Пламенев. Книга II

Глава 1

Звездный держал Сферу на раскрытой ладони, и ее холодный белый свет освещал его лицо снизу, делая резче каждую морщину, каждый шрам.

— Если бы она осталась со мной до конца, — сказал он тихо, — у меня хватило бы сил. На всех. И на того высокомерного стервятника, что висит в небе и считает себя хозяином положения, и на всю эту красную, суетливую пыль, что топчется у входа в нашу нору. Я бы выжег их дотла. Оставил бы от них только пепел. И тогда… тогда у тебя был бы выбор. Настоящий.

Он медленно перевел взгляд со Сферы на меня. Его глаза в ее свете были двумя бездонными провалами.

— Ты мог бы вернуться к своим. Сесть за стол. Обсудить с ними, что делать дальше. Может, сбежать всем вместе. Или может, тебе одному, под чужим именем, а они остались бы здесь, врали бы следующим городским проверяльщикам, что ничего не знают, что ты просто сгинул в лесу. Но у тебя был бы шанс. Поговорить. Попрощаться по-человечески, если бы пришлось уходить. У тебя было бы время.

Он закрыл глаза на мгновение, глубоко втянув воздух, словно собираясь с силами не для передачи Сферы, а для того, чтобы выговорить следующее.

— Теперь этот выбор отпадает. Когда я передам тебе Сферу, от моей силы, от того, что еще держит меня на ногах, останется лишь бледная тень. Едва ли хватит, чтобы справиться даже с одним — с тем, кто наверху. Остальные… с ними предстоит разбираться уже тебе.

Он открыл глаза, глянув на меня так пристально, что я вздрогнул.

— Слияние даст тебе мощь. Огромную, пусть и ненадолго. Гораздо сильнее, чем была тогда, в воронке, когда ты тащил меня на спине. Но не настолько, чтобы перебить их всех до единого. И главного — тем более. Поэтому твой путь после всего только один — бегство. И если хочешь, чтобы от твоих родных отстали окончательно, чтобы у них был шанс… тебе нужно будет убедить всех, что ты мертв. Погиб в этом столкновении. Сгорел в пламени, утонул в болоте, рассыпался в прах от перенапряжения — неважно. Главное, чтобы они поверили. Чтобы не было ни малейшего сомнения. Тогда семья твоя станет для них бесполезным, никому не интересным балластом. Не опасным свидетелем, а просто семьей неудачника-сироты, который полез не в свое дело и поплатился. Их, скорее всего, оставят в покое. Может, даже пожалеют, по головке погладят, в утешение дадут какую-нибудь подачку.

Кивать было не нужно — он видел понимание в моих глазах.

Звездный вздохнул. Длинно, с хрипом. Его лицо, такое твердое мгновение назад, смягчилось, и в этом внезапном смягчении было что-то бесконечно усталое и печальное. Последняя маска спала.

— Прости меня, Саша. Искренне. За то, что втянул тебя. За то, что взваливаю на твои плечи все это. Не хотел я… чтобы все так вышло. Думал, успею научить хотя бы основам, дать тебе время вырасти… прежде чем мир накроет тебя с головой.

Он не ждал ответа, прощения или благодарности. Его рука со Сферой плавно, неотвратимо двинулась от его груди ко мне.

Ладонь с этим сияющим тихим белым светом шаром замерла прямо у моей груди, у того места, где под ребрами и тонкой тканью рубахи бешено и глухо билось мое перепуганное сердце.

— Готовься. Будет очень больно.

Его пальцы, холодные и твердые, как сталь, вжали Сферу мне в грудь.

Сначала пришло ощущение чудовищного давления, будто мне пытались вогнать под кожу и прямо в грудную клетку раскаленное добела пушечное ядро. Кости затрещали, ребра прогнулись внутрь с мучительным скрипом. Воздух с хрипом вырвался из легких.

Потом накрыло холодом. Не зимним, не морозным. А тем пронзительным до самых костей, выжигающим душу холодом белого пламени. Он сковал все внутри, заморозил кровь в жилах, мысли в голове, страх в сердце. Я будто стал ледяной статуей.

А потом холод сменился жаром. Это было всепоглощающее извержение солнца, которое вспыхнуло в самом центре моего существа и рванулось наружу, сметая все на своем пути.

По венам вместо крови помчались реки расплавленного, ослепительного света. По мышцам устремились волны судорог, будто каждое волокно рвали на части какими-то невидимыми клещами и тут же спаивали заново тем же безжалостным огнем.

Кости горели изнутри, будто их начинали плавить в горниле. Нервы полыхали, грозя расплавить мозг.

Я не закричал. Не смог. Воздуха в легких не было — его выжег первый же вдох пламени. Я стоял, неестественно выгнувшись назад, пятки впились в землю, глаза закатились под лоб. В висках, в ушах, во всем черепе бешеными молотками стучала кровь, смешанная теперь с чем-то иным — древним и невероятно мощным.

Зрение пропало, растворившись в ослепительной, абсолютной белизне. Слух исчез, заглушенный ревом падающей звезды. Но сквозь всю эту боль, я ощущал и другое. Силу.

Она пульсировала во мне каждый раз, когда сердце делало очередной сдавленный удар. Я чувствовал, как земля под моими ногами стала хрупкой, словно стекло, — будто я стоял не на почве, а на тонкой корке над бездной.

Это была мощь. Такая, что хватило бы, чтобы одним неосторожным движением, одним выдохом расколоть скалу пополам.

Последнее, что я увидел внутренним взором, прежде чем зрение вернулось, — крошечную, но ослепительно-яркую искру. Она пронеслась сквозь хаос расплывавшейся энергии и вонзилась прямо в густой, теплый шар моего собственного Духа, клокотавший в животе.

Искра погрузилась в него без звука и следа, но шар вдруг застыл, стал плотнее, тяжелее, и в самой его сердцевине теперь тлела точка холодного, немигающего белого света.

А остальная часть Сферы стала энергией и силой.

Я открыл глаза. Мир вернулся, но стал иным. Краски были ядовито яркими. Серый камень отливал синевой, земля пестрела рыжими прожилками.

Звуки обрушились на меня болезненной волной, шуршание осыпавшейся земли где-то сбоку, собственное громкое дыхание, далекий крик совы в лесу.

Звездный стоял передо мной. Его рука, только что державшая Сферу, была опущена. Он выглядел… опустошенным. Потухшим.

Белые волосы теперь казались не сияющими, а мертвенно-бледными — как пепел. Кожа, только начавшая разглаживаться, снова обтянула скулы сероватой пленкой.

Но в глубине его глаз, на самом дне, по-прежнему теплилась искра несгибаемой воли. Он посмотрел на меня — не на лицо, а куда-то в точку за спиной, сквозь меня, — и кивнул.

Коротко, по-деловому, без улыбки и сожалений. Дело сделано. Точка.

Потом он откинул голову назад, широко раскрыв рот.

Из его горла вырвался низкий, хриплый рев, в котором смешались вся накопленная боль, вся подавленная мощь и та бесконечная, копившаяся годами ярость, о которой он никогда не говорил. И вместе с этим звуком от его тела отхлынула последняя видимость слабости.

Он согнул ноги в коленях, чуть присев, и оттолкнулся от каменного пола Берлоги.

Земля под его ступнями с треском просела, образовав мелкую, густую паутину трещин. Пыль поднялась облаком. А его тело, словно выпущенный из пращи камень, рванулось вверх.

Он не полез к выходу в яму, к тому узкому лазу. Он пошел напролом.Всем телом ударил в потолок пещеры — в толстый слой спрессованной земли, переплетенных корней старого ясеня и мелких камней.

Раздался оглушительный, сухой грохот, словно ломали огромную кость. Потолок над нами вырвало, выбросило в ночное небо, как пробку из перегретой бутылки.

Через зияющую дыру, в которую свободно пролезла бы запряженная лошадью телега, хлынул поток холодного, пахнущего хвоей и сыростью ночного воздуха. Вместе с ним ворвался слабый, синеватый свет звезд. Земля, мелкие камни, куски корней и комья глины посыпались вниз дождем.

А Звездный, окутанный внезапно вспыхнувшим вокруг него, почти невыносимым для глаза коконом белого пламени, унесся вверх, в черноту — туда, где, как он сказал, ждал начальник мундиров.

Я застыл, запрокинув голову, глядя в зияющую дыру, на клочок усыпанного звездами неба. В ушах еще стоял оглушительный грохот разрушения. В ноздри ударил едкий запах свежевскопанной земли и паленой древесины.

Тут же, не дав опомниться, из дыры донесся нарастающий гвалт. Резкие, отрывистые крики, глухой топот множества ног по мягкой земле, лязг металла о металл, звук выхватываемого оружия.

Их спугнул взлет Звездного. Теперь они рванули сюда, понимая, что скрываться больше не нужно.

Первая фигура в красном мундире появилась на фоне ночного неба. За ней показалась вторая, третья.

Их глаза, вытаращенные от адреналина и неожиданности, метались по пространству, оценивая масштаб разрушений — груду земли по центру, дыру в потолке — и находя меня, стоящего под этой дырой. Одного.

Следом, оттеснив плечом одного из солдат, вышел Топтыгин. Его лицо было искажено холодной яростью. Он быстрым и цепким взглядом окинул пустую пещеру, дыру и наконец остановился на мне.

В его глазах не было ни капли сомнения, жалости или даже любопытства. Только чистая, практичная необходимость устранения ненужного свидетеля, ошибки.

— Убить, — проговорил он.

Первый солдат спрыгнул в Берлогу, потом еще один, и еще. Из ножен на поясах они выхватили короткие кортики с широкими у основания клинками. Металл вспыхнул неровным оранжевым свечением, будто раскаленный.

Следом из кобур на бедрах появились странные компактные трубки с деревянными рукоятями и короткими, массивными стволами. Я видел картинки в одной из потрепанных книг с вырванными страницами в школьном чулане. Пистолеты.

Но эти не стреляли свинцовыми пулями. Солдат, оставшийся наверху, прицелился своей трубкой в меня — его палец плотно обхватил спуск. Нажал. Из дула пистолета вырвался небольшой сгусток раскаленной энергии, не огненный шар, как тот, которым Топтыгин ранил тетю Катю, но тоже явно смертоносная атака.

И после нее я действительно должен был быть мертв. В моем обычном состоянии. Но я сейчас был не в обычном. Внутри бушевал океан чужой необузданной силы, а мир вокруг воспринимался иначе.

Все двигалось словно через густой, тягучий, почти осязаемый мед. Огненный шар плыл ко мне, медленно вращаясь, и я видел, как на его поверхности перетекают багровые и алые прожилки.

Солдаты двигались с комичной, преувеличенной медлительностью. Их ноги отрывались от земли, а руки с кортиками заносились для удара с мучительной неторопливостью.

Даже звуки — их хриплые крики, скрежет подошв о камни, лязг оружия — растянулись, стали низкими и разорванными на отдельные слои.

Моя собственная сила, переполнявшая тело до боли в суставах, рвалась наружу. Мыслей не было, был лишь животный инстинкт. Я не думал. Просто позволил себе действовать.

Тело качнулось вправо. Не прыжком, который потребовал бы времени на сгибание ног и толчок, а плавным, неестественно быстрым смещением всего корпуса, будто меня дернули за невидимую нить.

Сгусток жара проплыл мимо левого плеча на расстоянии ладони, и я почувствовал волну сухого, обжигающего жара, от которой сразу вспотели виски. Шар врезался в стену позади меня с глухим, булькающим хлопком, и брызги раскаленной глины и искр полетели мне в спину.

Мундиры в Берлоге, двое, были уже в двух шагах, их светящиеся оранжевым кортики заносились для удара. Один нацелился мне в бок, под ребра, другой — повыше, в шею, чтобы отсечь голову.

Их лица в замедленном времени исказились гримасами сосредоточенного усилия и холодной злобы. Я видел каждый напряженный мускул на их щеках, каплю пота, скатившуюся со лба одного из них.

Я не стал с ними драться. У меня не было на это времени, да и навыков фехтования — тоже. Мысль пронеслась четко и быстро. Прорываться, а не сражаться. Оттолкнулся ногами от каменного пола, примерно так же, как недавно сделал Звездный. Только он взмыл прямо в небо, а мне все-таки оставалось нечто более приземленное.

Мое тело рванулось не в сторону врагов, а назад — к грубой, неровной стене пещеры, к тому месту, где из ямы под корнями выходил проход наружу. Я влетел в этот проход, едва не задев плечом торчащий корень, и выскочил наружу — в густую, темную чащу ночного леса.

Земля под ногами, сплетение скользких корней, хрустящий валежник, колючие ветки кустов — все это мелькало как в тумане моего ускоренного восприятия. Ноги, переполненные силой, отталкивались с такой чудовищной мощью, что за каждым шагом оставались глубокие воронки в мягкой лесной подстилке.

Я не бежал — я почти летел, продираясь сквозь спутанные кусты, перескакивая через поваленные, скользкие ото мха стволы, не выбирая путь, вглубь чащи, подальше от Берлоги, от них, от всего этого ада.

Сзади, из черного отверстия ямы, раздались крики — уже не сдержанные, а яростные. Потом — резкий, короткий свист, похожий на сигнал птицы. Я оглянулся на бегу, видя лес в странной, неестественно четкой зеленоватой ясности, которую давало переполнение Духом.

Из ямы вылетели они. Солдаты в мундирах, отталкиваясь от земли со сверхчеловеческой силой, прыжками неслись по моему следу, ломая ветки и не обращая внимания на завалы. Их кортики все еще горели в темноте тусклыми оранжевыми факелами.

А над ними, выше…

Топтыгин не бежал. Он спокойно парил в воздухе. Без крыльев, без видимых усилий. Его фигура, окутанная легким, но зловещим багровым сиянием, неслась вперед легко, почти небрежно обгоняя бегущих солдат.

Он парил в нескольких метрах над землей, его правая рука была вытянута вперед. На ладони снова клубился и сжимался огонь, но теперь это был не маленький шар, а сгусток размером с мою голову — густо-багровый, невероятно красивый и смертельно опасный. Он светился так ярко, что отбрасывал на стволы деревьев вокруг Топтыгина прыгающие, рваные тени.

Шар сорвался с его руки беззвучно и помчался ко мне, но не по прямой, а следуя за моими зигзагами, будто живой, управляемый разумом снаряд. Он был медленнее пуль из Духа, но благодаря самонаведению, точнее. Мне едва удалось не попасть под него.

Я рванул в сторону, нырнул за толстый дуб, пригнув голову. Шар врезался в дерево не сбоку, а почти в упор, с оглушительным сухим треском, будто лопнула огромная хворостина.

Дуб содрогнулся от корней до вершины. Кора и крупные щепы полетели во все стороны с такой силой, что одна вонзилась в землю в двух шагах от меня, как нож.

Из точки удара вырвался короткий фонтан багровых искр и едкого черного дыма, пахнущего горелой серой. Дерево не упало, но в его твердой как камень середине теперь зияла глубокая обугленная рана размером с таз.

В этот самый момент с неба, со стороны деревни, донесся новый звук. Глухой, все заглушающий грохот. Как будто два огромных стальных молота ударили друг о друга.

Затем — слепящая белая вспышка. Вслед за ней — ответная рыжая вспышка, от которой заболели глаза. Воздух вокруг затрепетал, сдавил уши, и по лесу прокатилась ощутимая горячая волна, заставившая листья на всех деревьях зашелестеть одновременно.

Битва наверху началась по-настоящему. Белое, чистое пламя Звездного против чьего-то чужого. Еще один удар — на этот раз с протяжным, шипящим звуком. Еще одна волна жара ударила в спину, заставив вздрогнуть.

Лес вокруг меня ненадолго озарился призрачным, мечущимся светом. Свет падал сверху, создавая безумный, пляшущий узор теней, в котором я, солдаты и сам Топтыгин на мгновение замерли, ослепленные и оглушенные.

Однако долго задерживаться было нельзя. Я тряхнул головой и продолжил бежать.

Сила в крови горела, сжигая на корню любую усталость, обостряя каждое чувство до почти болезненной ясности. Я видел каждый узор коры на мелькавших мимо деревьях, слышал не только тяжелое дыхание преследователей, но и скрип ветвей за полсотни шагов, чувствовал запах влажного мха, перегноя и едкой гари от взрывов.

Но чувствовал и другое. Как и сказал Звездный, с каждой секундой, с каждым невероятным прыжком через бурелом этот разлитый по жилам океан чужой энергии внутри меня чуть-чуть уменьшался. Не таял бесследно, а именно тратился.

Как вода из пробитого бурдюка, ее еще много, но она утекает, и ты чувствуешь, как легчает кожаная емкость. Искра в глубине моего Духа останется со мной навсегда. Но эта грубая мощь, которая сейчас заставляла землю пружинить под ногами, а мир растягиваться, как густой кисель, — она была временной. Подарком на прощание.

Значит, нужно не просто бежать, выжимая из ног всю скорость.

Нужно атаковать в ответ.

Глава 2

Я рванул не прямо вперед, куда, вела тропинка, а резко влево, под почти прямым углом, врезаясь в сплошную темную стену густого молодого ельника.

Колючие иглы хлестали по лицу и рукам, цеплялись за рубаху с сухим шелестом. Сзади, метров в тридцати, раздались отрывистые крики — они потеряли меня из виду на одну-две секунды.

— В ельник! Слева!

— Не терять!

Я не сбавлял хода. Глаза, и без того с острым зрением от переизбытка Духа, теперь видели лес как на детальной карте даже в этой тьме. Каждый выступающий скользкий корень, каждую скрытую травой кочку, каждую низко свисающую, невидимую с ходу ветку. Я использовал это.

Начал петлять. Резко сворачивал за толстые, шершавые стволы старых сосен, делал неожиданные, короткие зигзаги, проскальзывал под наклонившимися, замшелыми колодами, где преследователям пришлось бы или перелезать с потерей времени, или обходить.

Они были уже не так далеко. Слышалось тяжелое, учащенное дыхание, треск ломаемых веток, отрывистые, хриплые команды.

— Он отрывается!

— Фланг держать!

Топтыгин парил выше. Его багровое, тревожное сияние иногда мелькало между темными верхушками деревьев, как странная луна, но густой полог из спутанных ветвей мешал ему стрелять точно. Его огненные шары, шипя, взрывались то слева, то справа от меня, осыпая землю и кору тлеющими, пахнущими серой осколками.

Жар от близких разрывов бил в спину, сушил горло. Я знал — прямое попадание такого шара сейчас, даже со всей этой силой Сферы внутри, скорее всего, не просто ранит. Убьет. Значит, нельзя давать ему прицелиться, нельзя бежать по прямой дольше двух секунд.

— Отрезать его у сухого ручья! Вторая пара — на перехват!

Я услышал команду и тут же, почти не раздумывая, изменил направление. Рванул не к тому самому сухому ручью, который отлично помнил по своим прошлым вылазкам, а от него — вверх по крутому, заросшему папоротником склону.

Сверху, как раз со стороны, куда они меня направляли, хлопнул резкий, сухой выстрел из пистолета. Сгусток спрессованной энергии просвистел в метре от моего плеча, вонзился в ствол здоровенной сосны и взорвался, вырвав кусок древесины размером с голову.

Щепа просвистела мимо уха. Еще один выстрел — с другого фланга, ниже по склону. И этот попал.

Он пришелся в спину, чуть ниже левой лопатки. Но не было резкой боли. Лишь ощущение сильного, концентрированного толчка, тупого и горячего, как если бы в меня бросили тугой, облитый кипятком мешок с песком.

Рубаха вспыхнула на мгновение и тут же погасла. Кожа под ней заныла от внезапного жара, как от ожога крапивой, но та самая густая энергия Сферы, что ходила под кожей жидкой броней, погасила удар, рассеяла ворвавшийся чужеродный Дух.

В отличие от огненных шаров Топтыгина, эти залпы я мог просто принимать на себя без каких-либо последствий. Так что лишь крякнул от неожиданности и ускорился.

Продолжая петлять, в какой-то момент заметил то, чего так ждал. Мундиры начали предпринимать попытки поймать меня, рванувшись наперерез. Останавливаться, чтобы давать им бой, было безумием, и я придумал единственный способ, как оказаться с кем-то из них один на один.

Заметил впереди и справа знакомый ориентир — два сросшихся у основания дуба, образующих как бы естественные ворота. Буквально минуту назад я пробегал это место, но тогда оставил дубы слева. И теперь очень надеялся, что преследующие меня мундиры решат воспользоваться таким большим сделанным мной крюком.

Сделал вид, что изо всех сил несусь прямо к этим «воротам». Даже специально споткнулся почти на ровном месте — о полузасыпанный корень, — издав громкий шум едва не случившегося падения и подавленно выругавшись.

Краем улучшенного зрения я уловил движение. Один из красномундирных действительно помчался по диагонали, явно намереваясь выскочить мне навстречу как раз за дубами. Он бежал быстро, уверенно, но один. Оторвался от основной группы, от своих напарников.

Я не сбавил скорость, подлетая к дубам-воротам. Сзади, сверху, прогрохотали еще два взрыва шаров Топтыгина — он пытался перекрыть мой мнимый путь отхода, отсекая возможность отскока назад.

Но отскакивать от мундира я никуда не собирался. Мы столкнулись почти нос к носу.

Он выскочил из-за огромного, покрытого мхом валуна, его кортик, пылающий неровным оранжевым светом, был уже занесен для длинного режущего удара. Его лицо было красным от напряжения и бега, а глаза, широко раскрытые от ярости и азарта близкой победы, встретились с моими.

Противник даже не успел сменить стойку, перевести вес с ноги на ногу, чтобы встретить меня ударом. Он замер на долю секунды, и этого хватило.

Я не стал уворачиваться от занесенного, пылающего оранжевым кортика. Просто врезался в противника всем телом, как таран, до того как удар был нанесен.

Раздался глухой, мокрый хруст — трескались ребра, не выдерживая давления. Его тело оторвало от земли, ноги беспомощно задрыгались в воздухе. Он пролетел два метра по инерции и врезался спиной в шершавый ствол старой сосны.

Удар был такой чудовищной силы, что толстая кора с хрустом вдавилась, образовав вмятину по форме его спины. Сосна содрогнулась от корней до вершины, сбросив град сухих шишек и рыжей хвои.

Мундир осел по стволу вниз, как тряпичная кукла, и рухнул на переплетенные корни. Он не кричал — из его перекошенного рта вырывались только хриплые всхлипы.

Однако даже в таком состоянии он пытался подняться на локтях.

Но я был уже рядом и ударил правой ногой в подбородок. Просто короткое, резкое движение снизу вверх.

Его голова дернулась назад, ударившись о дерево, зубы щелкнули с сухим стуком. Он обмяк, словно из него вытащили стержень, и потерял сознание. Движения еще были — судорожные подергивания пальцев, тик в щеке, — но угрозы он больше не представлял.

Я наклонился, выхватил из ослабевшей, влажной от пота руки кортик. Рукоять клинка все еще была теплой от недавнего оранжевого свечения, но свет тут же начал меркнуть.

Без постоянной подпитки Духом своего владельца, магическое оружие быстро теряло свойства. А я направлять Дух вне тела не умел.

Через пару секунд свечение погасло окончательно, оставив после себя лишь легкое тепло. В руке у меня остался просто хорошо сделанный клинок из темного, почти черного металла с деревянной, обмотанной кожей рукоятью. Он был острым, прочным и увесистым. Пока этого достаточно.

Я бросился дальше, не оглядываясь на бесформенную кучку у подножия сосны. Сила внутри продолжала убывать, я чувствовал это, но ее по-прежнему были огромное количество.

Можно продолжать.

Второго заманил в ловушку у старого оврага. Он бежал вдоль него, а я — поперек, и меня явно намеревались поймать, когда буду перепрыгивать три метра оврага.

Я прыгнул. На три метра вперед. И на столько же вверх. Обрушился на него не только своей не слишком большой, по сравнению с его, массой, но и невероятным по мощи ударом сверху вниз прямо по его голове и плечам.

Не выдержав напора, он почти буквально сложился пополам, выронив пистолет. Встав на ноги, я со всей силы ударил ему по лодыжке, ломая кость. Больше он меня преследовать не сможет.

Третий оказался хитрее и опытнее. Он не кидался вперед сломя голову, а двигался параллельно мне метров на двадцать сбоку, держа дистанцию, и, поймав момент, когда я замешкался из-за необходимости уклоняться от огненного шара, остановился, выхватил пистолет и направил мне прямо в голову.

Я рванул в его сторону, но не по прямой, а резким, непредсказуемым зигзагом. Выстрел просвистел мимо левого уха с жутким шипящим звуком и ударил в молодую елочку.

Мы столкнулись на небольшой, заросшей папоротником поляне. Он отступил на шаг, принял низкую устойчивую стойку, его левая рука с пистолетом опустилась, а правая с кортиком поднялась.

Изображать фехтовальщика я не стал. Просто пошел на него, сжимая в руке о темный клинок.

Он атаковал первым. быстрый, точный выпад острием прямо в живот. Я парировал своим потухшим кортиком, подставив клинок под самое основание его, пытаясь отвести удар в сторону.

Звук был противный — не чистый звон стали о сталь, а скорее шипение и скрежет, будто резали по камню. Его раскаленное магией лезвие врезалось в мой простой металл.

Мой кортик не сломался сразу — металл был действительно хорошим. Но в точке соприкосновения он начал светиться тусклым, красным, как расплавленное железо, светом и плавиться, как воск от свечи. Капли раскаленного металла зашипели, падая на влажный мох и оставляя маленькие дымящиеся ямки.

Но этого мгновения задержки хватило. Пока он пытался продавить свое пылающее оружие через мой плавящийся клинок, я бросил корпус вперед, сократив дистанцию до нуля и своим весом все же отводя кортик. Моя свободная левая рука, сжатая в кулак, ударила ему точно в солнечное сплетение.

Воздух с хриплым, булькающим звуком вырвался из его легких. Глаза широко раскрылись, буквально вылезая из орбит от боли и нехватки воздуха.

Он потерял концентрацию, и свечение чужого кортика погасло, словно перерезали невидимую нить. Я вывернул запястье, отбросив его, ставшее теперь уже обычным оружие в сторону, воспользовавшись тем, что два клинка фактически сплавились воедино, и тут же, не давая опомниться, ударил его головой в нос. Он осел на колени, потом медленно завалился набок, в папоротник.

Я отскочил назад, тяжело дыша, и бросил взгляд на свое оружие. Увы, оно безнадежно испорчено. Что ж, оно мне хорошо послужило.

Когда расправился с четвертым, сзади и сверху донесся яростный рев. Он прорвался даже сквозь приглушенные раскаты той чужой битвы, что продолжала бушевать на небесах.

Оглянувшись и глянув туда мельком, увидел, что фигура Топтыгина зависла неподвижно между черными силуэтами крон. Его багровое сияние, раньше ровное, стало пульсировать, как нездоровое сердце.

Он больше не стрелял отдельными шарами, не пытался попасть в меня на бегу. Он просто… вытянул обе руки в стороны, ладонями вниз, приняв странную позу.

Воздух вокруг него заколебался, заструился, как над раскаленной плитой. И от его раскрытых ладоней хлынули вниз широкие реки огня. Грязно-оранжевые, цвета ржавчины. Они ударили в землю в двух разных точках — метрах в пятидесяти слева и справа от меня, с двух сторон.

Звука мощного взрыва не было. Был нарастающий, шипящий жадный гул, как будто гигантский раскаленный утюг прижали к мокрой, плотной ткани. Там, где этот чужеродный огонь коснулся лесной подстилки — слоя сухой хвои, высохшего, как трут, мха и валежника, — все мгновенно вспыхнуло. Пламя, подпитанное злой, направленной силой Топтыгина, рвануло вверх и в стороны, сжигая все на своем пути.

Оно прыгало, перебрасывалось с веток сосен на сухие кусты можжевельника, выстреливало длинным языком на десятки метров вперед. Сухой, давно не видевший серьезных дождей августовский лес оказался идеально горючим.

Две стены огня, левая и правая, рожденные этими потоками, начали неумолимо сходиться. Между ними оставался коридор — пока еще широкий, но сужающийся с каждой секундой.

Черный удушливый дым повалил густыми, тяжелыми клубами, застилая и без того редкие звезды и мелькающие в небе вспышки. Дышать стало больно и бессмысленно — воздух выжигался, наполняясь частицами пепла, оставалась одна едкая, режущая горло гарь.

Топтыгин не мог, видимо, окружить меня полностью кольцом пламени: на это не хватало силы, контроля или просто времени. Но он лишил меня главного оружия в этой погоне — возможности маневрировать.

Бежать «змейкой», петлять между деревьями, использовать каждый бугорок и овраг, чтобы сбивать прицел, — теперь означало врезаться в сплошную, ревущую стену пламени.

Оставался только один путь. Прямо. Вперед, по этому сужающемуся дымному коридору. У меня еще была некоторая свобода выбора направления движения, но только на дистанции в несколько сотен метров, не больше.

Мысль заработала с отчаянной скоростью, отсекая панику. Карта окружающих территорий, которую нам показывали на уроках по выживанию, всплыла в голове — невероятно четкая благодаря усиливавшей всё энергии Сферы.

Ручей в ложбинке… глубокий овраг с обрывистыми краями… старый волчий переход через гряду холмов… Нет. Все это будет охвачено огнем и никак мне не поможет. Нужно было что-то большее. Что-то, что не горит. Вообще.

Я вспомнил. Скалы. Крупная гряда гранитных плит и седых валунов, в десятке километров к северо-востоку от деревни. Огонь там будет бушевать вокруг, выжигая редкие кусты в расщелинах, но не внутри самих каменных груд.

И главное — там, среди скал и ущелий, можно было что-то придумать. То, что со стороны можно было бы счесть за верную гибель. Единственный шанс выполнить наказ Звездного.

Я вдохнул раскаленный, едкий воздух и рванул вперед. Не к краю коридора, а прямо в его самую середину. Между двух ревущих стен огня.

***

Десять километров по ночному горящему лесу — это был не бег, а одно долгое, выматывающее усилие воли. Тело могло бы выжать больше скорости, рвануть вперед так, что они потеряли бы меня в дыму и пламени за пару минут.

Но я сбавил. Намеренно. Держал такую скорость, чтобы багровое пятно Топтыгина и мелькающие тени оставшихся мундиров не теряли меня из поля зрения.

Если исчезну сейчас, они могут отступить, решить, что потеряли меня. Вернуться в деревню. И тогда тетю Катю, дядю Севу, даже Фаю с ее Венами — всех их сотрут в порошок как ненужных свидетелей, как расходный материал.

Мне нужно было вести их за собой. До самого конца. До места, где можно было бы разыграть последний акт.

Дым стал моим союзником. Густой, едкий, он резал глаза и горло, но и скрывал движения, искажал расстояния. Двое мундиров решили проявить инициативу. Они полезли вперед, пытаясь отрезать меня у узкого места, где пожар с двух сторон почти сомкнулся, оставляя лишь тонкий проход.

Они выскочили из клубов черного дыма справа. Кортики уже в руках, лица, измазанные сажей, искажены злобой. Я не стал уворачиваться или обходить. Я рванул им навстречу, прямо в самую гущу дымовой завесы.

Первый, тот что поближе, получил локтем точно в кадык. Захрипел, словно ему в горло насыпали песка, и рухнул на колени, хватаясь за шею. Второй, следовавший на полшага сзади, на мгновение замер, ослепленный внезапностью и дымом.

Ногой я нащупал на земле толстую, полуобгоревшую ветку и пнул ее вперед. Тяжелая ветка врезалась ему прямо в коленную чашечку.

Он свалился с коротким вскриком, хватаясь за ногу. Перешагивая через него, я с силой наступил на то же колено, выгибая его в другую сторону, даже не замедлив шага.

Теперь меня, в кромешном аду пожара, преследовали четверо. Плюс сам Топтыгин, который парил выше. Его силуэт мерцал в дыму и отсветах пламени.

Его рев время от времени сотрясал раскаленный воздух — это была чистая, ничем не разбавленная ярость. Ярость от того, что я еще жив, от потерь, от этого неуправляемого, пожирающего его собственную энергию пожара.

И сам пожар… Дышать стало почти невозможно. Каждый вдох обжигал легкие изнутри, в глазах стояли непроизвольные слезы, мир плыл в серо-оранжевой, мерцающей мгле.

Но наконец я увидел впереди, сквозь пелену, темный зубчатый силуэт скальной гряды. Пламя бушевало у ее подножия, лизало невысокие, кривые сосны, росшие между первых валунов, но сами скалы стояли черными, неприступными, массивными зубьями.

Огонь, даже этот магический, не мог взять гранит. Камень не горел.

Воздух тут был чуть чище, прохладнее — тяжелый черный дым стлался ниже, поднимаясь по склонам, но между каменными громадами оставались карманы менее отравленной атмосферы.

Я выбрал первый попавшийся крутой, но не самый высокий подъем, вцепился пальцами в холодные, шершавые трещины, в мелкие выступы начав карабкаться наверх, помогая себе ногами. И через несколько секунд стоял на небольшой, плоской, как стол, вершине первого скального «хребта».

Отсюда, с этой каменной площадки, открывался вид на настоящий ад. Весь лес к югу, откуда я прибежал, пылал единым морем. Оранжево-багровое зарево поднималось до самого неба. Дым клубился сплошной, черной, медленно ползущей рекой.

Но туда мне было уже не надо. А прямо передо мной, под ногами и дальше, насколько хватало глаз сквозь дымную пелену, лежал лабиринт. Настоящий, природный.

Я никогда не бывал здесь, но слышал от деда Симы и других охотников описания. И сейчас видел их подтверждение. Это были не просто нагромождения скал, а будто гигантский каменный слоеный торт положили на бок.

Десятки и сотни низких, от трех до где-то десяти метров высотой, гребней из серого, потрескавшегося от времени гранита. Они шли примерно параллельно друг другу, но не ровно, как стрелы. Они изгибались, прерывались и снова начинались через несколько десятков шагов, образуя сложную сеть проходов.

Какие-то были широкими, где могла бы развернуться и проехать телега. Другие — узкими, где нужно было протискиваться боком, втянув живот. Или вообще между скал были щели — темные и сырые, уходящие вглубь, откуда веяло запахом сырости и мокрого камня. Там, наверное, их дно доходило до подземных вод или просто скапливалась дождевая влага.

Одни гряды были длинными, другие — короткими, обрываясь внезапно, чтобы через пару десятков метров начаться снова, чуть левее или правее. Идеальный, созданный самой землей лабиринт.

За спиной, у подножия скал, вот-вот должны были выйти из огня на открытое, каменистое пространство оставшаяся четверка мундиров и Топтыгин, который сейчас, наверное, уже понял, куда я рвусь и что этот каменный хаос — моя последняя ставка.

Я не знал, сработает ли, но иначе было никак.

Глава 3

Я пробежал несколько десятков метров по вершинам скальных «хребтов», скатился с вершины скалы в узкую, темную щель между двумя высокими грядами. Там внизу было почти темно, прохладно и густо пахло мокрым камнем и гарью, которая все же просачивалась сверху. Прижался спиной к шершавому, холодному граниту, замер и затаив дыхание обратился в слух.

Сначала были только отдаленные звуки пожара — глухой гул, похожий на шум водопада, отдельные трески ломающихся стволов, шипение, где огонь встречался с влажной порослью. Потом сверху, сквозь этот шум, донеслись голоса. Сначала смазанные, потом четче.

— Рассредоточиться! Искать! Он где-то здесь, в этих камнях! Осмотреть каждый проход, каждую щель!

— Командир, дым и пламя… видимость почти нулевая!

Это были мундиры. Их голоса от долгого бега и гари звучали напряженно, сдавленно, срывались на хрипоту. Потом раздался другой голос, полный ярости и уязвленного самолюбия. Топтыгин.

— Он спрятался в этих камнях, как крыса. Найдите ублюдка! Я поднимусь выше, посмотрю сверху. Любой ценой найти и держать до моего возвращения.

Послышался резкий свист разрезаемого воздуха — Топтыгин взлетал выше, его багровое сияние на мгновение мелькнуло над краем скалы, осветив клубящийся дым, и исчезло. Теперь в каменном лабиринте оставались только четверо. И я.

Я оттолкнулся от стены и пополз прижимаясь к земле вдоль прохода, держась в густой тени, которую отбрасывала высокая гряда.

Первого мундира я встретил на перекрестке двух узких расщелин. Он шел осторожно, почти крадучись, держа перед собой наготове духовой пистолет, поворачивая голову из стороны в сторону, шаря глазами в полутьме.

Я ждал, затаившись за выступом, пока он поравняется с моей щелью, потом быстро шагнул вперед, схватил его за запястье с пистолетом, резко выкрутил и тут же, не дав опомниться, ударил в висок.

Он даже не успел вскрикнуть, только выдохнул облачко пара, закатил глаза и обмяк. Я подхватил падающее тело, чтобы оно не грохнулось на камни, и быстро оттащил в глубокую тень под нависающим уступом.

Второй был хитрее и осторожнее. Шел не один, а с напарником. Они перекликались сдержанным, напряженным шепотом, чтобы не терять друг друга в лабиринте.

— Ничего. Тише.

— Слева чисто. Идем дальше.

Я поднялся по стенке почти вертикальной узкой трещины на один из низких гребней, прополз по нему на животе, чувствуя, как камень впивается в ребра, и спрыгнул им за спины в тот момент, когда они замерли, осматривая кажущийся тупик.

Приземлился почти бесшумно, на полусогнутые ноги. Первый удар по затылку тому, что стоял ближе и чуть в стороне. Он рухнул на землю как подкошенный.

Второй обернулся на шорох, и его глаза расширились от шока. Я не дал ему ударить кортиком. Сократив дистанцию, и влепил коленом в пах.

Он сложился пополам с булькающим стоном, и когда его голова наклонилась, я ударил кулаком снизу вверх, точно в челюсть. Раздался сухой щелчок. Солдат отлетел в сторону и затих, сползая на землю. Кортик я забрал себе.

Теперь в лабиринте оставался один. И Топтыгин где-то наверху, его багровый отсвет иногда мелькал в разрывах дыма высоко в небе.

Я продолжал двигаться не останавливаясь, в поисках последнего мундира. И вдруг:

— Отзовитесь! Доложить обстановку!

— Командир! У меня чисто! — тот самый один.

Оказывается, мы разминулись и я искал его в совершенно другой части гряды.

Больше никто Топтыгину не отозвался.

Наверху что-то взревело. Нечеловеческий звук неконтролируемого бешенства. Багровый свет вспыхнул так ярко, что на миг осветил всю гряду до последней трещины, отбросив длинные, прыгающие, искаженные тени, окрасил клубы дыма в кровавые тона.

— НИКЧЕМНЫЕ ТВАРИ!

Воздух вокруг снова заколебался, задрожал, наполнился низкочастотным гулом. На этот раз не над двумя точками, а над всем лабиринтом, над этой каменной ловушкой. Топтыгин, видимо, парил прямо над ней.

Спустя пару секунд в лабиринт хлынуло яростное море огня. Не прицельный удар, а слепой, разрушительный разлив. Пламя лилось сверху, как кипящая смола, заполняя проходы, щели, расщелины, выжигая остатки мха и чахлой растительности в трещинах.

Но в этом слепом гневе Топтыгина крылась слабость. Огонь был распылен на огромную площадь. Он грел невыносимо, жег глаза едким дымом, но не имел той сокрушительной силы, что была у его сжатых сгустков.

Я вжался в глубокую, узкую нишу под нависающей плитой, куда пламя не могло проникнуть из-за крутого изгиба скалы и встречного потока воздуха. Жар был сильным, почти невыносимым — как сидеть в раскаленной печи. Моя одежда почти тут же начала тлеть, и я присел сжав ноги, чтобы не остаться совсем уж голым.

Чувствовал, как пот ручьем стекает по спине и груди, почти сразу высыхая, как кожа на лице и руках стягивается и горит, как пересыхает во рту и горле. Но я дышал, я видел, я был жив.

В голову пришла мысль. Даже такой мощный маг, как он, после преследования, поджога леса, а потом еще и этого океана огня должен был выдохнуться.

План сформировался в секунду. Схватка. Не для победы — ее не могло быть. Для убеждения. Мне нужно было ранить его. Достаточно серьезно, чтобы он почувствовал угрозу, а также чтобы уже не смог использовать всю свою силу. И позволить ему ранить меня в ответ.

Так, чтобы это выглядело правдоподобно, смертельно. А потом… исчезнуть. Найти одну из тех глубоких, мокрых щелей, что, как я помнил по рассказам, вели к подземным водам или просто в непроходимые нагромождения.

Провалиться туда. Спрятаться в какой-нибудь естественной выемке, под нависающим камнем, в ледяной воде. Пусть ищут тело в этом пламени и дыму, среди обгорелых камней. Пусть думают, что я разбился и сгорел.

Огонь внезапно иссяк, словно перекрыли гигантский кран. Как будто Топтыгин выдохся или наконец осознал бесполезность такого расхода сил.

Я высунулся из ниши. Воздух был как в бане. Дышать больно, но возможно. Время выходить.

Выскочил из укрытия и побежал. Не крадучись, не прячась, а громко, нарочито неуклюже, спотыкаясь о мелкие камни. Делал вид, что выбегаю в панике из глубины лабиринта, что ищу спасения.

Я направился к самому широкому, открытому пространству между грядами, замеченному еще при первом осмотре. Тут скальные «хребты» отступали, оставляя почти идеально пустую площадку размером примерно с наш деревенский участок…

Воздух здесь был чуть чище, резал легкие меньше, но густо пах гарью, пеплом и горелой смолой. Я остановился, тяжело дыша через саднящее горло, и глянул вверх.

Багровое сияние резко спикировало вниз, почти отвесно, и замерло в воздухе метрах в десяти от меня, чуть выше уровня головы. Топтыгин парил неподвижно. Рядом с ним, на краю одной из скал, остановился последний мундир. Топтыгин даже не повернул к нему головы.

— Стоять, — бросил он через плечо, и голос прозвучал как сухой удар хлыста. — Не мешать. Не стрелять. Это моя добыча.

Мундир замер, пистолет опустился на несколько сантиметров. По его лицу пробежала смесь облегчения и страха. Это было мне на руку. Один против одного, без лишних выстрелов со стороны. Так я и рассчитывал. Но в расчете не было того, насколько подавляющим окажется этот «один».

Топтыгин плавно опустился на землю, его сапоги беззвучно коснулись обугленной травы. Сделал медленный шаг ко мне, его блестящие глаза сканировали меня с головы до ног, будто оценивая степень ущерба, нанесенного его людям и планам.

— Ошибка, — произнес он тихо, но так, что каждое слово било по усталым нервам, как капля холодной воды на раскаленную плиту. — Надо было раздавить тебя, как лесного таракана, еще у той норы. Сэкономил бы время, силы и нервы.

Он не стал ждать ответа, насмешки или мольбы. Правую руку взметнул вверх, ладонью к небу, а левую резко выбросил в мою сторону, сжав пальцы в щепоть.

Я рванул вперед из последних сил, рассчитывая одним прыжком сократить дистанцию до удара. Ближний бой, схватиться, вцепиться, воткнуть в него кортик…

Земля прямо передо мной вздыбилась. Не от взрыва, а будто невидимый, гигантский плуг пропахал ее за долю секунды. Из грунта, мелких камней и пепла выросла стена — невысокая, по колено, но сплошная, грубая и внезапная.

Попытался перепрыгнуть ее, оттолкнувшись, но мой прыжок, обычно мощный и длинный, вдруг стал слабым, неуверенным, будто сам воздух начал мне сопротивляться. Я зацепился носком ботинка за неровный гребень земли и камней, потерял равновесие и рухнул вперед, едва успев перекатиться через плечо, чтобы не пропахать лицом по камням.

В этот момент, пока я был почти беззащитным, он атаковал. Не огнем. Воздух слева от меня сжался, уплотнился и ударил, как кулак невидимого гиганта. Он врезался мне в бок, ниже ребер, и отшвырнул в сторону, к камням.

Я ударился спиной об один из «хребтов», и воздух с хриплым, болезненным звуком вырвался из груди. Боль, острая и яркая, пронзила левый бок — ушиб, а может, и треснуло ребро.

Оказывается, он умел использовать не одну стихию. И это ведь явно были не основные, убийственные атаки — это было просто сдерживание, игра, демонстрация превосходства.

Пока я откашливался, давясь гарью и болью, пытаясь встать на ноги, его правая рука, поднятая вверх, завершила плавную дугу. Огонь. На этот раз не шар, а копье.

Длинное, тонкое, прямое, словно выточенное из спрессованного багрового пламени. Оно вырвалось из его ладони беззвучно и помчалось с такой немыслимой скоростью, что я едва успел отпрянуть, прижавшись к стене.

Копье вонзилось в камень в сантиметре от моего плеча, и скала будто вспыхнула изнутри, как пропитанная маслом пакля. С тихим, жутким шипением в ней появилась широкая проплавленная дыра. Жар опалил мне щеку и ухо.

Я отполз, откатился в сторону. План, хрупкий и отчаянный, рушился на глазах.

Подобраться к нему? Он даже не давал мне толком приблизиться. Просто без спешки, без эмоций держа меня на расстоянии, как опытный охотник играет с раненым, загнанным зверем, прежде чем добить.

Барьер из земли, чтобы задержать. Удар сжатым воздухом, чтобы отбросить и травмировать. Точечный, смертельный выстрел огненным копьем, чтобы напомнить о цене ошибки. И это не считая тех всесжигающих шаров, которые он мог выпустить в любую секунду, если ему надоест эта игра.

Я вскочил на ноги, игнорируя боль в боку, и отпрыгнул в сторону, заметив благодаря зрению Духа изменение. Сразу же земля прямо под тем местом, где только что стоял, вздыбилась, выбросив в воздух фонтан раскаленного шлака и камней, осыпавших меня градом.

Рванув в другую сторону, к груде валунов, наткнулся на внезапно возникшую упругую и совершенно невидимую стену из спрессованного воздуха. Она отбросила меня назад, как мячик.

Пока падал на спину, над головой с резким свистом пронеслось очередное огненное копье, оставив в задымленном воздухе дрожащий, искрящийся шлейф.

Защищаться? Топтыгин атаковал со всех сторон, даже не двигаясь с места, лишь слегка поворачивая ладони. Его лицо оставалось каменной маской, только глаза сузились в тонкие щелочки холодной концентрации.

Он не уставал, не дышал тяжело. Мои мысли о том, что враг выдохся, оказались совершенно несостоятельными. Я бы не удивился даже, если бы все его выкрики и ярость тоже оказались игрой, нужной, чтобы обмануть меня.

Он просто выполнял работу, устраняя проблему. Я же едва успевал уворачиваться, и каждый мой прыжок, каждый неловкий рывок выжимал из тела силу Сферы.

Бежать. Нужно было снова бежать. Затеряться в дыму, в горящем лабиринте, придумать что-то другое, отчаянное, но не настолько, как противостояние этому монстру.

И в этот самый момент, сквозь ровный гул пожара, сквозь свист рассекаемого магией ветра и шипение угасающего пламени, с севера, из глубины еще не охваченного огнем темного леса донесся звук.

Вой.

Пронзительный, раздирающий ночь, полный древней, дикой ярости и невероятной силы. Он не стихал, а нарастал, приближаясь с неестественной скоростью, заглушая все остальные шумы.

И оборвался так же внезапно, как и начался, сменившись нарастающим зловещим рокотом — звуком огромного, тяжелого тела, не скрывающего своего движения. Из стены дыма и глубоких теней вдруг вырвался вихрь черной шерсти, мускулов и чистой, неразбавленной ярости.

Это был волк. Но не тот, которого я душил в Берлоге. Это была она. Волчица. Та самая, чью рваную рану на боку я замазывал липкой, едкой кашицей из Рванки в ту безумную звездную ночь.

Я узнал ее сразу — по разлету мощных плеч, по характерной форме широкого черепа, по глубоким, умным глазам янтарного цвета, которые тогда смотрели на меня сквозь пелену боли и, казалось, понимали каждый мой шепот.

Теперь в этих глазах горел холодный, хищный, не знающий пощады огонь.

И она была огромной. Не просто большой. Когда она встала на все четыре лапы, заняв позицию между мной и Топтыгиным, ее холка возвышалась над землей на добрые три с половиной метра. Я почувствовал, как по спине пробегает холодок чисто подсознательного, первобытного страха перед хищником.

Черная как смоль шерсть лоснилась в отсветах пожара, отливая синевой и фиолетовым, будто крыло ворона. Она уже не была беременной — брюхо подтянулось, стало мощным, рельефным, покрытым такими же густыми, черными волосами.

Сквозь боль и усталость мелькнула мысль, быстрая и неожиданно теплая, надеюсь, она благополучно родила там, в глубине леса. Надеюсь, ее волчата где-то в безопасности, в самой глухой чаще.

Но сейчас было не до этого. Она прибежала, чтобы помочь мне. Не знаю, как она поняла, что это — я, и где нахожусь, но просто не имел права не принять эту помощь.

В духовном зрении волчица полыхала ярко-алой аурой. Это был сплошной, яростный ореол. Он пылал вокруг нее, такой плотный и яркий, что за его маревом начинали скрываться даже контуры ее тела.

Это была сила Зверя, выведенная на такой уровень, что от нашей деревни такой смог бы оставить только руины всего за полночи. А в самом центре этой алой бури, прямо посреди лба волчицы, энергия не просто клубилась — она вращалась, медленно, но неумолимо сжимаясь в нечто кардинально иное.

Там, в середине ее лба, чуть выше глаз, формировалось нечто. Пока еще смутное, неоформленное, но даже так невероятно опасное и дикое. По ощущению, исходящему от этого сгустка, процесс еще был далек от завершения. Но когда он закончится… я не знал стадий развития Духовных Зверей, но был уверен, что она перейдет на следующую. Нужно было только подождать.

Волчица медленно, величаво повернула свою массивную голову. Ее взгляд, полный немого, но абсолютного понимания ситуации, скользнул по мне.

Не было вопроса. Не было предложения помощи. Был простой, четкий посыл. Союз. Она пришла сражаться. Здесь и сейчас. За меня и, вероятно, за лес, который спалил Топтыгин.

Шок, теплый, щемящий, ударил мне прямо в грудь, заставив на миг забыть о боли. После всего, что довелось пережить за этот день, это было как глоток чистой, ледяной родниковой воды в самой середине выжженной пустыни.

Я кивнул ей — коротко, резко. Благодарить, спрашивать, удивляться буду потом. Если мы оба останемся живы.

Топтыгин, застигнутый врасплох этим стремительным, грозным появлением, на долю секунды замер. Лицо исказилось от жгучего раздражения, как у человека, которого снова и снова отвлекают от важной работы. Еще одна помеха.

Его руки снова зарядились энергией, пальцы сгруппировались для нового заклинания. Багровый свет вокруг него вспыхнул ярче, приняв оборонительно-агрессивную форму.

Но мы уже двигались. Волчица не стала ждать первой атаки, не стала оценивать или запугивать рычанием. Она рванула вперед, вытянувшись в струну, вложив всю свою массу в одно стремительное движение.

Ее бросок был невероятно быстрым для такого размера — черная, размытая молния, прочертившая по обугленной земле глубокие борозды когтями. Затем она рванула вбок, по широкой дуге, заставляя Топтыгина развернуться к ней, отвлекая его внимание. Я бросился в противоположную сторону.

Мы с волчицей двигались как одно целое, на уровне какого-то глубинного понимания. Она рвалась вперед, отвлекая внимание противника, заставляя отбиваться не атаками, а постоянными, изматывающими барьерами.

То стеной из спрессованного, раскаленного докрасна камня, которая вырастала у нее перед мордой. То внезапной глубокой ямой, проваливающейся под ее передней лапой, чтобы сбить с ритма.

Я метался сбоку, как назойливая оса, пытаясь найти малейшую брешь, хоть на мгновение ослабленное внимание, чтобы вонзить свой жалкий, тусклый, но все еще острый кортик.

Но Топтыгин был не обычным мундиром, а настоящим магом. И его реакция, его контроль над стихиями были на недосягаемом для меня уровне.

Он не паниковал. Не суетился. Просто разделял внимание, как опытный фехтовальщик парирует две атаки одновременно. Одной рукой — чаще левой — он противостоял волчице. Пальцы едва заметно двигались, плетя мгновенные заклинания земли и воздуха.

Другой рукой — правой, более быстрой и точной — парировал мои отчаянные попытки сблизиться. Огненное копье, выпущенное почти без замаха, с легким движением запястья, впивалось в землю в сантиметрах от моей пятки, оставляя после себя не яму, а аккуратную дымящуюся, оплавленную до стекла черную точку.

Но мы держались. Вдвоем. Давление, которое еще минуту назад должно было раздавить меня одного, теперь распределилось. Все еще чудовищное, но не такое сокрушительное.

Когда Топтыгин на долю секунды сосредотачивался на мне, чтобы отбросить очередным сгустком воздуха, волчица использовала этот миг, чтобы вломиться в его периметр, сократив расстояние вдвое, заставляя отступать на шаг или резко менять позицию в воздухе легким толчком ног.

Когда он обрушивал всю ярость на нее, выпуская веер огненных игл или пытаясь сжать в ловушке из сдвигающихся каменных плит, я мог перевести дух, найти новый угол для атаки, проскользнуть в брешь между заклинаниями, которые видел благодаря зрению Духа.

Вот только это была не победа, а лишь отсрочка. Когда у меня иссякнет сила Сферы, все будет кончено.

Глава 4

Волчица получила первый серьезный ожог. Топтыгин, явно раздраженный ее настойчивостью и живучестью, сменил тактику. Вместо копья выпустил из раскрытой ладони веер из сотен мелких, раскаленных до ослепительной белизны искр.

Они разлетелись широким облаком, от которого почти невозможно было увернуться. Она попыталась — отпрыгнула назад, пригнула голову. Но ее размеры работали против нее.

Десятки этих адских игл впились в черный лоснящийся бок и загривок. Пахнуло паленой шерстью, кожей и чем-то сладковато-горьким. Волчица взвыла — не высокий визг боли, а низкий, горловой рев чистой ярости, — и отпрыгнула дальше, тряхнув массивной головой, сбрасывая с шерсти тлеющие угольки.

Ее алая аура, которую я видел внутренним взором, на мгновение вспыхнула еще ярче, сгустилась вокруг мест попаданий, будто пытаясь подавить инородную энергию.

Пока рука мага была еще вытянута в сторону волчицы, а взгляд следил за отскоком огромного зверя, я оттолкнулся ногами от обугленной, потрескавшейся земли так, что корка подо мной хрустнула и развалилась, и рванул вперед коротким, все решающим рывком.

Топтыгин повернул голову. Его взгляд встретился с моим. Он начал отводить левую руку и пальцы уже складывались в знакомую щепоть, чтобы создать барьер из воздуха или вырвать из земли новый шип прямо у меня на пути.

Но я был уже слишком близко. Его правая рука была все еще занята — он удерживал ее полусогнутой, направленной в сторону волчицы.

Левая не успевала.

Я не целился куда-то конкретно. Просто ткнул кортиком вперед изо всех сил — в сторону груди, туда, где под роскошным алым сукном мундира с вышитым медведем должно было биться сердце.

Клинок встретил сопротивление. Не кожу, не мышцы и даже не скрытый доспех. Плотный, невидимый глазу слой сжатой энергии. Барьер Духа, который Маг такого уровня, видимо, поддерживал вокруг себя постоянно, как вторую кожу.

Кортик замер, упершись в преграду. Я вложил в удар всю свою волю, все отчаяние, всю накопленную за годы унижений злость. Рукоять впилась в ладонь. Металл клинка скрипел, прогибаясь дугой под страшным давлением.

И проскользнул.

Острие кортика рвануло вперед на эти последние миллиметры и чиркнуло по плотному алому сукну мундира. Раздался резкий звук рвущейся ткани, похожий на треск ветки.

Не глубокая рана. Не смертельная. Даже не серьезная. Проще говоря — царапина. Но это было попадание. Его ранил деревенский парнишка, сирота, с куском простого железа в руках.

Все замерло на долю секунды. Даже волчица, уже готовившаяся к новому броску, приостановилась. Ее могучая грудь замерла в полувдохе из-за внезапного изменения в атмосфере — не в магии, а в эмоциях.

Потом Топтыгин медленно, очень медленно опустил взгляд на маленький аккуратный разрез на своей безупречной форме. На расходящиеся в стороны края алого сукна, обнажающие кожу.

Его лицо вновь исказилось. Не болью. Даже не злостью.

Это была чистая, леденящая ярость оскорбленного до глубины души величия. Его глаза загорелись изнутри багровым, больным светом. В них не осталось ничего человеческого.

— ТВАРЬ! — голос прорвался не криком, а каким-то низким животным рычанием, от которого задрожал раскаленный воздух.

От его тела волной хлынула температура. Не огонь еще, но сама атмосфера вокруг мага вздыбилась маревом. Воздух заплясал, искажая очертания.

Обугленная трава и мелкий хворост у его сапог вспыхнули сами по себе, без видимого пламени, мгновенно превратившись в пепел. Я отскочил назад как можно дальше, чувствуя, как кожа на груди, животе и спине краснеет, покрывается мелкими волдырями. Было ощущение, будто меня окунули в кипяток.

Но это была демонстрация. Излияние ярости такой силы, что она начала материализовываться, требовать выхода уже не в сложных комбинациях стихий, а в концентрированном, тотальном разрушении.

Топтыгин медленно, со зловещим достоинством поднял обе руки перед собой. Багровое сияние, что клубилось вокруг него как туман, вдруг сгустилось, перестало быть просто аурой.

Из пламени, что вырвалось и сконцентрировалось у его ладоней, начали формироваться сложные формы. В его левой руке пламя сгустилось, вытянулось, сформировав плавный изгиб и тетиву — светящийся изнутри адским светом лук, размером почти с него самого.

В правой руке, между пальцев из ничего плавно материализовалась длинная, тонкая, идеально прямая стрела. Ее жесткое, раскаленное добела острие было направлено теперь прямо на меня.

Пока все это материализовывалось, я отбежал еще дальше, но вряд ли это поможет.

Температура в радиусе десяти метров подскочила еще выше, воздух стал густым и обжигающим. Даже волчица отступила на шаг. Ее черная густая шерсть начала дымиться, и она издала низкое, предупреждающее ворчание.

Ее взгляд метнулся от Топтыгина ко мне, и в нем я впервые за весь бой увидел не ярость и не азарт охоты, а беспокойство и хищную оценку новой, качественно возросшей угрозы.

Топтыгин не стал ждать. Он просто разжал пальцы, и тетива багрового лука распрямилась с резким, сухим щелчком.

Стрела сорвалась беззвучно для уха, но с коротким зловещим шипением. Она летела идеально ровной смертельной линией, воздух дрожал густым, волнующимся маревом, а обугленная земля под ней вспыхивала узкой, тлеющей полосой.

Уворачиваться было бесполезно. Я это понял сразу. Она могла изменить курс по желанию стрелка, как те его первые шары.

Блокировать? Она прошила бы меня насквозь, как раскаленный нож сливочное масло, не встретив сопротивления. Сила Сферы не спасла бы — ее не хватало даже на то, чтобы замедлить эту штуку.

Я начал бежать назад и наткнулся пяткой на скрюченный, почерневший корень, торчащий из земли. Споткнулся. Всего на долю секунды тело потеряло равновесие, отклонилось в сторону, и я замер в этой открытой, беспомощной позе: одна нога отставлена, руки для баланса раскинуты, живот и грудь обращены прямо на летящую смерть.

Топтыгин увидел это. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в оскале, лишенном всякой человечности — только оскал хищника, который вот-вот схватит добычу.

Его пальцы на мгновение сомкнулись в новый жест, и из того же лука, еще не успевшего рассыпаться, вырвалась вторая, такая же багровая стрела. Она помчалась вслед за первой, но под другим, слегка измененным углом.

Маг перекрывал мне наиболее вероятный путь отхода вправо, если бы каким-то чудом я успел увернуться от первой. Расчет был безошибочным и беспощадным.

Первая стрела была уже настолько близко, что жар от нее, сухой и выжигающий, опалил мне лицо, выжег ресницы, заставил слезиться и без того покрасневшие глаза. Я видел, как ее раскаленное до белого каления острие заполняет все поле зрения.

И тогда между мной и этим сгустком багрового огня встала стена. Не из камня или воздуха — из черной шерсти.

Волчица рванулась ко мне с такой запредельной скоростью, что ее уже обожженный, покрытый струпьями и тлеющей шерстью бок оставил в воздухе кроваво-дымный туман. Она встала на пути стрелы, подставив под удар бок, куда в прошлом ее уже ранили.

Не было громкого, сочного удара. Был глухой, отвратительно влажный звук. Волчица взвыла.

Звук был сдавленным, хриплым, полным больше невыразимой ярости и оскорбления, чем физического страдания. На ее боку, в месте попадания, вспыхнуло багровое пламя. Оно не просто горело поверхностно — оно въедалось внутрь, пожирало плоть, разъедая ткани с чудовищной скоростью.

Шерсть вокруг мгновенно сгорела, обнажив почерневшую, пузырящуюся кожу и мышцы под ней. Пахло горелым мясом, паленой шерстью, серой.

Но волчица не упала. Не завалилась набок. Она, содрогаясь всем телом от шока и боли, развернулась к Топтыгину. И бросилась на него. Не зигзагами, не пытаясь обмануть или использовать остатки скорости для маневра. Прямо в лоб. Напролом. Через всю боль, через дымящиеся раны.

Топтыгин ахнул — коротко, резко. От неожиданности, а не от страха. Его рука взметнулась, и лук в его хватке рассыпался, превратившись не в ничто, а в россыпь десятков мелких и острых раскаленных стрел-игл.

Они понеслись навстречу волчице веером, вонзаясь в ее грудь, в могучие плечи, в морду, в уже израненные бока.

Она не уклонилась. Приняла их всем своим огромным телом.

Каждый новый удар вырывал клок шерсти и плоти, наверняка оставляя еще одно черное, дымящееся пятно ожога, еще одну смертельную рану. Ее плечи и холка дымились теперь как трубы.

Но ее скорость невероятным образом не падала. Она, казалось, только росла, подпитываемая последними резервами ее чудовищной жизненной силы.

Топтыгин отступил на шаг. На второй. Его каменное спокойствие дало трещину. Он начал подниматься в воздух, чтобы разорвать дистанцию, уйти вверх от этого безумного, самоубийственного тарана.

Но опоздал. Недооценил глубину ее упорства, готовность сгореть дотла, лишь бы дотянуться когтями и клыками до обидчика.

Она совершила последний рывок. Ее тело, израненное, дымящееся во многих местах, тяжелое от потери крови, оторвалось от земли. Пасть, полная кинжаловидных желтоватых зубов, раскрылась невероятно широко.

Топтыгин, уже в паре метров над землей, попытался создать последний барьер — мгновенный слой спрессованного, раскаленного до синевы воздуха прямо перед собой, как щит. Но волчица в своем последнем усилии прошила и его. Ее челюсти, движимые силой в несколько тонн, сомкнулись на его левой руке, которая только что держала лук и теперь была вытянута вперед в защитном жесте.

Раздался хруст ломающихся костей, рвущегося металла под мундиром, может быть, еще чего-то. Крик Топтыгина, на этот раз полный настоящей, острой боли и чистого шока, разорвал задымленный воздух.

Волчица сжала челюсти до предела, дернула массивной головой в сторону — и оторвала ему руку по плечо. Алый мундир, плоть, белые осколки костей, какие-то блестящие обрывки — все это осталось в ее окровавленной пасти.

Она отпрянула, проглотила руку, и ее собственные ноги наконец подкосились, не выдержав совокупности повреждений, потери крови и последнего сверхусилия.

Огромное тело рухнуло на землю в облаке пепла и пыли. Сильно содрогнулось один раз и издало хриплый, пузырящийся звук — воздух и кровь, выходящие через поврежденные легкие.

Глаза, еще секунду назад полные ослепляющей ярости, постепенно затуманились, взгляд стал несфокусированным, ушел куда-то внутрь. Алый ореол вокруг нее, тот самый, что я видел внутренним зрением, померк, стал неровным, как угасающий костер.

Она лежала на боку, тяжело, прерывисто дыша. Без сил. Но грудь ее еще поднималась. Она была жива.

В ушах все еще гудел, не умолкая, ее сдавленный, хриплый вой, а перед глазами стояла картина: огромное тело, бросившееся под те багровые стрелы. Не задумываясь. Просто чтобы закрыть меня собой.

Зверь. Существо, которое я спас в лесу по наивному порыву, теперь решило умереть за меня, отдав таким образом тот долг.

Что-то внутри, в самой глубине груди порвалось. Как гнилая, пересохшая веревка под последней каплей веса. Все годы тихих унижений в доме тети Кати, вся ярость от подлого предательства Феди, весь леденящий страх за судьбу семьи, вся боль от ран, от потери Звездного, от осознания несправедливости ситуации — все переплавилось в горниле этого мгновения в один беззвучный, раздирающий изнутри крик.

Я сам не понял, когда двинулся. Не было решения, расчета. Просто оказался рядом с Топтыгиным.

Ему сейчас было не до меня. Лицо искажено гримасой боли. Скулы дергались, губы были плотно сжаты, из носа вырывалось короткое, прерывистое сопение.

Но даже в шоке, на грани потери сознания, его тело, тренированное годами, среагировало. Правой рукой, все еще обернутой остатками неровного, пульсирующего багрового сияния, он ударил в мою сторону — похоже, на чистых рефлексах.

Я принял удар на поднятое предплечье. Не было больше огненной или какой другой магии — только грубая сила, обеспеченная его Духом. Но и она оказалась невероятно высокой.

Кость в предплечье затрещала — не сломалась, но треснула наверняка. Острая, яркая боль пронзила руку от локтя до пальцев. Но я ее не почувствовал.

Вернее, почувствовал, но она была где-то далеко, за толстой, непроницаемой стеной моей ярости. Я ответил. Не кулаком, который требовал времени на замах. Головой. Рванул вперед и всадил лоб ему прямо в переносицу.

Раздался сочный хруст. Он откинулся назад как подкошенный, кровь темной струей брызнула из расплющенного носа, залила подбородок и мундир.

Я не дал ему опомниться, прийти в себя от шока. Налетел всем своим весом, впился пальцами правой руки в его горло поверх толстого воротника мундира.

Ладонью в багровых, теперь неровно светящихся прожилках он схватил мое запястье, сжал его. И ладонь загорелась.

Это был не огненный шар, не заклинание. Это был жар, исходящий из самой плоти. Температура его кожи взлетела до невероятной величины за долю секунды.

Мое запястье зашипело, почернело, кожа свернулась, запахло паленым мясом. Я зарычал низко и хрипло, но не отпустил. Вцепился еще сильнее, чувствуя, как под пальцами хрустит и прогибается его гортань.

Он выгнулся всем телом, как рыба на берегу, и ударил меня коленом в пах. Воздух с хрипом вырвался из глотки. Ослабла хватка, пальцы разжались на миллиметр.

Он использовал этот миг. Вывернулся, откатился в сторону и вскочил на одно колено. Его лицо было залито кровью, левый рукав мундира вокруг ужасной раны обуглился и задымился — наверняка он прижег ее, остановив кровотечение тем же адским жаром, что использовал для атак.

Но цена была отчетливо видна. Багровое сияние стало неровным, рваным. Сложной магии, управления стихиями на расстоянии от него, скорее всего, уже можно было не ждать. Осталось только усиление собственного тела. Только жар и кулаки.

Он поднялся на ноги, покачиваясь. Мы стояли друг напротив друга на этом пятачке выжженной земли. Оба дымящиеся, окровавленные.

Но он был старше, опытнее, тренированнее. Даже с одной рукой, даже в полуобморочном от боли и потери крови состоянии его стойка была собранной, корпус подан вперед, готовый к любому движению.

Он сделал короткий, шаркающий шаг вперед, и его правая рука, вся покрытая сеткой светящихся багровых трещин и разогретая до тусклого свечения, выстрелила в прямом, жестком ударе.

Я парировал его левым локтем, чувствуя, как жжет даже через мгновенный контакт, как кожа на локте тут же покрывается волдырями. Ответил коротким, сбитым ударом правой в солнечное сплетение.

Маг принял его на вдохе, смягчив напряжением пресса, и тут же, не теряя темпа, нанес апперкот той же раскаленной рукой. Я отклонил корпус назад, но раскаленные костяшки все равно задели подбородок, оставив на нем полосу мгновенно набухших волдырей.

Мы обменялись еще парой быстрых, жестких ударов — без изысков, без финтов. Каждый удар Топтыгина нес с собой волну обжигающей боли, в каждый свой удар я вкладывал всю оставшуюся в мышцах силу.

И стало понятно, что проигрываю. Он теснил меня, заставлял отступать. Его техника даже в таком состоянии была лучше. Он предугадывал мои грубые, прямолинейные движения, использовал мой собственный вес и инерцию против меня.

Его раскаленная как печная заслонка рука находила слабые места в моей примитивной обороне. Сила, которую дала Сфера, еще оставалась, но ее просто не хватало, чтобы победить этого монстра.

Мысли метались, как загнанные мыши, ища выход, лазейку, любую возможность.

Использовать скалы, заманить его в расщелину? Нет, он не позволит разорвать дистанцию.

Дождаться, пока истечет кровью или потеряет сознание от болевого шока? Его рана была прижжена, и держаться за счет чистой воли и остатков магии он сможет еще неизвестно сколько.

Нужно было что-то сейчас. Что-то, что переломит ход этого обреченного обмена ударами. Что-то, за что можно зацепиться.

Однако у меня была только сила Сферы. Что я мог сделать с ней? Как мог… увеличить ее?

Продолжая атаковать и защищаться, я впервые глубоко прислушался к этой мощи. И неожиданно (вероятно из-за того, что во мне скрывалась искра духовного пламени — ее основа и исток) понял, что сила Сферы не была фиксированной. Она была ровно настолько большой, насколько могло выдержать мое тело.

Если я попытаюсь снять ограничения и впустить больший поток Духа в организм, он просто не выдержит и начнет разрушаться. Но если не рискнуть… если не рискнуть прямо сейчас, жертвы волчицы и Звездного будут напрасны. Я умру здесь, на этом пепелище.

Иного пути не было. Никакого.

Я отступил на шаг, пропуская очередной раскаленный хук, который просвистел в миллиметре от моего виска, опалив волосы. Внутри, в самой глубине, где тлела холодная, неугасимая белая искра, я сконцентрировался.

И не попросил силу. Я потребовал ее.

«Дай больше. Сейчас. Вдвое больше, чем было».

Глава 5

Боль пришла взрывом, будто кто-то вывернул все жилы наизнанку и поджег их. Каждая мышца, каждая кость закричали в один голос под нагрузкой, для которой они не были созданы.

Мой собственный Дух теперь стремился наружу как бешеная река, прорывающая плотину. Он не тек — он дробил, размывал, рвал берега собственного русла.

Я не стал вдвое сильнее. Я стал вдвое перегруженным, ходячим разрывом между возможным и допустимым. Но этого хватило.

Топтыгин почувствовал перемену в воздухе еще до того, как я двинулся. Его единственная рука, все еще обернутая багровым маревом жара, непроизвольно дрогнула и поднялась в сугубо защитном жесте. Он отступил на шаг, пяткой цепляясь за скользкий от пепла грунт.

Я подлетел к нему, вложив в это движение всю инерцию потока внутри. Мой первый удар был все таким же технически грубым, какими были все мои удары. Но теперь за ним летела не просто сила мышц, а вся сконцентрированная агония перегруженных тканей, костей, Духа.

Он парировал предплечьем. Звук удара был глухим, словно били по сырому мясу. Его рука отлетела, марево жара на мгновение погасло, и он со сдавленным стоном отпрыгнул назад, встряхивая онемевшей конечностью.

Но я уже снова был рядом, не давая разорвать дистанцию. Он уклонился от моего следующего удара и ответил коротким, кинжальным тычком раскаленной ладонью мне в бок.

Запах горелой кожи и плоти ударил в нос. Боль была острой, но потерялась в общем огненном хаосе, гудящем во мне. Я даже не дрогнул, просто развернулся и пошел в бой.

Мы снова сцепились в центре выжженной площадки. Он парировал, уклонялся, отвечал этими короткими, раскаленными до белизны ударами, которые теперь оставляли на моей коже не просто красные полосы, а глубокие обугленные борозды, из которых сочилась мутная сукровица.

Но я уже не отступал. Я продавливал. Каждый мой шаг вперед стоил невыносимой, сверлящей боли в ногах. Казалось, берцовые кости вот-вот треснут под весом собственного тела, усиленного нечеловеческой энергией.

Я теснил мага. К самому подножию скальной гряды, к грубой, неровной стене камня.

Так прошла, наверное, целая минута этого ада. Мы обменивались ударами, которые становились все медленнее, все тяжелее, словно оба бились под водой.

Топтыгин окончательно перешел в глухую, энергосберегающую оборону. Больше не атаковал, только парировал, отбивался, отходил мелкими, выверенными шажками. Экономил силы, дышал тяжело и хрипло, но его взгляд был холодным и цепким.

Он видел. Видел, как мои движения становятся все более деревянными, как тело отказывается слушаться. И просто ждал. Ждал, когда эта чудовищная, купленная ценой саморазрушения сила иссякнет и я рухну, а он сможет спокойно добить меня.

И он был прав: резервы таяли на глазах. Я чувствовал это каждой клеткой. Еще минута, и все. Все кончится. Волчица умрет здесь. Я умру. План провалится.

Я снова, уже не раздумывая, нырнул внутрь себя, в тот кромешный ад, что творился в моем теле. Мимо рвущихся мышц, мимо трещащих костей, мимо обезумевшего Духа — прямо к той маленькой, яростной искорке, что горела в самом центре груди. Искра Пламени. Она была тихой, почти холодной точкой в этом хаосе. Боль отступила, стала просто фактом, белым шумом, фоном. В голове не осталось ничего, кроме приказа. Четкого, без вариантов.

«Еще. Столько, сколько сможешь. Сейчас».

Взрыв ослепительно-белого беззвучного света прокатился изнутри. Мышцы рвались волокно за волокном — с тихим влажным звуком, который я слышал не ушами, а как-то иначе. Кости звенели тонким, высоким звоном, как перегруженная струна, готовая лопнуть.

Что-то горячее, и соленое хлынуло из носа, залило губы, подбородок. Я почувствовал знакомый медный вкус крови во рту. Потом она потекла из ушей — тонкими, горячими струйками, и я чувствовал, как они скользят по шее.

Мир перед глазами не просто запрыгал — он рассыпался на куски, окрашенные в багровые, черные и ослепительно-белые пятна. Я перестал видеть Топтыгина — лишь искаженное, залитое кровью пятно на месте его лица.

Но сила… Сила пришла.

Топтыгин вскинул руку — не для удара. Он попытался создать барьер. Сгусток багрового пламени вспыхнул в воздухе между нами — густой, почти жидкий, с шипящими языками.

Мой кулак прошел сквозь него.

Пламя не обожгло, не остановило. Оно рассеялось с резким, обиженным шипением. Кулак, не сбавив скорости, врезался в единственную руку врага, выставленную в последний блок.

Раздался сухой, короткий звук: как щелчок переламываемой сухой ветки. Его предплечье согнулось под неестественным углом.

Топтыгин ахнул. Не крикнул, а именно ахнул — коротко и глухо, как человек, у которого внезапно выбили весь воздух из легких. Его защита рухнула. Он отпрянул, споткнулся о камень, лицо исказила гримаса нестерпимой боли.

Я не дал ему опомниться, прийти в себя. Второй удар — прямой, короткий, со всей силой инерции моего падающего вперед тела — пришелся ему в грудь. Раздался глухой, булькающий звук. Маг захрипел, изо рта брызнула алая пена.

Третий удар — снизу вверх, в челюсть. Голова его откинулась назад с таким щелчком, что я подумал: вот, сломал шею. Но нет, он еще стоял, безвольно откинувшись на скалу за спиной.

Я не видел его лица. Я уже ничего не видел. Только цель. Пробить. Сломать. Остановить. Чтобы он больше не мог никого тронуть. Чтобы его огонь погас навсегда.

Я бил. Снова. И снова. Короткими, мощными, размеренными ударами, в которые вкладывал всю разрывающую меня изнутри мощь, которую надо было куда-то деть, выплеснуть, иначе она разорвет меня самого.

Каждый удар по его телу отзывался в моем собственном новой волной внутреннего разрушения. Что-то рвалось под ребрами. Что-то горячее разлилось в животе.

Из пор на моих руках, на груди сочилась алая кровь. Я хрипел с каждым выдохом, и хрипы были мокрыми, булькающими. Но я бил.

Вдруг он рванулся ко мне, как подраненный кабан на охоте, низко пригнув голову. Здоровая рука была вытянута вперед не для удара, а для захвата, пальцы растопырены, чтобы вцепиться.

Он наверняка намеревался схватить меня за ноги, повалить на землю. Но мое тело — после драки с Федей в проулке между участками, после свалки с Ваней в дубовой роще — знало этот маневр. Я не отпрыгнул, не стал ставить ногу для блока. Вместо этого сделал короткий, резкий шаг навстречу.

Его протянутая рука пролетела в сантиметре от моего бедра. Лицо оказалось прямо у моего плеча. А я был уже в движении, и весь вес тела, помноженный на этот рвущий меня на части напор Духа, вложился в один удар. Точно в висок, туда, где под тонкой кожей и костью пульсировал мозг.

Удар лег с сочным звуком, непохожим ни на хруст кости, ни на шлепок по плоти. Что-то среднее.

Топтыгин замер. Его глаза закатились, став мутными и пустыми на долю секунды. Колени подогнулись, перестали слушаться. Он рухнул на живот, как подкошенный ствол, тяжело и неловко.Но сознание, похоже, не потерял. Из его горла вырвался не крик, не стон, а булькающий, клокочущий звук, будто внутри него лопнул мех с кипятком.

И тогда он вспыхнул.

Это не было заклинанием. Это была агония, вывернутая наизнанку. Все внутреннее тепло, вся огненная мощь, что еще клокотала в его разбитом теле, хлынула наружу единым, неконтролируемым выбросом. От него повалил жар.

Видимый, дрожащий в воздухе маревом, как над раскаленным докрасна горнилом. Камни под ним с резким треском лопнули, и тут же начали светиться тусклым багровым светом. Воздух вокруг заколебался, исказился.

Он не собирался атаковать. Он собирался взорваться. Сжечь все вокруг, превратить этот скальный карман в общую погребальную урну. Жар нарастал с каждой долей секунды.

Времени на размышление не было. Было только холодное понимание, еше миг, еще пара секунд — и взрывной волной нас обоих и волчицу просто превратит в пепел.

Я не думая рванулся вперед сквозь слой адского, дрожащего воздуха. Тепло ударило в грудь, выбивая остатки воздуха.

Обойдя Топтыгина, я лег сверху и обхватил его шею согнутым локтем, вцепившись здоровой рукой в запястье сломанной, создав мертвую петлю.

Моя обожженная грудь прижалась к его раскаленной, почти жидкой на ощупь спине. Раздался резкий шипящий звук, как от прикосновения раскаленного железа к мокрому мясу, и дикая, невыносимая боль пронзила грудную клетку — это горела кожа, плавилась плоть.

Я вжал голову в собственное плечо, стараясь не касаться его тела лицом, и сдавил. Из последних сил.

Мышцы его шеи были как канаты, налитые свинцом предсмертного спазма. Он дернулся всем телом, пытаясь сбросить меня, выгнуться, но моя хватка, усиленная чудовищной мощью Сферы, была железной.

Я не душил. Я ломал. Вкладывал всю мощь, отчаяньем вытащенную из тела. Сосредоточил ее в точке давления локтя на его позвонки. Раздался хруст — не громкий, но отчетливый и сухой.

Топтыгин вздрогнул всем телом. Жар, что собирался для последнего выброса, дрогнул, забуксовал, потерял фокус. Я сдавил еще сильнее, до хруста в собственных костяшках пальцев, чувствуя, как под локтем что-то окончательно поддается и смещается с места.

Раскаленное марево вокруг нас дрогнуло, пошло волнами и стало быстро спадать, как вода в пробитой бочке. Источник пламени был перекрыт. Намертво.

Я разжал онемевшие пальцы и откатился в сторону. Руки и грудь горели невыносимо. На коже предплечий виднелись черные, обугленные полосы, огромные пузыри, которые уже лопались, обнажая розовое, сочащееся мясо. Мысленно, с тихим содроганием, рванул за воображаемый рычаг внутри себя, отключая напор Духа.

Та кошмарная мощь, что держала меня на ногах и сломала Топтыгину хребет, исчезла, и даже та сила, что несла меня через лес, тоже пропала. Остался только изначальный я.

Со всех сторон навалилась пустота — липкая, давящая, тяжелее любых скал вокруг. И в эту пустоту хлынула боль. От ожогов, прожигающих до кости. От сломанной руки. От каждой порванной мышцы в ногах, в спине, в животе. Она затопила сознание, смыла все мысли.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Просто лежал на камне, глядя в задымленное небо, и хрипел. Каждый вдох был пыткой, каждый выдох — глухим стоном. Но сквозь этот горячий туман агонии меня пронзила мысль.

Мундир.

Тот, последний. Которому Топтыгин приказал не лезть. Он был где-то тут. Наверняка наш бой ужаснул его и заставил отступить. Но теперь, когда жар пропал, он вернется. И если увидит, что я убил Топтыгина…

Либо добьет меня, либо сбежит. И они пришлют сюда полноценный боевой отряд. Тогда никакая инсценировка смерти, никакое прятанье в щели не спасет ни меня, ни тех, кого я оставил в деревне. Их возьмут в первую очередь. Чтобы наказать за мое бегство.

Вот только сейчас все эти мысли летали в голове дымом. Таким же неосязаемым, едким и бесполезным, как тот, что сейчас полз по земле, забиваясь в щели между камнями.

Будущего не существовало. Его сожгли, разбили, выдоили вместе с остатками силы. Существовало только «сейчас», и в нем было несколько простых фактов.

Я лежал на камнях и не мог пошевелиться. Мое тело было сломанной куклой, набитой тлеющей ватой боли. И где-то рядом, в этом же самом едком тумане, была она. Возможно, еще живая.

Я заставил мышцы шеи напрячься. Голова повернулась, скрипя позвонками. Боль вспыхнула с новой силой, отдавая в затылок и виски, но я проигнорировал ее, сфокусировав зрение, затуманенное слезами от дыма.

Волчица лежала неподалеку, метрах в десяти. Судя по положению, она ползла ко мне, чтобы помочь, но не выдержала и лишилась сил окончательно.

Ее черная грудь, огромная, как кузнечный мех, едва заметно поднималась и опускалась. Бок, уже раненый когда-то, а потом залепленный рванкой, теперь представлял собой ужасное, отталкивающее зрелище.

Шерсть на нем исчезла, обугленная кожа потрескалась, из трещин сочилась темная, почти черная жидкость. Местами виднелось мясо.

Морда тоже пострадала: один глаз был плотно закрыт, веки опухли и почернели, длинные усы-вибриссы сгорели, оставив только короткие обгорелые щетинки.

Но она дышала. Слабые, прерывистые клубы пара вырывались из ее широких ноздрей, смешиваясь с холодным ночным воздухом и дымом.

Детеныши.

Мысль пришла сама собой. У нее ведь где-то есть логово. И щенки. Волчата. Они ждут, когда она вернется.

А что я? У меня был сырой, недоработанный и провалившийся в итоге план. Топтыгин мертв. Никакой инсценировки, где я героически погибаю в огне или падаю в пропасть, не получится. Здесь останется слишком много следов, слишком много крови.

Остаток энергии Сферы мне в этом никак не поможет: мое тело было слишком изранено и повреждено. Она не поможет мне даже встать и уйти. Тем более не поможет спрятать или уничтожить тело или сделать хоть что-то для собственного спасения.

А ей может помочь. Помочь вернуться.

Это не было благородством или жертвенностью. Простая, почти механическая арифметика уцелевших жизней. Одна моя, практически законченная, против тех крохотных, что ждут ее в логове.

Я перекатился на живот, застонав от пронзившей все тело судороги. Потом, упираясь локтями в шершавый камень, пополз.

Расстояние до волчицы — эти несколько метров — показалось бесконечным марш-броском по щебню. Я добрался до нее, уткнулся лицом в ее неповрежденное плечо. Шерсть там была жесткой, колючей, пропитанной запахами леса, пепла, пота и свежей крови.

— Слушай, — прохрипел я, и голос был чужим, разбитым, едва слышным даже мне самому. Я не знал, понимает ли она слова. Но верил, что она уловит намерение. Тон. Посыл. — Держись. Это… последнее, что у меня есть.

Закрыл глаза. Сосредоточился на искре белого пламени. На этот раз, наоборот, не стал приказывать. Приказывать было нечем. Я попросил.

«Отдай. Отдай ей. Ей нужнее».

И искра, послушная последней воле своего временного носителя, отозвалась. Не взрывным, сокрушительным потоком, как раньше. Медленной, теплой, почти нежной волной.

Она потекла из меня, начала сочиться прямо сквозь кожу в месте нашего соприкосновения. Я чувствовал, как сила покидает меня. Утекает в ее массивное, израненное тело, заполняя пустоты, подпитывая угасающие угли жизни.

Мое собственное сознание начало уплывать, звуки приглушились. Это было похоже на самое медленное в мире кровотечение — только истекала не кровь, а сама возможность двигаться, думать, быть.

Волчица вздрогнула. Сначала слабо, едва заметно. Потом сильнее — ее огромное тело содрогнулось от плеч до крупа. Из ее наверняка пересохшей гортани вырвался низкий, вибрирующий стон.

Обожженные, спазмированные мускулы под шкурой напряглись, заиграли буграми, сокращаясь. Она попыталась поднять голову — и подняла. Тяжело, медленно, но оторвала морду от земли.

Здоровый золотистый глаз открылся полностью, и в его глубине сквозь пелену боли и шока мелькнуло почти человеческое понимание. Она втянула воздух — долгий, свистящий вдох, — и ее ребра, казалось, с трудом раздвинулись под обугленной кожей, но дыхание стало глубже и ровнее.

Опираясь на передние лапы, дрожащие от напряжения, она поднялась. Сначала на локти, потом, оттолкнувшись задними ногами, встала полностью. Стояла, пошатываясь. Вся в страшных, дымящихся ожогах, но стояла.

Жизнь, переданная ей, не исцелила раны. Не затянула кожу, не вернула шерсть — просто дала сил. Сил игнорировать все это. Сил сделать еще один шаг.

Волчицаа медленно повернула голову ко мне. Ее взгляд был влажным, теплым и невыносимо тяжелым. В нем читались немой вопрос, упрек, благодарность — все сразу.

— Уходи, — выдохнул я. — Пока огонь… не добрался туда. До логова. Иди. Сейчас.

Она сделала шаг. Неуверенно поставила лапу, будто проверяя, выдержит ли. Потом другой — уже тверже.

А я закрыл глаза. Чувство глубокого облегчения на миг пересилило боль. Хотя бы это. Хотя бы что-то я сделал правильно.

И тут почувствовал, как ее зубы сомкнулись на коже и ткани каким-то чудом сохранившейся у моего плеча. Не кусая, не рвя, лишь фиксируя захват.

Я хотел крикнуть, протестовать, выругаться — но у меня не осталось для этого ни воздуха, ни голоса. Она дернула головой — мощно, резко, но с той же странной осторожностью, — и мое беспомощное тело оторвалось от земли.

Боль, давно ставшая фоном, взревела оглушительным ревом во всех сломанных и обожженных местах, но даже на нее у меня уже не было сил. Я просто повис в волчьей пасти, как тряпичная кукла.

Волчица, не выпуская меня, развернулась на месте и рванула обратно: вдоль скальной гряды, туда, откуда мы с Топтыгиным прибежали. К открытому краю леса, где пожар бушевал с наибольшей яростью и вовсю полыхали кроны сосен, а воздух дрожал от жара.

Она бежала, тяжело дыша, с прерывистыми хрипами на каждом выдохе, но бежала быстро. Могучие лапы, получившие заряд чужой силы, отталкивались от камней с такой энергией, что мелкая щебенка летела из-под них веером.

В последний миг, перед тем как сознание окончательно отключилось, утянув меня в темную, бездонную яму, я мельком увидел его.

На гребне одной из скал стоял, опираясь одной рукой о камень, тот самый мундир и смотрел прямо на нас. Он смотрел, как огромный, почти мифический черный волк с дымящейся, окровавленной шкурой и ужасными ожогами уносит в зубах мое безжизненное, обмякшее тело.

Глава 6

Я проснулся от того, что что-то теплое и живое зашевелилось под боком. Не резко, не испуганно — просто копошилось, ища удобное место в холодном полумраке.

Воздух, который я вдыхал, пах не пожаром и дымом, а сырой землей, прелой прошлогодней листвой, влажным мхом. И еще чем-то — терпким, диким, невероятно знакомым. Шерстью. Волчьей шерстью.

Я лежал на боку, свернувшись калачиком, трясясь в лихорадке от холода после ожогов. Вся правая сторона тела от плеча до бедра онемела, затекшая от неудобной позы и пронизывающей сырости.

Но там, в изгибе между грудью и согнутой в локте рукой, было маленькое, живое пятно тепла. Оно сопело. Короткие, быстрые, как у мыши, вдохи-выдохи. И тихий, жалобный, поскуливающий звук, который повторялся снова и снова.

С трудом приподнял голову и осмотрелся в полумраке, кривясь от боли в шее. Я лежал на мягкой подстилке из сухих листьев, папоротника, перемешанного со мхом.

Пол был земляной, утоптанный. Над головой висели сплетения толстых корней и клочья серого лишайника. Логово. Настоящее волчье логово.

В дальнем углу виднелись очертания множества тел, судя по размерам, в большинстве своем принадлежащим Зверям. Похоже, волчица запаслась дичью, чтобы спокойно вынашивать детеныша и не беспокоиться о пропитании для себя. А потом как-то почуяла, что я в опасности, и бросилась на помощь.

Теплое у моего бока пошевелилось сильнее и ткнулось в меня мокрым, холодным носом. Рядом, свернувшись в тугой пушистый калачик, лежал волчонок.

Совсем маленький с учетом размеров матери: со среднюю дворовую собаку. Шерсть у него была необычайно густой, угольно-черной, без единого светлого пятнышка.

Глаза были плотно закрыты, веки еще даже не пытались разлепиться — он был слеп. Тыкался мягкой мордой в меня, искал источник тепла.

Я знал, что волки, как и собаки, приносят по несколько щенков. Пять, шесть, а то и все десять. Когда я замазывал ей бок рванкой на той поляне, моя рука, прижатая к ее горячему, напряженному животу, улавливала слабые, отдельные толчки изнутри.

Но теперь здесь был только он. Один. Остальные… Остальные, похоже, не выжили из-за того, что она была так сильно ранена тогда.

Попытка приподняться на локте вызвала прилив тошноты и такого головокружения, что мир накренился и поехал в сторону. Я не смог. Грудь и руки пылали глухой, тлеющей агонией ожогов. Ноги не слушались, были ватными и чужими.

Я перевернулся на живот, уткнувшись лицом в прохладный мох, и, опираясь на локоть единственной послушной руки, пополз к выходу, откуда доносилось тяжелое, слишком медленное дыхание.

Прополз по упругой подстилке пару метров, огибая выступающие корни. Там, в метре от границы, рядом с еще несколькими тушами Зверей, слишком больших, чтобы их можно было свободно затащить в само логово, где сырая земля сменялась сухой хвоей и иголками снаружи, была она.

Волчица лежала на боку, вытянувшись вдоль земляной стены оврага, как будто привалилась к ней в последний раз. В полумраке ее черная шкура почти сливалась с темной землей, но обугленные пятна ожогов светились призрачными, страшными клочьями.

Ее могучий бок почти не двигался. Дыхание было редким, и каждый вдох давался с заметным, мучительным усилием — ребра с трудом расширялись, будто скованные невидимым железным обручем.

Я недооценил эти ожоги. Энергия Сферы дала ей последние силы на отчаянный рывок, чтобы сделать то, что она сочла самым важным, — принести меня сюда, в безопасность.

И все. Топлива больше не было. Резервы исчерпаны до дна.

Я подполз ближе и сел, скрестив не слушающиеся ноги, не в силах удержаться на коленях. Она почуяла движение. Ухо чуть дрогнуло. Потом медленно, с видимым усилием она приоткрыла один глаз.

В нем не было уже той дикой боли, как на скалах. Была бездонная усталость, покой.

Она посмотрела на меня. Долго, не мигая. Потом ее взгляд медленно скользнул в сторону входа в логово — туда, откуда слышалось копошение и поскуливание слепого черного комочка. И снова вернулся на меня.

— Да, — прошептал я, поняв всё, и мой голос прозвучал хрипло, — я буду заботиться о нем. Обещаю.

Волчица почти не отреагировала. Но взгляд, казалось, смягчился. Края глаза чуть сузились, будто в слабой, последней попытке улыбки.

Сухожилия на ее шее напряглись, мышцы под обгорелой шкурой дрогнули. Она сделала едва заметное движение головой, пытаясь приподнять ее, дотянуться. Я протянул к ее морде рабочую, пусть и покрытую ожогами руку.

Она коснулась кожи чуть шершавым теплым языком. Один раз. Медленно. Аккуратно, почти нежно. Так же, как тогда на поляне со рванкой, когда я рискнул подойти к раненому Зверю.

Это был не жест благодарности, а прощание. И в этом касании, читалось все: «Если бы не ты тогда, я бы умерла под старым дубом, истекши кровью. И все они умерли бы со мной, еще не родившись. Этот — жив. Ты — жив, хоть и еле дышишь. Значит, все это… не напрасно».

Я не стал говорить «прости». Потому что она уже все простила. Простила боль, страх, вторжение в ее мир, даже свою смерть.

Просто сидел, положив ладонь на ее могучую, изуродованную ожогами лапу у самой морды, и чувствовал, как под густой колючей шерстью медленно, но неумолимо угасает тепло жизни.

Прошло полчаса. Может, больше. Ее дыхание становилось все реже и тише. Промежутки между вдохами растягивались. Потом был один особенно долгий, свистящий вдох, задержка… и тихий, едва слышный, будто обрывающийся выдох. После которого грудь больше не поднялась.

Глаз, смотревший на меня, не закрылся. Веки не сомкнулись. Он просто потух. Стал плоским, пустым, как темный, отполированный водой камень.

Я сидел неподвижно, не отрывая руки, слушая. Снаружи, где-то далеко за стеной корней и земли, кричала ночная птица — резко, одиноко. А внутри логова слепой черный волчонок, оставшись один, почувствовал эту перемену, эту внезапную пустоту.

Он начал скулить громче, жалобнее, тычась носом в холодный воздух, ища тепло, которого больше не было.

***

Я сидел у самого входа, все еще положив руку на остывающую лапу, погруженный в свои мысли. Не знаю как долго. Столько всего произошло, что даже по отдельности могло перевернуть мою жизнь с ног на голову.

Предательство Феди. Жертва Звездного. Правда о моем происхождении. Настоящий бой насмерть. Убийство. Смерть близкого существа.

А у меня все это случилось за вечер и еще даже не закончившуюся ночь. В моменте думать было некогда, но теперь, лишенный возможности что-либо делать, я мог наконец хоть как-то уложить все в голове.

И это было ой как непросто. На плечи будто навалилась невероятная тяжесть. Вес всего пережитого, давил с катастрофической силой.

Создавалось впечатление, что мир рухнул. Что я остался один, и, в какую бы сторону ни пошел, везде буду натыкаться лишь на лишения, боль и ужас.

Скулеж из глубины логова стал громче. Чтобы хоть как-то отвлечься, решил на него ответить. Отполз от волчицы, оставляя неподвижное тело охранять порог ее дома.

У меня все еще не было сил встать. Даже подняться на колени, оттолкнувшись одной рукой от земли, казалось задачей для богатыря из сказки. Так что я снова пополз — теперь уже обратно внутрь логова.

Даже не полз — двигался как раненый червь, отталкиваясь локтем здоровой руки и подтягивая непослушные ноги, которые волочились как чужие.

Каждый вдох отдавался тупым, пульсирующим гулом в висках и огненной, рвущей агонией во всем теле, будто внутри у меня вместо костей были раскаленные прутья.

Это явно была не только боль от ожогов и сломанных костей. Это была неизбежная цена, которую теперь потребовало мое тело за ту чудовищную, варварскую перегрузку силой Сферы.

Оно, это тело, достигшее предела Сбора Духа, окрепшее в тренировках и очищенное белым пламенем, было сильным. Выносливым. Но не настолько. Не для такого.

В каждом суставе — в плечах, в коленях, в пальцах — ломило, будто в них насыпали битого стекла. Мышцы, даже те, что не были повреждены, вибрировали мелкой, неконтролируемой дрожью, подергивались сами по себе.

А в самой глубине, под всеми этими слоями конкретной, локализованной боли, чувствовалась пугающая пустота — истощение самой жизненной силы, того базового ресурса, что позволял просто быть.

Волчонок, учуяв мое движение и, вероятно, запах, снова заскулил — тонко, жалобно, и начал слепо ползти на звук, тыкаясь мордой в землю, в корни, в собственные лапы. Я протянул к нему здоровую, но грязную, в царапинах и кровоподтеках руку.

Он уткнулся в ладонь, обнюхал шершавую кожу, его влажный нос задрожал, и толстенький пушистый хвостик на миг завилял слабым, неуверенным движением.

Я осторожно поддел его снизу, под живот, и перевалил себе на колени. Он был удивительно легким, но живым, очень теплым и мягким комочком. И тут же устроился, свернулся тугим комком прямо у моего живота и, кажется, сразу заснул: его тихое, прерывистое сопение стало ровнее, глубже.

Я уперся спиной и головой в прохладную, неровную земляную стену логова и, с трудом переведя дыхание, которое сбивалось на каждом движении, осмотрелся — глаза уже достаточно привыкли к полумраку.

Логово было устроено умно. С тем знанием, что дается не разумом, а тысячами лет инстинкта. Оно находилось на самом дне глубокого, извилистого оврага, промытого вешними водами.

Через вход, завешанный корнями, я видел лишь полоску ночного неба, усыпанного неяркими из-за дыма звездами.

Пожар, бушевавший там, наверху в лесу, сюда, на самое дно сырого оврага, вряд ли спустится. Огонь — стихия жадная, ему нужна тяга, он пожирает то, что выше, суше.

Здесь же, в этом сыром тупике, мы были в относительной безопасности от самого пламени. От дыма — нет. Его едкий, горьковатый запах все еще висел в воздухе, пробиваясь сквозь запах земли, но это было терпимо.

Эта оценка заняла у меня несколько долгих минут. Каждый вывод — о пожаробезопасности, о расположении, о водах — давался с усилием, пробивался сквозь густой туман боли и свинцовой усталости. Но он был четким. Здесь можно передохнуть. Перевести дух. Собрать мысли.

Сидеть в полумраке, с этим живым, дышащим существом на коленях, пока за спиной стена прохладной надежной земли, а впереди — только узкая полоска ночного неба. Это давало странное, хрупкое, но очень конкретное ощущение покоя.

Напряжение, что держало меня на плаву, заставляло двигаться, думать, драться с момента той вспышки на деревенской площади, наконец-то начало отступать.

Дрожь в мышцах поутихла, сменившись глубокой, всепоглощающей усталостью, которая была почти приятной. Боль никуда не делась, но стала фоновой: чем-то постоянным и неотъемлемым, с чем можно было существовать, как с биением сердца.

Я закрыл глаза, просто дыша, слушая, как дышит он, и давая мыслям течь медленно, без паники. В голове, очищенной от животной потребности выжить, начали прокручиваться обрывочные, несвязные мысли о будущем.

Что делать дальше? Волчонок. Его нужно кормить. Чем? Я не знал толком, что едят волчата. Мясо ему было, наверное, еще слишком рано, однако у меня не было молока, да и вряд ли простое коровье молоко смогло бы заменить по питательности молоко Зверя. Над этим придется хорошенько подумать.

Но сначала надо прийти в себя хоть немного. Вода. Нужна вода. Где-то поблизости должен быть ручей или хотя бы ключ, иначе волчица не стала бы селиться тут с выводком. Надо будет найти его завтра. Или когда рассветет.

Потом… потом город. Детдом. Поиск следов. Но теперь из-за смерти Топтыгина на меня откроют настоящую охоту. Поисковые отряды будут прочесывать лес. Значит, нужно лечить ожоги и перелом здесь, насколько хватит сил и знаний. А сил…

Я сосредоточился на внутренних ощущениях, пытаясь оценить ущерб не как набор болей, а как состояние системы. И тогда, в этой тишине, под мерное дыхание волчонка, почувствовал это.

В глубине, рядом с моим собственным, потрескавшимся от чудовищного давления очагом Духа, теплилась, пульсировала слабым, но ровным светом та самая искра — искра белого пламени, полученная от Звездного. Она теперь была частью меня, но одновременно — и связью с ним.

Тончайшей, невидимой нитью, протянутой через расстояние, которую я раньше — во время бега, пряток, боя — ощущал как слабый, но постоянный, едва уловимый фон. Ощущение его присутствия. Как надежное плечо где-то за спиной, на которое можно мысленно опереться, даже если это плечо было за тысячи верст.

Но именно в этот миг нить порвалась.

Не ослабла. Не истончилась, будто он просто ушел дальше. Она просто исчезла. У меня в груди стало пусто и холодно.

Искра вздрогнула, замерцала неровно, болезненно, как свеча на сильном сквозняке, и наполнилась холод

ом. Холодом пустоты. Холодом смерти.

И эта щемящая пустота в том самом месте внутри, где раньше жила связь, быстро, почти мгновенно заполнилась чем-то другим.

Это не была печаль. Печаль придет позже и будет тихой и тоскливой.

Ярость. Чистая, концентрированная ярость, поднимавшаяся из самого желудка и сжимавшая горло. Ярость от собственного бессилия, от ничтожности.

Он был где-то там, высоко в небе, сражался с кем-то невероятно сильным, пока я, его ученик, тут, внизу, бился в грязи и крови с его подручными, с этими рядовыми мундирами.

И я ничего не мог сделать. Не мог подняться туда. Не мог помочь. Я даже не знал, как он умер. От чьего удара. Сказал ли он что-то в конце. Осталось ли что-то от него, кроме этой искры во мне.

Слезы выступили на глазах сами, против воли. Это стало последней каплей, переполнившей чашу стабильности моего рассудка. Они потекли по грязным, в саже и запекшейся крови щекам, горячие и соленые, и капали на спящего волчонка.

Я не рыдал. Просто сидел, прислонившись к стене, уставившись в темноту логова перед собой, и плакал молча, почти беззвучно, пока внутри все сжималось в тугой, болезненный, колючий узел.

Звездный. Грубый, надменный, вечно недовольный и измученный старыми ранами. Единственный человек, который взглянул на меня не как на чучело, не как на бесплатную силу или проблему. Как на личность.

Учитель. Наставник. Друг.

Я сжал здоровую руку в кулак. Никто больше. Никто из тех, кого я… кого считаю своими, не умрет из-за того, что я слаб. Из-за того, что не успел, не смог, не дотянулся. Никогда.

Стану настолько сильным, что этой силы хватит на всех. Настолько сильным, что смогу защитить. Даже от таких, как те, кто убил его. Даже от целых городов. Даже от звезд, если надо.

Это была не клятва, брошенная звездам или теням в углу пещеры. Это был договор с самим собой. Констатация неоспоримого факта, который отныне становился единственным законом моего существования. Все остальное — еда, сон, боль, страх — было вторично.

И тогда, спустя ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы эта мысль застыла в сознании, в моей голове раздался голос. Он прозвучал изнутри, оттуда же, откуда только что исходила холодная пустота разорванной связи.

Голос Звездного. Но не живой, не настоящий, не тот, которым он ругал меня за медлительность или объяснял тонкости боя. Четкий, размеренный, лишенный всяких интонаций. Но это был его голос.

«Саша», — каждый слог отдавался тихим звоном в костях черепа, — «если ты слышишь это, значит, со мной все кончено. Это — последняя воля, вложенная мной в искру. Она активируется только при моей смерти».

Я замер, перестав дышать. Даже слезы остановились. Волчонок на моих коленях вздрогнул во сне, почувствовав напряжение мышц под собой, и тихо взвизгнул.

«Искра, что теперь является частью тебя», — продолжал безжизненный голос, не обращая внимания на мою реакцию, — «зачарована мной особым образом. Для любого стороннего наблюдателя она будет создавать полную и безупречную иллюзию. Иллюзию того, что ты идешь по пути Магов. По мере роста твоей настоящей силы как Практика, она будет автоматически формировать у тебя в теле фантомные структуры, имитирующие сначала Духовные Вены, а затем и Духовное Сердце. Это скроет твою истинную природу».

Я слушал, впитывая каждое слово, додумывая смысл незнакомых, отсекая нахлынувшие было эмоции. Это была не прощание. Это была инструкция по выживанию. Руководство. Самое ценное, что он мог оставить.

«Маскировка будет действенна и убедительна до тех пор, пока ты не достигнешь предела стадии, которая именуется „Конденсацией Духа“. Для Магов это последовательность: Сбор, Вены, Сердце. Для тебя: Сбор, Кровь, Плоть, Кости, Тело. Когда ты перейдешь грань Тела Духа и вступишь на следующую стадию, иллюзия, поддерживаемая искрой, достигнет своего предела и распадется. Твое истинное состояние станет видимым для любого, кто умеет хотя бы поверхностно смотреть. Им станет ясно, что ты — Практик. После этого тебе придется искать другие способы скрываться. Или быть готовым к охоте. К охоте со стороны тех самых сил, что когда-то уничтожили твой род… и мой».

Пауза. Внутренняя тишина, которую заполнял только отзвук этих слов, казалось, вибрировала в костях, в зубах. Я ждал. Волчонок снова засопел.

«Живи, Саша», — в равнодушном голосе в самый последний миг мелькнула едва уловимая, теплая нотка. Нежность? Гордость? Сожаление? Я не успел понять, ухватить. — «Стань сильным. Достигни такого величия, какое мне и не снилось, чтобы тебе не нужно было прятаться. Не ради слепой мести. Ради того, чтобы само твое существование, твоя мощь, стали тем фактом, той горой, которую они не смогут игнорировать, обойти или стереть с лица земли».

Еще одна, последняя, протяжная пауза. Казалось, послание закончилось. Но нет.

«Прощай. Пусть удача, которой так часто не хватает храбрым, сопутствует тебе… хоть изредка. Михаил Пламенев».

Глава 7

Имя Звездного, которое он мне наотрез отказывался говорить — настоящее, человеческое имя, — отозвалось в моей голове тихим, чистым эхом, и растворилось в темноте. Ощущение любого присутствия, даже этого, записанного, неживого, окончательно исчезло.

В груди осталась только искорка. И холодное, ясное знание. Дорога была одна. Вперед. Вверх. Через боль, через страх, через скалы, ущелья и горные пики. До тех пор, пока я сам не стану той самой горой.

Михаил Пламенев. Имя отложилось где-то очень глубоко, рядом с самой искоркой. Не Звездный, не загадочный пришелец. Михаил. Человек с именем.

Еще одна тонкая, но неразрывная ниточка, связывавшая меня с огромным пугающим миром, который был неизмеримо больше нашей деревни и окружающего леса. С миром, где были кланы, войны среди звезд и охота на целые рода.

— Спасибо, — прошептал я. — За все. За искру. За знания. За книжечку. За то, что не прогнал тогда, в Берлоге. За веру в то, что я чего-то стою…

Печаль и горечь потери продержались еще минуту, а потом я заставил себя отогнать их прочь. На благодарность и горечь не было больше времени.

Чтобы достичь поставленной цели, я должен был выжить, несмотря ни на что.

Я осторожно, приподнял спящего волчонка — он во сне потянулся, выгнув спинку дугой, и чмокнул губами — и переложил его в небольшое, уже сформированное углубление в подстилке изо мха у самой стены логова, подальше от сырости входа.

Он завозился, но быстро успокоился, уткнувшись носом в мягкую стенку своего импровизированного гнезда.

Теперь моя очередь. Уперся здоровой, но исцарапанной и грязной ладонью в сырую, холодную землю пола и попытался встать. Сначала перенес вес, потом со сдавленным стоном попробовал выпрямить ноги.

Они подкосились сразу, как подрубленные. Мышцы на икрах дрогнули и отказали, не в силах выдержать даже мой собственный, не самый большой вес. Голова закружилась, в висках застучала резкая, отрывистая боль.

Я рухнул обратно на колени, едва успев выставить локоть, чтобы не грохнуться лицом вниз. Дышал, как загнанный насмерть зверь — короткими хриплыми вздохами, пока перед глазами не перестали плясать темные пятна.

Разогнал по телу Дух. Сейчас, после достижения предела уровня Сбора, он накапливался от любых движений, а не только от тех восьми поз, хотя и на порядок хуже. Но хотя бы немного ускорял заживление.

Спустя пять минут попытался встать еще раз. С тем же результатом. Через пять минут — еще. И еще. И еще.

Наконец, ноги подчинились и, пусть и дрожа, зафиксировали меня в вертикальном положении. А теперь… практика.

Первый набор поз. Основа. То, с чего началось все. Я закрыл глаза. Первая позиция, когда-то давшаяся мне вообще без какого-либо труда.

Теперь даже это, такое элементарное, оказалось испытанием. Мышцы, перенапряженные и порванные в бою, дрожали и саднили, умоляя расслабиться, согнуться, лечь.

Я заставил их работать. Вдох — медленный, сквозь стиснутые зубы. Выдох — такой же медленный, с концентрацией на том, чтобы не рухнуть.

Но рухнул. Потом встал и попробовал снова. Получилось только попытки с седьмой, да и то крайне криво, но это уже был успех.

Переход ко второй позе. Раньше это движение было плавным, как течение спокойной реки. Сейчас оно было похоже на попытку сдвинуть с места горную глыбу.

Каждый мускул кричал, суставы в плечах и бедрах щелкали и хрустели, боль в сломанной руке при попытке удержать баланс и не завалиться стала острой.

Я сжал зубы до хруста, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам и спине, смешиваясь с грязью, сажей и слезами. Само движение, которое занимало секунду, растянулось на целую вечность.

С пятой попытки я застыл в неуклюжей, дрожащей пародии на нужную позу, едва не падая набок, удерживаясь только усилием воли и оставшимся в ногах напряжением.

Третья поза. Это было еще хуже. Ожог на груди вспыхнул болью, когда кожа натянулась, будто ее снова поднесли к огню и стали медленно отдирать. Воздух вырвался из легких коротким, хриплым выдохом.

Я видел перед глазами яркие цветные точки, но продолжал движение. Через боль, через сопротивление собственного изувеченного тела. Это была уже не практика. Это была добровольная пытка.

Но не останавливался. Остановиться — значит признать, что тело сильнее. А я не мог этого допустить.

Четвертая, пятая… Каждая последующая поза давалась с еще большим боем, с еще более яростным сопротивлением плоти. Я падал, ударяясь плечом или боком о землю.

Лежал, переводя дыхание, чувствуя, как по телу после выполнения позиций растекается приятное тепло Духа. Потом, собрав волю в кулак, поднимался и начинал с начала. С первой позы.

Дыхание сбивалось, становилось прерывистым, частым и поверхностным. Временами, после особенно неудачных попыток перехода, казалось, что я вот-вот потеряю сознание от физической боли или просто от полного истощения запасов сил.

Но одна простая мысль гнала меня дальше: остановиться сейчас — значит сдаться. Сдаться — значит позволить всему этому стать напрасным. Значит умереть здесь, в этой норе.

А у меня на попечении был слепой, беспомощный комочек чужой, но теперь уже и моей жизни. Невыполненное обещание, данное умирающей матери. И долг. Долг перед тем, чье настоящее имя теперь навсегда было со мной — Михаил Пламенев.

Я не считал время. Минуты, а может, и часы, сливались в единый, бесконечный поток страдания, усилий, падений и новой, упрямой атаки на собственные пределы.

Наконец, после бесчисленных срывов, после того как губы оказались искусаны до крови, а в горле стоял вкус железа, я, дрожа всем телом, завершил переход в восьмую, зеркальную позу. А потом, не останавливаясь, по инерции начал цикл повторно.

И когда я с тихим стоном вернулся в исходное положение, по моему измученному телу вместо небольших импульсов Духа прошла настоящая волна.

На гребне этой волны я снова и снова проходил восемь позиций, пока не почувствовал, что тело переполнилось теплой, целительной энергией. Только тогда позволил себе рухнуть на землю.

Дрожь в мышцах стихла, сменилась глубокой, приятной усталостью. Острая, рвущая боль отступила, превратившись в глухую, терпимую ломоту, как после тяжелой работы. Дышать стало чуть легче — грудь расширялась без того адского сопротивления.

Я сосредоточился на внутренних ощущениях, отбросив все внешнее. И мысленно ахнул про себя. Запас Духа. Сгусток энергии, похожий на горячий, тяжелый шар. Он… не просто восстановился после трат в бою. Он увеличился. Значительно. Где-то на добрую треть против того максимума, что был у меня до схватки с Топтыгиным.

Такой прирост за несколько часов практики был абсолютно невозможен. Значит, причина в другом. И нетрудно догадаться, в чем именно.

В том самом чудовищном, самоубийственном потоке из Сферы, что я пропустил через себя. Тело, хоть и было повреждено до предела, словно впитало, переработало и усвоило часть этой чужеродной мощи.

Но это было еще не самое главное открытие. Раньше, даже в лучшие моменты, Дух внутри дрожал и бурлил, будто кипящая вода. Сейчас… сейчас он был как расплавленный, тягучий металл. Тяжелый. Плотный. И что важнее — абсолютно стабильный.

Он не пульсировал, он просто был. Цельный. Неразрывно связанный с каждой частицей моего тела. Эта стабильность была тем самым знаком, о котором как-то вскользь упоминал Звездный. Знаком того, что первая, базовая стадия — стадия Сбора Духа, во всем ее объеме и глубине, была пройдена, закреплена и тело подготовлено для перехода к следующей.

Эта новая, железная стабильность означала только одно: путь дальше открыт. Прямо сейчас я стоял на пороге.

Теперь, когда основа была незыблема, я мог приступить к настоящей, полноценной практике. Ко второй главе книжечки, которую я мысленно листал уже столько раз. К стадии Крови Духа.

Кстати о книжечке. Она лежала не здесь, а сарае, куда я ее спрятал перед тем дурацким праздником. Тогда это была просто паранойя — боязнь потерять в толпе или вроде того.

Теперь, в сырой тьме логова, я молча благодарил себя за эту осторожность. Но хотя физически ее не было со мной, каждая страница, отпечаталась у меня в голове четче, чем узоры на собственных ладонях.

Я мог с закрытыми глазами прочертить каждую кривую линию, показывающую ток Духа, воспроизвести каждый изгиб силуэта в позе.

Потому не стал медлить, не стал размышлять. Сомнений просто не возникало: их сжег тот же внутренний огонь, что гнал меня сквозь боль. Была только не терпящая промедления потребность двигаться вперед, использовать эту странную, выстраданную ясность ума и тела. Я снова встал и принял первую позу из второго набора.

Сами по себе позы уже давно не вызывали у меня никаких сложностей. Проблема была в течении Духа внутри тела, не поддававшемся контролю из-за нестабильности энергии.

Так что я сосредоточился не на физической форме, а на схеме движения энергии, вложенной в переход между позами. Сделал медленный, глубокий вдох, начал переход ко второй позиции — и Дух послушался. Не сразу, не без некоторого сопротивления, но он сдвинулся с места и пошел по указанному пути.

Это было не похоже на ту отчаянную борьбу за каждый миллиметр, как при изучении самих позиций первой главы. Скорее, на… на первый поворот тяжелого, но идеально сбалансированного и хорошо смазанного механизма.

Вторая поза завершилась без каких-либо проблем. Теперь переход к третьей. Здесь схема усложнялась. Дух нужно было разделить на два тонких, но упругих ручейка, и пустить по телу одновременно.

Я мысленно наметил маршрут, отдал приказ, и энергия, будто дождавшись команды, потекла. Медленно, но верно, заполняя указанные пути мягким, разливающимся теплом. Никаких судорог, никакой дикой, рвущей боли. Только жжение в мышцах, похожее на ощущение после хорошей, долгой растяжки.

Удивление от этой легкости заставило меня на секунду выпасть из концентрации, но поток Духа не прервался. Он продолжал свое размеренное движение, будто заученное наизусть действие, которое тело теперь выполняло почти само.

Третья поза тоже была завершена. Теперь переход на четвертую.

Я уже давно уловил внутреннюю логику книжечки: каждые четыре позы обозначали некий завершенный микроцикл внутри большой стадии. И каждая четвертая всегда была сложнее всех предыдущих вместе взятых — ключевой, переломной.

Дух, разошедшийся по конечностям, должен был, описав полный круг, вернуться в центр, не смешиваясь при этом с основным запасом. Ему предписывалось образовать отдельный маленький, но быстрый вихрь где-то в области солнечного сплетения, и лишь потом резким, сфокусированным толчком его нужно загнать «вглубь».

Я сделал движение. Медленно — из-за общей скованности и боли в ребрах, но технически, как мне казалось, безупречно. Руки поднялись над головой, спина вытянулась. А затем, на пике этого напряжения, я мысленно сжал и «толкнул» тот маленький, горячий вихрь энергии, что крутился под грудиной.

В меня будто влили три литра сладкого и горячего, но не обжигающего отвара с медом и пряностями.

Тепло хлынуло из центра груди потоком и в следующее мгновение, разлилось по всему телу. Это было похоже на то, как если бы внутри меня разом развели десятки тысяч крошечных, идеально контролируемых и невероятно мощных костров.

Боль от ожогов на руках и груди отступила, будто ее смыло этой волной внутреннего жара. Острая, режущая боль сменилась глубоким пульсирующим теплом, как от грамотно наложенного согревающего компресса. Ломота в мышцах и костях притихла, растворилась в этом всеобъемлющем теплом потоке.

Даже туман в голове, от истощения и потери крови, прояснился, отступил перед ясной, почти звонкой энергией, что теперь наполняла меня до самых кончиков пальцев.

Я стоял, вскинув сцепленные руки к потолку логова, и дрожал. Но не от холода или слабости. Дрожала каждая клетка, насыщаясь этой диковинной, живительной силой. Тепло текло по жилам, питало ткани, латало повреждения на каком-то глубинном уровне, до которого не могли добраться ни травы, ни мази.

Кровь. Это исходило от моей крови. Она стала проводником и вместилищем Духа. Стадия Крови Духа. Начальный, базовый ее этап.

И он был взят не через недели упорных тренировок, а буквально за несколько минут здесь, в темном логове. Крещение в белом пламени выжгло все лишнее, поток энергии из Сферы довел основу до алмазной стабильности, а практика, доведенная до уровня рефлексов, довершила прорыв, став тем самым ключом, который щелкнул в идеально подогнанном замке.

Тепло от Крови Духа все еще пульсировало в жилах, приглушая боль и наполняя мышцы живой силой. Успех, та почти шокирующая легкость, с которой поддались первые четыре позы второй главы, кружили голову.

Мысль зацепилась, настойчивая и соблазнительная: а может, и дальше получится? Сейчас, пока тело откликается, пока внутренний огонь не остыл. Один шаг. Всего один.

Я начал переход к пятой. Вызвал из памяти схему: маршрут для Духа должен был усложниться, образовать двойную спираль…

И тут же меня сковало болью. Не привычное сопротивление усталых мышц, а нечто глубже, примитивнее. Будто все внутренности — желудок, кишечник, даже легкие — резко сжались в один тугой, спазмирующий узел.

Знакомое чувство ударило под ребра, отозвавшись звоном в висках. Острая, режущая пустота в самом низу живота одновременно с пронзительной, глубокой ломотой в костях, будто их изнутри просверливали тупыми сверлами.

Голод. Не просто желание поесть, не слабость от недоедания. Требовательный, звериный, всепоглощающий голод, который был не эмоцией, а прямым физическим предупреждением: ресурсов нет. Топлива для следующего шага нет.

Я тут же остановился. Резко, почти упав из неустойчивого положения, но все же удержав равновесие.

Нет. Позже. Сейчас это было бы самоубийством, глупым сжиганием последних остатков жизненной силы в попытке прыгнуть выше головы, которая и так едва держится на плечах.

Я сделал медленный, дрожащий выдох и вернулся к самой первой позе из второго набора. Снова. Вдох — глубокий, пытаясь успокоить бушующий внутри шторм голода.

Медленный, выверенный переход ко второй позе. Тепло, притихшее и отступившее на мгновение, снова полилось по уже знакомым, проторенным каналам, успокаивая судорогу в мышцах живота.

Потом третья, четвертая. И заново с первой. Без рывков. Без попыток сделать что-то сверхъестественное.

Просто повтор движений — монотонное, почти медитативное кружение. А новый, стабильный жар Крови Духа делал свою тихую, неспешную работу: согревал, питал, латал самые критические трещины.

Прошло, наверное, пару часов. Я не следил — время в логове текло иначе, густело и замедлялось. Просто погрузился в ритм: вдох — движение — выдох — тепло. И постепенные изменения стали проявляться.

Ожоги на руках и груди не исчезли чудесным образом — кожа все еще была красной, воспаленной, покрытой страшными, наполненными жидкостью волдырями и черными, затвердевшими корочками.

Но жгучая, отвлекающая боль ушла из них окончательно. Осталось тупое фоновое нытье, с которым можно было жить, которое не мешало двигаться и думать.

Сломанная рука по-прежнему плохо слушалась, но отек вокруг запястья спал. Кожа там была еще багровой, но я мог пошевелить пальцами. Слабо, через боль, но мог.

Общая слабость, та самая, что валила с ног, никуда не делась. Но предательская дрожь в коленях и бедрах прекратилась. Я мог стоять устойчиво. Мог делать эти плавные, выверенные движения, не боясь, что кости в ногах развалятся, как трухлявые палки.

В этот момент из угла логова, из того теплого углубления в мху, донесся звук. Сначала тихое, сонное поскуливание, похожее на писк мыши. Потом более настойчивое, требовательное, переходящее в жалобный, пронзительный вой. Волчонок.

Я прервал очередной цикл, почувствовав, как внутри сжимается уже не от голода, а от чего-то другого. Подошел к гнезду, наклонился и осторожно забрал его на руки.

Он был таким легким и весь дрожал мелкой, частой дрожью. Я прижал его к груди, стараясь не задеть обожженные и раненые места, пытался согреть своим теплом, своим дыханием.

Сначала он утих, уткнувшись слепой, влажной мордочкой в подмышку. Но через пару минут, не найдя того, что искал, заскулил снова. Сначала тихо, потом сильнее, отчаяннее.

Тыкался мордой в мою руку, в кожу на груди, делал беспомощные сосательные движения пустыми деснами, и его тонкий вой становился громче, полным немого укора и простого животного голода.

Молока у меня, конечно, не было. И у волчонка еще не прорезались зубы — я осторожно, почти боясь сделать больно, провел подушечкой пальца по его деснам, чувствуя лишь гладкую, мягкую, бархатистую ткань. Так что твердую пищу он не смог бы есть.

И даже если бы смог усвоить то, что я пережую и положу ему в рот, для этого нужно было сначала поймать то, что ему скармливать. А я хоть и восстановился достаточно, чтобы не чувствовать себя древней развалиной, даже за банальным кронтом бы не угнался.

Мысль, которая пришла следующей, заставила меня вздрогнуть. Обещание. Я стоял над умирающей волчицей и обещал. Позаботиться о нем. Позаботиться — значит накормить. Сейчас. Пока он не ослаб настолько, что его маленькое сердце просто остановится от истощения.

Вернул волчонка в углубление изо мха. Его вой от потери тепла и близости стал сразу пронзительным, разрывающим тишину логова. Я развернулся и медленно подошел к телу волчицы.

Она лежала почти у самого входа — огромная, черная, неподвижная гора меха и плоти. В полумраке ее оскал, обнаживший желтые, мощные зубы, казался теперь не угрожающим, а просто… окончательным.

Я сел на корточки рядом с головой, положив здоровую руку на ее холодный лоб.

Потом осторожно, с усилием, разжал ее могучие челюсти. Они поддались не сразу, с легким, сухим костным скрипом, и застыли полуоткрытыми. Один из ее верхних клыков — длиннее моего указательного пальца, заостренный и слегка изогнутый назад — тускло блестел в слабом свете звезд.

Приставил свое травмированное запястье к самому кончику этого клыка.

Глубоко вдохнул, задержал дыхание, глядя на бледную полоску кожи над темно-синими жилами. И резко дернул руку на себя.

Глава 8

Боль была острой, но недолгой. Клык рассек кожу и плоть почти без сопротивления. Теплая кровь тут же хлынула из разреза. Я зажал запястье здоровой рукой и поспешил обратно в логово, где быстро, пока не передумал, поднес его зияющей раной к мордочке волчонка.

Он замолчал на секунду, уловив новый, резкий, железный запах. Потом его влажный носик задергался, ноздри расширились. Он потянулся к струйке крови слепым, инстинктивным движением.

Инстинкт выживания оказался сильнее любого возможного отвращения или страха. Его маленький, шершавый язык лизнул мою кожу, слизывая первые капли.

Потом он припал к самой ране, охватив ее беззубыми деснами, и начал сосать с отчаянной, жадной настойчивостью. Я сидел на корточках, чувствуя, как теплая струйка моей жизни, моей крови, наполненной только что освоенным Духом, перетекает в это маленькое дрожащее существо.

Простая, жестокая механика выживания. Мать дает детенышу то, что у нее есть. Я не был волчицей, и у меня не было ни молока, ни пережеванного мяса. Только собственная кровь.

Кровь, только что прошедшая через первую стадию Крови Духа, насыщенная энергией. Может, это даст ему даже больше, чем просто молоко. Другого выхода, другой еды в этом темном логове просто не было.

Волчонок пил жадно, причмокивая и тыкаясь языком в сам разрез, чтобы добыть больше. Его теплое тельце, прижатое ко мне, постепенно переставало дрожать.

Я чувствовал, как с каждым глотком моей крови, с каждым пульсирующим толчком, в нем загорается и крепнет та самая искра жизни — тусклая, но упрямая, свирепая в своем желании гореть.

Это было странное ощущение. Не просто отдавать часть себя, а буквально чувствовать, как эта часть перетекает и становится основой для другого живого существа.

Но через несколько минут реальность напомнила о себе. Легкость, что пришла после практики, начала быстро испаряться. В висках застучало глухо и отрывисто, в ушах появился легкий высокий звон. Головокружение накатило волной, заставив на мгновение закрыть глаза и опереться спиной о стену.

Сильная, внезапная усталость навалилась, как мокрая, тяжелая дерюга. Сонливость затуманила мысли, сделав их вязкими и медленными.

Я слишком много потерял крови за последние сутки — в драке с мундирами, из ожогов, из бесчисленных царапин, теперь вот эта сознательная рана. На фоне всех остальных травм это было особенно опасно.

— Хватит, — хрипло сказал сам себе.

Аккуратно, но твердо отдернул руку. Волчонок жалобно, пронзительно взвыл, потянулся за исчезнувшим источником тепла и пищи, тычась слепой мордой в пустой воздух. Его острые коготки царапнули мне кожу на предплечье, оставив тонкие белые полосы.

— Потом, — прошептал я и тут же придавил пальцами здоровой руки рану на запястье.

Она была глубокой, края расходились, обнажая более темную плоть внутри, из нее сочилась густая кровь, но уже не била той пульсирующей струйкой, что была вначале.

Останавливать нужно было сейчас. И восстанавливать потерю — тоже сейчас.

Оторвав тонкий, но прочный корень, свисающий с потолка, я перетянул руку на середине предплечья импровизированным жгутом, чтобы остановить кровь. Одежды, из которой можно было бы сделать повязку, у меня не осталось.

Волчонок еще немного поскулил, но, сытый и уставший от всего пережитого, быстро утих. Когда я положил его на землю, он свернулся в своем углублении изо мха, спрятал нос под лапку, и его бока начали ровно подниматься и опускаться.

Я отошел от него, встал поустойчивее. Четыре позы второй главы. Только они, и ничего больше. Нужно было запустить Кровь Духа снова, заставить ее работать активнее, ускорить все — и заживление ран, и восстановление потерянной крови, и возвращение сил.

Первая поза. Вторая. На этот раз движения давались тяжелее, с ощутимым усилием — слабость и назойливое головокружение мешали концентрации, сбивали дыхание.

Но я заставлял себя, впиваясь ногтями в ладонь здоровой руки, чтобы болью вернуть ясность. Третья. Четвертая. Я сосредоточился на том, чтобы разжечь этот внутренний костер снова, раздуть его тлеющие угли.

И он разгорелся. Медленнее, чем в первый раз, не таким всепоглощающим потоком, но разгорелся. Живительное, согревающее тепло снова потекло по жилам.

Я продолжал цикл. Раз за разом. Без пауз, без попыток заглянуть вперед, к пятой позе. Просто повторял, вгоняя себя в ритмичный, почти медитативный транс, где существовали только дыхание, движение и это распространяющееся изнутри тепло.

Примерно через пятнадцать минут, почувствовав, что могу свободно двигаться без риска упасть, я прервался. Дрожащими пальцами начал разматывать самодельный жгут. Кровь больше не текла, хотя рана все еще выглядела ужасно.

Не заживление, но стабилизация. Уже неплохо.

Я вернулся к практике. Но вскоре столкнулся с проблемой. Даже на этих первых четырех позах, которые раньше давали только тепло и облегчение, я начал отчетливо ощущать знакомое свербящее жжение в глубине мышц.

Не боль от старых травм, а именно то специфическое жжение пустоты, которое всегда предшествовало дикому голоду.

Я остановился, резко открыв глаза, как будто это могло помочь. Что же, логично. Кровь Духа — это не волшебство, не бесконечный источник. Это следующий, более высокий уровень работы с собственной жизненной силой.

И он требовал соответствующего, еще большего расхода ресурсов. Тело нуждалось в пополнении энергии. До того, вероятно, организм брал ее из остатков силы Сферы. Но теперь, переработав ее всю в мой Дух и исцеляющее тепло, он оказался бессилен.

Без подпитки, без топлива, я не только не продвинусь дальше, к пятой позе. Я и первые четыре не смогу повторить.

И хотя сложно было сказать, было ли просто естественным продолжением того, что она родила, или же судьбоносным совпадением, но волчица уже позаботилась о том, чтобы у меня было достаточно этого топлива.

Взгляд перешел на груду тел Зверей в углу логова. Судя по размерам, они вряд ли были особо сильными, но благодаря Звездному я знал, какие части их тел были наиболее питательны и полны Духа.

Правда, эти части нужно было как-то вырезать из туш, я был слишком слаб, чтобы рвать их голыми руками. Ну, у меня уже был на примете один достаточно острый инструмент.

**

— Прости, — выдохнул я. Слово повисло в сыром воздухе, ничего не изменив. Ее огромная голова лежала на лапах, как будто она просто спит. — Я делаю это, чтобы выжить. Чтобы выполнить обещание. Чтобы он выжил.

Во рту стояла та же сухая горечь, что и в горле. Я подошел к ее голове. Здоровой правой рукой снова поднял верхнюю челюсть, настолько, насколько хватало сил.

Левую ногу поставил на нижнюю челюсть, чтобы она не двигалась. Поднял правую ногу, глубоко вдохнул, собрал в мышцах ту упругую силу, что давала Кровь Духа, и резко ударил пяткой по основанию нижнего клыка. Потом еще раз, и еще.

Раздался негромкий хруст. Клык, длинный, изогнутый и острый, выпал из десны и болтался теперь на кусках мяса. Я ухватился за него, провернул и выдрал из плоти с неприятным, сочным звуком.

Тяжелый. Солидный. Идеальное лезвие и инструмент. Вернулся в логово, вытащил из горы туш одну. Мясо еще сохраняло упругость, тела Зверей были невероятно мощны и даже после смерти долго оставались пригодными в пищу.

Вонзил клык острием в основание бедра — туда, где шкура тоньше. В отличие от обычных волков, у Зверя по внутренней стороне всего клыка шла зазубренная острая кромка, которая без труда могла разорвать любую плоть и, уверен, даже сталь сумела бы неплохо поцарапать. Провел линию вниз, к суставу. Шкура сопротивлялась, но клык резал — это было главным.

Пахнуло кровью. Я вспорол сустав, перерезая упругие белые сухожилия знакомым движением. Отделил большой темно-красный кусок мяса с бедра. Более питательными были бы сердце, мозг, печень, но я не мог себе позволить тратить такие ценные части сейчас, когда еще не восстановился до конца и не смог бы поглотить Дух внутри них полностью. Кровь, густая и почти черная в полумраке, вылилась на землю, и ее медный, сладковато-соленый запах ударил в нос.

Отрезал несколько длинных полос, сложил их на кусок шкуры, который содрал с внутренней стороны ноги — там она была чище. Потом взял первую полосу — теплую, скользкую от крови и жира. Поднес ее ко рту, закрыл глаза на секунду и впился зубами.

Мясо Зверя-бобра оказалось даже жестче, чем у того волка из Берлоги. Волокнистым, с сильным, диким привкусом, в котором чувствовалась и сладость, и горечь.

Я жевал медленно, методично, разминая челюстями куски. Проглотил. Первый комок пошел вниз по пищеводу, словно камень. Желудок, пустой и сжавшийся, на секунду словно замер, а потом с тихим, недовольным урчанием принял его.

Я съел еще два куска. С каждым глотком внутри разливалось плотное тепло. Этого хватило. Отложил остатки мяса, тщательно обтер клык о мох и продолжил практику.

Так и пошло. День за днем. Четкий цикл.

Есть, после полного восстановления я уже перешел на самые ценные части. Практиковать. Кормить волчонка. Дремать, прислушиваясь к тишине снаружи.

Практика шла быстрее, чем я мог предположить. Тело, питаемое концентрированной плотью Зверя и подстегиваемое изнутри стабильным потоком Духа, заживало на глазах. К тому же, похоже, играла какую-то роль искра и белое пламя, пропитавшее мое тело.

Ожоги на груди и руках покрылись темно-коричневыми струпами. Через день те начали отходить по краям, обнажая новую розовую кожу под ними — нежную и чувствительную, но целую.

Сломанные кости в левой руке срослись. Не идеально — чувствовалась слабая, ноющая боль при резком движении, и пальцы иногда немели, — но я мог сжимать кулак.

Я двигался дальше по позам второй главы. Пятая поза далась на второй день, после долгой, упорной работы и еще одного сытного куска мяса. Шестая — на третий.

Каждое новое движение требовало меньше времени, меньше борьбы. Стабильный фундамент Духа и постоянная, обильная подпитка делали прогресс плавным, почти естественным.

Волчонка я кормил только своей кровью. Мысль дать ему крови других Зверей возникала, но я не мог рисковать и кормить, фактически, новорожденного, мертвечиной, пусть и Звериной.

Каждый раз, когда он начинал скулить и ползать слепо по логову, я брал клык и вскрывал запястье.

Он пил жадно, упираясь лапками в мою руку, и с каждым днем становился крепче, тяжелее. Правда, глаза его все еще были плотно закрыты серой пленкой.

Спал я урывками, по часу-два, всегда полусидя, прислонившись к стене. Клык лежал на коленях. Каждый шорох снаружи — падение шишки, крик ночной птицы — заставлял мгновенно просыпаться с колотящимся где-то в горле сердцем.

Но ничего не происходило. Тишина. На второй день запах дыма почти исчез, сменившись обычным лесным воздухом с примесью сырости от оврага. Пожар потух. А красные мундиры так и не появились.

На четвертый день я закончил очередной, уже наработанный цикл из шести поз. Поднялся, размял шею. Посмотрел на свои руки.

Ожоги превратились в розовые, слегка блестящие пятна. На запястье — жуткий шрам от постоянного вскрытия вен, благо Кровь Духа заживляла рану достаточно быстро, чтобы я не истекал кровью. Сила, которая текла по жилам, была не взрывной, как от сферы, а своей — глубокой, управляемой, прочной.

То, что я до сих пор не уловил ни следа облавы или поисков, означало, что меня, вероятно, не ищут. Но почему? Ответ был — придумался за эти четыре дня. Топтыгин был мертв и девять из десяти его подчиненных были мной вырублены или оставлены далеко позади. Но последний мундир видел, как волчица уносила меня.

В его отчете, скорее всего, будет одно из двух: «Зверь утащил труп» или «Раненый скрылся в лесу с помощью Зверя». В первом случае меня сочтут мертвым. Во втором решат, что я давно сбежал из этих мест.

А это значит, что у меня появилось окно. Маленькое. Хрупкое. Но окно.

Вернуться в деревню. Узнать, что там. Забрать книжечку — она завернута в промасленную тряпицу и засунута в щель в полу сарая. Раздобыть одежду. Возможно, деньги. Узнать о судьбе тети Кати, дяди Севы. Фаи.

Попрощаться? Возможно. Или просто посмотреть в последний раз.

Без этого двигаться вперед — в город, к детдому, в неизвестность — с волчонком на руках и с этой новой, необкатанной силой внутри было чистой авантюрой. Голым безумием.

Деревня — это риск. Риск, что меня узнают, что донесут, что красные мундиры оставили там своих людей. Но это риск, который можно попытаться просчитать и на который я должен был пойти.

***

Я стоял на краю оврага, впиваясь взглядом в черную, бесформенную массу леса. Она сливалась с чуть более светлым небом в одну сплошную темень.

Точного направления у меня не было. В логово я попал на последнем издыхании, а потом четыре дня почти не показывал носа наружу, делая вылазки только за мясом. Но общее представление о географии в голове держалось крепко.

От скальной гряды, где мы дрались с Топтыгиным, до деревни около десяти километров. Волчица в ее состоянии вряд ли унесла меня далеко. Так что мне в любом случае нужно двигаться в ту сторону, в которой расположена деревня относительно гряды, и тогда, скорее всего, в итоге доберусь до цели. В конце концов, выйду на Синявку и дойду до деревни по руслу.

Раньше, пару месяцев назад, десять километров по лесу для меня значили бы три-четыре часа дороги. Но сейчас, даже без той чудовищной силы от Сферы, это было делом от силы получаса. Сорока минут, если выгоревший лес окажется настоящим буреломом.

Обернулся, в последний раз глянув на темное отверстие в земле. Волчонок спал там, его живот был полон. На ближайшие несколько часов должно хватить, а там уже постараюсь вернуться.

Я двинулся быстрым, размашистым бегом, легко наступая на обугленные ветви и скользкий пепел. Тело сохраняло баланс без усилий, зрение прорезало темноту, выделяя контуры пней, темные ямы выгоревших корней, серебристые полосы пепла на земле.

В итоге все же немного заплутал. Лес после пожара был чужим, все ориентиры стерты, превращены в однообразный, мертвый пейзаж. Но спустя час вышел-таки к крутой петле Синявки гораздо дальше по течению.

Я знал это место — мы с ребятами ловили здесь раков. Отсюда до деревни было рукой подать. Поспешил вдоль берега, против течения, и вскоре впереди, за последней полосой уцелевшего леса, показался знакомый темный частокол.

В последней тени я замер. Втянул воздух носом, прислушался. Из-за частокола доносился обычный, сонный гул спящего поселения — где-то хрюкнул хряк, скрипнула на петлях калитка, кто-то прокашлялся за стеной.

Все как всегда. Слишком мирно для места, где недавно хозяйничали городские маги и где, по логике, должны были остаться наблюдатели или хотя бы усиленный караул.

Значит, моя догадка верна. Они посчитали дело закрытым. Зверь утащил труп — и точка.

Но доверять этому на все сто было бы верхом идиотизма. Я обошел спящие поля широкой дугой. Свой потайной лаз под частоколом, рядом с грядкой тыкв у дальнего забора, нашел быстро — земля на том месте была слегка просевшей, но маскировка из дерна и набросанных веток почти не пострадала. Отгреб ее в сторону, лег на живот и прополз внутрь, стараясь не задеть края и не осыпать землю.

Мой участок. Дом под темной черепичной крышей. Курятник. Сарай. Огород. Все стояло на своих местах. Никаких следов погрома, никаких посторонних. И духовное зрение тоже не фиксировало никаких странностей. Тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков где-то в траве.

Пригнувшись, пробрался к задней стене дома, к окну кухни. Оно было приоткрыто на палец для ночной прохлады, как это всегда делала тетя Катя летом. Я бесшумно приподнял деревянную раму, уперся руками в подоконник и втянулся внутрь. После того как подрос из-за крещения белым пламенем, протискиваться в форточку удавалось уже куда хуже, но гибкие суставы спасали.

В кухне пахло кисловатым духом квашеной капусты, дымком от холодной печи и еще чем-то сладковатым — вареньем, наверное. Пол под босыми ногами был прохладным и гладким, а каждая доска — знакомой.

Я замер, затаив дыхание, и слушал. Из-за стены, из комнаты дяди Севы и тети Кати, доносился тяжелый, мерный храп — дядин, с присвистом. Хорошо. Значит, спят.

Мне нужна была информация. И кое-что из моих вещей. Но сначала — понять, с кем из них вообще можно рискнуть говорить. И лучшим вариантом неожиданно была Фая.

Она на том празднике на глазах у всей деревни отвесила Феде пощечину за то, что он сдал меня. Это был четкий, публичный жест. Не заступничество за меня лично, но жесткое, ясное указание на то, что ее брат поступил как последний подлец по ее внутренним меркам.

Значит, ее моральный компас, ее странное представление о «правильном» для семьи, не включало в себя сдачу своего, даже такого нелюбимого, городским. Из всех в этом доме она была наименее вероятным предателем. В самую последнюю очередь.

Я вышел из кухни в узкий, темный коридор. Пол скрипел в одном, давно известном мне месте — я это помнил и обошел его. Пробрался в свою комнату в поисках одежды.

С порога заметил, что в комнате долго и обстоятельно рылись. Все вроде как стояло на местах, но при этом не совсем. Видимо, после погрома, устроенного мундирами, тетя Катя все вернула как помнила, а помнила, разумеется, далеко не идеально.

К счастью, вещей моих из шкафа ни она, ни мундиры выкидывать не стали. Оделся и, подумав, захватил с собой еще дополнительный комплект. На всякий случай.

Теперь можно было и с сестрой поговорить. Дверь в комнату Фаи и Феди была прикрыта, но не заперта. Я приложил ухо к щели. Оттуда доносилось ровное, тихое, почти неслышное дыхание. Явно не Федино — он дышал громче.

Осторожно надавил. Дверь, смазанная недавно дядей Севой, отъехала внутрь без единого звука. В комнате, освещенной полоской лунного света из небольшого окна, я различил узкую кровать. На ней под простым шерстяным одеялом спала Фая, повернувшись лицом к стене. Кровать Феди у противоположной стены была пуста.

Запах в комнате был знакомым, но и чужим одновременно: воск от свечей, лежащих на тумбочке, и сладковатый аромат сушеной ромашки в холщовом мешочке под подушкой Фаи. Но мое внимание сразу притянул не запах, а предмет в углу, у самого окна.

Большой, потертый по углам кожаный чемодан. Он стоял раскрытым на полу, и в него была аккуратно, почти с педантичностью, сложена, похоже, вообще вся одежда из стоящего у противоположной стены открытого настежь шкафа.

Значит, все-таки отправляют. В город. В академию. После всего, что случилось. А Федю, судя по всему, уже отправили.

Я подошел к ее кровати. Она спала на боку, темные волосы растрепались по подушке. Дышала ровно, почти беззвучно. Я наклонился, осторожно положил ладонь ей на плечо через тонкое одеяло.

Почти одновременно ладонь второй руки зависла в сантиметре от ее губ, готовая в любой момент закрыть рот и заглушить звук.

— Фая, — прошептал я.

Глава 9

Ее тело дернулось под моей рукой. Она резко перевернулась на спину, глаза широко распахнулись в темноте, сразу уловив мой склонившийся силуэт.

Грудная клетка расширилась для крика, губы уже сложились в беззвучное «А». Я положил руку ей на рот: плотно, но не грубо, просто заглушая любой звук в момент его рождения.

— Тс-с-с. Это я, Саша, — мой шепот был тихим, почти беззвучным. — Я ненадолго. Сейчас уйду. Не буду вас больше подставлять. Но мне нужно знать, что было после того, как меня увели.

Ее глаза, сначала полные чистого животного ужаса и непонимания, постепенно прояснились. Зрачки сузились. В глазах промелькнуло что-то сложное и быстрое — шок, недоумение, а потом, кажется, даже острый укол облегчения?

Она медленно, очень медленно кивнула, не отводя взгляда. Я убрал руку с ее рта, но остался в напряженной готовности: мышцы спины и ног были собраны, чтобы среагировать, если она все же вскрикнет.

Фая села на кровати, отодвинулась к стене, обхватив колени руками. Не закричала.

Смотрела на меня пристально, изучающе, как будто видела в первый раз.

— Что… что с тобой стало? — выдохнула она, и в голосе отчетливо слышалось искреннее потрясение.

Я нахмурился, почувствовав легкое раздражение. Какая разница, как я выгляжу?

— С чего вдруг? Я в порядке. Немного пообтрепался, конечно, но…

— Немного? — она резко, почти сердито махнула рукой в сторону стены за моей спиной. — Взгляни на себя.

Я обернулся, следуя направлению жеста. На стене, рядом с пустым шкафом, висело небольшое, помутневшее от времени зеркало в простой деревянной раме.

Шагнул к нему, подошел вплотную. И замер.

Из зеркала на меня смотрел я, но в то же время совершенный незнакомец. Лицо… лицо было моим, но одновременно и не моим. Вся детская округлость щек исчезла без следа. Резкие скулы, твердая, квадратная линия челюсти, четко обозначенный упрямый подбородок.

И волосы. Мои всегда русые, выгоревшие на солнце до пшеничного цвета волосы стали пепельно-серыми, какими-то седыми.

На вид парню в зеркале нельзя было дать меньше семнадцати-восемнадцати лет, а то и больше, если судить по жесткой складке между бровей и суровому, какому-то слишком уж взрослому взгляду.

Я поднес руку к лицу — медленно, будто боясь, что зеркало соврет. Коснулся кожи. В зеркале повторилось движение. Это была моя рука, мое лицо. Но это был не я.

Объяснение пришло быстро. Опять переизбыток Духа. Та самая критическая перегрузка от Эфирной Сферы, когда я бил Топтыгина.

Это ведь был не просто стресс для мышц и костей. Это был внутренний пожар. Он дал мне силу, чтобы выжить здесь и сейчас, но заплатить, похоже, пришлось не просто запасом жизненной силы, а своими годами. Кусок моей жизни, ломоть моей молодости сгорел в обмен на эту вспышку, этот рывок.

Я смотрел в глаза незнакомцу в зеркале, и незнакомец смотрел на меня с тем же холодным, лишенным иллюзий пониманием. Детство кончилось. Не тогда, когда меня повесили на дереве. Не тогда, когда я убил первого волка.

Оно сгорело дотла там, на скалах, в яростной драке с магом, сожженное пламенем чужой и своей силы. От него остался только пепел в волосах и негнущаяся сталь в глубине глаз.

Я еще секунду смотрел в зеркало, на этого незнакомца. Внутри не было никакого волнения. Ни горечи, ни страха, ни даже удивления. Просто факт. Это случилось. Точка.

— Это неважно, — сказал тихо. Действительно, сейчас, задумавшись, я заметил, что мой голос звучал ниже, чем помнилось, и в нем появилась легкая хрипотца, будто от долгого молчания или от дыма. — Что было после того, как они увели меня? Расскажи все по порядку.

Фая все еще смотрела на меня с тем же острым изумлением, но кивнула. Ее шепот был таким тихим, что мне пришлось сделать шаг ближе, чтобы разобрать слова.

— Они позволили оказать маме помощь сразу, — начала она. — Дедушка Леня, — это наш целитель, — тоже был среди гостей. Он обработал рану и наложил повязку с зельем. Но уйти никому не дали. Всех согнали обратно к столам и оцепили.

Она замолчала, прислушиваясь. Из-за стены доносился неровный, с присвистом храп дяди Севы. Она продолжила еще тише:

— Час, может полтора спустя после того, как ты ушел… в небе начались вспышки. Сначала редкие. Белые и рыжие. И грохот. Все чаще и чаще. Потом со стороны леса, далеко, показалось зарево пожара. Городские зашептались между собой, один даже сделал шаг от строя, но старший из оставшихся рявкнул на него, и тот встал обратно. У всех были напряженные лица.

Она перевела дух и продолжила:

— Потом, еще через полчаса, от ворот начали возвращаться те, что ушли с тобой и их командиром. Без него. Без тебя. Их было… меньше. На четверых меньше, чем уходило. Они были все в саже, с обожженными волосами и лицами. Прошли молча, встали в оцепление к остальным. Еще через час в небе громыхнуло так, что земля задрожала. Сразу стало светло. Ярко-бело, на мгновенье. Все зажмурились. У меня в глазах потом пятна плясали. Городские совсем запаниковали. Пятеро из них побежали к воротам. Ушли в лес.

Она замолчала, вытирая ладонью сухие губы.

— Потом пришли четверо, которых до того не было, принесли тело их главного. Без руки. У нас потребовали телегу, положили тело в нее. Потом вернулись те пятеро и принесли с собой еще два тела. Они были полностью обожжены — до черноты, ужасно. Их тоже положили на телегу.

Я слушал не двигаясь, чувствуя, как холодок спускается по позвоночнику. Два тела. Михаил. И тот, другой маг. Наверное, Михаил забрал врага с собой в могилу, судя по тому, что последняя вспышка была белой.

— После этого один из городских, тот, что остался за старшего, отдал приказ всем стоять на месте и ждать. А сам с двумя другими… погнал ту телегу. Прочь из деревни, по дороге в город. Мы так и простояли на площади до самого рассвета.

Она вздохнула, уткнулась лбом в колени, потом снова подняла голову. Ее лицо в полосе лунного света было бледным и очень усталым.

— Под утро прибыл новый отряд. Человек десять. Во главе… человек в такой же красной форме с медведем, как у убитого главного. Но моложе того первого. Лет тридцати, не больше. Он представился тоже Топтыгиным. Дмитрий, сказал. Дмитрий Топтыгин.

Замена убитому мной Топтыгину нашлась мгновенно. Даже как-то немного обидно стало.

— Он построил всех на площади и сообщил, — Фая говорила теперь монотонно, как заученный урок, — что ты, Сашка, погиб при попытке сопротивления и бегства. Потом, до самого вечера, под его началом нас опрашивали. По одному. Отводили в дом старосты и задавали вопросы. О тебе. О том, когда ты стал странно сильным. О человеке из звезды. Видели ли мы что-нибудь еще. Никто ничего не знал. Мама… она говорила только, что ты вдруг стал много есть и работать быстрее. Больше ничего.

На какое-то время повисло молчание.

— В конце концов, — она махнула рукой в сторону окна, за которым лежала спящая деревня, — он скомандовал своим собираться и уходить. Никого дополнительно не наказали.

Посмотрела на свой раскрытый чемодан в углу, потом на пустую, неубранную кровать брата. В ее глазах на секунду мелькнуло что-то острое и колючее, но тут же погасло.

— Федю… этот новый Топтыгин, забрал с собой. Сразу после опросов. Сказал маме и папе, что ему полагается награда. За помощь в раскрытии деятельности предателя Империи. За верность. А меня… он перед уходом подозвал. Сказал, что изучил мое дело. Что достижение Духовных Вен в моем возрасте — перспективно. Пообещал дать рекомендацию в академию своего клана в городе. Сказал собирать вещи, что через несколько дней приедет повозка. Вот я и собираю.

Я слушал и складывал факты в голове. Мундир видел, как волчица уносила мое тело. Для него, видимо, это выглядело как конец истории: Зверь тащит добычу в логово. Первый Топтыгин мертв. Тот маг, что дрался с Михаилом в небе, — тоже. Угрозы насчет семьи были их личной инициативой, крюком, чтобы зацепить и вытащить меня.

Новый командир, этот Дмитрий, пришел уже на пепелище, когда дело было формально закрыто. Портить отношения с деревней сейчас, когда главная цель — я — числился мертвой, уже не было смысла.

Особенно когда здесь была Фая — дарование, которое можно прибрать к рукам для своего клана. И Федя — полезный дурак, уже совершивший «подвиг» доноса.

Убить или серьезно наказать их семью — значит, навсегда отпугнуть других одаренных и потенциальных стукачей. Нет, куда логичнее было сделать вид, что все в порядке, забрать ценных подростков и уйти, сохранив лицо и влияние.

— А тетя Катя? — спросил я, глядя в черный квадрат окна. — Как она сейчас?

Фая вздохнула, потерла переносицу двумя пальцами.

— С ней все в порядке. Поправляется. Целитель говорит, рукой полноценно пользоваться уже не сможет — ожог глубокий, задело сухожилия. Но жива. Сейчас ее больше всего волнует не это.

Она сделала короткую, резкую паузу, ее взгляд скользнул к темному силуэту чемодана.

— Федю забрали. Меня забирают. Ты… умер. За хозяйством и участком будет некому ухаживать. Вот о чем она думает сейчас. Говорит, может, наймет кого из соседских подростков, но им надо будет платить, чего ей очень не хочется.

— Она… — Я сглотнул, почувствовав, что голос может дрогнуть, и заставил его звучать ровно: — Она что-нибудь говорила? Про меня?

Фая посмотрела прямо на меня. Ее лицо в полосе лунного света было незнакомым — не холодным, а серьезным до боли и очень-очень усталым.

— После того как Дмитрий объявил о твоей гибели на площади, она не заплакала сразу. Стояла как истукан. Потом, когда всех отпустили по домам, она зашла в дом, закрылась в их комнате и… выла. Буквально. Я слышала сквозь стену. И дня два еще ходила как тень, ничего не делала. Сейчас вроде взяла себя в руки, но… по ночам слышу — всхлипывает во сне. Иногда четко выговаривает твое имя. Потом стонет и затихает.

От этих слов в груди стало горячо и тесно, будто натянули туго веревку. Я потупил взгляд, разглядывая трещины на половице у своих босых ног.

Внутри что-то екнуло. Не боль, а странное сжатие где-то под ребрами, смесь вины и какой-то горькой, нелепой неловкости. Я все еще думал о ней как о той самой тете Кате, которая орала и замахивалась. А она, похоже, правда беспокоилась обо мне и даже, возможно, любила. Как могла.

— Но ты не должен ей показываться, — продолжила Фая, и ее голос стал твердым, почти жестким, каким он бывал, когда она отчитывала Федю за особо глупую выходку. — И никогда, слышишь, никогда не сообщай ей, что ты жив.

Я поднял на нее глаза, слыша в ее тоне не только предостережение, но и что-то еще.

— Почему?

— Потому что если она узнает, то не сможет этого скрыть. Она не умеет лгать. Не умеет играть. Даже если попытается, рано или поздно кому-нибудь проговорится. И если этот «кто-нибудь» доложит, тогда за нами придут снова, но на этот раз не ограничатся ожогом. Они убьют ее. И отца. Чтобы быть уверенными на все сто. А потом найдут и тебя. Лучше пусть думает, что ты мертв. Для нее… для всех здесь так безопаснее. И для тебя тоже.

Поморщился, почувствовав, как на дне сознания шевелятся старые обиды: будто приподняли камень, и оттуда потянуло затхлым запахом прошлого.

— С каких это пор тебя стала заботить моя судьба?

В моем голосе звучало не столько раздражение, сколько усталое, глубокое недоумение. Как будто я пытался сложить два и два, а получал пять.

Фая замолчала. Надолго. Так долго, что подумалось, не проигнорирует ли она вопрос, не сочтет ли его риторическим.

— С того дня, когда ты попытался ударить Федю на плацу. Того самого первого раза. До падения звезды.

Я не стал перебивать, не стал подгонять. Просто ждал, стоя неподвижно в середине комнаты.

— У меня всегда был талант к Сбору, — начала она шепотом, будто признаваясь в чем-то постыдном или очень личном. — Но никаких… больших амбиций. Никогда. Я тренировалась потому, что мне нравилось само чувство — как Дух течет внутри. И чтобы в случае чего уметь постоять за себя. Не больше. Мечтала… — короткая пауза, — мечтала остаться здесь. Перенять лавку у отца. Спокойно жить до старости в знакомом месте. Поэтому на том празднике, в честь Вен, я была не в своей тарелке. От того, что моя тихая, маленькая мечта разбилась об ожидания родителей. Об ожидания всей деревни, которая уже видит во мне будущую гордость и свою выгоду.

Она сжала пальцы на коленях, костяшки побелели.

— Зная свою… пассивность, неамбициозность, я старалась поддерживать Федю. Всеми силами. Чтобы хоть он добился чего-то. Порадовал их. Закрыл этот долг перед семьей и деревней. Ты… для меня ты был просто частью фона. Еще одной деталью хозяйства, которая будет копаться на огороде вечно. Я тебя не замечала. По-настоящему. Пока ты не восстал против него в тот день. А потом… потом начал расти как на дрожжах. Не по дням, а по часам. И я поняла, что до смешного сильно недооценила тебя. Проспала что-то важное, что происходило прямо у меня под носом. Поняла, что твое будущее будет куда ярче, чем у Феди. Но и от него я не могла отказаться.

Ее вздох прозвучал устало и глубоко.

— Я попыталась тогда, на плацу, когда ты вернулся, решить ваш спор миром. Даже раскрыв Вены. Не хотела, чтобы амбиции одного вконец сломали амбиции другого. Чтобы из этой драки вышел только один. Поэтому же я ударила Федю, когда он сдал тебя городским. Он не просто предал. Он сломал твое будущее одним махом. Сделал мою попытку найти хоть какой-то компромисс… бессмысленной. А теперь… — она махнула рукой в мою сторону, — теперь оказалось, что ты жив. Что тебя не ищут. Что ты выжил там, где, по их словам, не должен был. Значит, шанс еще есть. Пусть даже один из миллиона. И я не хочу, чтобы что-то — или кто-то — ему помешал. Даже мама. Особенно мама. Потому что она не умеет молчать. Не умеет хитрить. А ты… — ее голос стал тверже, — ты должен найти свой путь теперь. Дойти до конца. До самых вершин, какие только есть. Чтобы все это… все это дерьмо, через которое тебе пришлось пройти — и из-за Феди, и из-за нас, и из-за них, — оказалось не зря. Чтобы был хоть какой-то смысл. Хотя бы в этом.

Ее слова повисли в тяжелой тишине комнаты. Я слушал, и поначалу где-то глубоко внутри поднялась привычная, едкая волна: «Не замечала. Часть хозяйства». Старая как мир обида.

Но она тут же схлынула, не успев даже оформиться в мысль, потому что дальше было признание. Честное, без прикрас, признание в собственной слепоте.

И что-то еще пряталось между словами. Сожаление? Какая-то странная, неловкая солидарность? Я не мог точно назвать это чувство.

Но оно было настолько искреннее, что не получилось придумать, что ей ответить.

Я стоял, переваривая ее слова, как пережевывал жесткое мясо волчицы. Шок был, но недолгий. Слишком много всего случилось за эти несколько дней, чтобы по-настоящему удивляться чему-то такому.

Потом почувствовал, как мышцы лица сами собой расслабились, а уголки губ — сухих, потрескавшихся — медленно и тяжело потянулись вверх. Это была настоящая, чуть усталая, но абсолютно искренняя улыбка.

— Хорошо, — сказал я тихо, но твердо, глядя ей прямо в глаза, — обещаю. Вершины я достигну. Обязательно. Как бы высоко она ни была.

Потом мой взгляд скользнул на ее упакованный чемодан.

— А ты… если будешь тренироваться по-настоящему — усердно, без оглядки на то, что от тебя ждут… Если достигнешь своей вершины, то тебе уже никто не сможет помешать. Ни родители, ни этот клан, ни кто бы то ни было. Захочешь жить в тишине до старости в своем доме — так тому и быть. Захочешь чего-то другого — тоже. Сила, настоящая сила, дает выбор.

Ее глаза в полутьме расширились, будто она никогда не смотрела на ситуацию с этой, такой простой стороны. Фая задумалась, ее брови слегка сдвинулись, губы чуть приоткрылись. Молчание длилось несколько долгих секунд.

— Да, — выдохнула она наконец, и это было не просто слово, а целое открытие. И тоже улыбнулась — несмело, по-девичьи, без привычной надменности или холодности. Улыбка преобразила ее строгое лицо, сделала его моложе, красивее. — Да, пожалуй, ты прав. Хорошо. Я… постараюсь. Не для них. Для себя.

Наступила неловкая, теплая пауза. Мы оба понимали, что это прощание. Надолго. Может, навсегда. Что наши дороги теперь резко расходятся в разные стороны.

Она первая пошевелилась: встала с кровати, мелькнув бледным пятном ночной рубахи в темноте, и сделала шаг ко мне. Я не отпрянул. Она обняла меня быстро, одним резким движением, как будто боялась передумать, и положила голову мне на плечо.

Я почувствовал запах ее волос — сушеной травы, древесного дыма и чего-то чистого, детского. Мои руки после секундной нерешительности сами поднялись и легли ей на спину — легко, почти невесомо.

Объятие было коротким, угловатым: просто два тела, не привыкшие к такой близости. Но в нем не было ни капли фальши или расчета.

Фая отстранилась так же резко, как и прижалась Спохватилась, потянулась к своему простому туалетному столику и достала оттуда небольшой, потрепанный по углам кожаный кошелек на завязке.

— Вот. Мама дала на дорогу. На первое время. Но меня берут на полное обеспечение, как… большой талант. Так этот Дмитрий сказал. Так что деньги долго не понадобятся. Бери. Тебе нужнее.

Она сунула кошелек мне в руку. Он был теплым и мягким на ощупь. Я не стал отказываться. Деньги в городе, в той неизвестности, куда теперь лежал мой путь, не могли быть лишними.

— Спасибо, — сказал просто, сжимая кошелек в ладони.

— Удачи, Саша.

— И тебе, Фая. Найди свой путь.

Глава 10

Я развернулся, вышел из комнаты так же бесшумно, как и вошел, прикрыв дверь за собой с мягким щелчком. В коридоре задержался на секунду, прислонившись лбом к прохладной стене, прислушиваясь к знакомому, неровному храпу за тонкой перегородкой.

Сердце сжалось болезненным узлом, но я глубоко вдохнул и заставил его отпустить. Выскользнул из дома. Пробрался в сарай, забрал книжечку. К счастью, ее не нашли.

И потом частокол, поле, черное пепелище леса. Я шел теперь быстрее, увереннее, чем приходил. Теперь я точно знал дорогу.

Овраг, логово. Спустился по осыпающемуся склону, пролез в пахнущую сыростью и жизнью темноту. Внутри пахло мхом, влажной землей и глубоким, мирным сном.

Волчонок, уловив мой запах и шорох, тут же проснулся. Он жалобно, требовательно заскулил, тычась слепой, влажной мордочкой в воздух в мою сторону, и пополз навстречу, пошатываясь на еще слабых лапах.

***

По возвращении в логово у меня уже оформился план. Я останусь, пока не съем все дочиста.

Тогда я стану достаточно силен, чтобы двигаться дальше, а волчонок — достаточно крепок, чтобы выдержать дорогу и не стать обузой.

Но дальше — куда? Этот вопрос вставал каждый раз, когда я заканчивал цикл и сидел в тишине, слушая ровное дыхание волчонка.

Мильск. Ближайший город, до которого от деревни несколько часов пути на телеге. Оттуда пришли красные мундиры и Топтыгины. Туда же теперь отправили Федю и Фаю.

Это был эпицентр опасности. Меня там могли узнать. Даже с новой, состаренной внешностью и пепельными волосами.

Кто-то из мундиров, видевший меня мельком во время погони или на площади. Или, что в разы хуже, Федя. Или Ваня, внук старосты, который учился там же в академии.

Попасться на глаза любому из них — значит подписать себе и, по цепочке, волчонку смертный приговор. Быстрый или медленный, но неминуемый.

Безопаснее, с точки зрения выживаемости, было бы уйти в Таранск. Следующий большой город, в дне пути. Там клан Топтыгиных, скорее всего, не имеет такого безраздельного влияния. Там можно затеряться в толпе, найти черную работу, начать с нуля. Выжить.

Но в Мильске был детдом. Тот самый, откуда меня забрала тетя Катя. Вернее, тот, где хранились архивы седьмого детдома.

Только там могли сохраниться хоть какие-то записи. Имя того пожилого мужчины, который принес меня. Возможно, даже сведения о родителях, если он их оставил.

Ключ к моему прошлому, к пониманию того, кто я, откуда взялся этот проклятый, забытый путь Практика и почему за мной и такими, как Михаил, охотились. Без этой информации я бы шел в будущее абсолютно слепым, натыкаясь на врагов, чьих мотивов даже не понимал.

Я сидел в прохладной темноте логова, спина привычно упиралась в земляную стену, волчонок посапывал у меня на коленях, а его теплый бок поднимался и опускался.

Идти в Таранск — безопаснее, но тупик. Жизнь в тени, вечный страх, ноль ответов. Идти в Мильск — рискованно, но есть шанс получить ответы.

В конце концов ответ появился сам собой. Страх был, да. Острый, знакомый с детства, холодный ком в животе. Но теперь это не парализующий ужас, а просто один из многих факторов, которые нужно учесть и обойти. Правда была для меня куда важнее безопасности.

Хорошо. Значит, Мильск. Найду этот детдом. Узнаю, где он был, куда переехал, что осталось от записей. Выясню все, что смогу. А потом… потом уйду. Быстро и тихо, как призрак.

Риск был. Но этот риск я был готов принять. Но до того я должен был закончить с одним делом.

Яму я рыл прямо руками. Во влажном, тяжелом грунте оврага. Не скажу, что это было прямо-таки невыносимо тяжело, но намучался я знатно, особенно с учетом того, какого размера нужна была яма.

Однако я понимал, что должен был это сделать. Вырыв достаточно глубокую дыру в земле, я очень медленно перетащил к ней огромное тело волчицы и, к сожалению тут я не мог никак позаботиться о почтительном обращении, спихнул его в яму.

После чего с волчонком на руках, в какой-то момент будто бы что-то почуявшим и жалобно завывшим куда-то вверх, на ночное небо, я встал на ее краю. Я не знал, что сказать в такой момент, да и чувствовал, что делать этого в принципе не стоит. Все, что можно и нужно было, уже было сказано, пусть даже не вслух.

Так что мы просто постояли пару минут, отдавая последнюю дань памяти волчице, а потом я вернул волчонка в логово и принялся закапывать яму.

***

Я так и не понял, в чем было дело, но мясо Зверей, добытых волчицей, продолжало оставаться если не прямо свежим, то как минимум съедобным куда дольше, чем мясо того первого волка. Единственным моим предположением было то, что логово себе волчица устроила в каком-то особом месте, наполненном природным Духом, влияющим в том числе и на скорость гниения.

Тем не менее даже у такой силы был свой срок годности.

Белого пламени, чтобы очистить мясо, как это делал Михаил, у меня не было. Искорка внутри спала, и я не знал, как ее разбудить. Оставался один путь — опередить гниение.

Есть быстрее, чем порча успеет одержать верх. Я вогнал себя в режим, который даже циклами назвать сложно. Это была непрерывная, монотонная работа, как движение мельничного колеса: отрезать кусок, проглотить не жуя дольше необходимого, встать в позу, провести Дух по привычному уже маршруту, почувствовать, как жар Крови разгоняется по венам, сжигая усталость и тонкой пленкой покрывая внутренности, снова отрезать кусок.

Сон почти исчез: тело, накачанное Духом и тяжелой пищей, требовало его все меньше. Я дремал урывками, одним ухом прислушиваясь к ночным звукам леса — к шелесту листьев, к далекому уханью филина. Но в основном — только практика и еда. Еда и практика.

Как только я вернулся к пику своей физической формы, прогресс ускорился в разы. Переход к седьмой позе я отточил за два дня. Восьмая поза, завершающая второй микроцикл из четырех, потребовала еще пяти дней непрерывных усилий.

Когда я наконец встал в нее устойчиво, без дрожи в коленях, тепло, идущее от крови, усилилось кратно. Из согревающего, рассеянного потока оно превратилось в почти осязаемое, плотное ощущение, как будто под кожу залили густой теплый воск.

Мышцы, погруженные в эту патоку, стали со временем более упругими, как туго натянутые сыромятные ремни, кости отзывались тихим звоном — прочные, будто отлитые из бронзы. Сила росла не взрывными, опасными скачками, а постоянным, неуклонным приливом, как поднимающаяся вода в полноводной реке.

Девятая поза, открывающая третий набор из четырех, далась за следующие пять дней. Десятая — за десять. Каждый новый шаг вперед требовал больше энергии, больше концентрации, но и отдавал с лихвой.

Я не просто механически повторял движения из книжечки — я чувствовал кожей, как с каждым завершенным циклом моя кровь, насыщенная Духом, становится тяжелее, плотнее. Она качалась по жилам с могучей, медленной силой, разнося не просто энергию, а какую-то новую, глубинную выносливость в каждую клетку, в каждый сустав.

Прошло двенадцать дней после того, как я устойчиво освоил десятую позу. С момента смерти волчицы — почти ровно месяц. И я не мог больше игнорировать то, что чуял нос и чувствовал желудок.

Запах в ближайших к логову окрестностях изменился. К привычным, почти родным запахам сырой земли, влажного мха и звериного духа добавился новый — сладковатый, тяжелый, въедливый. Он висел в воздухе несмываемым пятном. Запах тления.

Он шел от туш Зверей, от того, что я не успел или не смог съесть. Мясо, даже пронизанное могучей силой Духа, не могло сопротивляться гниению вечно.

Пока мой желудок, укрепленный и измененный, справлялся, перемалывая и это. Но с каждым днем привкус становился сильнее, а после еды по телу разливалась слабость и подкатывала легкая тошнота вместо привычного прилива тепла.

Тело начало подавать сигналы тревоги, бунтовать против этой испорченной пищи. И я решил прислушаться к нему. Но напоследок я оставил несколько сохраненных отдельно мозгов и сердец, из-за количества Духа внутри сопротивлявшихся гниению дольше самих туш.

Они лежали теперь отдельно на большом, плоском камне — слегка подсохшие, сморщенные, но еще не тронутые разложением. Их собственная мощь, куда бо́льшая, чем у обычной плоти, держала гниль на расстоянии.

Я взял одно сердце. Оно было очень тяжелым, плотным и упругим, как туго набитый влажный мешок. Клыком волчицы, острие которого я регулярно подтачивал о камень, разрезал его на несколько толстых ломтей, похожих на куски сырой печени, но гораздо более волокнистых. То же самое повторил и с остальными.

Первый кусок пошел очень трудно. Мясо было жестким, с сильным железным привкусом, который почти полностью перебивал легкую кислинку начинающейся порчи.

Я жевал медленно, заставляя челюсти работать через сопротивление каждой волокнистой нити. По телу даже без начала практики распространялось тепло.

Немедленно, не дожидаясь, пока энергия взорвется изнутри, я встал в первую позу второго набора и начал цикл. Сила из сердца раскалывалась внутри на осколки, как неуправляемая взрывчатая смесь. Ее нужно было немедленно ловить, направлять, распределять по уже проторенным путям.

Переходы между позами стали борьбой с этим бушующим внутри потоком, который пытался вырваться и разорвать меня. К седьмой позе я добрался, чувствуя, как мышцы словно наливаются тяжелым горячим свинцом от концентрированной мощи. К восьмой — уже через глубокую, но знакомую рабочую боль. Боль напряжения, а не повреждения.

Потом девятая позиция, десятая. Каждый новый шаг требовал все больше предельной концентрации. При этом в моменты стабильности, когда уже не требовалась полная неподвижность, я продолжал закидывать в рот куски сердец, которые, казалось, снова бились, но уже где-то в глубине моего живота, отдавая свою силу в упрямом, мощном ритме, совпадающем с ударами моего собственного сердца.

Не останавливаясь, я начал переход к одиннадцатой позе. Полностью не вышло. Снова первая, вторая…

Энергия сердца рвалась из цепей, которыми я ее сковал, начиная причинять уже действительно острую боль. И от того, что я не мог замкнуть цикл, вынужденный после последней позы прерываться и начинать сначала, давление этой энергии становилось только больше.

Но это определенно было еще то, с чем я мог справиться. Сжимал зубы до хруста, чувствуя, как под кожей на руках, шее и висках вздуваются и пульсируют жилы. Миллиметр за миллиметром, преодолевая чудовищное давление изнутри, с пятнадцатой или шестнадцатой попытки я завершил движение и застыл в одиннадцатой позе.

Все тело затрепетало единым, низкочастотным гулом, будто после удара в огромный медный колокол. Готово. Прорыв.

Я дал себе час отдыха, просто сидя на корточках в углу логова и дыша ровно, позволяя телу усвоить этот скачок, встроить новую мощь в свою структуру. Потом взялся за мозги.

Они были меньше сердец. И запах специфический: резкий, лекарственно-горький.

Я постарался съесть все, что оставил, как можно быстрее, слишком это было неприятно на вкус, тем более на фоне уже начавшихся процессов гниения. Вот только это оказалось большой ошибкой.

Энергия мозга была еще более дикой, более мощной, более яростной. Она не хотела течь по установленным мной траекториям, а впивалась тысячью тонких, раскаленных игл прямо в нервные узлы, в спинной мозг, в само ядро сознания.

Цикл из первых четырех поз едва сдерживал этот внутренний хаос в контурах тела. Когда я попытался перейти к пятой, чтобы направить бушующий поток в нужное русло, тонкая связь порвалась.

Я откашлялся и почувствовал, как из носа потекло что-то теплое и соленое. Провел тыльной стороной ладони — кровь, алая и яркая.

Так нельзя. Если не взять энергию под контроль, то сгорю изнутри, превращусь в обугленный пустой сосуд. Я начал цикл в очередной раз. Снова не получилось — энергия пошла вразнос, ударив в виски огненной болью. Я выдохнул, стер свежую кровь с губ и начал заново.

И снова.

Сначала меня отбрасывало внутренним взрывом уже после четвертой позы, и я чувствовал, как в глазах темнеет. Но с каждым повторением, с каждым новым куском проглоченного мозга, я успевал провести чуть больше этой бешеной энергии по нужным маршрутам, прежде чем она вырывалась из-под контроля, и продвигался по позициям все дальше.

Это была чистая, беспощадная пытка. Головная боль раскалывала череп на части, в ушах стоял неумолчный высокий звон, зрение мутнело и двоилось.

Но я продолжал. Еще цикл. Еще. Я пытался выжить, усвоить эту адскую пищу хоть как-то, превратить ее из яда в топливо. И постепенно, ценой десятков срывов, я почувствовал, как хаотичная, игольчатая энергия мозга начинает упорядочиваться, встраиваться в общую, уже могущественную систему Крови Духа.

Когда я провел завершающий, изматывающий цикл спустя почти сутки после поедания мозгов под аккомпанемент плачущих подвываний волчонка, голодавшего часов двадцать кряду, я стоял почти в двенадцатой позе. До правильной и завершенной формы оставалось совсем чуть-чуть.

Я опустился на землю. — весь в холодном, липком поту, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Из носа и ушей сочилась алая жидкость. От мозга во рту осталась только стойкая маслянистая горечь.

Остальные тела за эти сутки окончательно потеряли приемлемый вид. Запах гнили стал густым, удушающим. Есть это я уже не мог ни при каких условиях.

Перевел дух, вытирая лицо рукавом, и посмотрел на волчонка.

Каждый раз, вскрывая уже почти затянувшееся запястье клыком волчицы, я чувствовал ту же смесь физического отвращения и холодной необходимости.

В какой-то момент его крошечные, острые как иголки зубки прорезались сквозь десны, но он наотрез отказывался от любой другой пищи, кроме моей крови. Я попытался, отловив у ручья проворного, огненно-рыжего кронта, скормить ему его еще теплую кровь.

Волчонок тыкался мордочкой в тушку, облизывался, но потом отворачивался всем телом и начинал скулить, утыкаясь холодным носом мне в голую щиколотку. Только моя кровь с привкусом Духа успокаивала его.

Он пил жадно, после чего сразу засыпал безмятежным сном у меня на коленях.

За месяц малыш изменился до неузнаваемости. Размером вымахал уже с крупную дворовую собаку, его черная как смоль шерсть лоснилась здоровым блеском, лапы окрепли, стали мощными. Глаза, были ясными, ярко-янтарными, почти золотыми и смотрели на меня теперь не слепо, а с умной, изучающей, не по-щенячьи внимательной сосредоточенностью.

Он уверенно ходил по логову, обнюхивал каждый камень, каждую щель, даже пытался грызть и таскать старые, обглоданные кости. Во рту у него была уже дюжина острых как кинжалы, белых зубов — вполне достаточно, чтобы рвать сырое мясо, а не сосать кровь.

С учетом того, что без мяса Зверя я вряд ли смогу также быстро восстанавливать кровь, на этом стоило подвести черту. Хватит кормить его собой. Как только мы уйдем отсюда, выйдем в мир — начнем охотиться. Вместе.

Я подошел к останкам волчицы в последний раз. Не сказал ничего вслух. Бесполезные слова застряли где-то в горле. Просто постоял там, думая о чем-то важном. Потом развернулся и сделал шаг прочь от логова.

— Пошли, — тихо, но четко сказал я в полутьму не оборачиваясь.

Волчонок выбрался наружу, но дальше не двинулся. За спиной раздался тихий шорох и жалобный, протяжный скулеж. Я оглянулся.

Он сидел у насыпи могилы своей матери и издавал тот самый тонкий, раздирающий душу звук, каким оплакивают потерю. Его пушистый хвост был плотно поджат между задних лап.

Обернувшись полностью, чтобы позвать его снова, я вдруг понял, что не могу. У меня не было для него имени. Все эти недели, все эти дни он был просто «волчонок». «Он».

А теперь… теперь ему нужно свое имя. Что-то отдельное, настоящее. Знак того, что он больше не часть ее, а сам по себе, но со мной.

Я подумал секунду.

— Вирр, — сказал вслух. Имя родилось само собой, твердое, короткое и резкое. — Вирр, пошли. Время уходить.

Волчонок — Вирр — мгновенно прекратил скулить, будто кто-то выключил звук внутри него. Поднял голову, и его яркие янтарные глаза уставились прямо на меня. В них не было ни тоски, ни вопроса, только безоговорочное внимание.

Потом он развернулся, понурил голову, тявкнул будто бы на прощанье, уверенной и легкой рысцой, подбежал ко мне, потеревшись о ногу. Я наклонился, потрепал его за основанием уха, почувствовав под пальцами густую, упругую шерсть и мощные мускулы челюсти.

И мы пошли. Вдвоем. Оставив логово, пепел прошлого и груду белых костей позади, мы выбрались из темного оврага и ушли в серый, влажный предрассветный лес.

Глава 11

Две недели ушли на медленное, осторожное продвижение к Мильску и на то, чтобы научить Вирра охотиться по-настоящему. Не то чтобы он совсем не умел: врожденные инстинкты в нем бушевали сильнее, чем в любом лесном звере. Но он был все еще щенком, пусть и размером уже с крупную дворовую собаку, и ему катастрофически не хватало терпения и дисциплины.

Первые несколько дней просто брал его с собой, выслеживая зайца-беляка в уцелевших после пожара чащобах или проворного кронта у ручья. Вирр носился вокруг, шуршал листвой, громко сопел и пугал добычу еще до того, как я мог сделать бросок камня.

А когда я наконец добывал зверька, он с рычанием и жадностью набрасывался на еще теплую, дымящуюся плоть, отрывая куски и заглатывая их почти целиком.

Он учился, впрочем, с пугающей скоростью. Уже через несколько дней неудач волчонок усвоил первый урок: понял, что нужно замирать, припав к земле, и не издавать ни звука, когда я замираю.

Его ум был острее, чем у любого обычного животного. Он не просто слепо следовал инстинкту, а наблюдал, делал выводы, пробовал.

Свою кровь я больше не давал ему ни в каком виде. Первые дни после того, как мы покинули логово, он капризничал. Подходил, тыкался холодным носом в давно зажившее запястье, издавал тонкий, требовательный скулеж, а потом, когда понимал, что ничего не получит, начинал глухо рычать, скаля мелкие, острые зубы.

Один раз, когда я отвернулся, разделывая кронта, он даже щелкнул зубами в воздухе в сантиметре от моей руки. Я тут же, не думая, схватил его за складку кожи на холке, прижал всем весом к земле и придержал там.

Он вырывался, упираясь мощными лапами, рычал уже по-настоящему, но сила моей хватки была ему не по зубам. Мы так лежали минуту, может, две, пока его тело не обмякло и сопротивление не сменилось покорностью. Я отпустил его, несильно шлепнув по крупу.

— Нет, — сказал твердо, глядя ему прямо в глаза. — Хватит. Больше — никогда.

Он отполз, сел поодаль и долго тяжело дышал, не сводя с меня взгляда. Больше попыток укусить, даже в игре, не было. Он смирился. Хоть и пару дней после этого смотрел на меня с немой, глубокой обидой в своих умных янтарных глазах, но подходил, когда звал, и ел предложенное мясо без капризов.

Когда на горизонте за последними холмами показались сначала жирные полосы дыма от множества печей, а потом и смутные, серые очертания высоких деревянных стен Мильска, я принял решение, которое зрело во мне последние дни. В город Вирра брать нельзя.

Он уже выглядел не просто крупной собакой, а кем-то по-настоящему диким. Он бы привлекал взгляды, о нем бы спрашивали, его бы боялись или, что хуже, захотели бы заполучить — для охраны, для травли, для каких-то своих целей.

Мне сейчас нужно было раствориться, стать серой, незаметной мышью в толпе. К тому же я не знал, что именно ждет за этими воротами — патрули мундиров, случайная встреча с Федей, просто незнакомая, враждебная среда. Тащить его в потенциальную ловушку, где я мог оказаться беспомощным, было бы чистым эгоизмом и предательством по отношению к нему.

Мы остановились в последней рощице перед открытыми, возделанными полями, окружавшими город. Я сел на корточки перед Вирром, чтобы быть с ним на одном уровне. Он тут же подошел и уткнулся лбом мне в колено, ожидая ласки.

— Слушай, — сказал ему тихо, положив руку на круп. — Ты останешься здесь. В этом лесу. Будешь ждать. Понял?

Волчонок наклонил голову набок, его треугольные уши настороженно подергивались, ловя каждый звук моего голоса. Он понял слово «ждать» из предыдущих тренировок. Но этого мало.

Мне нужно было, чтобы он не только ждал пассивно, но и мог найти меня, если что-то пойдет не так: если мне придется бежать или если не смогу вернуться к этому месту.

Мы потратили целый последний день на эту тренировку. Я уходил в чащу, прятался за валунами или забирался на невысокие сосны, а потом издавал особый, резкий, пронзительный свист — через два пальца, прижатых к зубам, как меня когда-то, давным-давно, научил дед Сима.

Вирр, с его невероятно острым, как у любого Зверя, слухом, находил меня почти мгновенно, прибегая сквозь кусты вихрем черной шерсти и радостно тычась мордой в грудь. Потом я усложнял задачу — уходил дальше: на полкилометра, на километр, больше, и свистел, подзывая его, оттуда.

Он терялся пару раз, но всегда в конце концов прибегал, запыхавшийся, с высунутым языком, и тыкался мокрым носом в мою ладонь, как бы говоря: «Вот я, я справился». К концу дня он четко уяснил: этот конкретный свист значит, что я его зову. И он должен прийти.

Наступило утро, когда пора было идти. Я оставил Вирру последнюю свежую тушку крупного кронта — на два дня пропитания, не больше.

— Жди здесь, — повторил, глядя ему прямо в глаза. — Я вернусь. Или позову. Свистом. Запомнил?

Он стоял неподвижно, глядя на меня, его пушистый хвост был опущен. Он не скулил, не пытался идти следом. Просто смотрел.

Его золотистые глаза были серьезными и какими-то… слишком понимающими. Я развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, но кожей спины чувствуя его неотрывный взгляд, будто два горячих уголька впились мне между лопаток.

Поля вокруг Мильска были прорезаны дорогами, укатанными колесами. По ним, как муравьи, двигались люди: крестьяне с гружеными сеном телегами, погонщики с небольшими стадами коров, какие-то странники в поношенной, пыльной одежде с посохами.

Я влился в этот медленный, шумный поток, стараясь идти не слишком быстро, чтобы не выделяться, и не слишком медленно, чтобы не казаться бродягой. Одежда на мне была все та же, деревенская. Простая, грубая льняная рубаха с потертыми завязками и штаны из такой же ткани, теперь еще более потрепанные неделями в лесу, но чистые — я выстирал их в ледяном ручье и высушил на ветру.

На вид я был просто худощавым парнем с необычно седыми для его возраста волосами. Ничего особенного. Один из сотни таких же.

Стены города выросли передо мной внезапно — огромные, темные от времени, дождей и копоти, они стояли, перегораживая горизонт. Дерево, из которого они были сбиты, выглядело старым, просмоленным, выше трех деревенских изб, поставленных друг на друга.

Наверху, за частоколом из заостренных концов бревен, виднелись редкие фигуры часовых в темных плащах. Главные ворота — массивные створы из дубовых плах, окованных черным железом, — были распахнуты настежь, впуская и выпуская нескончаемый поток.

Я подошел к воротам ближе и увидел, что просто так не пройдешь. Тут даже днем стояли стражники в полном снаряжении. Их было четверо: двое по бокам от проема, с длинными копьями, поставленными на землю, и двое прямо у входа, в потертых кожаных нагрудниках, с короткими мечами на поясах.

Перед ними вилась небольшая очередь из подвод и пеших людей, забившая все пространство между грязными стенами прилепившихся к городской стене лачуг.

Я пристроился в хвост, стараясь не выказывать нетерпения. Один из стражников у входа, коренастый мужчина с обветренным лицом и седыми щетинистыми бровями, время от времени протягивал руку и что-то требовал у входящих.

Он проверял не всех подряд, а как будто по настроению. Бедняков в заплатанной одежде, вроде меня, чаще всего просто осматривал с ног до головы — задерживал взгляд на лице, на руках, на обуви — и пропускал. К купцам с телегами придирался дольше, выясняя груз, сверяясь со списками.

Я сразу понял принцип… Нужно было не суетиться, не отводить взгляд, но и не пялиться на стражу. Вести себя как все. Как человек, которому тут делать нечего особенно, но и скрывать нечего.

Очередь двигалась медленно, рывками. Передо мной мужик с пустой тележкой долго что-то доказывал про больную жену, пока стражник не рявкнул на него, и тот, понурившись, сунул в его руку две монеты.

Я чувствовал, как под грубой рубахой начинает липнуть к спине пот. Кошелек Фаи лежал у меня за пазухой, рядом с книжечкой, и казался раскаленным камнем.

Я заранее отсчитал в карман пятьдесят медных копеек — мелкой, потертой монетой, какие мог иметь при себе простой паренек, отправляющийся в город на поденщину. Остальные девять с полтиной рублей лежали глубже, в потайном кармашке у пояса.

Вот и моя очередь. Передо мной пропустили старуху с корзиной. Ту даже не остановили — махнули рукой, и она, кряхтя, поплелась внутрь. Я сделал шаг вперед, поставил ногу на выщербленный порог арки.

Коренастый стражник уставился на меня. Его взгляд был тяжелым, привыкшим быстро оценивать и разделять людей на тех, кто важен, и всякий мусор.

Я, в своих поношенных, перешитых из дядиной одежды штанах, в простой холщовой рубахе, с седыми не по годам волосами, явно попал во вторую категорию.

— Цель визита? — бросил он отрывисто.

Даже не как вопрос, а как формальность, обязательную к озвучиванию.

— Работу ищу, — ответил я ровно. Смотрел чуть ниже его глаз, на переносицу. И тут же, не дожидаясь следующих вопросов — а они могли быть любыми: «Откуда?», «Чем докажешь?», «Кто поручится?», — вытащил из кармана зажатую в ладони горсть медяков. — Взнос.

Я протянул руку, раскрыл ладонь. Монеты, потертые и тусклые, лежали на ней, слипшиеся от пота. Стражник мельком глянул на них, потом снова на меня. В его маленьких, глубоко посаженных глазах промелькнуло пренебрежение.

Он быстрым, отработанным движением сгреб монеты с моей ладони, бросил медь в висевший у пояса кожаный мешок.

— Валяй, — махнул рукой, переводя взгляд уже на следующего в очереди, погонщика с парой тощих, блеющих коз.

Я кивнул, не говоря ни слова больше, и шагнул вперед, в арку ворот. Каменная кладка стен здесь была холодной даже в летний день, приятно меня охладив.

Шум города впереди нарастал с каждым шагом — гул голосов, скрип телег, лай собак. Еще пара шагов, и я буду внутри. Спина начала понемногу расслабляться.

— Эй ты!

Голос прозвучал сзади, резкий и властный, прорезав общий гам. Внутри все сжалось в один ледяной, тяжелый комок. Сердце гулко ударило раз, другой, будто пыталось вырваться из груди.

Я медленно, стараясь не выдавать паники, обернулся. Взгляд сразу же нашел того коренастого стражника.

Но тот смотрел не на меня. Он смотрел поверх моего плеча, на погонщика с козами, который уже начал было проходить, поторапливая животных прутиком.

— Ты, бородатый! Документы на скот где?

Облегчение ударило по ногам, кровь с гулом прилила к голове.

Я быстро, пока стражник был занят нарушителем, развернулся и сделал последние широкие шаги, выходя из тени арки на солнечную, оглушительно шумную улицу Мильска.

Деревня с ее тишиной, запахом навоза и дыма из труб осталась где-то за спиной. В другом мире, за толстыми стенами. Здесь мир был другим.

Дома вставали по обеим сторонам, тесня друг друга, будто борясь за место под солнцем. Не одноэтажные срубы с огородами, а каменные и деревянные двух- и трехэтажные громады с островерхими крышами, покрытыми темной черепицей или дранкой.

Из некоторых окон свешивались на длинных шестах выцветшие, потрескавшиеся вывески с едва угадываемыми рисунками сапога, кренделя или подковы, или сохнущее белье, добавлявшее свои пятна к пестроте улицы.

Сами улицы извивались, пересекались, образовывали внезапные площади с колодцами и тупики, упирающиеся в глухие заборы. Я шел, и каждый новый поворот открывал другую картину — еще более шумную и странную.

Мимо меня проехала угловатая, неуклюжая повозка на массивных деревянных колесах с железными ободами, вот только лошадей в упряжке не было. Повозка катилась сама. Таких тут было немного — может, одна на каждую улицу, — и двигались они не быстрее торопливого шага, но их скрипящий, ритмичный стук колес по булыжнику, сопровождаемый негромким гудением, выделялся на общем фоне.

Они были сделаны из темного, почти черного дуба и тусклого металла, и от них исходила легкая, но отчетливая вибрация в воздухе — знакомое, щекочущее нутро ощущение энергии. Дух.

Я завороженно смотрел, как одна такая машина, груженная бочками, медленно ползла мимо. Мужик, сидевший на высоком сиденье спереди, в кожаном фартуке и кепке, лишь изредка дотрагивался до рычагов по бокам, нажимал ногой на что-то у своего сиденья, и повозка послушно, с легким шипением, реагировала.

Лавки. Их было несчетное количество — в центральном районе на первых этажах почти каждого дома. Не просто прилавок у окна, а настоящие магазинчики с распахнутыми настежь дверями и выставленными на витрины товарами.

Здесь продавали все: от грубых гвоздей и кос до ярких тканей и странных, блестящих безделушек, назначения которых я не понимал — то ли для украшения, то ли для каких-то городских ритуалов.

Я глазел, забыв об осторожности: на груду медных чайников, сверкавших на солнце, на висящие связки сабель и ножей с узорчатыми рукоятями, на стопки потрепанных книг за пыльным стеклом, на связки сушеных трав и склянки с разноцветными жидкостями в окне знахаря.

И люди… Их было не просто много. Они текли сплошным разноцветным, галдящим потоком, заполняя пространство между домами до краев. Мужики в потертых кожаных фартуках с топорами или молотками за поясом. Женщины с огромными корзинами, прижатыми к бедрам.

Крикливые разносчики, с деревянными ящиками на ремнях через плечо, выкрикивали: «Пирожки горячие! С мясом, с капустой!», «Иголки, нитки, булавки!», «Мыло душистое, по копейке брусок!».

Дети — целые стайки грязных, оборванных мальчишек и девчонок — носились между ног взрослых, играя в чехарду или таская что-то съестное с прилавков, когда торговец отворачивался.

Все куда-то спешили, толкались локтями, кричали через улицу знакомым. Не было того размеренного ритма деревенского дня: подъем, работа, обед, работа, ужин, сон.

К тому же во многих я чувствовал Дух. Слабые, но различимые излучения. Не единицы на всю деревню, как у нас, а десятки на одной улице.

Похоже, здесь магия, Сбор, была не редким даром, а в каком-то смысле обыденностью. Наверное, и про Вены тут знал каждый первый, пусть и достичь этого уровня все еще могли очень немногие. От этого открытия стало одновременно и горько, и завидно, и как-то не по себе.

Я бродил часами без цели, просто впитывая все это, пока ноги не начали ныть от непривычно твердого камня под тонкими подошвами. Улицы, по которым я теперь шел, постепенно становились шире, булыжник уступал место более аккуратной мелкой брусчатке.

Дома — богаче: с резными наличниками на окнах, с коваными решетками и дверями из темного дерева с бронзовыми молотками. Толпа поредела, сменившись более размеренными, лучше одетыми горожанами — мужчинами в кафтанах, женщинами в длинных, шуршащих платьях. Все они смотрели перед собой с важным видом и не кричали.

И тогда, свернув за угол, я вышел на огромную площадь, вымощенную уже не булыжником, а гладкими, отполированными временем и ногами серыми каменными плитами.

В центре, в окружении низких перил, журчал фонтан — каменная чаша, из которой вверх била струя воды, а у подножья сидели каменные же лягушки и птицы. Вокруг неспешно прогуливались парочки, играли чистые, хорошо одетые дети под присмотром нянек.

А на дальнем, противоположном конце площади, за высоким ажурным и одновременно грозным чугунным забором с острыми как копья пиками наверху, возвышалось поместье.

Из темно-красного, почти бордового кирпича, с узкими башенками по углам, со стрельчатыми окнами, в которых стекла отсвечивали холодным блеском, и с длинными балконами, опоясанными той же кованой вязью.

Над огромными, кованными из целых полос металла воротами, в которые могла бы въехать запросто целая телега, красовался герб — огромный медведь, вставший на дыбы. Из раскрытой пасти зверя вырывалось пламя.

Топтыгины. Это должен быть их дом. Обитель тех, кто убил Звездного, кто охотился за мной в лесу. От одного взгляда на это подавляющее своим могуществом здание по спине пробежал табун мурашек.

Все веселье, все восхищение городом, вся ошеломленность новизной мгновенно испарились. Я резко развернулся, не глядя больше на ворота с этим железным хищником, и пошагал обратно — в лабиринт узких шумных улочек, где мог затеряться.

Глава 12

Желудок скрутило знакомой, острой судорогой голода. Солнце уже клонилось к самым крышам, отбрасывая длинные, уродливые тени, а я с утра ничего не ел. Запахи, которые раньше казались просто частью городской какофонии, теперь выделялись четко и дразняще,

Я остановился у одной из открытых лавочек, где продавец, краснолицый от жара, выкладывал на деревянный, заляпанный жиром прилавок дымящиеся румяные пирожки. Цена была выжжена на грубой деревянной табличке, прибитой к притолоке: «Пирог с мясом — 25 коп.».

Я сунул руку за пазуху. Не вынимая, потрогал пальцами оставшиеся в кошельке монеты, пересчитал их мысленно. Девять с полтиной. Если тратить по двадцать-тридцать копеек на каждую еду, дважды в день, этих денег не хватит даже на пару недель.

А ведь нужно еще было где-то спать. Под крышей. Где-то жить, пока буду искать этот чертов детдом.

Идти в центр, где цены кусались, а люди смотрели свысока, смысла не было. Я свернул с широкой, относительно опрятной улицы и углубился в вязь переулков.

Дома здесь были ниже, почерневшие от времени и копоти, с покосившимися ставнями и трещинами в штукатурке. Мостовая под ногами сменилась утрамбованной, липкой от какой-то жижи землей, перемешанной с гниющим мусором, огрызками и рыбьей чешуей.

Это был другой город: изнанка, город тех, кто обслуживал первый — парадный, кто мыл его полы, чистил его сточные канавы и таскал его товары.

Я начал обходить заведения, где могла бы быть работа, и где простой парень с сильными руками мог быть нужен. Первой стала харчевня с выцветшей, почти бесцветной вывеской «Едальня».

Толкнул низкую дверь и вошел. На меня сразу уставились несколько взглядов — не любопытных, а устало-равнодушных. За стойкой, заставленной бочонками, стоял толстый лысый мужик в грязном фартуке.

— Чего? — буркнул он, не отрываясь от нарезки черного хлеба.

— Ищу работу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Могу что угодно. Помыть полы, потаскать бочки, вынести помои. В обмен на ужин.

Мужик фыркнул, ткнув ножом в сторону двери.

— Попрошаек и так каждый день десяток штук заходит. Кормить каждого бродягу — себя не уважать. Пошел вон, не мешай народу кушать.

Я вышел, не споря. Второе место было похожим — небольшой, темный трактир с одним окошком, где мне даже не дали договорить. Просто пожилая женщина, вытиравшая столы, махнула на меня грязной тряпкой, будто отгоняя муху, и прошипела: «Убирайся, пока хозяйка не вышла!»

Третье, четвертое… Везде одна и та же реакция. А голод становился все назойливее.

Наконец, я набрел на очередной трактир, чуть побольше других, с покрашенной в темно-зеленый, облупившийся кое-где цвет дверью и относительно целыми, чисто вымытыми стеклами в окнах.

Вывеска, деревянная, с вырезанными буквами, гласила: «У Лешего». Народу было немного, но выглядели они не нищими оборванцами, а скорее усталыми мастеровыми, которые могли себе позволить выпить кружку кваса и закусить чем-то сытным. Это было место подороже, но все еще на отшибе.

Я вдохнул полной грудью, отворил тяжелую дверь и вошел, стараясь не шаркать ногами. За стойкой у высокой бочки с квасом стоял мужчина лет сорока, в чистой, но простой холщовой рубахе с закатанными по локоть рукавами — половой. Он вытирал кружку серой тряпкой и смотрел на меня без особого интереса, как на любого нового посетителя.

— Добрый вечер, — начал я, прежде чем он успел спросить «чего подать?». — Простите за беспокойство. Вам не нужна помощь? Я могу тяжести таскать, пол мыть, дрова колоть — что угодно. В обмен на ужин.

Половой нахмурился, положил кружку на стойку, потер ладонью щетину на щеке.

— Работы для всех желающих нет, парень. Сам видишь — не сезон, не ярмарка.

— Я не все, — быстро, но не сбиваясь, сказал я. — Я один. И я сильный. Дайте задание. Если не справлюсь — уйду без претензий.

Он еще секунду молча смотрел на меня, будто взвешивая, потом пожал плечами, как бы говоря «чего уж там».

— Ладно. Подожди тут. Не шуми.

Он откинул синий, засаленный полог за стойкой и скрылся в задних помещениях. Я остался стоять у входа, чувствуя на себе любопытствующие взгляды пары посетителей.

Прошла минута. Две. Я сглотнул, пытаясь унять громкое, предательское урчание в животе, и уставился на трещину в половице.

Половой вернулся. На лице его не было ни одобрения, ни раздражения. Просто усталое выражение человека, выполняющего поручение.

— Хозяин говорит, дров наколоть надо. Привезли, свалили — а колоть некому. Гора за сараем. Справишься до самой темноты?

— Справлюсь, — ответил я сразу, без раздумий.

— Ну, иди за мной.

Меня провели через шумную, пропахшую паром и жиром кухню, где на плите шипели сковороды, а из котлов валил густой, мясной пар, в небольшой, захламленный двор.

С двух сторон его окружали глухие стены — самого трактира с закопченным окном кухни и кирпичной стены соседнего строения. С третьей стоял высокий деревянный забор, из-за которого доносился запах лошадей и сена, а с четвертой были ворота на улицу.

У одной стены под низким соломенным навесом стояла аккуратно, «колодцем», сложенная поленница — уже готовые, одно к одному поленья. Рядом, на замызганном от щепы, коры и земли пятачке, лежала груда чурбаков — толстых, разномастных отрезков древесины, брошенных как попало. О них-то и шла речь.

Половой, который привел меня, ткнул коротким толстым пальцем в эту кучу, потом в тяжелый колун, прислоненный к стене сарая, и на большую, сплетенную из лозы корзину, стоявшую рядом.

— Вот. Коли на такие, — он показал сложенными ладонями размер, — чтоб в топку хорошо ложились. Не камины тут топим. Наколол корзину — тащи на кухню, повару отдавай. Понял?

— Понял, — ответил я, уже оценивая объем работы.

Мужчина кивнул, развернулся на каблуках и ушел обратно, хлопнув за собой плотной дверью, ведущей в кухню.

Я остался один в тишине двора, нарушаемой только доносящимся из-за забора фырканьем лошади и смутным гомоном улицы. Вечерело, небо над забором становилось сиреневым, но для работы света еще хватало.

Подошел к колуну — добротному, с длинной, просмоленной, гладкой от многих рук рукоятью и тяжелым, слегка зазубренным от времени лезвием. Взял его в руки, привычно взвесил, сделал пару пробных взмахов.

Легкий. Слишком легкий. После недель практики Крови Духа и силы, что я от этой практики получил, он казался игрушечным.

Я поставил первый чурбак, выбрав помельче, на широкий, изъеденный тысячами ударов пень-подставку, в центре которого зияла глубокая вмятина. Привычка, вбитая годами в деревне, взяла верх: я поставил ноги правильно, чуть шире плеч, слегка согнул колени, перенес вес, оценил текстуру дерева — сыроватое, но не свежесрубленное, уже полежавшее.

Потом плавным, точным движением поднял колун и опустил его. Не со всей силой. Ровно с той, которая была нужна. Лезвие вошло в дерево с глухим, влажным «чмоком», и чурбак без спора развалился на две почти ровные половинки.

Еще четыре коротких удара, и из каждой половинки получилось по три аккуратных, ровных полена, готовых для топки. Я сгреб их руками, смахнув мелкую щепу, в корзину.

Работа вошла в ритм — знакомый и почти медитативный. Движения стали размеренно-четкими: подобрать подходящий чурбак, поставить на плаху, оценить сучки, взмах, расколоть, сбросить в корзину, смахнуть щепу.

Я не торопился, но и не мешкал, не делая лишних движений. Сила, спокойно текущая в жилах, позволяла не уставать, не сбивать ровное, глубокое дыхание.

Когда корзина наполнилась доверху ровными поленьями, я взвалил ее на плечо — она показалась пуховой, невесомой — и, придерживая одной рукой, отнес на кухню, поставил с глухим стуком у печи.

— Уже? — буркнул повар, не отрываясь от дела, лишь мельком косясь на полную корзину.

Я просто кивнул, взял еще одну пустую корзину, развернулся и пошел за следующей порцией.

Вторую и третью корзину я приносил все быстрее — организм полностью вошел в ритм, тело само знало, как двигаться. Повар, принимая четвертую корзину и высыпая поленья в деревянный ящик у печи, наконец поднял на меня глаза, в которых мелькнуло неподдельное удивление.

— Шустро, парень. Не ожидал. Обычно такие… — Он махнул рукой, не договаривая, но смысл был ясен.

Я снова лишь кивнул, не вступая в разговор, и вернулся во двор. Гора чурбаков таяла на глазах, превращаясь в аккуратные штабели поленьев.

Последний чурбак — особенно корявый, весь в сучках и с толстой корой — я поставил, нашел слабое место, где шла трещина, и быстро расколол, разбив его не на поленья, а на ровные щепки для растопки. Взглянул на полоску неба над забором — прошло от силы полчаса, не больше. Все. Во дворе лежала только мелкая щепа да кора.

Я занес последнюю, наполненную доверху щепой и мелкими поленьями корзину, поставил колун на его место, прислонив к сараю, и отряхнул руки от липкой коры и щепы.

Повар, помешивая что-то в огромном медном котле, мотнул головой в сторону дальнего, грубо сколоченного стола в углу кухни, заваленного луковой шелухой и пустыми мешками.

— Садись. Не мешайся под ногами.

Через минуту, вытерев руки о фартук, он поставил на стол передо мной большую, жестяную, помятую по краям миску. В ней густо, почти как каша, плавали куски желтой картошки, оранжевой моркови, прозрачного лука и — самое главное — темные, хрустящие, ароматные шкварки.

Запах был таким концентрированным, мясным и жирным, что у меня рефлекторно свело скулы и заурчало в животе. Рядом шлепнулась на дерево толстая половинка ржаного, еще теплого хлеба с хрустящей, подрумяненной коркой.

Я не стал церемониться, ждать приглашения или есть медленно, изображая воспитанность. Взял ложку, лежащую рядом, и начал уплетать суп за обе щеки. Он был простым, жирным, невероятно сытным и столь же невероятно вкусным. Каждый кусок хлеба, обмакнутый в густой, мутноватый бульон, казался лучшей, самой желанной едой в жизни.

Я съел все до последней крошки хлеба, выскреб миску ложкой досуха и только тогда откинулся на спинку табурета, чувствуя, как по телу разливается блаженная, тяжелая, успокаивающая теплота, а мышцы наливаются приятной усталостью.

Повар, наблюдавший за мной краем глаза, пока чистил картошку в ведро, фыркнул, но в его фырканье не было злобы или презрения — скорее снисходительное понимание.

— На, — он поставил рядом на стол глиняную, потрескавшуюся чашку с дымящимся коричневатым отваром, — запей. Отвар с мятой. Для пищеварения.

Я поблагодарил коротким кивком и взял чашку, обхватив ее ладонями. Обжигающий отвар горчил, пах мятой, ромашкой и чем-то еще — терпким, лесным. Я пил его медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие, давая желудку привыкнуть к неожиданной обильной пище.

Сидел в своем углу, отгороженный от основного кухонного хаоса грудой мешков, наблюдая, как в трактире кипит вечерняя работа — разносят заказы, моют посуду в огромном тазу, подкидывают дрова в пышущую жаром печь.

Именно тогда, когда я допивал последний глоток остывшего отвара, ко мне подошел не повар, а другой человек — постарше, лет пятидесяти, в чистой, но простой льняной рубахе, подпоясанной узким кожаным ремнем. У него было внимательное, умное, усталое лицо человека, который все считает и все помнит.

— Работу сделал?

— Да, — я поставил пустую чашку на стол. — Чурбаков больше нет. Щепа для растопки в последней корзине.

— Быстро, — констатировал он, и в его голосе прозвучало одобрение. — И аккуратно, я поглядел. Дров хватит дня на два, а то и три, если экономно.

Он помолчал, изучая меня взглядом.

— Работа здесь, в таком заведении, всегда есть. Дрова, воду из колодца носить, уборка во дворе, подмога на кухне — овощи чистить, посуду мыть. Если хочешь, можешь остаться. На постоянке. Кормить будем два раза — днем и вечером. И ночевать дадим. Без оплаты деньгами, конечно. Это как бы за кров и харчи. Но зато крыша над головой и живот полный.

Я посмотрел на его серьезное лицо. Предложение было более чем справедливым, даже щедрым для бродяги с улицы. Но мне нужно было время. Для поисков детдома. И практики Крови Духа, для которой требовались уединение и силы.

— Согласен, — сказал я твердо. — Но с одним условием. Выполню все, что на день положено: дрова, вода, уборка. А после — я свободен, лишних дел не задаете. Мне нужно… свои дела иногда делать. В городе.

Управляющий скосил глаза, подумал секунду, постучав пальцами по столу.

— Ладно, — наконец сказал он. — Договорились. Делаешь свою норму — иди куда хочешь. Но чтобы все делал день в день, не откладывая.

— Сделаю, — подтвердил без колебаний.

— Пойдем, покажу, где тебе спать.

Управляющий провел меня в небольшую одноэтажную пристройку к основному зданию, похожую на сарай для хранения. Он отодвинул деревянную задвижку, толкнул низкую дверь, и мы вошли внутрь.

Свет от его масляной лампы выхватывал из темноты вдоль стен деревянные ящики, доверху наполненные морковью и картофелем, грубые мешки с крупой, прислоненные друг к другу, и связки лука, подвешенные на веревках к потолочным балкам, как какие-то странные сухие букеты.

В дальнем углу, где доски пола были посуше и не было видно плесени, прямо на полу уже лежал набитый соломой матрас в грубом холщовом чехле, а сверху — сложенное вдвое грубое, но чистое, серое одеяло из овечьей шерсти.

— Вот твое место, — сказал управляющий, кивнув на матрас. — Окна нет, но щели между досками есть — не задохнешься. Дверь изнутри на задвижку, но, кроме ночи, не запирай, чтобы повара ходили за продуктами. Утром выдам тебе задания. Понял?

— Понял, — ответил я, бросая оценивающий взгляд на свое новое временное жилище.

Привередничать, сравнивать с деревенской избой или даже с сеновалом, не в моих правилах.

Здесь была крыша над головой, сухо, и, самое главное, никто не лез с вопросами, не орал по утрам, не требовал невозможного. Для моих планов — найти документы и убраться из города подальше от Топтыгиных — этого должно хватить с избытком.

До ночи я выполнил еще несколько поручений. Перетащил три тяжелых, отсыревших мешка с мукой из кладовой в углу сарая на кухню, вычистил остывшую, колкую золу и угли из печи в жестяное ведро, подмел двор, сгреб мусор и остатки щепы в кучу у забора. Работа была несложной, монотонной, почти медитативной.

За это я получил ужин — большую, дымящуюся порцию густой пшенной каши с обжаренным до черноты луком и небольшим, но толстым кусочком соленого сала на краю миски. Съел быстро, стоя у стойки, и поблагодарил повара коротким кивком. Он на этот раз лишь хмыкнул в ответ, не глядя, а я отправился в свою каморку.

Задвинул задвижку изнутри, скинул сапоги, поставив их у порога, и лег на матрас, укрывшись одеялом. Солома под холстом хрустела, пахла сеном и пылью. Я лежал в полной темноте, слушая тишину, нарушаемую лишь редким скрипом доски и далеким, невнятным гулом города. Вскоре усталость от дня, от напряжения, от новой обстановки навалилась разом, и я почти мгновенно провалился в сон — глубокий, без сновидений.

Проснулся еще затемно, по привычке, выработанной годами в деревне, когда приходилось вставать раньше всех. В трактире было тихо и пусто, только слышалось тяжелое, раскатистое похрапывание откуда-то сверху, вероятно. Заведение, работавшее до поздней ночи, теперь отсыпалось, набираясь сил перед дневной суетой.

Я осторожно поднялся, натянул сапоги, надел куртку и вышел во двор, стараясь не скрипеть дверью. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в холодные сиреневые и розовые тона.

Воздух обжигал легкие после спертой, затхлой атмосферы каморки. Я нашел относительно ровное, утоптанное место между аккуратной поленницей и глухой стеной сарая, где меня не было видно из окон трактира, и начал практику.

Сначала первые четыре позы второй главы Крови Духа, чтобы разогнать энергию, разбудить тело. Знакомое тепло пробежало по жилам, мягкое, как первые лучи солнца, разгоняя остатки сна и ночного оцепенения. Потом пятая, шестая… Движения были отточены за недели одиноких тренировок в лесу. Я дышал ровно, чувствуя, как Дух отзывается внутри, повинуясь воле, но оставаясь тонким, разреженным потоком.

Дошел до одиннадцатой позы, чувствуя, что энергия упирается в невидимый, но прочный барьер, как вода упирается в плотину. Двенадцатая, завершающая позиция, та, что должна была замкнуть малый круг второй главы и дать качественный скачок, оставалась недосягаемой.

Я пытался снова и снова — медленно, концентрируясь на каждом микродвижении. Но каждый раз, когда приближался к финальному, самому сложному переходу, ровный поток Духа в теле расползался, терял плотность, утекая как вода сквозь пальцы.

Не хватало того самого концентрированного, дикого топлива, которое давало только мясо сильных Зверей. Без этого я мог годами топтаться на месте, шлифуя технику до идеала, но не сдвигаясь ни на йоту к следующему уровню.

Мысль была горькой, но факт оставался фактом: в городе, на подножном корме из каши, похлебки и хлеба, о серьезном прогрессе можно забыть. Оставалось только поддерживать то, что уже есть.

Я продолжал практику еще какое-то время, просто чтобы поддерживать форму, разгонять кровь. Наконец небо стало ясным и серым, а из-за забора послышались первые голоса и скрип телег.

Присел на тот самый чурбак, что служил плахой, и стал ждать, сложив руки на коленях. Шум из трактира не доносился. Управляющий, судя по всему, спал крепко.

К десяти часам утра, когда солнце уже вовсю светило во двор, дверь трактира наконец скрипнула и распахнулась. Управляющий, проснувшийся и окончательно пришедший в себя, выдал мне задания на день: перетаскать пять тяжелых, дубовых бочек с квасом из погреба в подвале под трактиром на кухню, начистить до зеркального блеска три огромных медных котла и подмести все три зала трактира перед открытием.

Делал я все быстро, молча, тщательно, не оставляя поводов для замечаний. К полудню, когда первые посетители начали стучаться в двери, пытаясь войти раньше открытия, все уже было готово.

Повар, проверяя блеск своей посуды, кивнул одобрительно и молча сунул мне в руки глубокую миску густого, дымящегося горохового супа, где на дне лежала копченая свиная кость с остатками мяса, и толстый ломоть черного хлеба.

— Свободен до завтрашнего утра, — бросил управляющий, проходя мимо с пачкой потрепанных счетов под мышкой.

Я быстро, стоя в углу кухни, съел обед, выскреб миску и обглодал кость дочиста. Оставил миску в жестяном тазу для грязной посуды и вышел на улицу через заднюю калитку. День, длинный и еще не начавшийся по-настоящему, был в моем полном распоряжении.

И теперь мне нужно было найти тот детдом.

Глава 13

Надо было найти детдом, в который передали дела из седьмого — того самого, куда меня сдали младенцем. У меня не было ни имен, ни точных адресов, так что начал с самого очевидного: стал спрашивать прохожих.

Выбирал тех, кто выглядел небогато, но опрятно. Коренными горожан. Пожилых женщин с вязаными корзинками, возвращающихся с рынка, мастеровых в промасленных робах, мелких торговцев, расставляющих свой скарб на тумбах.

— Простите, вы не подскажете, где в городе детские приюты находятся? — спрашивал я.

Ответы были разными. Кто-то отмахивался, даже не глядя бурча «не знаю» и ускоряя шаг. Кто-то останавливался, морщил лоб.

«На Проселочной, кажется, один есть, в конце, у старой мельницы», — сказала старушка в платке, засовывая в корзину купленную свеклу.

«На Гончарном переулке, в старом двухэтажном доме с зеленой крышей. Там вроде детишки шумят всегда», — сообщил седой, бородатый сапожник.

Я благодарил кивком и двигался от одного указания к другому, постепенно складывая в голове путаную, но все же карту самых бедных, захолустных кварталов Мильска, где такие казенные заведения и могли ютиться.

Первый детдом, куда я пришел, следуя указанию сапожника, оказался в полуразрушенном, когда-то двухэтажном здании с облупившейся голубой краской и забитыми досками окнами первого этажа.

На покосившейся двери висела потертая деревянная табличка с едва читаемой надписью: «Приют Милосердия для сирот обоего пола». После недолгого стука меня встретила усталая худая женщина лет пятидесяти в простом, вылинявшем синем платье.

— Вам чего, молодой человек? — спросила она без улыбки, но и без враждебности, просто констатируя факт.

— Мне нужна информация, — сказал прямо, глядя ей в глаза. — Меня в младенчестве, лет семнадцать назад, отдали в седьмой городской детдом. Теперь, я слышал, он закрыт. Документы, наверное, передали в какой-то другой. Я хочу узнать о своих родителях, если есть какие-то записи. Мне уже семнадцать.

В этих словах не было большой лжи. Моя новая, состаренная сединой и резкими чертами внешность говорила сама за себя.

Женщина внимательно, не мигая, посмотрела на мою поношенную, но чистую одежду, на мои руки. Взгляд ее был не грубым, а скорее устало-сострадательным, видавшим много подобных просьб и разочарований.

— Седьмой… Да, помню. Его года три, наверное, назад снесли, там теперь складские помещения. Но их дела нам не поступали — и так на ладан дышим. Старые дела седьмого, если они вообще сохранились, должны были отправить в первый приют.

— А где это? — спросил я.

— На Амбарной улице, дом двенадцать. Большое кирпичное здание в три этажа, с чугунной оградой и воротами. Вы его не пропустите.

Четкий адрес. Наконец-то. Я поблагодарил женщину коротким, искренним кивком, сказал «спасибо вам» и почти выбежал на улицу, не сдерживая уже шаг.

Мысль пронеслась в голове яркой, обжигающей вспышкой: если повезет, если документы там и мне удастся их увидеть, получить какую-то справку или просто информацию, я смогу покинуть Мильск уже сегодня вечером.

Уйти до того, как случайность, бдительный взгляд стражи, возможное появление Феди или просто чей-то лишний любопытный вопрос выдаст меня. Вернуться к Вирру в лес, к его обучению. Дальше — в Таранск, или куда глаза глядят, но уже не с пустыми руками, а с ответами, с нитью, за которую можно ухватиться.

Я свернул на более широкую, оживленную улицу, уже мысленно прикидывая путь до Амбарной, вспоминая увиденные вчера ориентиры.

Здание детдома оказалось богаче того первого: двухэтажный каменный дом с чистенькой штукатуркой, окруженный невысоким чугунным забором. На воротах висела вывеска: «Городской приют № 1».

Сердце заколотилось чаще. Я толкнул калитку, прошел по выщербленной каменной дорожке к тяжелой дубовой двери и дернул за ручку звонка. Где-то внутри прозвучал глухой бронзовый звон.

Дверь открыла женщина которая выглядела как сестра-близнец, той из первого посещенного мной детдома. Только одета получше.

— Вам что, молодой человек?

— Я ищу документы, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — Мне сказали, что сюда несколько лет назад передали архивы из седьмого приюта.

— Да, передавали, — кивнула она. — После сноса того здания. А вам на что?

— Меня отдали в седьмой. Мне нужно узнать… кто мои родители. Мне уже семнадцать.

Она изучающе посмотрела на меня, потом отступила, пропуская внутрь.

— Проходите.

Внутри пахло щелоком, вареной капустой и старым деревом. Меня провели по коридору на второй этаж, в кабинет.

— Присядьте. Как вас зовут?

— Саша.

— Фамилия?

Я на секунду запнулся. По идее моей настоящей фамилией была Котов, как у тети Кати и дяди Севы, но ее я получил уже после усыновления, а в детдоме, если меня отдали с целью спрятать, вряд ли называли какую-то фамилию. Так что, раз я по-прежнему не хотел вмешивать тетю Катю, то и свою «нынешнюю» фамилию можно назвать любую.

— Собакин, — ляпнул я.

Она хмыкнула.

— В нашем архиве хранятся данные из седьмого детдома. Но чтобы выдать вам документы или показать их, мне нужны ваши бумаги. Свидетельство о рождении, подтверждение об усыновлении, паспорт приемных родителей, что-нибудь. Для подтверждения личности.

В голове что-то щелкнуло и замерло. Документы. Я ведь вообще не подумал об этом. У меня не было ничего. Ни одной бумажки. В деревне никто и не спрашивал — все и так знали, кто я. А здесь… здесь все было по-другому.

— Я… — голос мой прозвучал глухо, — я не подумал. Оставил дома.

Она подняла на меня взгляд, и в ее усталых глазах мелькнуло что-то похожее на подозрение или просто на привычную укоризну.

— Без документов я ничего выдать не могу. Это правила. Приходите с бумагами.

Все. Стена. А ведь я был так близко.

— А просто посмотреть… нельзя? — спросил, уже зная ответ.

— Нельзя, — сказала она твердо. — Возвращайтесь с документами.

Я встал. Ноги были ватными. Поблагодарил ее каким-то деревянным голосом и вышел на улицу.

Сразу к трактиру не пошел. Ноги сами несли меня по незнакомым улицам. Каменные дома, вывески, запахи с кухонь и конюшен, крики разносчиков — все это плыло мимо, как туман.

В голове гудело одно: документов нет. Как я мог быть таким идиотом? Продумал, как попасть в город, как найти адрес, но не продумал самого простого.

Целый час я бродил, петляя по кварталам. Мысли метались, натыкаясь на глухую стену.

Украсть? У кого? Какой документ подойдет? Нет, они ведь будут сверять записи. Подделать? Не умею. Нет материалов. Нет знаний. Попросить Фаю? Слишком опасно. Для нее и для меня.

Каждый вариант рассыпался, едва успев сложиться. Оставалось только одно. Тупое, прямое, опасное. То, чему меня отчасти научили последние месяцы. Если дверь не открывается — выбей ее.

Я глубоко вдохнул, развернулся и твердым шагом пошел к трактиру. Теперь у меня хотя бы была цель, и это успокаивало.

Вернувшись, отработал ужин — перетаскал бочонки с квасом и почистил задымившуюся печь. Управляющий, довольный скоростью, выдал мне миску густой похлебки. Я ел медленно, отрешенно, чувствуя вкус еды, но не наслаждаясь им. Все мысли были там — в архиве первого детдома.

Потом я просто ушел в закуток двора трактира и начал практику.

Первая поза. Вторая. Третья. Четвертая. Движения были выверенными, отработанными.

Я не гнался за прогрессом, за движением к двенадцатой позиции. Мне нужно было другое: ощутить привычный жар Духа, разливающийся по жилам, унять дрожь в пальцах, прочно встать на землю.

Каждый плавный переход, каждое напряжение мышц вытесняло тревогу, заменяя ее холодной, сосредоточенной готовностью. Я повторял цикл снова и снова, пока пот не начал стекать по спине, а дыхание не стало ровным и глубоким. Это был мой ритуал. Заклинание спокойствия.

Когда окончательно стемнело, я прекратил. Жар приятно пульсировал где-то в глубине живота, кровь звенела в ушах. Я сполоснулся из бадьи, надел рубаху, проверил, крепко ли зашнурованы ботинки.

Город ночью был другим существом. Фонари горели только на главных улицах, здесь же царил густой мрак, разрываемый редкими полосками света из щелей в ставнях. Я шел быстро, но не бежал, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Дорога заняла меньше времени, чем днем. Вот и чугунный забор. Детдом стоял с темными окнами, без единого огонька. Я замедлил шаг, затаился в тени напротив, наблюдая. Ни движения, ни звука.

Обошел территорию, ища уязвимое место. С задней стороны, в гуще каких-то колючих кустов, прутья были немного погнуты, образуя узкий проход. Я протиснулся, слегка зацепив рубаху, и оказался во дворе.

Тихо подкрался к задней стене. Там было окно — вероятно, в кухню или кладовую. Рама была старой, деревянной. Я ухватился за ставню и резко дернул. Шпингалет, закрывавший окно изнутри, не выдержал. Окно распахнулось.

Теплый спертый воздух кухни обнял меня, пахнув вчерашними щами и сырым деревом. Я замер, прислушиваясь. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемой только тиканьем часов где-то на стене и ровным, коллективным дыханием спящего дома.

Я двинулся дальше, к двери. Ручка повернулась бесшумно. За ней открылся длинный коридор, слабо освещенный тусклым ночным светом из окон в конце. Двери по обе стороны были закрыты.

Первая, откуда доносилось сопение, оказалась спальней. Я приоткрыл ее на сантиметр. В комнате стояли двухэтажные железные кровати, теснящиеся друг к другу.

На них, под одинаковыми серыми одеялами, спали дети. Один мальчик во сне всхлипывал. Другой ворочался. Я задержал взгляд на мгновение. У них не было ничего. Ни своих комнат, ни своего угла. Только эта общая казарма.

У тети Кати у меня была своя комната. Маленькая каморка. Но своя. Да, я был работником. Да, меня унижали. Но у меня была крыша, еда, пусть и скудная, и четыре стены, которые я мог назвать своими.

Двинулся дальше. Вторая комната — такая же. Третья — похожая. В четвертой, судя по запаху лекарств и звукам тяжелого дыхания, была лазарет.

Лестница на второй этаж скрипнула под ногой — один раз, резко. Я застыл, вжимаясь в стену. Сверху не последовало никакого движения. Только тишина. Продолжил подъем, теперь уже ставя ногу с самого края ступеней, где крепление надежнее.

Второй этаж был устроен иначе. Коридор уже, двери выглядели более массивными. Кладовые, кабинет заведующей, куда она меня приводила днем.

И вот, в самом конце, дверь без таблички, но с замочной скважиной старого образца. Я приложил к ней ухо. Тишина. Попробовал ручку — дверь подалась.

Комната была небольшой, но забитой стеллажами. На них ровными рядами и беспорядочными грудами лежали папки, связки бумаг, толстые книги учета. В воздухе висела пыль. Архив.

Я вошел, закрыв дверь за собой. Защелкнул замок. Теперь, если кто-то придет, у меня будет несколько секунд, чтобы кинуться к единственному в комнате окну.

Пришлось работать почти на ощупь: даже мое зрение с трудом могло разобрать выцветшие надписи на корешках в густой тени между стеллажами. Я поводил рукой вдоль полок. «Приют № 4. 20-23 г. г.», «Приют № 1. Личные дела. А-Г». Система была, но запутанная.

Последовательно, полка за полкой, начал поиск. Пальцы скользили по шершавой бумаге, глаза выхватывали цифры и номера. Вот он. Целый отдельный шкаф с надписью «№ 7. Принято после расформирования».

Надежда горячо кольнула под ребра. Я потянул на себя первую папку. Внутри были аккуратные подшивки: личные дела, медицинские карты, фотографии.

Дети, которых перевели сюда, в первый детдом. Дела были в порядке, но мне это было бесполезно. Меня не переводили. Меня забрали.

Отложил эту папку, взял следующую. И быстро понял, что столкнулся с настоящим хаосом. Документы были спутаны, какие-то явно относились к другим делам, почти везде не хватало страниц. Это была почти что груда бумаг, перемешанных, видимо, впопыхах при переезде.

Заявления об усыновлении, справки, расписки, какие-то служебные записки — все перемешалось. Фотографии, где они были, приколоты к некоторым делам скрепками, но их было мало. И почти все — на детей постарше, от пяти лет и выше. Улыбающиеся, хмурые, испуганные лица смотрели на меня с пожелтевшей бумаги.

Я начал перебирать дела, пытаясь вычленить хоть какую-то систему. Имя, год поступления, год выбытия, причина выбытия («усыновление», «перевод», «достижение возраста»).

Фотографии грудничков не делали. Как я должен был найти себя? Меня звали просто Саша. Год рождения — примерно 1031-й. И ключевая деталь: меня принес старик. Это было все, что я знал.

Принялся выуживать из груды любые документы, где фигурировал год 1031-й или 1032-й. Проблема в том, что часто было непонятно, что именно произошло в этих годах.

Для удобства я складывал неподходящие или непонятно к чему относящиеся дела на стоящий тут же стол. Прошло несколько часов. Пальцы стали липкими от смеси пота и пыли. В горле першило.

Я развязал тугой узел веревки очередного дела, сдирая ее ногтями. Внутри лежало всего несколько листов. Первый — обычная анкета воспитанника. Графы, заполненные тем же убористым почерком.

Имя указано не было, оно писалось на титульном листе, который отсутствовал. Но дальше стало интереснее. Пол: мужской. Дата поступления: 15.03.1032 года. Возраст на момент поступления: приблизительно 1 год 2 месяца. Доставлен неизвестным гражданином. Приметы: волосы русые, глаза серые.

Это было оно. Я был уверен на девяносто процентов. Дальше шла краткая, в три строчки, справка о здоровье: «практически здоров, признаков врожденных болезней нет» и… все. Это была одна-единственная бумажка, выпавшая из другой папки.

Но в самом низу первого листа, в углу, была еще одна мелкая пометка с номером дела. Я тут же начал лихорадочно, но теперь с пониманием, рыться в уже просмотренных бумагах, проверяя углы и корешки на схожие номера.

Система, хоть и запущенная, существовала. Основное личное дело — это одна часть. Должны были быть приложения: медицинская карта, возможно, внутренние служебные записки, входящие документы, расписки.

Я переключился на поиск не по именам, а по этому номеру. Это оказалось проще. Я проверял корешки папок, заглядывал в несортированные кипы бумаг и конвертов на нижних, самых пыльных полках, раздвигал толстые фолианты отчетов.

Минут через двадцать, уже почти отчаявшись, чувствуя, как время безжалостно утекает, я наткнулся на невзрачную картонную папку. На ее корешке почти стершимися чернилами был выведен тот же номер.

Первый лист — справка о первичном медицинском осмотре. Вес, рост, отметки о прививках. Ничего полезного. Второй лист — казенный бланк с заголовком «Сопроводительная записка». Тоже не особо важно, но на полях было выведено карандашом «Сева?» и обведено в неровный кружок.

У меня перехватило дыхание, в груди что-то сжалось. Тетя Катя сказала, что директор детдома был родственником дяди Севы и решил отдать меня им, чтобы сохранить деньги от старика в семье. Пометка подтверждала: да, это именно мое дело, оно вело к семье Котовых.

Я перевернул хрупкий лист. На обратной стороне была еще одна короткая строчка, вписанная тем же почерком, но другими, более яркими, возможно, позже добавленными чернилами.

«Контакт: г. Мильск, Нижняя Слобода, дом 14 по Ткацкому переулку. Спросить Червина, сказать, что к Федору Семеновичу».

Я сунул драгоценный, хрупкий листок за пазуху, прямо к телу, подпоясался туже, чтобы он не выскользнул, и начал лихорадочно, почти вслепую, сгребать разбросанные по столу и полу бумаги обратно в папки.

Голова гудела после бессонной ночи, от усталости и взбудораженности одновременно, пальцы плохо слушались, сминая углы листов. Положить все точно на свои места, восстановить как было, уже невозможно — я просто запихивал стопки на ближайшие свободные полки, стараясь хотя бы создать видимость, что здесь не хозяйничали. Главное было — успеть уйти до того, как…

Пронзительный, дрожащий звон разорвал сырую утреннюю тишину. Небольшой медный колокол, бивший где-то на втором этаже, в коридоре. Побудка. День начинался.

Проклятье. Я просто забросил оставшиеся бумаги на полки, метнулся к окну, задев плечом угол стеллажа. Через мгновение уже был на подоконнике, откидывая скобу.

Холодный утренний воздух ударил в лицо. Внизу, во внутреннем дворе детдома, было пока пусто, но из самого здания уже доносились первые сонные голоса, шарканье босых ног по полу, чей-то плач.

Я перекинул ногу через раму и спрыгнул в сырую, примятую траву, приземлившись на полусогнутые ноги с мягким, глухим звуком. Колени амортизировали удар без усилия.

— Эй! Ты! Стой!

Голос прозвучал резко, сипло и неожиданно близко, прямо слева. Из-за угла здания, из узкой служебной калитки, вышел дворник с деревянной метлой в руках — коренастый, плечистый мужчина в грязном засаленном фартуке.

Рванул от него к противоположной стороне двора, где стоял чугунный забор. За спиной раздался истошный крик: «Держи! Грабитель! Воры!» Но держать было уже некого — двор опустел.

Я подбежал к забору, даже не сбавляя шага оттолкнулся от земли, легко перемахнул через навершия и приземлился уже на булыжной мостовой переулка. Еще секунда — и нырнул в первую же арочную проходную между домами, потом свернул направо в узкий проулок, и налево — на более широкую улицу.

Все. Ушел.

Дальше бежал ровным быстрым шагом, не замедляясь, пока не оказался в десятке кварталов от детдома, в уже знакомом, грязноватом районе с трактиром «У Лешего». Остановился в глубокой тени чужого крыльца, прислонился к холодной, шершавой кирпичной стене, перевел дух.

Сердце билось часто, но ровно, без сбоев. Скоро утро окончательно вступит в свои права. Небо стало бледно-серым, на улице появились редкие прохожие: разносчик с бубликами, женщина с ведром, направляющаяся к колодцу.

Нужно было возвращаться в трактир, начинать дневную работу. Но листок за пазухой, там, где он касался кожи, казался раскаленным.

Я вытащил его, развернул дрожащими от волнения пальцами и еще раз медленно пробежался глазами по строчкам, убеждаясь, что не привиделось. «Нижняя Слобода, Ткацкий переулок, дом 14».

Это было здесь же, в районе, где я сейчас находился. В двадцати, максимум тридцати минутах неспешной ходьбы. Я не мог ждать до вечера, не мог тратить еще один день в неизвестности. Сжав бумагу в кулаке, пошел, сверяясь с вывесками и названиями улочек, спрашивая дорогу у первых попавшихся торговок.

Ткацкий переулок оказался узкой, как щель, грязной и кривой лазейкой между почерневшими от времени и копоти двухэтажными домами, с нависающими друг над другом выступами крыш. Я отсчитывал номера, выбитые на косяках или на ржавых табличках. Восемь, десять, двенадцать…

Четырнадцатого дома не было.

На его месте зиял пустой участок, заваленный обугленными балками, кусками обвалившейся штукатурки и грудами битого кирпича. Пахло старой, въевшейся в землю гарью, сыростью и тленом. Пепелище. Дом сгорел дотла.

Я замер, тупо глядя на эту черную, мертвую язву среди убогих, но живых строений. Воздух словно выкачали из легких. Значит, так.

Сдаваться, однако, не собирался. Потратил еще почти час, расспрашивая начинающих свой день жителей переулка.

Большинство отмахивались, спеша по своим делам, бросали короткое «не знаю» или просто игнорировали. Один, пожилой мужчина в порванном картузе, уловив вопрос про дом номер четырнадцать, резко побледнел, глаза его округлились, он пробормотал «не знаю, отстань» и почти побежал прочь, оглядываясь. Другой просто послал меня куда подальше, показав толстый кулак.

Надежда таяла с каждой минутой. Я уже собирался уходить, поворачиваясь спиной к этому месту проклятья, когда заметил старушку, медленно, тщательно подметавшую крыльцо соседнего дома.

— Бабушка, — подошел я. — Извините за беспокойство, не подскажете… что случилось с домом четырнадцать? Он сгорел?

Она подняла на меня мутные, но проницательно-внимательные глаза, остановила метлу.

— Сгорел, милок, — сказала просто, смахнув собранный сор в сторону тротуара. — Давно уж. Года два, а то и три будет.

— А кто там жил? Вы не помните? Мне очень нужно найти одного человека.

Ее лицо, покрытое сетью морщин, сморщилось еще сильнее. Она оглянулась по сторонам быстрым, птичьим движением, хотя вокруг, кроме нас, никого не было.

— Кто жил-то… — она понизила голос до шепота, сухого, как шелест бумаги. — Там не жили, милок. Банда «Червонной Руки» тут раньше хозяйничала. Дом ихний и был. Конкуренты, видать, и спалили. Ночью. Горячо было, мы тут все чуть не пол-улицы потеряли…

— А сама банда? Люди из нее? Куда делись? — Я не сдержался, спросил слишком резко.

Старуха покачала седой головой, взялась за ручку метлы снова, всем видом показывая, что сказала лишнее.

— Кто их знает. Разбежались, поди, как тараканы. Ищи ветра в поле. Тебе, милок, — она посмотрела на меня прямым, печальным взглядом, — лучше про это не спрашивать. Ни здесь, нигде. Добром не кончится. Слово-то какое — «Червонная»… Оно к крови ведет.

Она отвернулась и начала тщательно подметать уже чистый участок крыльца, давая понять, что разговор окончен. Адрес был не для частного лица, не для родственника. Адрес был для банды, и банда эта исчезла. Ниточка, только что найденная, оборвалась, обуглившись на конце.

Глава 14

Я вернулся в трактир уже в одиннадцатом часу, с гудевшей головой. Управляющий Никифор уже бродил между столов, с грохотом ставя стулья на пол. Он бросил на меня колючий взгляд, оценивая помятый вид.

— С ночи пропал. Шляться изволил, пока добрые люди спали?

— Простите, — вздохнул я. — Голова разболелась, не мог уснуть. На воздухе отходил, чтоб не мешать.

Он коротко хмыкнул, явно не веря ни на грош, но дешевая рабочая сила была ему сейчас нужнее, чем любая правда.

— Дров нет, печь холодная, а к полудню народ ломиться начнет. Бегом, шевелись.

Я кивнул и отправился во двор, на уже знакомый, замызганный пятачок. Монотонный, ритмичный стук топора, запах свежей сосновой щепы и смолы — все это действовало успокаивающе.

Тело работало само, мышцы тянулись и сжимались в отработанной последовательности, освобождая голову для одного и того же заезженного круга: Червонная Рука. Червин. Пепелище. Пустота.

За обедом, когда Никифор, причмокивая, уплетал свою двойную порцию щей с грудинкой, я осторожно, между глотками похлебки, кашлянул.

— Никифор Петрович… Вы, часом, не слышали про такую… организацию?.. «Червонную Руку»?

Он перестал жевать, ложка замерла на полпути ко рту. Медленно, тяжело поднял на меня глаза. В них вспыхнуло что-то острое, холодное и недоброе.

— А тебе с чего интересно? Откуда слово такое знаешь?

— Так, слышал тут на улице, мужики разговаривали, — пожал я плечами, отламывая кусок черствого хлеба. — Любопытно стало. Сильно о них вроде говорят.

— Говорят, и немало, — отрезал управляющий, снова принявшись за еду, но теперь как-то напряженно, прислушиваясь к тишине в трактире. — А где они обитают — не в курсе. И тебе, парень, знать не надо. Уши длиннее лица делать — себе дороже. Легко нажить такие проблемы, от которых не откупишься.

Значит, банда еще существовала. И, судя по его реакции, не скатилась до такой ничтожности, что ее будет не найти никакими силами. Но как это все же сделать?

Я не был ни сыщиком, ни бандитом, не знал законов городских подворотен. Весь мой опыт сводился к деревенским дракам за сараем и к тихой охоте в лесу, где враг был зверем, а не человеком.

Следующие три дня были похожи один на другой как две капли воды. Утром работа. Потом — несколько часов бесцельного, но последовательного шатания по самым гнилым, темным районам Нижней Слободы.

Я вглядывался в дома, искал хоть какие-то признаки: недвижимую тень в окне, сторожа у неприметной двери, хмурых, крепко сбитых людей, слишком часто и в разное время входящих и выходящих из одной и той же двери.

Ничего. Впрочем, не исключено, что я просто не умел искать.

В четвертый день терпение лопнуло, как пересушенная веревка. Я ушел с утра, не закончив даже половины порученного, оставив дрова недоколотыми. Целый день прошел в тех же бесплодных, яростных кругах по знакомым уже, опостылевшим улицам.

Вернулся в глубоких сумерках, с пустой, словно выжженной головой и тяжелым чувством в груди. Никифор встретил меня у задней калитки молчаливым ледяным взглядом, но ничего не сказал. Просто махнул пухлой рукой в сторону двора, где в темноте белела гора поленьев.

Я взялся за топор уже в почти полной темноте — при тусклом желтом свете одинокой масляной лампы, висевшей над крыльцом. Удары получались резкими, нервными, без привычной плавной экономии силы.

Но поленья все равно с сухим, громким треском разлетались на идеально ровные, как нарезанные, плахи. Я наполнял корзины до краев, взваливал их на плечо и носил на кухню. Боковая дверь была заставлена ящиками, так что ходил через главный вход и зал.

В голове, в такт шагам, снова вертелись одни и те же бесконечные мысли: как найти то, что не хочет быть найденным?

Я нес очередную переполненную корзину, глаза смотря в пол и видя не половицы, а обугленные бревна в Ткацком переулке. В узком проеме дверей, ведущих из зала в темный коридор к кухне, я не глядя столкнулся с кем-то грудью.

Удар был несильный, но неожиданный. Корзина выпала из ослабевших рук, грохот рассыпавшихся по полу поленьев прокатился по тихому залу.

— Ты куда прешь, слепой ублюдок? Дорогу не видишь?

Передо мной, перекрывая проход, стояли четверо. Мужики в потертых, но крепких добротных куртках, с мутными, плохо фокусирующимися от хмеля глазами.

От них несло кислым перегаром дешевого самогона, потом и табаком. Тот, в которого я врезался, был на голову выше меня, широк в плечах, с бычьей короткой шеей и налитым кровью, небритым лицом.

— Виноват, — буркнул я, опускаясь на корточки и начиная быстро сгребать дрова обратно в корзину. — Не заметил, темно.

— Виноват, — передразнил меня высоким, визгливым голосом другой, тощий, с хищным, острым лицом и длинными руками. — Ноги отдавить тебе мало, сопляку. Проход тут не для всякого сброда.

Я уже почти собрал дрова, собираясь проскользнуть мимо них, прижавшись к стене, когда тяжелая рука грузно опустилась мне на плечо и дернула назад, заставив выпрямиться.

— Я тебе говорил, что можно идти? — просипели мне прямо в лицо густым запахом перегара и гнилых зубов.

Бычья шея. Его кулак, огромный, костлявый, с ободранными костяшками, уже занесся для короткого, размашистого удара сбоку, чтобы приложить по уху, для науки.

Мысли не успели среагировать. Рефлекс, отточенный в берлоге против марионетки Звездного и закрепленный в боях с мундирами и Топтыгиным, сработал сам по себе, помимо сознания.

Мое тело скользнуло вниз по линии удара и вбок, плечо вывернулось из грубого захвата точным, резким движением. Освободившаяся правая рука описала короткую дугу и врезалась мужику в грудь.

В последний раз я бил кого-то по-настоящему, когда во мне бушевала чужая, взрывная мощь Эфирной Сферы, давившая на границы тела изнутри. А до этого — на изматывающих спаррингах с марионеткой Звездного, когда я был куда слабее, чем сейчас.

Так что, хотя повседневной жизни моя нынешняя сила не мешала, рассчитать удар так, чтобы он оказался эффективным, но без перегибов, не удалось.

Мужик не просто отшатнулся или сел на задницу. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он пролетел в двери, через узкий проход между столами и рухнул на липкий пол метрах в трех от меня.

Из перекошенного рта вырвался хриплый, свистящий выдох, будто из пробитого меха. Он скрючился на боку, обхватив себя за ребра, лицо побелело даже сквозь пьяную, багровую красноту.

Наступила доля секунды гробовой тишины. Трое его товарищей замерли, их пьяные, затуманенные мозги не успевали осознать увиденное. Первым пришел в себя тощий.

— Да ты, сука, совсем охренел! — заорал он, и в надтреснутом крике было больше пьяной, задетой ярости, чем страха или осмотрительности.

Сигнал был дан. Все трое, не сговариваясь, ринулись на меня одновременно, заполняя собой узкий проход.

Год назад, в деревне, столкнувшись с Федей и его шайкой, я бы попытался увернуться, отступить к стене, может, попробовал объясниться или договориться.

Теперь, глядя на эти пьяные, злые лица, во мне ничего не дрогнуло. Промелькнула мысль: они напали первыми. У меня не было времени на переговоры, а желания что-то объяснять — и подавно.

После того что я пережил, извиняться перед пьяной шпаной, которая полезла в драку из-за такой ерунды, казалось диким, почти смешным.

Тощий, оказавшийся ближе всех, замахнулся кулаком — размашисто, предсказуемо, всем корпусом. Я сделал резкий шаг навстречу, врезался в него левым плечом, сбивая начинающийся удар еще до того, как он набрал силу, и правым локтем коротко, как пружина, ударил ему под дых.

Воздух вышел из него со звуком лопнувшего пузыря. Он сложился пополам, и я, не останавливая движения, поднял колено навстречу приближающемуся лицу. Хруст был глухой, мокрый. Мужик рухнул на пол беззвучно, как мешок.

Второй, помоложе, с перекошенным от бессильной злобы лицом, попытался обхватить меня сзади, пока я отвлекся. Я почувствовал его горячее, перегарное дыхание на затылке, его руки, смыкающиеся на моей груди.

Вырываться не стал. Просто резко, с силой откинул голову назад. Затылок ударил во что-то мягкое — нос — и хрустнувшее — хрящи.

Он высоко и тонко взвыл, ослабив хватку, и я, развернувшись на каблуке, отправил прямой, короткий удар раскрытой ладонью снизу в подбородок. Его голова окинулась назад, зубы щелкнули, и он рухнул на спину, задев головой ножку стола, рядом со своим уже неподвижным тощим другом.

Третий, самый осторожный или просто бывший трезвее, уже видел, чем все кончилось для его товарищей. В его глазах промелькнул настоящий испуг, но пьяная бравада и стадное чувство оказались сильнее. Он, пятясь, вытащил из-за пояса не нож, а короткую, грязную заточку.

— Я тебя, ублюдка, сейчас! — просипел он и бросился, делая нелепый колющий выпад.

Расстояние между нами исчезло за полшага. Моя рука мелькнула, поймала его запястье с заточкой еще на замахе, и пальцы сомкнулись, как стальные тиски. Раздался приглушенный, сухой хруст — не кости, а, скорее всего, мелких суставов и хрящей.

Он взвизгнул, заточка выскользнула из ослабевших пальцев и с жалким звяканьем упала на пол. Я потянул его за руку на себя, лишив равновесия, и встретил лбом в переносицу. Несильно. Ровно настолько, чтобы в его глазах погас свет и сознание отступило. Он осел на колени, а потом повалился набок, хрипя.

Тишина в трактире на пару секунд стала давящей. Потом ее разорвал низкий, непрерывный стон первого, лежавшего скрючившись у барной стойки.

Я стоял посреди разбросанных дров и стонущих тел, дыхание было ровным, глубоким. В груди и руках горело привычное, ровное тепло Крови, как после хорошей тренировки. Я даже не вспотел.

— Что ты наделал, тварь?! Что ты наделал?! — вопль, полный настоящего ужаса, раздался из-за стойки. Никифор выскочил как ошпаренный, его лицо было багровым от ярости. — Мерзавец! Ублюдок! Ты мне посетителей покалечил! У меня заведение! Кто теперь ко мне ходить будет?!

Он налетел на меня, не замечая лежащих на полу, тряся жирным кулаком прямо перед моим лицом, брызгая слюной.

— Вали отсюда! Сию же минуту, падаль! Чтобы духа твоего проклятого тут не было! Слышишь?!

Я открыл рот, чтобы сказать, что они первые начали, что они были пьяны и сами полезли драться, что я просто защищался. Но он не дал мне и слова вставить.

— Молчать! — закричал он, и его голос сорвался в визг. — Все видели! Ты на них напал! Ты их изувечил! Вон, немедленно! И чтобы нога твоя здесь больше не стояла! Иначе стражу позову!

Он указывал на главный выход дрожащим, толстым пальцем. Объяснять что-то, спорить, просить второй раз желания не возникло совсем.

Я развернулся, не глядя больше ни на кого, вышел из трактира, завернул во двор, где забрал из каморки свои немногие вещи, а потом вышел на улицу и пошел, сжимая тряпичный узел с жалкими пожитками так, что сухожилия на руках выступили буграми, а пальцы онемели.

Гнев кипел где-то глубоко внутри — густой, тягучий и горький, как деготь. Несправедливость. Всегда эта проклятая, вездесущая несправедливость. Снова выброшен на улицу. Снова ни кола ни двора.

Я уже почти свернул в темный, пахнущий помоями переулок, ведущий вглубь Слободы, идя куда глаза глядят, просто чтобы двигаться, когда сзади, из темноты, раздался быстрый, неровный топот по булыжникам.

— Эй! Парень! Подожди-ка!

Я замер на месте, не оборачиваясь, но все тело мгновенно пришло в состояние тихой готовности. Мышцы спины и плеч напряглись, ноги слегка согнулись в коленях, готовые к резкому толчку в сторону или развороту.

Но в голосе, хрипловатом и сбивчивом, не слышалось прямой угрозы. Скорее азарт, даже некое восхищение. Я медленно повернул голову, смотря через плечо.

Кто-то бежал ко мне, спотыкаясь о неровности мостовой в темноте. Мужчина лет тридцати, в поношенном, но крепком темном пиджаке поверх грубой рубахи, лицо узкое, глаза с быстрыми, постоянно слегка подрагивавшими зрачками. Он подбежал, запыхавшись, и остановился в паре шагов, оглядывая меня с ног до головы оценивающим, цепким взглядом.

— Я видел! — выпалил он, еще пытаясь отдышаться, руки уперлись в колени. — В трактире только что. Как ты этих оболтусов… одного, двух, трех! Бах-бах-бах! Чистая работа. Ни одного лишнего движения, вся энергия в точку. Ярко. Очень ярко!

Он ухмыльнулся, показывая неровные желтые зубы, но улыбка не казалась злой. Я не расслаблялся, продолжая оценивать его: руки на виду, в карманах не копошится, поза открытая. Не враг. Пока что.

— Они сами лезли, — буркнул я глухо, давая понять, что не собираюсь обсуждать детали или оправдываться.

— О, еще бы! — Мужчина махнул рукой, как бы отмахиваясь от пустяка. — Пьяное отродье! У них и мозги-то давно в самогоне растворились. Но ты… у тебя навык чувствуется, парень. И сила. Серьезная. Скажи честно, ты на какой стадии Вен? Начальная? Или, может, даже средняя?

Вопрос был прямым, почти бесцеремонным, с долей профессионального любопытства. Я на мгновение задумался, просеивая в голове заранее приготовленные, нейтральные ответы.

— Не знаю, — ответил, небрежно пожимая плечами, изображая деревенскую неотесанность. — Учился сам, как мог. Подсматривал, тренировался. О Венах и Сердцах только недавно услышал в городе, честно говоря.

Глаза незнакомца расширились еще больше, в них вспыхнул неподдельный, почти детский восторг.

— Самородок! — воскликнул он, хлопнув себя ладонью по колену. — Чистейшей воды самородок, ей-богу! Таких сейчас днем с огнем… Слушай, парень… как тебя звать-то?

— Саша.

— Саша. Отлично. Так вот, Саша, — он сделал осторожный шаг ближе, понизив голос до доверительного, но четкого шепота, хотя вокруг, кроме нас да пары бродячих котов, копошащихся в мусоре, ни души не было, — работы не ищешь, случайно? Дело есть. Одно. Непыльное, не ежедневное, но… требующее определенных навыков, понимаешь? Таких, как у тебя. Заработать можно. И неплохо.

Я пристально, посмотрел на мужика, оценивая его снова — уже с другой, более прагматичной точки зрения. Пиджак был поношен на локтях, но сшит добротно, из плотной ткани, ботинки хоть и стоптанные по краям, но кожаная подошва была толстой, тоже недешевой.

Предложение «подзаработать», высказанное в такой обстановке, — посреди ночи, после показательной, жестокой драки, — пахло чем угодно: охраной, «решением вопросов», криминалом, только не честной поденной работой на складе.

Я уже открывал рот, чтобы отказаться, но тут внезапно в голову ударила мысль.

Червонная Рука.

Этот человек явно в курсе нелегального мира и всего такого. Может, он знает что-то. Риск был огромным, я мог нарваться на что угодно, но других вариантов, других ниточек у меня не было. Эта была единственная.

— А про «Червонную Руку» слыхал? — спросил я напрямую, глядя ему прямо в глаза.

Улыбка на его лице не исчезла, но застыла, стала чуть более острой, натянутой.

— Слыхал, — кивнул он, тоже почти без паузы, как будто ожидал такого вопроса или подобного. — А тебе зачем? Не тема для простого любопытства.

— Мне нужно с одним человеком встретиться. Говорят, он у них состоит. Червин.

Лицо мужика изменилось мгновенно, как будто кто-то вытер с него маску. Все признаки легкой авантюрности и делового интереса слетели, уступив место холодной, настороженной серьезности.

— Червин, говоришь? — он понизил голос еще сильнее, почти до шепота, который едва перекрывал шорох ветра. — Парень, так ты, видать, не в курсе. Червин — это и есть «Червонная Рука». Он не «состоит». Он голова. Хозяин.

В животе похолодело. Главарь. И, судя по реакции этого мужика и старухи на пепелище, этот Червин был далеко не добрячком. Однако следом за оторопью поднялось упрямство.

Правда. Мне нужна была правда. Отступать некуда.

— Все равно надо, — сказал я твердо, не отводя взгляда, глядя ему прямо в глаза и стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Если ты можешь помочь со встречей… насчет того заработка — я готов послушать.

Мужик задумался, почесав щетину на угловатом подбородке. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на глазах, потом перешел на узел в руках, на мою стойку, снова вернулся к лицу.

— Непросто это, — наконец выдохнул он, и в его голосе появилась нотка уважения, смешанная с сомнением. — Очень непросто. Но… выполнимо. Постараюсь тебе помочь. Если ты мне поможешь.

Он протянул руку ладонью вверх — жест более открытый, чем просто рукопожатие. Я, после секундной паузы, переложил узел под мышку и положил свою ладонь на его.

— Тогда давай знакомиться нормально, по-человечески. Я Гриша. Григорий Пудов. Ты Саша, а как фамилия? — переспросил он, слегка наклонив голову. — Без фамилии сейчас никуда, даже в нашем деле. Для доверия, для статуса, для звучности.

Я замялся на долю секунды. Котов — нельзя. Нужно что-то, не привязанное к деревне. Что-то свое, настоящее. И в голове само собой всплыло имя, которое стало моим по праву пролитой крови и неоплаченного долга. Имя человека, который дал мне шанс.

— Пламенев, — сказал четко, без колебаний. — Александр Пламенев.

Глава 15

Мы шли по темным, извилистым переулкам Нижней Слободы, и я держался на полшага сзади Пудова, следя не только за его спиной, но и за каждым поворотом, запоминая путь.

Я активировал зрение Духа, позволил внутреннему взору скользнуть по силуэту нового знакомого. Никакого свечения, ни малейшего намека на концентрацию или течение Духа.

Обычный человек без капли магической силы. Это знание успокаивало. По крайней мере, в случае чего я смогу без проблем скрутить его в бараний рог.

— План простой как три копейки, — говорил Пудов, не оборачиваясь. Его голос глухо отдавался от близко стоящих кирпичных стен. — Есть тут подпольные бои. Кулачные. Без оружия — до нокаута или сдачи. Деньги на кону, ставки, все дела. Народ сходится разный: от уличных громил до бывших бойцов войска Топтыгиных.

Он уверенно свернул в низкую темную арку, ведущую во внутренний дворик, заваленный старыми, рассохшимися бочками и ржавым железом.

— Ты по виду… ну, скажем так, не богатырь. — Он наконец обернулся, окинул меня с ног до головы быстрым, оценивающим взглядом, как покупатель лошадь. — Худощавый. Ростом особо не вышел. Идеально для нашего дела. Будут думать, что щенок. А ты им врежешь по-взрослому. Заниженные ожидания — лучший друг крупной ставки.

Мы поднялись по скрипучей, ненадежной деревянной лестнице, ведущей по задней стене дома на второй этаж. Пудов пошарил в кармане и достал связку ключей. Выбрал один, открыл неприметную дверь в темноту, щелкнул выключателем.

Зажглась одна пыльная лампочка под потолком, тускло освещая небольшую, почти квадратную комнату. Тем не менее тот факт, что у Пудова в квартире было проведено электричество, которого не было ни в трактире «У Лешего», ни в первом детдоме, наглядно демонстрировало, что человек он непростой.

Обстановка была обычной, но на удивление опрятной и чистой. Деревянный стол, две табуретки, диван у стены, ситцевая занавеска, отгораживающая угол с примусом и парой кастрюль.

— Садись, если хочешь. — Пудов махнул рукой, скинул пиджак и аккуратно повесил его на гвоздь у двери. — Так вот, о силе. У тебя она есть, это я в трактире просек сразу. По моим прикидкам, ты не ниже средней стадии Вен. Среди здешних бойцов все опытные на той же стадии, поздних мало, пиковых — почти нет. Но даже если ты против поздней стадии выйдешь, они на тебе расслабятся, увидев такую внешность. А ты их — раз! И готово. Зрители обожают такие сюрпризы, кошельки развязывают быстрее.

Я стоял у порога, не решаясь пройти глубже, держа узел с вещами. Комната пахла старым деревом, пылью и слабым запахом лука.

— И это поможет выйти на Червина? — спросил прямо, без предисловий. — Бои, ставки?

— Медленно, но верно. — Пудов достал из тумбочки потертую бутылку без этикетки с мутноватой жидкостью и две граненые стопки. — Заработаешь имя, репутацию. А уж там… пути найдутся. Выпьешь? Для знакомства. Поужинать, кстати, могу что-то соорудить, яичницу ту же.

Я посмотрел на стопки, на его оживленное, деловитое лицо. Доверять еде и тем более питью от незнакомца, который только что открыто предложил криминальный заработок, было верхом глупости. Отравление — самый малый из рисков.

— Нет, — ответил я сухо, но без вызова. — Спасибо. Не буду.

— Как знаешь. — Пудов не обиделся, лишь пожал плечами и поставил одну стопку обратно в тумбочку. — Не принуждаю. Койка есть в соседней комнатке. Дверь напротив. Можешь отдыхать, пока я дела обстряпываю. Если, конечно, ты окончательно в деле. Решай сейчас.

Он внимательно, без улыбки, посмотрел на меня, ожидая подтверждения. Я коротко кивнул.

— В деле. Если это приведет к Червину.

— Отлично! — Лицо Пудова снова расплылось в быстрой, деловой ухмылке. — Тогда я, пожалуй, схожу, пошепчусь с нужными людьми. Насчет первого боя. Ты тут располагайся как дома.

Он вышел, и я услышал, как ключ дважды повернулся в замке снаружи. Вряд ли чтобы запереть меня — скорее, чтобы обезопасить эту конуру от непрошенных гостей в свое отсутствие.

Я подошел к двери, приложил ухо, прислушался — его быстрые шаги вскоре затихли на лестнице, потом во дворике. Только тогда перевел дух, скинул напряжение с плеч и осмотрелся пристальнее.

Комнатка, которую он указал, оказалась собственной спальней самого Пудова. Тут стояла его кровать, а в углу меня ждала обещанная койка с тонким матрацем, шерстяным одеялом и подушкой без наволочки, будто дожидавшаяся именно меня.

Я не лег. Доверять Пудову настолько, чтобы позволить себе погрузиться в сон под его крышей, было еще рано и глупо. Вместо этого встал в центре маленькой душной комнатушки, расставил ноги на ширину плеч и начал с первой позиции второй главы. Это давно стало ритуалом и способом успокоить нервы.

Так прошел час, потом другой. Время текло вместе с энергией внутри. Я слышал, как скрипят половицы в соседней квартире, как кто-то кашляет за стеной, как где-то далеко на улице тявкает собака. Город, в отличие от деревни, никогда не засыпал по-настоящему.

Когда в единственное запыленное окно пробились первые смутные, серые признаки рассвета, за наружной дверью послышались шаги — неуверенные, спотыкающиеся о ступеньки. Ключ долго, с лязгом, искал замочную скважину, потом с грохотом щелкнул замок.

В квартиру ввалился Пудов. От него сразу потянуло стойким запахом дешевого махорочного табака и еще более дешевого кислого самогона. Но глаза, хоть и покрасневшие, с опухшими веками, блестели лихорадочно и победно.

— Договорились, черт возьми! — объявил он хриплым, сорванным голосом, скидывая на пол помятую куртку. — Через три дня, в субботу. В погребе у «Каменного быка», знаешь такую харчевню на Складочной? А, не важно. Первый бой. Легкая прогулка, Сашок, легкая! Соперник — местный здоровяк, Кувалдой кличут. Все на него ставить будут, а мы сорвем куш!

Он плюхнулся на диван, отчего тот жалобно заскрипел, и удовлетворенно крякнул, запрокинув голову на спинку. Я вышел из комнаты, остановившись в дверном проеме, скрестив руки на груди.

Его развязный энтузиазм и азарт были мне чужды, но сам факт того, что дело сдвинулось с мертвой точки, приносил удовлетворение. Движение лучше застоя.

— Значит, до боя я свободен? — уточнил, перебивая его самодовольное мычание.

— Ага. — Пудов вытер лицо мясистой ладонью, вздохнул. — Готовься морально, отдыхай. Силу копи. Главное — вид сохраняй, как сейчас. Худой и грустный.

— Тогда я уйду. Вернусь завтра к вечеру.

Эти слова подействовали на него как ушат ледяной воды. Он резко приподнялся на локте, и хмель будто на миг испарился из его глаз, уступив место трезвой, цепкой настороженности.

— Уйдешь? Куда это? Ты… ты чего, передумал, что ли? — в его голосе послышалась нотка настоящей паники.

— Нет, — ответил я спокойно, глядя прямо на него, не моргая. — Не передумал. У меня есть свои дела.

— Какие еще дела? — Пудов попытался встать, но его закачало, и он снова тяжело осел на диван, схватившись за голову.

Его лицо выражало смесь растерянной паники и досады. Он явно боялся, что я струшу и сбегу, что его усилия и все надежды на доход вмиг пойдут прахом.

Покачав головой, он полез в карман грязных брюк, нащупал что-то, вытащил помятый кожаный кошелечек на шнурке и швырнул его в мою сторону.

— На, держи. Твоя доля от аванса, который я выбил. Чтоб не сомневался, что все по-взрослому, что я тебя не кидаю.

Я поймал кошелек на лету. Он звякнул серебром. Рубли.

— Спасибо, — сказал без особой теплоты или благодарности. Потом, выдержав паузу, задал вопрос, который вертелся в голове с момента, как меня выгнали из трактира. — А ты можешь сделать мне документы? Нормальные, чтобы страже не стыдно было показать.

Пудов прищурил свои покрасневшие глаза.

— Паспортишко, что ли? Это… можно устроить. Не быстро и недешево, но можно. Но, — он поднял грязный указательный палец, и в его сиплом голосе появилась хитрая, деляческая нотка, — после трех боев. Трех выигранных боев. Тогда и поговорим. Честное слово. Доказать надо, что ты стоишь вложений.

Я кивнул. Его можно было понять. Еще одна веревка, чтобы привязать меня к делу, еще один крючок. Гарантия его интереса и моей лояльности. Услуга за услугу.

— Договорились, — сказал я, разворачиваясь к выходу. — Три боя. После третьего — документы.

Я вышел из города на рассвете, когда главные ворота только отворились. Кошелек Пудова лежал в глубине кармана, и его слабое, металлическое звяканье при каждом шаге напоминало о новой договоренности. Но до тех пор нужно было проверить Вирра, которого я не видел уже, считай, неделю.

Я углубился в лес по старой, полузаросшей просеке, уходя по ней все дальше в чащу, пока шум города не сменился гулом ветра в кронах и щебетом птиц.

Когда густые заросли елей и бурелом скрыли даже бледный намек на дымовые трубы на горизонте, я остановился на небольшой, заболоченной поляне, набрал полную грудь холодного хвойного воздуха и свистнул.

Звук вышел не просто громким. Он был пронзительным и высоким, разрезав утреннюю тишину как тонкое лезвие. Мои легкие, усиленные и прокачанные постоянной циркуляцией Крови Духа, выдали такой ровный, мощный напор, что тут же со всех сторон в воздух поднялись десятки птиц.

Я замер, затаив дыхание, впитывая тишину. Ответа не было. Впрочем, это еще ничего не значило.

Двинулся дальше на север, петляя между мохнатыми елями и кривыми березами, каждые десять-пятнадцать минут останавливаясь и повторяя тот же резкий, зовущий свист.

Прошел час. Меня начало охватывать беспокойство. Могло ли что-то случиться с Вирром? Он был детенышем Зверя, сильным не по годам, но все еще неопытным волчонком. В этом лесу, даже не самом глухом, хватало опасностей и покрупнее — стаи настоящих волков, медведи, да и охотники из деревень.

Я уже собрался сменить район поиска, повернуть к ручью, где мы в последний раз расстались, когда с северо-востока, донесся вой. Негромкий, отрывистый, словно пробный, но до боли знакомый.

Улыбнувшись, пошел на звук. Через несколько минут в густых зарослях папоротника что-то мелькнуло низким, черным силуэтом.

Вирр выскочил на узкую звериную тропинку и замер, увидев меня, уши торчком, хвост опущен. Он вырос. Не сильно в длину, но лапы стали увереннее, толще в кости, грудная клетка раздалась вширь, а в пасти, когда он от волнения зевнул, блеснул уже почти полный комплект острых, как иглы, белых зубов.

Он издал короткий, радостный взлай, больше похожий на сдавленное тявканье, и бросился на меня, сметая на своем пути папоротник.

Я едва устоял на ногах, когда он всей своей массой врезался мне в грудь, передними лапами упершись в живот. Его шершавый, теплый язык заработал как поршень, вылизывая мне все лицо, шею, залезая в уши.

— Да ладно, успокойся, дурак!

Я рассмеялся, пытаясь отодвинуть его мокрую, слюнявую морду, но он тыкался ею в мои ладони, скулил высоко и прерывисто и снова норовил лизнуть в нос.

Мы повалились на мягкий, влажный мох, и я, сдаваясь, почесал его за ухом. В том самом месте, где короткая шерсть была особенно мягкой и тонкой. Он замер моментально, закрыл желтые глаза от блаженства, задрал голову и издал глубокий, урчащий, совсем не волчий звук, больше похожий на мурлыканье огромного кота.

Мы провели так, наверное, минут двадцать: он гонялся за моей движущейся рукой, пытаясь поймать ее зубами, я боролся с ним — осторожно, контролируя силу, чтобы не придавить. А потом просто сидел, прислонившись к сосне, обняв его за мощную, уже не щенячью шею, чувствуя, как теплое, живое, упругое тело часто и ровно дышит рядом.

Одиночество, копившееся в городе в каждом темном углу, за каждым подозрительным взглядом, отступило, растворилось в этом простом, немом контакте, в доверчивой тяжести его тела.

Потом его живот издал громкое, требовательное урчание. И мой, почти синхронно, ответил тихим бурчанием. Я хмыкнул, потер ему холку.

— Пора на дело, а?

Мы встали почти одновременно. Вирр тут же насторожился, его нос задрожал, ноздри расширились, улавливая десятки запахов, которые для меня были лишь лесным воздухом.

Охотиться с ним было иначе, чем одному. Он не просто находил след или чуял добычу — он видел и чувствовал лес по-своему, целостно. Вирр рванул в кусты не оглядываясь, и я побежал следом, не пытаясь его обогнать или вести, а лишь наблюдая, как он работает.

Он почуял зайца в густом мелколесье и выгнал его ко мне — в узкую, как щель, ложбинку между двумя замшелыми валунами. Заяц метнулся было в последнюю секунду в сторону, но я был уже там, куда он побежал.

Не потребовалось ни сверхъестественной силы, ни дикой скорости — только шаг вправо, предвидение его отчаянного прыжка и короткий, сбивающий удар ребром ладони по основанию шеи. Быстро, четко и без лишних мучений.

Мы разделили добычу у мелкого, ледяного ручья. Вирр с жадностью, с хрустом рвал мясо и глотал большие куски. Я ел свою часть медленнее, разжевывая, чувствуя, как свежая, почти живая кровь и теплая плоть отдают телу энергию, которой городская похлебка или каша дать не могли никогда.

В таких простых, буквально звериных радостях, прошел день. Найти место для ночлега оказалось несложно — старое, вывороченное бурей дерево с огромной, изогнутой грудой корней, образующих неглубокую, но надежную полупещеру, завешанную плауном.

Мы залезли внутрь. Было тесно, пахло сырой землей, гнилой древесиной и чем-то грибным. Вирр сразу устроился у меня в ногах, свернувшись плотным, теплым калачиком, положив морду на лапы.

Я лежал на спине, глядя в почти осязаемой темноте на причудливое переплетение черных корней над головой, похожих на вены великана. Все это до боли, до спазма в горле напоминало Берлогу.

Уроки Звездного всплывали не конкретными словами, а общим ощущением — суровым, требовательным, без поблажек, но почему-то наполненным странной, невысказанной заботой. Я потянулся в темноте, нащупал теплый, пульсирующий бок Вирра, положил на него ладонь.

Его ровное, глубокое дыхание было теперь единственным звуком во вселенной. Завтра нужно будет возвращаться в город, к бою, к Пудову, к опасным поискам Червина.

Но здесь, сейчас, с волчьим дыханием под ладонью и его доверием, отданным без слов, я был не один. И этого в эту длинную, темную ночь хватало.

***

Вернулся в город в полдень, когда затора у ворот не было, — всего пара пустых телег, возвращавшихся с рынка, да несколько пеших торговцев с корзинами. Стражник, тот же угрюмый, широкоплечий детина, что и в прошлый раз, стоял, прислонившись к притолоке, и бездумно протянул руку, даже не глядя.

Я отсчитал пятьдесят копеек, и монеты звякнули в его мозолистой грязной ладони. Он сгреб их, кивнул, не меняя выражения лица, и отмахнулся, пропуская меня внутрь.

На улицах было оживленно, как всегда в это время дня. Пахло жареным луком с ближайших жаровен, свежим конским навозом и сладковатым дымком из пекарни.

Не смог отказать себе в маленькой, глупой слабости: купил у уличного торговца, кричавшего «Сахарные петушки!», леденец на палочке — мутно-желтый, с белыми разводами внутри. Сосал его, медленно бродя по уже знакомым улочкам Нижней Слободы, и незнакомая, приторная сладость расплывалась по языку. Деньги в кармане давали призрачное, но ощутимое чувство какой-то временной опоры.

Я не планировал маршрута. Просто шел, куда глядели глаза, отдаваясь течению толпы, и в итоге свернул на более широкую, оживленную улицу, вымощенную неровным булыжником.

И в конце улицы, за высоким, узорчатым кованым забором с острыми навершиями, увидел большое мрачное здание из темно-серого кирпича, с остроконечной черепичной крышей и узкими, стрельчатыми окнами.

На массивных чугунных створках ворот, да и на самом фасаде за забором повторялся все тот же знакомый, бросающийся в глаза символ — вставший на дыбы медведь. Но главное поместье Топтыгиных было где-то в другом, парадном районе, а это…

Я прищурился, пригляделся к аккуратной вывеске над аркой ворот, выкованной из черного металла: «Городская Академия. Основана и содержится кланом Топтыгиных».

Вот она. Место, где учились Ваня, Федя и Фая. Меня кольнуло что-то острое и чуждое — не зависть, а скорее любопытство. Каково это — ходить сюда каждый день? Учиться не украдкой, подсматривая через щель в заборе или слушая краем уха, а сидеть в чистых, светлых классах, где тебе все подробно объяснят, покажут?

Я уже собрался развернуться и уйти — незачем светиться тут лишний раз, даже в толпе, — но ноги словно приросли к месту. Стоял я далеко от ворот, в глубокой тени выступающего эркера соседнего каменного дома. Выглядел, благодаря седине и резким чертам, совершенно не похоже на себя старого. И главное — для всего этого города, кроме, возможно, одной-единственной Фаи, я был мертв.

Шанс, что меня случайно узнают в этой сутолоке, был призрачным, почти нулевым. Так что остался на месте, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню стены, и просто наблюдал, сложив руки на груди.

Примерно через полчаса массивные ворота академии открылись изнутри. На улицу начали высыпать ученики. Мальчишки и девчонки, парни и девушки примерно от тринадцати до, наверное, двадцати лет.

Они были одеты в одинаковые форменные темно-красные мундирчики с медными пуговицами и кантами, выглядевшие очень опрятно и дорого. Они смеялись, кричали друг другу что-то, сбивались в кучки, обсуждая уроки.

У некоторых за спиной висели узкие, продолговатые футляры из темной кожи, похожие на чехлы для странных музыкальных инструментов или для какого-то специализированного инвентаря. Я следил за их лицами, за походкой, за тем, как они держались.

Некоторые шли уверенной, почти развязной походкой, с высоко поднятой головой, другие — скромнее, понурившись, но все равно в этой форме. Уровни различались сильно — от нулевого (насколько я помнил, здесь учили еще и наукам, так что навык Сбора был необязателен), до мощных, плотных Духовных Вен. Но главное — у них здесь был шанс.

Тут я увидел ее. Фая вышла из ворот не одна, а в небольшой компании: два парня ее возраста, стройных, с серьезными лицами, и еще одна девушка с темными, заплетенными в тугую косу волосами. Они о чем-то оживленно говорили, перебивая друг друга.

Один из парней что-то показал жестами, изображая, видимо, какой-то прием, и Фая рассмеялась — коротко, звонко, совсем не так, как в деревне. Улыбалась, кивала, ее лицо было оживленным, заинтересованным.

Она не выглядела потерянной, несчастной или подавленной. Наоборот. Она выглядела… на своем месте. Похоже, опасения по поводу учебы в городе, из-за которых на празднике она была похожа на человека, приговоренного к погребению заживо, не оправдались.

Во мне что-то дрогнуло, сжалось, а потом разжалось с тихим, внутренним вздохом. Неожиданное, почти неловкое тепло растеклось под ребрами.

Видя ее такой — не сломленной внезапным переездом, не затравленной в чужом месте, а нормальной, улыбающейся, нашедшей, возможно, тех, кто понимал ее мир, — я почувствовал облегчение. Искреннюю, простую радость за нее.

Значит, не зря она тогда рисковала всем, показывая свой уровень Вен и потом отвесив оплеуху Феде на деревенском празднике. Значит, этот путь, хоть и начатый не по ее воле, все-таки мог вести к чему-то, кроме тоски по дому и страха.

Я стоял в глубокой тени, с липким, почти до конца растаявшим у меня в пальцах леденцом, и смотрел, как она, все еще что-то оживленно говоря и улыбаясь, повернула с друзьями за угол и скрылась из виду.

А спустя два дня Пудов повел меня на первый бой.