнула мне на лицо и руки.

О том, что убил человека, я не думал. Мысль была простой и четкой: он пытался убить меня. Я убил его первым.

Так работал этот мир. Если замешкаюсь, меня убьют. Сожаление было роскошью, которую я не мог себе позволить.

После этого я не стал искать новых жертв. Отступил на шаг назад, встав плечом к плечу с Петром, Семеном и Ильей — так звали единственного оставшегося в отряде человека на Сердце Духа. Моя задача — не убивать, а быть авангардом, который принимает на себя основной удар и дает своим возможность бить наверняка.

— Держим линию, — бросил я.

Петр кивнул, прикрывая щитом левый фланг.

Так и пошло. Я отражал удары, парировал, отталкивал нападавших в сторону моих ребят, которые работали скоординированно, прикрывая друг друга и вырезая врагов.

Один из Ворон попытался проткнуть меня копьем. Я отбил древко ребром ладони, сломал его ударом локтя, а Илья тут же всадил ему в бок наконечник своего копья.

Вирр метался между нами, хватая тех, кто оказывался слишком неосторожен. Его челюсти смыкались с сухим щелчком, он рвал сухожилия, раздирал вены, перекусывал кости, опрокидывал людей на землю, где их быстро добивали.

Общая картина битвы, которую я видел краем глаза, казалась очевидной. Наша масса — триста пятьдесят человек — сомкнулась вокруг ста пятидесяти Ворон. Мы окружали их, сжимали кольцо.

Слышны были хриплые крики, звон стали о сталь, глухой стук по щитам, хруст костей. Вороны дрались отчаянно, но они были в меньшинстве, их строй начал терять форму под напором. Казалось, еще пятнадцать минут, и их сопротивление будет сломлено. Они либо побегут, либо будут перебиты до последнего.

Но это-то и напрягало. Слишком уж глупо они ввязались в этот бой на открытом поле против превосходящих сил. Слишком уж пассивно, почти по плану, они позволяли себя окружать.

Они не пытались прорвать наш строй клином, не предпринимали попыток уйти в оборону. Они просто сражались. И это была не ярость загнанного зверя. Это было… терпение.

И похоже, не мне одному это казалось. Слева, со стороны, где дрались «Лисий Хвост» и «Обжорный Крюк», донеслись резкие, отрывистые крики: не боевые, а командные.

— Стой! Назад! — Это был голос Лисицына, пронзительный и злой. — Не лезь дальше, сукины дети! Держи строй! Не преследовать!

Его люди начали сдерживать натиск, отходя на шаг, смыкая щиты.

Еще дальше донеслось рявканье Борща:

— Ко мне! Отрезать их, не пускать дальше! Сомкнуть ряды, щиты вперед!

Они не развивали успех. Они приказывали своим людям не прорываться вглубь сомкнувшихся Ворон, а лишь удерживать позиции. Как будто ждали подвоха.

И дождались.

Сначала я услышал оглушительный, пронзительный свист. Металлический, резкий, как удар иглой по барабанной перепонке. Он прорезал гул битвы, заставив на мгновение затихнуть все вокруг.

Это был условленный сигнал Лядова. Сигнал тревоги. Беды.

Я отбил удар очередного из Ворон, сломал древко и отшвырнул ошеломленного бойца в сторону Димы, который тут же прикончил его коротким ударом в висок. Обернулся, глядя туда, откуда, по логике, следовало в первую очередь ждать подвоха.

И верно. С нашего тыла на поле вливалась еще одна группа людей — около сотни. Они бежали быстро, молча, стремясь за минимальное время преодолеть разделяющее нас расстояние.

Мое духовное зрение сразу нашло самую яркую точку. Впереди этой сотни, обгоняя своих бойцов, почти летела женщина. Невысокая, в темной облегающей одежде из прочной кожи, не стесняющей движений.

В одной руке у нее был короткий, изогнутый клинок, в другой — небольшой, но массивный пистолет. Явно духовное оружие. Ее аура горела холодным, концентрированным огнем. Пиковая стадия Сердца Духа. Вторая за сегодня. Третья, считая Лядова.

На плечах этой сотни не было вороньих крыльев. Но было очевидно: это не случайная подмога для Ворон, а вторая часть плана. Засада.

Сразу все стало ясно. Вороны нарочно дали окружить себя, чтобы занять нас всех здесь, в центре поля. А их союзники ждали момента, чтобы ударить в спину, когда мы уже ввязались в драку и завязли в ней. Тактика простая, почти примитивная, но чертовски эффективная против такой разношерстной толпы, как наша.

Женщина с пистолетом и клинком была самой большой проблемой. Пиковая стадия Сердца. Дух в ее теле не горел стабильным пламенем, как у Большого. Он стремительно перетекал, пульсировал, метался по венам внутри тела, и я, примерно уже понимая специфики разных видов техник, догадывался, что такое движение характерно для бойцов, заточенных под скорость.

Собственно, и оружие на это намекало. Короткий клинок для ближнего боя, пистолет — для среднего. Она была специалистом по быстрому, точечному устранению.

Если она рванет в гущу наших рядов, не связываясь с сильными противниками, то выкосит десятки бойцов за минуты. Деморализует остальных. Даже главы банд на поздней стадии Сердца, вроде Лисицына или Борща, вероятно, не смогут ее удержать, если она не захочет с ними драться.

Единственным, кто мог ей противостоять в ее же стиле — скорость против скорости — был Лядов. Он тоже использовал пару легких топориков-клевцов, его движения были резкими, отрывистыми, почти неуловимыми. Но Лядов был наглухо занят Большим.

Может, кто-то из наших поздних Сердец кинется ей навстречу? Может. Но я не мог на это рассчитывать. Не мог быть уверенным, что она не пронесется, как косарь через строй, и не доберется до Червина, который дрался где-то левее. Или до моего отряда. Риск был неприемлемым.

То, что я собирался сделать, было избыточным. Глупым с точки зрения общей тактики. Но я не мог просто стоять и ждать. Мне нужно было освободить Лядова от Большого. Быстро. Прямо сейчас.

Я отбил очередной удар широкой сабли, отшвырнул противника резким пинком в грудину, чувствуя, как под каблуком ломаются ребра, и отступил на шаг к своему строю.

— Петр! Илья! — крикнул я, и голос сорвался на хрип. — Командование на вас! Держите строй, не расползайтесь! Вирра в гущу не пускайте! Я ненадолго!

Они кинули на меня короткий, понимающий взгляд. Петр хрипло рявкнул:

— Понял!

Илья молча кивнул, перехватив копье. Они не спрашивали, куда и зачем — просто верили в меня и мне. Вирр, почувствовав мое напряжение, глухо рыкнул в мою сторону, а потом с удвоенной жестокостью накинулся на атакующего Ворона, повалил и вцепился клыками в шею.

Я развернулся и рванул в сторону центра поля — туда, где слышался грохот и виделись вспышки Духа. Мне не нужно было прорубать путь. Сила Костей Духа делала меня неудержимым тараном. Столкновение со мной для бойца на Венах было, как удар телеги на полном ходу — человека отбрасывало в сторону с вывихнутыми суставами. И даже Сердцам приходилось несладко.

Лядов и Большой дрались на небольшой площадке, очищенной от сражающихся — все инстинктивно давали им место.

Лядов кружил вокруг гиганта, как разъяренный шершень. Его топорики сверкали, нанося десятки ударов в минуту — в лицо, в шею, в суставы рук, в пах.

Но Большой почти не уклонялся. Он стоял, слегка присев, а его тело было окутано плотным, землистым свечением Духа. И лезвия топориков оставляли на его коже лишь длинные, но неглубокие порезы.

Кровь сочилась, но это были царапины. Сам же Большой пытался поймать Лядова своими медленными, но чудовищно сильными взмахами топора. Он не попадал, но и Лядов не мог нанести решающий удар. Они завязли в патовой ситуации, и оба были в ярости.

Я разогнался, оттолкнулся ногой от спины замершего в нерешительности бойца «Тихого Яра» и прыгнул. Невысоко, но с ускорением. Секира была занесена для удара по темени Большого. В идеале этот удар должен был его и убить, но, очевидно, лидер вражеских сил не мог быть так небрежен.

Он почувствовал угрозу за долю секунды до удара. И его реакция для таких габаритов была неожиданно быстрой. Не оборачиваясь, он рванул свой огромный топор со свистом вверх, поставив его плашмя над головой, как щит.

Моя секира с оглушительным лязгом, высекая сноп искр, врубилась в полотно топора. Удар отдался болью в запястьях, меня отбросило назад. Я приземлился на ноги, проскользив на мокрой от крови траве.

Лядов отпрыгнул в сторону, его взгляд метнулся ко мне. В нем были и злость, и удивление, и доля расчетливого интереса.

— Ты что, черт, делаешь?! — крикнул я, указывая в сторону тыла, где уже слышались новые вопли и хлопки выстрелов духовного пистолета. — Разберись! Его я займу!

Лядов посмотрел на Большого, который, тяжело дыша, разворачивался ко мне, потом резко обернулся в сторону хаоса, творимого женщиной с Пиковым Сердцем.

Он сомневался секунду, не больше. Взвешивал риски. Потом его лицо, покрытое брызгами чужой крови, исказила гримаса ярости и решимости.

— Не сдохни, пацан, — бросил он сквозь зубы и, развернувшись, помчался прочь, растворяясь в толпе сражающихся.

Большой полностью развернулся. Его маленькие глазки, полные теперь чистой, незамутненной ненависти, уставились на меня.

— Щенок, — прохрипел он басом. — Сам на мясо пришел.