Плаха

Глава 1. Белые стены Мирацеля.

В личных покоях верховного советника пахло выдержанным вином, дорогим пергаментом и едва уловимо - солью, которую приносил ночной бриз со стороны залива.

Бриар Валорис сидел в глубоком кресле у высокого арочного окна, за которым в лунном свете раскинулся Мирацель. Столица Элирии казалась сотворенной из застывшего молока и золота: беломраморные башни взмывали к звездам, висячие сады падали к воде изумрудными каскадами, а внизу, в гавани, мирно покачивались сотни торговых кораблей. Страна процветала. Тридцать лет король Леодан Аверли правил этими землями, и все тридцать лет Бриар стоял за его правым плечом, оставаясь невидимым архитектором этого величия.

Именно семья Аверли, согласно легендам, обладала редчайшем даром предков. По легенде однажды на берега Элирии вышли двое, мужчина и женщина. Они окинули взглядом селение живших там людей, и подарили им прекрасные цветы, сады и плоды. Двое неизвестных тогда, магией нашли места рождения мрамора и золота, научили людей возводить каменные стены и строить корабли. Их короновали сами жители, тогда еще, безымянный страны. Говорят, что даже океан слушал их песни и преподносил им свои дары. С тех пор прошло много тысяч лет, и их потомки по сей день правят страной.

Бриар же был их потомком, по тем же легандам, лишь косвенно, но возможно был бы лучшем правителем. Но оставался всего лишь ближайшем советником и другом короля. Леодан был слишком беззаботным, расстрачивался на пиры, балы и турниры. Редко ходил в море и избегал даже упоминания войны, не смотря на то, что совсем рядом, на суровых скалах стоял Стальной Кангар.

Тук. Тук. Тук.

Сухой, методичный звук разрывал тишину комнаты. Указательный палец правой руки Бриара медленно и ритмично постукивал по золотому набалдашнику трости, выполненному в виде застывшего лика обезьяны. Старая рана давала о себе знать - правая нога, на которую советник тяжело хромал всю сознательную жизнь, сегодня ныла к перемене погоды. Ну, или к перемене судьбы.

Лунный свет отражался от белых стен Мирацеля. Висячие сады замка спали. Океан тихо пел штилем. Бриар не смотрел на город. Его цепкие, серо-синие глаза были прикованы к лежащему на столе пергаменту. строки написанные спешным почерком, крутились в голове не давая сомкнуть глаз. Советник медленно поднялся, перенося вес тела на здоровую ногу, и оперся на трость. Лицо его оставалось невозмутимым и обманчиво спокойным. Он медленно поднял записку со стола и подошел к камину. Последний раз перечитав, уже выученные строки, он кинул пергамент в огонь и смотрел, как языки пламени пожирают его.

Солнце поднималось над Элирией медленно, словно нерешительный художник, касающися холста первыми мазками чистейшего золота. Небо над заливом Мирацеля меняло платья - от глубокого, бархотного индиго, расшиого бриллиантами-звездами к нежно-сиреневому, пока наконец не вспыхнуло розовым глянцем на кромках редких облаков.

В этот утренний час столица казалась чем-то невозможным, будто была сотворена из морсой пены и зстывшего света. Беломраморные башни королевского замка первыми ловили солнечные лучи, отражая их глянцевыми шпилями, а висячие сады Элирии, еще умытые прохладной ночной росой, дышали ароматом распускающихся роз и дикого жасмина. Океан у подножия скал был необычайно спокоен. Маленькие, ленивые волны с тихим шелестом набегали на прибрежные камни, оставляя на них свои мокрые следы, которые таяли под теплеющим весенним солнцем.

Мирацель просыпался беззвучно. В утренней дымке портовые улочки и аристократичесие кварталы казались единым величественным памятником вековому покою. Воздух был настолько чистым и прозрачным, что на горизонте, там где небосвод сливался с водной гладью, тонкая линия океана казалась натянутой серебрянной струной, готовой отозваться не первое прикосновение ветра. Это был идеальный рассвет золотого века Элирии - безмтежный и величественный.

На залитю утренним светом террасу богатого осбняка вышла девушка, укутывая плечи в расшитую шаль. Она шагнула из проема золотистой арки, и ее безмятежная, легкая улыбка мгновенно дала понять: она - истенное дитя Золотого века Элирии, не знающее страха или боли.

Девушка обладала утонченной, хрупкой красотой, которая идеально гармонировала с благородным мрамором мирацеля. Весенний бриз подхватил подол ее просторного платья из чистого шелка цвета морсокой волны, на ней не было грузных вычурных украшений - лишь простой кожанный шнурок на шее, на котором одиноко висело материнское кольцо. Иссиня-черные волосы были небрежно заколоты серебрянной шпилькой и только несколько непослушных прядей мягко спадали на аристократически бледное лицо.

Она подошла к перилам террасы, держа спину безупречно прямо - сказывались годы строго вспитания. Положив тонкие, изящные ладони на теплые от солнца перила она зажмурилась и сделала глубокий вдох, наполняя легкие ароматами цветущего жасмина и близкого океана. Глядя на бескрайний океан в ее голове сама собой всплыла старинная баллада о морских странствиях. Но слабый звон колокольчика прервал ее напев, оповещая что пора пройти к завтраку.

Солнечные лучи ласково заливали малую столовою, отражаясь от хрустальных графинов и белоснежной фарфоровой посуды. Завтрак в доме Валорис всегда проходил в уединенной и спокойной обстановке. Девушка сидела на стуле с высокой резной спинкой, сложив руки на коленях.

Напротив нее, во главе стола, расположился Бриар. Мужчина выглядел умиротворенным и собранным, его черные, с проседью, волосы были безупречно уложены, а в глазах читалась привычная отеческая мягкость.

— Найрида, милая, ты сегодня рано встала — мягко произнес Бриар, его вкрадчивый, низкий голос звучал удивительно тепло. — Я слышал как ты напевала на террасе. Было похоже на древнюю балладу о мореходах.

— Да, отец, — Найдира улыбнулась, и ее синие глаза радостно блестнули. Она потянулась к вазе с фруктами, — Погода сегодня настолькая чудесная, что мне захотелось спеть. Кажется шторма в наших краях не будет еще очень долго. Как твое самочувствие, папа? Нога не беспокоит?

Бриар едва заметно улыбнулся, поправив на указательном пальце массивный перстень с дравитом.

— Старые раны ноют лишь к смене ветров, дитя. Но сегодня Элирия спокойна как никогда. Король Леодан вчера тепло вспоминал о тебе на вечернем приеме. Он восхищен твоими успехами в музыке и считает, что ты настоящее украшение нашего двора.

Найрида слегка смутилась, на ее щеках выступил нежный румянец, но она удержала благородную сдержанность, которой ее учили с младенчества.

— Его Величество слишком добр ко мне. Я лишь пою то, что поет мое сердце. Мне чужды придворные комплименты, но приятно знать, что моя музыка радует верного друга моего дорогого отца.

— Музыка - это великая сила, дочка, — вкрадчиво добавил Бриар, неторопливо делая глоток горчего кофе. Его указательный палец правой руки слегка дернулся, в привычном жесте. — Твой голос способен утихомирить любые бури. И поверь, для тебя в этом мире уготована самая прекрасная и чистая судьба. Тебе не нужно забивать голову заботами королевства. Предоставь это мужчинам. Твое дело - цвести и украшать наш дом, а в будущем дом своего благородного супруга.

— Спасибо, отец. — девушка смущённо опустилась глаза, ковыряя вилкой печеное яйцо.

— Я принес тебе вот это, — Бриар протянул дочери книгу, толстую, но довольно небольшую, — это легенды Элирии. Ты конечно знаешь их, но в этой книге есть то, о чем ты прочтёшь впервые.

— Спасибо, я обязательно прочту её, отец.

Найрида беззаботно продолжила завтрак, делясь своими планами на прогулку, Бриар слушал, ласково кивая в ответ, в то время как его рука медленно опустилась на наболдашник трости. Закончив завтрак отец отбыл в замок, а дочь захватив книгу, направилась на терассу.

Легенда, которую девушка любила больше всего и знала наизусть с самого детства, была записана на первых страницах пожелтевшей от времени книги, подаренной ей отцом. На кожаном переплёте ещё угадывалось тиснение, а внутри, среди рукописных строк, таилась история о тех, с кого начался их мир.

«В те незапамятные времена, когда океан был безымянным, а суша представляла собой лишь серые, бесплодные скалы и унылые каменистые пустоши, на берег ступили двое — Мужчина и Женщина. У них не было корон, армий или титулов, но в их жилах текла первозданная, чистая магия, способная менять плоть самой земли. Местные племена жили в нищете, укрываясь в тёмных пещерах и питаясь сухими кореньями, не зная, какое богатство скрывают их горы.

Тогда Мужчина закрыл глаза и припал ухом к голой скале. Он сотворил заклинание глубин, и его магия ушла глубоко под землю, подобно невидимым зрячим корням. Он долго слушал гул недр, пока наконец не улыбнулся и не указал людям на самые мрачные, неприступные утёсы.

— Копайте здесь, — велел он. — Там, во тьме, спит вечный камень, чистый и белый, как облака над заливом. А чуть глубже земля согрела для вас застывшие слёзы солнца — золото, которое никогда не заржавеет.

Мужчина обучил людей искусству ломать скалы, доставать на свет ослепительный мрамор и возводить из него первые стены, способные выдержать любой натиск. Он показал, как плавить золото в горнах и ковать из него утончённую посуду и украшения, превращая грубый труд в высокое искусство. Там, где его заклинание коснулось земли, вырос сияющий город Мирацель.

Пока Мужчина даровал стране её прочный каменный скелет, Женщина подарила ей живую душу. Она вышла на бесплодные террасы скал, раскинула руки и запела. Её голос был наполнен теплом и весенним дождём. С первыми звуками её магии мёртвый серый камень начал трескаться, и из расщелин потянулись упрямые зелёные ростки.

Женщина обучила людей возделыванию плодоовощной продукции. Она показала, как ухаживать за землёй, как заставить капризную лозу давать сладкий виноград, а тяжёлые деревья — наливаться сочными, ароматными фруктами. Под её пальцами родились знаменитые висячие сады Элирии, которые каскадами падали к морю, превращая суровые берега в цветущий рай. Она вдохнула жизнь в каждую долину, наполнив амбары жителей зерном, а их сады — благоуханием белых роз и спелых плодов.

Жители попросили их стать правителями, направлять и поддерживать новорожденное государство, прозвали их своими Солнцем и Луной, своими Богами. Маги согласись, и как только их дитя был готов Первые Боги ушли обратно к океану. На прощание они предупредили людей.

— Мы дали вам стены, чтобы защитить ваш покой. Мы дали вам сады и плоды, чтобы вы не знали голода. Но помните: земля процветает лишь до тех пор, пока на ней царят созидание и мир. Если жадность и ложь проникнут за эти белокаменные стены, океан вернёт себе всё, что мы у него забрали.»

Найрида бережно закрыла книгу, погладив старинный кожаный переплёт. Подарок отца был для неё самым ценным сокровищем. Сидя в своих залитых солнцем покоях, среди аромата лаванды, она искренне верила, что заветы Первых Богов нерушимы, а Элирия навсегда останется страной вечного лета. Ее сердце и душа пели, и она пела вместе с ними.

Там, где пена морская целует гранит, Где земля в нищете много лет уже спит, На пустынный и дикий, слепой берег скал Шагнули пара, кого мир не знал. Он припал ухом к камню, во тьму заглянул, И сквозь мёртвые горы услышал их гул.

Поднимались из бездны, белы как туман, Стены светлого града на зависть штормам. Зацветала лоза, наливался рассвет, Первый Бог и Богиня оставили след. Белый мрамор и золото, шёпот садов — Это край Элирии, край наших снов.

Он ударил в скалу — и проснулся металл, Золотыми слезами в горнилах вскипал. Ну а Женщина руки раскинула ввысь, И от песни её мёртвые камни зажглись. Обучала лозу сочным плодом налиться, И висячим садам над прибоем завиться.

Поднимались из бездны, белы как туман, Стены светлого града на зависть штормам. Зацветала лоза, наливался рассвет, Первый Бог и Богиня оставили след. Белый мрамор и золото, шёпот садов — Это край Элирии, край наших снов.

Но оставили Маги суровый завет: «Там, где ложь и гордыня затмят чистый свет, Где прольётся на мрамор безвинная кровь — Океан заберёт все дары свои вновь. И замолкнут сады, и осыплется прах…»

Так записано старым пером в письменах. Ушли Маги в пучину, растаял их след… Спи спокойно, Элирия, тысячи лет. Спи спокойно, Элирия…

Глава 2. В тени роз.

Королевские сады Мирацеля в этот полуденный час дышали истомой и абсолютным, ленивым покоем. Раскинувшись на пологих террасах за западным крылом замка, этот цветущий лабиринт спускался к самым скалам, у подножия которых едва слышно вздыхал лазурный океан.

Воздух здесь был настолько густым от ароматов, что казался осязаемым. В нём причудливо переплетались прохладная, пропитанная солью свежесть морского бриза и сладкий, почти дурманящий шлейф цветущего дикого жасмина. Но полноправными хозяйками этого места оставались элирийские белые розы — гордость правящей династии Аверли. Их крупные, умытые утренней росой бутоны тяжелыми гроздьями оплетали высокие ажурные перголы, создавая прохладные тенистые туннели. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружево лепестков и листьев, ложились на дорожки причудливыми золотыми пятнами.

Сами дорожки, выложенные мелкой, безупречно выбеленной галькой, петляли между аккуратно подстриженными изгородями из изумрудного самшита. Галька тихо и размеренно шуршала под ногами редких прогуливающихся аристократов.

Всё здесь было подчинено идее вечного, нерушимого золотого века. Но чем дальше аллеи уходили от замка, тем тише становился плеск фонтанов, и тем гуще разрастались кусты терновника у старой крепостной стены.

Принц Калеб Аверли появился на аллее розария в самый разгар полуденного зноя. Это был высокий, коренастый молодой человек, чья широкая фигура и уверенная осанка выдавали в нём будущего правителя и истинную опору элирийского престола. В его облике гармонично сочетались несочетаемые черты: густые, непослушные волосы цвета спелой пшеницы, мягко переливавшиеся на солнце золотом, и глаза, чёрные, как смоль. Этот глубокий, тёмный взгляд всегда выделял Калеба среди изнеженной знати; в нём читались упрямство, твёрдый характер и нежелание подчиняться чужой воле.

Он медленно плыл между пышными кустами белых роз. Принц шёл неторопливо, со сдержанным достоинством, на ходу обсуждая государственные дела с одним из своих приближённых слуг. Седовласый слуга семенил чуть позади, преданно заглядывая в лицо наследнику и тихо перешёптываясь с ним, пока Калеб рассеянно кивал в ответ.

Калеб остановился в тени высокого дерева, слушая речь пожилого мужчины. Но в какой-то момент его взгляд задержался где-то в дали. Его спутник осекся, замолчав и попытавшись проследить за взглядом молодого государя. Но это оказалось безуспешной попыткой, глаза принца устремились вглубь разросшихся кустов гортензий и плакучих ив.

— Сходи-ка, попроси подать чай в сад, там есть беседка. — не отводя взгляд от, казалось бы, обычных кустов, попросил принц. Слуга склонил голову и засеменил по дорожке обратно к замку.

На самом же деле взгляд Калеба коснулся хрупкой девушки, которая уединённо устроилась в ажурной беломраморной беседке, спрятанной в самой гуще королевских садов. Исла задремала. Её голова мягко склонилась набок, а тонкие пальцы всё ещё сжимали раскрытую книгу, лежащую на коленях. В полумраке беседки, защищённая от палящего солнца зеленью, она казалась ожившей мраморной статуей — нежной, чистой и бесконечно далёкой от грязного мира дворцовых заговоров. Молодой человек бесшумно зашагал по выбеленной гальке в сторону беседки, стремясь как можно скорее оказаться рядом с ней.

Калеб ступал по выбеленной гальке так тихо, словно боялся спугнуть редкую морскую птицу. Шагнув под прохладную сень беседки, он опустился на одно колено прямо перед лавкой, где дремала Исла. Тень от плакучих ив мягко ложилась на её бледное лицо. Калеб протянул руку и аккуратно, едва касаясь, убрал выбившийся каштановый локон с её лба.

Исла вздрогнула и медленно открыла глаза. Пару секунд в её взгляде блуждала сонная дымка, но едва она увидела пшеничные волосы и бездонные чёрные глаза, её лицо озарила робкая, сияющая улыбка. Книга едва не выскользнула из её рук, но Калеб вовремя перехватил её, отложив в сторону, и крепко сжал тонкие пальцы девушки в своих широких ладонях.

— Мой принц, — тихо выдохнула Исла, её голос был похож на шелест листвы.

— Мне больше

нравится, когда Вы зовете меня мужем. — он мягко улыбнулся, и прижал её руки к своим губам, оставляя на них нежный поцелуй.

Исла грустно улыбнулась и мягко коснулась его щеки. Она была дочерью мелкого советника и слишком хорошо знала, как устроен двор. Для короля она была лишь досадной помехой на шахматной доске, где для будущего короля готовили более высокородную королеву.

—Король никогда не примет меня, надо было сказать ему. — девушка убрала руки и встала, — брак без благословения родителей...

Она не успела договорить, Калеб встал прямо пепед ней, прижав ее голову к своей груди. Его сердце билось спокойно, размеренно. Тогда как её собственное, заходилось в волнении и тревоги.

— Отец говорил мне о браке с дочерью его главного советника, но я сказал, что выберу жену сам. Не уступающую ни на шаг в благородстве и чести. Он уступил моему слову. Сегодня я представлю тебя, как свою жену при дворе.

Сердце Ислы наконец успокоилось, впервые за последние пол года, как они тайно поженились. Тайное венчание Калеба и Ислы произошло глубокой ночью, когда весь Мирацель погрузился в безмятежный сон, а белокаменные башни замка казались призраками в серебряном свете луны.

Они выбрали старую, полузаброшенную часовню Морского Покровителя, примостившуюся на самом краю скалистого мыса, куда почти не доходил свет из окон королевского дворца. Стены этого святилища, сложенные из грубого камня, веками впитывали соль и крики буревестников. Океан за тонкими узорчатыми окнами неистовствовал, разбивая тяжелые волны о подножие утеса, словно пытаясь заглушить шаги двух влюбленных, решившихся пойти против воли короны.

Внутри часовни не было ни пышных придворных ковров, ни сотен факелов, ни напыщенных министров. Единственным свидетелем их союза согласился стать старый слепой священник, который давно не покидал стен этой обители и которому не было дела до политических интересов.

И вот теперь, спустя шесть тревожных месяцев они наконец могли перестать прятать свои чувства.

— Исла Рей, — заглянул ей в глаза Калеб, опускаясь на одно колено — согласны ли Вы, вновь дать брачную клятву, но теперь на глазах у всей Элирии? — мужчина достал из кармана брюк золотое, украшенное зеленым камнем, кольцо.

— Согласна. — Исла произнесла это слово тихо, словно боясь спугнуть свое счастье. Девушка, трясущемися руками обхватила лицо Калеба, и поцеловала.

Тем же вечером огромный тронный зал замка Мирацеля ломился от вельмож, министров, советников и гвардейцев. Король Леодан, воодушевленный словами сына о браке, приказал собрать всех напраздничный ужин в честь помолвки Принца Калеба. Закатные лучи солнца, пробиваясь сквозь витражи огромных арочных окон, дробились в хрустальных кувшинах и бокалах, падая на паркет.

Король Леодан Аверли восседал на высоком золочёном троне. Справа от него, опираясь на тяжёлую трость из тёмного дерева, неподвижно стоял верховный советник Бриар Валорис. Его указательный палец правой руки привычно, ритмично постукивал по золотому набалдашнику в виде обезьяны. Советник прибывал в благодушном настроении, уверенный в своей очередной победе. Он был уверенным в том, что принц наконец сдался и согласился на брак с его дочерью.

В его планах Найрида, сама того не знавшая, должна была выйти замуж и стать королевой. Бриар смотрел на дочь, на ее лице сияла улыбка, она перешептывалась с какой-то девушкой, они изредка бросали взгляды то на одного, то на другого гвардейца.

«Сегодня, наконец-то, моя певчая птичка» — улыбался сам себе мужчина.

Тяжёлые дубовые двери зала распахнулись с гулким стуком. Вместо привычного чинного шага, принц Калеб вошёл в зал стремительно, ведя за руку женщину. В зале мгновенно воцарилась удушающая, мёртвая тишина. Шепотки оборвались. Сотни глаз устремились на спутницу наследника.

Исла была бледна, но держалась с поразительным для её простого происхождения достоинством. На ней было закрытое платье из скромного белого шёлка, а в каштановые волосы, вопреки придворной моде, не были вплетены драгоценности — лишь скромная сер

ебряная шпилька. Но не её наряд заставил придворных ахнуть. На её тонком пальце ярко поблёскивало золотое кольцо с зеленым камнем.

Калеб шёл уверенно, его коренастая фигура источала непоколебимую силу, а пшеничные волосы казались золотым венцом в лучах полуденного солнца. Он подвёл Ислу к самому подножию трона и поклонился отцу. Его глаза, чёрные как смоль, горели дерзким, победоносным огнём.

— Ваше Величество. Отец, — голос Калеба раскатился под сводами зала, плотный и непоколебимый. — Перед лицом моего короля и двора Элирии я объявляю свою волю. Это Исла, дочь советника младшего круга. И она — моя единственная избранница и будущая королева Элирии.

Король, не изменившись в лице, и ничего не сказав, встал и больше не сдвинулся с места. Палец Бриара Валориса набалдашника трости больше не касался. Он замер, медленно переводя взгляд на свою дочь. Найрида улыбалась, она смотрела на принца и его невесту и улыбалась...

По залу пробежалась волна шепотков. Бриар натянул улыбку на лицо, опираясь на трость, вышел чуть вперед и выскинув свободную руку вверх произнес на весь зал:

— Поздравим же, будущих Солнце и Луну Элирии! — толпа, расслабившись, воспела поздравлениями и восклицами радости.

Король наконец-то подошел к сыну и его избраннице, он протянул руку Калебу, их рукопожатие сначала показался всем немного неловким, но следующее крепкое отцовское объятие вновь позволило всем сидящим сделать выдох облегчения. Обняв сына, Леодан протяул руку Исле, она же протянула руку ему в ответ, ожидая еще одного рукопожатия, но Его Величество, склонил голову и мягко коснулся губами руки невесты своего сына, выказывая свое благословение.

— Найрида, соловушка, спой для нас — от неожиданного обращения короля Найрида вздрогнула, но быстро собралась и кивнула ему.

Шёпот в зале мгновенно затих, стоило Найриде изящно подняться из-за стола. Её платье из тончайшего элирийского шёлка цвета морской волны мягко заструилось по мраморным плитам, когда она лёгкой, бесшумной походкой направилась к возвышению, где расположились придворные музыканты. В её движениях не было ни капли той надменной фальши, которую ожидали увидеть уязвлённые придворные вельможи. Она шла дарить радость.

Подойдя к лютнисту и флейтисту, Найрида мягко наклонилась к ним. Её иссиня-чёрные волосы скользнули по плечу, а на шее качнулся серебряный фамильный перстень на шнурке. Она чуть слышно, заговорщически прошептала музыкантам название старинной баллады о любви и напела им начальный мотив, задавая нужный, нежный тембр. Пожилой лютнист понимающе кивнул, его пальцы коснулись серебряных струн, и под сводами зала поплыла тихая, хрустальная мелодия.

Найрида развернулась к гостям и замерла в самом центре зала, залитая тёплым светом факелов. Она держала спину безупречно прямо. Её глубокие, синие глаза с искренним теплом устремились на принца Калеба и его трепетную невесту Ислу. Найрида мягко вздохнула и запела.

«Я выстелю дно изумрудным мхом, жемчуг отдам к ногам, Мы станем единым большим крылом назло штормовым ветрам. Пусть суша грозит нам своей войной и рушатся замки скал — Я буду навеки твоей волной, чтоб ты меня обнимал

И пели влюбленным морские птенцы над белой лихой волной

И море вписало их чистый роман в страницы своих стихов ».

Вся Элирия в этот миг замерла, пленённая искусством дочери советника. Но пока Найрида выводила финальные, самые чистые ноты баллады, держа на себе внимание сотен гостей, в тени королевского стола её отец, Бриар Валорис, судорожно сжимал голову обезьяны.

Глава 3. Сороконожка

В кабинете верховного советника пахло гарью, застоявшимся воском и грозой, которая собиралась над океаном. За окном белокаменный Мирацель всё ещё сиял под весенним солнцем, а в королевских садах слуги уже вовсю монтировали праздничные шатры для будущей свадьбы принца Калеба и Ислы. Весь замок радовался. Даже Найрида, его чистая, наивная Найрида, у себя в покоях напевала весёлую свадебную песню, искренне желая счастья молодым.

Каждый её аккорд отзывался в груди Бриара тупой, удушающей болью.

Тук. Тук. Тук.

Звук набалдашника трости о мраморный пол был быстрым, рваным, неритмичным. Правая, изувеченная нога советника горела огнём, но он не садился в кресло. Он мерил комнату шагами, тяжело налегая на дерево, и костяшки его пальцев побелели от напряжения.

Тридцать лет. Тридцать лет безупречной, верной службы короне. Тридцать лет он выстраивал фундамент, на котором его дочь должна была взойти на престол Элирии. Всё было просчитано до мелочей. И этот карточный домик разрушил один упрямый мальчишка, решивший поиграть в истинную любовь. Король Леодан благословил этот союз, растоптав тридцатилетнюю дружбу ради каприза сына. Наследником престола теперь станет дитя «второсортного» рода, а Найрида навсегда останется на задворках истории, как дочь стареющего калеки-советника.

Уязвлённое эго Бриара требовало справедливости. Но внутри него впервые за долгие годы зашевелился не холодный расчёт, а слепая, тёмная паника. Он понимал: если свадьба состоится, его влияние растает, как морская пена. Пустив Ислу к трону, они потеряют всё.

В его голове созрел страшный, отчаянный шаг. Ислы не должно стать. Всё должно было выглядеть как нелепая, трагическая случайность до того, как священники скрепят нелепый брак. Бриар Валорис уходил в ночь, уверенный, что спасает будущее своей дочери.

— Вы сами выбрали этот путь, Ваше Высочество, — хрипло прошептал Бриар в пустоту душного кабинета.

В то же время Найрида сидела у окна на невысокой оттоманке, поджав под себя ноги. На её коленях покоилась изящная элирийская лютня. Её нежные пальцы мягко перебирали серебряные струны, извлекая легкую, струящуюся мелодию. Девушка улыбалась своим мыслям. Синие, как бездонный океан, глаза светились неподдельной, искренней радостью. Буквально час назад весь замок облетела весть: принц Калеб выбрал себе в жёны Ислу.

Придворные дамы в коридорах замка уже успели обменяться колкими, ядовитыми шепотками о «недостойном выборе» и «выскочке из младшего круга», но Найрида этой грязной изнанки просто не замечала. Для её чистой, неискушённой души эта новость была похожа на сказку, ожившую прямо среди строгих мраморных стен Мирацеля.

— Настоящая любовь... — тихо, словно пробуя слово на вкус, прошептала Найрида. Она подняла взгляд к потолку, мечтательно прикусив губу. — Пойти против воли двора, против всех правил, просто ради того, чтобы быть вместе. Как это прекрасно.

Ей было девятнадцать, и её сердце, спрятанное в тихой гавани отцовской заботы, отчаянно и наивно верило в чудеса. Она не грезила о коронах, не понимала ценности престолов. Найрида мечтала, что однажды и в её жизни появится человек, который посмотрит на неё так же, как Калеб смотрел на Ислу — как на весь свой мир. Человек, с которым можно будет разделять вечерние песни и не бояться никаких штормов.

Дверь тихо скрипнула. Найрида встрепенулась, отложила лютню и мгновенно поднялась. На её лице расцвела самая тёплая, любящая улыбка, на которую была способна её душа. В комнату вошёл Бриар. Он тяжело опирался на свою трость из тёмного дерева, и его указательный палец правой руки ритмично отстукивал по золотому набалдашнику свой привычный такт. Тук. Тук. Тук. Старик выглядел уставшим, его серые глаза стервятника казались тусклыми, а лицо — бледным.

— Отец! — Найрида подбежала к нему, легко и бесшумно скользя по паркету. Её манеры были безупречны, но сейчас в них не было аристократической чопорности — только чистая дочерняя нежность.

Она бережно подхватила Бриара под левую, здоровую руку, помогая ему дойти до кресла. Усадив его, Найрида устроилась на полу у его ног. Она ласково положила свои мягкие ладони на его сухую, покрытую венами кисть, стараясь согреть её.

— Ты выглядишь таким переутомлённым, родной. Опять эти бесконечные государственные отчёты? Ты слишком много работаешь ради Элирии, — в её голосе звучало столько искренней, неподдельной заботы, что у любого другого человека сжалось бы сердце. Найрида боготворила отца. Он был для неё оплотом безопасности, самым мудрым и добрым человеком на суше и в море, который годами оберегал её от любых невзгод.

Бриар заставил себя мягко улыбнуться, хотя внутри него в этот момент шевелились сотни отравленных лапок.

— Дела короны никогда не ждут, дитя моё, — вкрадчиво ответил он, погладив её по иссиня-чёрным волосам. — Но твоя музыка всегда возвращает мне силы. О чём ты пела?

— О принце и Исле! — Найрида восторженно сложила ладони у груди, её глаза сияли. — Отец, разве это не чудо? Принц Калеб оказался таким смелым. Он выбрал любовь, а не расчёт. Король Леодан проявил такую мудрость, позволив им быть вместе! Я так рада за них. Это ведь значит, что настоящая, чистая любовь сильнее любых законов и дворцовых интриг, правда?

Она заглянула ему прямо в глаза — снизу вверх, с абсолютным, безграничным доверием ребёнка, который уверен, что отец разделит её светлую радость.

Бриар на мгновение замер. Его палец судорожно сжал золотую обезьяну на трости. Ему казалось, что слова дочери бьют его наотмашь. Она радовалась краху его величайшего плана. Она верила в глупые сказки о любви, пока он готовился пролить кровь, чтобы купить ей корону.

— Да, Найрида... — тихо, с трудом сдерживая ледяную дрожь в голосе, произнёс Бриар, продолжая гладить её по голове. — Любовь — это великая сила. И я сделаю всё, чтобы у тебя была самая лучшая, самая величественная судьба в этом мире. Ты заслуживаешь всего золота Элирии.

— Мне не нужно золото, папа, — Найрида нежно прижалась щекой к его колену, прикрыв глаза. — Мне нужно только, чтобы ты был здоров. И чтобы когда-нибудь меня полюбили так же сильно, как принц любит свою Ислу.

Она тихо замурлыкала под нос свадебную балладу, согревая руки отца своим теплом. Найрида была абсолютно счастлива в своей невинности.

Дверь девичьих покоев тихо закрылась, отсекая Бриара от залитой закатным солнцем комнаты, звуков лютни и беззаботного смеха дочери. Маска любящего отца, которую он так тщательно удерживал, мгновенно сползла с его лица, обнажив искажённую гримасу ярости и непонимания.

Бриар закипал. Мысли метались в его голове, точно растревоженный рой ядовитых ос. «Любовь! Она радуется этой жалкой девчонке! Радуется краху всего нашего рода!» — внутренний голос советника сорвался на бешеный беззвучный крик. Его уязвлённое эго горело огнём, а тридцатилетний чертёж безупречной власти прямо сейчас летел в бездну из-за глупого мальчишки-принца. Хладнокровный кукловод впервые за долгие годы потерял контроль, уступая место тёмной, слепой панике.

Развернувшись, Бриар стремительно направился по пустынному коридору к своим покоям. Его движения были рваными, резкими и неестественно быстрыми для старого калеки. Он больше не берёг покалеченную правую ногу. Мужчина яростно, наотмашь выбрасывал вперёд руку с тростью, буквально вколачивая её в мраморные плиты пола с каждым шагом. Он спешил спрятаться в своём кабинете, чтобы подготовить новый план.

Хруст. Сухой, резкий треск разнёсся под высокими сводами коридоров.

От очередного бешеного удара и чрезмерного веса, который Бриар в ярости обрушил на правую сторону, тёмное дерево не выдержало. Его многолетняя верная опора, с треском переломилась пополам в нижней трети древка.

Бриар резко пошатнулся, едва не рухнув на каменный пол. Лишь в последний момент он сумел восстановить равновесие, ухватившись левой рукой за холодный выступ мраморной стены. Тяжёлое дыхание со свистом вырывалось из его груди. Старик опустил взгляд вниз: в его побелевших пальцах остался лишь бесполезный обрубок, увенчанный золотым набалдашником-обезьяной, а вторая часть деревянной опоры сиротливо покатилась по паркету.

Деревянный обломок с сухим стуком перекатился через порог и остановился у носка добротного кожаного сапога. Мужчина, стоявший на пороге, быстро подхватил Бриара под руку и проводил его в кабинет. Не сказав ни слова, крепкий молодой человек, усадил советника в кресло у камина.

— Господин Валорис, я прибыл по вашему приказу, — он поправил выбившуюся прядь из зачесанной копны темных волос.

— Планы меняются Рейн, — Бриар стучал указательным пальцем по подлокотнику кресла, обрубок трости он кинул в камин, — для начала, найди придурка дворецкого, пусть закажет мне новую трость, и подай пока запасную. И жди в гостинной, я обдумаю план и вернусь.

— Принято — отрезал мужчина и спустился в гостинную.

Рейн сидел в глубоком кресле из тёмного бархата, вытянув свои длинные ноги в добротных, пахнущих дёгтем кожаных сапогах. В малой гостиной Валорисов было душно от аромата лаванды и приторного лоска, который мужчина презирал всей душой. Дорогой тёмно-синий кафтан купца, который он надел ради визита к своему покровителю, казался ему тесной клеткой, сковывающей широкие плечи. Его чёрные, как смоль, глаза рассеянно сканировали комнату, подмечая уязвимые места, выходы и расставленное на полках элирийское золото, пока слуга, наливший ему заздравный кубок, не покинул зал.

Мужчина остался один. Он уже собирался подняться, чтобы нетерпеливо зашагать по паркету — советник задерживался слишком долго, — как вдруг сквозь приоткрытую стеклянную дверь, ведущую на террасу, донёсся звук. Рейн замер. Рука, потянувшаяся было к скрытому под полой кафтана клинку, остановилась. Это было напевание. Чистый, бархатистый и невероятно глубокий девичий голос выводил мотив старинной баллады о море. В нём не было придворного жеманства — только какая-то щемящая, первобытная нежность, которая заставила жестокое сердце корсара пропустить удар. Рейн медленно поднялся со своего кресла, двигаясь бесшумно и хищно, как дикий кот.

Найрида сидела на терассе с книгой, напевая. Весенний бриз, прилетавший со стороны Мраморного моря, ласково трепал полы её шёлкового белого платья. В его чёрных глазах впервые за много лет промелькнуло что-то похожее на благоговение. Эта девчонка казалась ему хрупкой птицей, запертой в золотой клетке, но её безупречная осанка и то, как она держала голову, выдавали в ней скрытую силу.

Мужчина неловко сделал шаг ближе и половица под его ногой скрипнула, прервав мелодию. Девушка резко оборвала песню и обернулась. Их взгляды встретились. Синие, как бездонная пучина, глаза Найриды расширились от удивления, столкнувшись с его пронзительным, смоляным взором. Между ними, в полумраке гостиной на границе солнечной террасы, словно натянулась невидимая серебряная струна.

— Прошу прощения, я вас напугал, но уже ухожу, — увидев страх Найриды мужчина засобирался спрятаться где-то в доме, или сбежать в кабинет Бриара.

— Постойте, — девушка его остановила, откладывая книгу и делая пару шагов к нему.

На пороге террасы, наполовину скрытый тяжёлой бархатной портьерой, стоял мужчина, который казался полной противоположностью изнеженным и напыщенным вельможам, наполнявшим залы королевского дворца Мирацеля. В его облике не было ни капли придворного глянца, но была дикая сила, которая одновременно пугала и гипнотизировала.

Она увидела высокого, широкоплечего и коренастого молодого человека. Его лицо, тронутое лёгкой жёсткой щетиной, обладало резкими, волевыми чертами. Упрямый подбородок и чётко очерченные скулы выдавали человека, привыкшего бороться и побеждать, а не подчиняться законам суши. Тёмные, почти чёрные густые волосы были небрежно зачесаны назад — Найриде на секунду показалось, что их расчесывал сам морской ветер, ворвавшийся в дом вместе с этим незнакомцем. Но более того, её поразили его глаза - черные, как самые глубокие воды Океана. Его взгляд, глубокий, пронзительный и холодный, словно сканировал её насквозь. В Мирацеле мужчины смотрели на Найриду с фальшивым восхищением или политическим расчётом, но этот человек смотрел иначе. Хищно. Прямо. Без утайки. В его смоляных глазах, обрамлённых тёмными ресницами, читалось опасное обаяние человека, который видел штормы, не знающие пощады.

— Вы моряк, да? — наконец, после долгой паузы она решилась сказать хоть что-то.

— Да, — он немного замялся, словно решая сколько правды он может себе позволить,— вроде того.

— Я Найрида Валорис, а вы?

— Я Рейн, — мужчина сделал шаг вперёд, выходя из тени портьеры, и его смоляные глаза заиграли мягким тёплым светом. — Работаю на господина Валориса. Вожу его... товары из южных провинций.

— Работаете на отца? Но я никогда не видела вас во дворце. Отец обычно принимает купцов в нижних палатах, а не в нашей личной гостиной. Да и... — она бегло окинула его взглядом, задержавшись на расправленных плечах и дерзкой линии подбородка, — на обычного торговца бумагами или пряностями вы совсем не похожи, господин Рэйн. В вас слишком много шторма.

Рэйн коротко усмехнулся. Эта девчонка была пугающе проницательна для аристократки, выросшей в шёлковых стенах.

— Океан оставляет свои следы на каждом, кто осмеливается уйти далеко от берега, леди Найрида, — тихо ответил он, и в его низком голосе прорезалась неожиданная, непривычная для него самого мягкость. — Купеческие книги не могут заглушить рёв волн. Иногда мне кажется, что суша — это лишь временная остановка. Душная, тесная и полная фальши.

Найрида сделала шаг к нему, её платье едва слышно шуршало по паркету. В её синих глазах зажглось что-то новое, отчаянное и откровенное.

— Вы правы, — выдохнула она, и этот вздох шёл из самого сердца. — Здесь, в Мирацеле, всё кажется ненастоящим. Люди носят маски, улыбаются друг другу на пирах, а за спиной плетут интриги. Все празднуют будущую свадьбу принца Калеба, мечтают о союзах и власти... А я... я смотрю на этот бескрайний Океан за окном и просто мечтаю о свободе. Мечтаю о ком-то, кто посмотрит на меня не из-за фамилии Валорис или выгоды, а просто так. Увидит меня.

Рэйн застыл. Он привык слышать от женщин в портах требования золота. Но эта невинная, чистая исповедь дочери его покровителя ударила по нему сильнее любого шторма. Его чёрные, как смоль, глаза неотрывно смотрели в её синие омуты. Он сделал ещё один медленный шаг, сокращая расстояние между ними до расстояния вытянутой руки. Воздух вокруг них стал густым.

— Значит, вы мечтаете о свободе, леди? — Рэйн опустил взгляд на её нежные, тонкие пальцы. — Свобода в Океане — это опасная штука. Там нет законов, нет пощады, а волны могут разбить твой корабль в щепки за одно мгновение. Но... — он снова посмотрел ей прямо в глаза, и его голос упал до глубокого, интимного шёпота, — там ты точно знаешь, что жив. И там никто не сможет навязать тебе чужую волю. Если бы вы только знали, как Океан умеет забирать всё лишнее, оставляя только правду.

Слова Рэйна упали в тишину подобно тяжелым каплям первого грозового дождя, и внутри Найриды что-то безвозвратно надломилось. Этот глубокий, вкрадчивый шёпот, казалось, вибрировал не в воздухе, а где-то под самой кожей, заставляя кровь бежать по венам быстрее. Всю свою жизнь Найрида была окружена мужчинами, которые говорили витиевато, пышно и абсолютно пусто. Придворные кавалеры Элирии соревновались в изяществе комплиментов, но за их речами всегда скрывались расчёт, лесть или скука. Рэйн же говорил так, словно рубил канаты. В его словах дышала пугающая честность.

Найрида смотрела в его чёрные глаза и чувствовала, что этот загадочный «торговец» за одну секунду заглянул туда, куда не имел доступа даже её обожаемый отец. Он сорвал с неё невидимую аристократическую маску, обнажив её тайную, постыдную тоску по свободе. Ей казалось, что Океан, о котором он говорил с таким мрачным благоговением, прямо сейчас протянул свои невидимые ледяные руки сквозь стеклянные двери террасы и коснулся её сердца.

В её мыслях пронеслось безумное, отчаянное желание: отбросить шёлковые юбки, сбежать из этого душного, пропахшего интригами замка и уйти вслед за этим человеком туда, где волны ломают корабли, но оставляют чистую, неприкрытую правду. Её безумно тянуло к нему. Эта гибельная, сладкая искра, вспыхнувшая между ними, обжигала изнутри, стирая все правила приличия, которым её учили с детства.

Её мучали историями, этикетом, тем как сидеть и есть. Нянька постоянно хлопала её своей тонкой палочкой по спине, заставляя сидеть ровно. Её учили говорить и смотреть, держать веер и бесконечно всем и каждому улыбаться. Она с детства была окружена огромным количеством людей, но оставалась одинока после смерти матери. Лишь отец мог заглушить ее тоску, но служба Солнцу Элирии была всегда для него на первом месте. И вот перед ней стоит человек, которого она увидела впервые всего пару минут назад, и он уже увидел то, что до него было скрыто для всех, иногда даже для самой Найриды.

— Научите меня этой правде, — неожиданно для самой себя прошептала Найрида. Она смотрела на его губы, чувствуя, как между ними вспыхивает та самая непреодолимая, гибельная искра. Ей хотелось продлить этот миг, оставить у этого пугающего и прекрасного человека часть себя.

Она порывисто опустила руку в карман своего платья и достала маленький шёлковый платок, который сама вышивала долгими вечерами. На нежной ткани белели очертания островного дикого цветка и её личные, утончённые инициалы. Она протянула его Рэйну, и её пальцы на долю секунды коснулись его горячей, огрубевшей от соли ладони.

— Возьмите, Рейн. Океан бывает слишком суров к тем, кто его любит. Пусть этот платок хранит вас в плавании. И пусть он напоминает вам, что на суше есть та, кто понимает вашу любовь к свободе.

Рейн бережно принял шёлковый лоскут, словно это была не ткань, а хрупкая душа этой девушки. Он медленно опустил его в нагрудный карман своего кафтана, прямо у самого сердца, не сводя с неё очарованного, потемневшего взгляда.

— Я буду о вас вспоминать, как сейчас в свете полной луны, — он опустил на её ладонь еле ощутимый поцелуй, — Мне пора, ваш отец не любит ждать.

Он спешно исчез в глубине коридора, оставив Найриду в тоске по свободе и в мыслях о капитане.

Тяжёлые дубовые двери гостинной верховного советника закрылись с глухим, зловещим стуком, отсекая мужчин от шагов Найриды. В комнате повисла душная, осязаемая тишина.

Бриар Валорис, тяжело дыша, подошёл к массивному столу. В его правой руке была зажата черная обыкновенная трость. В его цепких серых глазах стервятника больше не было ни капли той вежливости, с которой он принимал «южного купца». Лицо его исказила ледяная, безумная маска загнанного в угол кукловода.

— У меня есть для тебя работа, Рейн, — хрипло, почти шёпотом начал Бриар, и его указательный палец левой руки бешено застучал по столу, перенимая старую привычку. — Действовать нужно быстро. Сразу после званого ужина, когда во дворце захмелеют гости и ослабнет стража. До рассвета девчонка по имени Исла, эта временная невеста, должна быть мертва.

Рейн, только что бережно опустивший руку в карман камзола, чтобы проверить, надёжно ли спрятан шёлковый платок Найриды, резко замер. Его чёрные, как смоль, глаза сузились, превратившись в две опасные щели. Вся романтическая мягкость мгновенно слетела с пирата. Он сердито повёл широкими плечами, и его ладонь сама собой легла на рукоять скрытого под полой клинка.

— Исла? — низкий голос Рейна прозвучал как предупреждающий рокот надвигающегося шторма. — Невеста принца Калеба? Та самая, о которой сегодня трубит весь Мирацель? Вы из ума выжили, старик? Не зря тебя зовут Сороконожка! Одно дело — пускать ко дну кангарские посудины в открытом море, и совсем другое — резать королевских невест во дворце.

— Мне плевать, чья она невеста и как меня зовут тупые ублюдки! — Бриар сорвался на шипение, подавшись вперёд всем телом и опираясь ладонями о стол. — Из-за этой безродной девки рушится всё, что я строил тридцать лет! Мой род должен быть у власти! На её месте должна сидеть Найрида! Убери её в её покоях, когда она вернётся с пира. Сделай так, чтобы это выглядело как налёт портовых грабителей. Отрежь ей кошель со всеми драгоценностями, переверни комнату. Делай с ней все что вздумается. Вот твоя плата.

Бриар с глухим стуком бросил на стол тяжелейший кожаный мешок, из которого вывалилось несколько крупных заморских золотых монет. Рэйн даже не взглянул на золото. Он сделал шаг назад, качнув головой, и на его губах появилась жёсткая, презрительная усмешка. Он будто сходил с ума, и с каждой минутой все сильнее.

— Нет, Валорис, — отрезал пират, и в его тоне звенящей сталью отозвался характер вольного корсара. — Мои люди берут купеческие галеоны и возят для тебя контрабанду, потому что это честный риск. Но я не нанимался душить девок в спальнях. Ищи себе другого палача. Мой корабль уходит на рассвете, как только я заберу долю от продажи шёлка.

Рейн развернулся, намереваясь покинуть кабинет, но сухой, дребезжащий смех Бриара заставил его остановиться на полушаге.

— Уходишь? — Бриар медленно выпрямился, и его бледное лицо озарила зловещая, торжествующая улыбка. — Ты забываешься, мальчишка. Напомнить тебе, благодаря кому ты все еще жив, безродный сирота? Ты думаешь, что ты вольный капитан? Ты — пират и висельник. Стоит мне завтра утром шепнуть королю Леодану всего одно слово, и в твою потайную бухту зайдёт целая эскадра королевских фрегатов.

Бриар сделал тяжелый шаг вперёд, волоча правую ногу, и указал тростью прямо в грудь Рейну.

— У меня в сейфе лежат все фрахтовые грамоты твоего корабля. У меня записано каждое судно, которое ты пустил на дно, и каждый сундук золота, который ты мне привёз за эти годы. Если Исла не умрёт этой ночью после ужина, то на рассвете ты будешь болтаться в железной клетке на портовой площади Мирацеля. А твоих матросов вздёрнут на реях твоего же судна. Океан не спасёт тебя от пеньковой петли, Рейн. Выбирай: золото и моя милость, или галстук на шее для всей твоей команды.

Рейн медленно повернулся назад. Его лицо потемнело от ярости, а костяшки пальцев, сжимавших рукоять ножа под кафтаном, побелели так, что готовы были прорвать кожу. В его смоляных глазах вспыхнуло дикое, убийственное пламя — в эту секунду он едва удерживал себя от того, чтобы не перерезать горло шантажисту прямо здесь. Но пиратский прагматизм и ответственность за команду, доверившую ему свои жизни, сковали его по рукам и ногам. Сороконожка расставил свои сети безупречно. Из этой ловушки не было выхода.

— Твоя взяла, старик, — сквозь зубы выплюнул Рэйн, и этот тихий звук был страшнее любого крика. Он резко шагнул к столу, швырнул мешок с золотом на пол. — Я сделаю это. Но запомни, Валорис: Океан долго терпит, но всегда возвращает долги. Твоя верёвка когда-нибудь затянется на твоей собственной шее, — Рейн круто повернулся и стремительно вышел из кабинета, яростно хлопнув дверью. Он уходил, готовый совершить самое грязное убийство в своей жизни.