Пламенев. Книга IX

Глава 1

Рейсовый экипаж высадил меня в трех кварталах от центра, дальше я шел пешком. «Пламенев» не подъезжает к воротам с парадной стороны, «Пламенев» приходит сбоку, через служебный вход, и мне так было даже спокойнее.

Меч за спиной я обмотал дерюгой, чтобы полтора метра железа не пугали прохожих, и в толпе у площади сходил за обычного грузчика с чужой поклажей. Час назад я сидел у себя в комнатах и переписывал в тетрадь параграф из учебника по истории, а теперь шел по вечерней Вязьме в другом обличии, и это переключение между двумя жизнями уже перестало меня удивлять.

Арена поднималась над крышами серым камнем, у входа высились колонны, на крыше висели знамена — неподвижные без ветра. Я был тут уже трижды, не считая первого визита к Максиму и посещения в качестве зрителя вместе с Пудовым и ребятами. И всякий раз народу как будто прибавлялось, но сегодня толпа у касс стояла так плотно, что хвост очереди заворачивал в переулок.

Я понимал, что далеко не все из них пришли из-за меня, но также понимал, что и таких немало. И не удивительно. Все-таки финал.

Между очередью и стенами сновали разносчики с лотками, торгуя семечками и горячими пирожками, кто-то вообще катил бочонок с сидром. И над всем этим висел ровный жадный гомон людей, которые пришли смотреть, как двое будут бить друг друга до тех пор, пока один не сможет встать.

У касс спорили о ставках, в общем гомоне я услышал и свое имя, и имя своего противника. Вьюна брали едва не один к трем, на меня ставили мало и неохотно, что понятно: меня тут видели всего трижды, а его, кажется, всю жизнь. И я бы сам на себя не поставил, если бы не знал свои возможности так хорошо.

Меня пропустили без слов, по жетону. Подтрибунный коридор встретил привычным запахом старого пота, поверх которого шла хлорка, и от этой смеси всегда чуть сводило скулы. Фонарь в бронзовом держателе шипел на повороте. Где-то наверху через толщу камня ровно гудел зал — без конкретных слов, как вода за плотиной.

Подготовительная комната была небольшой. Лавка вдоль стены, шкафчик для одежды, раковина. В простенке висело мутное зеркало с разводами по краям. Я уже привычно переоделся и подошел к нему.

Оттуда на меня глядел уже привычный не-я. Красная маска с языками пламени по контуру, прорези для глаз, снаружи кажущиеся такими узкими, что взгляда почти не разобрать.

Красно-черный халат с коротким рукавом из плотной ткани-брони, под подбородком застегнутый наглухо. Черные обмотки на руках до подмышек, тяжелые сапоги. За правым плечом торчала рукоять меча, и шар навершия тускло отсвечивал в свете фонаря. Доспех белого змея сидел под халатом так, что его не было видно совсем, как и нужно.

Одеваться в «Пламенева» я научился в строгом порядке, всегда одном и том же: сначала доспех, потом халат со штанами, обмотки, и в последнюю очередь маска. Смысла именно в таком порядке не было, кроме того, что, очевидно, доспех должен быть первым, но руки к нему привыкли, и пока они делали привычное, голова успевала собраться. К тому моменту, как на лицо ложилась маска, парня, который час назад зубрил годы правления Бориса Второго, в комнате уже не оставалось.

Я свел руки, размял пальцы. Зеркало повторило жест. Лицо под маской сразу слегка вспотело, и я в который раз подумал, что надо бы прорезать пару щелей где-нибудь у скул или над глазами. Но в который же раз решил, что не буду: дырки портят узор, а узор работает на толпу, не на меня.

За стенкой что-то уронили, потом голос распорядителя, гулкий от рупора, заполнил зал. Вьюна объявляли первым. Его тут знали, ему хлопали еще до выхода, и сквозь камень аплодисменты шли затяжной волной, не стихая.

Максим вошел без стука, как заходил всегда. Невысокий, худой, с острым взглядом. Глянул на меня в зеркале, кивнул сам себе и заговорил негромко, но быстро.

— Две вещи. Слушай, повторять не буду. — Он поднял палец. — У Вьюна новые сапоги. По внешнему ребру, вдоль всей стопы, складные лезвия. Прячутся в подошве, при ударе ногой выбрасываются. — Коротко рубанул воздух ребром ладони. — Бьет он и так быстро, а тут к каждому удару липнет порез. Плюс телосложение это…

— Оболочка? — спросил я.

— Ага. Так что не рассчитывай продавить его одним хорошим ударом. Хороших надо много. Он тут шестой сезон, его пробовали многие, и пока никто не нашел, с какого боку взять полноценно и грамотно.

— Кто-то же его бил.

— Бил — Круги. Те, кому он не ровня. А из тех, кто до Круга, он лучший. Собственно, поэтому ты сегодня и здесь. — Максим качнул головой в сторону стены, за которой ревел зал. — Возьмешь его, и арена на тебя посмотрит иначе. Ну да это мы уже обсуждали.

Я кивнул. Это меняло счет, но не отменяло того, зачем я пришел.

— Второе. — Он понизил голос, хотя в комнате были только мы. — Восьмой ряд, левая сторона. Мужик в сером пальто и шляпе, носатый. Сидит, пишет в тетрадку карандашом.

— И что?

— А то, что я на арене с самого открытия и с самого начала его заметил. Зал ревет, все на ногах, а он сидит и пишет. Не орет, не пьет. Ставок, по-моему, тоже не делает.

— Журналист?

— Журналисты по большей части тоже активничают: мало кто может выдерживать постоянно атмосферу арены, если этим не увлекается. — Максим дернул плечом. — Не знаю, кто он, в общем. Может, и ничего такого. Но я в этом деле семь лет, и когда человек ведет себя не как все вокруг, я это отмечаю. Говорю что вижу, а ты сам решай, куда смотреть. — Он оглядел меня с головы до ног и отступил к двери. — Не геройствуй, просто выиграй.

Дверь стукнула. Рупор назвал второе имя, и сквозь камень снова пошла волна, на этот раз короче и злее: бойца-выскочку зал встречает иначе. Я снял меч со спины. Полтора метра, лезвие в шесть пальцев, без гарды, только скошенные выступы у основания, чтобы рука не съезжала на сталь. Сорок килограммов.

В ладони он всегда был тяжелее, чем я помнил по топору. Я провел большим пальцем по плоскости у самого основания, там, где сталь была чуть шершавой от ковки, и пустил по лезвию первую тонкую нитку алого пламени, проверяя, как идет. Шла она ровно.

Створки тяжелых ворот в конце коридора развели, и звук ударил раньше света: много тысяч голосов в одном каменном овале слились в гул, от которого в груди задрожал воздух.

Над ареной полупрозрачной голубизной стоял купол Духа от четырех генераторов по углам, и под ним песок был утоптан и ровен. Где-то под сводами медленно, тяжело ударили в барабан.

Это была музыка для моего выхода, которую Максим успел утвердить уже ко второму бою: у каждого бойца была своя, и опытные зрители по первым ударам уже знали, кто идет.

Я ступил на песок и в тот же миг пустил алое пламя на самой малой мощности по лезвию. Не для дела, для вида: тонкая ровная пленка вдоль всей стали, от выступов до кончика. Она держалась без усилия и продержится весь бой, пока я не сниму.

Одновременно за плечами поднялся такой же алый шлейф. Легкий, он тянулся следом при каждом шаге, как плащ, которого не было. Я поднял меч вертикально перед собой, лезвием к куполу, и сделал несколько шагов.

Зал отозвался. Гул переломился, поднялся выше, кто-то засвистел, кто-то заколотил ладонью по ограждению. Три секунды я стоял и слушал, как тысячи человек реагируют на огонь и железо, потом опустил меч, и зал для меня кончился.

Остался Вьюн у дальнего края, метрах в тридцати. Высокий, поджарый, без брони на торсе, только наручи и те самые сапоги — с виду обычные, просто явно очень тяжелые. Лицо было открыто, без маски, и смотрел он спокойно, с ленцой.

Он подвигал плечами, разминаясь, переступил с ноги на ногу, и от его подошв по песку пошла поземка, хотя ветра под куполом не было.

Я видел его Дух: плотный и собранный, без единого зазора. Пиковое Сердце, ни больше ни меньше, и весь этот ровный Дух был заточен под одно. Под движение.

Судья скомандовал бой, и Вьюн сорвался с места сразу, а я с первого движения понял, почему его называли также Фантомным Шагом.

Он не бежал по прямой. Под подошвой у него на каждом шаге будто формировалось что-то, из-за чего шаг выходил длиннее положенного, и дистанция между нами прыгала совершенно непредсказуемо: поймать ее взглядом сразу не получалось. Я повел меч навстречу по широкой дуге, а он ушел вбок, и под его стопой уплотнился воздух, дав опору.

Первый удар ногой пришел снизу. Я отдернул предплечье, и в тот же миг из сапога выбросилось узкое, в ладонь длиной лезвие, мелькнуло и спряталось обратно. Максим не соврал. Достань Вьюн, и был бы не ушиб, а порез. Ну, не будь на мне брони белого змея, как я ее назвал.

Я попробовал то, что обычно применял против быстрых: короткий шаг в сторону и встречный на опережение, чтобы он сам наделся на лезвие. Но против Вьюна это не сработало.

Там, где он должен был быть, его уже не было — воздух подхватывал его и сносил на полшага дальше, чем я считывал. Встречные удары уходили в пустоту, а в ответ прилетало по ребрам. Я сменил пару заходов, и каждый он считывал раньше, чем я заканчивал движение.

Он закружил вокруг меня, и его удары попадали невероятно точно. Мысок в плечо, колено под ребро, потом пятка в бедро, и опять щелкало лезвие.

Доспех держал сталь, но кинетику гасил не всю, и тело отзывалось на каждое попадание глухой тяжелой болью. Я отвечал, но мои удары шли в воздушную оболочку — проявление его особого телосложения.

Я чувствовал, что попадал, а толку не было, воздух вокруг него уплотнялся под моим мечом из-за свойств его уникального телосложения.

Прошло полторы минуты, и счет был не в мою пользу: три его попадания против одного моего. Терпимо, но если так пойдет дальше, терпимое кончится. Тем более что, помимо победы, мне нужно было создать шоу, а пока что шоу создавал один только Вьюн.

Он будто почуял, что я плыву, и прибавил. Удар с разворота, и лезвие из сапога пошло мне в лицо.

Я едва успел подставить плоскость меча. Сталь скрежетнула по стали, и тут же с другой стороны прилетел кулак в висок. Вскользь, но в глазах полыхнуло белым.

Меня качнуло, тяжелый меч повело, и на то, чтобы вернуть его в линию, ушло на пол мгновения больше, чем было нужно.

Эти пол мгновения Вьюн использовал по полной: пятка с лезвием вошла мне под колено сзади. Нога подломилась, и я чуть не сел. Устоял, оперся на меч, и зал взвыл, почуяв, что выскочку вот-вот дожмут.

Тогда я перестал ловить противника глазами и стал слушать Духом.

Дух Зверя умел то, чего не умел глаз. Я перестал обращать внимание на рваную дистанцию и начал отмечать другое: когда воздух вокруг Вьюна собирается плотно, а когда редеет.

Рисунок проступил быстро. Когда он бил всерьез, разгоняясь толчками, оболочка спереди слабела, воздух уходил в скорость. Когда вставал и держал глухую защиту, скорость падала.

И то и другое в полную силу разом он не вытягивал. Резерв был один, Вьюн привычно и быстро тасовал его туда-сюда, но шов между состояниями оставался, и Дух Зверя его видел.

Двигаться быстрее него я не мог и не собирался пытаться. Мне нужно было одно: встречать мечом там, где он будет в тот короткий промежуток, когда оболочка пуста.

Я перестал уклоняться. Развернул плечи, поднял меч и начал вращать его вокруг себя во всех плоскостях с тяжелым, низким гулом рассекаемого воздуха, чтобы не давать Вьюну расслабляться. И пошел вперед: шаг за шагом, принимая удары на доспех и не разрывая дистанцию.

Кулак в плечо, я делаю шаг. Пятка с лезвием в бок, чешуя ловит лезвие, оно соскальзывает, а я делаю шаг. Он закружил быстрее, толчки воздуха пошли чаще. Плевать. Шаг.

Меч двигался тяжело и ровно, шлейф пламени тянулся за плечами, и теперь уже отступал он, потому что отступать перед сорока килограммами стали, идущими прямо на тебя — это разумно. Каждый его удар все равно стоил мне боли: ребра ныли, бедро жгло, — но теперь я знал, за что плачу, и принимал плату.

Он попробовал разорвать дистанцию и зайти со спины, как привык. Я не дал. Куда он уходил, туда я и поворачивался всем корпусом, не суетясь. Постепенно, привыкая, когда оболочка спереди слабела под его собственный разгон, я начал доставать его краем лезвия.

Не сильно, по касательной, но алый огонь оставлял на коже короткие ожоги, и таких ожогов на нем постепенно накапливалось все больше. Зал притих, потом загудел иначе: до зрителей доходило, что узор боя сменился.

Вьюн тоже поменял стиль. Разорвал дистанцию одним длинным толчком и ушел в высокий, затяжной прыжок, чтобы упасть мне за спину.

Вот тут я в первый раз за бой наполнил пламя Духом по-настоящему.

Это было, как открыть заслонку. До того огонь на лезвии был тонкой пленкой, а теперь я толкнул в него Дух, и пламя вспухло и загудело.

Я коротко провел мечом снизу вверх и пустил веер алого пламени под ноги Вьюну — туда, куда он хотел приземлиться.

Вьюн прямо в воздухе дернулся вбок, уходя от огня, но это стоило ему точки приземления: он опустился на песок на полшага не туда, куда хотел.

Этого хватило.

Шаг вперед, и я опустил клинок плашмя, всей широкой плоскостью, ему на плечо. Уронил сорок килограммов сверху, добавив к ним вес собственного тела и тот Дух, что еще тлел в стали.

Оболочка спереди в этот момент была пуста — противник тратил воздух на то, чтобы устоять, — и удар прошел почти весь. В плече у него хрустнуло. Вряд ли кость, скорее что-то из связок. Он устоял и даже отскочил, но правая рука явно была травмирована, и держал он ее теперь иначе.

Пламя на лезвии я уменьшил обратно до пленки. Долго держать мощный огонь искра не тянула, при том что белое пламя продолжало все это время усиливать тело.

Вьюн резко перешел на максимальную или около-максимальную скорость. Бросил защиту совсем, забегал, начал бить с диких траекторий — стремительно и резко, часто и зло.

Левая рука у него теперь работала за две, правая же висела и в дело почти не шла. Длилось это минуты три, и они дались тяжелее всего остального боя.

Один разворот он провел так чисто, что лезвие из сапога прошло вдоль моей обмотки и распустило ее. Черная кожа в районе запястья повисла лохмотьями, а сам клинок распорол бы мне вены, если бы не доспех. Но смотреть на руку было некогда, и я не стал.

Я ждал момента. Гонять воздух столько и с такой силой, как гонял он, на уровне Сердца нельзя без расплаты, и она пришла: одно перемещение вышло медленнее прежних, и воздух под его подошвой щелкнул вхолостую. Я тут же наполнил пламя во второй раз.

Рубить не стал и теперь. Шагнул навстречу, под бьющую руку, перехватил меч у самого лезвия и навершием рукояти, тяжелым шаром, ударил в солнечное сплетение.

Не столько замах, сколько собранный в одну точку импульс, и короткий, но невероятно мощный толчок Духа в момент касания.

Воздух выбило из него с хрипом. Вьюн сложился, шагнул назад и упал на колено, упершись здоровой ладонью в песок, и так остался, хватая ртом воздух. Потом попытался встать, поднялся было, но снова рухнул: тело его почти не слушалось, и воздуха в нем не было.

Судья выждал, смотря на него, и поднял руку.

Зал взорвался.

Я повернулся к трибунам, поднял меч над головой обеими руками лезвием к куполу, и наполнил пламя в третий раз — до полной длины и выше прежнего. Огонь рванул вверх по стали на полтора метра, а затем еще выше, метров на пять, и ровный алый шлейф за плечами поднялся выше головы.

Это был последний раз за сегодня, дальше искра просто не дала бы. Но снаружи об этом не знал никто. Я держал огонь и железо над головой три секунды и смотрел поверх голов в никуда, потому что «Пламенев» не ищет в зале лиц.

Потом погасил пламя, опустил меч, повернулся и пошел к воротам.

Глава 2

За спиной зал не унимался, но я уже не обращал внимания. На восьмой ряд слева, о котором говорил Максим, тоже не посмотрел. Не потому, что забыл, а потому, что искать кого-то на глазах у тысяч значило бы выйти из роли.

В комнате под трибунами я первым делом сел на лавку и снял маску. Воздух показался ледяным на коже и в особенности вокруг глаз. Какое-то время я просто дышал, упершись локтями в колени, и ждал, пока отпустит скованность в груди от перенапряженной искры. Жар там оседал толчками, неохотно.

Бок болел. Там наверняка нальется синяк во всю ладонь, а может, и два. Запястье, как оказалось, пострадавшее даже через доспех, кровоточило, благо, лезвие Вьюна все-таки не достало вены. Ребра целы, колено держало. За победу над лучшим бойцом арены до уровня Круга это была дешевая цена, а я знал, что бывает дороже.

Максим вошел с конвертом.

— Чисто отработал. Плечо ты ему хорошо приложил — его лекарь сейчас смотрит, говорит, сустав. Месяц на разогреве посидит, не меньше. — Он сказал это без злорадства, спокойно, как считают чужой убыток в своем деле. — Титул твой. С завтрашнего дня ты сильнейший до Круга, а это значит, что теперь тебя самого будут ставить против Кругов.

— А тут? — Я кивнул на конверт.

Он отдал. Как и говорил Пудов, платили бойцам, особенно тем, кто запоминался толпе, очень и очень достойно. Мягко говоря. За каждый следующий бой я получал больше, чем за предыдущий. И того, что уже получил, должно было хватить на закупку Камней Духа — можно будет заняться прорывами, не думая о боях как минимум до Нового года.

Собственно, так я и планировал, потому что, если еще затяну, то ни о каком летнем турнире уже не будет идти речи. Правда, этого все равно было мало, чтобы покрыть мои затраты для прорывов до сороковой позиции. Но тут уже ничего не поделать.

Это был потолок боев до Круга — выше арена не платила. Ради того, чтобы пробить этот потолок, я, собственно, сегодня и вышел. Потом, когда будет возможность, проведу еще несколько боев. А так как бои Кругов более распространены на арене, их будет возможно назначать чаще.

— И вот еще. — Максим понизил голос, хотя за стенкой ревел зал. — Тот, в сером, с тетрадкой. Пока ты огонь над головой держал, он писал не отрываясь, я нарочно следил. А как ты ушел с песка, встал и вышел, не дожидаясь следующих боев.

— Записал и ушел? — нахмурился я.

Это было странно и неприятно, признаться.

— Записал и ушел, — повторил Максим и дернул плечом, как делал, когда тема ему не нравилась. — Может, и ничего. Мало ли кто что пишет. Ладно. Деньги клади поглубже — до дома далеко.

Я переоделся. Костюм «Пламенева» лег в мешок, меч я снова обмотал дерюгой, доспех змея остался на мне под рубахой и штанами. Конверт отправился во внутренний карман, к самому телу.

Маску я уложил сверху халата, лицом вверх, и затянул горловину мешка. Снимать «Пламенева» получалось быстрее, чем надевать: к выходу из комнаты я снова был тем, кто зубрит историю, только избитым.

В коридоре пахло все тем же, фонарь все так же шипел на повороте. Через служебный ход я вышел в переулок, где уже синел вечер. На арене гудела толпа, пришедшая посмотреть на бои Кругов в воскресный вечер.

До рейсового экипажа было три квартала, до Академии — час. Бок при каждом шаге напоминал о себе тупой тяжестью, бедро тянуло, но к ужину я успевал, а историю имперских родов за меня никто учить не собирался.

Тем более что завтра по плану предстояла встреча.

***

Брошь я приколол на подходе к зданию. Преподавательское общежитие стояло через дорогу от нашего, студенческого: четырехэтажное, из того же серого камня, но с высокими окнами и чугунной оградой по фасаду, какой у студентов не было. Я кивнул дежурному за стойкой и поднялся на четвертый этаж по стертым посередине до светлого камня ступеням.

Дежурный уже знал меня в лицо и не спросил, к кому. А что у этого студента под воротником приколота брошь в виде золотого крыла с крошечным рубином между перьями, дежурному знать было незачем.

Носить постоянно Селезнев запретил, в том числе из-за моей тайны, так что я надевал ее только на сборы и снимал, едва выйдя за дверь. Сейчас она чуть оттягивала ткань у горла, и я все никак к этому не мог привыкнуть, хотя весу там было на грамм.

Это была уже третья встреча, и я окончательно убедился, что Орлы оказались совсем не тем, что рисовалось мне вначале. Не армией, не тайной ложей с клятвами при свечах, а сетью одиночек, каждый из которых жил своей жизнью и сходился с остальными раз в несколько недель просто за чаем.

Меня это устраивало, к одиночкам я привык. Сегодня собрались вчетвером, не считая куратора. Пятого из наших, Глеба, не было: он уже выпустился и, насколько мне было известно, отправился на одну из Стен.

Дверь четыреста шестой была приоткрыта, я толкнул ее и вошел.

На столе стоял большой чайник под вязаной грелкой. Рядом — блюдце с сушками, разномастные кружки, ни одна из которых не была парой другой. Селезнев сидел во главе, в домашнем и в очках, а перед ним лежала раскрытая папка.

Виктор уже сидел напротив пустого пока места. Он коротко кивнул мне, и я сел рядом, с краю. От Виктора всегда делалось спокойнее, и я так и не понял, отчего — он ничего для этого не делал. За сентябрь и начало октября мы сходились на тренировках едва ли не каждую неделю.

Марина пришла следом, села напротив Виктора и негромко поздоровалась со всеми разом, скользнув по столу спокойным серым взглядом. Федя вошел последним. Поздоровался, ни на кого в особенности не глядя, и сел не вплотную к столу, а отодвинув стул, так что оказался немного в стороне от остальных.

Селезнев не стал тянуть и перевернул лист в папке.

— Начнем. Сначала обстановка.

Говорил недолго, но обстоятельно, как привык говорить на лекциях, разве что без мела и доски. К осени стало чуть неспокойнее на южной окраине уезда: два рода тихо переделили между собой пару волостей — без крови, через бумаги и долги. Но кто-то наверху остался этим переделом недоволен, потому что в канцелярию ушло сразу несколько встречных запросов о проверке сделок. Потом пошло что-то про проблемы с нашествием зЗверей на восточных границах, потом про восстание банд…

Ту часть, что меня прямо не касалась, я слушал вполуха и в какой-то момент поймал себя на том, что считаю сушки на блюдце. Завтра в восемь теория магии, главу про родовые печати я так и не дочитал, а вместо этого считаю чужие сушки. Я отвел глаза от блюдца.

Виктор коротко ответил на пару вопросов Селезнева по заданию, которое вел в сентябре: проверял человека, набивавшегося в друзья к младшему из одного волостного рода.

Подробностей он не давал, Селезнев не требовал, и из всего отчета я понял только, что человек оказался не тем, за кого себя выдавал, и что Виктор закрыл вопрос аккуратно, без шума и без следов.

— Он понял, что им интересовались? — спросил Селезнев.

— Нет, — сказал Виктор. — Так и не понял.

Селезнев кивнул, сделал пометку.

— Марина. Есть какие-то новости?

— Парень из моего класса, перевелся в этом году из Б, — сказала она. — Познакомились на церемонии открытия года. Держит себя ровно, и магия у него достойная. Думаю, стоит присмотреться.

— Имя.

— Семен Гребнев.

Селезнев записал, не поднимая головы.

Федя за весь разговор не сказал ни слова. Я отметил это, потому что в прошлый раз он молчать не сумел. А сейчас сидел чуть в стороне, держал кружку обеими руками и смотрел в стол. Я понял, что он что-то собирается сделать, еще до того, как он поднял голову.

— Михаил Аркадьевич, — Федя поставил кружку, — можно вопрос? Давно держу при себе.

Селезнев поднял на него взгляд поверх очков.

— Спрашивай.

— Я не понимаю, по каким критериям человек попадает в ячейку. — Федя говорил ровно, выбирая слова, и от этой ровности было хуже, чем если бы он сорвался. — У каждого из нас за плечами что-то есть. Внимательные проверки, изучение подоплеки, задания даже у кого-то. А у Червина одна драка, и все. И место за этим столом, к тому же позиция вашего протеже. Не понимаю, чем он его заслужил.

Он зыркнул на меня из-под насупленных бровей.

— Борис, которого вы против него послали, был слабым противником, — продолжил Федя, не глядя в мою сторону. — Маг Первого Круга — да, но не боец.Свалить такого, много ума не надо — это не проверка, а формальность. Если место в ячейке дается за дело, то за какое дело оно у него?

Я взял свою кружку и отпил. Чай был крепкий, чуть перестоявший, с горчинкой.

Был соблазн ответить, конечно. Сказать пару слов, чтобы стало ясно, кто из нас чего стоит. Но Федя ждал именно ответа, и любой ответ был бы для него маленькой победой: это значило бы, что вопрос задан правильно и что я обязан оправдываться за то, что сижу среди них.

Оправдываться я не собирался. Пусть куратор сам решает, отвечать на это или нет. Я смотрел в кружку и ждал. Дело было не в критериях и не в Борисе, и оба мы это знали, но настоящую причину Федя называть не стал, а я тем более.

Селезнев, однако, молчал. Он спокойно смотрел на Федю поверх очков, будто ждал, не добавит ли тот еще чего-нибудь. Так что ответить решил Виктор.

Он поставил кружку на стол. Не резко, но звук вышел отчетливый, и Федя повернулся к нему.

— Ты называешь Бориса слабым, — сказал Виктор ровно. — Может быть. Только я сильно сомневаюсь, что ты смог бы побить его, не будучи Кругом. К тому же ты сам знаешь, чем кончилась та встреча в переулке. — Он сделал короткую паузу. — И ты уже один раз лично проверил Сашу. Напомнить, чем кончилось?

Федя не ответил.

— Михаил Аркадьевич не зовет за этот стол случайно — ни тебя, ни его, — продолжил Виктор. — Если ты в этом сомневаешься, то вопрос в первую очередь к тебе, а не к Саше и не к нашему куратору. А если у тебя что-то есть лично к Саше, то он сидит вон там, через стол. Спрашивай у него, не у Михаила Аркадьевича. — Он помолчал. — И веди себя достойно места, на которое тебя позвали.

Федя смотрел на Виктора. Желваки на скулах ходили, но возразить было нечего: все, что сказал Виктор, в целом было правильно. Он перевел взгляд на меня всего на секунду, первый раз за вечер прямо, и я выдержал его, ничего не добавляя.

В этом взгляде не было ничего от разговора про критерии и места, только старая глухая обида. Потом он отвернулся и взял кружку.

Селезнев сделал глоток, поставил чашку на блюдце.

— Продолжим, — сказал он просто.

И мы продолжили.

Дальше пошло как всегда. Сушек на блюдце поубавилось, чай в чайнике остыл. За стеной кто-то прошел по коридору и хлопнул дальней дверью. К концу часа Федя отмяк настолько, что один раз коротко ответил по делу, и Селезнев принял это, не отрываясь от папки.

Расходились в десятом часу. Брошь я снял еще в коридоре, сунув в карман, и золотое крыло легло рядом с ключом от комнаты. На улице было по-октябрьски холодно и сухо, в небе стояла половина луны, и где-то за корпусом дежурный с фонарем обходил двор, поскрипывая по гравию.

Виктор вышел вместе со мной, и какое-то время мы шли молча мимо темных окон преподавательского корпуса.

Я шел и ловил себя на мысли о том, что весь вечер за меня говорил кто-то другой, а я молчал, и что место с краю стола я занял сам, никто меня туда не сажал.

В Орлы я пришел не за тем, чтобы стать здесь своим. Я пришел за стеной, которую обещал Селезнев, и стена эта вполне стоила того, чтобы раз в несколько недель пить перестоявший чай и слушать, как Федя точит на меня зуб. За ней спокойно жили мильские ребята и Аня в деревне, и все прочие, кого мечом от бумаги не закроешь. Свой я среди них или нет — дело десятое.

Виктор так и не объяснил, зачем встрял, а я не стал спрашивать. За ним не водилось привычки делать что-то напоказ, и если он сказал то, что сказал, значит, считал, что так правильно, а разбирать вслух чужую правоту нам обоим было лень. В общежитии у лестницы он остановился.

— Тренировка в четверг, как обычно? — спросил он.

— Как обычно.

Он кивнул и пошел к себе. Я постоял секунду, глядя ему вслед, потом повернул в свой коридор. Пальцы нашли ключ в кармане на ощупь и достали, когда я подошел к своей двери.

Орлы были не единственными, с кем мне предстояло встретиться. Прошел месяц, а я так и не ушел с двадцать седьмой позиции, занимаясь боями. Так что следующие выходные нужно потратить на прорыв, а потом сходить к Симонову за следующей частью тела для накачки.

***

. Экипаж ехал по улицам, я сидел у окна и смотрел, как Вязьма меняется по дороге. Сперва шли чистые фасады центра, потом дома мельчали, фонари редели, под колесами вместо ровной брусчатки пошел местами откровенно разбитый булыжник, и к концу пути за окном тянулись дома из серого камня с темными подворотнями и бельем на веревках между балконами.

Я постучал в его дверь. Там стало тихо, потом скрипнул глазок, лязгнул засов, второй, третий. Дверь открылась.

Симонов стоял на пороге в ярко-синих вязаных носках. Носки были новые, это бросалось в глаза сразу, и один из них он, кажется, доделывал буквально только что, потому что на полу за его спиной я заметил клубок той же синей шерсти и две спицы.

Передо мной стоял высокий старик с огромными руками и плечами шириной в дверь, и эти домашние синие носки на нем смотрелись так, будто принадлежали кому-то другому вместе с ногами. Но я давно перестал удивляться тому, что в этом человеке уживалось.

Он молча отступил, пропуская меня, и, едва я вошел, выглянул в коридор, посмотрев влево и вправо, только потом закрыл дверь и задвинул все три засова. Паранойя его меня тоже давно не смущала.

Каждый раз, входя сюда, я по привычке тянулся к нему духовным зрением и каждый раз натыкался на пустоту. Старик стоял передо мной, и я знал, что силы в нем больше, чем почти во всех, кого доводилось встречать, но снаружи он читался как обычный дед, которому впору сидеть с самоваром на даче.

О том, зачем я к нему пришел, мы уже даже не говорили. Я снял рубаху и сел на табурет посреди комнаты. Симонов зашел за спину и положил мне на лопатки сухие и жесткие ладони. От них по телу пошло знакомое тепло: его энергия текла под кожей, прощупывала позвоночник до поясницы и снова шла вверх.

Когда-то эта диагностика занимала часы, теперь всего лишь тридцать минут.

— Двадцать восьмую закрыл чисто, — сказал он негромко, отнимая руки. — Следующая ляжет на предплечья. Камней хватит?

— Хватит.

Потом был чай. Симонов заваривал его в облупленном чайнике, крепкий, без всего, и пил из стакана в потертом подстаканнике. Мне он налил в кружку с отбитой ручкой. Какое-то время мы просто сидели — он у окна, я у стола, — и за окном синел и темнел двор.

— Я обещал подумать о том, как тебе скрывать Ядро, когда прорвешься, — сказал он наконец. — Еще с прошлого года, как ты про турнир заговорил. Наконец у меня есть, что тебе рассказать.

Отставил стакан и повернулся ко мне.

— У меня, как ты знаешь, три активированные Чары, — сказал он. — Одна в животе. Одна в сердце. И одна в голове. — Он медленно провел ребром ладони сверху вниз по одной прямой, ото лба к животу. — Они стоят на этой линии, одна над другой, вертикально.

Он собрался с мыслями и продолжил:

— Что я предлагаю. Если взять Чару в груди и начать тянуть ее вниз, к Чаре в животе, потом вверх, к голове… Вниз, вверх. Вниз, вверх. — Рука его двигалась перед грудью, ровно, вверх и вниз, как поршень. — Если делать это чисто, по прямой, выходит простое колебание. Туда и обратно. Маятник. Но маятник — это, конечно, не круг. Однако, если в нужный момент добавить в это движение чуть хаоса — малый сбой, отклонение вбок… Не ломать движение, а слегка увести его в сторону. Тогда прямая перестает быть прямой. Колебание начинает закручиваться, виток за витком сворачивается, и, если поймать ритм, выйдет не линия, а кольцо. Замкнутое, ровное, бегущее по кругу. По идее, у тебя может получиться сделать то же самое с твоими тремя ядрами.

Я прикинул в уме.

— Нужен будет очень тонкий контроль.

— Да, — кивнул он. — Если слишком сильно толкнуть, тогда получится не кольцо, а каша. — Он чуть поморщился. — И слишком мало тоже плохо. Дашь мало, и оно не сможет раскачать маятник нормально. Окно узкое. Попасть в него и есть вся работа. При этом такой формат нужно будет поддерживать в стабильном состоянии все время, когда ты на публике. Особенно на турнире, потому что наверняка будут присутствовать очень сильные Маги, которые смогут сканировать тебя даже с расстояния.

К чему ведет, стало понятно раньше, чем он договорил.

— Нужно уже сейчас начинать учиться гонять Искру, — сказал я. — Туда-обратно.

— Туда-обратно, — подтвердил он. — Каждый день. Пока движение не станет таким же простым, как дыхание. А когда станет, учись добавлять тот самый сбой, уводить колебание в кольцо и держать его. Это долго. Легко не будет. Первые недели будешь чувствовать себя дураком, который переливает из пустого в порожнее и не видит толку. Это нормально. А однажды просто почувствуешь, что пошло, и с того дня начнется настоящая работа.

— А когда появится Ядро, кольцо придется учить заново?

— Движение останется тем же, — сказал он. — Перенесешь привычку с Искры на Ядро, подгонишь немного под новый узел, и все. Если, конечно, к тому дню привычка будет твердой. Поэтому начинай сегодня, не завтра.

— Каковы, по-вашему, шансы, что сработает? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Честно говоря… мне кажется, что небольшие.

Глава 3

Симонов вздохнул.

— На своем теле я это проверил, и плюс-минус сработало. Но у меня Чары, и я не могу вернуться к Ядру, тем более к нескольким. Слишком много переменных. Это во-первых, и это меньшая из проблем. Другая проблема в том, сможешь ли ты в принципе научиться поддерживать такое вращение, в том числе в бою на турнире. И самый большой вопрос: хватит ли этого, чтобы реально сымитировать Круг. Но, к сожалению, ничего другого я так и не смог придумать за все эти месяцы.

Был, конечно, еще один вариант: не ездить на турнир и вообще не прорываться на Ядро. Остаться сильнейшим до Круга, и, когда доберусь до пика Тела, так, скорее всего, и будет.

Но турнир мне был нужен не ради славы и даже не ради денег, хотя и денег там можно заработать столько, что и не снилось. Турнир был шансом, когда безродный мог получить то, чего иначе добиться крайне сложно: право стать аристократом.

Ради этого я и затевал все остальное — и арену, и риск каждого боя. Отказаться от нее значило похоронить все, ради чего я так старался все эти месяцы, так что Симонов был прав: другого выхода у нас и правда не оставалось.

На улице уже стемнело. Двор был пуст, в паре окон горел желтый свет, где-то наверху скреблась не то кошка, не то ветка по стеклу. Если кольцо не обманет Магов, то меня ждет тюрьма, а потом, вероятно, виселица. Но отказ от попытки был равносилен смерти.

А значит, у меня впереди еще много работы. Начать ее я решил сегодня же, как доберусь до своей комнаты: сесть, закрыть глаза и в первый раз качнуть искру вниз и вверх по той самой линии, о которой говорил Симонов.

Однако, занимаясь искрой ночами — благо мой нынешний уровень позволял спать всего часа по четыре в сутки, — я не забывал и про физические тренировки, которые как раз предшествовали ночной практике. И в один из таких вечеров задержался в тренировочном зале дольше обычного.

К ночи зал почти опустел. У дальней стены двое старшекурсников снимали с рук обмотки и переговаривались вполголоса, собираясь уходить. Под потолком гудели лампы, и свет ложился ровными пятнами на пол. Я застрял на одном переходе и не желал его бросать.

Серия была вроде бы простая, но я гонял ее третий вечер: рубящий сверху, доворот корпусом, и из доворота — косой снизу под левую руку противника. Первые два движения шли как по маслу. На третьем тяжелый топор проваливался чуть дальше, чем надо, обух тянул кисть вниз, и косой выходил с запозданием в долю мгновения. В бою эта доля стоила бы мне головы.

Я снова поднял топор. Рубящий, доворот, косой. Обух ушел вперед, кисть дрогнула. Не то.

Опустил оружие, перевел дыхание, размял пальцы. В груди ровно теплилась Искра: стоит только потянуть, и тяжесть станет перышком, а переход сложится сам собой. Но я должен был научиться делать это без усиления белым пламенем.

Рубящий, доворот, косой. Рубящий, доворот, косой…

В дальнем углу работал еще один студент. Я заметил его, когда вошел, и краем глаза держал с тех пор, не оборачиваясь.

Невысокий, коротко стриженный, рыжий, с веснушками по скулам. Я знал его, как знал в Академии всякий: Ян Суворов, первокурсник, тот самый, что набрал на вступительных пятьдесят тысяч баллов — цифру, в которую было невероятно сложно поверить даже после подтверждения от самой академии и ректора. Расписание у первого курса было другое, но дополнительно заниматься ему, разумеется, никто не запрещал.

Он работал с двумя короткими кинжалами и работал красиво. В какой-то момент я перестал делать вид, что не смотрю.

От его ступней и от запястий по полу разбегались тонкие темные полосы, как трещины в стекле. Они ползли, тянулись к стенам, и в какой-то миг отрывались от пола и вставали.

Тень поднималась за его спиной и била коротким росчерком вперед, через его плечо. Сгусток темноты срывался от левой ноги и шел в бок воображаемому врагу, пока сам Ян резал кинжалами по центру. Три удара разом, с трех сторон, и все три он вел не глядя, явно чувствуя свои тени так же, как я чувствовал собственные руки.

Самое странное было в том, что тени не повторяли его движений даже с поправкой на траекторию. Пока кинжалы атаковали по прямой, тень за спиной заходила сверху, а вторая кралась по полу к чужим ногам. И каждая держала свое направление, как держит его отдельный боец.

Он был один и не один одновременно. Тьма доставала те углы, до которых Ян не дотягивался, и закрывала спину, которую сам он подставлял.

Парочку Магов тьмы или тени я видел и раньше. Но те по большей части прятались в темноту и использовали укрытия.

Ян не прятался. Он дрался сразу группой, оставаясь в одиночестве, и тьма работала на него, как хорошо вышколенная свора, которой не нужен поводок.

Старшекурсники ушли. Стукнула дверь, мы остались в зале вдвоем, и стало слышно, как мягко шаркают по полу подошвы Яна.

Он начал новую серию.

Шаг вперед, кинжалы пошли в центр, коротко и зло. В тот же миг две тени метнулись в стороны: одна вправо и за спину противнику, другая влево и низко, под колено воображаемого противника.

Я поймал этот момент из-за его резкости, и тело сработало само, как срабатывало в каждом бою: куда встать, как развернуть топор, чтобы накрыть центр и не открыть спину.

И сразу же я понял, что зашел в тупик. Топор один. Лезвие закрывает одно направление, обух — второе, если довернуть. Третье оставалось голым. Я перекрывал только два вектора из трех, а третий доставал меня свободно, в спину или под колено — как повезет.

Задача была сложная, и я завис над ней, забыв, почему вообще решаю ее. Ян остановился и опустил кинжалы, тени втянулись обратно в пол. Он повернул голову и посмотрел на меня. Не с вызовом или вопросом, а просто с любопытством.

Взгляд я не отвел. Он не сказал ни слова. Развернулся и начал серию заново, на этот раз медленно.

Тот же шаг вперед, но в половину скорости. Удар кинжалами в центр так, что я успевал прочитать каждый поворот сустава. Правая тень отделилась от пола лениво, и я видел, как она встает, где встает, в какой миг бьет.

Левая тень тоже нырнула под колено вдвое медленнее прежнего. Он раскладывал свою атаку передо мной по косточкам, будто говорил: смотри, вот как это устроено, теперь твой ход.

Я шагнул. Не назад, как тянуло сперва, а вбок и чуть вперед с разворотом.

Топор пошел не наотмашь, а ближе к телу, и схватил я его рядом с лезвием, чтобы оно накрыло центр, защищая от кинжалов, а длинным древком легло на линию, что метила за спину.

Один угол закрыт, второй перехвачен древком. Левая тень, что била под колено, доставала по-прежнему, но лишь вскользь: шаг вперед увел меня с ее острия, и удар прошел бы по касательной.

Неидеально. Но в полноценном бою, где моим следующим движением была бы контратака, ему бы пришлось выбирать: дотягивать контроль либо уходить из-под удара топора. Было очевидно, что он бы выбрал.

Собственно, это я и продемонстрировал, перейдя к замаху в обратном направлении «крюком», будто собирался поднять противника на острый край лезвия топора и подбросить высоко в воздух.

По лицу Яна ничего не было понятно, только кинжалы он перехватил иначе, и следующая серия пошла уже с поправкой на мой шаг.

Он не повторил прежнее, а перестроил рисунок: раз я ушел вбок и контратаковал, левая тень теперь не ныряла под колено, а догоняла меня там, куда шагнул. Сам же он уходил в сторону, двигаясь на сближение, и при этом атаковал кинжалом в лицо.

И я снова шагнул, подставил топор, на этот раз выйдя из ситуации даже лучше, не получив в этом теоретическом обмене ударами ни единой царапины.

На третий или четвертый круг он сменил стиль. До того тени и кинжалы били вместе, в один такт, и я успевал собрать их в одну картинку.

Теперь он развел удары во времени: кинжалы шли первыми, я кидался накрывать центр, и вот тогда, на полтакта позже, когда топор уже ушел вперед, снизу выкатывалась тень и била в опорную ногу, на которой держался весь мой шаг.

В первый раз я пропустил атаку. В настоящем бою тень сняла бы мне колено.

Но Ян не торжествовал. Он просто прокрутил эту же связку еще раз, медленнее, выделяя ту самую запоздавшую тень, чтобы я разглядел, откуда и когда она выходит. И я разглядел.

На следующий заход не понес опору вперед, как раньше, а оставил вес сзади, на второй ноге. Шагнул короче, так что выкатившейся снизу тени стало некого подсекать: нога, на которой я стоял, была не там, где ожидал противник. Топор дотянулся до центра с запасом.

Ян на миг задержал кинжалы. Голова едва качнулась, и, хоть кивком этого было не назвать, я понял: засчитано.

Он тут же поднял ставку. Раньше теней было две и центр на кинжалах — итого три линии. Теперь появилась четвертая, высокая, бьющая сверху вниз, как удар с замаха. Четыре направления разом.

Я даже не стал делать вид, что закрою все. Топор взял верхнюю, самую опасную тень, что метила в голову, центр я уступил, просто шагнув с линии атаки кинжалов, а две нижние принял на разворот корпуса, подставив им не спину, а бок в скользящем уходе.

Половину я бы пропустил. Но половины избежал, а в настоящем бою это иногда и вся разница между «упал» и «устоял». При этом мой контрудар, опять же, сносил ему голову, и, так как защита у этих теней явно была минимальной, ему пришлось бы прерывать свою атаку ради спасения.

Так оно и пошло дальше.

Мы не сговаривались, вообще не сказали друг другу ни слова. Он показывал свою атаку, я искал на нее ответ, он смотрел, что у меня вышло, и выдавал следующую.

Я ловил его поправку и отвечал на нее, но в этом ответе оставлял новую щель, и Ян находил ее раньше, чем я успевал прикрыть. А потом в какой-то момент мы менялись, и «подающим» становился уже я.

Это был не бой. Между нами оставалось больше десяти метров, и ни один удар не шел в плоть. Это был разговор, в котором его репликами служили тени, а моими — постановка топора, и оба мы говорили без лишних слов, потому что таковых в этом языке не водилось.

Тридцать килограммов, которыми я сейчас часто не просто размахивал, а выполнял медленные и плавные движения, начали сказываться.

Первые серии я гонял топор играючи, а теперь между заходами начал замечать, как тяжелеют предплечья и как лезвие чуть запаздывает на выходе из дуги.

Ян, наоборот, не уставал вовсе или не показывал виду. В любом случае его кинжалы были куда легче моего оружия.

Это злило, ведь я понимал, что в реальном бою этой усталости не было бы. Но в хорошем смысле конечно, как злит достойный соперник, и я держал темп через гудящие плечи, не давая себе слабины.

Лампы шипели, пот заливал глаза. Сколько это длилось, я не считал — может, двадцать минут, может, больше. Под конец взмок так, будто отстоял полный бой на арене, хотя ни разу никого не задел и никто не задел меня.

Ян, кстати, в конце концов все же начал уставать. От него требовалось не физическое усилие, а энергетическое: поддержание теней наверняка тоже было делом непростым, тем более что он, явно воспринимая все как тренировку, не филонил и вкладывал в тени столько Духа, сколько вкладывал бы в реальном бою. Но было очевидно, что при таком «бое с тенью» тяжелое оружие куда менее выгодно, чем легкое.

Наконец он остановился, выпрямился, повел плечами, тени в последний раз стекли с пола обратно к его ступням и пропали. Кинжалы крутанул в пальцах и убрал в ножны на поясе привычным движением, не глядя. Подошел к скамейке у стены, поднял брошенное там полотенце, вытер лицо и шею.

Я опустил топор. Руки гудели, но переход, тот самый, на котором я застрял, теперь почему-то казался ерундой.

Ян закинул полотенце на плечо и посмотрел на меня через зал.

— Ян, — сказал он.

— Саша, — ответил я.

Он коротко кивнул, будто этим все было сказано, и пошел к двери. Дверь стукнула, и шаги его стихли в коридоре.

Я остался в зале один. Постоял, переводя дыхание, чувствуя, как остывает разогретое тело. Потом снова поднял тяжелый топор. Рубящий сверху, доворот корпусом, косой снизу. Обух не провалился, несмотря на усталость. Переход сложился сам, чисто, будто и не было трех вечеров возни.

***

Октябрь пролетел совершенно незаметно. Учеба, прорывы, поездки к Симонову, снова учеба… Благодаря Духу Зверя и накопленным с прошлого года знаниям мне уже не надо было загонять себя, чтобы улучшать результаты по теории, но все равно учиться приходилось все свободное время. В практике я был стабильно вторым номером, так что в целом итог полугодия должен выйти неплохим.

Георгий продолжал молчать, что напрягало, но я успокаивал себя мыслями о компромате, что у меня был, и помощи Селезнева. К сожалению, сейчас я был слишком занят и не мог тратить время на поиск способов усилить свое давление на него или ослабить его давление на меня, иначе точно не успел бы с прорывами к июню.

В остальном же все было ровно: как у меня, так и у моих ребят. Все спокойно учились.

Наташа как всегда была идеальна, Яков с Артемом продолжали спорить за позиции на практике, правда, проиграв Юрию, уже за четвертую и пятую. Катя с Яковом продолжали свой роман, несмотря на еще пару пришедших писем от Громовых. Училась на своем первом курсе и Нина — не блестяще, но вполне неплохо в рамках своего класса.

Настал ноябрь. И уж не знаю, назвать это удачей или нет, но в этом году смотрины было решено провести в один из учебных вечеров, так что моим прорывам они не противоречили. На приглашение поучаствовать в роли судьи, так как в прошлый раз я стал женихом и сейчас не мог участвовать в конкурсе, я ответил «да», особо не раздумывая.

В вечер смотрин главную площадь было не узнать. Вдоль фасада главного здания протянули гирлянды, по краю расставили жаровни, и в их свете каменные плиты, по которым я каждый день ходил на лекции, отливали теплым и желтым, как будто стояла не промозглая ноябрьская ночь, а канун праздника в богатом доме. В центре расчистили две площадки, для парней и для девушек, поставили помост, а на него — «троны», на один из которых посадили меня.

Год назад я стоял на этой площадке, дрался без оружия с кем придется и заработал звание. Сегодня мне полагалось смотреть и выбирать того, кто получит то же звание в этом году. Работа непыльная, и наибольший минус ситуации был в том, кто сидел по правую руку.

Марк Железный держался спокойно, без малейшего напряжения. Четвертый курс, Первый Круг, прямая спина, аккуратный пробор. С прошлых смотрин мы и парой слов не перекинулись, по сути не встречались ни разу, а на тех смотринах я всего лишь разбил ему губу, прежде чем он уложил меня в нокаут. Но я чувствовал, что напряжение между нами с тех пор не только не уменьшилось, но и даже скорее выросло.

В какой-то момент он повернул ко мне голову и чуть склонил ее — ровно настолько, насколько требовала вежливость.

— Александр. Рад снова видеть тебя.

— Марк.

Он улыбнулся уголком рта и отвернулся. Вежливость его была, очевидно, совершенно напускной. Так здороваются не с равным, а с тем, кого терпят. За весь вечер он не сказал мне больше десятка слов, хотя с другими женихами, сидящими на соседних «тронах», что я, что он, активно общались, иногда даже вставая и ходя от места к месту.

Церемонию в этом году вела Алена. После начала года мы с ней пару раз виделись, но ко мне она уже не приходила. Выяснилось, что летом нашла себе молодого человека из одного из волостных родов, работающего в Вяземском консульстве этого рода, так что наши «встречи» остались в прошлом.

Я нисколько не возражал, наоборот, был очень рад за нее. Тем более что-то, как она описывала своего парня, давало понять, что он действительно хороший человек и настроен по отношению к ней очень серьезно. Кстати, на фоне этого претензии ко мне Феди из Орлов выглядели еще более нелепыми, но это уже были его проблемы.

Прошлогодняя «невеста» стояла на возвышении в темно-красном плотном платье, несмотря на ноябрь и далеко не самую теплую погоду, которое, идеально подчеркивало все изгибы ее фигуры. Площадь слушала ее, потому что не слушать и не смотреть было нельзя.

Она объявляла бойцов и выступающих девушек, подначивала зрителей, смеялась в голос над курьезными ситуациями и держала всю эту толпу легко и непринужденно. В какой-то момент, говоря что-то о судьях, она повернулась к ряду «тронов». Наши взгляды встретились, и она озорно мне подмигнула. Я подмигнул в ответ.

Бои шли своим чередом. Парни сходились в центре без оружия, на кулаках и бросках, толпа ревела и стихала. Дрались по-разному. Кто-то лез напролом и выдыхался к середине, кто-то берег силы и ловил противника на ошибке, а я ловил себя на том, что разбираю каждый бой как свой: вот этот открывает левый бок, когда бьет правой, а этот хорош в захвате. Привычка смотреть на чужую драку, как на задачу, не отключалась и в судействе.

Катя сидела в другой половине помоста, на «троне» среди «невест», тоже о чем-то хихикая с другими девочками.

У края помоста стоял Яков. Не участвовал — просто пришел смотреть на представление, но весь вечер не сводил взгляд с Кати. Громовы были недовольны этой парой, но Якову до недовольства Громовых явно было мало дела.

Основная часть подошла к концу. Вместе с другими судьями мы выбрали одиннадцать новых «женихов», девочки выбрали невест, и, как и в прошлом году, одни встали перед другими, чтобы начать церемонию выбора.

И вот, третьим предложить свои руку и сердце должен был третьекурсник по имени Алексей. Первый Круг, высокий, с очень редкими для парней длинными волосами, убранными в тугой конский хвост на затылке.

Он вышел из шеренги, замер на секунду, оглядев «невест», потом помост и судей. По его взгляду я понял, что он между своим последним боем и церемонией успел неплохо так наклюкаться, хотя стоял вполне ровно и не было похоже, что потерял ясность мысли.

Тем не менее на его следующие слова алкоголь явно имел немалое влияние.

— Знаете, — проговорил он действительно немного заплетающимся языком, — мне ни одна из нынешних невест не приглянулась. Зато вот среди невест прошлого года я вижу одну красоточку… — Его слегка качнуло, после чего он просто подлетел на своей магии ветра и приземлился прямо перед прошлогодними «невестами». — Катя Громова, выходи за меня!

Глава 4

Яков тут же заскочил на помост и прямым ходом направился к парню, напрочь игнорируя разницу в уровнях. Однако, пока проходил мимо наших, мужских «тронов», на его пути встал Марк Железный.

Встал, будто бы размяться, и негромко, для одного Якова, обронил:

— Не твое дело. Не лезь.

Сказано было тихо и почти участливо — так советуют, а не приказывают. И расчет в этом стоял ясный: если Яков вмешается, выйдет свара, а Железный будет стоять в стороне чистенький, мол, он же предупреждал. Неловкость моих друзей была ему выгодна.

Яков остановился, посмотрел на Марка и некоторое время рассматривал. Без злости, просто прикидывая, стоит ли отвечать, и явно решил, что не стоит. Обошел его, как обходят столб, и пошел дальше.

Молча встал рядом с Катей. Не оттолкнул третьекурсника, не сказал ни слова, просто встал рядом, сложив руки на груди, и сразу стало видно, что он не уйдет. Третьекурсник скосил на него глаза, оценил рост и разворот плеч. Но похоже, оценка оказалась для него не впечатляющей.

— Это кто, Катюш? Твой носильщик? Или уборщик?

Яков сделал правильно, что не стал реагировать. Он просто задвинул Катю чуть больше себе за спину.

Но кто-то среагировать должен был, и я уже тоже встал, чтобы вмешаться, но тут на платформу вдруг запрыгнул Виктор. Я и не знал, что он на смотринах — он был не из тех, кто ходит на праздники. Но вот, появился, спокойный, руки в карманах, и встал рядом с Яковом плечом к плечу, полностью закрыв Катю от пьяни.

Ничего не сказал и он. Двое просто стояли, не угрожая и не трогая, но одного их присутствия хватило, чтобы третьекурснику стало тесно. Он посмотрел на них, потом оглянулся на меня, уже тоже двинувшегося в его сторону.

Прикинуть расклад заняло у меня меньше времени, чем у него уйти. Влезть с кулаками значило подарить Марку ровно ту свару, которой он ждал, и завтра по Академии пошло бы, что Червин с друзьями чуть не подрались на празднике из-за бабы. Но и промолчать значило бросить Катю и своих стоять в этой липкой неловкости, пока она сама не рассосется, а так не годилось вовсе.

Оставалось третье: убрать причину, не дав поводу разрастись. Дотянись третьекурсник взглядом до Марка, поищи он поддержки, и Марк, может, нашел бы, как повернуть дело так, чтобы свара все-таки вспыхнула. Я не дал паузе затянуться, сделав последние шаги к нему и встав боком к площади.

— Слушай, — сказал я негромко, — сейчас на тебя смотрит вся площадь. И видят примерно одно: победитель смотрин пристает к девушке, которой это явно не в радость, а рядом встали двое, которым это не нравится. Дальше у тебя два пути. Либо ты отходишь сам, сейчас, и через минуту про это все забудут. Либо ты остаешься, и тогда будут помнить и это, и то, чем все закончится. Ты уверен, что закончится в твою пользу? Я бы на твоем месте выбрал, пока выбор есть.

Я не повысил голоса, не показал ни злости, ни силы. Говорил так, будто мне до смерти скучно и просто разъясняю человеку очевидное. От угрозы это отличалось тем, что угрозу можно отмести, а тут отметать было нечего: я всего лишь обозначил реальность.

Третьекурсник постоял, дернул углом рта, попытался изобразить, будто и сам собирался уходить. Бросил Кате что-то небрежное, вроде «еще увидимся», и сошел с помоста в толпу. Праздник на том, впрочем, все равно надломился. Гул не вернулся к прежнему, по краям зашептались, и Алена, чуткая к настроению площади, тут же объявила следующего «жениха», забивая неловкость новым признанием.

Катя выдохнула. Виктор отошел от нее, Яков тоже, хотя и не сразу. Я отвернулся и сел на свое место, будто ничего и не было.

Марк смотрел на меня. Не зло или растерянно, просто очень внимательно. Встретив мой взгляд, опять склонил голову — ровно так же вежливо, что и в начале, и отвернулся к бойцам. Мы поняли друг друга без слов: сегодня его счет не сошелся, и он этого не забудет.

Смотрины после церемонии быстро перешли в вечернюю гулянку, и мы, судьи, окончательно избавившись от официальных ролей, присоединились к празднованию, но я довольно быстро растерял энтузиазм.

Встал у столов, наблюдая за гулянкой и потягивая подогретое вино. Ко мне подошел Виктор.

— Третий зал открыт, я взял время до полуночи. Идешь?

Он не помянул ни Катю, ни Марка, ни третьекурсника, будто ничего этого и не было, и за это я был ему благодарен отдельно. Размяться после вечера сидения на холодном помосте было отличной идеей, тем более в компании Виктора.

— Иду, — сказал я.

***

Библиотека к ночи опустела почти совсем. Дежурный библиотекарь дремал за стойкой у входа, лампы под зелеными колпаками горели через одну, и в длинных проходах между стеллажами стояла та особая тишина, какая бывает только среди книг. Я сидел за столом у окна, обложившись учебниками по теории, и в который раз убеждался, что арена ничего не дает даром.

За осень я пропустил столько, что теперь приходилось нагонять урывками по ночам, когда уже ни на что другое не оставалось сил. Каждый бой на Николаевской, каждая поездка к Симонову, каждая взятая позиция стоили мне не только пота, но и вот этих часов, выкроенных из сна и практики контроля искры.

Победа всегда оплачивалась, я усвоил это давно, просто иногда счет приходил с задержкой. Сейчас он лежал передо мной в виде главы про взаимодействие родовых печатей, которую полагалось знать еще месяц назад, а я только продирался через первый раздел.Но к полуночи буквы начинали расплываться, даже несмотря на Дух Зверя.

Я тер глаза, перечитывал абзац по три раза и все равно ловил себя на том, что между строк вижу не печати, а мои недавние сражения, спарринги, тренировки…

Чего греха таить, сражения всегда привлекали меня куда больше учебы, но я понимал, что без знаний не смогу слишком многого. И если в прошлом году почти полностью махнул рукой на битвы и сосредоточился на учебе, то в этом так уже не получалось.

Голова отказывалась переключаться с боя на книгу точно так же, как тело отказывалось не помнить вчерашнюю нагрузку. Я заставлял себя возвращаться к строчке, и строчка всякий раз уплывала.

Поэтому Наташу я заметил не сразу.

Она сидела в дальнем углу, за столом у самых стеллажей, куда свет почти не доставал. Прямая спина, собранные волосы и раскрытая книга, в которую она, кажется, не смотрела. На людях она всегда держалась так, будто позирует для портрета, и здесь, в почти пустой библиотеке, держалась точно так же, кажется, просто по привычке.

На краю стола у самой ее руки лежало письмо. Уже, кажется, прочитанное, сложенное вдвое: поверх сгиба я разглядел край сорванной темно-серой печати с гербом Железных. Такие письма не пишут, чтобы спросить о здоровье.

Поняв, что мне надо отвлечься, тем более что все равно уже отвлекся на нее, я встал, чтобы походить и размяться, и, как минимум чтобы обозначить для нее свое присутствие, прошел мимо и коротко кивнул. Она кивнула в ответ и снова уставилась в свою книгу, которую не читала.

Я походил туда-сюда еще несколько раз, каждый раз при взгляде на Наташу ловя себя на мысли, что мне очень знаком этот невидящий взгляд. За окном изредка проплывал фонарь дежурного, и тень от рамы медленно ползла по столам.

Наконец я не выдержал:

— Если есть чем поделиться…

Наташа подняла на меня взгляд, снова кивнула и опустила глаза. Я больше не стал докапываться и собирался, сделав еще пару проходок, вернуться за книгу, когда она заговорила, не глядя на меня.

— У нас в роду есть правило, — голос был тихим, и я остановился, отодвинул стул и сел напротив, — железный не жалуется. Никогда и ни на что. Жалоба — это слабость, а слабых Железных не бывает. Так считается. Меня этому учили раньше, чем читать.

Обычно Наташа роняла слова коротко и веско, а сейчас они шли с заминками, будто она впервые в жизни говорила их и сама прислушивалась, как они звучат.

Отвечать я не стал.

— Знаешь, что такое быть Железной? — Она невесело, уголком рта усмехнулась. — Это не имя. Это должность, с рождения, и каждый, кто слышит фамилию, уже знает, какой ты должна быть еще до того, как ты рот раскрыла. Сильной. Безупречной. Холодной. И ты стараешься. Лет до десяти стараешься, потому что хочешь, чтобы тебя похвалили. Потом стараешься, потому что привыкла. А потом перестаешь понимать, где ты, а где должность, потому что между ними уже нет щели.

Она помолчала, провела пальцем по краю сложенного письма, не разворачивая его. Палец медленно прошел по сгибу раз, другой, третий, и по одному этому движению я понял, что письмо она знает наизусть и трогает его, как трогают зажившую, но все еще чувствительную ссадину.

— Отец пишет, что доволен. Что я укрепилась за лето, что прорыв удержала, что команду собираю правильно. — Она снова усмехнулась. — Это у него высшая похвала. Доволен. За всю жизнь я ни разу не слышала от него ничего теплее, чем доволен, и знаешь, что самое смешное? Я каждый раз жду этого слова, как собака подачки. Прорвалась на Круг, чуть не сдохла, когда мы полезли на того змея. И все равно жду, напишет он доволен или нет.

Я слушал. Сказать было нечего, да от меня и не ждали слов, я это понимал. Ей нужен был не совет. Советов ей и без меня насыпали полную жизнь, начиная с самых пеленок. Нужен был кто-то, кто просто посидит рядом, пока она едва ли не впервые вслух разбирает то, что носила в себе годами, и не вставит ни «а ты попробуй», ни «зато у тебя».

— В Рятке было проще, — сказала она тише. — Там не надо было быть Железной. Надо было считать погибших, ловить за горло мэра, спасать ребят. Дело, понятное дело. А вернулась, и опять началось: спина, лицо, фамилия. Опять должность.

— В Рятке ты впервые показалась мне живой, — сказал я вопреки недавним собственным мыслям, что этого делать не стоит. Сказал и сам удивился словам, потому что обычно держал такое при себе. — Я тогда подумал, что под всем этим железом, оказывается, кто-то есть. Раньше не был уверен.

Наташа глянула на меня быстро, искоса, будто проверяя, не насмехаюсь ли. Не насмехался. Она это увидела и отвела глаза.

— Ты, наверное, не понимаешь…

— Не понимаю, — согласился я. — У меня нет громкой фамилии. И ничего за спиной, кроме меня самого.

Я сказал это без горечи, просто как есть. И вдруг увидел, как у нее что-то дрогнуло в лице: видимо, поняла, что только что ткнула в мое больное, попытавшись отгородиться своим.

— Прости. Я не хотела.

— Да брось. — Я качнул головой. — У каждого свое. Тебя душит то, что есть, меня то, чего нет. Кому из нас тяжелее, мы все равно не сосчитаем, так что и нечего извиняться.

Она смотрела на меня еще секунду, потом чуть заметно кивнула и снова отвела взгляд. Но плечи у нее слегка опустились.

Мы говорили еще долго. Не про турнир, бои или команду — ни слова про дело.

Она рассказывала, как в детстве пряталась с книжкой на чердаке родового дома, чтобы хоть час побыть никем, и как ее находили и выводили оттуда, потому что наследнице не пристало пылиться на чердаке. Как у нее была собака, которую отдали, когда решили, что привязанность мешает дисциплине. Назвать кличку она не смогла, будто и сейчас, спустя годы, это царапало, и перешла на другое.

Говорила все так же неловко, спотыкаясь, иногда замолкая надолго, вытягивая из себя то, что годами лежало под спудом и слежалось так, что не сразу отрывалось. Я не торопил, отвечал редко и коротко. Не чтобы утешить или перебить ее. Просто чтобы она знала, что говорит не в стену, что на той стороне стола сидит живой человек, у которого тоже было детство, пусть и совсем не похожее на ее.

В какой-то миг она потянулась поправить лампу, и наши руки оказались на столе совсем рядом, в палец друг от друга. Ни она, ни я не отодвинулись сразу. Секунду я смотрел на это глупое расстояние в палец (Наташа, кажется, тоже), потом она неспешно убрала руку и продолжила говорить с того места, на котором остановилась, будто ничего и не было. Но я заметил, и она заметила, что я заметил.

Вспомнила, как однажды на родовом приеме разбила дорогую вазу, нечаянно, локтем, и как отец не сказал ни слова, только посмотрел. Этот взгляд она помнила до сих пор отчетливее, чем любую похвалу. Рассказала, что в летнем лагере Железных среди родовых инструкторов ей было легче, чем дома, потому что там от нее хотя бы хотели понятного: силы, а не правильного выражения лица за столом. Рассказала еще много о чем, на самом деле.

Я слушал и складывал ее по кусочкам. Я, разумеется, уже знал, что под непоколебимой флегматичностью скрывается вполне обычная девушка, но сейчас прямо на моих глазах она делалась кем-то совсем другим, кого, кажется, не знал никто.

Времени не считал. За окном давно стояла глухая ночь, лампы под зелеными колпаками грели уже не глаза, а душу, и где-то на краю сознания я отметил, что главу про печати сегодня так и не дочитаю, но мне до этого нет никакого дела.

Библиотекарь подошел тихо, кашлянул виновато.

— Закрываемся, молодые люди, — сказал он. — Надо прибраться.

Мы собрались. Она сложила нечитанную книгу, спрятала письмо во внутренний карман, я свалил в сумку так и не пройденные учебники.

В коридоре было холодно и гулко после теплой библиотеки. Наши шаги отдавались от каменных стен, и мы шли молча. На одном из поворотов она чуть сбавила шаг, подстраиваясь под мой, и дальше шли уже в ногу, не сговариваясь.

Вышли, добрались до общежития. На лестнице она остановилась. Повернулась ко мне, словно хотела что-то сказать. Это было видно по тому, как она набрала воздуха, приоткрыла губы и замерла.

Между нами повисло то, что и так висело уже не первый месяц — с того боя, после которого мы зачем-то обнялись и тут же отстранились. И о чем мы оба молчали с тех пор так старательно, что молчание стало громче любых слов.

Мы смотрели друг на друга. Лестничный пролет тонул в полутьме, сзади, из приоткрытых дверей тянуло сквозняком, и одно слово, кажется, решило бы сейчас очень многое.

Она была ближе, чем стояла бы «Железная» на людях, и я видел, как у нее на шее частит жилка, выдавая то, чего не выдавало лицо. Мне хватило бы половины шага, но я его не сделал, как и она. Мы оба стояли на этой половине шага, как на краю.

Хотел ли я сделать этот шаг? Да, пожалуй. Не зная, к чему это может привести, но хотел. Проблема в том, что на пути этого шага как-то незаметно сформировалось слишком много препятствий, главными из которых оставались моя тайна Практика и угроза Георгия.

Если бы я был уверен в том, ради чего этот шаг, если бы, как Катя с Яковом летом, понимал, что шагаю к чему-то прекрасному, я бы без сомнений сделал его. Но шаг в неизвестность, когда меня окружало столько рисков, которые этот шаг только усугубил бы?

Я и так был в слишком неопределенном положении, чтобы осознанно усложнять себе жизнь, не понимая даже, ради чего. Так что я остался стоять. И Наташа в итоге прикрыла рот, чуть качнула головой, будто отгоняя что-то, и скулы у нее тронуло знакомым розовым — тем самым единственным, что ее обычно и выдавало.

— Спокойной ночи, Саша, — сказала она.

— Спокойной ночи.

Она повернулась и пошла вверх, прямая, как всегда, и каблуки ее простучали по ступеням ровно и неторопливо. Я постоял, пока звук не стих, потом пошел направо, к себе. Несказанное так и осталось висеть в воздухе лестничного пролета, и я нес его с собой до самой комнаты, не зная, радоваться или жалеть, что оно так и не прозвучало.

***

Зал в этот вечер набился плотнее обычного. Я стоял в горле выходного коридора, под аркой, за которой начинался песок, и слушал, как над ареной перекатывается гул тысяч глоток.

Меч лежал на правом плече привычной сорокакилограммовой тяжестью, маска с алыми языками пламени липла к разгоряченному лицу, под обмотками и халатом дышал теплом белый доспех. Купол Духа над площадкой светился бледно-голубым, отрезая нас от трибун.

Объявили противника. «Морок». Имя новое, без легенды, без послужного списка, и зал, привыкший к раскрученным бойцам, встретил его сдержанно. Из дальней арки на песок вышел он.

Менеджер мой перед выходом был доволен, как кот. Маг Первого Круга против «Пламенева» — это уже не разогрев, это бой, на который ходят, и он успел шепнуть мне за аркой, что, если я выстою хотя бы прилично, ставки на меня к Новому году вырастут вдвое.

Деньги мне были нужны, так что я слушал и кивал. Но сейчас думалось не о ставках.

Невысокий. На полголовы ниже меня, узкий в плечах, в глухой маске темного металла без всяких украшений, гладкой, как речной камень. Костюм простой, темный, без цвета.

Сегодня был первый мой бой против Круга, и я думал только об этом. Ударили в гонг.

Он пошел сразу, без разведки, и с первого же движения что-то царапнуло меня неправильностью. Круги, выходя против бойца до Круга, — я видел это, несколько раз уже наблюдая за такими боями с трибун, — всегда позволяли себе небрежность, легкую снисходительность в том, как ставили ногу и держали оружие.

Этот небрежности не позволял. Он двигался собранно, экономно, будто я был ему ровней, и это не вязалось с маской новичка.

В руках у него мелькнули два коротких кинжала. И в тот же миг от его ступней по песку метнулись темные полосы, оторвались от земли и встали. Одна ударила мне в бок тенью кинжала, которого там не было.

Я принял первый натиск на меч, отвел, ушел с линии. Пропустил скользящий по ребрам. И начал, как привык, искать рисунок.

Тени шли волнами. Стоило мне дернуться за кинжалами, как из-под песка вставала еще одна полоса и метила туда, куда я сместил вес. Я за первую же минуту научился не верить тому, что у него в руках: руки были обманкой, а половина ударов приходила оттуда, где рук не было вовсе.

Я работал широко: гасил мечом то одно направление, то другое, давал теням разбиться о плашмя поставленное лезвие и тут же разворачивал клинок встречать кинжалы. Тяжелый меч низко гудел в воздухе.

Каждый боец повторяется. У каждого есть любимый угол, привычная пауза между связками, шаг, который он делает чаще других, и я едва ли не с первого своего боя учился вылавливать это из хаоса движений быстрее, чем думать.

Я ловил его и сейчас, обмен за обменом, отбрасывая случайное, оставляя повторяющееся. Тень всегда выходила с одной и той же запоздалой доли. Кинжалы всегда шли в центр, когда тени уводили мое внимание по краям. И был один разворот, короткий, на левой ноге, после которого он на миг замирал, прежде чем послать следующую комбинацию.

И в какой-то момент я понял, что этот разворот уже видел. Это замирание на левой ноге, паузу длиной в один вдох. В пустом тренировочном зале поздним вечером, месяц назад. Тогда он раскладывал передо мной свои тени медленно, по косточкам, и я запомнил его почерк, не думая, что именно запоминаю.

Ян.