Пламенев. Книга III

Глава 1

«Федор Семенович Ясенев

-\\— — 1043

Помним. Чтим».

Простая и короткая надпись на надгробной плите.

Я стоял, смотрел на эти цифры, чувствуя, как внутри что-то резко обрывается. Я опоздал. Опоздал всего на два года.

Все это время, пока я выживал в деревне, пока бился насмерть со Зверями, пока пробивался сюда через бои и подполье, этот человек, который мог знать правду о моих родителях, о моем клане, уже лежал здесь — под холодным, безмолвным камнем.

— Так, — тихо, почти про себя, сказал Червин. Он стоял рядом, его лицо в бледном лунном свете казалось вырезанным из того же темного гранита, что и памятник. — Правильно ли я понял? Ты спросил про Федора Семеновича. Ты… тот самый ребенок, которого он ждал все эти годы?

Его голос потерял былую жесткость. В нем звучало что-то иное — ожидание и облегчение, будто от того, что долг наконец можно исполнить.

— Да, — ответил я, и мой собственный голос прозвучал глухо, будто доносился из-под земли, — правильно. Я тот, кого он оставил в седьмом приюте.

Червин медленно, тяжело кивнул, его взгляд скользнул по имени на камне, потом снова ко мне.

— Он многое для меня сделал. Больше, чем кто-либо в этой жизни. Спас мне ее как минимум. Два года назад. Когда на Руку напали. Сожгли наш главный дом дотла, перерезали пол-отряда. Меня самого… — он без эмоций, взглянул на пустой рукав, — меня самого добить не успели. Он вытащил. Вытащил из самого огня, под обстрелом. А через месяц после всего этого слег. Старость, да и силы кончились. И больше не встал. Перед самым концом позвал, попросил об одном: если придет ребенок, будет его искать — помочь. Чем смогу. Обещание я дал. И его исполню.

Я слушал, но слова доходили как будто сквозь толстый слой ваты, почти не задевая. Понимание того, что опоздал, смешивалось с каким-то тупым, детским разочарованием.

Весь этот долгий, опасный путь, все усилия, кровь, боль — и вот финал. Могила. Камень. Тупик. Конец одной дороги, упирающейся в могильную плиту.

Мы молча, вернулись тем же путем по скользким дорожкам, через скрипучую калитку. Ночной город снова принял нас в свои темные объятия. Я шел отрешенно, почти не видя дороги, — ноги двигались сами.

В кабинете Червина снова ударил в нос знакомый запах: табак, старое дерево, сырость. Я стоял посреди комнаты, на том же месте, чувствуя, как физическая усталость от боя и тяжесть от смерти старика наваливаются на плечи свинцовой гирей.

Червин прошел за свой массивный стол, но не сел. Он посмотрел на меня, на мое, должно быть, потерянное и опустошенное лицо, и что-то в его жестком взгляде смягчилось.

— Он оставил для тебя письмо, — сказал Червин негромко. Его голос теперь был почти обыденным, лишенным всякого начальственного оттенка. — Думал, может, и не придешь никогда. Но наказал передать, если явишься. Ждал тебя.

Он потянулся к одному из нижних ящиков стола, отпер его маленьким ключом на тонкой серебряной цепочке, который носил на шее, и достал оттуда простой бумажный конверт, пожелтевший по краям. Конверт был плотно запечатан темно-красным сургучом, на нем не было ни имени, ни надписи, только аккуратные складки.

Червин протянул его мне через стол.

Я шагнул вперед, пальцы схватили конверт. Бумага была шершавой, плотной на ощупь. Я почти не видел ничего вокруг, только этот желтоватый прямоугольник в своих руках. Последний голос из прошлого, из-под земли.

Без промедления, почти срывая уголки, вскрыл конверт, разломав сургучную печать. Внутри лежал лист бумаги, сложенный в несколько раз. Достал его, развернул дрожащими пальцами. Бумага испещрена ровными, но уже неуверенными, чуть дрожащими строчками, выведенными темными чернилами.

«Дорогой Саша.

Если ты читаешь это письмо, значит, ты то, что от меня осталось, и нашел того, кому я доверил свои останки. Надеюсь, ты вырос сильным и здоровым. Надеюсь, жизнь в деревне, в той семье, куда тебя определили, была хоть немного доброй к тебе. Хоть немного спокойной. Мне часто, очень часто приходилось утешать себя именно этой мыслью, что я поступил правильно. Безопасность — прежде всего. Она дороже любых богатств и знаний.

Если ты пришел сюда из простого любопытства, если тебе просто захотелось узнать, откуда ты родом, кто твои родители, — то сделай одолжение старому, уставшему человеку. Оставь эти мысли. Забудь это письмо. Сожги его. Забудь мое имя. И вернись к своей жизни, какой бы она ни была. Пытливость в этом деле принесет тебе и тем немногим, кто тебе дорог, только горе и беды. Страшные беды. Это не пустая угроза и не преувеличение. Я видел, на что способны те, кто охотился за твоими родителями. Прошу тебя, умоляю: оставь все как есть.

Но.

Если ты читаешь эти строки, потому что в твоей жизни уже произошло нечто необратимое. Если мир уже показал тебе свои клыки, и ты на своем опыте понял, что выжить можно только силой, только хваткой и волей. Если Дух для тебя стал не просто детской мечтой или способом выделиться, а единственной дорогой вперед, единственным воздухом… Тогда мне придется нарушить клятву, данную твоим родителям. Придется помочь тебе, чем могу. Даже с того света.

Человек, который передал тебе это письмо, — Червин. Ему можно доверять, в определенных пределах. Он человек слова и долга. Он поможет тебе, если сможет. Но помни: его влияние и возможности хоть и велики в этом городе, имеют четкие границы. Не проси невозможного.

Если этого будет мало, если тебе потребуется больше, если ты пойдешь дальше — отправляйся в город Вязьма. Там, в главном отделении Имперского Торгового банка, на мое имя открыта ячейка. В ней лежит то немногое, что твои родители успели оставить для тебя. Их последнее наследство. Ключ прилагаю.

И последнее. Если уж судьба толкает тебя на этот тернистый путь, если забыть уже не получается — помни. Всегда помни свою настоящую фамилию. Чти память своих родителей, но не ищи их могил — их нет. Твой отец — Дмитрий Владимирович Ясенев. Твоя мать — Анна Георгиевна Ясенева. Они были лучшими, самыми светлыми и самыми сильными из людей, каких я знал за свою долгую жизнь. И они любили тебя, своего сына, больше собственной жизни. Это была их единственная, роковая слабость.

Надеюсь, ты не будешь вспоминать дурным словом старого слугу.

Федор Семенович Ясенев».

Я дочитал. Буквы на мгновение поплыли перед глазами, слившись в серо-бурые пятна. Моргнул, и они снова встали на свои места, четкие и неумолимые.

В груди на секунду образовалась странная, давящая пустота, которая тут же начала заполняться новыми, обжигающими знаниями.

Ясенев. Не просто фамилия. Моя фамилия. Дмитрий и Анна. Не абстрактные, безликие «родители», а имена. Конкретные люди. Люди, которые любили меня. Люди, которые оставили меня. Люди, которых больше нет.

И эта отчаянная, двойная просьба: забыть… и тут же следом признание, что иногда забывать уже поздно. Что путь уже выбран. Он словно видел меня насквозь, этот незнакомый старик Федор Семенович. Видел еще тогда, когда писал эти строки. Видел, что я приду либо любопытным мальчишкой, либо тем, кому правда может стать единственным путем к будущему.

Я медленно опустил лист на грубую деревянную столешницу. Когда взял конверт, чтобы убрать в него письмо, изнутри что-то глухо, металлически звякнуло о дерево. Перевернув его, встряхнул над раскрытой ладонью.

На кожу упал небольшой, холодный и непривычно тяжелый для своего размера ключ. Он был сделан из темного, почти черного металла, без всяких украшений или опознавательных знаков. Только с аккуратным, неглубоко выгравированным номером «17» на плоской головке.

И вместе с ним выскользнул крошечный, плотно сложенный вчетверо клочок бумаги такого же пергаментного типа, но еще более тонкий, почти папиросный. Я отложил ключ в сторону, бережно развернул бумажку ногтями.

На ней той же рукой Федора Семеновича, но более мелко, торопливо и с нажимом была выведена одна-единственная, на первый взгляд абсолютно бессмысленная фраза:

«Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки».

Я уставился на эти слова, морща лоб, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, хоть намек. Шифр? Пароль для банковской ячейки? Бессвязная запись бредящего в лихорадке старика? Нет, Федор Семенович не стал бы вкладывать в конверт с таким письмом что-то случайное или лишнее.

Каждая деталь здесь что-то значила. Значит, и эта нелепая фраза была важна. Возможно, жизненно важна.

Перечитал ее еще раз. Медленно, вслух, но шепотом, почти беззвучно, цепляясь за каждое слово, стараясь запечатлеть в памяти не только порядок, но и сам ритм, звучание, количество слогов.

«Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки».

Абсурдная скороговорка врезалась в сознание, как заноза. Я сложил бумажку обратно с предельной аккуратностью, сунул ее вместе с холодным ключом во внутренний карман моей потертой куртки.

На ощупь через ткань ключ был твердым, холодным и неудобным бугорком. Отличным напоминанием обо всем, что было связано с именем Федора Семеновича, которого я не помнил, но который, как и мои родители, тоже явно меня очень любил.

Однако, хотя он и завещал мне своей последней волей чтить и помнить своих родителей и свой род, я не собирался отказываться от взятой фамилии Звездного.

Ясенев — это была фамилия далекого, не осознаваемого мной прошлого. Как бы ни любили меня родители или сам Федор Семенович, я их не знал.

С другой стороны Пламенев — фамилия, значившая для меня продолжение дела человека, за полтора коротких месяца ставшего для меня первым другом и первым наставником, значившая для меня обещание, которое я поклялся исполнить, и в которое Звездный искренне поверил.

Глаза медленно поднялись от грубой деревянной столешницы, от пожелтевшего листа с ровными строчками к Червину.

Он наблюдал за мной, не двигаясь, его массивная фигура за столом казалась частью темного, задымленного кабинета.

— Значит, — его голос нарушил тишину, — теперь ты здесь. И у тебя есть письмо. Что дальше, Александр? Чем я могу помочь?

Он говорил ровно, без давления. Это был не вопрос покровителя к подопечному, а скорее человека, готового исполнить долг.

Я сделал короткий вдох, собираясь с мыслями. Мысли не о прошлом, не о родителях, не о тоне отчаяния и предостережения в письме. Мысли о следующем шаге. Только о нем.

— Мне нужно в Вязьму, — сказал я.

Червин не моргнул, но я заметил, что он таким выбором не слишком доволен.

— Вязьма — это не соседний город, куда можно добраться на подводе за неделю. Это уездный центр. Отсюда, из Морозовской волости, до него на северо-восток, почти тысяча километров. Мильск — всего лишь волостной город, который, да, числится в Вяземском уезде. Но это бумажная формальность, для отчетности и сбора налогов. Путь туда — это не прогулка по большой дороге.

Он откинулся на спинку кресла, и то жалобно скрипнуло, приняв его вес.

— Если хочешь в Вязьму, есть два пути. Первый — имперский поезд. Ходит из Морозовска. Но билеты на него без дворянского статуса или специального разрешения купить невозможно. Поезд пускают через Большую Стену по особому охраняемому маршруту, так что пропускают на борт только дворян, высших чиновников да казенные грузы под охраной магов.

— А второй путь? — спросил я.

Червин вздохнул.

— Второй — идти своим ходом. По земле. Пешком, на лошади — как получится. Мимо Морозовска, дальше на север, через Большие Стены и территории Зверей. И не тех лесных тварей, что у нас в чащобах водятся. Речь о стаях, о прайдах, о существах, которым наши Звери как котята. Их от людских земель удерживают Большие Стены. Цепь укрепрайонов, фортов, застав, которые содержат и защищают дворянские кланы — это их прямая обязанность и их привилегия. Пройти через Стену без ведома гарнизона можно, но это невероятно сложно. А миновать территорию Зверей за ней… — Червин развел руками. — Это просто самоубийство.

Я услышал, как за окном, где-то вдали на мощеной улице, проехала самоходная повозка, шипя и позванивая металлическими деталями подвески.

— Другого способа нет? Вообще? — спросил, не собираясь отказываться ни от каких альтернатив.

Червин помолчал, постукивая подушечками пальцев по полированной столешнице. Ритм был медленным, задумчивым. Потом кивнул.

— Есть. Теоретически. Имперский грант для юных дарований.

Я насторожился.

— Грант?

— Да. Каждый год, летом, из волостных центров в уездные отправляют группы одаренных ребят. Тех, кто показал выдающиеся успехи в освоении Духа, в науках, в ремеслах. Их везут под охраной, на том самом поезде через специальные, охраняемые коридоры в территориях Зверей. Цель — поступление в элитные академии при уездных центрах. Вяземская Имперская Академия Наук и Искусств — это даже звучит внушительно. Попасть туда по гранту — значит получить легальный, охраняемый проход в Вязьму и шанс там остаться и учиться.

Я одобрительно кивнул. Звучало и правда очень удобно.

— Но на этот год ты опоздал, Александр. Учеба в академиях начинается в сентябре. А отбор по грантам, тестирования, заседания комиссий — все это проходит в июле. Все поезда уже ушли. Следующий шанс будет только через год.

Год. Вернее, девять месяцев до июля. Двести семьдесят дней ожидания, жизни в подполье Мильска, когда ключ от ячейки жжет карман, а шифр не дает покоя, вертясь в голове бессмысленной скороговоркой. Год, за который враги, те, что охотились за родителями, могут напасть на след.

Год, за который я могу… остановиться, потерять темп. Или который могу потратить на развитие. На подготовку. Год, чтобы стать сильнее. Сильнее настолько, чтобы пройти точно отбор. И сильнее настолько, чтобы выжить в Вязьме.

Мысли пронеслись вихрем, но не о далеком будущем, а о сегодняшнем дне, о следующем шаге. Отсрочка не отмена. Это была не закрытая дверь, а дверь с табличкой «вернись позже». И я знал, что вернусь.

— Через год, — произнес я вслух. — Значит, через год. Я попробую.

Червин внимательно посмотрел на меня, будто проверяя, насколько я серьезен. Кивнул снова.

— Ладно. Значит, будем готовиться к будущему июлю. До тех пор… тебе нужна крыша над головой, работа, тренировки, причем не только кулачные. Если ты хочешь пройти отбор, тебе придется показать не только силу Духа, но и хотя бы базовые знания. И, полагаю, документы получше.

— Да, — согласился я коротко. Все это было логично и правильно. Потом сделал паузу, собираясь с мыслями для второй, не менее важной просьбы. Та, что касалась гранта и подготовки к нему, была про будущее, про долгую игру. Но я должен был подумать и про настоящее. — Но до тех пор у меня к вам есть еще одна просьба…

— Иван Петрович.

— Иван Петрович.

— Говори.

Он наклонился вперед.

— Пилюли Зверя. Мне они нужны. Регулярно. В больших количествах. Настолько больших, насколько вы сможете их мне обеспечить. Деньги за них… если надо, я буду отрабатывать. Боями, чем угодно.

Червин замер.

— Пилюли, — наконец произнес он, и его голос стал тише, жестче. — Ты знаешь, что просишь? Это не конфеты. Это концентрированный яд. Да, они дают всплеск силы, но Вены прожигают, как раскаленное железо. Даже самые отчаянные головорезы, те, кто готов променять будущее на пять минут могущества, принимают по одной, от силы две за бой. И то — с риском выйти из строя на неделю, а то и навсегда. «Большие количества» — это путь в могилу, причем быстрый и мучительный.

— Я знаю, что прошу, — ответил, не отводя взгляда. — И я знаю, что делаю. Мое тело… оно усваивает их иначе. Для меня это не допинг. Это пища. Топливо для роста. А без них прогресс будет слишком медленным для того, что ждет впереди.

Я не стал вдаваться в детали Пути Практика, в отличия Крови Духа от Духовных Вен. Это было не его дело. Но я должен был убедить его.

Червин медленно покачал головой, но в его глазах читалось не отрицание, а попытка осмыслить.

— «Пища», — повторил он с недоверием. — Я слышал байки. О людях, которые жуют мясо Зверей и не умирают. О дикарях за Стеной. Но чтобы пилюли… Ладно. Допустим, ты не врешь. Или, допустим, ты заблуждаешься, и через месяц я найду тебя с разорванными изнутри сосудами. Но даже если ты прав… Поставки пилюль — это не торговля хлебом. Их производство и распространение контролируются. Маги Топтыгиных отслеживают крупные партии. Обеспечить тебя «большими количествами» — значит вывести нашу деятельность на новый уровень риска. Рисковать всей сетью ради одного человека, даже ради долга перед Федором Семеновичем…

Он не договорил, давая мне понять масштаб проблемы. Это был уже не вопрос личной помощи, а вопрос безопасности всей его организации.

— Я не прошу сделать это бесплатно или в ущерб вашему делу, — я перешел в режим торга, как когда-то торговался со Звездным в лесу. — А предлагаю обмен. Вы обеспечиваете меня пилюлями — я становлюсь сильнее, попадаю в ту программу с грантами. Когда это произойдет, я не забуду о том, что вы для меня сделали, можете не сомневаться. И хотя сейчас не могу представить, чем именно смогу вам отплатить, уверен, из Вязьмы сделать это будет намного проще.

Червин молчал. Секунд десять, пятнадцать. Тишину нарушало только монотонное тиканье настенных часов где-то в углу и далекий гул города за окном.

Его взгляд, казалось, буравил меня, сверля дыру во лбу, пытаясь добраться до сути. Потом он медленно, с ощутимым напряжением в плечах, откинулся на спинку кресла.

— Допустим, — сказал он на выдохе, хотя в его голосе не было ни капли веры. — Допустим, с учетом твоего возраста и твоей силы тебя действительно ждет светлое будущее, с которым замолвить словечко за провинциальную банду будет несложно. Но есть еще одна проблема… скажем так, политическая. Я не могу взять деньги банды и накупить на них тебе пилюль просто потому, что захотел.

— Политика? — Я не понял, и моя бровь непроизвольно поползла вверх. Какая политика в криминальном подполье? — Вы же главарь. Хозяин «Червонной Руки». Вы сказали — и будет сделано. Разве не так?

Глава 2

Губы Червина растянулись в саркастической усмешке человека, который слышит наивный вопрос ребенка о том, почему солнце светит.

— Ох, если бы все было так просто, как это может показаться со стороны. Будь я полновластным хозяином, как два года назад, этот разговор был бы другим. Но жизнь вносит коррективы. — Он помолчал, собираясь с мыслями, выбирая слова. — После нападения Лисьего Хвоста, когда они почти добили нас, выжгли старую штаб-квартиру дотла и перебили большую часть моего костяка… я остался не просто без руки. Я остался на краю. На краю гибели всего, что строил. Выжили мы, Червонная Рука, по одной-единственной причине: к нам влилась и подпитала свежей кровью, деньгами и людьми другая группировка. Банда моего племянника, Олега Ратникова. Стеклянный Глаз.

Он произнес это название — Стеклянный Глаз — с холодным отчуждением.

— Де-юре, по нашему договору, Стеклянный Глаз присоединился к Червонной Руке и как бы растворился в ней. Де-факто… — Червин покачал головой, и в этом движении была усталая горечь. — Де-факто они пришли со своими людьми, своими связями, своими правилами и своими счетами. И создали внутри моей же банды свою крепкую, сплоченную ячейку. Верную только Ратникову. И начали медленный, тихий, но неумолимый захват. С каждым месяцем их влияние росло. А мое, соответственно, таяло.

Он посмотрел на свой пустой, аккуратно закатанный рукав, и в его взгляде на мгновение мелькнула ярость. Ярость не столько к врагам, сколько к собственной немощи. Но он мгновенно подавил ее, и лицо снова стало непроницаемой маской.

— Благо поздняя стадия Духовного Сердца не дала мне стать полным ничтожеством, разменной монетой. Я еще мог показать клыки, когда было нужно. Но в таких играх, Александр, грубая сила не единственный, и часто не главный аргумент. Ум, связи, деньги, контроль над ситуацией — вот что решает. И сейчас у банды, по сути, два центра силы. Два лидера: я и мой милый, амбициозный племянничек. У нас примерно равное влияние, равный доступ к ресурсам, равные возможности. Хрупкое равновесие.

Теперь его взгляд снова стал острым, сфокусированным исключительно на мне.

— И если я, старый калека Червин, просто возьму из общей казны, которая контролируется совместно, крупную сумму на закупку целой партии запрещенных пилюль… для какого-то новичка, пусть даже многообещающего бойца, то сторона Ратникова получит не просто финансовое преимущество. Они получат идеальный козырь. Они поднимут невероятный шум на общем сходе, обвинят меня в растрате общих средств на сомнительные дела, в слабоумии, в том, что я, старый дурак, трачу деньги на какую-то темную лошадку. И это, поверь, снизит мой авторитет среди нейтральных и колеблющихся еще сильнее, чем потеря руки. — Он сделал паузу и продолжил: — А в нашей игре, Александр, авторитет, уважение, репутация — единственное, что держит тебя на плаву, когда физической силы или формального статуса уже не хватает. Они не просто получат больше денег или пилюль. Они получат рычаг, чтобы окончательно оттеснить в тень, в почетную отставку. И тогда ни о каких пилюлях для тебя, ни о какой помощи в получении гранта, ни о какой защите в этом городе речи уже не будет. Потому что банду и все ее ресурсы, все ее каналы, буду контролировать уже не я. А Олег Ратников. А ему мой долг Федору Семеновичу до лампочки. Ты для него будешь в лучшем случае никем. В худшем — обузой, которую нужно быстро и тихо утилизировать. Понял теперь масштаб проблемы?

Я слушал, и картина, которая до этого была простой — есть главарь, он дает приказ, подчиненные выполняют, — рассыпалась на десятки мелких, хитро сплетенных между собой нитей.

Власть в подпольном мире, оказывается, была шатким, постоянно колеблющимся балансом, где каждый шаг нужно было просчитывать на несколько ходов вперед. И даже сила Духовного Сердца здесь ничего не гарантировала.

Это был урок куда более сложный, чем любой бой. В бою враг очевиден: его силу можно измерить, слабость вычислить, намерение прочитать в движениях. Здесь враг мог улыбаться тебе в лицо, называться союзником, делить трапезу и при этом медленно, методично подпиливать сук, на котором ты сидишь.

И мне надо это принять. Пилюли были нужны — это основа моего роста. Грант и путь в Вязьму были нужны — это конечная цель.

Значит, нужно найти способ который устроил бы всех.

— Нужна не просто тайная передача из-под полы, — задумчиво произнес я. — Нужно, чтобы вся банда не увидела в этом пустую, бессмысленную растрату. Чтобы это выглядело… логично. Или хотя бы не очевидно убыточно.

Червин наблюдал за мной, и в его каменно-неподвижном взгляде мелькнул быстрый, почти неуловимый проблеск живого интереса. Он видел, что я не упираюсь, не требую невозможного, не пытаюсь давить на жалость или на долг перед Федором Семеновичем. И кажется, это ему нравилось.

— Способ, — медленно проговорил он, потирая подбородок ладонью единственной руки, и скрип щетины о грубую кожу был отчетливо слышен в тишине.

Он на секунду отвел взгляд, уставившись в потолок, закопченный годами табачного дыма, будто выискивал там ответ среди трещин в штукатурке. Потом его взгляд опустился на меня, и на этот раз в глазах появился огонек азарта.— Есть один вариант. Рискованный, спорный, но… элегантный. Если мы его правильно обыграем.

Он облокотился на стол, приблизившись ко мне.

— Мы представим тебя моим нашедшимся сыном. Внебрачным. Объявим это на общем сходе.

Я почувствовал, как что-то внутри сжалось. Это была чисто физическая реакция, прежде чем ум успел ее осмыслить.

— Сыном? — переспросил я.

— Именно. У меня их никогда не было, официально. Есть дочь, но в контексте банды это, по сути, ничего не значит. Но у мужчины, тем более у человека моего… бурного образа жизни в молодости, — тут он снова сухо усмехнулся, — вполне могло быть мимолетное увлечение где-нибудь на стороне. В соседней волости, в городе, проездом. И вот он — ребенок, о котором я не знал. Который вырос, прошел через детдом, через жизнь в чужой семье, проявил характер, волю и, что самое важное, силу. И вот теперь, подросший и окрепший, нашел своего отца. Явился сюда, пробив себе путь через турнир. Даже твои слова про важный вопрос, что надо со мной обсудить, отлично подойдут. — Он говорил быстро, с нарастающим энтузиазмом, выстраивая легенду прямо у меня на глазах. — В таком свете мои расходы на твое обучение, на твои… особые потребности в пилюлях — это не растрата средств, а естественная, понятная каждому помощь сыну. Более того — вложение в будущее своего рода внутри организации. В потенциального наследника, который уже доказал, что не слабак. Опять же, ты не просто какой-то проходимец с улицы. Ты боец. Ты выиграл закрытый турнир Руки, и многие это видели. Это будет логично. Даже вызовет уважение или как минимум понимание у консервативной части банды. Мужчина должен заботиться о своей крови. Это закон.

Мысль резанула изнутри. Ясенев. Дмитрий Владимирович и Анна Георгиевна. Мои отец и мать. Настоящие отец и мать.

Их имена, которые я узнал впервые всего пятнадцать минут назад, еще горели в памяти черными чернилами на желтоватой бумаге.

Согласиться на предложение Червина теперь… это казалось не просто ложью. Это казалось предательством. Принять другого отца, даже номинально, ради выгоды, когда твои кровные родители погибли, пытаясь спасти тебя, и любили тебя, как писал Федор Семенович, больше собственной жизни.

Я почувствовал, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Но не позволил этой волне подняться выше солнечного сплетения. Посмотрел вниз и мысленно, очень отчетливо ощутил холодный, твердый контур ключа во внутреннем кармане куртки.

Потом вспомнил хруст той самой бумажки с абсурдной фразой. Вспомнил тон письма: «Если забыть уже не получается…» И вспомнил последнюю волю Звездного, переданную из небытия: стать настолько сильным, чтобы не прятаться.

Цепляться за только что обретенных и уже утраченных призраков прошлого, когда от следующего шага зависело все — и возможность стать сильнее, и шанс добраться до Вязьмы, и будущая возможность в том числе восстановить клан Ясеневых, — было непозволительной роскошью, на которую у меня не было ни права, ни ресурсов.

Я подавил вспышку внутреннего сопротивления.

Это будет просто маска. Инструмент для достижения цели. Роль, которую нужно сыграть, чтобы получить доступ к ресурсам. Ничего более.

Как я уже решил, когда обдумывал вопрос с фамилией, что бы ни было, а Ясеневым я останусь — этого никто не отнимет. Для себя. Для памяти. А для мира, для банды, для Червина я назовусь его сыном. Это была цена. И я был готов ее заплатить.

— Сколько? — спросил, отбросив все сомнения в тоне, сделав его сухим и деловым. — На сколько конкретно пилюль смогу рассчитывать? И за какой срок?

Червин, увидев, что я не отвергаю идею, а сразу перехожу к обсуждению условий, снова стал собранным и деловитым, как купец на торгах.

— Для начала, чтобы не вызывать лишних вопросов о расходах у бухгалтерии Ратникова, сотня плюс-минус. — Мои глаза против воли чуть расширились. Гриша Пудов за все время, с риском и трудом, добыл чуть больше десятка. Сто — это был совершенно другой масштаб. Другой уровень доступной энергии, другой темп роста. — Это возможно, если правильно все обставить. Если подать это не как «папа купил конфет», а как часть твоей подготовки к будущей роли в структуре Руки.

Сто пилюль. Мысль о таком количестве концентрированной энергии, готовой к усвоению, заставила кровь бежать быстрее, а разум прочистился. Это был мощный довод. Маскировка под сына превращалась в очень выгодную сделку.

Но одна мысль не давала покоя. Быть пешкой, даже очень хорошо обеспеченной, в чужой сложной игре мне не нравилось. Я хотел быть активным игроком, фигурой, которая сама может влиять на нее.

Пассивность равна смерти. Я это усвоил в лесу, сражаясь с Топтыгиным, усвоил на ринге. Нужно не просто брать, но и давать. И не просто выполнять поручения, а укреплять позицию того, кто дает ресурсы.

— Хорошо, — сказал я, принимая окончательное решение. — Я согласен на эту роль. Но прежде ответьте на один вопрос. Если я стану вашим «сыном» и потенциальным наследником в глазах всей банды… смогу ли я как-то помочь вам укрепить положение? Не хочу просто быть нахлебником, который пользуется статусом и ресурсами. Хочу сделать что-то конкретное, что усилит вас и ослабит Ратникова или его людей. Чтобы наше… партнерство было взаимным, а не односторонним милосердием с вашей стороны.

Червин замер, его густые брови медленно поползли вверх. Он явно не ожидал такого поворота, такой постановки вопроса от парня, который только что узнал о сложной внутренней кухне банды и, казалось бы, должен был думать только о том, как получить свое и не вляпаться.

— Ты хочешь… — он прокашлялся. — Ты хочешь не просто получить крышу и ресурсы, а вступить в эту игру? — в его голосе прозвучало откровенное любопытство, смешанное с настороженностью.

Наверняка он пытался понять, где тут блеф, где наивность, а где холодный расчет.

— Это логично, — намеренно повторил я его же любимое слово. — Если ваши позиции в банде станут крепче, если ваш авторитет вырастет, вы сможете обеспечить меня лучше. Без оглядки на Ратникова. Если же проиграете эту внутреннюю войну, я останусь ни с чем. А может, и хуже: с новым, враждебным ко мне главой банды, который будет знать о моем существовании, о наших договоренностях и, скорее всего, сочтет меня угрозой или обузой. Значит, нужно думать, как вам помочь.

Червин откинулся назад, снова потер подбородок ладонью.

— Укрепить мое положение? — Он хмыкнул коротко и сухо, будто услышал плоскую шутку. — Есть только один по-настоящему работающий способ, парень. И он не в интригах или точечных ударах. Ты должен стать сильнее. Настолько сильным, чтобы вся банда, от последнего лазутчика до седых ветеранов, глядя на тебя, видела не моего подобранного щенка, а нового, молодого зверя.

Он помолчал, видимо, формулируя мысль.

— Смотри, как оно есть. Сейчас я для них старый волк-вожак. Еще с зубами, еще помню все запахи троп, еще могу встать и порвать глотку любому, кто посмеет бросить вызов в лоб. Авторитет, заслуженный годами, никуда не делся. Но все, от последнего щенка, только что прибившегося к стае, до седых бойцов, которые прошли со мной огонь и воду, видят одну простую вещь: рана тяжела и скоро — через год, через два — придет время уступать тропу молодым. И логика стаи, инстинкт выживания подсказывает им: лучше заранее, пока не поздно, покориться новому вожаку. Ратникову. Так их шкура останется цела, и кусок с общего стола достанется побольше. Они просто следуют принципу, который сильнее любых личных симпатий.

Он говорил спокойно, без тени жалости к себе или осуждения к ним. Просто констатируя неумолимый закон жизни, о котором мне рассказывал еще Звездный. Кто сильнее — тот и прав.

— Но! — Его ладонь тяжело стукнула по столу. — Если у старого, раненого вожака вдруг появляется волчонок — его собственная плоть и кровь… И этот волчонок не жмется в стороне с поджатым хвостом, не ищет защиты, а с первого дня скалит молочные зубы на главного претендента. Бросает ему прямой вызов. Показывает всей стае, что в старом, израненном корне еще есть сок, и что из него растет новая, крепкая, ядреная поросль… Тогда многие, очень многие задумаются. Глубоко задумаются. Поддержать уходящего, но проверенного вожака, у которого есть сильный, перспективный наследник его крови, или броситься к тому, чья кровь им чужая и чьи обещания могут оказаться пустыми? Многие выберут кровь. Всегда в конечном счете выбирают кровь и преемственность, если есть хоть какой-то выбор. Значит, твоя задача, Александр, — стать тем самым волчонком, на которого они будут готовы делать ставку. Сильным настолько, чтобы внушать уважение. И бесстрашным настолько, чтобы внушать страх.

Сравнение с волками, со стаей, кольнуло где-то глубоко внутри, задев не зажившую до конца струну, что была связана с логовом в овраге, с умирающей волчицей, с Вирром. К тому же в словах Червина, в этой жестокой правде был смысл.

Я кивнул — медленно, усваивая эту новую, куда более сложную роль. Это уже не просто маска сына для отвода глаз. Это активная, агрессивная роль наследника в тихой, но смертельной войне за власть.

— Значит, нужно стать сильнее, — повторил я, формулируя для себя основную задачу. — И затем показать эту силу банде. Я сделаю что смогу. Для вас. И для себя.

— Верно, — подтвердил Червин, и в его взгляде мелькнуло одобрение. — Ты быстро схватываешь суть. Значит, план становится конкретным. Тебе в первую очередь нужны пилюли. Много. И уединение для интенсивных, безостановочных тренировок. Чтобы за короткий, очень короткий срок выжать из этого «топлива» максимум, совершить качественный скачок.

— Да, — кивнул я без колебаний. — Чем меньше посторонних глаз и отвлекающих факторов, тем лучше. Мне нужно погрузиться в процесс полностью.

— Квартиру я предоставлю. Свою личную. Я там почти не появляюсь — живу в основном здесь, в штабе. Она в тихом, почти глухом районе, недалеко от того самого старого кладбища, где мы только что были. Никто лишний носа не сунет. — Он потянулся к связке ключей, лежавшей на краю стола среди бумаг, снял с нее два ключа: один большой, старомодный, с массивной бородкой и зеленоватым налетом на металле, другой поменьше, никелированный. Положил их передо мной на столешницу. — Большой — от подъезда и от наружной двери. Замки старые, но надежные. Малый — от самой квартиры. Четвертый этаж, дверь напротив лестничной площадки. Окна выходят во двор-колодец, тихо. Первую партию пилюль я возьму со склада банды, потом посмотрим. Как только будут готовы, их доставят туда, в квартиру. Ты сможешь заниматься, не вылезая наружу неделями, если понадобится. Еду тоже будем подкидывать.

Это было больше, чем я рассчитывал. Собственное, надежное, охраняемое его авторитетом убежище в городе. Постоянный, гарантированный поток ключевого ресурса. Возможность полностью сконцентрироваться на росте, не тратя силы на выживание или на поиск денег для еды.

Я протянул руку и взял ключи.

— Но запомни, — голос Червина снова стал жестким, — это не навсегда. Как только у банды, особенно у людей Ратникова, начнут возникать закономерные, неизбежные вопросы — куда старик сливает ресурсы, почему скрывает какого-то непонятного парня от всех, что за секретные траты, — мне придется разыграть карту блудного сына. И разыграть ее громко. Представить тебя перед всеми. И там ты должен будешь показать себя. Показать характер. Хватку. Взгляд. Чтобы даже те, кто уже мысленно переметнулся на сторону племянника, глядя на тебя хотя бы на секунду задумались: «Черт возьми. Да из этого пацана, из этой породы, действительно может вырасти второй Червин или даже лучше!» Ударить в грязь лицом, струсить, показать слабину — будет нельзя. Потому что после такого провала мы оба потеряем все. Я — последние козыри и остатки авторитета. Ты — будущее, ресурсы и, скорее всего, жизнь. Ратников не оставит в живых сына и наследника своего врага. Ты для него станешь целью номер один.

Я сжал ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь, оставляя четкие, болезненные отпечатки. Показать себя перед стаей волков, где каждый глаз будет оценивать меня как потенциальную добычу, угрозу или союзника.

Это был вызов. Но вызов, к которому я был готов. После леса и Зверей, после магического огня Топтыгина, после жестокости подпольных боев — это была просто новая арена. Да, ставки стали выше, но мне не нужно будет беспокоиться о них, если я продолжу побеждать.

— Хорошо. Когда придет время, когда вы решите, что настал момент, — я буду готов.

Глава 3

Спуск по лестнице в подвал под трактиром теперь ощущался иначе. Я шел уже не как очередной боец, ищущий заработка и славы в грязи, а как человек, только что заключивший договор с самим хозяином этого подземелья и всего, что было над ним.

Тут уже было пусто. Лишь в дальнем углу у стола, слабо освещенного коптящей керосиновой лампой, сидел Пудов. Стол был завален скомканными бумагами и заставлен пустыми глиняными кружками.

Он не увидел меня сразу. Сидел сгорбившись, уставившись в одну точку на грязном, исчерченном ножами дереве столешницы, и по его почти обвисшей позе читалась не просто усталость после долгого вечера, а какая-то обреченная, расслабленность.

Он знал куда я ушел после победы. И с кем. И видимо, уже нарисовал в своей голове самый горький для него исход: звездный боец, которого он вывел в свет, получил предложение, от которого не отказываются, и теперь исчезнет, оставив его, Гришу Пудова, у разбитого корыта с воспоминаниями о краткой славе и пустыми карманами.

Я подошел, и скрип неровной половицы под подошвой ботинка заставил его вздрогнуть. Он медленно поднял голову. Обычно подвижное, выразительное лицо было землисто-серым.

Он посмотрел на меня, помолчал секунду, две, будто собираясь с мыслями, переводя взгляд с моего лица на пустое пространство за спиной, а потом спросил тихо и хрипло:

— Ну что? Идешь в Руку? Насовсем? К Червину прямо в обойму?

В его голосе звучало не любопытство, а ожидание подтверждения того, что он уже решил для себя.

— Иду, — подтвердил я и сел на пустой табурет напротив него.

Гриша тяжело кивнул, губы его сложились в кислую, невеселую гримасу.

— Понятно. Что ж… поздравляю, значит. В большую лигу вышел. — Он попытался придать словам нотку делового, профессионального участия, но получилось фальшиво и пусто. — Я… я так и думал, что после такого выступления, после такого финала тебя заметят. Не могли не заметить. Ну что ж, карьера.

Он развел руками.

Я дал ему помолчать, выдержать эту паузу, эту мелкую, дешевую драму. Пусть выдохнет свое разочарование. Потом коротко произнес:

— Драться я не перестану.

Напарник медленно, будто через силу, поднял на меня взгляд. В его глазах, тусклых от усталости, мелькнула искра неподдельного недоумения.

— А… зачем? — он прокашлялся, прочищая голос. — Если ты теперь свой человек у самого Червина, тебе эти крохи… это же смешно. У него свои мутки, зачем тебе простые бои?

— И мне нужен будет человек, — перебил я его, не повышая тона, — который сможет договориться обо всем. Который знает, как все это устроено, сможет организовать все что угодно, найти кого угодно, решить любой вопрос, не привлекая лишнего внимания и не лезя на рожон. Если, конечно, этот человек не против продолжать со мной работать.

Я видел, как по лицу Гриши прокатилась целая волна эмоций.

Сначала недоверие — щит от возможного подвоха. Потом быстрая, почти инстинктивная оценка моих слов на предмет скрытого смысла. Затем — прикидывание потенциальной выгоды. И наконец — осторожная, но уже настоящая, живая надежда, зажигающая огонек в глубине глаз.

Он выпрямился на стуле, спина потеряла расслабленную вялость.

— Ты серьезно? — он спросил, и голос его снова обрел немного твердости. — Да я… я всегда только за. Ты же знаешь, я с тобой с самого начала был, с первой же драки, я ведь сразу разглядел! Я никогда…

— Знаю, — остановил я его. — Поэтому сейчас и говорю. Но есть условие. Прямо сейчас мне нужно время. Месяц. Может, немного больше. Мне нужно побыть в одиночестве. Потренироваться так, как я еще не тренировался. И разобраться в некоторых вещах, которые не терпят свидетелей.

Гриша кивнул уже более энергично; деловой настрой возвращался к нему, сметая усталость и разочарование.

— Без проблем! Понял, все понял. Уединение, концентрация — это я понимаю. После таких высот, после такого рывка подготовка на новом уровне нужна без вопросов. Ты дай знать, когда решишь снова на ринг выйти, или когда тебе что понадобится, — я все организую. В мгновение ока. Лучших соперников, самые жирные ставки…

— Организуешь, — согласился я.

Потом полез во внутренний карман куртки, где лежала пачка бумажных рублей — половина от моего сегодняшнего выигрыша в турнире, аккуратно перевязанная грубой бечевкой. Вторую половину я уже отдал как и договаривались Старому.

Пачка денег легла на стол между нами. Гришка уставился на них, потом резко перевел взгляд на меня, и его глаза округлились.

— Это… что это? — пробормотал он, не протягивая руки.

— Компенсация за простой, — сказал я. — Дал бы больше, но больше у меня пока что просто нет. Приглядывай тут за обстановкой. Мы с тобой, думаю, скоро встретимся.

Я видел, как его глаза загорелись при слове «мы». И конечно, при виде такой ощутимой пачки денег, просто оставленной на столе. Он был прагматиком до мозга костей, и такой жест говорил ему куда больше любых клятв в верности или дружбе.

— Да ты… Саш, я… — Он все же растерялся, что для него было редкостью. Потом взял деньги, не отсчитывая, не проверяя, просто взял и положил их перед собой, прижал ладонью, как будто боялся, что они улетят. — Спасибо. Ты далеко не первый боец, с кем я работаю, но еще никогда это не было так увлекательно и так прибыльно! Ты дай знать — я буду готов. В любое время. Днем и ночью. У меня тут все схвачено будет, информация, люди, все.

— Я дам знать, — пообещал и поднялся с табурета. — А теперь мне нужно идти.

Гриша кивнул, уже совсем другим человеком: собранным, деловым, с горящими глазами. Его усталость как рукой сняло. Перед ним лежала пачка денег и перспектива работы с человеком, который только что вошел в высшую лигу.

— Иди, иди. Не задерживайся. О делах не беспокойся. Я все тут приберу, наведу порядок, контакты обновлю. Все будет к твоему возвращению.

Я повернулся и пошел к выходу, слыша, как Пудов все-таки начал шелестеть купюрами. Мне было все равно, на что он их потратит в итоге. Главное — он был снова в игре и на моей стороне.

Я вышел на ночную улицу, вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух. Небо где-то высоко над крышами было черным, беззвездным, затянутым городской мглой.

Пальцы в кармане куртки нащупали холодные, твердые контуры ключей от квартиры Червина. Одна глава — глава бойца-одиночки — заканчивалась здесь, на этом пороге. Другая начиналась прямо сейчас, в этой ночной тишине. Глава наследника, который готовился к войне на два фронта: внутренней — в банде, и внешней — за пределами известного ему мира.

***

Квартира Червина, адрес которой он сообщил, когда мы прощались, оказалась такой же, как и он сам: функциональной, аскетичной и начисто лишенной какого-либо следа личной жизни или уюта.

Небольшая прихожая с вешалкой-стойкой, на которой не висело ни одного предмета одежды. Крохотная кухня с пустыми запыленными полками, холодной плитой и единственным краном над оцинкованной раковиной. Довольно просторная комната с одним окном, зашторенным плотной темной тканью, не пропускающей свет. Жесткая кровать с тонким тюфяком, простой деревянный стол и два таких же стула.

Ни картин, ни фотографий, ни книг. Запах стоял затхлый, пыльный, с примесью старой штукатурки и древесной гнили, как в помещении, которое давно не проветривали и где не жили по-настоящему. Но для меня это было идеально. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы отвлекать от главного. Четыре стены, пол, потолок и тишина.

Я привел это пустое пространство в нужный мне порядок (отодвинул тяжелый стол к дальней стене, освободив центр комнаты), проверил оба замка на входной двери и погрузился в практику.

Первые бледные утренние лучи, пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, застали меня за отработкой базового цикла из восьми поз первой главы.

Движения были медленными, точными, я разогревал мышцы, прогонял Дух по накатанным путям, готовя тело к предстоящей нагрузке. Пол под босыми ногами был холодным и шершавым.

К полудню, когда солнце уже должно было стоять высоко над крышами, раздался осторожный, но уверенный стук в дверь. За дверью не было слышно дыхания или шагов — человек стоял тихо. Я подошел, отщелкнул оба замка и открыл.

На пороге стоял коренастый парень в простой, но крепкой, немаркой одежде темного цвета, с невозмутимым лицом, на котором читалась привычка не задавать вопросов и не проявлять эмоций. В руках он держал деревянный ящик, размером с обувную коробку, но более глубокий. Ящик был из некрашеного дерева, с откидной крышкой.

— От Ивана Петровича, — буркнул парень, глядя не мне в глаза, а куда-то в район моих плеч. Его голос был низким и глуховатым. — Сказал, если что нужно — оставить записку у двери, под ковриком. Утром заберу. Также каждое утро буду приносить еду.

Я взял ящик. Он был ощутимо тяжелым для своих размеров и весом в несколько килограммов. Кивнул курьеру. Тот развернулся на каблуках, не прощаясь и не оглядываясь, и спешно ушел. Я закрыл дверь, снова щелкнул замками, перенес ящик на стол и открыл крышку.

Внутри, уложенные в аккуратные рядки на мягкой, светло-желтой стружке, лежали пилюли. Три десятка матовых, темно-бордовых, почти черных при тусклом свете шариков, каждый размером с крупную горошину. Их качество явно было куда выше, чем у тех, что мне доставал напарник, — это было отчетливо видно духовным зрением.

Взял одну пилюлю, покатал между большим и указательным пальцами. Она была прохладной и очень плотной, почти каменной. Концентрированная, спрессованная сила.

Чувство было не радостным или торжествующим, а скорее глубоко сосредоточенным и серьезным. Ресурс получен. Теперь нужно было его эффективно превратить его в силу.

Не стал медлить или раздумывать. Взял кружку с водой, стоявшую на краю раковины, проглотил первую пилюлю, ощутив знакомое, горьковато-вяжущее послевкусие на языке, запил и сразу же встал в центр комнаты, принимая первую, базовую позу второй главы.

Эффект наступил почти мгновенно. Волна жара — острее, плотнее и целенаправленнее, чем от тех пилюль, что были у меня раньше, — ударила из желудка, разливаясь по сосудам мощным, направленным потоком.

Энергия буйствовала, требовала немедленного выхода и применения. Я направил ее в движение, в глубокое растяжение связок, в предельное напряжение одних мышц и полное расслабление других, следуя знакомым, но все еще требующим максимальной концентрации схемам вплоть до двенадцатой и тринадцатой позы. Жар от пилюли вплетался в этот процесс, становясь его частью, его топливом.

Работа пошла. Время потеряло четкие границы, распавшись на циклы: поза — переход — пилюля — поза — еда — короткий сон. Я практиковался до полного физического изнеможения, пока мышцы не начинали дрожать мелкой дрожью от перенапряжения, а сознание не затуманивалось свинцовой усталостью.

Тогда я ел. Простую, но обильную еду, которую тот же безмолвный курьер приносил, оставляя у двери в холщовой сумке: черный хлеб, твердый сыр, вареную говядину или свинину, густую гречневую кашу на сале.

Спал урывками, по четыре-пять часов в сутки, позволяя телу усваивать пищу, и снова возвращался к практике, как только чувствовал, что силы вернулись достаточно, чтобы продолжать.

Пилюли расходовал по одной, максимум две, когда чувствовал, что внутренний огонь, питающий движения, начинает слабеть, а точность падает.

Четырнадцатая поза поддалась через два дня почти безостановочной практики. На пятнадцатую ушло уже три дня, но на самом деле такая разница была смехотворной. Кровь, насыщенная Духом, становилась более послушным, управляемым проводником для энергии.

Наконец, я подобрался к шестнадцатой позе, которая стала настоящей стеной. Она была финальной, кульминационной во второй главе, требующей не только крайнего напряжения мышц, но и активизации Духа во всем теле — от макушки до самых пят.

На ее освоение ушло восемь долгих, тяжелых дней. Я щедро, почти безрассудно тратил пилюли, иногда принимая по три за день, запивая их большими глотками воды и заедая крупными порциями мяса. Еще два таких же деревянных ящика, по три десятка пилюль в каждом, появились в квартире за это время: без лишних слов, просто заменяя пустые.

И вот, на девятый день штурма шестнадцатой позы, после многочасовой, изнурительной тренировки, когда каждая клетка тела горела сухим огнем и звенела от напряжения, я совершил последний, плавный, выверенный до миллиметра переход в финальную позицию. И замер как статуя.

Внутри что-то щелкнуло, но не в одном месте, а во всем теле одновременно. Как будто сработала сложная система внутренних замков, раскрывшихся и наполнивших организм невероятной жизненной силой.

Ощущение было совершенно иным, чем после освоения первой главы и стадии Сбора. Тогда Дух, насытив тело, успокаивался, требовал паузы, привыкания.

Сейчас же, на пике Крови Духа, я не чувствовал потребности остановиться. Наоборот. Тело — каждая его частица, каждая натянутая струна мышц — кричало о готовности к большему, о жажде продолжения.

Энергия, сконцентрированная и усвоенная кровью, не желала застаиваться. Она рвалась глубже, требовала выхода на следующий уровень.

Без промедления, еще стоя в шестнадцатой, финальной позе, я мысленно открыл третью главу заветной книжечки Звездного. Здесь уже были не просто новые позы и не только пути следования потоков Духа.

Здесь была подробная система: точные указания, сколько времени удерживать каждую позицию, с какой скоростью и по какой траектории переходить между ними, как дышать в каждой фазе. И куда более сложные, многоуровневые схемы внутренней циркуляции Духа.

Это был третий этап. Плоть Духа. Я медленно, контролируя каждую мышцу, вышел из шестнадцатой позы второй главы, дал телу несколько секунд отдыха, просто стоя прямо. Внутри пульсировал мощный, ровный поток энергии, готовый к новой, более сложной работе.

Принял первую из двадцати четырех поз третьей главы. Она была довольно простой внешне — легкий наклон вперед, одна рука вытянута вперед ладонью вниз, другая отведена назад и вверх ладонью вверх. Но в инструкции было четко указано: удерживать положение не менее ста двадцати ударов сердца, при этом заставляя Дух совершать непрерывную циркуляцию по спирали внутри больших грудных мышц и широчайших мышц спины одновременно.

Я сосредоточился, поймал знакомый, мощный ток энергии в крови и попытался направить его, сжать в узкий поток, закрутить по заданной траектории. Получилось не с первого, и даже не с десятого раза. Энергия сопротивлялась такому тонкому управлению, пытаясь растечься.

Но к вечеру, после множества попыток, я смог удерживать позу требуемое время, ощущая внутри четкое, пусть и медленное, вращательное движение силы в указанных мышцах.

Вторая и третья позы шли одна за другой, и каждая добавляла новый элемент сложности. Тело работало на пределе, но запаса жизненной силы, накопленного на стадии Крови Духа и постоянно подпитываемого пилюлями, хватало с избытком. Мышцы отзывались на команды мгновенно, энергия была податливой, как хорошо разогретая глина.

Четвертая поза третьей главы. В ней был скачок сложности. Требовался резкий, практически взрывной переход из низкой, почти сидячей стойки с опорой на руки в высокий выворот с развернутыми плечами и одновременным скручиванием корпуса. И все это — за время, равное двум ударам сердца.

А внутри, в самый момент этого стремительного перехода, нужно было разорвать плавный, вращающийся поток и единым, подобным удару молота импульсом протолкнуть его по позвоночному столбу вверх, наполняя мышцы спины и шеи.

Мышцы сработали четко: тело перешло из одной позиции в другую с нужной скоростью. Но внутренний импульс Духа уже не поддался. Он пошел не единой, мощной волной, а рывками, с потерей интенсивности. Часть энергии рассеялась по пути.

Внешний переход физически завершился, я замер в нужной конечной позиции, но внутри чувствовалась не заполненность и сила, а сбой, затор, неприятная пустота в верхней части спины и сжатие в диафрагме. Энергия, не найдя правильного, мгновенного выхода, болезненно отдавалась пульсацией в висках.

Я плавно вышел из позы, позволив рассеянной энергии медленно рассредоточиться по телу, снимая напряжение. Первая настоящая стена на новом уровне. И на преодоление этой стены, я чувствовал, уйдет не час и не два.

Попробовал еще раз. И еще. Десятки попыток. И каждый раз была одна и та же проблема. Дух, плотный поток в крови, опаздывал, приходил уже после того, как движение завершилось, рассеянным и сбивчивым, оставляя после себя пустоту и боль.

После пятидесятой подряд неудачи я замер в центре комнаты, обливаясь липким, соленым потом, и осознал очевидную истину.

Я надеялся, что смогу, как в начале практики Крови Духа, без остановки дойти до перехода на шестую позицию и только потом начать пробивать барьер пилюлями.

Но с ростом уровня росла и сложность. Теперь без дополнительной стимуляции с нахрапа получилось пройти только половину стадии. А для дальнейшего прогресса, который не занял бы у меня месяцы и годы, нужен был мощный, перегружающий систему толчок извне. Больше энергии.

Подошел к последнему оставшемуся ящику, стоявшему в углу комнаты рядом с кроватью. За прошедшие дни интенсивных тренировок я потратил чуть больше двух третей всех полученных пилюль.

Использовал их относительно экономно: по две — только на самых сложных, критических моментах прорыва, когда чувствовал, что вот-вот, но не хватало последней капли.

В том числе и потому, что три пилюли за раз, как я принял впервые, чтобы пробиться на позднюю стадию Крови и разобраться с преследователями, все-таки имели негативный эффект, просто проявившийся чуть позже, через сутки, в виде жара и ломоты во всем теле.

Теперь ситуация была принципиально иной. Кровь Духа достигла пика насыщенности и плотности. Тело было не просто готово к большему — оно требовало, кричало о необходимости этого большего. Старая, осторожная дозировка была теперь как детская порция для взрослого, изголодавшегося человека.

Нужно было резко увеличить ставку.

Глава 4

Я открыл крышку ящика. Внутри на стружке лежало двадцать пять темных шариков. Взял ровно пять. Они лежали на моей раскрытой ладони — почти черные, матовые, холодные и очень тяжелые для своего размера.

Пять — это был не просто шаг вперед, а прыжок в абсолютно неизвестное. Сомнения были, но тусклые, далекие, как шум города за стенами.

Чтобы преодолеть качественный барьер в управлении силой, нужен скачок в количестве самой силы. Больше энергии — больше давления — выше шанс пробить затор.

Я положил все пять пилюль в рот и проглотил одним движением, запив большим, глубоким глотком холодной воды. Встал в первую позу третьей главы, начав циркуляцию Потока.

Первые секунды — ничего, только послевкусие горечи в горле. Потом будто где-то глубоко в животе, ниже желудка, лопнула крошечная, но невероятно мощная граната, начиненная льдом и огнем одновременно.

Холодная волна растекалась по внутренностям, а за ней, неотделимо, накатывал сокрушительный шквал чистого, неразбавленного жара. Энергия ворвалась в кровеносную систему не плавным, управляемым приливом, а ударом кувалды по наковальне, от которого у меня потемнело в глазах, зазвенело в ушах и перехватило дыхание.

Тело горело изнутри. Казалось, кожа на руках, груди и лице вот-вот лопнет, не выдержав чудовищного давления распирающей силы. Дыхание стало резким, прерывистым.

Но я сфокусировался на схеме циркуляции для этой первой позы, заставив бушующую, непокорную энергию вписаться в заданную узкую спираль внутри груди и спины. Получилось грубо, топорно, с потерями — часть силы выплескивалась, вызывая мурашки и мелкие судороги в конечностях, — но получилось.

Переход ко второй позе был похож на попытку развернуть на полном ходу тяжелую, груженую телегу. Энергия сопротивлялась, рвалась в сторону, но ее инерция были теперь на моей стороне, и я использовал эту инерцию, чтобы протолкнуть движение, пусть и через силу.

К третьей позе я подошел не с чистой концентрацией, а с яростным, почти животным напором. Внутри все клокотало, шипело и требовало немедленного выхода, разрушения, действия. Контроль висел на волоске.

И вот четвертая — та самая стена. Я сделал глубокий свистящий вдох, ощущая, как вся взрывная сила пяти пилюль сгруппировалась внизу живота, сжалась в тугой, нестабильный шар, готовый сорваться в любую секунду.

Резкий выдох — и тело рванулось в движение само, повинуясь вбитой в мышечную память последовательности. Низкая стойка с опорой на руки, мощный толчок ногами, стремительное скручивание корпуса, разворот плеч, высокий выворот.

Внешне все слилось в одно мгновенное, неразделимое движение. И внутри — в тот же самый миг — я с силой протолкнул этот сконцентрированный, раскаленный сгусток энергии вверх по позвоночнику, к цели.

Движение было завершено. Я замер в высокой стойке четвертой позы. Шея и основание черепа горели, наполненные пульсирующей, живой силой, будто в них влили расплавленный металл.

И тут, уже в статике, осознал ужасную, упущенную из виду деталь. Поза требовала не просто принятия положения. Она требовала удержания. Не секунды, не мгновения. Сто ударов сердца.

Больше минуты абсолютно неподвижной статики, пока внутри, в только что пропитавшихся Духом мышцах, нужно было поддерживать тонкий, но постоянный, ровный ток энергии, тогда как на самом деле во всем теле продолжал бушевать неконтролируемый ураган.

Пять пилюль, чья энергия лишь частично была израсходована на прорыв, не собирались успокаиваться. Их нерастраченная мощь, не найдя мгновенного выхода, теперь давила на только что проложенный, еще сырой и уязвимый путь.

Она пыталась разорвать его изнутри, вырваться наружу через любое слабое место, растерзать меня. Боль начала нарастать: тупая, глухая, распирающая, сосредоточенная в позвоночнике и особенно — в шее и затылке. Будто кто-то накачивал мою голову жидким, тяжелым свинцом.

В висках ритмично и громко застучало, сливаясь с ударами сердца. Картинка перед глазами поплыла, по краям поля зрения поползли серые, мерцающие пятна, выедая куски реальности.

Я стиснул зубы до хруста. Нельзя было ослабить поток энергии, иначе поза сорвалась бы, внутренний канал схлопнулся, и весь этот чудовищный риск оказался бы напрасным. Но и усиливать его, пытаться пропустить через узкое горло весь бушующий поток, было смерти подобно — и без того канал трещал по швам, угрожая разойтись.

Методом интуитивного тыка, на ощупь, я нашел хрупкий, дрожащий баланс. Максимально допустимую интенсивность циркуляции — ровно такую, чтобы формально удерживать позу и не дать каналу схлопнуться, но и не разорвать его.

Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Боль из конкретной точки превратилась в фон, в белый шум, в котором лишь внутренний счетчик ударов собственного сердца служил единственным маяком, точкой отсчета.

Пятьдесят… семьдесят… восемьдесят… девяносто. Дыхание я свел к минимуму: мельчайшим движениям диафрагмы, чтобы не сбить хрупкое равновесие. Девяносто пять. Чувствовал, как крупные капли пота стекают по позвоночнику. Девяносто семь. Сознание начало плыть, пытаясь отделиться от тела, от этой боли. Я впился взглядом в трещину на стене перед собой, сделав ее точкой фокусировки. Девяносто восемь. Девяносто девять…

На счет сто не стал ждать ни доли секунды, не стал проверять. Мое тело, все еще переполненное нерастраченной, дикой яростью пилюль, само, помимо воли, рванулось в следующий переход — в начало движения к пятой позе.

Энергия, получившая хоть какой-то выход, хлынула в новые пути, начав наконец рассеиваться. Я успел сделать лишь половину сложной траектории, прежде чем внутренний пожар, питающий это движение, внезапно, как обрезанный ножом, погас.

Сила пяти пилюль, израсходованная на прорыв и невыносимое удержание, закончилась. Резко, полностью, без остатка. Я рухнул на колени, потом вперед, упираясь ладонями в холодный пол, тяжело, хрипло дыша, всем телом ощущая шокирующую пустоту и полное изнеможение.

Голова гудела, как разбитый колокол, но та распирающая, невыносимая боль ушла, сменившись давящей, истощающей слабостью во всех конечностях. Во рту стоял вкус железа и горечи.

Я сидел на полу, ощущая, как мелкая дрожь пробегает от кончиков пальцев на руках по предплечьям. Испуг пришел следом: еще мгновение, еще немного больше давления — и что-то важное внутри, какой-то сосуд, связка, нервный узел, могло не выдержать, лопнув. Я балансировал на самой острой грани между прорывом и катастрофой.

Но почти сразу за этим холодным страхом пришло другое чувство — острое, ясное, почти ликующее воодушевление. И оно перевешивало. Потому что я сделал это. Четвертая поза третьей главы была выполнена.

То, что на обычной, даже самой насыщенной Духом диете из мяса Зверей заняло бы недели, если не месяцы кропотливого накопления и медленного пробивания, а без такой пищи — и вовсе годы, теперь укладывалось в дни. В часы интенсивной, самоубийственной работы.

Ценой невероятного риска, ценой балансирования на самом краю физического уничтожения — но укладывалось.

Заставил себя подняться на ноги. Колени подкашивались, мышцы бедер горели слабостью, но я их выпрямил, заставил держать вес. Подошел к ящику, посмотрел на оставшиеся пилюли, лежащие на стружке.

Страх был, но не парализующий. Теперь я знал предел прочности своего тела на пике стадии Крови Духа. Знал цену ускорения, выраженную в боли и вплотную подошедшую к черте физической целостности.

Значит, можно было рассчитывать дальше. Составлять график. Не бросаться сразу на пять, но и не жадничать по одной.

Две-три, возможно, станут новой рабочей дозой для отработки и закрепления. Четыре — оружием для штурма следующих критических точек, следующих стен.

Главное, у меня теперь было направление движения. И я собирался пройти по этому пути так далеко, как только смогу, пока внутренняя борьба в Червонной Руке не обрубит мне поставки пилюль.

***

Я стоял в центре комнаты, пытаясь выровнять дыхание после очередного провала, когда в дверь постучали. Настойчиво, нервно и нетерпеливо — три быстрых удара, пауза, еще два.

Не курьер с едой или пилюлями. Я нахмурился, прервав поток размышлений, и пошел открывать.

На пороге, подняв воротник потертого, темно-серого пальтишка и приплясывая от холода на сквозняке лестничной клетки, стоял Пудов. Его лицо было красным, усы и брови покрыты инеем, а в широко раскрытых глазах читалось живое беспокойство, смешанное с недоумением и дозой раздражения.

— Впусти, ради всего святого, замерз уже как собака! — выпалил он, едва я отодвинул оба засова.

Он втиснулся в узкую прихожую, потирая окоченевшие красные руки, и его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по мне с ног до головы, а потом прыгнул по обстановке квартиры, выхватывая пустые стены, голый стол. Густые брови поползли вверх к линии волос.

— У тебя почему холоднее, чем на улице?! Окна, я смотрю, настежь…, но почему в доме такой дубак? Ты как до сих пор не окоченел, тем более в таком виде?!

Я не стал объяснять, что интенсивная практика на уровне Плоти Духа, с постоянной циркуляцией энергии по мышцам, разогревала тело изнутри так, что холодный, почти морозный воздух в комнате был не дискомфортом, а необходимостью.

Просто махнул рукой, приглашая его проходить, и сам вернулся в комнату, начав медленно, плавно прогонять цикл из первых семи поз третьей главы, заминая мышцы. Судя по тому, что Гриша пришел сам, потренироваться мне сегодня уже не удастся.

Напарник, шумно отряхиваясь, последовал за мной и, внимательнее присмотревшись к моим движениям и к тому, как ткань облегает торс и плечи, присвистнул сквозь зубы, забыв на секунду о холоде и своем первоначальном раздражении.

— Батюшки-светы… Да ты, Саша, будто совсем другой человек! Где тот худой, жилистый дрыщ, который должен был противников ловить на крючок недооценивания? Куда делся? Мускулы — будто канаты под кожей натянул. Хоть сейчас на афишу к кулачным боям, для рекламы. Хотя рост… — он оценивающе окинул меня взглядом сбоку, — рост все еще не ахти. Вширь пошел, а не вверх.

Я проигнорировал его комментарии, плавно, с едва слышным хрустом в позвонках переходя от позы к позе, чувствуя, как глубинное тепло циркулирует по мышцам.

— Зачем пришел? — спросил, не прерывая движения. — Я ведь говорил не беспокоить без крайней нужды.

— Так меня сам Червин послал! — Гриша всплеснул руками, и этот жест был полон драматизма. — Он к тебе посыльных отправлял, но они, похоже, как-то робко стучались: ты не открывал. Так что пришлось отправить твоего личного агента. Велел тебе сообщение передать.

Я плавно выпрямился, поставив ноги на ширине плеч, и наконец полностью сосредоточил внимание на нем, прекратив движения. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Моим — ровным и глубоким, его — еще отрывистым от холода и волнения.

— Какое сообщение?

Гриша сразу же стал серьезным, деловым, отбросив шутливый тон. Он кивнул, вытащил из кармана пальто смятый клочок бумаги, но даже не взглянул на него.

— От него. Не сообщение — приказ, я бы сказал. Требует, чтобы ты немедленно, сию секунду бросил все свои дела и явился по адресу. Я знаю куда. Он именно на сегодня, на сейчас назначил общую сходку. Весь актив, все значимые фигуры, все бойцы и управленцы должны быть. А главная причина этой внезапной сходки — очевидно, ты. Червин хочет представить тебя банде. Официально. Всем. И, как он выразился, «отчитаться за потраченные деньги перед всеми, чтобы вопросы отпали». Видимо, люди Ратникова вконец замотали его вопросами.

Представить банде. Значит, время пришло. Карта «сына», о которой мы договорились с Червиным, будет разыграна именно сейчас, на этой сходке. Я почувствовал, как внутри все сжалось. И одновременно, как вспышка, меня осенило кое-что более приземленное, но важное.

— Какой сегодня день? И время? — резко перебивая спросил я.

Он удивленно хлопнул глазами, на секунду сбитый с толку.

— День? Девятое декабря. Уже полдень, кстати, и скоро час дня. Сходка назначена на два. Еле успеем добраться, если сейчас двинемся.

Девятое декабря. Быстро прикинул в уме. Я заселился в эту квартиру пятого ноября, сразу после того разговора с Червиным в его кабинете, после могилы Федора Семеновича.

Значит, прошло больше месяца. Больше месяца я не выходил из этой квартиры, полностью погруженный в практику, начисто забыв о времени. И в последний раз открывал дверь молчаливому курьеру с ящиком еды… дней десять назад, не меньше.

— Понятно, — сказал, и сразу же двинулся к вешалке в прихожей, где висела моя единственная поношенная, но крепкая куртка.

Рубаха, в которой я практиковал, прилипла к спине и была откровенно мала: мышцы плеч, груди и спины напрягали ткань до предела, швы трещали. Но искать что-то другое времени и возможности не было. Я просто натянул куртку прямо поверх рубахи, едва застегнув ее на одну, самую нижнюю пуговицу. Ткань натянулась на плечах и груди, но выдержала.

— Пойдем, — бросил через плечо Грише, уже открывая входную дверь на лестничную клетку.

Ледяной, промозглый воздух декабря, пахнущий угольной гарью и снежной сыростью, приятно ударил в лицо от сквозняка из-за распахнутых окон. Я даже не почувствовал холода — тело, перешедшее на Плоть Духа, стало практически невосприимчиво к таким температурам.

Пудов, ежась и втягивая голову в плечи, выскочил за мной, торопливо захлопывая дверь.

— Ты хоть шапку бы наде… — начал он бурчать, но я уже спускался по темной холодной лестнице не оглядываясь, лишь слухом отмечая его торопливые шаги и отрывистое дыхание где-то сзади.

Морозный декабрьский воздух Мильска заставлял немного слипаться ноздри. Напарник, задыхаясь и выпуская клубы пара, пытался поспевать за моим шагом, который я неосознанно ускорил, двигаясь той же плавной, экономичной и быстрой походкой, что отрабатывал в переходах между позами — без лишних движений, с минимальной потерей энергии.

— Постой, эй, куда бежишь-то как угорелый! — хрипел он, спотыкаясь о неровный, покрытый ледяной коркой булыжник мостовой. — Адрес я знаю! Это недалеко, складской район. Бегом не надо — все равно все уже началось!

Я лишь коротко кивнул, позволяя ему взять инициативу в выборе пути, но продолжал двигаться плавно и почти бесшумно, в отличие от его шаркающих и спотыкающихся шагов. Зимний город, которого я, по сути, еще ни разу не видел, мелькал вокруг серой и белой мглой: заснеженные остроконечные крыши, черные струйки дыма из труб, редкие прохожие, кутающиеся в поношенные тулупы и шали.

Мои мысли были сфокусированы не на унылом пейзаже, а на предстоящем действе. Сходка. Представление банде. Первый публичный выход в новой роли.

Гриша, отдуваясь, привел меня в самый глухой район старых доков, к бесконечному ряду одноэтажных, длинных кирпичных складов. Снег здесь был серым от угольной пыли и грязи, воздух пах рыбой, дегтем и гниющим деревянным волокном.

Мы остановились у одного из таких зданий — ничем не примечательного, с облезшей когда-то зеленой краской на огромных воротах и грязными, потрескавшимися окнами под самой крышей. Над входом висела жестяная, покореженная вывеска «Склад № 15» — обычная, рабочая, ничем не выделяющаяся.

Я даже мысленно отметил, что проходил мимо этого места пару раз, когда вслепую рыскал по порту в поисках хоть каких-то следов «Червонной Руки».

— Вот он, гадюшник, — Пудов указал пальцем в растопыренной варежке на небольшую неприметную калитку, вделанную в массивные, наглухо закрытые ворота. Она была приоткрыта на палец. — Проходи. Только приготовься. Там атмосфера, я тебе скажу, накалена до предела.

Мы вошли внутрь. Контраст с промозглой, тихой улицей был разительным. Если снаружи склад казался заброшенным и мертвым, то внутри царила оживленная, мрачная жизнь.

Пространство было огромным, и под высоким закопченным потолком гуляли ледяные сквозняки. Высокие стеллажи, заставленные ящиками и тюками, образовывали настоящие лабиринты, но в центре, на расчищенном от хлама участке голого бетонного пола, столпилось человек пятьдесят.

Все они смотрели в одну точку — на импровизированный постамент, сложенный из нескольких прочных деревянных ящиков. На нем стояли двое.

Червин. Он был одет в приличный бушлат, пустой левый рукав аккуратно подвернут и пристегнут булавкой. Лицо, освещенное тусклым светом нескольких керосиновых ламп, подвешенных на крюках, было каменно-непроницаемым, как всегда.

Но в уголках глаз, в едва заметном напряжении желваков я уловил сдерживаемую злость. Он слушал, стоя почти неподвижно — как скала, о которую бьются волны.

И второй — молодой мужчина лет тридцати. Высокий, стройный, почти худощавый, одетый с подчеркнутой, почти щегольской аккуратностью в темно-серый бекеш. Его лицо было гладким, ухоженным, с острыми, высокими скулами и холодными светлыми глазами, которые сейчас горели праведным негодованием.

Это должен был быть Олег Ратников, племянник Червина и лидер Стеклянного Глаза. Он говорил, и его голос, громкий, уверенный и хорошо поставленный, резал гул толпы, не оставляя места для других звуков.

— …и это, братья, я повторяю, не просто вопрос денег! — Ратников развел руками, обращаясь к собравшимся. Его движения были плавными, отрепетированными, как у актера на сцене. — Это вопрос наших принципов! Верности друг другу и общему делу! Каждая копейка, вырученная нашим общим трудом, общим риском, общими потом и кровью, должна работать на укрепление Руки! На развитие! А не уходить в песок! Не тратиться на сомнительные, ничем не подкрепленные авантюры и личные, старческие прихоти!

Он повернулся к Червину, и его тон стал почти снисходительным, что в данной ситуации было в разы хуже прямой агрессии или оскорбления.

— Иван Петрович, мы все тебя уважаем. Ты — наш основатель. Наша легенда. Тень, под которой мы росли. Но даже легенды могут уставать. Могут терять былую хватку. Могут позволять сердцу руководить разумом. Тратить несколько тысяч полновесных рублей — целое состояние для многих здесь — на какого-то неизвестного пришлого парнишку с подпольных боев? Без совета с братией? Без всякого, подчеркиваю, всякого внятного объяснения? Это называется, прости за прямоту, воровством. Или старческим маразмом. И то, и другое, братья, для лидера нашей организации смерти подобно. Смерти для всех нас!

Толпа зашепталась, загудела, как растревоженный улей. Я быстро пробежался взглядом по ближайшим лицам. Видел разные эмоции: одни открыто кивали в согласии с Ратниковым, и их глаза блестели от поддержки, другие смотрели на Червина с немой надеждой или тяжелым сочувствием, понимая, что бьют по своему же.

В дальнем ряду я заметил Старого, прислонившегося к стеллажу. Он стоял, скрестив мощные руки на груди, и его взгляд был невозмутимо-оценивающим, холодным и точным, как на ринге.

Он смотрел на Червина, изучая его реакцию, потом скользнул по Ратникову, оценивая его игру, потом его глаза медленно, без суеты, оглядели толпу и встретились с моими.

Старый улыбнулся мне и кивнул. Он явно сразу все понял.

Червин молчал. Он терпел эту публичную, унизительную порку, не пытаясь перебить, не бросаясь в оправдания. И я понял почему. Любое его слово сейчас, без моего физического присутствия здесь, на этом помосте, было бы воспринято как слабость. Как жалкая отговорка.

Молчание было вынужденной, горькой тактикой. Он ждал меня, зная, что без главного живого аргумента любой его ход будет проигрышным. Поэтому сознательно стоял и принимал удары, терпел это унижение.

Не ради власти, не ради амбиций или жажды контроля. Ради долга. Ради обещания, данного умирающему Федору Семеновичу. Эта мысль ударила меня острее, чем самый колючий зимний ветер на улице.

Этот суровый человек сознательно подвергал риску свою репутацию, свое положение, все, что у него оставалось, под сокрушительный удар, чтобы дать мне, чужому, по сути, человеку, шанс. Чтобы исполнить слово.

Холодный расчет в его адрес внутри меня смешался с с чувством, что не могу, не имею права позволить этому поступку оказаться напрасным.

Я не сказал ни слова Грише, не обменялся с ним взглядом. Просто двинулся вперед.

Глава 5

Люди, полностью поглощенные драмой, разыгрывающейся на ящиках, не сразу заметили мое движение. Но затем я начал расталкивать их локтями, прокладывая путь сквозь плотную стену спин и плеч, и послышались недовольные бурчания, шепотки. Я всё игнорировал.

Вышел на расчищенный, залитый светом ламп пятачок бетона прямо перед ящиками-помостом. Ратников, увлеченный своей пламенной речью и триумфом, еще не увидел меня, он был повернут к Червину.

Червин увидел. Его лицо не дрогнуло, но в самой глубине темных глаз мелькнула быстрая, как вспышка, искра — не облегчения, не радости, а скорее готовности к немедленному бою.

Он едва заметно, только для меня, кивнул. Слегка опустил и поднял подбородок. Сигнал. «Твое время».

Я не стал подниматься по ящикам, как по лестнице. Слегка присел, сгруппировался и одним сильным, упругим кошачьим движением, используя взрывную силу ног и корпуса, вскочил на платформу.

Выпрямился и встал рядом с Червиным — плечом к его плечу, лицом к ошеломленному Ратникову и к замершей, затаившей дыхание толпе.

Тишина упала мгновенно. Ратников замолк на полуслове, его рот остался приоткрыт в немой гримасе. Холодные светлые глаза сузились до щелочек, изучая меня с головы до ног, быстро, профессионально оценивая угрозу.

Червин медленно, с достоинством повернул голову ко мне, и на его жестких, тонких губах появилась слабая улыбка. Не радостная. Не дружелюбная. Победоносная и жесткая.

— Хватит, Олег. Ты сказал свое. Теперь заткнись и слушай.

Он повернулся от племянника к замершей толпе, и его единственная рука, тяжелая и костлявая, легла мне на плечо. Жест был властным, полным безраздельного собственничества. Мне он совсем не пришелся по душе, но в моменте конфликтовать с Червиным не стоило. Его пальцы впились в ткань куртки.

— Этот парень, которого ты тут поливаешь грязью и на чьи тренировки я якобы бездарно растратил общие деньги, — не «какой-то неизвестный». И деньги я вкладывал не по старческой прихоти и не от маразма. Я вкладывал их в кровь. В свою кровь. В своего сына.

Слова повисли в воздухе, а потом были сметены нарастающим, как лавина, гулом. Он поднялся не сразу. Сначала было несколько секунд ошеломленного молчания, когда люди просто переваривали услышанное. Потом его сменил ропот, быстро, за считаные секунды, переросший в гул десятков перебивающих друг друга голосов.

Я стоял неподвижно, смотря поверх голов, и слышал обрывки фраз, выкрикиваемые то тут, то там: «Сын? Какой сын?», «У Червина? Да быть не может! Он же всегда говорил…», «И где ж он его, интересно, прятал все эти годы?», «Нашел, говоришь? Очень удобно!».

Ухоженное лицо Ратникова сначала выразило немое, почти комическое недоумение. Брови взлетели вверх, рот приоткрылся. А затем его черты медленно исказились в скептической, ядовитой усмешке.

Он не говорил ничего, не спорил, не перебивал. Он давал недоверию толпы, ее естественному скепсису, работать на него, набирать силу. Его взгляд продолжал скользить по мне, будто пытаясь найти слабину.

Червин дождался, пока первый шоковый гул начал спадать, но еще не перешел в стадию осмысленного обсуждения. И снова заговорил. Голос, низкий и густой, легко перекрыл остаточный шум.

— Да, сын. О котором я не имел ни малейшего понятия до последнего времени. Восемнадцать лет назад, когда я был помоложе и погорячее, была у меня… одна женщина. Роман недолгий, но страстный. Разошлись мирно. Она уехала, не сказав ни слова о том, что беременна. Видимо, боялась, что мой образ жизни, моя «работа» погубит и ее, и ребенка. И, как показало время, была права. — Он говорил ровно, без тени пафоса или сантиментов, но с очевидным навыком подобных речей. Каждое слово было выверено, каждая пауза — рассчитана. — Ребенка после рождения она отдала в казенный приют. А сама умерла от чахотки, когда ему было года три. Но перед смертью, зная, что конец близок, написала письмо, где описала все, и просила отдать его, когда он вырастет.

Его рука на моем плече сжалась чуть сильнее, пальцы вдавились в мышцу.

— Он нашел меня. Пришел с этим самым письмом на руках. Мы сопоставили даты, места, имена. Все сходится. Я не сомневаюсь. И не позволю сомневаться никому в этих стенах. Потому что кровь — ее не подделать. Ее не обманешь. Он — моя кровь. Мой наследник. И если я, старый, изувеченный калека, решаю поддержать единственного сына, которого обрел только на закате жизни, дать ему шанс встать на ноги, чтобы он мог занять достойное, подобающее его крови место рядом со мной, а потом, глядишь, и вместо меня… — Червин медленно, с преувеличенной торжественностью перевел свой тяжелый взгляд прямо на Ратникова. — …то это, Олег, называется не воровством и не маразмом. Это называется отцовским долгом. И законным правом. Или ты считаешь, что я должен был выгнать его на мороз, как щенка, оставить без копейки, без имени, ради твоего абстрактного «общего дела»?

Он бросил этот вопрос не как оправдание или просьбу о понимании, а как прямой вызов, который касался уже не денег, а самих основ жизни: семьи, крови, власти.

В толпе снова поднялся гул, но теперь его тон заметно изменился. Среди общего недоверчивого, скептического бормотания прорвалось несколько громких, хриплых, одобрительных возгласов:

— Так держать, Иван Петрович! Сына не бросай! Кто против — тот против природы!

— Кровь — это святое!

— Молодец, пацан, что нашел отца, не затерялся!

— Да какие тут могут быть вопросы? Отец сыну помогает! Разве не по-людски?

Я бегло окинул взглядом собравшихся, отмечая, кто именно кричит, кто кивает, кто просто стоит с новым выражением на лице. Одобрение, поддержка шли от конкретной, компактной группы людей человек в пятнадцать.

Они стояли немного особняком, слева от помоста, в среднем были старше остальных членов банды, и в их глазах горела искренняя преданность — очевидно, Червину. Но что еще важнее, я отчетливо видел их силу.

Трое — двое коренастых мужчин со шрамами на лицах и одна худая, суровая женщина лет сорока с седыми висками — находились на уровне Духовного Сердца, причем женщина, судя по объему Духа, на средней стадии. У остальных в этой группе чувствовалась плотная, хорошо контролируемая, агрессивная энергия пиковых или поздних стадий Духовных Вен.

Это явно была элита банды, и я вряд ли бы ошибся, сказав, что это — остатки настоящей Червонной Руки, выжившие после бойни двухлетней давности. Старая гвардия Червина, те, кто прошел с ним огонь, воду и медные трубы и для кого его слово было законом просто потому, что это его слово.

А остальные две трети собравшихся… Их реакция была сдержаннее, осторожнее. Они перешептывались, пожимали плечами, смотрели то на молчащего, но улыбающегося Ратникова, то на нас с Червиным с открытым недоверием или с расчетливой, выжидающей осторожностью.

Среди них я нашел лишь двоих на уровне Сердца: сурового вида бородача с медвежьей фигурой (на средней стадии) и невысокого худощавого мужчину с острыми, порезаться можно, скулами и холодным взглядом из-под густых бровей (на начальной).

Остальные в группе также были в среднем слабее, чем в старой гвардии. Тут тоже были поздние и пиковые стадии Вен, но имелись и средние, и даже начальные.

Эти люди, судя по всему, были либо пришедшими со Стеклянным Глазом Ратникова изначально, либо теми, кто так или иначе присоединился к банде после бойни и теперь не мог для себя решить, кто — Червин или Ратников — подходит им больше как лидер.

Значит, тактический расклад был таким: у Червина меньше людей, но они в среднем качественнее, сильнее и преданы лично ему, почти фанатично. У Ратникова — явный численный перевес, но костяк его стороны был слабее, а лояльность не такой очевидной. Сам Ратников, кстати, тоже был на начальной стадии Сердца, что в его возрасте наверняка считалось хорошим результатом.

Выступление Червина изменило ситуацию, но не переломило ее кардинально. Оно дало понятную причину тратам, мобилизовало его верных бойцов, заставило их выйти из тени и громко поддержать своего лидера и меня.

Но оно же и четко обозначило линии разлома внутри банды. Теперь нужно было посмотреть на реакцию Ратникова и ответить соответствующе.

Ратников стоял неподвижно секунду-другую. Шок уступил место острому, хищному интересу. Он не стал спорить с фактом родства — это было бы бесполезно и глупо. Вместо этого сменил фронт атаки.

— Помощь сыну — дело, конечно, святое, Иван Петрович, — начал он. — Никто здесь спорить не будет. Отец должен поддержать кровь. Но вопрос-то заключается не в святости долга. Вопрос в ресурсах. Ты говоришь — вкладывал в парня. А из чьего кармана брал? Если из своего личного — никаких претензий. Хоть все состояние, хоть последнюю рубаху на него потрать, это твое право. Но если брал из общей казны, из того котла, который кормит всех нас… — он сделал выразительную паузу, — тогда это уже не только отцовский долг. Это растрата общих средств на личные нужды. И тогда мои слова остаются в полной силе.

Червин не дрогнул.

— Своих, отдельных денег у меня, Олег, нет. И нет уже лет десять, как ты прекрасно знаешь. Все, что я зарабатываю, идет в общий котел. Так было всегда, с самого основания Руки. Значит, и брать на чрезвычайные, жизненно важные случаи я имею полное право из того же самого котла. Сын, которого я только что, на склоне лет, нашел, которого нужно поставить на ноги — это и есть самый что ни на есть чрезвычайный случай. Или у тебя, племянник, другие правила? Ты бы своего сына, найдись он, бросил на произвол судьбы, чтобы не нарушить бухгалтерский баланс?

Он назвал его «племянником» не как родственника, а как младшего, обязанного уважать и подчиняться. Это явно был ответный укол, напоминание о статусе.

Ратников пренебрежительно махнул рукой. Он поймал другую, более уязвимую нить.

— Хорошо. Допустим, случай чрезвычайный. Но почему тогда ты скрывал это ото всех? Почему не поставил братию в известность сразу, как только он к тебе пришел? Мы бы поняли. Мы бы поддержали. Собрали бы общий фонд, помогли бы кровному сыну основателя. Вместо этого что мы видим? Тайно берешь деньги. Парень, которого никто не видит, как будто сквозь землю провалился. Это порождает вопросы, Иван Петрович. Очень серьезные вопросы. Не о долге, а о доверии.

— Я скрывал, потому что он сам попросил меня об этом. — Червин повернул голову ко мне. — Когда мы встретились, он сказал мне четко и по-взрослому: он на критическом, переломном этапе. На самой грани прорыва на пиковую, завершающую стадию Духовных Вен. Ему нужны были концентрированные ресурсы и абсолютное уединение, без глаз и ушей. Я предоставил и то и другое. Свою личную квартиру, полный покой. И никому ничего не сказал, чтобы его не тревожили, не отвлекали. Чтобы какие-нибудь ревнивые, недалекие умы, — он сделал многозначительную паузу, — не попытались помешать из зависти или страха. Я решил дать ему шанс сделать этот шаг в тишине. И только потом, когда он будет готов, когда он упрочит свой уровень, представить его вам всем. Как достойного наследника и как нового бойца для Руки.

В толпе снова прошелся низкий, заинтересованный шепоток: «Пиковая стадия Вен», «Восемнадцать лет, говоришь?», «Черт возьми…».

Среди этих бандитов, которые на собственной шкуре знали цену каждой ступени силы и время, нужное для ее достижения, эти слова имели немалый вес. Пик Вен в восемнадцать — это был уровень гения, будущей звезды, которую кланы с удовольствием забрали бы в свои академии.

Ратников засмеялся.

— Пиковая стадия Вен? В восемнадцать лет? Иван Петрович, ты меня извини за прямоту, но это звучит как красивая сказка для глупцов и простофиль. Даже в главном клане Топтыгиных, где отпрысков с пеленок пичкают чем ни попадя, достичь пика Вен к двадцати годам — это выдающийся результат, о котором трубят на всю волость. А тут… Беспризорник из детдома, боец подпольных боев… Без системного обучения, без поддержки клана? Прости, но я верю в железные законы этого мира, а не в чудесные находки на помойке.

Его слова, естественно, нашли отклик. Даже среди старой гвардии, среди тех, кто кричал «Кровь!», мелькнули сомневающиеся, задумчивые взгляды. Это было действительно слишком невероятно, слишком удобно.

Червин не стал вступать в словесные препирательства о вероятностях. Медленно повернулся ко мне, и в его темных глазах был немой вопрос. Он ждал моего подтверждения.

Я встретил его взгляд и кивнул. Четко, без колебаний. Конечно, я не был на пике Вен на самом деле. Зато находился на начальной стадии Плоти Духа, со времени турнира преодолев не одну стадию, а две. И если уже тогда я мог, пусть и не без труда, побеждать пиковые стадии, то теперь и подавно.

Получив ответ, он повернулся снова к Ратникову и к затихшей, затаившей дыхание толпе. Его голос стал тише, но от этого только весомее.

— Хорошо. Давай проверим. Устроим открытое испытание. Прямо здесь, перед всей братией. Пусть мой сын покажет, на что он способен. Если врет или преувеличивает — он получит по заслугам, а я публично, перед всеми, признаю свою ошибку, слепоту и отступлю от всех претензий на руководство. Если же он говорит правду…

Червин сознательно оставил фразу неоконченной, но смысл был понятен и так: тогда все претензии Ратникова будут отозваны.

Ратников замер, его светлые глаза блеснули холодным, азартным огоньком. Это был риск, но и колоссальная возможность. Унизить Червина окончательно, наглядно, физически доказав, что его «сын» — жалкий шарлатан или в лучшем случае середнячок.

Нужно было только выбрать подходящего бойца.

— Открытое испытание? — Ратников улыбнулся, и эта улыбка была полна холодного удовлетворения. — Почему бы и нет. Правда, как говорится, всегда на стороне реальной силы. Выходи, Костя. Покажи нашему юному гению, что такое настоящая, выстраданная мощь.

Из плотной группы людей, лояльных Ратникову, шагнул вперед мужчина лет тридцати пяти. Коренастый, с бычьей, короткой шеей и щетинистыми, почти белыми от ранней седины волосами, стриженными почти под ноль.

На нем была простая потертая рабочая одежда: засаленная телогрейка и грубые штаны, но по его осанке, по тому, как он легко, почти пружинисто и бесшумно ступал по бетону, было сразу видно — это не грузчик. Это был профессионал высокого класса, привыкший к боли, дракам и быстрому принятию решений.

Я включил духовное зрение. Его Вены были невероятно плотными и яркими, густой паутиной оплетающими тело и сходящимися в центре груди в тугой, готовый вот-вот вспыхнуть и преобразоваться клубок энергии.

Это была самая грань, последний рубеж перед формированием полноценного Сердца Духа. Даже чуть выше, чем у Старого. Опытный, наверняка техничный и хладнокровный боец, сравнительно молодой и свежий, находящийся в полушаге от качественного скачка в силе и статусе.

Идеальный подходящий, чтобы размазать «выскочку» и доказать всем тщетность амбиций Червина.

Люди словно по команде начали расчищать пространство прямо перед деревянным постаментом, отодвигая пустые ящики и бочки, образуя импровизированный неровный круг диаметром метров десять.

Я спрыгнул с ящиков, не дожидаясь формального приглашения или команды. Куртка, натянутая на влажную рубаху, мешала движениям. Я снял ее одним резким движением и бросил к ногам Червина на помост, оставаясь в одной тонкой, промокшей от пота и натянутой, как барабанная кожа, рубахе.

Костя с другой стороны круга тоже неспешно скинул свою телогрейку, оставшись в простой серой косоворотке, которая обтягивала мощный торс. Его мышцы не были такими рельефными и выпуклыми, как мои, высушенные отсутствием нормальной еды, но в них чувствовалась сила, выкованная в реальных драках.

Он медленно, размеренно потянул шею из стороны в сторону, разминая связки, его взгляд был спокоен, сосредоточен и абсолютно пуст. Ни тени презрения, ни злобы, ни азарта. Просто профессионал, выполняющий конкретную, понятную задачу: нейтрализовать угрозу и доказать точку зрения своего босса.

Червин, оставшись на возвышении, посмотрел на нас обоих по очереди, потом перевел свой тяжелый взгляд на замолкшую толпу. Его голос, низкий и густой, гулко прокатился под закопченными сводами склада:

— Бой до потери сознания, явной неспособности продолжать или добровольного признания поражения. Никакого смертоубийства. Никакого оружия — только руки, ноги и собственная сила. Вмешательство третьих лиц карается немедленно. Вопросы есть?

Костя молча кивнул, приняв низкую, устойчивую классическую боевую стойку. И запустил интенсивную циркуляцию энергии по своим мощным Венам, готовясь к резкому усилению скорости и силы.

Я просто встал прямо, расслабив плечи, опустив руки свободно вдоль тела. Моя стойка не была боевой в общепринятом смысле. Просто позиция готовности ко всему сразу — к атаке, к защите, к стремительному перемещению.

Червин выдержал долгую, тягучую паузу, убедившись, что все внимание в ледяном помещении приковано к нам двоим в этом пыльном круге.

— Начинайте.

Слово еще висело в ледяном воздухе склада, а Костя уже начал движение в мою сторону. Вот только и я в этот момент оттолкнулся от бетонного пола всей стопой, выбросив себя вперед.

Пол под моей ногой не треснул, но глухой, плотный звук удара отозвался по всему складу, заглушив на секунду остальные шумы. Не изящный бросок, не финт, не техничный боевой прием.

Это было прямое, примитивное ускорение, какое бывает у разъяренного зверя, решившего сбить добычу с ног одним мощным толчком.

Расстояние в три с половиной метра исчезло за долю секунды. Костя только успел инстинктивно поднять согнутые в локтях руки в классический блок перед лицом и грудью, его Вены вспыхнули, пытаясь создать локальное усиление защиты.

Я врезался в него левым плечом, всем весом и инерцией разогнанного тела, целясь в центр его массы, чуть ниже грудины, параллельно использовав прием, которому научился после достижения начальной стадии Плоти Духа.

В каком-то смысле это было похоже на то, как использовала Дух Фая, швыряя в меня снаряды из энергии. Я до сих пор не мог выпускать Дух из тела, но мог направить поток Духа к точке соприкосновения с целью, чтобы в момент удара через непосредственный плотный контакт передать энергию этой волны в тело противника.

Раздался сочный звук удара. Я почувствовал, как его защита дрогнула, треснула по невидимым швам и рассыпалась под моим напором. Следом был пробит физический блок.

Его ноги оторвались от пола, и он полетел назад — беспомощно и некрасиво, как тряпичная кукла. Пролетел над головами ошеломленных, застывших зрителей и врезался в грубую, неоштукатуренную стену из темного кирпича в двадцати метрах от меня.

Кирпичная пыль и мелкие осколки раствора посыпались сверху.

Тишина.

Глава 6

Я медленно выпрямился, развернулся к толпе, к помосту, к бледному, застывшему лицу Ратникова и к каменному лицу Червина, на котором теперь отражалась едва сдерживаемая гримаса торжества.

Рубаха на мне висела лохмотьями: ткань порвалась в клочья от чудовищного напряжения мышц при толчке и ударе, полностью оголив спину и плечи. А я чувствовал, как по всему телу, от кончиков пальцев ног до макушки, разливается приятное, глубокое, ровное тепло.

Энергия, сконцентрированная и вплетенная в саму плоть, пела тихой, но мощной нотой. Начальная стадия Плоти Духа — это было не просто увеличение силы или выносливости. Как и в случае с Кровью, это было приспособлением мышц к Духу.

Уже сейчас движение и удержание Духа в них было так же естественно, как дыхание. Никакие Вены, даже пиковые, даже на самой грани Сердца, не могли сравниться с этой цельностью, с этой внутренней связью энергии и тела.

Я не был уверен, что смог бы так же легко одолеть кого-то, кто уже сформировал полноценное Сердце Духа — этот качественный скачок давал колоссальные преимущества в скорости ментальной реакции, в тонком контроле.

Но против Вен, даже самых развитых, я теперь был неодолимой стеной.

Однако одной демонстрации грубой силы мало. Я помнил слова Червина. Нужно было не просто победить. Нужно завоевать. Превратить шок в признание, в уважение, а в идеале — в лояльность. Нужно было дать им причину связать свою судьбу с Червиным через меня.

Я поднял правую руку, сжатую в кулак, как символ сплоченности, привлекая общее внимание. Голос прозвучал негромко, но четко:

— Ну что, достоин я внимания и помощи главы Червонной Руки?

Специально сделал ударение на последних словах. Не «моего отца». Не «Ивана Петровича». «Главы Червонной Руки». Чтобы жестко и недвусмысленно связать демонстрацию моей силы с его формальным положением, с его властью.

Чтобы показать каждому в этом зале, что я — его продолжение, которое горой стоит за старого лидера банды и будет поддерживать и впредь.

Тишина продержалась еще несколько секунд. Люди переваривали увиденное. Быстрый, сокрушительный, почти оскорбительный в своей простоте разгром сильного бойца каким-то юнцом нужно было осмыслить.

Первым тишину нарушил не крик, а хриплый, раскатистый смех. Он шел из дальних рядов — оттуда, где плотным строем стояла старая гвардия Червина. Все головы, как по команде, повернулись на этот звук.

Старый стоял, откинув голову, и смеялся с искренним, почти мальчишеским весельем. Потом резко перестал, выпрямился и поднял свой тяжелый кулак вверх — высоко, чтобы все видели.

— Да! — крикнул он одним коротким, мощным, как выстрел, выдохом. — Без всяких сомнений! Достоин и еще как!

И будто плотина прорвалась. Со стороны группы старой гвардии поднялся громовой, единодушный, организованный рев. Они выкрикивали слова одобрения, потрясали кулаками, начинали стучать тяжелыми ботинками и сапогами по бетонному полу, хлопать в ладоши.

Глаза горели не просто формальным одобрением. В них светилась нескрываемая гордость и радость от того, что их сторона, их вожак, только что выиграл важнейшую битву в этой затяжной войне.

Думаю, они видели в моей мгновенной победе неоспоримое подтверждение своей правоты, своего выбора остаться с Червиным. Он еще мог давать банде таких бойцов, его кровь могла. Значит, с ним было будущее. И они, верные ему, получат свою долю в этом будущем.

Вслед за ними, уже не так мощно, но довольно уверенно, начали поднимать руки и другие члены банды. Те, кто раньше придерживался нейтральной позиции, тоже не могли не быть впечатлены увиденным.

Тем не менее, так как немалая часть присутствующих была со стороны Ратникова, одобрение я получил в лучшем случае от половины бойцов Руки, может чуть больше. Впрочем, даже это совсем неплохо.

Постепенно гул одобрения стих, уступая место напряженному, молчаливому вниманию, которое теперь было сосредоточено на Ратникове. Я видел, как его пальцы, спрятанные в карманах дорогих шерстяных брюк, сжались, оттягивая ткань, прежде чем он заставил их расслабиться.

Он проиграл этот раунд, и все это понимали. Но, как говорил Звездный, грамотно проиграть — значит, наполовину победить. И Ратников, похоже, знал этот принцип.

Его улыбка, когда она появилась, была достаточно широкой, чтобы казаться искренней, и достаточно жесткой у уголков губ, чтобы не выглядеть подобострастной.

— Что ж, поздравляю, Иван Петрович. Искренне. Найти сына после стольких лет… это чудо. И поздравляю тебя… — он сделал паузу, вопросительно посмотрев на меня.

— Александр, — произнес я.

— Поздравляю тебя Александр, — продолжил тот, — Впечатляющая демонстрация. Пиковая стадия Вен — это, видимо, еще скромная оценка. Добро пожаловать в семью Червонной Руки. Как сыну нашего главы, тебе, несомненно, здесь рады.

Он говорил правильные слова, но мне была очевидна скрытая в них фальшь.

— И я искренне надеюсь, — продолжил он, — что ты проживешь достаточно долго и достойно, чтобы когда-нибудь принять пост своего отца. Наша жизнь, увы, редко дает такую возможность. Но с такой силой… у тебя есть шансы.

Практически неприкрытая угроза повисла в воздухе.

Мне хотелось ответить. Хотелось врезать ему так же прямо и грубо, как врезал его бойцу. Сказать что-нибудь вроде «не беспокойся, переживу» или «спасибо за заботу, приму к сведению».

Но холодная сторона моего сознания тут же наложила вето. Одно дело — победить в обычной драке. И совсем другое — бросать открытый вызов человеку, который уже обладал полноценным Сердцем Духа и контролировал большую часть банды.

Я не знал его реальных возможностей. Не знал, на что способны его люди. Сейчас, при всей банде, он ничего не мог сделать. Но позже — в темном переулке, на пустынном складе, при «несчастном случае» во время задания…

Показывать, что считаю его угрозу несерьезной, было глупо и самонадеянно. Показывать, что я его боюсь, и вовсе смерти подобно: это разрушило бы мой авторитет, который только-только начал строиться. Молчание было единственной сильной позицией. Пусть сам гадает, что за этим стоит: уверенность, осторожность или презрение.

Я просто удержал его взгляд — не кивая, не улыбаясь, не отводя глаз. Мое лицо было таким же непроницаемым, как у Червина. Мышцы щек натурально застыли в бесстрастной маске.

Ратников выдержал паузу, ожидая ответа, которого не последовало. Кивнул — больше себе, чем кому-либо, — развернулся на каблуках и спрыгнул с постамента. Люди расступились перед ним, позволяя пройти к выходу, и его сторонники потянулись за ним гуськом, уводя с собой и того самого Костю, которого к этому времени уже подняли и, поддерживая под руки, почти понесли прочь. Лицо Кости было серым от боли и унижения.

И как только массивная металлическая дверь на улицу с глухим стуком захлопнулась за последним из ушедших, напряжение, будто натянутая струна, лопнуло. Меня тут же окружили плотным кольцом.

Первым подскочил Гришка Его лицо сияло так, будто он только что сорвал величайший в жизни куш.

— Видал! Видал, а?! Я же говорил всем, я же чуял! Пушечное ядро, ей-богу!

За ним подошли другие. Суровые, покрытые шрамами мужчины и пара таких же жестких, с колючим взглядом женщин. Они хлопали меня по плечам и спине. Их руки были тяжелыми, мозолистыми, некоторые — с отсутствующими фалангами пальцев.

— Молодец, пацан! — прохрипел мужчина с седыми висками и носом, переломанным в нескольких местах, отчего он напоминал горную тропинку. — Никаких подкатов, никаких уворотиков. В лоб! Это по-нашему!

— Отца кровь, сразу видно! — добавил другой, коренастый, с бычьей шеей. — Иван Петрович всегда шел напролом. Коли стена — значит, проломить!

— Чистая работа, — кивнула та самая женщина на средней стадии Сердца.

Я стоял среди них, и первым чувством было острое, почти физическое смущение, смешанное с настороженностью. Не привычен я к такому: к похвале, к шумному одобрению, к тому, что тебя хлопают по спине не с целью сбить с ног или унизить.

Каждый шлепок по плечу заставлял инстинктивно напрягаться, ловить момент для контратаки, искать скрытый удар в этой кажущейся дружелюбности. Но ударов не было. Не было и скрытых колкостей, только грубые, но искренние ухмылки, сверкающие от азарта глаза и слова, высказанные откровенно — без лести и двойного дна.

И я постепенно начал понимать. Это был не просто шум, а ритуал. Часть моего принятия в стаю.

Они признали мою силу в бою, а теперь признавали меня своим. Они платили одобрением за уважение, заработанное в драке. Отвергать его, стесняться или вести себя высокомерно — значило бы оскорбить их простой кодекс.

Я заставил себя расслабить плечи, расправить спину. Кивнул в ответ на похвалы, попытался растянуть губы в подобие улыбки. Сначала это было натянуто, неестественно, мышцы лица будто одеревенели.

— Спасибо, — сказал на очередной комплимент о «правильной крови».

Голос прозвучал чуть хрипло, я прочистил горло.

— Не за что, сынок, — отозвался седеющий боец. — Сила есть — надо хвалить. Ты лучше скажи, ты какой техникой для такого мощного выхода пользовался?

Вопрос оказался неожиданным, и я на секунду снова напрягся, но затем посмотрел в его глаза и не увидел там ни капли корысти или злого умысла. Только искреннее любопытство.

Покачал в ответ головой.

— Не знаю, честно. Никаких специальных техник не учил. Так получается само.

Это была полуправда, обернутая в честное непонимание. Но она звучала правдоподобно, а этого было достаточно, особенно с учетом того, что я уже утвердил себя как уникума, достигшего пика Вен в восемнадцать.

Седеющий боец хмыкнул, почесал щетинистую щеку.

— Что и говорить, талант.

— А сколько тебе, парень, лет-то? — перебила женщина на средней стадии Сердца, ее голос был низким и хрипловатым от курения. — Восемнадцать? На вид меньше, а сила — как у тридцатилетнего быка.

— Да, — кивнул я. По паспорту у меня был день рождения десятого ноября. — Месяц назад исполнилось.

В толпе пробежал новый одобрительный гул, теперь уже с оттенком удивления.

— В восемнадцать такую мощь иметь… — покачал головой коренастый боец. — Иван Петрович, я смотрю, ты не только руку, но и гены крепкие в свое время оставил!

Этот комментарий вызвал новый взрыв смеха, уже более раскрепощенного. И от этого смеха, от этих шуток, бесхитростных, но очень конкретных вопросов («А где конкретно тренировался? В лесу? Один?», «Боксом занимался когда?», «Хорошие мышцы, но тощий ты. Пойдешь с нами пожрать чего-нибудь?») что-то во мне дрогнуло и начало таять.

Натянутая, неестественная улыбка вдруг стала настоящей, легкой. Я почувствовал, как скованность и вечная готовность к удару уходят, уступая место чему-то теплому и совершенно незнакомому.

Это было принятие. Не полное, не безоговорочное. Общая угроза никуда не делась, и после одного боя я не стану частью их стаи. Но здесь, в этом плотном кругу я был почти своим. Волчонком, который не забился в угол, а вышел и доказал право стоять рядом со старыми волками. Показал клыки.

Я засмеялся в ответ на очередную шутку про «отцовскую скупость», которая, мол, только на сына не распространилась, раз такие ресурсы вбухал. Продолжил линию уклончивых, но правдоподобных объяснений, подкрепляя их деталями жизни в деревне, охотой в лесу.

И видел, как Червин, все еще стоя на ящиках, наблюдал за этой сценой, не вмешиваясь. На его каменном лице отражалось подобие улыбки. Удовлетворенной и, возможно, слегка уставшей. Первая, самая опасная битва за мое место в банде была выиграна.

Шумные разговоры продолжались еще несколько минут, пока не раздался пронзительный свист, перекрывший весь гомон. Все обернулись на источник.

Червин. Убрав ото рта руку, через пальцы которой только что свистел, он махнул мне рукой.

— Ко мне. Сейчас.

Его тон был ровным, но не терпящим возражений. Снова я почувствовал резкое отторжение такой манеры распоряжаться мной, но, подумав, решил отложить подобные мысли. Это не особо коробило и ни на что, по сути, не влияло, так что я был не против потерпеть.

Кивнул окружающим, извиняясь без слов, и двинулся к постаменту. Они расступались, давая дорогу.

— Всё, разойдись, — бросил Червин толпе, но уже менее жестко. — Зрелищная часть закончена. Завтра вечером в «Мишке» всем быть к восьми. Устроим праздник в честь моего блудного сына. Я проставляюсь. А сейчас у меня с ним дела личные.

В толпе пробежал одобрительный, уже более расслабленный гул. Кто-то крикнул «Ура, Иван Петрович!», кто-то свистнул, люди начали расходиться, сбиваясь в небольшие группы и оживленно обсуждая только что увиденное, споря о деталях удара и предвкушая завтрашнюю гулянку.

Я надел куртку и подождал, пока Червин, слегка пригнувшись для баланса, спустится с неустойчивой конструкции из ящиков, и мы вместе направились к выходу, минуя группки еще не разошедшихся бойцов. Они кивали нам, уважительно расступаясь.

Мы вышли на морозный воздух. Червин, не говоря ни слова, свернул в узкий темный проулок между двумя высокими кирпичными складами, остановился, обернулся ко мне, упершись спиной в грубую кирпичную кладку.

Его лицо смягчилось, морщины вокруг глаз стали чуть глубже.

— Не ожидал, — сказал он просто, без предисловий. — Честное слово. Думал, справишься, покажешь класс. Но чтобы так… Это было мощное заявление, Александр. Громкое и наглое. И они его услышали. Все.

Он похлопал меня по плечу единственной левой рукой, и этот жест был уже не публичным, рассчитанным на зрителей, а почти отеческим — коротким и твердым.

— Прогресс за месяц невероятный. Явно не на одной удаче. Пилюли сработали, как ты и предсказывал.

Я кивнул, принимая похвалу, но не задерживаясь на ней, не давая ей размягчить концентрацию. Похвала была приятна, она грела изнутри, но это не цель. Цель была впереди.

— Спасибо, — сказал, смотря прямо на него. — Без вашей помощи такого рывка бы не было. А что дальше? Теперь, когда я ваш официальный «сын» и вся банда это видела и слышала… Какие планы? Что от меня ждут, кроме демонстрации силы на сходках?

Червин прищурился, изучая мое лицо, вглядываясь в глаза. Потом медленно выдохнул. Из его рта вырвалось густое, белое облачко пара, повисшее между нами.

— Планы… — он произнес слово с оттяжкой. — Теперь ты объявленный, пусть и между строк, наследник. Значит, статус обязывает. Сидеть в моей квартире и ждать, пока пилюли принесут, уже не выйдет. Я буду посылать тебя с людьми на разные задания. Нужно, чтобы вся банда видела и понимала: ты не просто талантливый дикарь из леса. Ты можешь руководить маленькой группой, можешь действовать по обстановке, можешь приносить реальную пользу общему кошельку. И можешь побеждать не только в честном, предсказуемом бою один на один.

Он смотрел на меня, ожидая реакции. И мне было что сказать.

— Противозаконность сама по себе меня не смущает, — пожал плечами. — Я давно понял, в каком мире живу. И не собираюсь осуждать тебя или банду за то, чем вы занимаетесь, чтобы выжить и удержать то, что имеете. Но я сразу ставлю условие: участвовать напрямую в том, от чего пострадают невинные люди, не буду. Не буду бить тех, кто не может дать сдачи и не представляет угрозы. Не буду пугать и тем более причинять вред тем, кто не нападает на меня. Не буду грабить тех, кто и так еле концы с концами сводит, у кого отнимать нечего, кроме последней краюхи. Если задание подразумевает такое, я откажусь. Без обсуждений.

Червин поморщился, его губы сложились в недовольную жесткую складку. Он провел ладонью по щетине на лице — звук был похож на шелест наждачной бумаги.

— Сложно это, парень. В нашем деле грань тонкая. Иногда нужно припугнуть, показать, что ты серьезен. Иногда долг выбивают с кровью и болью. Не всегда получается быть белым и пушистым. Тебе придется это принять.

— Я понимаю тонкости, — не отступал я, держа его взгляд. — Но я вижу разницу между демонстративной угрозой и реальным нанесением вреда. И, уверен, увижу разницу между теми, кто сознательно влез в долги перед бандой, зная правила игры, и теми, кто просто оказался жертвой обстоятельств. Первые сами виноваты, и припугнуть их еще куда ни шло. Вторые… честно говоря, мне в принципе не нравится мысль о том, что у банды в должниках есть такие люди. Если вы попытаетесь как-то заставить меня причинять таким людям вред, то я уйду и мы больше никогда не увидимся, как бы это ни усложнило мою дальнейшую жизнь. Это если говорить о выбивании долгов. В плане любых других заданий, которые вы собирались мне давать, уверен, сможете понять, где для меня пролегает грань.

Червин тяжело вздохнул, посмотрел куда-то поверх моей головы. Потом кивнул.

— Ладно. Принимается. Потому что вижу: не переубедить. В первое время, пока ты входишь в курс дел, я смогу подбирать тебе работу… относительно чистую, так сказать. А там… посмотрим, как пойдет. Но слово даю — не стану совать тебя в заведомо грязные дела. И постараюсь предупреждать, если в задании будут какие-то скользкие моменты. Договорились?

— Договорились, — ответил я, вложив в это слово искреннюю благодарность.

Он мог бы настоять, мог бы надавить авторитетом, но пошел на уступку. Ради долга перед Федором Семеновичем? Ради того, чтобы не потерять только что обретенного сильного, но принципиального бойца? Неважно. Прагматичный расчет или что-то еще — результат был таким, как нужно мне, и я это ценил.

Я сделал небольшую паузу, давая той договоренности улечься, и перешел к следующему, не менее важному вопросу. Он мог все испортить, но его нельзя было не задать.

— Еще кое-что. Есть в городе какие-то особые указания по содержанию животных?

Червин нахмурился, явно не поняв смысла.

— Животных? Каких именно? Собак? Кошек? Если не кусают за ноги важных господ, не разносят заразу и не гадят прямо под пороги контор — всем глубоко плевать.

— Не таких животных, — уточнил я. — Зверя. Из чащи.

Лицо Червина изменилось мгновенно. Вся расслабленность, вся доля отцовской снисходительности исчезла.

— Зверя? Какого Зверя? Ты о чем? О том, что на пилюли идет?

— О волке. Не совсем обычном. Долгая история, но у меня сейчас есть питомец — волчонок. Он там, в лесу, недалеко от города. Я хочу иметь возможность провести его в город, и на это, скорее всего, нужны будут какие-то документы. Ну, наверное.

— Волк… Взрослый?

— Нет. Подросток. Детеныш. Но растет быстро, да.

— Проклятье. Послушай, Александр. Звери, даже молодые — это всегда угроза, ты должен это понимать. Если его увидят или тем более он что-то учудит, если поднимется паника, если хоть одна важная шишка пожалуется… Даже моего влияния, даже всей Червонной Руки может не хватить, чтобы прикрыть такую историю. Особенно если Ратников узнает и решит использовать это против нас.

Он помолчал, обдумывая.

— Но… я узнаю. Обещаю, узнаю. Может, можно оформить как-то… как сторожевого или охотничьего зверя. У некоторых ошалевших дворян такое в усадьбах бывает, слышал. Но это риск. И денег, и связей потребует немало.

— Я понимаю уровень риска, — сказал я. — И не требую чуда сразу. Но мне нужно знать, есть ли вообще такая возможность в принципе. Чтобы понимать, к чему готовиться.

— Узнаю, — пообещал Червин, и в его тоне слышалось, что он не отмахнется, не забудет, а действительно постарается прощупать почву. — Но не жди быстрого ответа. И ради всего святого, не делай ничего глупого, пока я не скажу, что можно. Не пытайся тайком протащить его в город ночью. Это самоубийство.

— Понимаю, — кивнул в ответ. Сейчас это было все, что я мог получить, и это даже больше, чем я ожидал. — И еще одна, последняя просьба на сегодня. Мне нужно покинуть город. На пару дней, не больше.

Червин взглянул на меня с новым подозрением.

— Зачем?

— В лес. К тому самому волку. Проведать, убедиться, что жив, здоров, не натворил бед. Я его уже почти полтора месяца не видел.

Червин колебался, но недолго.

— Ладно. Понимаю. Но только после завтрашнего праздника. Не раньше. Ты должен на нем быть. Если ты сейчас сбежишь в лес, я буду выглядеть полным идиотом. Появишься, выпьешь с людьми, дашь им еще раз себя рассмотреть в неформальной обстановке, послушаешь их байки, покажешь, что ты свой. Это тоже часть игры, Саша. Не менее важная, чем драка.

Я кивнул.

— Хорошо. После праздника.

— Договорились. — Он хлопнул меня по плечу снова, на этот раз сигнализируя, что разговор окончен. — А теперь иди, приведи себя в порядок. Рубаху новую найди, нормальную, не эти лохмотья. Я отправлю на квартиру человека с деньгами — возьми, купи себе чего-нибудь. Завтра вечером, к восьми, жду в том трактире, где проходили бои. «Косолапый Мишка». Не опаздывай.

Глава 7

Расставшись с главой Руки в проулке, я постоял минуту, наблюдая, как его фигура растворяется в сгущающихся сумерках. Потом повернул не в сторону его квартиры, а по знакомым, уже плотно заснеженным улочкам в сторону того района, где снимал свою квартиру Пудов.

Сам Пудов, который, как я видел, ушел вместе со всеми, когда Червин сказал мне остаться, открыл дверь почти сразу. Он еще даже не успел раздеться. Увидев меня, довольно улыбнулся и широким жестом пригласил внутрь.

— Милости просим! Ты чего тут, Саша? Я думал, ты с отцом-то своим, с самим Червиным, будешь великие дела вершить, планы строить!

Он захлопнул дверь, прошел на кухню, я пошел следом.

— Нужно поговорить. Пока не разбежались.

— О чем разговор, всегда рад — хоть ночью буди! — Гриша уселся на край дивана. Его глаза блестели от возбуждения. — После такого-то представления! Да они все там до сих пор языками чешут! Костя-то, слышал я, очнулся, но встать не может — ребра, говорят, все пошли трещинами, дышать больно.

Я дал ему выплеснуть эмоции. Его радость была искренней, неподдельной. И это приятно — иметь в городе еще одного человека, помимо Червина, который за меня по-настоящему болел.

— Как и говорил, я не собираюсь бросать бои.

Его глаза сузились до хитрых щелочек.

— Все-таки да? Серьезно? Не передумал за этот месяц? Новоиспеченный сын Червина не будет командовать бандой?

— Буду и командовать, когда надо. Но бои — это отдельно. Деньги мне теперь, может, и не так критичны. Но живой опыт боя против самых разных стилей, против хитрости, против ярости, против холодного расчета… это нужно. Чтобы не заржаветь, чтобы всегда помнить, что такое настоящий удар. Я продолжу драться. Регулярно. И я хочу, чтобы ты оставался моим агентом. Организовывал, договаривался, искал сильных и интересных соперников. Как и раньше. Только масштаб, возможно, изменится.

Лицо Пудова просияло еще ярче.

— Да без вопросов! Теперь-то все вообще по-другому пойдет! Раньше ты был темной лошадкой, перспективным, но никому не известным пацаном из глуши. А теперь… теперь ты Александр Червин! Законный сын самого Ивана Петровича! И сила у тебя — все видели своими глазами!

Он говорил быстро, захлебываясь, с горящими глазами, жестикулируя короткими, рублеными движениями.

— Мы сможем спокойно замахиваться на турниры даже не только в Мильске! Может, даже морозовские заинтересуются, если слухи дойдут! Ставки будут в разы, в десятки раз больше! И публика другая пойдет. Может… — он невольно понизил голос до шепота, хотя, кроме нас, в комнате никого не было, — может, даже удастся привлечь внимание кого-нибудь из дворян! Они иногда любят такие кровавые зрелища инкогнито посещать.

При упоминании дворян внутри все сжалось. Сознательно привлекать внимание клана Топтыгиных совершенно не хотелось.

Светская публика — это одно. Но Топтыгины лично, их внимание… это было, как нарочно играть с огнем в пороховом погребе. Одно неверное движение — и весь мой карточный домик безопасности рухнет.

Но Гриша был прав в одном. Теперь, с новым, громким статусом сына Червина, мне не удастся оставаться в тени. «Александр Червин» волей-неволей станет публичной фигурой в определенных кругах городского подполья и среди знающих людей.

Скрываться, как я делал раньше, не получится. Так что нужно было не бежать от этого внимания, а учиться создавать нужный образ и контролировать утечки информации.

— Слушай, Гриша, — мой голос, ровный и негромкий, заставил его замолчать на полуслове, — вот что важно. Я хочу, чтобы ты как можно меньше, в идеале — никогда, не упоминал и не использовал в разговорах, в бумагах, в слухах мою старую фамилию. Пламенев. Забудь ее.

Он нахмурился: наверняка его бойкий, изворотливый ум тут же начал искать подвох, скрытый смысл, выгоду или опасность.

— Пламенев? — переспросил он. — А какая, собственно, разница? Теперь ты же по легенде Червин. Все так и считают.

— Да, — согласился я, не отводя взгляда. — Но эту легенду нужно старательно поддерживать. Чем меньше лишних деталей, тем крепче она будет. Я хочу, чтобы на ринге, в договорах, в анонсах и в сплетнях меня объявляли и знали либо как Александра Червина, либо просто как «Огонька». Кличка уже прилипла, народ ее запомнил, она простая. Пусть так и будет. Фамилию Пламенев не используй. Вообще. Как будто ее никогда и не было. Если кто спросит, скажешь, что это было давно, неважно и вообще неправда. Понятно?

Гришка почесал затылок, все еще не понимая до конца причин, но уже принимая новые правила игры как данность. Для него это был просто каприз — странный, но не смертельный.

— Ну… если для тебя это принципиально — конечно. Не проблема. Александр Червин — звучит солидно, весомо, отцовскую фамилию чтишь, все правильно, уважительно. А Огонек — для своих, для тех, кто в теме давно. Ладно, договорились. Буду следить за языком. В анонсах, в договоренностях — только Александр Червин или Огонек. Фамилию Пламенев вычеркиваем.

Он посмотрел на меня внимательнее, и в его маленьких, хитрых глазах мелькнуло что-то вроде догадки, что за этим стоит что-то большее. Но он был прагматиком и понимал, что лезть в чужие дела себе дороже.

Ему дали конкретную задачу — он ее выполнит. А остальное его не касалось, если только они не начинало мешать общему заработку или не угрожали лично ему.

— Спасибо, — сказал я и поднялся со скрипящего стула. — Держи меня в курсе, как только что-то нарисуется. Неважно, насколько мелкое или крупное. Я хочу знать все варианты. И насчет Топтыгиных… Будь предельно осторожен. Не связывайся с ними, если это не будет обязательным.

Пудов хмыкнул, но кивнул с пониманием.

— Понял, шеф. Условия принял. Будем аккуратны, не полезем на рожон. Как что перспективное нащупаю — сразу к тебе: на квартиру к отцу или куда скажешь.

Я кивнул на прощание и вышел в темный коридор.

***

Трактир «Косолапый Мишка» встретил меня несколькими тяжелыми трактирными столами, сдвинутыми в один длинный монолит. Его застелили хоть и потертыми, но чисто выстиранными и даже выглаженными домоткаными скатертями.

А на них высились настоящие горы простой, но обильной еды, бочонки с темным домашним квасом и несколько глиняных кувшинов с вином — темным, густым, пахнущим забродившей вишней, дубом и чем-то терпким.

В углах подвала дымились и потрескивали углями три большие железные жаровни, отгоняя сырой, въевшийся холод камня и земли, а по стенам в старых кованых держателях горели лампы.

За столом, на широких скамьях и стульях сидели бойцы, которые были на складе. Я успел узнать за день, что есть еще около двадцати кандидатов — молодых, зеленых парней, которых еще не допустили к общему делу, и пока что их тренирует Старый.

Сам Старый сидел сейчас среди старой гвардии, недалеко от Червина, пил из глиняной кружки и со своим обычным, невозмутимо-спокойным видом наблюдал за происходящим, изредка обмениваясь короткими тихими репликами с соседями.

Во главе стола, на единственном солидном, пусть и потертом кресле с высокой деревянной спинкой, восседал сам Червин. Он выглядел менее напряженным, хотя не прекращал то и дело пристально наблюдать за всеми.

По правую руку от него сел я. По левую располагался Ратников. Эта рассадка была неслучайной и понятной каждому присутствующему без слов: законный наследник и сын — по правую руку, главный претендент на власть и возможный преемник — по левую.

Вино и квас разлили по кружкам, чаркам и простым глиняным стаканам. Червин не спеша поднялся, опираясь рукой о стол, и все посторонние разговоры, смешки, перешептывания стихли почти мгновенно. Он взял свою чарку из темного дерева — явно старую и ценную для него.

— Братья! Сестры! — его голос прокатился под низкими сводами. — Сегодняшнее застолье — не просто попойка после тяжелого дня. Сегодня — семейный праздник. Наша семья, наша Червонная Рука после долгих лет потерь и испытаний пополнилась. Моим сыном. Александром.

Десятки глаз — прищуренных, оценивающих, любопытствующих, дружелюбных, враждебных — уставились на меня. Я сидел, стараясь держать спину прямо, чувствуя, как жар от близкой жаровни смешивается с теплом от тел, сидящих рядом, и с внутренним напряжением, которое еще не отпустило.

— Он пришел ко мне не с протянутой рукой, — продолжал Червин, обводя взглядом сидящих. — Он пришел с силой, которую вы все собственными глазами видели вчера. С волей, которую не сломили ни сиротство, ни чужие руки. И с правдой в сердце, которая дороже любых клятв. За это, за его возвращение, я поднимаю первую чару. За Александра! За то, чтобы его путь в нашей большой, шумной семье был прямым, честным и славным! Пейте, братья!

Он осушил чарку одним махом, не моргнув, и поставил ее на стол с глухим стуком. И все за столом — и старая гвардия, сразу подхватившая клич, и те, кто держался пока нейтрально, и даже сторонники Ратникова, не желавшие выделяться открытым неповиновением, — подняли свои кружки и чарки.

Нестройное, но мощное «Ура!» и «За Александра!» сотрясло воздух. Передо мной стояла такая же, как у Червина, резная чарка, которую я поднял для тоста.

Жидкость была густой, почти черной, и пахла резко, терпко и сладко — совсем не так, как квас. Я никогда в жизни не пил ничего крепче того самого кваса и браги, что изредка гнали в деревне. Но отказываться или делать маленький глоток было нельзя. Неуважительно и несерьезно.

Поднял тяжелую чарку, почувствовал ее вес, кивнул сначала в сторону Червина, потом обвел взглядом собравшихся, поднес к губам и выпил залпом.

Вино ударило в нос, затем обожгло горло огненной, вяжущей дорогой, оставив после себя горьковато-сладкое, ягодное послевкусие и немедленную волну тепла, разлившегося по желудку. Я поставил пустую чарку на стол, стараясь не кашлять, и она тут же, почти мгновенно, снова наполнилась до краев тем же темным вином из кувшина в руках полового.

Едва я сел, поднялся один из старых, видавших виды бойцов: седовласый здоровяк с лицом, изрытым шрамами, по кличке Боров. Его хриплый бас не нуждался в усилии, чтобы заполнить подвал.

— За Ивана Петровича! — проревел он, поднимая огромную деревянную кружку. — За нашего атамана! За то, что не сломался после потери руки, за то, что нашел сына, плоть от плоти, и дал нам всем, старым псам, новую надежду, что наше дело, наша Рука будет жить и после нас! Пьем до дна!

И снова грохочущее «Ура!», и снова я должен был поднять чарку и пить. На этот раз вино показалось чуть менее жгучим, но тяжелее. Чарка снова опустела и снова была наполнена.

Потом тост, звонко стукнув ножом о свою кружку, произнесла Марина.

— За силу! За ту силу, что нас всех здесь объединяет и не дает разбежаться по углам! И за новую силу, что сегодня влилась в наши ряды! Чтобы наши враги, внешние и внутренние, почуяли ее и затрепетали! За силу!

И опять все пили, и я пил. Тепло от вина растекалось уже по всему телу приятной, расслабляющей волной.

Тосты следовали один за другим. В основном они звучали за Червина и за меня.

«За здоровье молодого бойца!», «Чтобы враги лопались от злости!», «За верность семье и делу!». Каждый тост встречался гулом одобрения и каждый означал новую чарку для меня.

Иногда кто-то из явных сторонников Ратникова, сидевших в дальнем конце стола, поднимал свою кружку и кричал что-то уклончивое, но с подтекстом: «За здравый смысл и трезвый расчет в нашем общем деле!» или «За всех, кто ведет Руку вперед — к прибыли и порядку!». Эти тосты встречало сдержанное, вежливое поддакивание, но всеобщего энтузиазма они не вызывали.

Сам Ратников на такие тосты лишь слегка, изящным движением приподнимал свою серебряную чарку, делал крошечный, символический глоток и ставил ее обратно на стол. Его ухоженное бледное лицо сохраняло вежливую, отстраненную улыбку. Все, включая его, понимали: сегодня не его день. Сегодня триумфаторы, центры внимания — Червин и его неожиданно свалившийся с неба «волчонок».

Я сидел, стараясь сохранять внешнюю собранность, и поначалу у меня получалось неплохо. Кивал в ответ на обращенные ко мне взгляды, пытался улыбаться естественно, благодарил за добрые слова короткими «спасибо».

Скованность и настороженность первых минут понемногу таяли под напором этих простых, грубоватых, но искренних выражений одобрения от старых, видавших виды бойцов.

Но была и проблема. Алкоголь.

Мое тело, прошедшее через пик Крови Духа и начавшее медленную, трудную переплавку на уровне Плоти, было невероятно выносливым. Крепкое вино организм перерабатывал и обезвреживал.

Однако это не означало, что такая переработка шла с той же скоростью, с какой я пил. К тому же у меня не было ни привычки, ни опыта, ни тренировки в этом деле.

После первой чарки чувствовалось лишь приятное внутреннее тепло и легкое головокружение. После пятой появилась ощутимая тяжесть в голове, будто надели тугую теплую шапку, и легкое замедление реакции. После десятой края поля зрения стали чуть мягче, расплывчатее, звуки громкого застолья — чуть приглушеннее и как бы обернутыми в вату, но при этом отдельные голоса, смешки, звон посуды выплывали наружу с неестественной ясностью.

Я продолжал пить. Чарки были не полными до самых краев и не очень большими, но их было слишком много. К тому моменту, как боец по кличке Боров, уже изрядно навеселе, снова поднялся и предложил выпить «за здоровье всех матерей, что рожают на свет таких вот крепких, как дуб, богатырей!», я уже смутно, отвлеченно прикинул, что во мне плещется, наверное, больше трех литров этого черного, тяжелого вина.

Мысли текли еще четко, логические цепочки не рвались, но появилась какая-то вязкость, тягучесть. Я осознавал, что нужно контролировать лицо, жесты, речь, не позволять языку заплетаться.

Но делать это, отдавать такие команды телу становилось все сложнее. Мои ответные улыбки на шутки становились шире. Слова благодарности выходили чуть громче, чем я планировал.

Тепло из желудка давно уже разлилось по всему телу, превратившись в приятную расслабляющую волну, против которой мои закаленные тренировками мышцы и закаленный болью и опасностью разум пока что могли лишь слабо, нехотя упираться.

Я видел, как Червин, сидящий рядом, наблюдал за мной краем глаза, почти не поворачивая головы. Он понимал, что происходит, наверняка знал эту дорогу сам и ничего не предпринимал, чтобы облегчить мое положение.

И я, хоть и с нарастающим внутренним удивлением от собственного незнакомого, плывущего состояния, понимал, что должен пройти и через это. Просто принять, пережить и не упасть лицом в сало.

Шум за длинным столом нарастал вместе с количеством выпитого. Грубый, раскатистый смех, гулкие хлопки ладонями по дубовой столешнице, грохот и звон случайно опрокидываемых пустых кружек.

Тосты давно сменились хвастливыми, перебивающими друг друга байками о прошлых подвигах, драках и аферах. Кто-то из старых бойцов, уже изрядно навеселе, ткнул в мою сторону толстым, кривым от старых переломов пальцем.

— А я тебе говорю, этот молодец — одно плечо, одно! — выкрикнул он, обращаясь ко всему столу. — И Костя, здоровенный дрын, улетел, будто пушинка!

— Да не плечом, балда, а всей грудью, корпусом взял! — перебил его другой, седой как лунь, размахивая в воздухе костью от окорока. — Я сбоку, с самого краю был, все видел как на ладони! Ка-а-ак даст, ка-а-ак двинет! Зверь, вот кто! Настоящий зверь, а не человек!

Эти воспоминания о вчерашнем разгроме, подогретые алкоголем, подливали в общее настроение задор и восторг. Вино лилось рекой, и первобытный, драчливый азарт, всегда тлеющий в подобных компаниях, начал прорываться наружу, ища выхода.

Один из бойцов, крепкий детина с явно не раз перебитым носом и мутными от хмеля глазами, вдруг с размаху грохнул своим огромным кулаком по столу, заставив зазвенеть посуду и подпрыгнуть ближайшие чарки.

— Чего уж там рассусоливать! — гаркнул он, обводя всех взглядом. — Раз такой праздник, раз такая диковинная сила среди нас объявилась — давайте зрелищ, черт возьми! Давайте кто хочет — позадираются, почестятся! Показательные бои! Разомнем кости после застолья, глянем, кто на что горазд!

Идею подхватили сразу несколько разгоряченных вином и обстановкой голов, особенно из более молодых и тех, кто был на средних стадиях Вен и вечно горел желанием показать себя, покрасоваться. Гул одобрения, смешанный с выкриками, покатился по столу, как волна.

И тут, неожиданно встряв в этот шум, в разговор вступил Ратников. Его голос прозвучал четко, перекрывая общий гомон, заставляя ближайших смолкнуть и прислушаться.

— А почему бы и нет? — сказал он, легонько вращая перед собой почти полную серебряную чарку. — И правда, весело будет. Зрелищно. Посмотрим, кто из наших парней чему научился. И наш новый, многообещающий член семьи… — его холодные глаза на секунду скользнули по мне, задерживаясь на лице, — наверняка не против еще раз показать класс в более… камерной обстановке. В учебных, так сказать, целях. Для общего развития.

Червин, сидевший рядом со мной, мгновенно напрягся всем телом. Но я к этому моменту чувствовал себя уже иначе, чем час назад. Тяжелая, густая, теплая волна хмеля давно уже смыла тревогу и расчет.

Голова гудела ровным, приятным низким гулом, будто наполненная теплой ватой. Тело было расслабленным, податливым, мышцы мягкими. Я помнил вчерашние слова Червина: нужно завоевывать авторитет, расположение. Не только одной сокрушительной, быстрой победой, но и готовностью быть своим в любой, даже самой неудобной и рискованной ситуации бандитского быта.

Отказаться сейчас, испугаться, сослаться на усталость или выпитое — значило отступить, показать себя пай-мальчиком, который боится испачкаться.

Поднял голову, чувствуя, как движение дается с легким запаздыванием, и, прежде чем Червин успел открыть рот, чтобы что-то сказать или запретить, кивнул в сторону кричавшего бойца и затем посмотрел прямо на Ратникова.

— Я не против, — мой голос прозвучал чуть громче и хриплее, чем обычно. — Раз народ хочет зрелищ, да еще таких… почему бы и нет? Разомнемся!

Глава 8

Мой голос прозвучал в наступившей на секунду тишине. Червин резко обернулся ко мне, и в его темных усталых глазах мелькнуло что-то сложное: вспышка досады, мгновенное предостережение и удивление одновременно. Но языки уже развязались, публика уже завелась, и отступать было поздно.

Ратников тут же, не дав паузе растянуться, обратился уже к Червину с вежливой улыбкой:

— Иван Петрович? Вы же не станете отказывать собственному сыну и всей нашей братии в таком невинном мужском развлечении? Тем более все в рамках праздника, под вашим присмотром. Просто дружеские спарринги, чтобы кровь разогнать.

Все взгляды — тяжелые, пьяные, любопытные — устремились на главу. Он сидел неподвижно несколько томительных секунд, желваки играли под кожей.

— Ладно, — буркнул он глухо, отхлебнув из своей чарки большой глоток. — Но только до первой крови. И кто драться не хочет — того не трогать, не подначивать. Понятно всем?!

— Конечно, Иван Петрович! — гаркнул тот самый детина с перебитым носом, уже вскакивая со скамьи. — Чисто для души, для интереса!

Часть банды в человек двадцать-двадцать пять, более трезвая или просто жаждущая действия, с грохотом отодвигая скамьи, стала перемещаться вниз, в подвал. Остальные, уже совсем размякшие или не интересующиеся дракой, остались наверху продолжать пир.

Червин тяжело поднялся, я последовал за ним, пошатываясь сильнее, чем хотелось бы. Ратников шел за нами. Мы спустились одними из последних.

В подвале теперь пахло не только пылью и потом, но и кислым перегаром, возбуждением, человеческим жаром.

Сначала на ринг полезли рядовые члены банды. Кто-то — просто для показухи, обмениваясь не слишком серьезными, широкими ударами, больше похожими на объятия. Кто-то — с явным, мстительным азартом, используя старые, полузабытые обиды как предлог, чтобы хорошенько, с чувством тряхнуть оппонента.

Бои были грубыми, не слишком техничными, но жаркими — сказывался алкоголь. Публика вокруг ревела, на лету делала ставки на монетки и даже на папиросы, подбадривала своих, освистывала осторожных.

Мы с Червиным и Ратниковым стояли немного в стороне от основной толпы, возле одного из деревянных столбов, поддерживающих канаты. Червин молчал, его взгляд был прикован к происходящей на площадке возне, но я кожей чувствовал, как он все время, не поворачивая головы, краем глаза следит за мной и за Ратниковым, стоящим в двух шагах.

Я продолжал пить. Не потому, что хотел, к сожалению. Почти после каждого боя победитель, а иногда и проигравший поднимали налитые пришедшими за нами половыми кружки или чарки, крича что-то вроде: «За Александра, за нового кровяка!». И мне, стоявшему на виду у всех, приходилось отвечать тем же, поднимая свою, вечно полную чарку.

Вино лилось внутрь, смешиваясь с уже выпитыми, создавая голове теплый, все сгущающийся туман. Я еще прочно держался на ногах, но мир вокруг начал качаться чуть заметнее, края объектов стали размытыми, а звуки доносились как будто из-под толщи воды.

И вот, после того как один из коренастых бойцов ударом в солнечное сплетение отправил своего соперника спотыкающейся кучей за канаты, на расчищенный настил поднялся новый человек.

Мужчина лет тридцати, не больше. Поджарый, с жилистыми длинными руками и внимательным взглядом серых глаз. Я привычно включил духовное зрение — через силу, несмотря на давящий хмель.

Его Вены горели внутри тела ровным, ярким, хорошо отлаженным светом — поздняя, развитая стадия, очень близкая к пику. Он не спеша обвел взглядом зал, как бы выбирая, и остановил его прямо на мне, стоявшем у каната.

— Александр! — крикнул он, и в его голосе не было открытого вызова или злобы. — Раз уж такой день выдался, и все так хотят на новую силу вблизи посмотреть, не откажешь в коротком спарринге? Чисто поздороваться, так сказать. Я, конечно, вряд ли потягаюсь с твоей вчерашней мощью, это факт. Но глянуть на твой стиль вблизи, без суеты, охота. Как на нового брата по цеху. Без обид, по-честному?

Тишина наступила не сразу, но нарастала быстро. Все, даже самые пьяные, поняли, на кого теперь направлен вызов и что он значит.

Хмель в голове зашумел вдруг тревожной нотой. Этот боец — его звали, кажется, Лев — не был из очевидных, ярких сторонников Ратникова, но точно я не знал.

Поздняя, стабильная стадия Вен. Даже во хмелю я был уверен в победе, просто не хотел выглядеть неуклюжим, медлительным пьяницей, который полагается только на грубую силу. Но отступать было нельзя.

Отставил чарку и сделал шаг вперед, к канатам.

— Давай, — сказал, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, но, как мне показалось, достаточно твердо, — поздороваемся. По-братски.

Я сделал еще шаг, собираясь уже перелезть через канат, но сильная, цепкая рука вдруг схватила меня за запястье и резко оттянула назад. Червин.

Он притянул меня к себе, его губы почти коснулись уха, и он прошептал тихо, отрывисто, но так, что каждое слово, словно гвоздь, врезалось сквозь алкогольный туман прямо в сознание:

— Смотри в оба. Тут что-то не так. Не лезь в лоб, как вчера. Играй, выматывай. И помни: тут все, до единого, смотрят. Каждый твой чих.

Руку тут же отпустил, и его пальцы оставили на запястье легкие, белые от давления полосы. Он понимал, что остановить меня уже не может, но попытался дать последнее, самое важное предостережение.

Я кивнул. Потом развернулся, оттолкнулся от столба и пошел к месту, где канат был чуть-чуть ниже.

Взобрался на скрипящий настил, чувствуя, как дерево прогибается под моим весом, выровнялся и повернулся лицом к поджарому, уже ждущему меня Льву.

Он уже занял низкую, собранную стойку, когда готов как к атаке, так и к защите. На его лице не было ни улыбки, ни усмешки, только сосредоточенное, холодное внимание. Публика вокруг замерла в напряженном ожидании. Даже гул стих, остался только треск факелов и мое собственное, чуть учащенное дыхание.

Сигнал к началу прозвучал. Не формальный свист или удар в колокол, а просто один из бойцов у края ринга, уже захмелевший, громко рявкнул: «Давай, чего уставились!»

Мой противник рванулся вперед сразу, без раскачки, без пробных выпадов. Его движения были быстрыми, отточенными: серия коротких, хлестких прямых и боковых ударов, усиленных ровными, мощными потоками Духа, текущими по его Венам.

Кулаки свистели в воздухе, целясь в голову, в корпус, по ребрам. Стандартная агрессивная тактика натиска, чтобы заставить противника отступать, зажать его в углу, лишить пространства для маневра.

Я отступил на шаг, позволив первому прямому удару пройти в сантиметре от моего носа, почувствовав ветерок от него. Второй удар, боковой в живот, отвел в сторону предплечьем.

Удар был твердым, ощутимым. Но для моего тела, уже начавшего переплавляться на уровне Плоти Духа, он не представлял угрозы.

Я продолжил отступать, уворачиваясь скользящими движениями корпуса и перенаправляя последующие удары предплечьями и ладонями. Мозг, несмотря на давящий винный туман, работал четко, пусть и с задержкой.

Противник был силен, техничен, дисциплинирован. Но не настолько силен или быстр, чтобы представлять для меня угрозу. Однако меня напрягало мелькающее глубоко в его серых глазах странное волнение. Почти тревога, которая была необъяснима для опытного, закаленного бойца, вышедшего на якобы «дружеский» спарринг.

Я помнил горячий шепот Червина у самого уха. «Смотри в оба». Я смотрел. Вглядывался. И сознательно не атаковал, не переходил в контратаку.

Это быстро стало заметно и зрителям, и самому противнику. Я лишь парировал, уклонялся, иногда намеренно подставлял под удар хорошо защищенное предплечье или плечо, чтобы проверить реальную силу его ударов.

Но сам ни разу не нанес ответного удара, даже обманного. Зрители, сначала ревущие и подбадривающие, начали терять интерес, разочаровываться. Азарт спадал.

— Да чего он ждет-то, мать его! — раздался чей-то хриплый недовольный голос с трибун. — Кончай миндальничать, Огонек! Дай ему в бубен, чтоб помнил!

— Да он его завалить может за удар! Видишь, тот его даже не беспокоит, удары глотает как кашу!

— Скукотища! Давай уже, заканчивай эту комедию! Не для того спускались!

Гул недовольства, пьяного раздражения нарастал, как ропот перед бурей. Мой противник, услышав эти выкрики, занервничал еще сильнее. Его точные удары стали чуть менее выверенными, более размашистыми, в них появилась суета.

Крупные капли пота выступили у него на лбу, сливаясь и скатываясь струйками по вискам. Он явно не ожидал и не планировал такого развития: чтобы я просто защищался, как каменная стена. Ему нужно было что-то другое. И это «что-то» явно выходило за рамки простого выигрыша в спарринге.

И в этот момент мой взгляд, скользя по толпе зевак, поймал в поле зрения Ратникова. Он стоял все там же, у края ринга, почти плечом к плечу с мрачным Червиным. Его лицо оставалось невозмутимой, вежливой маской, но глаза были прикованы не ко мне. Они смотрели прямо на моего противника, на Льва.

И в этом взгляде не было ни любопытства, ни азарта, ни даже доли эмоций. Был лишь спокойный, недвусмысленный властный сигнал. Как взгляд хозяина на слугу, который медлит с выполнением приказа.

И почти в тот же момент Лев резко изменил свой стиль боя.

Он перестал пытаться бить технично. Вместо этого, с низким, хриплым криком, больше похожим на стон, он бросился на меня, широко расставив руки, как будто пытался схватить в медвежьи, удушающие объятия.

Грубая, почти примитивная попытка захвата, которая не имела ни малейшего тактического смысла против более сильного и более быстрого противника, да еще и в открытом пространстве ринга. Но это был не просто глупый захват.

Инстинктивно я усилил концентрацию духовного зрения до предела, пробиваясь сквозь хмельную пелену. В теле противника ярче всего — аномально ярко! — горела его правая рука. Вернее, даже не вся рука, а именно сжатая в кулак ладонь.

Там энергия Вен была сконцентрирована до болезненного, ядовито-яркого узла, будто вся его мощь собрана в одну точку. И в центре этого светящегося узла, уже в реальном мире, я заметил тонкую металлическую иглу, зажатую в выемке между указательным и средним пальцами.

Он не пытался поймать или обездвижить меня. Он пытался любой ценой подойти вплотную и всадить эту иглу.

Куда угодно. В шею, в руку, в открытый бок, в бедро. Неважно. Цель была не победить в честном бою. Цель была уколоть. Это была уже не драка. Это было покушение.

Все внутри сжалось в тугой, готовый к взрыву ком. Я не стал отскакивать назад, что было бы логично. Наоборот, резко шагнул навстречу его броску, сокращая дистанцию быстрее, чем он рассчитывал.

Моя левая рука проскочила под его разведенную для объятий правую руку и вцепилась ему в запястье, большой палец вдавился в середину ладони, чтобы он точно не смог пошевелить иглой.

Раздался тихий, но отчетливый хрустящий звук — как ломается сухая ветка. Кости запястья не выдержали давления. Противник коротко и высоко ахнул от пронзительной боли, его пальцы рефлекторно разжались.

Тонкая, почти невидимая игла, блеснув в свете ламп тусклым серебристым бликом, выпала на настил ринга и закатилась в щель между досками.

Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть на весь зал, что бой окончен, но слова застряли в горле, не успев родиться.

Потому что противник не пытался вырваться или сдаться. Его взгляд, стеклянный и безумный, уставился куда-то за мою спину. Я не видел, но был готов спорить, что снова прямо на Ратникова.

И затем он сделал странное, неестественное движение: втянул в себя воздух полной грудью, раздувая щеки и напрягая горло, будто собираясь дунуть мне в лицо.

Не было времени думать, взвешивать, выбирать точный прием. Не было времени на рассчитанный, обездвиживающий удар. Был только древний, животный инстинкт самосохранения. Угроза должна была быть нейтрализована сейчас. Немедленно.

Моя свободная правая рука сама рванулась вперед. Я не целился в челюсть специально. Просто вложил в удар всю силу, которая была в распоряжении моего тела в этот миг, помноженную на внезапную хмельную ярость от осознания предательства и подлости. Удар, короткий и страшный, пришелся ему точно в губы.

Был глухой, сочный костный хруст, похожий на звук раздавливаемого ореха. Его голова запрокинулась назад с неестественной скоростью. Нижняя челюсть, зубы, язык, все мягкие ткани вмялись внутрь.

Тот самый выдох, который он собирался сделать, оборвался на полпути, превратившись в клокочущий, захлебывающийся, булькающий звук, похожий на воду, выливающуюся из перевернутой бутылки.

Я тут же разжал левую руку, отпуская его бессильно повисшее, уже деформированное запястье.

Он не упал сразу. Постоял секунду, максимум две, качаясь на месте, как маятник. Его широко открытые глаза стали абсолютно стеклянными, пустыми, лишенными всякого понимания.

Потом из его полуоткрытого, искривленного рта хлынула темная, почти черная кровь, смешанная с мелкими белыми осколками зубов и кусочками чего-то мягкого. И только тогда он рухнул на деревянный настил, издав при падении глухой, мягкий звук.

По его коже, начиная от разбитых, расплющенных губ и щек, поползли странные, жирные, быстро темнеющие фиолетовые пятна. Они расползались с пугающей скоростью, как чернильные кляксы на промокашке, покрывая все лицо, шею, вылезая из-под рукавов рубахи на кистях рук.

Его тело затряслось в коротких, неритмичных судорогах, потом резко затихло, обмякло полностью. Потянуло сладковато-горьким, химическим запахом, перебивающим запахи крови и пота.

Гул голосов, который секунду назад был громким, пьяным и недовольным, резко оборвался. Воцарилась тишина — настолько полная, густая и тяжелая, что было отчетливо слышно, как потрескивают и шипят язычки керосинок.

Все взгляды были прикованы к неподвижному, странно пятнистому телу на ринге и ко мне, стоящему над ним с окровавленными костяшками правой руки. Благо, кровь была не моей.

Тишина продержалась, может, три полных секунды. Потом ее разорвал резкий скрип дерева под тяжелыми, быстрыми шагами. Червин и Ратников почти одновременно вскочили на ринг.

Червин двигался настолько быстро, что я едва мог за ним уследить. Он пригнулся, принюхался, приблизившись к искаженному, окровавленному рту жертвы, и тут же резко отдернулся, будто от огня. Лицо его стало еще мрачнее, гранитнее. Фиолетовые, почти черные пятна уже покрыли все лицо и шею, расползаясь причудливыми узорами под мокрой от пота рубахой.

— Горешиха, — произнес глава громко, так, чтобы слышали все в замершем подвале, — смертельный яд. Он носил его во рту, хотел плюнуть им в Александра.

И говорил, глядя не на тело, а прямо на Ратникова, стоявшего в пяти шагах, но тот лишь хмуро, с выражением легкого отвращения смотрел на происходящее, сложив изящные руки на груди.

За минуту, пока все молча, затаив дыхание, наблюдали, фиолетовые пятна продолжали расширяться и в конце концов слились в сплошное глянцевое покрывало от кончиков пальцев до линии челюсти.

Тело один раз судорожно вздрогнуло всем корпусом, как от удара током, и затихло окончательно, обмякло. Дыхания не было видно уже давно. Даже я, сквозь нарастающий шум в ушах и остатки хмеля, тупо плавающие в сознании, кожей чувствовал, как жизнь ушла из этого тела навсегда.

Червин медленно поднялся во весь рост, отряхнул колено. Он обвел взглядом всех собравшихся.

— Это была не драка, не спарринг. Это было спланированное покушение на убийство. На убийство моего сына. — Намеренная, тягучая пауза, чтобы слова врезались в пьяное, но теперь быстро трезвеющее сознание каждого. — Александр защищался. Он не знал о яде. Лишь предотвратил смертельный выдох, который отравил бы его самого насмерть. На нем вины нет. Никакой. И быть не может.

Он снова, уже не скрывая, перевел взгляд на Ратникова, и в его темных глазах теперь бушевала прямая, незамаскированная угроза, обещание расплаты.

— Но вина есть. На этом ринге, на нашем празднике, под моим носом кто-то попытался совершить подлое, трусливое убийство под видом дружеского спарринга. Это будет расследовано. Лично мной. Тщательно. Все, кто причастен, — организаторы, пособники, те, кто знал и молчал, — будут найдены. И наказаны. По нашим законам. Без снисхождения.

Его слова повисли в спертом воздухе подвала. Никто не шелохнулся, не кашлянул. Праздничное пьяное настроение было убито напрочь, растоптано.

— Праздник окончен, — отрубил Червин, и его голос не терпел возражений. — Всем разойтись. Немедленно. По домам. И чтобы никто не смел пикнуть об увиденном. Ясно?

Бойцы, еще секунду назад завороженные жутким зрелищем мгновенной смерти, зашевелились, заговорили вполголоса, потянулись к выходам, отворачиваясь от ринга. Они уходили быстро, по-пьяному неуверенно, но торопливо, не оглядываясь, стараясь не встречаться глазами ни с Червиным, ни со мной, застывшим в центре, ни с Ратниковым.

Червин дождался, когда последние силуэты скроются на лестнице, и тогда подошел ко мне. Его левая рука легла на мое плечо, и я почувствовал, как она слегка, мелко дрожит — не от страха или слабости, а от колоссальной, сдерживаемой железной волей ярости.

— Как ты? Цел? — спросил он тихо.

Его глаза выискивали на моем лице, на руках признаки отравления, шока.

Я стоял и смотрел на свои руки, будто впервые их видя. На сбитые, покрасневшие костяшки правой, на которых засохла чужая темная кровь. Внутри было пусто и гулко, как в огромной пещере после обвала. Холодный, цепенящий шок от чудовищной скорости, с которой все произошло, окутывал меня.

От щелчка сломанных костей запястья под моими пальцами, от того влажного хруста под челюстью, от этих жирных, ползущих фиолетовых пятен — как плесень на испорченном мясе. Эта картина въелась в память навсегда, я это понимал даже сквозь онемение.

Но глубже, в самом нутре, уже клокотало и поднималось что-то иное. Я не напал первым. Даже не контратаковал до последнего мига. Я защищался от скрытой, двойной угрозы, которую не до конца понимал. Так что Червин был прав. На мне нет вины.

Вот только этот человек — Лев… Он тоже пришел сюда не по своей воле. В его глазах перед броском был не злой умысел, а животное отчаяние и слепой страх.

Он был лишь пешкой. Расходным инструментом в чужой игре. Его смерть, его агония лежали на совести того, кто его послал, кто дал приказ и средство.

И этим «кем-то» был Ратников. В этом у меня не было ни малейших, даже призрачных сомнений.

Когда эта мысль оформилась полностью, пустота внутри вдруг заполнилась. Дикой, белой, всесжигающей яростью. Не за то, что пытались убить меня — с этим я уже сталкивался, это была часть правил войны, которые мне преподавал еще Звездный.

А за то, что использовали другого человека как вещь. Подставили, принудили, обрекли на смерть в чуждой ему драме, а потом спокойно, с брезгливой гримасой наблюдали, как он умирает. Лишь раздраженно хмурились из-за неудачи плана.

Это было подло. Гнусно. И за это хотелось уже не просто ответить. За это хотелось растоптать. Уничтожить.

Глава 9

Я поднял голову и увидел, что Червин, обменявшись тихими резкими фразами с подошедшими Боровом и Мариной, отошел от меня. Он отдавал им скупые, четкие распоряжения насчет тела, уборки, свидетелей.

Ратников же один стоял в стороне, у самого края опустевшего ринга, смотря в сторону, куда унесли посиневший труп, с выражением глубокого, брезгливого недовольства. Почти вся банда уже покинула подвал, слышался лишь приглушенный гул голосов наверху и скрип дверей.

Я сделал шаг. Потом еще один. Пол под ногами больше не плыл, он стал твердым и надежным. Я подошел к Ратникову почти вплотную, остановившись в шаге от него.

Он медленно, как бы нехотя, повернул голову, его светлые холодные глаза встретились с моими. В них не было ни страха, ни даже удивления, только плохо скрываемое раздражение и, возможно, еще любопытство.

А я заговорил тихо, на грани шепота — так, чтобы только он слышал меня, — и каждое слово было пропитано той яростью, что кипела внутри.

— Я знаю, что это ты. Ты его подставил. Заставил прийти сюда. Дал ему иглу и яд. Он боялся тебя больше, чем собственной смерти.

Ратников сначала слегка, изящно приподнял тонкую бровь, изображая притворное удивление, но оно было фальшивым, кричаще неестественным, как и вся его вежливая маска. Потом бледные губы медленно растянулись в агрессивной, открыто-презрительной усмешке, в которой не осталось и следа прежней вежливой оболочки.

— Ох, какие серьезные, какие страшные обвинения, дорогой братец, — прошипел он в ответ. — Фантазия у тебя, я смотрю, разыгралась не на шутку после столь бурной драки. Или, может, все же вино ударило в голову? Тебе нужно быть крайне, крайне осторожным с такими голословными обвинениями. Слова, знаешь ли, иногда обращаются против сказавшего.

— Мне не нужны твои предупреждения. — Сконцентрированная ярость придавала голосу металлическую тяжесть. — Я не собираюсь ничего доказывать или кого-то в чем-то убеждать. Я просто сообщаю тебе. Прямо. За то, что ты сегодня сделал, за эту подлость… ты станешь первым человеком, которого я убью не по необходимости выжить. А по своей собственной, полной воле. Просто потому, что ты этого заслуживаешь. Запомни это.

Его усмешка не пропала, лишь стала острее. Но в глубине светлых глаз вспыхнул и застыл холодный, злой, почти радостный огонек. Он наклонился ко мне чуть ближе, чтобы следующие слова тоже не уловил никто, даже могущие вернуться люди Червина.

— Хочу посмотреть, как это у тебя выйдет, щенок, — выдохнул он, и в его шепоте слышалось искреннее, голодное любопытство. — Очень хочу. Жду не дождусь этого момента. Постарайся не разочаровать.

Он продержал на мне этот ледяной, полный ненависти и азарта взгляд еще одну долгую секунду, потом развернулся на каблуках, изящно и легко спрыгнул с ринга, не удостоив взглядом тело своего провалившегося убийцы, и неторопливой, хищной походкой направился к темному выходу из подвала, растворяясь в тени лестницы.

Подвал опустел окончательно. Только мы с подошедшим Червиным остались стоять у края окровавленного, испачканного настила ринга, да в дальнем, самом темном углу двое верных бойцов из старой гвардии — Боров и еще один — тяжело и безмолвно заворачивали обмякшее тело в серую рогожную ткань.

Остатки хмеля окончательно выветрились, смытые ледяной, пронзительной волной взбудораженности во время схватки и последующей яростью. Теперь внутри была только четкая ясность. Каждая деталь воспринималась с болезненной остротой.

Червин медленно повернулся ко мне.

— Рассказывай, — его голос был глух, но требователен. — Все, что видел. От начала и до конца. Не упускай ничего, даже если кажется мелочью.

Я рассказал. Кратко, по делу, но детально. Как противник атаковал, как в его глазах читалось смутное, но явное волнение, почти тревога. Как я краем зрения поймал тот самый взгляд Ратникова и как сразу все поведение Льва изменилось.

Отчаянный, бессмысленный бросок на захват. Игла в его руке. И последний, судорожный, раздувающий щеки вдох, который заставил мое тело среагировать раньше мысли: ударить на поражение, не рассчитывая силу, лишь бы остановить угрозу.

Червин слушал не перебивая, лишь изредка кивал, его единственная рука в кармане брюк сжимала и разжимала невидимый кулак, выдавая внутреннее напряжение.

— Игла, — проговорил он, когда я замолчал. — Ты видел, куда она упала?

— Да.

Наклонившись и найдя нужную щель, заглянул внутрь и заметил серебряный блеск. Подцепив ногтем край доски, я потянул на себя, оторвав длинную щепу, и через образовавшуюся выемку вытащил иголку.

— Вот, — протянул ее Червину. — Не знаю, есть ли в ней яд или это было просто отвлекающим маневром. Так или иначе, я уверен, что его заставили это сделать.

— Это похоже на Ратникова, — мрачно, уставше констатировал Червин. Он посмотрел в сторону угла, откуда доносился приглушенный шорох ткани и тяжелое дыхание. — Он любит чужими руками работать, чужими спинами прикрываться. Но чтобы так прямо, на моих глазах, на празднике… Он либо отчаялся и действует сломя голову, что вряд ли, либо решил, что ты станешь слишком большой, неконтролируемой проблемой в ближайшем будущем. Видимо, твоя вчерашняя демонстрация силы произвела на него куда большее впечатление, чем я рассчитывал. Он увидел в тебе не просто моего сына, а реального соперника. И решил действовать быстро и грязно.

Я смотрел на темное, почти черное пятно запекшейся крови на грубых досках под нашими ногами. Вопрос, который клокотал внутри с тех самых пор, как я понял расклад сил в банде, наконец вырвался наружу, продираясь сквозь ледяной анализ.

— Почему? — в моем голосе прозвучало не обвинение и не упрек, а желание понять внутреннюю логику этого безумия. — Почему вы это терпите? Вы — глава. Основатель. И вы сильнее. Я чувствую разницу. Поздняя, устоявшаяся стадия Сердца Духа против его начальной. У вас есть верные люди, настоящие бойцы. Их меньше, но в бою они сметут людей Ратникова. Почему просто не раздавить его со всей кодлой одним ударом? Раз и навсегда очистить Руку от этой гнили?

Червин горько, коротко хмыкнул — звук был похож на сухой кашель. Он провел ладонью по щетине на лицу… Жест вышел усталым.

— Думаешь, я не хотел? Не строил планов? В первые месяцы после того нападения, когда я руку потерял и едва на ногах держался, он уже начал потихоньку захватывать ниточки управления. Я в то время просто выживал. Восстанавливался. Боролся с болью и слабостью. Думал, что смогу все вернуть, когда окрепну, что он, как кровный родственник, поймет границы. Но он оказался хитрее и беспринципнее, чем я предполагал. Он не стал бить в лоб. Ударил по нашему кошельку. По самому нерву.

Он помолчал, собираясь с мыслями, взгляд стал отстраненным, будто он видел не грязные стены подвала, а сложные схемы, цифры, потоки денег.

— Его старая банда, Стеклянный Глаз, до присоединения к нам специализировалась на фальшивках. Бумажные деньги: не высшего, столичного качества, но очень неплохие для провинции. Подделывали купюры мелкого и среднего достоинства. Когда влились в Руку после той резни, они принесли с собой не только уцелевших бойцов, но и это дело — печатные станки, клише, связи со сбытчиками, поставщиками особой бумаги и красок. А я, в моем тогдашнем состоянии… был вынужден отпустить финансовые потоки из своих рук. Передал управление этим направлением ему, Олегу. Доверил. Думал, так будет лучше для общего дела, чтобы деньги текли, пока я восстанавливаюсь. Он же племянник, плоть от плоти сестры в конце концов. Казалось, логично.

Его губы искривились в горькой, самоедской гримасе, полной презрения к собственной былой доверчивости.

— И за эти два года он потихоньку, но неумолимо перетянул на себя почти полный контроль над деньгами. Не только над фальшивками, но и над всей бухгалтерией Руки. Мы по-прежнему занимаемся тем же, чем и раньше: крышуем лавки, мелкие цеха, получаем свою долю с подпольной торговли и контрабанды. Но масштабы теперь меньше, чем до нападения. Людей не хватает, многие старые кадры погибли. А главный, самый стабильный и жирный доход теперь — это его мастерские, которые распространяют фальшивки не только в Мильске, но и в другие города волости. Если я сейчас попытаюсь наказать его силой, открыто выступить против, он порушит все цепочки дохода Руки и уйдет со своими людьми. И что останется? Горстка верных мне бойцов и кучка малодоходных точек. Денег не станет. А без денег, Александр, любая банда, даже самая сплоченная, рассыплется в месяц. Голодные, не получающие жалованья бойцы просто разбегутся к конкурентам.

Он посмотрел на меня прямо, и его усталые глаза были полны тяжелого, выстраданного понимания.

— А если я попробую устранить его и всех его ключевых сторонников разом, тихо, ночью… Даже если это чудом получится без шума, в банде все равно останется слишком мало народу. И тогда другие банды Мильска, те же Лисьи Хвосты, что пытались нас уничтожить два года назад, почуяв слабость, сожрут заживо, не задумываясь. Нас просто не хватит, чтобы удержать даже ту жалкую территорию, что есть сейчас. Мы будем раздавлены числом.

Картина выстраивалась жестокая и безрадостная. Физическая сила и авторитет на стороне Червина, но этого было совершенно недостаточно.

— Значит, — сказал я, медленно обдумывая каждое его слово, — чтобы разобраться с Ратниковым наверняка, без риска уничтожения всего, что есть, нужно сначала лишить его главного преимущества. Найти для банды новый, мощный и независимый источник дохода. Не зависящий от его фальшивомонетничества. Или… перехватить контроль над самим этим бизнесом.

— Либо так, — кивнул он. — Либо найти сразу много новых, сильных и проверенных бойцов. Достаточно много и достаточно сильных, чтобы их приход с лихвой компенсировал возможную потерю сторонников Ратникова, если придется их вычищать. Тогда у нас будут и деньги (пока старые каналы работают), и подавляющая сила, чтобы устоять против любых внешних врагов. Но где таких найти? Сильные, да еще и верные не валяются на улицах, их не купишь за пару сотен рублей. Такие люди либо уже где-то служат, либо их нужно растить самим, а это годы.

Я кивнул в ответ, усваивая новый ценный урок.

— Ладно, — сказал, переводя взгляд с темного пятна на полу на изможденное лицо Червина. — Есть еще один вопрос, не о стратегии. Тот человек… Лев. Чем Ратников держал его? Что за крючок вогнал? Шантаж? Угроза семье? Невыплаченный долг? Узнайте, если сможете. И скажите мне.

Червин нахмурился, в его взгляде мелькнуло недоумение.

— Зачем тебе это? Он мертв. Он был инструментом в руках врага, не более.

— Чтобы знать, — ответил я просто, не отводя глаз.

Он помедлил, изучая мое лицо, потом медленно кивнул, будто что-то понял.

— Узнаю. Постараюсь. У него наверняка были родные где-то — жена, дети, старые родители в деревне. Их найдут, поговорят. Выяснят.

— Спасибо.

Я повернулся и пошел к выходу с ринга, к темной деревянной лестнице, ведущей наверх.

— Куда? — спросил Червин в спину.

— На улицу, — ответил, не оборачиваясь. — Подышать. Голова гудит от всего этого. Нужен холодный воздух.

— Осторожнее, — его голос догнал меня, окрашенный тревогой и предупреждением. — Он сейчас зол, унижен и, возможно, от этого глуп. Не гуляй долго. И уж точно не в одиночку. Возьми кого-нибудь из наших.

Я лишь поднял руку, показывая, что услышал и понял, но не остановился и не оглянулся. Мне отчаянно нужно было холодное, зимнее ночное небо над головой, а не эти низкие, давящие своды.

И нужно было подумать. На холодную голову. О деньгах. О новых, верных бойцах. И о том, как выполнить сегодняшнее, данное в гневе обещание Ратникову так, чтобы от этого не рухнула вся хрупкая, прогнившая с одной стороны конструкция под названием Червонная Рука. А вместе с ней — и мои шансы добраться до Вязьмы.

Шел, не выбирая направления, просто двигаясь вперед по пустым, заснеженным и тихим улицам спящего Мильска. Ворота города были еще наглухо закрыты, так что наружу не выбраться, как бы ни хотелось. В голове, постепенно прояснявшейся от холода, крутились обрывки мыслей — как щепки в водовороте, сталкиваясь и разлетаясь.

Деньги. Новые бойцы. Две четкие, невыполнимые на вид задачи, которые Червин обозначил как единственные пути к победе.

Первая — финансы — казалась мне непреодолимой стеной, гладкой и без единой зацепки. Я не разбирался в экономике и бухгалтерии. Не знал, как устроено фальшивомонетничество изнутри, какие нужны связи, материалы, навыки, где брать особую бумагу, как смешивать краски.

Даже если бы волшебным образом узнал, все прибыльные, масштабные схемы в городе наверняка уже давно поделены между бандами. Новые же потребуют вложений и долгой, рискованной раскачки, на что у меня и Червонной Руки не было ни средств, ни времени, ни кредита доверия. Лезть в эту область, будучи полным профаном, — все равно что идти в бой с завязанными глазами и связанными руками.

Оставался второй вариант: люди. Сильные, верные. Задача тоже адская, но здесь у меня хотя бы была какая-то почва под ногами, понимание среды.

И я знал, где искать физическую силу. Там, где сам недавно был инструментом и товаром. Подпольные бои. Арена, куда стекались те, кто ценил грубую мощь и умел ее применять на деле.

Но как их привлечь на нашу сторону, а не просто нанять? Деньги? У Червина их не было в избытке, а многие из этих драчунов шли на ринг не только и не столько ради заработка. Им требовалось… что? Признание? Цель? Что-то большее, чем просто еженедельная драка за пару рублей и минутную славу под сводами вонючего склада.

Я свернул в знакомый переулок: ноги сами несли меня к дому Пудова. Окна его квартиры были темными, безжизненными. Я постучал в дверь. Сначала тихо, потом настойчивее, костяшками пальцев.

Изнутри послышалось невнятное бормотание, шарканье босых ног по полу, и наконец дверь со скрипом приоткрылась. Гриша стоял на пороге, закутанный в грубое шерстяное одеяло. Лицо было помятым, невыспавшимся, глаза щурились и слезились от резкого перехода к свету лампочки, которую он, видимо, зажег, услышав стук.

— К-кто там… Саша? — Он протер глаза кулаком. — Ты чего в такой час? Праздник что, кончился?

— Кончился, — коротко, сухо подтвердил я. — Навсегда для одного. Мне нужно поговорить. Сейчас.

Он вздохнул и отступил, пропуская меня внутрь.

— Говори тогда.

Я остался стоять посреди комнаты, не снимая куртки.

— Бойцы, — начал без предисловий. — С наших подпольных боев. Какой, по-твоему, реальный шанс собрать таких, объединить под знамена Червонной Руки? Не просто нанять на разовую работу или драку. А завербовать по-настоящему. Сделать частью банды.

Гриша медленно поднял на меня взгляд усталых, покрасневших и полных глубочайшего скепсиса глаз.

— Шанс? Реальный шанс? Нулевой. Практически абсолютный ноль. Большинство из этих ребят — законченные одиночки по натуре, по духу. Они в большие банды на постоянку не идут специально. Им не нужны чужие правила, чужие разборки, чужие долги. Они дерутся за себя. Только за себя. За деньги — да, конечно. За славу иногда, за уважение в узком кругу. За простое ощущение, что они сильнее того парня напротив. Их нечем будет приманить. Деньги? У Червина, если я правильно понимаю расклад после вчерашних твоих рассказов, с деньгами сейчас туго. Да и суммы нужны будут запредельные, чтобы перевесить их врожденное нежелание кому-то подчиняться и за кого-то умирать. Авторитет банды? Для них Червонная Рука — просто еще одна группировка на карте, не лучше и не хуже Лисьих Хвостов или Берестянников. Ничего уникального. Нет, брат, это глухая стена.

Его слова, грубые и прямые, лишь подтверждали мои собственные, еще не до конца оформившиеся опасения. Но сдаваться просто так, не попытавшись найти хоть какую-то трещину, было не в моих правилах.

— Значит, нужна не просто нажива, не просто жалованье, — настаивал я. — Нужна причина. Общая, большая цель. Что-то, что зацепит даже таких отъявленных индивидуалистов. То, ради чего они согласятся сжать кулаки вместе.

Он хмыкнул, почесал свою макушку.

— Цель? — переспросил с оттенком насмешки, тут же перешедшей в усталое раздражение. — Какую такую цель ты им предложишь, гений? «Давайте вместе грабить богатых еще эффективнее»? Это все уже есть, этим каждая контора занимается. «Защитим наш общий район от чужаков»? Так они, эти бойцы, из разных кварталов, им на чужой район плевать. «Свергнем городскую администрацию или самих Топтыгиных»? — Он фыркнул громче, с откровенным сарказмом. — Это уже даже не смешно. Пойми, у этих парней нет единой, общей боли. У каждого своя личная заноза. Один драться идет, чтобы семью в деревне прокормить и долги отдать. Другой — чтобы забыться, заглушить в себе что-то, что грызет изнутри. Третий — чтобы доказать что-то самому себе или там, допустим, призраку отца. Четвертый — просто потому, что не умеет ничего другого и адреналин ему как воздух. Связать этот разрозненный сброд в один кулак единой идеей… это нереально.

Мы молчали минуту, может, две. В комнате было слышно только тяжелое дыхание Гриши и тиканье дешевых настенных часов. Я ломал голову, мысленно перебирая и отбрасывая один за другим возможные варианты, как плохие карты.

Защита слабых и угнетенных? Большинству таких бойцов глубоко плевать на слабых. Завоевание новых территорий? Это означало немедленную, кровопролитную войну с другими бандами, высокий риск — далеко не все будут готовы на это. Доступ к каким-то запретным знаниям, к продвинутой магии? Но мы не могли им такого предложить.

Каждая, даже самая безумная идея разбивалась о простой факт: у нас не было ресурсов, чтобы стать магнитом для таких вольных бойцов.

Тупик. Абсолютный и беспросветный.

Я посмотрел на Гришу. Он уже клевал носом, сидя на диване, его веки тяжело слипались, тело раскачивалось. Мучить его дальше, выжимать из него то, чего там не было, не имело смысла.

— Ладно, — сказал я, разворачиваясь к двери, — спасибо за честность. Прости, что разбудил.

— Ничего… — пробормотал он, уже почти засыпая. Голова упала на грудь. — Ищи… других путей… Бойцы — они как коты дворовые… своенравные, злые… не приручить их просто так… нужна… приманка особая…

Я вышел на улицу, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком. Предрассветная мгла была уже не такой густой и черной, на востоке между крышами появилась узкая грязно-серая полоска света, предвещающая утро.

Скоро откроют ворота, город начнет шевелиться. Мысль о наборе бойцов все еще крутилась в голове, но теперь она была обременена тяжелым грузом реальности, высказанной напарником.

Нужна была цель. Ясная, мощная, зажигательная. А ее не было.

Глава 10

Мильск я покинул с первыми лучами солнца, просочившись через только что распахнутые ворота в гуще ранних торговцев, пустых телег и сонных подмастерьев.

За спиной оставались сплетения интриг, приторный запах смерти в подвале и бесплодные мысли о вербовке. Впереди лежал только знакомый лес и долгая, но простая дорога, где проблемы решались силой ног и остротой слуха.

Я шел быстро, почти бежал равномерной, долгой рысцой, не тратя силы на спешку, но и не сбавляя темпа, подстраивая дыхание под ритм шагов. Снег в полях, не тронутый еще санями, хрустел под подошвами.

Изредка попадались припорошенные свежим снежком следы зайца или лисы. Я миновал опушку и углубился дальше: в более дикие, буреломные дебри.

То и дело останавливался, делал глубокий вдох, набирая воздух, и свистел — тем самым особым, пронзительным свистом, которому научил Вирра. Звук резал морозную, гулкую тишину леса и замирал, не встречая в ответ ни лая, ни шороха приближения.

Я шел дальше, то и дело меняя направление, петляя между сосен и елей, прислушиваясь к каждому хрусту ветки, к каждому скрипу дерева на морозе. Встало холодное зимнее солнце, потом наступил полдень, солнце начало клониться к закату, наконец пришли сумерки, а я всё продолжал искать.

Целый месяц я его не видел, не проверял. Волчонок, даже воспитанный человеком с самого рождения, не домашний щенок на цепи. Первобытные инстинкты, голод, скука могли взять верх над привязанностью.

Он мог уйти. Далеко. Искать свою, волчью стаю, свою собственную территорию, следуя зову крови. Или просто решить на каком-то зверином уровне, что тот странный двуногий, который кормил его своей соленой кровью, исчез навсегда, как исчезает добыча.

Я уже повернул было, чтобы начать выходить к опушке, решив обшарить соседний сектор завтра, как замер на месте. Уши, уже привыкшие к лесной тишине, уловили что-то на самой границе слуха.

Стремительный, тяжелый шорох. Шипение снега под крупными быстрыми лапами. Приближающееся сквозь густую еловую поросль и бурелом. Я резко, на полусогнутых ногах обернулся на звук, встав в легкую стойку готовности ко всему

Из-за заснеженной колючей еловой поросли, ломая нижние сухие ветки, выскочил Вирр. Но не тот волчонок, чуть больше крупной собаки, которого я оставил месяц назад. Это было другое существо. Существо уже почти метр в холке, если не больше.

Его ноги были длинными, жилистыми и еще немного неуклюжими, как у подростка, вымахавшего за лето. Лапы — огромными, непропорциональными телу, с уже явными волчьими когтями. Голова тоже казалась слишком большой для туловища, а уши торчали чуть обвисшими на кончиках лопухами.

В его облике читалась вся нескладность быстрого, почти взрывного роста. Но ни одна из этих деталей не имела теперь никакого значения перед одним подавляющим фактом: он был огромен и дик. По-настоящему дик. Густая черная шерсть вздыбилась на мощном загривке и вдоль хребта. Янтарные глаза были широко раскрыты, пасть приоткрыта, обнажая ряды белых, уже не щенячьих, а настоящих, длинных и острых волчьих клыков, влажно блестевших.

Он замер в пяти шагах, низко пригнув голову к земле, глядя прямо на меня, и издал низкое, вибрирующее, предупреждающее рычание, от которого по спине сами собой побежали мурашки. Это был не щенок. Это был молодой, но уже смертельно опасный, полноправный хищник.

Я замер, не двигаясь.

— Вирр? — произнес тихо, почти шепотом, но четко, растягивая имя.

Рычание оборвалось на полузвуке, будто перерезанное ножом. Его огромные, подвижные уши дрогнули, резко повернулись на звук моего голоса, ловя каждую вибрацию .Волк несколько раз моргнул. И тогда весь его вид, вся угрожающая поза переменились мгновенно, будто по щелчку. Опасность, дикость испарилась, как будто ее и не было.

Он странно, по-щенячьи, нелепо для своего нового размера отрывисто тявкнул и бросился вперед.

Среагировать, принять его правильно, я не успел. Он врезался в меня всей своей набранной массой, сбив с ног в глубокий холодный снег у подножия ели.

Тяжелое, горячее тело придавило грудь, шершавый влажный язык принялся лизать лицо, шею, руки с такой необузданной силой, будто пытался содрать кожу, стереть с меня все чужие запахи.

Он скулил, повизгивал, тыкался мокрым, холодным носом в лицо, виляя мощным хвостом так, что тот хлестал по снегу и по моим ногам, поднимая облака инея. От него пахло лесом, хвоей, мокрой звериной шерстью, прелыми листьями и чем-то безоговорочно своим — родным и диким одновременно.

Я лежал на спине в снегу, провалившись в сугроб, обнимая его мощную, дрожащую от безудержного возбуждения шею, и смеялся. Глупо, беззвучно, только сотрясаясь грудью, от души.

Все городские проблемы, все сложные расчеты, вся ярость на Ратникова — все это осталось где-то далеко, за пределами этого леса, за стеной.

Здесь, сейчас, было только это: колючий холод снега за шиворотом, горячее, пахнущее мясом дыхание на лице, шершавый язык на коже и простая животная радость от того, что меня помнят. Что меня ждали. Что связь, которую я создал с риском для себя, оказалась прочнее месяца разлуки.

Мы провели вместе весь остаток короткого зимнего дня и всю долгую, звездную ночь. Я развел небольшой, аккуратный костер, поделился с волчонком всей припасенной в дорогу сушеной говядиной.

Вирр ел жадно, урча глубоко в горле, прижимая лапой свой кусок ко мху, отрывая большие куски. Потом мы просто сидели у потрескивающего огня, отгоняющего морозную тьму. Он пристроился рядом: тяжело вздохнув, положил свою массивную теплую голову мне на колени и почти сразу заснул, посапывая носом, дергая во сне лапами.

Я гладил его по холке, чувствуя под ладонью упругий, растущий рельеф мышц, твердость костяка, и смотрел на яркие зимние звезды, пробивавшиеся сквозь черный узор ветвей кедра.

Никаких мыслей о бандах, о деньгах, о целях, о смертях. Только тишина, прерываемая треском углей, и глубокий, первобытный покой.

Утром, когда солнце только тронуло розовым верхушки самых высоких сосен, пришло время уходить. Вирр проснулся моментально, как только я пошевелился, убрав руку.

Встал, отряхнулся — снег слетел с его шерсти облачком.

— Мне нужно назад, — сказал ему тихо, почесывая за основанием уха, где шерсть была особенно мягкой. — В город. Там… недоделанные дела. Но я вернусь. Скоро. Обещаю. Ты не уходи далеко отсюда. Оставайся где-то тут, недалеко. Понимаешь меня?

Он ткнулся носом мне в ладонь, потом облизал ее длинным языком, как бы ставя печать. Казалось, он понимал. Не слова конечно, но интонацию, серьезность и грусть в голосе, жест прощания.

Волчонок не пытался следовать за мной, когда я, отряхнувшись, тронулся в обратный путь, лишь сел на краю поляны, поднял морду к светлеющему небу и завыл. Долгий, чистый, тоскливый звук, который проводил меня и долго еще висел в морозном воздухе, смешиваясь со скрипом снега под ногами.

Я вернулся в Мильск. У ворот, по уже сложившейся странной, необъяснимой традиции, купил у того же уличного торговца леденец на палочке — красно-белый, полосатый, липкий и приторный.

Рассасывая его, почти бесцельно бродил по ожившим улочкам. Ноги несли меня сами, пока ум, отдохнувший в лесу, снова, уже без надрыва и злости, возвращался к нерешенной задаче, как к неразгрызаемому ореху.

Общая цель. Что может сплотить одиночек, у которых нет ничего общего, кроме силы? Ни одна вменяемая идея не приходила. Абсолютно никакая.

И тогда я заметил, что ноги снова принесли меня к Академии Топтыгиных. На этот раз пришел гораздо раньше, чем в прошлый. Учебный день только начинался.

К высоким чугунным воротам академии со всех сторон стекались ученики: молодые люди и девушки в хорошей, теплой, часто форменной одежде, с кожаными сумками и свертками под мышкой, с книгами в руках. Их лица, розовые от мороза, были оживленными, они переговаривались, смеялись звонко, образовывая небольшие группки.

Я отступил в глубокую тень чужого подъезда напротив, прислонился спиной к ледяной каменной стене и наблюдал, бездумно облизывая сладкий, тающий леденец, чувствуя, как сахар щиплет язык.

И вот тогда я увидел его.

Федю.

Он шел один, по самому краю тротуара, в стороне от всех, будто старался быть как можно незаметнее, слиться со стеной. Я бы не узнал его с первого взгляда, если бы не въевшаяся в память, чуть развалистая, с легкой косолапостью походка, которую не могла скрыть даже эта… эта тень, в которую он превратился, страшно, до неузнаваемости похудев.

Щеки впали, обтягивая скулы, глаза глубоко ушли в темные, синюшные круги, будто он не спал неделями. Когда-то крепкая, коренастая фигура теперь казалась хрупкой и сгорбленной, будто невидимый, но страшный по весу груз давил ему на плечи, заставляя сутулиться.

Он не смотрел по сторонам, не поднимал головы. Его взгляд был прикован к серому тротуару. В нем не осталось и следа той наглой, порочной жестокости, что была в деревне. Не было даже привычной озлобленности. Лишь усталая, безразличная покорность.

Я смотрел на него не отрываясь, и во рту вдруг стало горько и противно от приторно-сладкого вкуса леденца. Мне не было жалко Федю. Совсем. Ни капли. Он это заслужил.

Заслужил каждым своим издевательством, каждым ударом, каждой подлой выходкой. Мир, в который он так слепо и жестоко стремился, который превозносил над всем деревенским, взял его, вошедшего через подлый донос, и медленно, но неумолимо перемолол в труху.

И теперь он был здесь — жалкий, разбитый, одинокий, всеми отвергнутый кусок былой злобы. Таков был его выбор. Его путь. И таков был его закономерный, логичный конец.

Я проводил глазами Федю и еще несколько минут стоял в тени подъезда, наблюдая, как последние ученики скрывались за тяжелыми дубовыми дверями академии. А потом заметил ее.

Фая шла с другой стороны площади. Не одна, а в небольшой компании: две девушки в таких же добротных шубках, как у нее. Они о чем-то оживленно болтали, смеялись, как и в прошлый мой визит сюда. У нее все было в порядке. Но не только это привлекло мое внимание.

Я рефлекторно сузил глаза, активируя духовное зрение. Внутри нее, четко и ярко, горели Духовные Вены. Не те скупые ручейки, что пульсировали в ней на плацу в деревне во время нашего боя. Это была развитая, разветвленная сеть, похожая на корневую систему мощного дерева.

Каналы пульсировали ровным уверенным светом, от центра груди расходясь к конечностям. Средняя стадия. Твердая, стабильная средняя стадия Вен Духа. Всего за несколько месяцев.

Для такой юной девушки, в академии, где, как я понимал, имелось много конкурентов из магических семей, у которых гораздо больше ресурсов, — это был поразительный результат.

В этот самый момент, как будто почувствовав мой прошедший через мир Духа взгляд, Фая резко повернула голову. Ее глаза метнулись по площади, изучив толпу прохожих, и на секунду зацепились за мою фигуру, стоящую в глубокой тени подъезда.

Ее улыбка не пропала, но в глазах мелькнуло мгновенное, чистое удивление. Она что-то коротко сказала своим спутницам и, оставив их у ворот академии, быстрыми легкими шагами направилась ко мне через мощеную площадь.

Убегать или притворяться, что не узнал, не имело смысла. Да и не хотелось. Я вышел из тени навстречу, выбросив палочку от леденца в желоб водостока.

Она остановилась в двух шагах, ее взгляд пробежал по моему лицу, скользнул по рваной, не по сезону легкой рубахе, торчащей из-под старой куртки.

— Саша, — улыбнулась она. — Ты в городе. Хорошо выглядишь.

— Ага, — подтвердил, кивнув. — Ты тоже хорошо выглядишь. Твои опасения, похоже, не оправдались. И прогресс Духа чувствуется.

Она чуть выпрямилась, плечи расправились, в позе появилась легкая, естественная гордость, но без былой надменности.

— Спасибо. Академия дает много. Преподаватели серьезные. И практика, конечно. По расписанию и сверхурочно. А ты как? — Ее взгляд снова стал оценивающим. — Выглядишь… крепче. Сильнее. Освоившимся. Значит, твои дела тоже идут вверх?

— Не жалуюсь, — ответил я, используя ее же словесную формулу. — Нашел свое место. Но это долгая история.

Фая кивнула, и на ее лице, вокруг глаз, проявилось едва заметное облегчение. Она явно боялась, что мое появление, как камень, брошенный в тихий пруд, как-то всколыхнет прошлое, навлечет на семью новые неудобные вопросы от Топтыгиных или их прислуги.

— Понятно, — сказала она. — У меня сейчас занятия. Но… если у тебя есть время… — Она запнулась, брови слегка сдвинулись, будто сама удивлялась своему предложению. — Может, встретимся вечером? Здесь, на этом же месте? После шести, когда стемнеет окончательно. Можно погулять, поговорить. Без лишних глаз и ушей.

Я подумал секунду. Риск? Безусловно. Но мне хотелось узнать, как дела у нее, у тети Кати с дядей Севой. Странно, но, покинув деревню, откуда мечтал сбежать, я начал то и дело возвращаться туда мысленно, и воспоминания накатывали исключительно положительные.

— Договорились. После шести буду здесь.

Она кивнула, развернулась и побежала догонять своих друзей, дожидавшихся ее у ворот академии с любопытными взглядами. Я смотрел вслед, пока ее шубка не скрылась из виду, а потом повернулся и пошел прочь с площади, растворяясь в утреннем потоке людей.

Следующей остановкой стала квартира Червина. Поднялся по темной лестнице, отпер дверь своим ключом. Нашел в оговоренном месте пачку кредитных билетов, оставленную мне на «бытовые нужды».

Червин дал двести пятьдесят рублей — приличную сумму. Я из этого взял сто. Потом подошел к мутному зеркалу в прихожей. В нем отразился мускулистый, сухой, с резкими скулами и загорелой даже зимой кожей парень.

Под тонкой курткой, которую я носил еще осенью, купив на деньги с какого-то из боев, на мне были простая рубаха и холщовые штаны. Это в мороз под минус пятнадцать, да еще и после вчерашнего снегопада!

Мое тело, прошедшее через Кровь и начавшее Плоть Духа, почти не чувствовало холода. Внутреннее тепло и укрепленные, насыщенные энергией ткани держали температуру.

Но так ходить — значило привлекать ненужное внимание. Я это понял после того, как увидел кучу учеников академии в полушубках, бушлатах и бекешах. А мне это было не нужно.

Так что отправился в торговые ряды. Не в самые дорогие лавки с витринами и бронзовыми вывесками, но и не на толкучку. Выбрал неприметную лавку с простой, но крепкой одеждой для ремесленников и мелких служащих.

Организовал себе сапоги с меховой оторочкой, плотные шерстяные штаны, несколько новых рубах — потолще и потеплее. И наконец, тонкий, но очень плотный, из дубленой овчины тулуп. До колен, без лишних вышивок или меховых оторочек, он оказался на удивление удобным и совсем не сковывал плечи.

Отсчитал деньги, получил свою покупку и переоделся прямо в задней комнатке лавки, за грубой ситцевой занавеской. Свернул старую одежду в тугой узелок. Новые штаны мягко облегали ноги, сапоги уверенно стояли на земле. Тулуп лег на плечи, как вторая кожа.

Я взглянул на свое отражение в осколке зеркала, висевшем на стене. Теперь я выглядел как обычный, небогатый, но одетый по погоде и по делу горожанин. Рабочий, подмастерье, мелкий служащий. Ничего особенного. То, что нужно.

Оставшуюся часть дня я провел в пустой квартире Червина, тренируясь. Не прорывался к новым, непокоренным позам из третьей главы, а отрабатывал то, что уже освоил: первые семь позиций.

Добивался не силы, а точности. Плавности и скорости в переходах. Работал медленно, вдумчиво, заставляя мышцы запоминать каждое микродвижение, каждый поворот сустава, синхронизируя их с внутренним течением Духа по прокачанным каналам Крови и вновь открывающимся путям Плоти.

Работал, пока бедра и пресс не начали гореть знакомым ровным огнем, а сознание не очистилось от шелухи мыслей о Ратникове, банде, долгах и прошлом. Пилюли не принимал — нужно было дать телу усвоить предыдущие скачки, уплотнить фундамент.

Когда за окном в разрывах между крышами начало смеркаться, я прекратил. Подошел к умывальнику, плеснул на лицо и шею ледяной воды из кувшина, смывая пот и напряжение. Вытерся жестким полотенцем, снова оделся, надел новый тулуп, зашнуровал его. Проверил, на месте ли ключ от квартиры и тот самый, черный, от банковской ячейки, во внутреннем кармане.

Пришла пора встретиться и поговорить с сестрой.

Глава 11

На улице воздух был морозным. Пожалуй, к полуночи градусов до двадцати должен опуститься. В вышине между крышами зажигались первые холодные звезды.

Я неторопливо пошел по уже знакомым улицам обратно к площади у Академии Топтыгиных. Новые сапоги мягко и бесшумно ступали по утоптанному снегу, мех подкладки грел ноги. Тулуп не сковывал движений и отлично держал тепло.

Мысли были спокойны. Что я хочу узнать от Фаи? Конкретику об обучении. Как устроен распорядок в академии? Какие дисциплины считаются ключевыми? Какова иерархия среди учеников? Есть ли среди них те, кто уже достиг Сердца? Как она сама — чужая, без родословной, — вписалась в это? Что слышно о грантах на обучение в Вязьме?

Ответы могли дать кусочки мозаики, полезные для понимания системы, в которую однажды мне самому, возможно, придется встроиться.

Ну и, разумеется, хотелось знать о том, как она и ее родители жили эти четыре месяца.

Я подошел к условленному месту, засунув руки в глубокие карманы тулупа. Здание академии было освещено: в высоких, узких окнах первого и второго этажей горел ровный желтый свет люстр или ламп. Изредка мелькали тени.

На площади почти никого не было — только одинокий извозчик дремал на козлах своей пролетки в дальнем конце.

Фая вышла из академии уже в полной темноте, когда фонарщик давно прошел по площади, зажигая газовые рожки на столбах. Она шла одна, плотно завернувшись в ту же нарядную шубку, капюшон был слегка натянут на волосы.

Остановилась на верхней ступени, оглядела пустеющую площадь, увидела меня в тени портала и быстро, почти бегом, направилась ко мне. Я оттолкнулся от стены, и мы кивнули друг другу без лишних слов — молчаливое согласие не задерживаться здесь, на виду у возможных наблюдателей из окон академии.

Повернулись и пошли в сторону центра, где даже зимой работали допоздна лавки и было больше людей, среди которых можно было раствориться.

Первые несколько минут шли молча, приспосабливая шаг друг к другу. Неловкость от долгой разлуки висела между нами плотной завесой. Но постепенно ее начал вытеснять нейтральный шум вечернего города: грохот редких повозок по булыжнику, отдаленные крики торговцев, захлопывающиеся ставни.

— Так что с тобой случилось? — наконец спросила Фая, не глядя на меня. — После того как ты ушел.

Я обдумал ответ, отсекая лишнее. Получалась довольно куцая история, но ее ограниченность вполне можно было списать на то, что я и правда мог не хотеть рассказывать каких-то деталей.

— После той ночи я около месяца жил в лесу. Потом пришел в Мильск. Нужны были деньги, кров, способ стать сильнее. Нашел его в подпольных кулачных боях.

Я почувствовал, как она краем глаза посмотрела на меня, но не перебила. Ее губы были плотно сжаты.

— Поднялся быстро, сделал себе имя, потом меня заметили.

Я сделал паузу, давая ей переварить.

— Кто? — спросила она тихо.

— Люди из одной банды. Ее глава… ему потребовался человек. Молодой, сильный, но без прошлого. Для определенной роли в его… семейных разборках.

— Роли? — переспросила Фая, и в ее голосе проскользнули настороженность и оторопь. — Какой роли?

— У него в банде внутренняя война. Соперник, его же племянник, пытается отобрать власть. Ему нужно было представить кого-то, кто мог бы стать его наследником, чтобы укрепить свою позицию перед старыми бойцами. Человека, на которого могли бы сделать ставку его верные люди, видя в том продолжение воли старого лидера. Я подошел по всем параметрам. Сила, которую я показал в боях… ее хватило, чтобы произвести впечатление.

Я опустил детали про Федора Семеновича, про письмо, про обещание. Пусть она думает, что это чистый циничный расчет с обеих сторон. Так будет проще и безопаснее для нее.

— И ты согласился? — спросила Фая, остановившись посреди тротуара и повернувшись ко мне лицом. — Стать бандитским сыном? Игрушкой в их разборках? Саша, ты же понимаешь, что это…

— Это дало мне возможность и ресурсы. Не просто крышу над головой. Возможность расти, чтобы стать сильнее.

Она потупилась. Мы постояли еще несколько секунд, потом снова пошли.

— Саша, эти люди… они не те, кем кажутся. Они используют тебя. Сегодня ты им выгоден, а завтра, если ситуация изменится, или если почувствуют в тебе угрозу… они могут точно так же без раздумий от тебя избавиться. Обещания в их мире ничего не стоят. Особенно данные тому, у кого нет за спиной никого и ничего.

Ее слова были не упреком и не нравоучением, а искренним предупреждением.

— Я знаю, — сказал вполне честно. — И не верю в его бескорыстную доброту. Но пока наши интересы совпадают, буду этим пользоваться. А когда перестанут… посмотрим. Я уже не тот наивный мальчик из деревни.

Фая молчала какое-то время, ее шаги стали немного медленнее. Потом она выдохнула — короткий, резкий выдох, превратившийся в облачко пара.

— Ладно. Ты всегда был упрямым. Думаю, найдешь способ разобраться со всеми своими проблемами. — Она помолчала. — Хочешь знать, как у меня тут все устроилось?

— Конечно. Но уже вижу, что неплохо, — легким кивком указал на ее одежду, на уверенную, прямую осанку, на тот особый вид занятого, нужного человека, который у нее появился.

В уголках ее губ мелькнула легкая, сдержанная, но искренняя улыбка.

— Да. Оказалось, у меня… не совсем обычные Вены. Редкая разновидность. Когда я поступила, меня, как и всех, отправили на полное диагностическое обследование к Магам из рода. Те сказали, что у меня от природы аномально высокая врожденная чувствительность к Духу и нестандартная, «ажурная» структура каналов. Это позволяет лучше чувствовать и контролировать потоки, быстрее накапливать энергию без риска перегрузки, хотя и с меньшей грубой силой.

Она говорила об этом без особого хвастовства, скорее как об интересном факте, открывшемся в ходе учебы.

— Из-за этого мои темпы роста оказались выше стандартных. Значительно. Преподаватели говорят, что достижение Сердца Духа для меня — вопрос времени и упорных тренировок. Барьера, как у большинства, на переходе от пика Вен к Сердцу, скорее всего, не будет. И что у меня… — она понизила голос, — что у меня значительно повышен шанс достичь следующего уровня после Сердца. Его называют Магическим Кругом. Это уровень настоящих мастеров, старших офицеров, прямых членов рода.

Это было ново. Я слышал о Сердце, но Круг…

Тот Топтыгин, которого мы вместе с матерью Вирра убили, явно находился на уровне Круга: Сердце никак не могло выдать ту огненную мощь. Видимо, это уже был уровень элиты.

— Из-за этого ко мне стали относиться по-другому, — продолжала Фая. — Мне назначили частного репетитора из младшей ветви рода. Она меня и сейчас муштрует. Обещали, что если достигну Сердца до двадцати, меня официально примут в род. Что-то вроде жалованной фамилии. Другие ученики сначала смотрели, как на диковинку. Деревенская, да еще и девушка, да еще и по протекции… Шептались, что я чья-то незаконная дочка. Но когда стали видны первые результаты, когда на тестах я начала обгонять многих из тех, кто учился на год-два дольше, отношение изменилось. Сейчас у меня есть… не то чтобы друзья, но круг. Люди, с которыми можно обсудить теорию, потренироваться вместе. И род меня спонсирует — стипендию подняли. Я не только высылаю деньги маме и папе, но и могу позволить кое-что для себя. Для учебы, для быта.

Она слегка развела руками, демонстрируя свою шубку, хорошую кожаную сумку через плечо, теплые перчатки.

— Как они? — спросил я немного невпопад.

— Хорошо, — кивнула Фая, подумав. — Мама отошла от того, что тебя нет, хотя постоянно предостерегает меня от общения с подозрительными людьми: явно волнуется, что со мной произойдет то же, что с тобой.

— Я сам могу считаться подозрительным человеком? — улыбнулся я.

— Ну, в каком-то смысле, — хмыкнула она. — Но тут я позволю себе маму не послушаться. Так вот. На накопленные деньги они наняли человека, который помогал по хозяйству и во время сбора урожая, а сейчас работы на участке все равно нет, так что и помощь не требуется. К тому же я им посылаю, как уже сказала. Плечо у мамы зажило, хотя остался шрам и рукой она уже не так ловко управляется, да и говорит, что болит к непогоде. А так… да, у них все в порядке.

— Рад слышать, — искренне вздохнул я.

— Так что да, — закончила она прерванную мной мысль, глядя прямо вперед. — У меня все сложилось. Лучше, честно говоря, чем я могла мечтать, сидя в деревне на том пиру. Здесь у меня есть путь. Четкий, прямой путь вверх. И будущее. Настоящее, свое.

Мы прошли еще один квартал. Молчание между нами стало комфортным, даже приятным. Но я вспомнил исхудавшую, сгорбленную, почти призрачную фигуру, увиденную утром.

— А Федя? Я видел его сегодня утром, когда шел сюда. Он пробирался к академии один. И выглядел… не очень. Мягко говоря.

Фая вздохнула.

— Федя… Его зачислили сюда вместе со мной в качестве награды за тот донос на тебя. Род Топтыгиных сдержал слово. Дали ему место в классе, спонсирование, комнату в общежитии. Но его талант к Сбору и к магии в целом… он всегда был средним. В деревне, на фоне Пашки, да и других ребят, он выделялся просто потому, что остальные были совсем никудышными. Здесь же он оказался почти на самом дне. К тому же его способность понимать теорию, осваивать техники — тоже оказалась не на высоте. Здесь нужно думать. Считать. Строить модели потоков. Для него это каторга.

— Но спонсирование-то у него остается? Род ведь платит? — уточнил я, хотя уже догадывался об ответе.

— Остается. Ровно та же базовая стипендия, что и у меня в начале. Но я показываю результаты, и это все видят. А он отстает по всем фронтам. Это тоже все понимают. И ученики, и преподаватели, и даже служки. И другие ученики его за это возненавидели. За то, что он занял чье-то место, на которое мог претендовать кто-то более достойный, что получает деньги, которые кто-то более способный мог бы превратить в реальный прогресс. За то, что он наглый халявщик. Это не мои слова, если что.

Она замолчала на секунду, сжав губы в тонкую белую ниточку.

— Я… первое время пыталась за него заступиться. Объясняла тем, кто особенно усердствовал, что это мой брат, что он не виноват, что просто попал в ситуацию… Кровь есть кровь, я не могла иначе. Но потом увидела, как он на это реагирует. Ни капли благодарности, ни понимания. Он считал, что это само собой разумеется. Что я обязана, потому что я его сестра и теперь у меня есть вес. В какой-то момент и вовсе начал требовать, чтобы я с ним занималась и помогала с учебой. И тогда я вспомнила, как он предал тебя. Как мама чуть не умерла, получив ту рану. Как он смотрел тогда — с торжеством и ненавистью. И перестала ему помогать. Совсем. Сейчас мы не общаемся. Я делаю вид, что его не знаю, если проходим в одном коридоре. И он меня тоже игнорирует.

— И что с ним теперь?

— Его прессуют. Не физически: на открытые побои никто не решится — все-таки формальное покровительство рода. Но морально, психологически, в бытовом плане… Постоянно. Насмешки, обидные прозвища, мелкие, но едкие пакости. Его игнорируют на групповых занятиях, с ним не хотят работать в парах, его записи «случайно» теряют. Он остался один. Совсем, абсолютно один.

Я слушал, и внутри, в самой глубине, где еще теплилась старая, невысказанная обида деревенского мальчишки, которого годами травили и били, что-то холодно щелкнуло.

Да, это было возмездие. Почти идеальное и произошедшее вообще без моего участия. Тот, кто годами топтал других, считая себя вправе, теперь оказался на самом дне, затоптанный теми, кого он, наверное, втайне всегда считал себе ровней, к кому стремился.

В этом крылась жестокая ирония. И чувство свершившегося возмездия было бы невероятно приятным, но было одно «но».

Я мысленно поставил рядом образ нынешнего Феди и понял: он уже не враг. Он — ничто. Пустое место. Жалкое, сломленное существо, которое даже ненавидеть уже не получалось. Тратить на него эмоции, даже негативные, даже эту мимолетную сладость торжества — это признать, что он все еще что-то для меня значит. Что все еще занимает место в моей голове. А он не стоил этого.

Ни моего внимания, ни моего злорадства. Пусть горит в своем аду, который сам и выбрал, сделав тот донос. Это его выбор и его судьба. Не моя.

Выдохнул, и это мелкое чувство удовлетворения улетучилось вместе с паром, оставив после себя лишь пустоту и легкое, почти безразличное презрение к тому, во что он превратился.

— Жалеть его не стоит, — сказал я вслух больше для констатации факта, чем для Фаи. — Он получил ровно то, что заслужил.

Фая молча кивнула, хотя я и видел, что, в отличие от меня, в душе она все еще переживает за брата. И не мог ее за это винить.

Посмотрел на ее уверенное, освещенное фонарями лицо, на котором читалась усталость, но и твердая решимость, и вспомнил ее слова о друзьях, о внимании, которое ей оказывают, о репетиторе из рода.

— Ты сама, Фая, — начал я, тщательно подбирая слова, чтобы это звучало не как поучение, а как обмен наблюдениями равных, — будь осторожна с этими… друзьями. С теми, кто сейчас вокруг тебя.

Она нахмурилась, но не обиделась и с каким-то ожиданием продолжения повернула ко мне голову.

— Они тянутся к тебе из-за твоего таланта. Из-за потенциала. Из-за того, что ты — будущая ценная единица в системе рода Топтыгиных. Возможно, даже с правом на имя. Это нормально для этого мира. Так все устроено. Но помни: если что-то пойдет не по плану… если твой прогресс замедлится, или если в роду вдруг по каким-то причинам решат тебя подвинуть, их отношение может измениться на ровно противоположное. Доверять можно, иначе сойдешь с ума. Но не забывай, на чем именно держится это доверие и это внимание. Держи дистанцию. Всегда имей свой, отдельный план.

Фая слушала не перебивая, и в ее глазах не было ни наивного протеста, ни страха перед таким будущим. Лишь спокойное понимание.

— Я знаю, — сказала она тихо, но очень четко. — Вижу, как они смотрят на других, кто начинает отставать или не оправдывает надежд. Как разговоры становятся короче, как взгляды скользят мимо, как в столовую уже не зовут. И я не забуду, кто я и откуда пришла.

Она встретила мой взгляд и коротко кивнула.

Мы свернули на широкий проспект. Снег хрустел под сапогами, воздух был неподвижен и звонко-холоден. Разговор, исчерпав остроту личных тем, плавно перетек от конкретного к общему, к историям об устройстве академии, о странностях преподавателей, о курьезных случаях городской жизни.

Фая, чувствуя, возможно, интуитивно, что мне не хватает системных знаний об этом новом, сложном мире, начала неторопливо делиться тем, что узнала сама за месяцы учебы.

— …и вот, например, про самих Топтыгиных, — говорила она, — В академии на уроках истории их преподносят как древний и благородный род, чьи корни уходят в седую старину. Но я ради интереса посидела пару дней в библиотеке рода. И оказывается, всего пару сотен лет назад они не были дворянами вовсе. Никакого герба, никаких земель. Они были большой, очень профессиональной частной охранной службой. «Топтыгин и Компаньоны». Что-то вроде гильдии вольных мечников, только лучше организованных. Очень хорошей, элитной, дорогой. Сопровождали особо ценные обозы, охраняли склады с магическими артефактами, выполняли деликатные поручения богатых купцов и даже некоторых знатных домов, которые не хотели светиться.

Я слушал, кивая.

— А потом, — продолжила Фая, — им выпал один контракт. Невероятно сложный. Что-то вроде секретной срочной доставки через территории, кишевшие не просто бандитами, а, как говорят, настоящими еретиками-отступниками, поклонявшимися темным духам. Заказчиком вроде как был кто-то из Смоленска Красного. И они его выполнили. Ценой, как пишут, «значительных потерь среди личного состава». В награду за это им и пожаловали Мильск и земли вокруг него, как и дворянский титул с правом передачи по наследству. Конечно, в официальной истории все это обставлено куда чище. Но суть именно такова. Они купили свой статус кровью, умением и одной блестяще выполненной работой для нужного человека.

Она хмыкнула, коротко и сухо, и в этом звуке слышалось что-то вроде горьковатого, невольного уважения к такой головокружительной, почти невероятной карьере.

— И с тех пор они, конечно, старательно вживались в роль, обзавелись своими магическими традициями, укрепили земли, построили эту академию, наладили связи со столицей. Но костяк, основа… он остался тем же. Они — бывшие профессиональные солдаты удачи, которые выбили себе место под солнцем и теперь охраняют его пуще глаза. Их менталитет… он не аристократический, не изнеженный, а суровый, практичный, военизированный. Ценят силу, дисциплину, результат. И преданность, но подкрепленную взаимной выгодой.

Ее голос продолжал звучать, но для меня слова начали терять конкретный смысл. В голове осветилось и застыло одно-единственное понимание, выхваченное из потока ее рассказа.

Охранная служба стала дворянским родом. Щелчок. Все внутренние процессы остановились, замерли, сфокусировавшись на этой идее.

Если Топтыгины, бывшие простыми (пусть и элитными, пусть и организованными) наемными охранниками, смогли подняться из ниоткуда до дворянства, получив титул, земли и привилегии за одну, пусть и блестяще выполненную работу…

Значит, путь наверх не замурован наглухо для «неблагородных». Значит, теоретический шанс есть. Не для каждого проходимца, конечно. Но для группы сильных, сплоченных, целеустремленных людей, которые могут предложить Империи что-то вроде того контракта. Силу. Результат. Решение проблемы.

А если шанс есть для одной такой группы в прошлом, почему его не может быть для другой — в настоящем?

Глава 12

Общая идея, которая до этого хаотично витала в голове, вдруг обрела кости и плоть. Соблазнительную, невероятно дерзкую плоть.

Создать свой род.

Не банду. Не группировку для разборок на улицах. Не вольную дружину наемников. А именно род. Легальный, признанный Имперской канцелярией статус. Дворянство. Пусть самое низшее, пусть только начало, первый шаг.

Об этом любой талантливый боец, любой сильный Маг, застрявший в грязи уличных разборок или на службе у таких же, как он, бандитов, мог только тайно мечтать, считая невозможным. Сильные, но не имеющие рода, имени и статуса одиночки… Что лучше могло сплотить их, заставить забыть взаимные обиды и амбиции, чем перспектива подняться из грязи и крови уличных боев в светлые залы дворянской власти?

Создать свое имя, свою историю, свою династию с чистого листа? Это была та самая цель. Большая, амбициозная, почти безумная в своей дерзости. Но история Топтыгиных доказывала, что это не миф и не сказка.

— …и поэтому их родовой герб — медведь, стоящий на задних лапах. Символ грубой силы и непоколебимой стойкости… Саша? Эй, Саша! Ты меня вообще слушаешь?

Голос Фаи, ставший громче, резче и настойчивее, прорвал плотную пелену размышлений. Я моргнул, словно вынырнув из глубокой воды, и увидел, что она остановилась посреди заснеженной улицы и смотрит на меня с нескрываемым недоумением и легкой обидой.

— Да, — сказал я быстро. Сознание лихорадочно собирало рассыпавшиеся мысли, пытаясь вернуть их в рамки текущего момента. Поток идей, планов, возможных сценариев бушевал внутри, требуя немедленного обдумывания и осмысления, но сейчас было не время и не место. — Прости, задумался о твоей истории про становление Топтыгиных.

Она покачала головой, выдохнув облачко пара, но уголки ее губ дрогнули в сдержанной, понимающей улыбке.

— Бывает. Ладно, — она поежилась, — пойдем дальше, я уже пальцы в перчатках не чувствую.

Мы продолжили путь, свернув в лабиринт узких, чуть более теплых от дыхания домов улиц. Гуляли еще около часа, пока колючий, пронизывающий холод окончательно не прогнал нас с пустынных улиц. Простились на том же месте у уже закрытой и темной академии.

— Спасибо, что прогулялся, — сказала Фая, кутая подбородок в меховой воротник шубки. — Будь осторожен, Саша.

— И ты, — ответил я, встретив ее взгляд. — Удачи с Кругом. И со всем остальным.

Она кивнула и пошла в сторону своего общежития. Я же не стал медлить. Развернулся и быстрым шагом двинулся в сторону квартиры Пудова. Нужно было срочно обсудить с ним эту горячую идею.

***

Я снова постучал в покосившуюся дверь. Сначала было тихо, потом послышалось раздраженное ворчание за дверью, шарканье ног по полу, и наконец — щелчок тяжелого, неохотно открывающегося замка.

Дверь приоткрылась, и в узкую щель показался недовольный глаз Гриши, Он не спал, но, судя по виду, либо пил в одиночестве, либо только недавно вернулся с попойки.

— Саша?

— Я придумал идею!

Он застонал, скривился, но открыл, отступил вглубь, жестом приглашая войти.

— Ну? — Гриша уставился на меня. — Какая твоя идея? У меня в семь утра переговоры, я выспаться хотел.

— Род. Мы привлечем бойцов обещанием основать свой род. Не банду. Не группировку. Обещанием получить дворянский титул. С землей. С признанием Империи. Как Топтыгины когда-то.

Пудов пялился на меня несколько секунд. Его помятое лицо выражало сначала полное, тупое непонимание, словно я говорил на незнакомом языке, потом немое, почти комичное недоумение, а затем скривилось в скептической гримасе. Он фыркнул, и фырканье перешло в короткий, хриплый смешок.

— Ты с ума сошел? Основать род? Здесь? В Мильске? Под самым боком у Топтыгиных? Да тут уже есть один род, и его на этот городишко более чем достаточно! Топтыгины тебя раздавят не моргнув глазом, если ты даже намекнешь, даже подумаешь о такой идее вслух. Они не позволят даже тени конкуренции на своей земле. Никогда. Это как пытаться вырастить дуб в кадке на балконе.

— Топтыгины тоже не с неба упали, — парировал я спокойно, не повышая голоса. — Они начинали с нуля. Как охранная служба. Им пожаловали титул и земли за одну большую услугу Империи. Значит, путь существует. В принципе. Я не говорю о сиюминутном результате, о том, чтобы стать дворянами завтра. Я говорю о цели. О том, чтобы направить людей не на мелкие разборки за пару медяков, а на это. На строительство чего-то, что переживет их. И также я не говорю, что основывать род обязательно именно в Мильске.

Гриша покачал головой, но в его глазах мелькнул не только привычный скепсис, но и быстрый интерес.

— Цель, говоришь… — он протянул слово. — Красивая сказка, ничего не скажешь. Но как ты убедишь этих упрямых одиночек, что не просто болтаешь для красного словца? Что это хоть чуть-чуть реально? Чем подкрепишь свою заявку? Твой нынешний статус сына Червина дает тебе определенный вес в бандитских кругах, да, но для заявлений о дворянстве, о роде… он даже вредит. Ты ассоциируешься с криминалом, с подпольем, с грязью. Род — это легальность, признание сверху, чистота происхождения, пусть и купленная. А больше у тебя пока что ничего нет.

Он был прав. Я это понимал, но услышать еще раз вслух было полезно. Статус «волчонка» Червина был палкой о двух концах: защита сегодня, но и клетка для амбиций завтра.

— Значит, нужен личный авторитет, — постарался развить его мысль, выстраивая логическую цепочку вслух. — Не связанный с Червиным и его прошлым. То, что будет моим и только моим. Мои достижения. Моя доказанная сила. Моя личная репутация.

Кивок Гриши вышел уже более оживленным.

— Вот теперь ты говоришь что-то похожее на смысл. Если у тебя будут громкие личные победы, известность, признание в определенных кругах… не как сынка бандита, тогда твои слова о большом будущем получат хоть какой-то вес. Люди пойдут за личностью, за лидером, который что-то доказал сам, кто вырвался из той же грязи. Но достижения… какие? Выиграть пару десятков боев в подполье? Мало. Это делает тебя хорошим бойцом, не более. Нужен масштаб. Нужны Дела с большой буквы.

Отдельные мысли начали складываться в четкую, последовательную цепочку.

— Задания, — сказал я вслух. — Червин обещал давать мне задания. Для банды, для ее интересов. Я буду их выполнять. Не просто выполнять, а перевыполнять. С результатом, который будет говорить сам за себя. Чтобы слава пошла по городу, по всем кругам. Чтобы мое личное имя стало известно, как знак качества и силы.

Гриша слушал, прищурившись.

— Допустим. Ты наберешь известность. Репутацию надежного, опасного и очень сильного исполнителя. Дальше что?

— Дальше — вербовка, — продолжил я. — Но не вербовка в банду. С этими достижениями, с этой личной славой за спиной я смогу подойти к бойцам подполья уже не с пустыми обещаниями денег или власти. С предложением цели. Большой, долгосрочной. Мы объединимся не в очередную банду для дележа городского пирога. Мы создадим костяк будущего рода. Будем браться за задачи, которые могут укрепить нашу репутацию уже не как бандитов, а как элитной силы. И вместе, шаг за шагом пойдем к тому, чтобы однажды, когда подвернется случай, получить признание. Титул. Статус. Выйти из тени на свет.

— Амбициозно, — хмыкнул напарник. — Очень. Сумасшедше амбициозно. Но где, черт возьми, взять эти самые «задачи для элитной силы»? Кто их даст? Уровня Червина и Червонной Руки уже будет недостаточно. И самое главное: как убедить этих волков-одиночек, что ты не кинешь их в первую же мясорубку ради амбиций Червина или своих собственных? Что они не станут просто расходным материалом в твоем большом плане?

— Морозовск. — Идея родилась секунду назад. — Собрав людей, получив собственную силу, мы используем ее для внутренней чистки Червонной Руки от людей Ратникова. А потом используем их связи в Морозовске, чтобы закрепиться там хоть как-то и начнем выполнять заказы уже легально.

— А с чего ты взял, что у них есть там связи?

— Должны быть. Стеклянный Глаз распространяет свои фальшивки по всей волости, а это возможно только через волостной центр.

Гриша присвистнул.

— Я правильно тебя понял? Ты хочешь устроить гражданскую войну внутри банды, используя наемных бойцов с подполья? При этом остаться в живых и не быть растерзанным всеми сторонами, а потом еще и поиметь с побежденных их контакты и связи, рискуя начать войну уже с бандами Морозовска?

— Грубо говоря, да, — пожал я плечами. — Но если все грамотно подготовить, то гражданская война, как ты выразился, превратится в точечную, стремительную зачистку. Я получу уважение и подтверждение своих амбиций у бойцов, а Червин получит обратно безраздельный контроль над бандой и ее финансами, очищенными от паразитов.

— И он, как полновластный хозяин, — продолжил мысль Гриша, — сможет без проблем организовать тебе поездку в Морозовск, заплатив вступительный взнос. На тот самый конкурс по имперскому гранту. Который состоится следующим летом.

Цепочка замкнулась. От личных достижений и репутации — к созданию личной, преданной силы. От личной силы — к решению ключевой проблемы Червина и очищению банды. От очищения банды и восстановления контроля Червина — к неограниченным ресурсам для финального рывка: пилюлям для прорыва перед конкурсом и хорошо подготовленному шансу попасть в Вязьму.

И все это — под знаменем большой, почти мифической цели, которая могла стать тем самым крючком для тех, кому уже не хватало простых денег и чьи амбиции упирались в потолок подполья.

План был безумным, рискованным, состоящим из десятков подвижных, хрупких частей, где любая ошибка вела к гибели. Но он был. Из безнадежного тупика бандитских склок и неясного будущего появился путь.

И сначала нужно было сделать первый, конкретный шаг. Первое задание от Червина.

В голове вдруг вспыхнула мысль. Ведь первым, главным и железным правилом с той ночи в Берлоге, с последних слов Звездного, с его предупреждения, врезавшегося в память, была скрытность.

Прятаться. Не светиться. Не давать врагам Пламеневых и Ясеневых, тем, кто стер с лица земли два великих рода, ни малейшего шанса учуять последнюю слабую искру.

Я уже стал сыном главы банды. Но это все еще был теневой мир, на который сильным мира сего было по большому счету наплевать. А если я начну и дальше развивать те идеи, что сейчас предлагал напарнику, рано или поздно привлеку, мягко говоря, нежелательное внимание.

Кто-то узнает во мне того парня, что повел отряд мундиров к Звездному, а в итоге убил одного из старших офицеров Топтыгиных; кто-то, знакомый с тем, кто такие Практики, посмотрит на меня и сделает выводы; кто-то, не дай бог, почувствует во мне искру Духовного Пламени.

Это был прямой путь на виселицу, и не только для меня, но и для Пудова, Червина, Фаи, тети Кати, дяди Севы и всех, с кем контактировал больше пары раз.

Я сжал кулаки, ощущая ровный, мощный поток Крови, и готовую к взрывному высвобождению силу Плоти Духа. Три месяца. Всего три месяца прошло с тех пор, как я, съев сердце и мозг волчицы, добрался до одиннадцатой позиции второй главы. А сейчас уже был на начальной стадии Плоти. Скорость роста была ошеломляющей. Безумной. Неестественной. Такой, о которой даже Фая с ее редкими ажурными Венами и покровительством рода могла только мечтать.

И все это благодаря пилюлям. Благодаря концентрированному Духу, который мое тело Практика могло переваривать как топливо. Благодаря Червину и его деньгам.

Без этого… Без пилюль за эти месяцы я бы в лучшем случае добрался до поздней стадии Крови, и то не факт. Путь даже не до недоступного для меня сейчас из-за неполноты руководства Тела Духа, а хотя бы до самой последней страницы книжечки — шестнадцатой позиции четвертой главы, занял бы годы.

Без стимуляторов, стоило признать, прогресс Духовных Практиков был несравнимо медленнее, чем у Духовных Магов.

Страх быть найденным, выслеженным и уничтоженным был реальным. Физически осязаемым, холодным комком внизу живота.

Но страх застрять в вечной подготовке, в вечном ожидании идеального момента, пока тело копит силу по капле, год за годом, пока время уходит, а враги становятся только сильнее — этот страх был острее. Это было гложущее, тошнотворное чувство бессилия, знакомое с детства.

Я ведь не просто хотел выжить, отсидеться в норке. И даже не просто отомстить.

— Род, — произнес тихо вслух, и слово прозвучало в тишине комнаты странно, чуждо, как будто его произнес кто-то другой.

Род — это не один человек, каким бы сильным он ни был. Это имя. Это традиция. Это сила, помноженная на лояльность и время. Это люди, которые держатся вместе, потому что они одно целое.

Восстановить Пламеневых… Ясеневых… Это невозможно в одиночку. Даже если я однажды стану сильнее самого Звездного, сильнее любого из его врагов, что буду делать один? Я буду просто метеором, который пронесется и сгорит, никого не осветив и ничего не оставив после себя.

Мне нужны были союзники. Не наемники, не временные попутчики. Структура. Фундамент, на котором можно что-то построить.

И этот фундамент нужно было закладывать уже сейчас. Потому что чем раньше, тем лучше.

Тихая, осторожная жизнь в тени, в вечном страхе, вела в один конец. В тупик. Медленный рост, постоянный страх перед тенями, вечное одиночество. И при этом никакой, абсолютно никакой гарантии, что тебя все равно не найдут по какой-нибудь случайности. Скрытность была иллюзией контроля.

Шумная, опасная, открытая жизнь на виду, в центре событий, вела к той же самой смертельной угрозе, но давала инструменты для борьбы с ней. Скорость. Ресурсы. Союзников.

Возможность однажды, в отдаленном будущем не прятаться не потому, что тебя не нашли, а потому, что за твоей спиной будет стоять твоя собственная, выкованная сила, твои люди, и попытка тронуть тебя будет стоить слишком дорого.

Выбор, по сути, был между медленной, почти гарантированной смертью от бездействия и упущенных возможностей и быстрой, рискованной, но реальной возможностью не просто выжить, а отстроить все заново. С новым именем, новой силой, новой семьей.

Мое дыхание, сбившееся на мгновение, выровнялось, стало глубоким и спокойным, как перед прыжком в глубокую воду. Решение было принято.

— Все правильно, — сказал я, уже глядя прямо на Пудова, — другого пути нет.

Его умное, уставшее лицо выражало непонимание: он не слышал моих мыслей, только итог.

— Гриша, — продолжил я, и в голосе неожиданно появилась та самая командирская нота, что слышал у Звездного, — твоя задача — найти бой. Самый сложный, самый зрелищный, какой только сможешь. Не для денег. Для зрелища. Для слухов. Чтобы о нем говорили на всех углах, во всех трактирах.

Он медленно кивнул, обдумывая, его пальцы постукивали по коленке.

— А ты? — спросил напарник прямо. — Пока я ищу цирк, ты что делать будешь? Опять в квартире сидеть?

— А я иду к Червину.

***

Трактир «Косолапый Мишка» в предрассветные часы был пуст и тих. Скудный серый свет, пробивавшийся сквозь замерзшие окошки, выхватывал из полумрака грубые столы, скамьи, опрокинутые на них табуретки.

Я прошел за стойку, нашел потайной механизм, открывающий путь к кабинету Червина. Прошел по короткому коридору, постучал в дверь.

— Входи, — раздался из-за двери голос Червина. Приглушенный, но узнаваемый, без всякого вопроса, кто там.

Толкнул тяжелую дверь — она поддалась без скрипа. В центре комнаты сейчас стоял широкий грубый топчан, на котором полулежал Червин. Он был в простой холщовой рубахе свободного покроя, закатанной до плеча на отсутствующей руке. Его правая рука заканчивалась плотно затянутой, покрытой шрамами культей — чуть выше отсутствующего локтя. Над ней, стоя на коленях на краю топчана, склонилась девушка.

Ей было лет двадцать. Темные, почти черные волосы, собранные в тугой, практичный узел на затылке, простое серое платье, без украшений. Лицо сосредоточенное, брови слегка сдвинуты к переносице.

Она с силой, но очень аккуратно, как знающий свое дело мастер, разминала и растирала пальцами напряженные мышцы вокруг культи. Червин не повернул головы, лишь приоткрыл один глаз, посмотрев на меня.

— А, это ты. Зоя, знакомься. Это тот самый Саша, о котором я говорил.

Девушка мгновенно оторвала взгляд от работы, подняла голову, и ее лицо преобразилось. Сосредоточенность и легкая усталость сменились живым, почти детским интересом, а в уголках карих глаз собрались лучики смешинок.

— Ой, правда? — ее голос был звонким, теплым. — Наконец-то во плоти! Я уже думала, папаша все придумывает, что такого молодца нашел, что и драться может, и голову на плечах имеет. Очень приятно, Саша. Я Зоя.

Она кивнула мне коротко, но руки не остановились, продолжая плавно, с нажимом прорабатывать узлы мышц на плече Червина. Тот слегка поморщился, губы дернулись, но не от боли — скорее от привычного, глухого дискомфорта, который наверняка всегда ощущался там, где когда-то была рука.

— Дочь, — коротко, чуть хрипло пояснил Червин, как будто сообщал о погоде или о наличии стула в комнате. — Настоящая, кровная. От первой жены, которая, слава богам, сейчас далеко. Духа Зоя не чувствует, так что сидит тут, бумажки мне перебирать помогает да от боли в культе отвлекает.

— Папа, не ворчи, — мягко, но с легким, привычным укором сказала Зоя, не прекращая массажа. — Без меня ты бы эту культю и оставшиеся мышцы совсем потерял: все зажалось бы и гнило от постоянного напряжения и плохой крови. Тебе же лекарь говорил — разрабатывать. — Она снова посмотрела на меня, и в ее глазах вспыхнуло что-то вроде искреннего восхищения и огромной благодарности. — А вам, Саша, огромное человеческое спасибо. От меня лично. Папа мне все рассказал. Про то, что вы не родной, я имею в виду. Про то, что согласились сыграть эту роль. Вы даже не представляете, какое это для него облегчение. Он мучился все эти два года, что после… после того нападения никого рядом не осталось, кто мог бы принять дело по-настоящему. Олег… — Она замолчала, и ее ловкие пальцы на мгновение замерли, потом снова задвигались, но жестче. — Ну, вы сами видели, что он из себя представляет. А тут вы пришли. И согласились помочь. Это очень смело.

Она говорила так искренне, с такой горячей, почти наивной убежденностью, глядя прямо мне в глаза, что стало немного неловко. Я не был героем, не совершал благородного поступка, а выбрал путь, где роль сына была платой за ресурсы.

— Не за что, — пробормотал я. — Это была просто договоренность.

Червин фыркнул, с усилием приподнимаясь на локте здоровой руки. Зоя тут же подсунула ему под спину свернутое в валик одеяло.

— Ладно, хватит хвалить парня. Сбегай, чаю принеси. А то со вчерашнего похмелья голова трещит, будто в набат бьют.

Зоя укоризненно покачала головой, но послушно встала, вытерла руки о грубую тряпицу, валявшуюся на топчане, и, кивнув мне еще раз с той же дружелюбной, открытой улыбкой, выскользнула из комнаты, мягко прикрыв дверь.

Червин с облегчением потянулся здоровым плечом, разминая шею, раздался неприятный хруст позвонков.

— Хорошая девка. Умная, как черт. Читает, пишет, считает в уме быстрее счётов. Жаль, Дух мимо прошел. Иначе… — Он махнул рукой, отгоняя несбыточные, горькие мысли. — Иначе было бы кому дело передать по-настоящему. А так только бумажки… Эх. Ну ее. Чего пришел среди ночи?

— Вы говорили про задания. Что у вас есть для меня сейчас?

Глава 13

Червин изучающе посмотрел на меня, и его взгляд, только что полудремотный, стал жестким, деловым. Расслабленность и усталость исчезли.

— Есть. Как раз подходящее под твои заявленные высокие моральные принципы. Никого грабить, резать и пугать не придется. Наоборот — защищать.

Приподнявшись выше, он уселся на топчане, опираясь одной рукой о его край.

— Есть у нас тут купец один, Степан Горохов. Торгует тканями разными. Наша банда его лавку и склады крышует уже лет пять, платит он исправно. Человек осторожный, не любит риск, но при этом не без амбиций. Вот и решился на одну большую, серьезную авантюру: тайно, через подставных лиц, закупил в Морозовске целую партию столичного шелка. Качество — высочайшее. И если довезти в целости и продать его здесь, в Мильске, а еще лучше — пошить из него что-нибудь… — Червин присвистнул. — Десятки тысяч рублей чистой прибыли. Наш процент за охрану и молчание тоже будет немаленький. Проблема в том, что шелк — товар ликвидный, как золото. Украсть его мечтают все — от мелких дорожных шаек до прямых конкурентов Горохова. Он запросил не просто охрану, а усиленный конвой на всю дорогу, туда и обратно. Мы обещали. Сорвем — репутации конец, да и денег лишимся.

Он помолчал, давая мне осознать масштаб, потом продолжил, не сводя с меня глаз:

— Отправляем отряд. Двое с Сердцем — для солидности и чтобы паритет соблюсти. Я со своей стороны пошлю Марка — он на начальной стадии Сердца, но опытный. Ратников со своей стороны тоже кого-то выдвинет, не отстанет. Плюс пятнадцать бойцов покрепче, на Венах разных стадий, от средней до пиковой. Всего семнадцать человек плюс обозники Горохова. Задача проста: дойти до Морозовска, встретить там на постоялом дворе обоз с товаром, проверить, принять и привести его назад, в Мильск, на склад. Путь — триста километров по Большой Восточной дороге. Туда, пустыми, пройдете за четыре дня, если погода позволит. Обратно, с грузом, — тише: дней семь-восемь, край десять, чтобы к Новому году управиться и Горохов смог свой шелк на новогодних ярмарках загонять. Вот только… — Червин усмехнулся, — чтобы не платить лишние, грабительские пошлины на шелк в городах по пути, Горохов приказал везти обоз, минуя все города и заставы. Так что ночевать придется не на постоялых дворах, а в чистом поле или в лесу. И там будет велик шанс наткнуться на Зверей. Потому охранять караван нужно не только от двуногих шакалов, но и от четвероногих. Потери возможны. Риск серьезный.

И снова он замолчал, давая мне вникнуть, оценить масштаб и опасность.

— Отряд собирается послезавтра на рассвете у восточных ворот. Ты в нем будешь, если не передумал, под непосредственным началом Марка. Твоя задача на этот раз проста: слушаться старших, быть на месте, не высовываться без команды или прямой угрозы обозу. И в случае чего — драться так, чтобы все, кто увидит, запомнили, чей ты сын и чего стоишь. Понятны условия? Готов?

— Готов, — кивнул я после короткой паузы, быстро взвесив все услышанное. Защита, дальняя дорога, реальная опасность от людей и Зверей, возможность показать себя в длительном, серьезном деле — это было именно то, что мне нужно для первого шага. Но тут же в мозгу щелкнули практические, бытовые вопросы. — Только я никогда так далеко не ходил. Зимой — тем более. Что брать с собой? Какое снаряжение? И главное… лошадь. Я не умею верхом ездить.

Червин вновь усмехнулся, на этот раз с оттенком понимания.

— Рюкзак тебе соберут по списку. Все будет. К вечеру занесут на квартиру — проверишь. Об этом не думай. А вот с лошадью… да, сложнее.

Он задумался, будто вспоминая что-то давнее и важное, его взгляд скользнул по закатанному рукаву рубахи. Потом он встал, подошел к столу, порылся в ящиках.

Вытащил небольшую, в половину ладони, металлическую пластинку. Она была простая, без украшений, с закругленными краями.

— Возьми моего коня. Алого. Из-за этой дряни, — он резко, почти сердито кивнул на культю, — я на нем больше не езжу. В стойле у нас на дворе простаивает, хоть и ухаживают за ним исправно. Возьми, пообъезжай его эти два дня. Характер у него… боевой, норовистый. Но для тебя, думаю, в самый раз. А нехватку умения компенсируешь цепкостью, раз уж на пике Вен сидишь.

Он протянул мне пластинку. Она была холодной и гладкой, с острыми гранями от штамповки. С одной стороны было выбито грубыми буквами: «ЧЕРВИН», с другой — «АЛЫЙ» и какая-то номерная метка.

— Это пропуск и подтверждение права. Поезжай на наш постоялый двор на Краснорядской. Покажешь бирку старшему конюху — тебе коня выведут и полное седло дадут. Попробуй найти с ним общий язык. Если не получится, придется в обозе на телеге с припасами трястись, как мешок с картошкой. Не лучший вариант для репутации.

— Спасибо. Попробую.

— Не за что. Конь без дела дурнеет и портится. Лучше пусть поработает. Иди тренируйся. Время есть, но его очень мало.

Я вышел из подвала, снова прошел через трактир. На улице светало, небо на востоке стало серо-сизым, предрассветным.

Сначала я свернул в сторону Ткацкого переулка, к домику Гриши, чтобы сказать, что послезавтра уезжаю на полторы-две недели. Но дверь в его квартиру была заперта, и стук ответа не принес.

«Нашел себе дело, — подумал я с одобрением. — И хорошо».

Развернулся и пошел через весь город на Краснорядскую улицу, в район, где селились извозчики, грузчики и держали дворы те, у кого был свой транспорт. Постоялый двор банды оказался не просто сараем, а почти полноценной конюшней с собственной кузницей с высокой трубой, из которой валил густой дым, и парой амбаров.

Воздух здесь стоял плотный, густой: терпко пахло лошадиным потом, свежим навозом, сеном, дымом и дегтем. Под ногами хрустел снег, перемешанный с опилками и конским навозом.

Я нашел дежурного — угрюмого, красноносого мужика в стеганой ватной куртке и огромных рукавицах, ковырявшего вилами старую, слежавшуюся подстилку у ворот. Показал бирку.

— А, Алый, — пробурчал мужик, бросив на пластинку беглый взгляд. Его глаза, маленькие и хитрые, оценивающе скользнули по мне. — Сейчас. Жди тут.

Он воткнул вилы в снег, ушел в ближайший сарай, что-то прокричал оттуда. Через несколько минут из самого дальнего конца конюшни вывели коня.

Червин не соврал. Конь был действительно прекрасен, в нем чувствовалась порода и мощь. Гнедой масти, с темной, почти вишневой гривой и таким же хвостом, на лбу — аккуратная белая звезда.

Высокий в холке, с мощной округлой грудью и сильными ногами. Шерсть лоснилась, блестела — видно было, что за ним ухаживают, но в его темных умных глазах горел явный, нерастраченный огонь не то скуки, не то вызова.

Он нервно перебирал копытами по утоптанному снегу, фыркал, выбрасывая в холодный воздух густые белые клубы пара, мотал головой. Дежурный держал его крепко, двумя руками под уздцы, но по напряжению в руках и спине было видно — конь на взводе, и держать его нелегко.

— Гуляют с ним ежедневно, по часу, — сказал работник, словно оправдываясь за норовистость животного. — Но характер… Сам Червин только и мог с ним справиться по-настоящему. После того как… ну, вы понимаете, руку потерял, конь затосковал, заупрямился. Скучает без настоящего дела и хозяина.

Алый мотал головой сильнее, пытаясь вырвать уздечку из рук конюха. Его взгляд скользнул по мне — полный недоверия к незнакомцу.

Я подошел медленно, не прямо, а немного сбоку, протянул руку, чтобы дать обнюхать тыльную сторону ладони. Конь резко, со свистом дернул головой в сторону и попытался укусить меня за предплечье. Я отдернул руку быстрее, чем он успел сомкнуть челюсти.

Алый тут же, не дав опомниться, попытался ударить передним копытом — короткий, резкий, как пружина, выпад прямо в голень. Я отпрыгнул назад, и снег захрустел и взметнулся из-под сапог.

Два дня. У меня было два дня, чтобы научиться хоть как-то держаться в седле и управлять этой массой мышц, ярости и инстинктов. На уговоры, на лакомства, на медленное установление доверия времени не было.

Что же. Если сбросит — не убьет. Если лягнет, кости, укрепленные Кровью и Плотью Духа, выдержат. Больно будет, но куда больнее проиграть чертовому коню.

— Держи крепче, не отпускай, — сказал я дежурному ровным голосом.

Тот напрягся еще больше, вцепился в уздечку обеими руками, упершись ногой в землю. Я встал с левой стороны от Алого, поймал ритм его мелкого, нервного переступания.

Потом одним резким движением схватил переднюю луку седла левой рукой, вставил левую ногу в стремя и, мощно оттолкнувшись правой, забросил ее через круп коня. Мое тело, укрепленное Плотью Духа, оказалось в седле легко и быстро.

И тут же мир взорвался движением.

Алый взвился на дыбы с хриплым, яростным, пронзительным ржанием, а его передние копыта взметнулись в небо. Я впился ногами в его бока, почувствовав под собой вздыбленные, как стальные канаты, мышцы.

Левой рукой вцепился в гриву у холки, правой — в уздечку, которую дежурный, крикнув что-то неразборчивое и отпрыгнув, выпустил из рук. Конь камнем рухнул на передние ноги, и инерция едва не швырнула меня вперед, на его шею, но я успел откинуться назад, удерживаясь стременами и бедрами.

Не дав опомниться, Алый тут же рванул резко влево, пытаясь сбить меня о толстый деревянный косяк ворот конюшни. Я навалился всем телом в противоположную сторону, выравнивая баланс. Нога с силой уперлась в стремя.

Потом понеслось, завертелось. Алого било, как в лихорадке, как в припадке бешенства. Он кидался из стороны в сторону короткими, резкими бросками, вставал свечкой, пытался резко затормозить, присесть на задние ноги и швырнуть меня через свою голову вперед.

Снег и ледяная крошка летели из-под его копыт веером, оседая на мне и на нем. Я держался. Не столько умением или знанием, сколько грубой силой и цепкостью, которую дала практика.

Ноги, закаленные часами удержания немыслимых статических поз, сжимали его бока как стальные тиски. Правая рука, держащая уздечку, не дрогнула ни разу, направляя его бешеные, слепые скачки по кругу на пустом, утоптанном плацу перед конюшнями, не давая вырваться к изгороди или воротам.

Дыхание у коня стало хриплым, свистящим, на темной шее и боках выступила густая белая пена. Ярость и вызов в его глазах, которые я видел краем глаза, постепенно начали смешиваться с недоумением, потом с удивлением, а затем и с нарастающей усталостью.

Он снова попытался встать на дыбы, но подъем был уже ниже, неувереннее, и когда опустился, я резко и сильно натянул уздечку на себя, заставляя его опустить голову, лишая рычага.

— Хватит, — сказал твердо.

Алый сделал еще несколько нерешительных, уже почти формальных прыжков в сторону, потом вдруг замер. Его могучее тело дрожало мелкой, частой дрожью от напряжения и потраченной ярости.

Конь стоял опустив голову, тяжело дышал, пар валил от него густыми клубами. Но он стоял на месте. И больше не пытался сбросить или ударить.

День тянулся, наполненный монотонным стуком копыт по утоптанному снегу и моим собственным учащенным дыханием, вырывавшимся белыми клубами. Алый после первого, яростного приступа сопротивления не сдался окончательно. Просто сменил тактику.

Теперь он проверял меня на каждом вираже, на каждой, даже самой плавной остановке. Пытался незаметно прижать мое колено к грубому бревенчатому забору, окружавшему плац. Резко, без предупреждения сбрасывал темп с галопа на шаг, чтобы по инерции я клюнул вперед и потерял равновесие.

Если я слишком сильно, по его мнению, сжимал ему бока, он отвечал коротким, предупреждающим брыком задних ног. Но с каждым часом его сопротивление становилось все менее истеричным и более расчетливым.

Он словно понимал, что сбросить этого цепкого человека со своей спины простой силой не удастся, и искал все более и более неожиданные моменты, чтобы подловить меня и все-таки заставить упасть.

А я учился. Учился чувствовать ритм его бега, предугадывать толчки и рывки по мельчайшему напряжению мышц. Мои собственные мускулы, приспособленные к совершенно другим движениям и позам, теперь горели от крайне непривычной нагрузки.

Внутренняя сторона бедер онемела от трения о жесткую кожу седла, спина ныла тупой болью от постоянного, неослабевающего напряжения для удержания вертикального положения. Я устал.

Но эта усталость была едва заметна на фоне того огромного запаса прочности и выносливости, который давала Плоть Духа. Я еще мог держаться. И наверняка смогу держаться в дороге, когда Алому придется просто идти вперед, а не гарцевать по двору как вздумается.

И этого пока было достаточно. Мне не нужно становиться наездником. Мне нужно не упасть и не задержать отряд.

К вечеру, когда небо на западе начало заливаться густым багровым светом, я уже мог более-менее уверенно заставить Алого двигаться ровным шагом, переходить на тряскую рысь и даже выдерживать относительно ровный, не слишком быстрый галоп.

Повороты давались тяжелее: я слишком резко тянул повод, сбивая коня с ритма. Резкие остановки получались и того хуже — больше похожими на сползание и упирание в его шею и луку седла, чем на настоящее осаживание.

О чем-либо еще, кроме грубого удержания и направления, я не имел ни малейшего понятия, но точно мог ехать. Не упасть с первого же броска Алого. Не кувыркнуться на кочке. В этом была практически железная уверенность.

Я думал позаниматься еще час и потом заканчивать, а то и сам конь, несмотря на то, что я его особо не нагружал, уже выглядел измотанным, когда со стороны ворот ко мне подбежал запыхавшийся Пудов. Он был без шапки, волосы взъерошены, на лице — смесь беспокойства и деловой торопливости.

— Саша! Вот ты где! Я полгорода обыскал! Объезжаешь лошадку, я смотрю?

Он подошел ближе, оглядывая Алого оценивающим взглядом знатока. Конь недовольно фыркнул в его сторону, но стоял на месте смирно, опустив голову и тяжело переступая усталыми ногами.

— Хороший конь. Черт, какой экстерьер… Эм… ладно, о чем я. Слушай новость, и важную: нашел для тебя бой. На завтрашний вечер. Как раз перед отъездом. Ты же послезавтра с утра в путь? Так что, если хочешь, можно согласиться. Я пока не давал согласия, но решить надо сегодня, а то репутацию подмочим. Будут говорить, что сынок Червина труса празднует перед дальним походом.

Я протянул руку, похлопал Алого по горячей, влажной шее. Шерсть была липкой и казалась обжигающе горячей на фоне вечернего воздуха. Похоже, замотал коня сильнее, чем думал.

— С кем? Рассказывай.

— Прозвище Шпала. Настоящее имя — Глеб, кажется. Долговязый, костистый дрыщ под два метра. Руки, ей-богу, до колен. Стоит на пике Вен, но до Сердца не дорос и, говорят, уже не дорастет — возраст. Любит держать противника на расстоянии своими граблями, изматывать и все такое.

Я мысленно примерил описание к себе. Пик Вен. Даже с его длинными руками, опытом и, возможно, какими-то техниками… для моей нынешней скорости, взрывной силы Плоти Духа и той самой готовности принять удар, о которой говорил Старый, это не должно стать проблемой.

Бой не будет долгим. Я быстро войду в дистанцию и сломаю его. И при этом смогу сохранить достаточно сил для тяжелой дороги послезавтра.

— Подходит, — кивнул, отпуская повод. — Согласен. Завтра вечером, значит. А на рассвете послезавтра — уже сбор у ворот. Успею и выспаться.

Гриша выдохнул с явным, глубоким облегчением, и его лицо просияло.

— Отлично! Тогда я все улажу. Только смотри, — его выражение снова стало серьезным, — не переусердствуй сегодня с этим скакуном. На бой-то силы понадобятся свежие. А ты выглядишь как выжатый лимон.

— Сил хватит, — ответил я просто, без хвастовства.

Это была правда, построенная на знании возможностей своего тела.

Гриша помолчал, обдумывая что-то, потом его взгляд стал острым, деловым.

— Ладно, про бой договорились. Тогда другой, не менее важный вопрос. Оружие у тебя есть? Для задания?

Я замер на полпути, слезая с Алого. Мысль об оружии действительно не приходила мне в голову. До сих пор я полагался исключительно на свои руки, на скорость, на прочность собственного тела, превращенного в оружие практикой.

— Нет, — признался честно. — Не думал. Не требовалось.

— Так нельзя. — Он покачал головой с видом опытного, видавшего виды дельца, который недоумевает над наивностью новичка. — На таком задании, в дальней дороге — без надежного железа в руках как без рук, в прямом смысле. Отбиваться от какой-нибудь лесной твари, которая ночью на запах повадится, голыми кулаками — последнее дело даже для тебя. Да и несерьезно это будет. У Червонной Руки, насколько знаю, так как длинные клинки запрещены к ношению, самый ходовой вариант — это дубинки. Либо обычные деревянные, с какими-нибудь стальными кольцами или свинцом в набалдашнике, либо железные, обшитые кожей. Еще используют боевые кинжалы, и я еще видел такие штуки, называются гасила — это такой чугунный или свинцовый груз на коротком ремне. Тяжеленный, бьет как кувалда, кости крошит. Ну и самое дорогое, элитное — пистолеты с пулями, заряженными Духом. Но это уже игрушка для богатых, вроде Ратникова или старших с Сердцем. Патроны к ним — очень дорогая история.

Я обдумывал варианты, разжимая и сжимая кулак, глядя на свои пальцы, на выступающие костяшки. Дубинка. Тяжелая, простая, не требующая лет обучения тонким навыкам фехтования. Удар такой штуки, умноженный на взрывную силу Плоти Духа и весь вес тела…

Да, это идеально подходило под мой зарождающийся стиль. Под тот принцип, которому научил Старый: сознательно принять удар, чтобы гарантированно нанести свой — сокрушительный. С тяжелой дубинкой в руке это становилось еще проще, а последствия — страшнее.

— Дубинка, — сказал я решительно. — Тяжелая. Самая тяжелая, какая будет.

— Логичный выбор. — Гриша хмыкнул, одобрительно кивая. — Для твоей дикой силы — то, что надо. У Червонной Руки на том складе, где ты Костю отправил в полет, есть небольшой арсенал. Небогатый, но выбрать будет из чего. Тебе, как сыну Червина, не откажут ни в чем. Сходи завтра с утра — посмотри, потрогай.

— Ты откуда такие детали знаешь? — поднял я бровь.

— Я, знаешь ли, пока ты месяц у Червина на квартире тренировался, тоже не прохлаждался, — с вызовом ответил напарник. — Ты ведь сказал, что мы продолжим работать вместе, так что я с разрешения Червина изучил о банде, что мог. Я ведь твой агент и должен думать о твоих нуждах наперед.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Спасибо. Завтра схожу.

А мысленно уже намечал маршрут: утром — склад, потом — сюда, к Алому, на еще одну тренировку, вечером — бой.

Мы стояли еще с минуту в сгущающихся синих сумерках. Алый терся горячим, влажным лбом о мою руку, требуя внимания и, кажется, одобрения. Похоже, за этот долгий, тяжелый день он начал привыкать ко мне: к моему запаху и к молчаливому, но несгибаемому упрямству.

— Тогда я пойду. Бой утвердить и все дела, — сказал наконец Гриша, поворачиваясь. — Завтра увидимся перед боем, я все детали сообщу. Ты где будешь?

— Тут, скорее всего.

— Ну значит, тут и встретимся. И с оружием — удачи. Выбирай с умом.

Я кивнул ему вслед, а потом взял Алого под уздцы и повел обратно в темный, пахнущий сеном и животным теплом сарай, к его стойлу.

Глава 14

Склад на рассвете и без людей казался огромным, пах пылью, железом, старым деревом. Я прошел через пустое помещение, где недавно представляли меня банде, к неприметной, обитой жестью двери в дальней стене. Постучал костяшками пальцев.

Из-за двери донеслось неразборчивое бормотание, потом щелчок замка. Дверь приоткрылась, впустив волну густого, тяжелого воздуха. Внутри оказалась тесная, заставленная до потолка стеллажами и ящиками комната.

Единственное маленькое заледеневшее окошко пропускало скупой серый свет. За грубый, исцарапанный стол неторопливым шагом возвращался сухопарый мужик лет пятидесяти, только открывший мне дверь.

Лицо у него было серое, невыразительное, в глубоких морщинах, на носу — очки в оправе, скрепленной проволокой. Он поднял на меня бесцветные, водянистые глаза, не выразив ни удивления, ни интереса.

— Пропуск? — спросил он сиплым, прокуренным голосом.

— Я от Червина, сын его. Завтра отправляюсь на задание, нужно оружие.

— А, — он снял очки, протер их краем грязной, замасленой рубахи, всмотрелся в меня еще раз, — значит, ты тот самый. Сынок. Узнал, узнал. Смотрел несколько дней назад, как ты тут скакал. Ну, смотри, выбирай.

Он тяжело поднялся, кряхтя, и подошел к одному из ближних стеллажей. На полках лежало оружие. Небогатый выбор: несколько тесаков с потускневшими, но острыми клинками, десяток дубинок разной длины и толщины, пара гасил — кожаных ремней с привязанными к одному концу грузами. Все было аккуратно, но без какого-либо внимания к тому, что наполняло полки.

— Бери что угодно. Тут ничего прямо драгоценного все равно нет.

Я взял первую попавшуюся дубинку — среднюю по длине, чуть больше полуметра, из темного плотного дерева, возможно дуба. Она была обтянута для лучшего хвата грубой, потертой кожей, с широким ремнем для ношения через плечо.

Взвесил ее на ладони, потом сделал несколько пробных, коротких взмахов, прикидывая баланс. Оружие было сбалансированным, привычным для умелой руки. Ударной части, утолщенной и окованной медным обручем, хватило бы, чтобы раскроить череп обычному человеку с одного удара.

Но для меня она была легкой. Слишком легкой. Как игрушка. Я почувствовал это сразу, интуитивно — инерция была ничтожной, отдача при воображаемом ударе во что-то твердое почти нулевой.

Положил ее обратно на полку с легким, почти неслышным стуком. Взял другую — короче, массивнее, с вбитыми в ударную часть ржавыми гвоздями, торчащими во все стороны. Потом третью — длинную, с толстыми стальными кольцами, намертво врезанными в дерево по всей длине.

Каждая казалась чуть тяжелее предыдущей, но для меня, достигшего Плоти Духа, разница была мизерной, почти неощутимой. Все они оставались в рамках того, что обычный, пусть и довольно сильный мужчина, даже без какого-либо Духа, мог бы комфортно использовать в бою, не уставая за несколько минут.

Они не подходили под принцип, который я начал для себя выводить: один удар — одна победа. Одно движение — максимальный эффект.

— Есть что-нибудь… потяжелее? — спросил я, откладывая очередную дубинку, уже со свинцовыми вставками. — Эти… не чувствуются в руке.

Кладовщик посмотрел на меня поверх очков, которые снова водрузил на нос.

— Тяжелее? Да ты чего, куда тяжелее-то? Брать тяжелее — баланс теряется, махать неудобно, рука устанет после пары взмахов. Оно ж не для того, чтобы горы крушить, а чтобы по башке или по хребту стукнуть. — Он помолчал, обдумывая, потом, будто в шутку или от безысходности, махнул рукой в сторону кучи старого, видимо списанного инвентаря в темном углу. — Намного тяжелее будет разве что топор-колун или кузнечный молот.

Топор-колун.

Слова застряли в голове не как шутка, а как щелчок, вызвавший мгновенную, почти осязаемую картинку. Простой, грубый инструмент. Массивная стальная головка на длинном, прочном, лишенном изысков топорище. Вес, сосредоточенный в лезвии. Разрушительная сила, зависящая не от скорости взмаха или техники, а от чистой мощи того, кто его держит.

Мне это неожиданно очень понравилось. Почему-то казалось, что это отлично перекликается с сутью пути Практика, не предполагавшего сложных техник и изящества Магов, а сосредоточенного на колоссальной грубой мощи.

Почему бы не дополнить эту мощь орудием, которое будет ее продолжением?

— Понятно. Спасибо за совет.

Я кивнул кладовщику, больше не задерживаясь, и вышел из душной комнаты обратно в холодный простор склада.

Городской рынок в этот час только просыпался, отряхиваясь от ночного инея. Торговцы, закутанные в тулупы, с красными от холода лицами, раскатывали свои лотки, выкладывали товар — замороженную рыбу, мясо, кожи, грубую посуду, — кричали друг другу через пустые еще ряды.

Я нашел нужную лавку не сразу, петляя между рядами, пока не увидел сарайчик с вывеской, изображающей скрещенные молот и клещи. Внутри было темно и тесно, завалено железным хламом — старыми пилами, ломами, цепами — и новыми, блестящими изделиями. Хозяин, толстый, бородатый мужик с обожженными, похожими на ветчину руками, лениво жевал корочку хлеба, сидя на опрокинутой бочке.

— Колун нужен. Самый тяжелый, что есть.

Он покосился на меня оценивающе, медленно прожевал, проглотил, потом слез с бочки, кряхтя, и прошел вглубь лавки, за груду старых колес. Вернулся, волоча по земле два топора.

— Вот. Этот — четыре кило, рукоять — ясень, баланс хороший, лезвие закалено, не сломается. А этот… — он с заметным усилием поднял второй топор, взяв его за середину топорища, — шесть с хвостиком. Головка — цельный кованый кусок стали, топорище — дуб, пропитанный маслом и смолой. Для рубки мерзлой древесины, для толстых, сучковатых поленьев. Только сил нужно, парень. И сноровки, а то себе ногу отрубишь.

— Дайте.

Я взял второй колун из его рук. Тяжесть была ощутимой, серьезной, приятной. Топорище, обтесанное грубо, без полировки, легло в ладонь надежно, как будто было продолжением кости.

Я взмахнул им одной рукой: инерция почувствовалась сразу — приятная, мощная тяга, требующая включить в движение плечо и корпус. А если взять двумя руками, сделав полный замах от плеча, то удар обещал быть сокрушительным, неостановимым ничем.

Шесть килограммов металла на конце метрового рычага, разогнанные взрывной силой Плоти Духа… Да, это было именно то, что нужно. Это не оружие для фехтования. Это таран.

— Сколько?

Кузнец назвал цену, заломив, видимо, на всякий случай. Я не стал торговаться, просто отсчитал деньги из той пачки, что оставил Червин на бытовые нужды. Видимо, опешив от такой щедрости, он выдал мне бесплатно кожаный чехол с ремнями, в который топор можно было вставить и повесить куда-нибудь.

Положил колун на плечо, почувствовав, как его вес уверенно, но не обременительно давит на мышцы. Теперь это было мое оружие. Мой выбор.

Остаток короткого зимнего дня я снова провел с Алым на плацу постоялого двора. Конь встретил меня уже без явной враждебности, только настороженным, коротким фырканьем и прижатыми ушами.

Я оседлал его, проехал несколько кругов по утоптанному снегу, отрабатывая плавные повороты и резкие остановки — то, что у меня получалось хуже всего. Колун, притороченный к седлу, глухо, мерно стучал топорищем по кожаной обивке при каждом шаге коня.

Алый сначала нервничал от этого непривычного, ритмичного звука, несколько раз пытался шарахнуться в сторону, но быстро успокоился, поняв, что угрозы нет.

К вечеру, когда тени стали длинными и синими, я уже мог управлять им достаточно уверенно, чтобы не думать о каждом движении, а просто чувствовать его. Усталость в мышцах ног и спины чувствовалась, но она была доброй, рабочей, знакомой — такой, после которой тело становится только крепче.

Когда солнце окончательно скрылось за островерхими крышами складов, на плац, шаркая по снегу, пришел Гриша. Лицо сияло деловым азартом и легким возбуждением. Я спешился, снял колун, отвел Алого в стойло.

— Ну что, готов? Народу должно собраться — тьма! Все хотят посмотреть на сына Червина в деле. Ставки зашкаливают. А это что у тебя новенькое? — Он указал подбородком на торчащий из-за моего плеча топор в чехле.

— Оружие. Дубинка не подошла.

Я снял колун с плеча и продемонстрировал.

— Оружие… — Напарник присвистнул, подойдя ближе и внимательно оглядев массивную стальную головку, которую я высвободил, чтобы показать. — Ну ты даешь. Колун! С таким и медведя, ей-богу, завалить недолго, не то что человека. Ладно, — он выдохнул, потирая руки от холода, — твой противник ждать не будет. Пойдем, пока все не разошлись от мороза.

Мы вышли с постоялого двора на темную, уже безлюдную улицу, быстро заскочили на квартиру Червина, где я оставил топор, и пошли к месту проведения боя.

Вот только пустырь за домами, где, по словам Пудова, должны были проводить бой, оказался пустым и безмолвным. Только грязный, утоптанный снег, черные пятна замерзшей грязи, да несколько разбитых бочек, торчащих из сугробов.

Однако у прохода к пустырю, под облупленной стеной, стоял одинокий парень в коротком тулупе, прятавший руки в карманы и мелко, часто переминавшийся с ноги на ногу. Увидев нас, он, как по команде, резко выпрямился.

— Вы туда?

— Туда, — отозвался Пудов, остановившись в двух шагах, и в его голосе, поверх обычной деловитости, прозвучала профессиональная настороженность.

— Место сменили. Тут, видишь ли, внимательные граждане нашлись, стражу навели. Рисковать не стали. Идите по адресу: Перекопская улица, дом восемнадцать — здание старой целлюлозной фабрики. Спросите у ворот.

Парень выпалил это скороговоркой, даже не глядя нам в глаза, и тут же отступил обратно к стене. Пудов посмотрел на меня, и его лицо, обычно подвижное и выразительное, стало вдруг непроницаемым, каменным.

— Как-то это странно, — сказал я, не столько спрашивая, сколько констатируя вслух то, что было очевидно. — Смена места в последний момент, через посыльного.

— Признак серьезного, осторожного подхода? — парировал Гриша, но в его словах не было ни капли уверенности. — Целлюлозная фабрика на Перекопской… Это далеко, на самом отшибе. Идеальное место, чтобы шуметь и не привлекать внимания. Могли и правда перенести из соображений безопасности.

— Пойдем. В любом случае посмотрим, что там и как.

Мы шли молча, быстро, наши шаги гулко отдавались в пустынных, неосвещенных вечерних улицах рабочей окраины. Перекопская оказалась типичной промзональной слободкой. Высокие, мрачные кирпичные корпуса складов стояли темными безглазыми громадами по обеим сторонам немощеной, ухабистой дороги.

Дом восемнадцать — длинное, одноэтажное, казарменного вида здание из силикатного кирпича с рядами выбитых, заколоченных досками окон. У огромных, покосившихся ворот, заваленных грязным снегом и льдом, уже толпилось человек двадцать-тридцать. Все мужчины, одетые в теплое тряпье — тулупы, бекеши, стеганые куртки, — без всяких изысков. При нашем приближении приглушенные разговоры резко стихли, и все повернули головы в нашу сторону. Наступила тяжелая тишина.

У самых ворот стояли двое, выполнявшие роль привратников. Оба крепкие, ширококостные, с каменными, непроницаемыми лицами. Пудов подошел к ним и полминуты что-то объяснял, после чего один из охранников подозвал меня жестом.

Без лишних слов нас быстро, профессионально похлопали по карманам, заставили поднять руки, проверили, нет ли оружия за пазухой. Наконец:

— Проходите.

Ворота отъехали чуть в сторону, пропуская нас внутрь. За ними открылось огромное, промозглое, как пещера, пространство цеха. Воздух здесь был густым и неподвижным, насыщенным кисловатым, запахом старой, размокшей бумаги, химикатов, сырости и мышиного помета.

Под высоким, затянутым копотью потолком гулял ледяной сквозняк, завывавший в разбитых окнах. В центре, под единственной работающей газовой горелкой, свисавшей с балки, было расчищено пространство для ринга: просто очерченный мелом на неровном бетонном полу круг диаметром метров десять.

Вокруг уже стояли плотным полукольцом зрители — человек пятьдесят, не меньше. Голоса, смех, споры о ставках, отраженные эхом высокого потолка, наполняли цех странным, нездоровым гулом.

И сразу же, едва мы сделали пару шагов от ворот, от толпы отделился и быстро подошел к нам человек. Ему было лет сорок, лицо круглое, упитанное, улыбчивое, щеки гладко выбриты — аж блестели в свете горелки.

Одет он был даже слишком хорошо, слишком чисто для такого места: добротное драповое пальто на меховой подкладке, чистая котиковая шапка в руках, на ногах — крепкие, начищенные сапоги. Он излучал деловую, почти отеческую, но нарочитую благожелательность.

— А вот и наши долгожданные звезды! Пудов, старый знакомый, здравствуй! — Его голос был громким, раскатистым, явно предназначенным для того, чтобы его услышала вся округа. — И это, должно быть, сам Александр? Саша, можно тебя так? Очень, очень приятно! Василий Околин, к вашим услугам. Организатор скромного сия вечера.

Он энергично, с некоторой театральностью, пожал мне руку. Его ладонь была мягкой, ухоженной, но хватка — крепкой.

— Слухи о тебе, сынок, по всему городу уже ходят. И про твои первые бои, и про ту эффектную историю в Червонной Руке… Решительность, хватка, природная сила — все как у настоящего, перспективного бойца. И отец у тебя, я смотрю, правильного, опытного человека нашел. Такой опекун, такой представитель — это дорогого стоит в нашем нелегком деле. — Он кивнул Пудову еще раз.

Тот кивнул в ответ с натянутой на лицо улыбкой.

Околин все не отпускал мою руку; его широкая, фальшивая улыбка не сходила с лица.

— Очень рад, что ты согласился на этот вызов. Шпала — противник серьезный, матерый, для такого молодого бойца это настоящий экзамен. Но я уверен, ты справишься. Покажешь всем, на что способен. Только…

Тут его голос изменился. Не резко, а как-то плавно, почти незаметно. Громкость упала, раскатистость исчезла. Он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза, произнесенная почти шепотом, прозвучала уже только для меня и притихшего Гриши.

— Только отца себе, голубчик, ты выбрал, на мой взгляд, неправильного. Червин — фигура прошлая, отыгранная. Конченый человек, инвалид. А в наше время, чтобы выжить и преуспеть, нужно уметь чувствовать, куда ветер дует, и вовремя ставить паруса. Жаль, такой редкий талант, а работает на убывающую луну. Подумай об этом. Для умного человека всегда есть место под ярким солнцем.

Он отступил на шаг, и сияющая, продажная улыбка мгновенно вернулась на его упитанное лицо, будто ничего и не было, будто он просто пожелал удачи.

— Ну что же! Не будем задерживать публику! Переодевайтесь, разминайтесь. Уголок для вас приготовили вон там. Пойдемте, я проведу.

Он повел нас вдоль холодной кирпичной стены, мимо любопытных и оценивающих взглядов толпы, к груде старых, рассохшихся деревянных ящиков, отгороженных от общего пространства грязным, пропахшим машинным маслом брезентом.

По пути я мельком заметил в глубине цеха, почти в полной темноте, неприметную узкую дверь, обитую жестью. Она явно вела куда-то наружу, раз была во внешней стене.

Околин откинул брезент, показав на пару кривых табуреток и ржавую вешалку, вбитую в стену.

— Вот, располагайтесь. Удачи, Саша! Мы все ждем зрелища!

Он кивнул, как старому знакомому, и растворился в гуле толпы, направляясь к группе людей у противоположной стены, где, видимо, готовился к бою Шпала. Я повернулся к Грише.

Тот стоял, вытирая вдруг вспотевший, несмотря на холод, лоб тыльной стороной руки. Его лицо было серым, все черты заострились от напряженности.

— Ты знаешь его, — сказал я негромко, уже не сомневаясь.

Пудов кивнул, его глаза метнулись к отступившей толпе, к силуэту Околина, потом обратно ко мне — полные тревоги.

— Знаю. Василий Околин. Один из ключевых людей банды Лисий Хвост. Делает ровно то же, что и я, только уровнем выше: связи, договоры, организацию крупных мероприятий, подкуп, шантаж. Только у него методы куда грязнее моих. На этом, собственно, и поднялся, гнида. Его появление здесь, в качестве хозяина или распорядителя — очень, очень плохой знак.

Он выдохнул, понизив голос до едва слышного шепота, наклоняясь ко мне:

— Либо этот бой вообще изначально Хвостов. Они его «перекупили», или просто взяли под контроль. Либо конкретно Шпала — их человек. Либо оба варианта сразу. Саша, слушай меня. После того как на тебя уже покушался свой же, идти сейчас на арену, которую контролируют прямые конкуренты банды и враги Червина… это чистое самоубийство. Откажись. Сейчас. Скажи, что потянул мышцу на тренировке с конем, что не можешь биться. Потеря лица, насмешки — это меньшее зло, чем пуля в спину после боя или нож в толпе во время давки.

— Нет, — сказал я, и мой голос прозвучал уверенно. — Как раз наоборот. Если сейчас сдамся, стану тем, кто боится. Кто отступает при первой угрозе. Мне нужна репутация не просто сильного. А того, кто не сворачивает. Кто идет до конца. Даже если это ловушка, я в нее уже вошел. Отступать поздно.

Гриша смотрел на меня, и я видел, как в его глазах борются страх, расчет и невольное уважение. Он тяжело вздохнул, потер переносицу двумя пальцами.

— Ладно. Твоя шея — тебе и на плахе лежать. Но будь начеку. Не расслабляйся ни на секунду. И смотри не только на Шпалу. На толпу. На судью. На Околина. Если что-то пойдет не так, даешь деру.

— «Даем» — ты хотел сказать, — ответил я, не отводя взгляда от его лица. — Но если начнется давка, лучше не использовать главные ворота.

— А какой тут еще есть выход?

Я кивнул в сторону дальнего угла цеха, заваленного ржавыми балками и затянутого грязным брезентом.

— Там есть дверь. Обшита жестью, висит амбарный замок. Но замок старый, ржавый. Его можно сорвать.

Напарник вытянул шею, пытаясь разглядеть в полутьме.

— Откуда знаешь?

— Я тоже не прохлаждался, — отзеркалил я его же недавний ответ.

Он медленно кивнул, его пальцы нервно постукивали по шву потрепанного тулупа.

— Надеюсь, не пригодится.

Глава 15

Я скинул одежду, остался в боксерских шортах и рубахе, а сапоги сменил на мягкие ботинки. Холод цеха, тут же обжег кожу, но через мгновение тело ответило ровным, глубоким теплом от Крови Духа. Энергия циркулировала, согревая изнутри.

Размял плечи, сделав несколько круговых движений, потянул шею, почувствовал мышцы живота и спины, пронизанные упругой силой Плоти Духа. Страха не было. Ни перед боем со Шпалой, ни перед потенциальной угрозой Околина.

Через несколько минут гул в цехе, состоящий из приглушенных разговоров, смешков и звяканья бутылок, сменился затухающим ропотом, а потом коренастый мужик у края круга громким, хриплым голосом объявил о скором начале боя. Гриша кивнул мне, и мы пошли к белой меловой линии, начерченной на полу.

Толпа расступилась, пропуская нас к краю круга. В центре уже стоял Шпала.

Он был таким, как описывал напарник: высокий, под метр девяносто, худощавый, но не тощий. Фактура тела была плотной, жилистой. Длинные руки, непропорциональные телу, висели почти до колен, кисти были большими, с узловатыми костяшками. Лицо узкое, с острым подбородком и внимательными, холодными глазами цвета мутного льда. Он уже тоже разминался, делая медленные, плавные выпады.

Я включил духовное зрение. Мир наполнился мягким свечением потоков Духа. Шпала горел ровным, плотным светом стального оттенка. Духовные Вены — их было много, сетка густая — были развиты хорошо, симметрично, без явных перекосов или разрывов.

Никаких слабых мест, вроде той асимметрии у Палова, не просматривалось. Пик Вен. Стабильный, опытный боец, который долго шел к этому уровню и знал, как им распорядиться. Может быть, он был послабее Старого, но не сильно. Придется побеждать честно — скоростью и силой Плоти против его отточенной техники и выверенной дистанции.

Судья — тот самый коренастый мужик с бычьей шеей — вышел между нами, пробурчал сквозь желтые зубы стандартные правила: бить до потери сознания, сдачи или выхода за круг. Никаких удушающих, никаких ударов в пах, в горло.

Мы кивнули. Он вышел из круга, и почти сразу прозвучал пронзительный свисток, от которого на мгновение заложило уши.

Шпала не стал ждать. Он сделал два скользящих шага вперед — его ступни почти не отрывались от бетона — и нанес первый удар: длинный, хлесткий, в висок. Удар шел по диагонали, чтобы сложнее было поймать траекторию.

Я уклонился головой вправо, чувствуя, как воздух свистит у уха, едва не задевая кожу. Второй удар последовал сразу же, без замаха — ребром той же ладони в шею, чуть ниже уха. Я присел, пропустил его над головой, и тут же из низкой позиции рванулся внутрь, на сближение, пытаясь войти в дистанцию для своих коротких ударов.

Его стиль был понятен сразу: держать на расстоянии, бить длинными, проникающими ударами, как кнутом, изматывать, не давать войти в ближний бой, где его длинные руки станут помехой. Моя задача была обратной: прорвать эту дистанцию любой ценой, даже ценой нескольких пропущенных ударов.

Использовать сразу всю ту силу, что я применил в бою с Костей, чтобы продемонстрировать себя, не стал, да и таранный удар плечом зрители бы не оценили. Мне хотелось победить за счет техники, как минимум чтобы эту самую технику отточить.

Он отступил на полшага, отбиваясь не кулаками, а длинными, отводящими ударами предплечий, блокируя мои руки. Один раз пробил мне прямым в корпус, ниже грудной клетки. Даже сквозь укрепленную Плотью мышцу я почувствовал глухой, неприятный толчок, который заставил на мгновение сбить дыхание.

Сила у него была. Не запредельная, но точная и вложенная в каждую атаку.

Пропустил еще один такой же удар, сознательно приняв его на напряженный бицепс левой руки, и в момент, когда его рука отскочила от мышцы, а тело на долю секунды развернулось для следующего движения, сделал взрывной выпад вперед.

Он не успел отскочить или снова выбросить блок. Я вошел в его периметр, очутившись в полуметре от его груди.

С этого момента бой почти перестал быть двусторонним. Мои удары — короткие, мощные, с близкой дистанции — пошли в корпус. В печень, под диафрагму, по почкам. Я не бил в голову — все равно при моем нынешнем росте достать так высоко было бы сложно. Но тело, даже укрепленное Венами, не могло долго выдерживать такую концентрацию силы, приложенную точно и в одни и те же точки.

Шпала попытался клинчевать, обхватить меня длинными руками за спину, чтобы отбросить, сделать перерыв. Я пропустил его руки за свою спину, сблизился еще, прижался к нему грудью, лишив пространства для маневра, и нанес два быстрых, точечных удара локтями ему под ребра сбоку.

Раздался глухой, влажный хруст. Он коротко ахнул, его хватка ослабла. Я сделал шаг назад для замаха и вложил в следующий удар побольше силы — прямой, от бедра, в солнечное сплетение.

Воздух с хрипом, похожим на лопнувший мех, вырвался из его легких. Он медленно, как подкошенное дерево, осел на колени, а потом повалился набок на грязный бетонный пол, скрутившись калачиком и хватая ртом воздух, который никак не хотел заходить обратно.

Гул толпы на секунду стих, замер в ожидании финала, потом взорвался одобрительными криками, свистом. Судья подошел и поднял мою руку, его губы шевелились, объявляя победу, но я не слушал.

Мой взгляд скользнул по толпе, по тому месту у колонны, где раньше стоял Околин, прислонившись спиной к камню. Его не было. Я еще раз осмотрел всех, быстро скользя глазами по лицам, и поймал его спину в темном длинном пальто, быстро удаляющуюся к воротам цеха.

Он не смотрел на триумф, не ждал развязки, не собирался подходить к своему бойцу или что-то говорить. Он просто уходил. Шел быстро, почти не оглядываясь. Слишком быстро для простого отступления.

В грудь кольнула ледяная игла тревоги. Я резко дернул руку из захвата судьи, проигнорировал его недоуменное, хриплое «Эй, куда?!», и шагнул к меловому кругу, прямо в толпу.

Толпа, еще не опомнившаяся, расступилась перед моим напряженным движением, некоторые даже отпрянули. Я подошел к Грише, стоявшему у самого края с раскрасневшимся от азарта лицом, и схватил его за руку выше локтя, крепко сжав.

— Пошли. Быстро.

— Что? Что случилось? — Его глаза были округлены от непонимания, он кивал в сторону судьи. — Тебе сейчас выплату…

— Забудь про выплату. Околин убегает.

Я не объяснял больше, просто развернул его и потащил за собой, расталкивая зевак плечом, не церемонясь. Мы шли не к главному выходу, где была толчея и вполне могли быть люди Околина, а вдоль холодной кирпичной стены к тому самому уголку и дальше — к неприметной, обитой жестью двери, которую я заметил раньше. Она была всего в десяти шагах, наполовину скрыта тенью от сваленных железных балок.

Мы были в нескольких шагах от нее, когда со стороны главного входа раздался оглушительный грохот. Потом треск ломающегося дерева, звон сорванных петель и гулкие шаги по бетону — тяжелые и синхронные.

— Стой! Городская стража! Никому не двигаться!

Голос прозвучал невероятно властно, перекрывая все остальные звуки. Ропот толпы сменился мгновенной гробовой тишиной, а потом — взрывом хаотичного движения, топота и криков. Люди рванулись в разные стороны, сшибая друг друга, опрокидывая ящики. Кто-то упал, кто-то полез под верстаки.

Я не стал смотреть, что происходит там, у входа. Рванул дверную ручку — она не поддалась. Отступил на полшага, уперся ногой в пол, сгруппировался и ударил в створку правым плечом, направив в точку удара всплеск силы от Плоти Духа.

Удар пришелся не в самый центр, а ближе к петлям, где дерево вокруг железной обивки было тоньше. Дерево с хрустом, разлетелось, створка распахнулась, ударившись о кирпичную стену с таким грохотом, что он на секунду перекрыл общий шум паники.

— Там! Уходит! — крикнули сзади, причем голос был как будто не стражника, а кого-то из организаторов или людей Околина.

Я втолкнул Гришку в темный проем, где в лицо ударил запах плесени и мышиного помета, и сам нырнул за ним.

— Стой! Стража! Стой, черт! — Уже ближе, громче, командно, и голосов было несколько.

Мы оказались во внутреннем дворе за фабрикой. Тут стояли телеги, какие-то ящики, лежали груды металлолома. Слева был тупик — высоченный, даже мне не перепрыгнуть просто так, забор, а с правой вдалеке был виден свет, судя по всему, проливавшийся из выбитых внешних ворот.

Я глянул на напарника. Он, без единой крупицы Духа в теле, ни за что не сможет убежать от стражников, среди которых не было никого ниже начальных Вен.

За спиной уже слышались приближающиеся тяжелые, быстрые шаги по бетону цеха, звяканье подсумков или оружия. Решение пришло мгновенно.

Я развернулся к нему, схватил одной рукой за широкий кожаный пояс, другой — за шиворот и вскинул его, как мешок с мукой, через правое плечо. Он вскрикнул от неожиданности и боли, когда ребро уперлось мне в плечо, но я уже рванул в сторону выхода, не обращая внимания на его стоны.

Его вес — килограммов семьдесят, не больше — был ничтожной помехой для мышц, закаленных Плотью Духа. Его ноги болтались впереди, голова билась о поясницу. Помехой было другое.

Под ногами лежал нечищеный, смерзшийся снег, утоптанный в неровные бугры, под ним — скользкий лед. На моих ногах были мягкие боксерские ботинки на тонкой подошве, сшитые для ринга, а не для бега. Сцепление — нулевое. А на плече — живой, неудобный груз, который болтался и смещал центр тяжести при каждом моем резком движении, каждом повороте.

Я побежал тяжелым, неуклюжим галопом, больше похожим на контролируемое падение вперед. Каждый шаг был борьбой за равновесие. Ноги разъезжались, я ловил себя, отталкивался носком, снова скользил, едва не падая. Гриша на плече стонал при каждом резком рывке, его пальцы впились в мою спину.

— Держись крепче, — бросил я сквозь зубы, не замедляясь.

Сзади, из той же двери, один за другим высыпали преследователи. Я успел быстро оглянуться на бегу. Трое. В синих шинелях с красными кантами на рукавах, в стальных касках с острым гребнем.

На мгновение запустил духовное зрение, окинув их беглым, оценивающим взглядом. Двое помоложе горели ровным, уверенным свечением средней стадии Вен. Третий, тот, что бежал впереди, — пожилой, с седыми усами, торчащими из-под каски, — светился ощутимо ярче, поздней стадией.

Впрочем, даже так я мог бы с легкостью с ними разобраться. Даже с этим седым. Для меня даже пиковая стадия представляла лишь техническую сложность, а уж поздняя и тем более средняя были как дети для взрослого.

Но тогда это будет нападение на стражу. Меня объявят в розыск — возможно, во всей волости. Червин не вытянет такую историю, даже с его связями. План с ячейкой и Вязьмой рухнет.

Значит, только бежать. Уходить. Сбрасывать хвост.

Я прибавил скорости, заставляя мышцы ног и спины работать на пределе, игнорируя скольжение под ногами. Дистанция между нами не сокращалась, но и не увеличивалась. Они бежали без груза, в крепких, подбитых гвоздями сапогах. Я бежал, тратя силы в разы больше, просто чтобы не упасть и не потерять темп, но я был сильнее.

Город проносился мимо темными, слепыми силуэтами домов, редкими масляными фонарями, отбрасывающими рваные желтые круги. Впереди, в конце этого переулка, показался перекресток, освещенный двумя фонарями, с парой запоздалых прохожих, кутающихся в шинели.

Если выбегу туда, начнется крик. Кто-нибудь попробует остановить из любопытства или страха, задержит на секунду, обратит внимание… Этой секунды им хватит, чтобы сократить дистанцию.

Так что я свернул вправо, в еще более узкий и темный переулок, больше похожий на щель между высокими каменными стенами складов. В голове, сквозь напряжение бега и счет дыхания, сформировалась примерная карта города.

Нужно было уйти от погони, спрятаться, но не приводить их ни к Червину, ни к Пудову. Нужно было место, где нет людей, где темно, куда стража, возможно, не станет углубляться ночью, где потеряет нас.

И оно вспомнилось само, как будто меня туда потянуло. Холод камней. Тишина. Безлюдье.

Я рванул налево через замерзшую лужу, хрустнувшую льдом под ботинками, и понесся вверх по пологому, заснеженному склону. Моей целью было главное городское кладбище, где хоронили тех, чьи родные могли заплатить за место, стоившее в десятки раз больше, чем на кладбище за городом. То самое, где мы с Червиным стояли над могилой Федора Семеновича.

Кладбищенская ограда — невысокая, около двух метров, из кованого железа с витыми прутьями и острыми, как пики, шипами наверху — мелькнула перед глазами. Я не стал искать калитку, тратить на это секунды.

Пригнулся, почувствовал, как мышцы бедер и икр сжимаются пружинами, сгруппировался, и толчком обеих ног от земли перелетел через нее. Железо промелькнуло в сантиметрах под подошвами: я чувствовал, что едва не зацепил шипы.

Приземлился на мягкую, подмерзшую сверху, но рыхлую внутри землю за оградой с глухим, чавкающим ударом, пригнув колени, чтобы погасить толчок. Гриша на плече хрипло, отрывисто вскрикнул от неожиданности, его пальцы впились мне в бок.

Только бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, скользил по мраморным плитам, гранитным крестам и обелискам, отбрасывая длинные, искаженные, пляшущие тени. Благо для меня это не было помехой.

Сзади, за оградой, послышались сдержанные голоса и быстрый топот — стражники подбегали к забору. Почему-то я сомневался, что они будут прыгать также, как я, хотя физических сил на подобное им должно было хватить с лихвой. Но вот выбить запертую калитку — это уже другой вопрос, так что времени себе я купил немного.

Метнулся вглубь территории. Ноги проваливались по щиколотку в рыхлый, нетронутый снег между могильными холмиками. Нужно укрытие. Сейчас.

Взгляд скользил по силуэтам высоких памятников, небольших склепов с зарешеченными дверцами. И тут я увидел его — темный, почти черный прямоугольник свежевыкопанной могилы рядом с холмиком земли.

Без раздумий подскочил к краю и, даже не тормозя, прыгнул вниз, разворачиваясь в воздухе так, чтобы упасть на левый бок, где не было Гришки. Мы рухнули в эту темноту неловким комком.

К сожалению, земля на дне уже успела промерзнуть, так что напарник, даже упавший поверх меня, приземлился неудачно: с глухим, неприятным стуком кости обо что-то твердое — возможно замерзший ком или вовсе камень, — издав болезненный стон. Я мгновенно перекатился, накрыв его собой, и зажал ему ладонью рот, прижав голову к земле.

— Тише, — прошипел прямо в ухо, чувствуя под пальцами щетину на его щеке. Дыхание его было частым, прерывистым от боли и страха, пар клубился в холодном воздухе. — Ни звука.

Шаги, уже внутри кладбища, стали громче, отчетливее. Свет фонарей — не тусклых масляных, а очень ярких, вероятно, работающих как-то на Духе — заплясал между памятниками.

— Разойдись! Осмотреть каждый угол, каждый памятник! — прозвучал повидимому голос старшего, того, что на поздних Венах. — Он не мог далеко уйти с ношей!

Я прижался спиной к холодной, неровной земляной стене ямы, втянул голову в плечи, стараясь сделать силуэт как можно меньше. Пудов подо мной дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, но больше не стонал. Свет скользнул по голым ветвям дерева над нами.

Теперь выбора уже не оставалось. Если найдут — вырублю всех троих. Быстро, чтобы не успели крикнуть или дать сигнал. Первым — того, что с фонарем. Потом двух других. Потом разберусь с последствиями.

Я напряг мышцы ног и спины, чувствуя, как под кожей собирается упругая сила Плоти Духа, готовясь к взрывному прыжку из ямы прямо на того, кто появится на краю.

— Здесь чисто! Никого! — крикнул кто-то справа слегка раздраженным голосом.

— И здесь! — отозвался другой голос, левее и чуть дальше. — Только следы на снегу, но они теряются на тропинке.

Мне захотелось расцеловать смотрителя кладбища, который чистил дорожки между могилами даже в такой холод и после снегопада.

— Черт, убежали, — прозвуал голос старшего, уже ближе. — Наверное, через заднюю ограду перемахнули. Ловкий сукин сын, с мужиком на плече так прыгать.

— Дальше искать? Свежие следы могут быть у ограды, поймем, в каком направлении побежали.

— Не стоит. Уже, поди, далеко ушли, да и район там трущобный, лабиринт. К тому же это кладбище. Ночью тут… сами знаете. Нехорошо. Доложим, что скрылись в неизвестном направлении.

Шаги стали удаляться. Издалека раздался скрежет калитки. Судя по всему, за то, что сорвали замок, стражники отвечать не собирались. Потом наступила тишина, нарушаемая только завыванием порывистого ветра в ветвях голых лип да редким скрипом дерева где-то в глубине кладбища.

Я выждал еще минуту, считая удары собственного сердца, слушая каждый шорох. Ничего. Только мое ровное, теперь уже замедленное дыхание и прерывистое, сопящее дыхание Гриши. Тогда я медленно убрал ладонь с его рта и откатился в сторону, вставая на колени в тесной яме.

— Ушли, — сказал тихо, упираясь руками в колени.

Напарник не ответил сразу. Он лежал на боку, скрючившись, обхватив левое предплечье прямо выше запястья правой рукой. Его лицо в лунном свете, падавшем сверху, было искажено гримасой боли, губы поджаты, глаза закрыты.

— О-о-ох, мать родная… — он застонал уже в полный, пусть и сдавленный голос, не открывая глаз. — Рука… кажется, сломана. Кость. Когда падали… ее зажало между твоей спиной и чем-то твердым.

— Лучше перелом, чем арест, — сказал я, недовольно поморщившись от его стонов. — Молчи и двигайся. Нужно выбираться отсюда, пока они не решили вернуться с подкреплением.

Я протянул ему руку. Он ухватился за нее своей целой, и я поставил его на ноги, подтянув. Он пошатнулся, зашипел сквозь зубы, видимо, от резкой боли, но удержался, упираясь здоровой рукой в земляную стену.

Я сначала вылез сам, потом помог ему, подтягивая за пояс, и выбравшись из могилы, мы отряхнули с одежды комья мерзлой земли и снега. Он стоял согнувшись, прижимая поврежденную руку к животу.

— Куда теперь? — спросил Гриша, все еще кряхтя.

Его голос был слабым, взгляд расфокусированным. В таком состоянии он явно мало на что способен.

— В больницу. Но сначала за одеждой. Я не могу идти по городу вот так — полуголый и весь в грязи.

Мы пошли, пробираясь через кладбище к выбитой стражниками ограде. Гришка шел, прижимая сломанную руку к груди, и на каждом неловком шагу вздрагивал и тихо стонал. Я слушал его тихие, сдавленные стоны и жалобы и чувствовал нарастающее раздражение. Он выжил. Руку вылечат — срастется. Все могло быть гораздо хуже — и для него, и для меня. Ну вот чего он продолжает хныкать?

В квартире Червина я быстро переоделся в нормальные штаны из грубой шерсти, теплые носки, сапоги и бекеш. Взял из шкафа еще один старый, но плотный тулуп для Пудова — его собственная куртка была тонкой и вся в грязи и глине. Он с трудом, морщась от боли, надел тулуп на здоровую руку, а я помог накинуть на поврежденную, застегнул несколько верхних пуговиц, чтобы держалось.

Городская больница — длинное, мрачное кирпичное здание с тускло светящимися желтыми окнами — встретила нас резким запахом карболки и спирта. В приемном покое, за высоким деревянным столиком, под лампой с зеленым абажуром сидела сонная сестра средних лет в белом, уже застиранном халате. Она подняла на нас усталые, покрасневшие глаза.

— Упал с лестницы, — сказал я первым, шагнув вперед и не дав все еще немного дезориентированному Грише раскрыть рот. — Кажется, перелом.

Сестра вздохнула, как будто такие случаи были каждую ночь, и положила перо, которым что-то писала в толстой, потрепанной книге.

— Садитесь. Документы есть?

— Не с собой, — сказал Гриша, наконец собравшись, опускаясь на жесткую скамью у стены. Его лицо было серым от усталости и боли. — Но записать данные могу. И адрес.

Пока он диктовал, а сестра не спеша, разборчиво писала в книгу, я достал из внутреннего кармана несколько рублей и положил на стойку рядом с книгой.

— Чтобы быстрее. И чтобы хорошо посмотрели, все сделали как надо.

Сестра бегло взглянула на деньги не меняя выражения, кивнула и позвала санитара, дремавшего на стуле в углу.

— Вась, подь сюда. Парня на прием к Сергеичу, потом на рентген, если скажет.

Санитар — мужик в помятом халате — лениво поднялся и подошел.

Гриша посмотрел на меня. В его глазах была смесь боли, растерянности и немой благодарности. Он пытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.

— Спасибо, Саша. Я… я завтра постараюсь все уладить…

— Не сейчас, — оборвал его, не желая слушать обещания. — Выздоравливай. Слушай врачей. Я уезжаю на рассвете. Вернусь — найду тебя.

Я развернулся и вышел из приемного покоя обратно на пустынную, спящую ночную улицу. Пошел обратно домой, к квартире Червина, чувствуя накопившуюся за ночь усталость в мышцах.

Нам удалось сбежать. А завтра — дорога.

Глава 16

Место сбора, трактир на самой окраине города — в предрассветных сумерках больше походил на большую, темную, приземистую избушку. Но из его трубы уже валил густой дым, смешиваясь с морозным туманом.

Я подъехал к нему верхом на Алом, и конь, почуяв скопление других лошадей и людей, беспокойно запрядал ушами и замотал головой, но послушно остановился по легкому, уверенному натяжению поводьев. Я похлопал его по шее, ощущая под ладонью напряжение мышц.

Перед трактиром кипела тихая, организованная суета. Пятнадцать человек — все мужчины, одетые в практичную, теплую дорожную одежду: тулупы, подпоясанные ремнями, шапки-ушанки, крепкие валенки или сапоги.

Я быстро пересчитал всадников. Трое. Только трое, и я. Остальные двенадцать человек, судя по рюкзакам, стоящим у стены трактира, должны были идти своим ходом.

На мгновение кольнула острая досада. Можно было и не тратить два дня на объездку Алого, на установление контакта. Но тут же пришло и другое понимание: сыну Червина, наследнику, пусть и подставному, передвигаться пешком не по статусу.

Поездка верхом — это демонстрация положения. Знак для всех в отряде. И мне это было нужно. Отделяло от общей массы, подкрепляло разделение.

Мое появление заметили. Не все сразу, но головы начали поворачиваться. Взгляды были разные: любопытные, оценивающие, чисто нейтральные, пара — откровенно недружелюбных.

Узнал несколько лиц со сходки на складе, когда Червин представлял меня. Это были люди из старой гвардии, из костяка его фракции. Я быстро прикинул в уме: из тех полутора десятков, кто тогда в итоге поддержал меня, здесь было восемь человек.

Получалось, почти половина отряда — проверенные, лояльные Червину люди. И вообще где-то половина его подчиненных. Либо задание с шелком было крайне важным для его позиций, и он послал побольше надежных людей. Либо специально укомплектовал отряд своими людьми из-за меня, чтобы создать определенную среду. Либо и то и другое.

— Саша! Подъезжай сюда!

Голос был негромким, но властным. Марк. Я видел его на той же сходке — мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным шрамами и глубокими морщинами.

Он сидел на крупном гнедом мерине и жевал печеную картошку, запивая из фляги. По тому, как держался в седле, было понятно, что всадник он отменный, а в его груди в духовном видении ярко горело Сердце начальной стадии. Он был одним из двух лидеров этого похода.

Я направил к нему Алого. Конь, почувствовав уверенность другого всадника и его лошади, фыркнул, выпустив клубы пара, но подчинился.

— Снаряжение тебе собрали по списку, — Марк кивнул подбородком на аккуратную груду седельных сумок и свертков, сложенных у стены трактира под навесом. — Проверь, если хочешь. Потом прикрепи к седлу. Помощь нужна?

— Не откажусь, — сказал я, слезая с Алого и привязывая повод к ближайшей жерди.

Пока шел к сумкам, двое бойцов из гвардии Червина — один из старых, с сединой в густой бороде, Григорий, и другой помоложе (его, кажется, звали Сева), с умными, быстрыми глазами — уже отложили свои дела и подошли помочь.

— Давай, Саш, покажем, как это делается, — сказал Григорий. — Чтобы в дороге не болталось, не гремело и не натирало коню спину.

Мы вместе быстро и без лишних слов, обмениваясь только необходимыми короткими репликами, приладили сумки к седлу Алого: пару по бокам, закрепив ремнями, другую, поменьше, — позади седла. Я потрогал крепления, дернул за ремни — все сидело надежно.

— Спасибо, — кивнул им обоим.

— Не за что. В дороге друг без друга никуда, — кивнул, улыбнувшись, Сева. — Ты такой молодой, но уже с такой силой. Хорошо, что мы можем помочь хотя бы так.

Я еще раз благодарно кивнул. Бойцы отошли к остальным.

В этот момент из-за поворота улицы послышался мерный цокот копыт по мерзлой земле. Еще двое: пеший и всадник. Всадник на отличном, ухоженном коне, гнедом с яблоками. Невысокий худощавый мужчина с гладко выбритым, жестким, как из гранита, лицом и холодными глазами.

Когда он подъехал к ожидающим бойцам и спрыгнул с седла, несколько человек из той части отряда, что не относилась к гвардии Червина, сразу оживились, закивали, забормотали сдержанные, но почтительные приветствия.

— Роман Романович.

— Все готово, Роман Романович, можно трогаться.

— Доброе утро, шеф.

Роман. Второй лидер группы со стороны Ратникова. Тоже, как и Марк, на начальной стадии Сердца.

Марк не слез с коня. Он лишь повернул голову в сторону новоприбывшего, его лицо не выразило ничего.

— Роман.

— Марк, — коротко, отрывисто кивнул Роман Романович. Его взгляд бегло, без интереса скользнул по выстроившемуся отряду, задержался на мне на долю секунды дольше, чем на других. Потом он посмотрел обратно на Марка. — Все в сборе? Ничего не забыли?

— Все. Проверил лично, — ответил Марк, его голос был ровным. — Можем двигаться, как только ворота откроют.

— Погода держится ясной, дорога должна быть сносной, — сказал Роман, глядя куда-то за спину Марка, на светлеющий восток.

Он не стал больше ничего говорить, не отдал громких команд. Просто резко махнул рукой своему сопровождающему, и тот немедленно начал что-то тихо говорить остальным. Марк с нашей стороны тоже кивнул Григорию, и тот поднял руку, привлекая внимание наших людей.

Еще двое, кто был в седлах, поправились, взяли поводья покрепче. Пешие закинули на спины рюкзаки, поправили оружие. Отряд тронулся с места, направляясь к недавно открывшимся воротам города.

Пройдя через них, мы выехали на большой тракт — широкую, укатанную тысячами саней и колес дорогу, уходящую на восток, в белесую утреннюю дымку. Восемнадцать человек. Пятеро в седлах: я, Марк, Роман Романович, его помощник — длинный, худощавый парень по имени Лев, и еще один всадник со стороны Червина — молчаливый мужик с круглым лицом, которого все звали просто Кузьмич. Остальные тринадцать шли сами.

Но «шли» было не совсем точным словом. Они двигались легко, их шаги были пружинистыми, а дыхание ровным, несмотря на колючий мороз и тяжесть рюкзаков. Духовные Вены, даже средние, давали выносливость, силу и скорость, недоступные обычному человеку.

Мы, всадники, держали ровный, быстрый шаг, но пешие без труда поспевали за нами, перебрасываясь редкими, короткими словами или просто молча глядя по сторонам.

Дорога пролегала через бесконечные заснеженные, пустынные поля, изредка прерываемые перелесками из чахлых берез и оврагами, поросшими кустарником. Воздух был чистым, колючим, слегка резал легкие, и каждый выдох превращался в густое белое облако пара. Температура явно была ниже минус пятнадцати, а то и минус двадцати.

Алый подо мной быстро вошел в ритм. Его шаг был упругим и уверенным, уши постоянно двигались, улавливая звуки. Я следил за дорогой, за товарищами, за лесом по краям. Но здесь, на большаке, тем более днем, опасаться было нечего.

К полудню, когда солнце, бледное и холодное, стояло в зените, мы сделали короткий привал у скованной льдом речушки, чтобы дать передохнуть лошадям, попоить их и самим перекусить.

Костер не разжигали. Жевали всухомятку черный, плотный хлеб с толстыми ломтями засоленного сала, мерзлую вяленую рыбу, запивали ледяной водой из фляг. Разговоров было мало, лишь обмен короткими фразами.

— Воды подай.

— Держи.

— Коновязь надежна?

— Ага.

Люди с разных сторон держались обособленно, но без явной вражды или напряжения — скорее с отстраненностью, как два разных цеха на одном заводе. Я спешился и стоял, прислонившись спиной к седлу Алого.

Марк, не слезая с коня, медленно объезжал своих людей, наклоняясь, чтобы что-то тихо сказать, получить короткий ответ. Роман Романович стоял в стороне со своим поимощником Львом и курил тонкую самокрутную папиросу. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, по направлению движения, лицо непроницаемо.

Подошел Сева.

— Саша, это… — он замялся, — может быть, нужно что-то?

— Да нет, — пожал я плечами. — Что, например?

— Не знаю, — еще больше смутился парень. — Помощь с чем-нибудь…

Он явно хотел познакомиться поближе, но то ли стеснялся, то ли не мог понять, как я отреагирую.

— Спасибо, — улыбнулся ему. — Если мне что-то понадобится, я скажу.

— Да, хорошо! — просиял он, кивнул и отошел в сторону.

Через полчаса мы тронулись снова, без лишних команд — просто Марк и Роман Романович одновременно двинули коней вперед. К этому моменту большинство уже было готово к выходу, остальным же пришлось спешно допивать, доедать и потом догонять.

Километры отмерялись равномерным топотом копыт и ровным дыханием людей. К вечеру, когда солнце уже садилось за горизонт, окрашивая снег в кроваво-багровые и лиловые тона, впереди, в долине, показались желтые огни и темный зубчатый силуэт деревянных стен.

Таранск. Тот самый город, куда я когда-то, кажется в другой жизни, планировал отправиться после Мильска, прежде чем планы поменялись. Семьдесят километров за один день. Скорость, на которую были способны люди с Венами, впечатляла.

Мы, однако, к городским воротам не пошли.

Марк, коротко кивнув Роману, свернул с большой дороги на хорошо накатанную, утрамбованную подъездную тропу, ведущую к большому, двухэтажному зданию из почерневшего от времени бруса с приземистой, длинной конюшней сбоку. Над воротами висела деревянная вывеска, плохо читаемая в сумерках: «Придорожный». От трактира тянуло дымом, жареным луком и лошадиным потом.

— Ночуем тут, — объявил Марк громко, спрыгивая на утоптанный, залитый желтым светом из окон снег. Потом, когда спешились уже все, включая меня, он пояснил мне лично: — В город не идем. Утром ворота открывают с рассветом, в восемь, так что терять время на ожидание не будем. Здесь есть своя охрана и все необходимое.

Он кивнул в сторону небольшой, но крепкой срубной башни с узкими бойницами, стоящей рядом с трактиром. Оттуда на нас смотрели двое мужчин в стеганых доспехах, с тяжелыми арбалетами в руках.

— Дружинники, нанятые хозяином, — продолжил объяснять Марк. — В таких местах, за стенами, есть риск ночного нападения бродячих Зверей, поэтому тут дороже, цены здесь даже выше, чем на постоялых дворах самого Таранска, но за скорость приходится платить.

Я кивнул, что понял. Марк сдержанно мне улыбнулся, после чего пошел к трактиру и исчез внутри. Через несколько минут вышел вместе с хозяином — рыхлым, краснолицым мужиком в засаленном фартуке.

— Комнаты две общие, на десятерых каждая, и одна отдельная, малая, — отчеканил Марк. Его взгляд скользнул по отряду, собравшемуся во дворе, и остановился на мне. — Саша, ты в отдельной. Остальные — как договорились заранее, — он кивнул уже Роману. — Ужин через полчаса в общем зале. Подъем в четыре, в пять выходим.

Никто не возразил, не задал вопросов. Люди Червина стали собираться у одной двери, ведущей в левое крыло, люди Ратникова — у другой, в правое. Разделение было естественным, без лишних слов.

При этом отдельная комната для меня явно не была технической необходимостью, это был очередной, как и верховая езда, показатель моего статуса, который Марк, очевидно по указанию Червина, выстраивал шаг за шагом.

Я кивнул, приняв это как данность, без благодарности или кичливости, забрал свою седельную сумку и небольшой сверток со спальником.

Комната оказалась крошечной, с узкой, жесткой кроватью, грубым табуретом и маленьким квадратным окошком, затянутым причудливым ледяным узором. Но в ней было тепло — от толстой печной стены, смежной с трактирной кухней, — и относительно тихо.

После ужина не засиживались, пить или играть никто не остался. Все разошлись по комнатам, так как понимали: завтра подъем затемно, и впереди еще три дня тяжелого, быстрого пути до Морозовска.

Я поставил сумку у кровати, пристроил рядом колун, и прислушался к звукам снаружи. Скоро они стихли, сменившись редкими шагами по коридору.

Остался только скрип половиц под чьими-то неторопливыми шагами, да завывание порывистого зимнего ветра за окнами. Я погасил свечу на табурете, повалился на жесткую кровать не раздеваясь, скинув лишь тулуп и сапоги, и уставился в темноту потолка.

Сон не шел. Тело было уставшим от долгого дня в седле, но ум оставался в напряжении. Новая обстановка, новые, незнакомые люди вокруг, подсознательное ощущение, что за каждым углом, в каждой тени может таиться опасность — все это не давало расслабиться, отпустить контроль.

Лежать в темноте без дела стало невыносимо, энергия требовала выхода. Я встал, натянул обратно сапоги на еще не остывшие ноги, накинул тулуп. Колун в своем чехле из плотной темной кожи стоял в углу, прислоненный к бревенчатой стене. Я взял его и вышел на улицу, стараясь не стучать дверьми.

За трактиром, сбоку от длинной конюшни был небольшой, утоптанный до льда пятачок, освещенный тусклым, размытым светом из одного заледеневшего окна кухни. Идеально.

Воздух был таким холодным и сухим, что покусывал нос при каждом вдохе, но это только помогало сконцентрироваться, отсечь все лишнее. Я снял чехол с колуна. Шесть килограммов кованой стали и старого дуба легли в ладонь уверенной тяжестью.

Техник боя с таким оружием я не знал. Никто никогда не учил. Было очевидно, что тут не может быть каких-то хитрых фехтовальных приемов, изящных выпадов или сложных блоков. А еще была память тела: сотни боев против той костяной куклы Звездного.

Ее движения, ее стремительные, неожиданные атаки, ее слабые места, которые нужно было находить и бить без раздумий, отпечатались в памяти невероятно четко и ярко. Я представил ее перед собой, этого безликого, неумолимого противника, и принял низкую, готовую к движению стойку.

Сделал короткий шаг вперед и нанес первый удар — не сверху вниз, как дрова рубят, а сбоку, по диагонали снизу вверх, представляя, что бью по руке, пытающейся нанести удар. Колун прошелестел в воздухе с низким, угрожающим гулом. Инерция потянула меня за собой, но мышцы спины, плеча и живота, закаленные Плотью Духа, погасили рывок, остановили движение четко, без лишнего размаха, оставив меня в устойчивом положении.

Потом второй удар. С другой стороны, зеркально, но в обратную сторону, сверху вниз. Потом короткий, резкий тычок обухом вперед, как толчок в грудь или лицо, чтобы отодвинуть, создать дистанцию.

Я не пытался делать сложные связки или финты. Просто привыкал. Привыкал к весу, к балансу, к тому, как оружие ведет себя в руке при разных движениях — рубящем, тычковом, блокирующем.

Особое внимание уделял хвату одной рукой. Вторая была свободна — для блоков предплечьем, для внезапных захватов, для баланса. А в нужный момент можно было схватить топор и двумя руками, вложив в замах всю массу без остатка. Я следил, чтобы кисть не дрожала, чтобы пальцы не меняли положение на рукояти.

Правильно это или нет — я не знал. Не с кем было свериться, не у кого спросить. Но чувствовал, как с каждым взмахом, с каждым отправленным в воображаемого противника ударом связь между мной и этим куском закаленного железа становится крепче, интуитивнее.

Он переставал быть просто вещью, посторонним предметом. Он становился продолжением руки — тяжелым, неуклюжим, но своим. Инструментом, который в критический момент должен сработать без малейшего шанса сбоя.

Я тренировался до тех пор, пока дыхание не стало глубоким и ровным, как в бою, а по спине, несмотря на пронизывающий мороз, не пробежала легкая, горячая испарина, и мышцы не наполнились живым, пульсирующим теплом от циркуляции Крови Духа.

Потом, резко остановившись на середине движения, я прервался. Быстро замялся, вернулся в комнату, поставил колун обратно в угол и на этот раз заснул почти мгновенно, как только голова коснулась жесткой, набитой соломой подушки. Сознание погрузилось в черную, беззвучную пустоту.

Подъем был резким и без поблажек: в дверь комнаты с силой постучались, выхватывая меня из глубокого сна. Собрались быстро, позавтракали яйцами и хлебом, приготовленными хозяином лично, запивая горячим, горьким трактирным отваром из большого жестяного котла.

Лошадей заседлали и вывели, всадники вскочили в седла, пешие закинули рюкзаки на плечи.

Этот день был другим. Дорога шла по более открытой, холмистой местности, ветер, хоть и слабый, дул в лицо, сметая с дороги снежную пыль и бросая ее в глаза.

Однако мы шли даже быстрее, чем накануне, почти не сбавляя темпа даже на подъемах. Редкие, краткие привалы — только чтобы напоить лошадей водой и напиться самим. И одна-единственная долгая остановка на обед.

Разговоров по-прежнему было минимум. Люди берегли силы и дыхание для движения. К полудню мы миновали очередной замерзший, запорошенный снегом ручей и повернули на более узкую, но все еще наезженную санями дорогу, ведущую в сторону сплошной полосы высокого темного леса на горизонте.

К вечеру, когда силы уже начали кончаться даже у крепких бойцов, шаг замедлился, а лошади шли, опустив головы и тяжело сопя, за последним поворотом показался огонь.

«Лесной Приют» оказался не просто постоялым двором, а целым укрепленным хутором на опушке темного, угрюмого елового бора. Его окружал частокол из заостренных, черных от смолы бревен высотой в три человеческих роста, по углам стояли смотровые вышки с тлеющими в железных корзинах жаровнями, от которых валил густой дым.

Охраны здесь было видно куда больше, чем в пристенном постоялом дворе Таранска — человек двадцать. Правда, из них далеко не все были на Венах, а среди таких не было никого выше средней стадии. Однако цена за ночлег, как я позже услышал от Григория, здесь еще выше, чем в «Придорожной». Безопасность так близко к лесу, где ночью могли рыскать Звери, стоила очень дорого.

Внутри частокола было довольно тесно и шумно: несколько длинных, низких бревенчатых бараков, большая конюшня, дымящая кузница в углу. Отдельных комнат, как в Таранске, не оказалось.

Марк снял для нашего отряда один из свободных бараков — просто большое, благо хорошо протопленное помещение с двумя рядами двухъярусных нар, грубой печкой-буржуйкой в центре и парой неструганых столов у стен. Окон не было, чтобы не выпускать тепло.

После ужина — густой пшенной каши с жесткими кусками солонины — все быстро, без лишних слов стали готовиться ко сну. Завтра снова ранний подъем и, если верить словам Марка, самый сложный, извилистый участок, благо уже не такой длинный: «всего» около семидесяти километров.

Но я, снова чувствуя под кожей то самое внутреннее напряжение, уже знал, что сразу не усну. Когда большинство легло, ворочаясь на жестких нарах, а в бараке осталось лишь редкое потрескивание дров в печи, я тихо, как тень, встал, взял колун и вышел через скрипучую дверь во внутренний двор.

Здесь было темно, холодно и пусто. Идеально, чтобы снова, в полной тишине и изоляции, привыкать к тяжести оружия в руке и к той чистоте в голове, которая нужна для настоящего боя.

Колун гудел в воздухе, описывая тяжелые, неспешные, но точные дуги. Я стоял на месте и отрабатывал одно и то же движение — боковой рубящий удар с последующей мгновенной остановкой.

Проблем с этим движением не было: рука не дрожала, ладонь не соскальзывала по рукояти. Но мне хотелось, чтобы мышцы в точности запомнили вес и баланс, так как это был один из самых простых и потому самых часто используемых ударов.

Я представлял перед собой уже не безликую куклу, а нечто более живое, опасное — тень с клыками и когтями, которая бросается не прямо, а сбоку, пытаясь обойти защиту.

Сверху доносились редкие, сонные окрики патрульных и мерные, тяжелые шаги по деревянному настилу, прибитому по всему периметру частокола. Пару раз я ловил на себе их взгляды. Удивленные, оценивающие, без понимания. Парень с топором ночью во дворе — зрелище, видимо, не самое обычное даже для такого места.

Но они не окликали, не спрашивали. Платили-то им за то, чтобы смотрели наружу, за частокол, а не внутрь, на постояльцев.

И тут, как ножом, тишину разорвал пронзительный, металлический звон, переходящий в гул. Один удар, другой, третий — частые, тревожные, неумолимые. На вышке били в набат.