Плач (Mar 2017)

Глава 1

Мысли мои спутаны. Этакий Шерлок души. Это всего лишь маленькая история мира и того, что в нем произошло. Читайте, как хотите, главное, поймите: нет такой вещицы, которая не пошла бы вам на пользу. Все, что будет непонятным, через некоторое время само себя объяснит. В моем плаче нет никаких мыслей, это и называют истинной мыслью. Мое писание не имеет значения, ну и плевать.

Отребье, которое невозможно не любить – вот мои друзья. Сидя в своем храме позднего творческого декаданса, маяковски прищурившись, вспоминаю друзей. Имена я все изменил. Надеюсь, многие здесь узнают себя. Характеры, представленные здесь, слишком часто встречаются среди вас всех.

Посылай куда подальше все эти придуманные законы, эти ловушки-для-буйных, думай сам, делай сам, экспериментируй, самовыражайся, не слушай никого, никто не нужен, ничто не нужно, лишь твое искусство, лишь твое выражение мыслей и эмоций. Это мое послание миру. Мой плач. Плач от счастья и горя. Душа, вкладываемая на протяжении пяти месяцев. Книга охватывает пять лет моей жизни. Не думаю, что все, что мной написано, это правда. Судите сами.

Куда? Пронеслось у меня в голове, когда я обернулся на упущенное в Никуда время. Все пустота, наплюй на это! Ты – Грей, ты – мир. Вот и все. Я присел на корточки, поднял пожелтевший от излишней осеннести лист и снова подумал: куда? Я думал, продолжая идти, что всегда боюсь упустить мысль. Любую мысль. Моя нога перелетает через лужу. Я боюсь потерять идеи при прочтении любой книги. Читаю книгу и – хоп! – мысль упущена. Я, конечно, изо всех сил пытаюсь забыть о пропаже, затыкаю разум, который никак не заткнется. Вечно Не Успокаивающийся Разум.

Еще лужа и еще. Выбиты окна, дверей почти нет. Обои ободраны. На полу куски стен и былых мыслей. Молчание уже-никому-не-нужного объявления. Я вхожу в мертвый дом. Бывшее Управление по Чему-то-там. А теперь кусок мертвой пустоты. Я поднимаюсь на четвертый этаж, который превратился в крышу. Еще бесконечные миллионы таких же кирпичных трупов смотрят на меня.

Глава 2

Я пишу роман так, будто это мой дневник. Я создавал большое количество дневников, ни один из которых не закончил. Все время их выбрасывал. Будь, что будет. По крайней мере, благодаря своим литературным изысканиям, теперь в сфере изложения мыслей я иду к зрелости. Будь, что будет.

Читать следует вспышками: метафоры следуют одна за другой.

Мы мчим в автомобиле. Играет Долговязый Гэйлард. От машин у меня всегда болит голова. Я читаю Достоевского.

– Тебе просто нужно отвлечься, – говорит Боб. – Вот, слушай историю: помню, танцевал с какой-то девчулей. После танца я страстно ее так поцеловал. А она сказала, что я слюнявый, и, улыбаясь, ушла, представляешь?

Нет, рассказ начнется немного раньше. Моей деградации предшествовало нечто большее. Я помню свои дни летом. Я был сорок дней и сорок ночей в пустыне города и почувствовал сильный голод, и тогда искуситель подошел ко мне и стал шептать в левое ухо:

– Прикажи себе бросить это занятие. Ты хочешь есть и пить! Отвернись от праведности!

– Не одним хлебом жив человек, – отвечал я. – Смотри-ка, птички ни о чем не беспокоятся, как мы, но Бог питает их. Неужели мы менее ценны, чем птицы?

Тогда искуситель сжалился надо мной и отошел. Заняться было нечем. Я спустился вниз по какой-то широкой улице, наблюдая за прохожими. Все это была сплошь серая масса с некоторыми пестрыми индивидуумами, как они себя видели, сплошь пустая серая масса с высокими уровнями притязаний на успех в жизни. Меня окружала латентная похоть. Что это за город, где все чего-то хотят, где все замешаны в едином потоке Потогонной Машины Потребления, где девушки ходят голышом, а мужчины делают одинаковые прически и одеваются одинаково, где все в грязи, все в грязи, в грязи, что это за город такой?

Я вспомнил, что настоящий буддист общается с торговцами и пьяницами, не боясь впасть в высокомерие, алчность или похоть. Значит и я смогу так же. Любой дурак может уйти медитировать в горы, а ты попробуй заниматься реализацией Пути здесь, в этом Городе.

Рассуждая так, я спустился до самого конца улицы и попал в некий культурный центр города. Здесь были кинотеатры и простые театры, кофейни и парки, каждый строит из себя личность, да что говорить, и я ведь тоже пытаюсь как-то барахтаться в лужице современной демократии. Это как тревожность от псилоцибина.

Музыка. Это Армстронг? Я услышал чудесную музыку, какой-то парень лет двадцати стоял посреди улицы, играя джаз. Рядом стояла девочка, милая девочка, она держала шляпу, в которую прохожие механически, не слушая той прекрасной мелодии, которая развивается в трубе этого музыканта-скорее-всего-самоучки, не слушая, прохожие кидали монеты в шляпу девочке. Я нагнулся, запустил руку в карман, чтобы извлечь пару монеток, нашел-таки их в кармане, выудил, распрямился и увидел, что музыка кончилась: музыкантик и его девочка курили. Тьфу!

Солнце находилось в зените, когда я вышел через аллею площади, где целующиеся пары и нецелующиеся буддисты, я вышел через аллею на улицу, и стал думать, что делать дальше. А дальше мне предстояло искать ночлег. Я не хотел снимать комнату в квартире незнакомой старушки. Я не хотел искать отель с персоналом, у которого все улыбки поддельные. Я не хотел ночевать на улице, как бродяга с миллионом заболеваний. Я вспомнил, что у меня есть рюкзак, в котором полно орехов, изюма, чая, одежды. Понял, что квартира, которую не нужно искать, на моем горбу. Все, что я хотел, это найти место, где расстелить спальный мешок, расстелить спальник где-нибудь в лесу, где мне не будут мешать ни машины, ни суета людишек, ни даже бродячие псы. Я собрался ночевать в лесу. Палатки у меня не было, я хотел сделать навес. По дороге я купил пшеничную крупу, хлеб, фруктов и овощей, ибо не знал, что нужно брать с собой в лес, особого опыта у меня не было, потратил на все это больше тысячи.

Я шел и думал, что уже достаточно сделал, буду отдыхать. Какая у меня будет в лесу медитация под звездами посреди этого великого молчания-нигде. Незаметно я вышел из города и попал в поле, а уже невдалеке виднелся лес. Овраги, овраги, преодолевая их, я подумал, почему земля такая неровная, я подумал, что землю не надо ровнять, следует выровнять свой ум, и тогда земля сама станет ровной. Я шел и шел вперед, постепенно погружаясь в тихую чащу леса. Мои одинокие мантры в лесу, ведь одна мантра-молитвочка бесконечно полезней, чем вся эта взрослая суета.

Я шел и шел вперед. Когда я уже совсем перестал видеть город за деревьями, меня внезапно пронзило чувство бесконечной тоски и одиночества, тоски по привычной для меня обстановке и одиночества без моей зоны комфорта. Весь мир пуст. Он кажется нам полным лишь потому, что мы наполняем его своими зонами комфорта, которые крутятся вокруг. Везде наше эго. Следует понять, что есть лишь единый поток, и все мы в нем замешаны, а пока вы это не поймете, так и будете гоняться за ненужными вещами.

Маленький овраг мне приглянулся. Весь день стояла неимоверная жара, поэтому я надеялся, что ночью будет не меньше пятнадцати градусов тепла. Я расстелил спальник, уложил рюкзак и сел. Солнце еще не село, но с этой стороны долины было темно. Я лег и прислушался. Где-то рядом шумел ручей, жужжали комары, сверчки сверчкали свою Мелодию о Настоящей Жизни, и лишь я один молчал. Я снова сел и попытался помедитировать. Сидя в медитации первые минуты, я зевал, катились слезы, которые я всегда определял как Слезы Сострадания Миру.

В буддийских текстах полно информации о нравственности и поведении, но о медитации там почти ничего нет. Мне нужно все изобретать самому. У меня есть пара фокусов. Например, сидя по-турецки, я пытался смотреть на себя сзади, все удаляясь, пока моя одинокая медитирующая фигурка не становилась точкой в пространстве, или я наблюдал за причудливыми фигурками в уме, или я представлял, что заполняю весь мир, или я воображал в уме фигуру Будды и любовался ею. Но в большинстве случаев я просто наблюдал за дыханием. Вот и сейчас я сидел и считал вдохи и выдохи. Есть не хотелось, не хотелось пить, я уже не считал вдохи, не считал выдохи, а просто дышал, всякое мышление прекратилось, и вдруг я кого-то увидел. Это как галлюцинации от мескалина. Немного размытое изображение будды прошлого или Что-то-наподобие повернулось ко мне и сказало:

– Да расслабься ты!

Я тут же отпустил всякое напряжение, как будто после часа музыки Майлза Дэвиса, и опустился на самое дно всякой медитации, и после этого, разумеется, мне надоело. Будда говорил:

– Хотите, медитируйте, не хотите – ну и черт с ним! Ведь от медитации вы ничего не получите, все пустота, вы согласны сидеть и получать пустоту? Энергия Просветления уже проявлена в вас, в вашем теле, в вашем поведении, в вашем сознании, несмотря на страсти, несмотря на всю эту грязь, Просветление уже в вас, больше ничего не надо, отдыхайте и будьте добрыми!

Я отдыхал и был добрым, а еще я хотел, чтобы все мои медитации принесли пользу всем, кто меня окружает, всему миру. Это как эйфория от марихуаны.

Открыв глаза, я увидел первые звезды, залез в спальник, хорошенько улегся и сразу же уснул.

Глава 3

В соседней комнате Люсьен рассказывает, как однажды знатно напился. Я читаю Толстого.

– Но ведь тебе тогда было шестнадцать, как же тебе продали спиртное?

Люсьен хмыкает и объясняет, как подделал паспорт. На моих руках далекий запах табака, я пишу эти строки под рассказ Люсьена.

– Вот я заперся в туалете одной из забегаловок, – продолжает он, – хотел открыть вино. Всегда берите с собой нож, если берете вино в коробке, – Люсьен засмеялся. – Ножа у меня не было, я стал открывать коробку зубами. А коробка попалась такая вредная, я ее всю изорвал, пришлось переливать в бутылку.

Я немного отвлекся. Мы продолжаем наш рассказ теплой летней ночи. Открыв глаза, я увидел первые звезды и уснул. Из радио раздавались голоса Саймона и Гарфанкела.

На следующий день я нашел по звуку вчерашний ручей, отпил водицы, собрал рюкзак и отправился в город. Мне не очень нравилось носить на себе свой дом, но я не мог ничего поделать. Я хотел в театр, но, так как он оказался закрытым, пришлось довольствоваться кино. Купил билет и сел ждать начала, перекусывая яблоками, которые не особо меня насытили. Невыносимая жара контрастировала с холодком кинотеатра. Фильм мне не понравился. Стандартная мешанина. Когда стих последний аккорд финальной мелодии, я насладился ревущей тишиной зала. Люди торопились отсюда сбежать, а я сидел до последнего.

Бесконечные улицы кажутся миражами из-за того, что воздух очень горяч. Пот стекает по всем частям тела, окружающие меня люди куда-то спешат и тоже потеют, все имеют цель своей спешки, да и цель жизни, лишь я, какой-то бесцельный ком, брожу туда-сюда. Зайдя в книжный, я купил книгу. Я чувствовал себя монахом, который запирается в горах и делает вылазки в город за едой и книгами. Я ведь теперь на дороге в небеса, думал я.

Выйдя из книжного магазина, я почувствовал внезапное облегчение. Это было так здорово, что я, улыбаясь, сел на скамейку, дабы насладиться этим ощущением. Я почувствовал, что больше ничего никому не должен, что живу здесь-и-сейчас, дошел до точки, реализовался. Но, увы, такие прозрения приходят редко и длятся недолго. Иегова, я отдаю тебе дух свой!

Плохая карма сама за собой тянет хорошую, и вот невыносимая жара, которой я старался по-буддийски радоваться, сменилась тучами. Горизонта уже не видно из-за сплошной стены дождя. Первые дома скрылись в дожде, вот уже не видно дома через дорогу, дождь с силой сидящего где-то сверху Индры бьет по голове и агрессивно захлестывает всю улицу. Влага, остужающая мегаполис. Я немного постоял под дождем, наслаждаясь им, а потом пошел под крышу, где уже стояла пара человек.

– Плохая карма тянет хорошую, да? – крикнул я сквозь ливень, улыбаясь.

Моя работа – успокаивать всех, а самому оставаться в Пустой Печали.

На старом месте я соорудил навес из мокрых от дождя веток ели, развел костер из дровишек, что лежали на дне оврага, заваленные листьями и сучьями. Дрова эти не сильно намокли, так что, взяв сухую кору, я развел огонь спичками, выуженными из полиэтиленового пакета, поставил на огонь воду, взятую из Шумного Ручья, и сел ждать. Нагруби продавщице, чтобы зло укоренилось в тебе, и ты весь оставшийся день чувствовал себя циником. В чайник я бросил корешок имбиря и нарезанный лимон, оставив кипеть на пару минут, а в ведерке я собрался варить пшено.

На трассе проносились машины, отдельные машины я хотел представить как выражение стремления к свободе, но я понимал, что к свободе никто не стремился. Истинный буддист – тот, кто желает всем добра. В этом деградирующем мирке я не дошел до этой желай-всем-добра-наплевав-на-их-образ-жизни кондиции. У меня болели ноги, очень болели ноги, имбирь заварился, я снял чайник с огня, снял и ведерко, слил воду, выложил кашу в тарелку, посолил, достал ложку, налил заваренный с лимоном имбирь в кружку, отхлебнул, напиток был прекрасен, поел кашу, помыл посуду. Я искал во всех этих телодвижениях смысл.

На следующий день я отправился на реку, так как снова наступала жара. Всю дорогу рассуждал над новокупленной книгой, а внутренний голос говорил, что я должен читать, то, что модно, читать классику, на что я отвечал, что все, что я должен читать, это свое сердце. Я взял попутку, уговорив остановившегося водителя меня взять. В машине играет Ван Моррисон. Водитель спрашивает меня, посмотрев на мой рюкзак, не путешественник ли я, на что я ответил, немного соврав, что я – странствующий монах, несущий Слово Господне, Святую и Вечную Дхарму, на что водитель ответил, что все это не важно, важно то – что Иисус уже в нас. Я посмотрел ему в глаза, спросил, не святой ли он, но он не слышал этого из-за шума проезжающих машин. Я кричал ему, что он, да и все вокруг уже пробуждено, но и этого он не слышал. Я улыбался, заглядывал ему в глаза, пока мне это не надоело. Я смотрел в окно и думал, что это большая удача – повстречать на дороге Святого.

Он высадил меня у самой реки. Я спустился к берегу, стоял на берегу, писал эти строки на последних листиках блокнота, который и так уже был исписан всем тем, что вы уже прочитали, стоял на берегу и видел, как Река нирванно принимает Толпы Своих Детей, стоял и слышал, как где-то вдалеке играет современная музыка, которую я всеми силами старался полюбить, стоял и улыбался, стоял и щурился от яркого солнца. Стоял и чувствовал, что проникся дзэном всего мира, проникся буддизмом каждого, каждым неповторимым стилем жить и мыслить. Стоял и смотрел на людей на другом берегу, которые сидели на пляже, смотрели вдаль и размышляли над смыслом жизни, ни о чем на свете не беспокоясь. Я стоял и снова понимал, что ничего никому не должен, что все хорошо навсегда, навсегда и навсегда.

Глава 4

Симуляция никому не нужных мыслей, нотка вдохновения, медленно-муторно стекающая с пятого этажа из распахнутого настежь окна в свежие лужи, оставляющая в них радужные разводы. Стекающие мысли всегда оставляют разводы в лужах, всегда оставляют разводы в залах бракосочетания, всегда оставляют разводы на разводных мостах города, в который я хотел уехать в детстве, а мысли бы остались стекать из окна моей квартиры на пятом этаже под томный голос Ланы Дель Рей.

Бедный, одинокий, всеми брошенный буддист со своими одинокими мантрами в эпицентре людского. Сплошь старые витрины, заполненные непонятно чем, пытающиеся заинтересовать клиента, хотя на самом деле клиенту наплевать, он просто хочет потратить свои деньги на что-то более интересное, чем жизнь. А я в это время болтаюсь по городу, хочу найти то, что заставило бы мое сердце затрепетать, но нашел я только девушек, которые пялились на меня все время, пока я сидел в кафе и читал книгу, пытаясь скрыть ее название от назойливых глаз. Я читаю Гоголя.

Плавно спускается бабуся, женщина с сумками, полными забот, мужчина в тапочках и в документах, которые можно было сжечь еще вчера. Здесь же мужчина, раскачивающий качели-кошелек с его детьми-деньгами, его лысина, складки на его лысине напоминают о зря прожитых годах, сигареты, слишком много сигарет, слишком много солнца, я надеваю панаму и иду домой.

Вернувшись из грязно-дымно-пошлого центра города, обернувшись в мантию духовной чистоты, собираюсь навестить пару шумных компаний, где меня никто не ждет. Разговоры на странные темы, мантры в отдалении от общего скопления. Голуби, предчувствующие дождь, улетают, люди, предчувствующие дождь, ничего не делают, хотя тучи все сильнее сгущаются. Никому не нужные несуразные встречи, приправленные щепоткой горечи, обиды и новых ощущений, все это подано к столу на золотом блюде неизвестности. Начинается дождь, я покупаю ягоду под дождем, одинокие книги под дождем. Я прячусь от дождя в лавчонке, чудесная погода. Дождь льет и льет, а полуголые беспризорники перебегают дорогу в неположенном месте, ставя водителя перед угрозой судебного разбирательства-препирательства. Недостроенное здание посреди города омрачает атмосферу завершенности города. Дождь льет и льет. Шаркая сандалиями по тяжелой капиталистической мостовой, прячась за очками, не видя собственного мира из-за собственных волос, вдыхаю дым свежего косяка. Идет дождь, и лужи заглядывают девушкам под юбки.

Прошел по извивающимся улицам города в ужасную жару, изнывая всем телом, каждой порой этого тела чувствуя, что вот-вот расплавлюсь, что волосы уже горят. После того, как внезапный дождь остудил меня, я собираю силы в кулак, собираюсь прошвырнуться по библиотекам за никому-не-нужными-книгами. Спустился к библиотеке, библиотека разворована, разобрана, разнесена на кусочки, акт возмездия за никому не нужную революцию в эволюции, акт возмездия за зря прожитые годы, не ознаменовавшиеся ничем, кроме пустых изобретений и пустой траты времени, странных слов и ненужных идей. Это как безразличие от дезоморфина. Идти и идти вперед в поисках вдохновения, в поисках дыма-над-белыми-полосами-дорожной-разметки. В поисках старых машин. В поисках музыки, которая надоест через неделю. В поисках романтики курения, от которой в животе противно. В поисках еды, которую иногда приходится готовить самому. В поисках воды, которая теряет свой вкус. В поисках спешки. В поисках всего, что невозможно найти, в поисках самого себя. Горгоноподобные волосы, управляемые ветром, и им творимые, смотрят сверху на своего хозяина, который занят какой-то ерундой, хотя ему противопоказано что-либо делать, чем-либо заниматься в этом жалком материальном мирке. Белый голубь посреди черноты закопченности капитализма в поисках еды посреди луж.

Глава 5

Я хотел отправиться в монастырь. Да, серьезно. До него было рукой подать. А затем меня позвали на грандиозную попойку. Чей-то день рождения. Пиво, затем вино, затем хуже. По нарастающей. Я в это не лезу. Пусть деградируют себе. Я сижу на кухне. Ветерок за окном, чашка кофе. К чему убиваться в соседней комнате? Там где-то мои друзья умирают от удовольствия спиртного и наркотиков, томимые жаждой, испуганные, голодные, усталые, сходящие с ума, счастливые. Если бы во время всеобщего пьянства существовала моя сущность, то у меня возникли бы гнев и отвращение. Но мне было наплевать, да и самого меня не существовало. Напивающийся не имеет опьянения, это и называют опьянением. Ведь сколько бы ни было существ, всех их я должен привести в нирвану без остатка, всех этих бедных ангелов с невидимыми крыльями, так сладко чисто быть человеком, сидящим на кухне в Великом Кофейном Одиночестве. Играла пластинка Дженис Джоплин. Сколько бы чистым словом я не призывал покончить умирать, бедняжки не слушались.

– Отстань, Грей! – кричит Марк, поправляя свои грязные волосы.

Одинокий странник с кофе в руках выползает из кухни в гостиную. Грей Никто. Двое на полу с языками, трое на кровати играют с мячом, мяч летит мне в лицо. Кофе остается в балансе. На балконе пятеро курят, повсюду бутылки пива, вина, виски, стаканчики вверх дном. Все бесятся, в уборной нет чистого островка, в ванной в джакузи трое – а на следующее утро Грандиозное Опустошение всего и вся. У всех, кроме меня, болит голова и появляется сожаление о вчерашнем, а потом снова попойка, сожаление забыто. Лишь один недомонах смотрит на произведения искусства бутылок вчерашней пьянки, смеясь. Я спал от силы час, ибо безумец заполз ко мне под одеяло, пьяный шепчущий пьянчуга. Я читаю Булгакова.

Я помог в уборке, затем пришли новые, ушли, я вышел на свежую улицу отдышаться после душной квартиры. Я снова захотел в монастырь. Но, как вы могли догадаться, очередная попойка все испортила. Вернее, отсрочила.

Богато обставленная квартира, сломанная ванна, разбитый пол, плачущий на полу сервиз, вонь, нечего есть, три часа ночи в магазин, холод, пьяный храпящий малец, медитация посреди всеобщего безумного хлама, это как легкость от героина. Партии в карты, анекдоты в тишине, видения в пустоте и снова безумное утро под Грейтфул Дед.

Медитация. Отключите сознание. Вдох, выдох. Выйдите из собственного эго и посмотрите на него со стороны. Вдох, выдох. Прекратите хотя бы на миг роботическую деятельность. Вдох, выдох. Прекратите игру, в которой участвуете. Вдох, выдох. Загляните в себя. Ищите мир в себе.

Я снова стоял на уже осенней улице и думал. Я полюбовался осенними листьями, попрыгал через лужи, после взобрался на крышу заброшенного здания. Кажется, с этого мы и начинали. Мои мысли скачут от одного к другому. От прошлого к будущему. Я хотел отправиться в монастырь, устав от своего лицемерия, оставить весь мир, всю лживую его оболочку. Я шел по заброшенному зданию, вымещая свою монашескую злость на листьях. Я топтал листья и думал.

Желание гордого и храброго монастырства, истинная буддовость. Этакая буддийскость, сжатая в пустоте кулака мироздания, единственное желание – избавление от желаний, медитации в Середине Нигде, погружение в себя, очищение себя, молитвы, доброта, сострадание, никакой лжи, никакой боли, никакого воровства, любовь, нет несовершенств, никакого страха, никакой ненависти, никакого гнева, истинная добродетель, никаких излишностей, полное сосредоточение, нет вожделения, нет одурманивания, нет сопротивления, нет желаний, проповедь мудрости без мудрости всем-самому-себе, духовная жизнь. Но так было не всегда.

Глава 6

Я вхожу в комнату, играет Нэнси Синатра, меня представляют:

– Ого, это же наш…

Я начинаю знакомиться.

– Да зовите его просто: Будда!

Все смеются.

– Меня зовут Грей Никто, – начинаю я.

Нет, начнем наш рассказ немного раньше.

Грязный этикет того, как мы с друзьями вываливаемся на улицу. Я помню тот летний полдень. Наша компания, разноцветные воздушные шары, третий день летних пьянок. Пиво, я не хочу, спасибо, буддист среди деградантов, что ему делать? Я лишь молюсь за всеобщее счастье, ведь молитва и монастырство – единственно приличные занятия в наше время. Три дня пьянок, не спавшие ночей, держимся на одном кофе. Мы поднимаемся на гору, мы даем ей название, мы обустраиваемся на плато, все тянутся к следующему чему-то, а следующего просто нет. Чих! – будь здоров, никто не слышит, плевать, все идет на карму. Что будем делать, никто не знает, я же должен что-то сделать, куда-то пойти. Я шаркаю вместе со всеми. Я люблю мир, я люблю всех, я на небесах. Плохая карма влечет за собой хорошую, говорю я, взирая на Город с Вершины. Сиди на вершине и наслаждайся взаимоотношением всего-как-оно-есть. Небо голубое, потому что оно голубое, еще не лысая моя голова, метр волос, всего лишь следовать самому себе воображаемым правилам. Осознание мое собирается в единый пучок в центре глаза, аж больно, не надо думать или волноваться, забудь о буддизме, опусти голову, поднимайся в гору и радуйся жизни – вот он, буддизм, одинокая слеза упала на камень. Это как расслабление от кодеина. Я читаю Пушкина.

На горе, на плато дует ветер, холодный ветер. Все прикладываются к бутылке, я ложусь на кучу песка, надеваю капюшон и наслаждаюсь миром, рядом ложатся. Чего это я такой грустный, Грей, что с тобой, а я отвечаю, что это всего лишь мой грустный плач счастья от храброй жизни, мой монастырь в сердце, им это нравится. И птички где-то вдалеке, и сонные разговоры не прекращаются, и печенье, сэндвичи, пиво, сок. До города рукой подать, вот он, два километра вниз по тропе, серьезные мужчины и женщины копошатся внизу, а ты наверху, а ты отдыхай и будь добрым, не нужно ничего никому доказывать, дикая страна высот, город внизу как огромная мандала. Наше паломничество подходит к концу, Святой Поход Трех Дней – волшебство числа три. Меня поднимают с песка под руки, мы идем обратно в цивилизацию.

Валяться летней ночью на крыше лицом к черному небу подмигивающих звезд, слиться с воздухом, выглядывая из-за кромки крыши, врубаясь в ночной город, фонари и огни, глазея по сторонам, постигая мир, отдыхая. Время, да и весь мир принадлежал мне, я отдал его всем, я ни о чем не мечтал. Дождь. Дождь связывает нас всех, по очереди касаясь каждого. Спускаясь домой, я думал о будущем, о том, как я буду рассказывать о своих похождениях. Моя квартира – хлам, длинноволосый я в конце пути открываю дверь, разуваюсь, завариваю кофе и звоню друзьям. Снова вечеринка. Снова не-монастырство. Снова я должен идти, не важно, куда. Идти.

Глава 7

Вдруг из соседней комнаты вырывается музыка, я отпиваю сок и иду на звук, там кто-то у пластинок, ставит нам музыку, позднее барокко, какой-то любитель старины.

– Хороший вкус! – замечаю я.

– Да, то, что надо.

Мы танцуем.

И снова я тороплюсь. Мы вернемся к этому любителю старины немного позже, а сейчас я продолжаю рассказ о том, как проснулся после недавней прогулки по крыше своего дома.

На следующий день я провалялся в кровати до обеда и, поев, отправился на улицу. Вышагивая пешком, вы когда-нибудь выходили из дома без часов, без денег, без всего барахла? Шапка, шарф, перчатки, ключи. Пустой шоркальщик мостовой, дорога – жизнь, лица прохожих как плывущие цветы ангелов. И вот сейчас середина октября, и я сижу дома и кручу в руках деревянную трубку, наверное, оставил какой-то курильщик, думаю, чего я действительно хочу от жизни. Не нужно никуда идти, чтобы встретиться с буддами, нужно всего лишь открыть глаза, все в моих руках, трубка в моих руках. Мы уже будды, стоит лишь понять это, наш ум – неразрушимый ясный свет, пользуйтесь им. Единение с раскрывающимся лотосом пространства, не тело, не чувства, живите!

Я сосредотачиваюсь на трубке. Играет Декстер Гордон. Ум не убегает за мыслями. Мундштук, ум осознает все вокруг, внеличностное видение. Чаша, я помню свои летние медитации постов без воды в пустыне за пятьсот километров от моей квартиры сейчас. Три месяца назад, лес, свобода, воздух чист, мое тело кристально, меня нет. Трубка все еще здесь, кроме нее ничего нет. Она сверкает, мысли больше не имеют значения, алмаз, все вокруг – алмаз. Тело в постоянном течении, жестких идей нет, у ума нет барьеров. Мы все – течения вневременного Океана. Ох, эта огромность, просветление – воздушный шар, я – игла, лопающая шар. Каждое впечатление в моей медитации – игры пространства, все пустота. Мораль извне сочетается с пониманием изнутри, все вокруг золотое. Трубка еще здесь, красота, я отстранен, я просто наблюдаю свыше. Не нужно ничего делать, – вот свобода. Беззвучная мелодия, я полностью открыт, не нужно становиться буддой, я уже будда, просто этого еще не видел, освобождение от рабства мыслей. Я чист, я – негромкий звук в абсолютной тишине. Я – зеркало, отражающее трубку, я не теряюсь в толпе, ведь так! – я не заслуживаю такой красоты, спасибо вам, я заглянул внутрь себя. Ко мне ничто не пристает, ко мне ничто не привязывается, любое знание бесполезно, границы исчезли. Я никогда не заходил в медитации так далеко, словно сухой лист, я отдаю себя воле ветра. Я – волна океана, нашел свое изначальное существо.

Звонок. Будда исчезает, спуск с горы. Пусть эта медитация пойдет на пользу всем существам, телефон звонит оперой, я вскакиваю, беру трубку. Новая осенняя вечеринка, все в сборе. Я – инструмент для помощи страждущим, да, я приду. Есть ли у меня деньги, спрашивают они. Я продам просветление.

Глава 8

Красные глаза сонных электросчетчиков в темноте, я уже монах, всегда им был, какой же интересный механизм – человек, может создавать картины и карты, а может получить просветление и на все наплевать. Я читаю Чехова. Дорога, странные люди, смешные, и я не собираюсь ни над кем смеяться и люблю весь мир, по дороге вытаскиваю крохотные четки и молюсь за всеобщее счастье, Будда, как дела?

И вот я на пьянке, все вокруг целуются, все счастливы, я люблю всех, когда нет девушек, дышишь полной грудью. Стоит ли выливать вожделение во встречах с девушками? Некоторые рождаются аскетами, некоторые отказываются от брака ради мудрости, некоторые находят мудрость в браке. Кто как принимает, пусть так и поступает. Медитируешь на всех на вечеринке, замедитировал всю пьяную компанию один. Играет грустный джаз. Я на полу лежа перебираю четки, взад-вперед ходят и ходят. Кто-то погладил меня по голове, кто-то прошел, кто-то упал рядом, снова наливают, райские аккорды Холзи.

– Однажды, – рассказывает Бад, – Я пошел на свидание. Пришел я рано. И вдруг мне приспичило отлить. Ну, я забежал за угол, сделал свои дела, а навстречу мне девушка, с которой я хотел встретиться. Я сталкиваюсь с ней нос к носу, когда застегиваю ширинку. Это слишком глупо!

Йен смеется. Голубые глаза, борода, длинные волосы, пивные пробки, все в одном ритме, вот лица! Это круто, я просто сижу под стенкой. Не надо никакого пива, просто джаз. Это не так уж плохо. Все мои друзья, поэты, бродяги, деграданты, лентяи, отребье, художники, торчки, кутерьма, все закручивается в едином ритме. Отдыхаю. Лучшие умы моего поколения, как сказал Кто-то Там, в нищете и лохмотьях, молодые и обдолбанные, созерцающие джаз, сигаретные дыры в запястьях, священные вопли, я в центре этого джазового безумия Дюка Эллингтона.

Золото меня

Не видит. Я не вижу

Ничего вокруг.

Меня заперли в уборной, пьяные, что с них взять, и я медитирую с буддой-унитазом. Его спокойствие, как спокойствие гор, которое всегда меня поражало, горы – это крохотные будды. Все – это крохотные будды. Экстаз всеобщ, все просветлено. Мир – это разум, а разум – мир. Любви всем, да побольше! Я на Осеннем Унитазе, придумываю хайку, и не нужны никакие сутры или книги, я сам могу все.

Осень во дворе.

Осенние листья на

Всей той пустоте.

Пять слогов на строчке, семь и снова пять. Кто-то выпускает меня, я кланяюсь, словно японец, и выхожу из уборной, тут – сотня человек в одном доме, ужасно тесно. Всякая тварь либо эволюционирует и вырывается на свободу, либо деградирует и умирает, мы все это знаем, но все равно деградируем. Сто человек, девочка говорит, пойдем потанцуем, смеется, я соглашаюсь. Мы танцуем под Чарльза Мингуса, как мало нужно, чтобы сделать кого-то счастливым. В конце танца она дарит мне небольшой поцелуй, все пьяные, никто ничего не замечает. А мне буддизм не говорит о буддизме. Это и называют буддизмом. А наша задача – это улыбка, улыбка после поцелуя этой девушки под риффы Кинков.

Девочка уходит, кто-то пошло про что-то шутит. Греховно ли смеяться над пошлыми шутками? Грехов не существует, это как старый автостоп в тиши, это как запах ванили исподтишка. Грехов нет. Кто-то спрашивает, есть ли у меня деньги, алкоголь кончился. Я достаю, протягиваю честно заработанное и иду. Идти, не думая, куда, просто идти за теми, кто мне не безразличен, а мне никто не безразличен. Театр, актеры, танцы – я посередине зала внезапно один, представление закончилось, все ушли, я выхожу из театра и брожу по улицам один, и верчусь со всеми вокруг солнца, и люблю, и наслаждаюсь.

Глава 9

Они меня оставили в театре, я звоню из телефонного аппарата и в следующее мгновение уже листаю том классической философии в доме Эн. Это увлекает меня, я уже хочу стать ницшеанистом, фрейдистом, кантистом, но вдруг чувствую остроту – нужно быть буддистом, любить, проповедовать мой Узелок маленькой Истины.

Почему это я остался в театре, спрашивают все, они звали, я сидел, что это со мной. Я отвечаю, что это маленькая такая, миленькая галлюцинация, и им не о чем беспокоиться. Я обхожу всю квартиру вокруг, заговариваю с каждым из сотни – ах! – любимые мои люди. Что скажет этот? А тот? От каждого по просветлению. Над деревом нашей компании уже занесен топор, и каждая ветка, не приносящая хорошего плода, будет срублена и брошена в огонь.

Я рассматриваю Бэкона. Эн стоит на кухне, играет Донован. Эн улыбаясь, машет руками, говорит со всеми подряд, в руках вино, не меньше сотни человек, ее двухэтажный особняк, она работает в банке, у нее отпуск, у нее сотни человек, и дом совсем не жаль.

– Эн, как жизнь?

– О, привет!

– Сколько тут народа собралось?

Она с улыбкой машет рукой, отпивает и произносит своими молодыми пухлыми губками:

– Да плевать!

Я, хохоча, подхожу к столу, своей рукой отказываюсь от вина, наливаю томатный сок, выхожу в коридор и протискиваюсь к Бобу.

В коридоре Боб, мой старый добрый толстый нигилист, он умнее всех вокруг, но ему плевать, он стоит с трубкой в зубах в пиджачке и дымит на весь мир, а еще так деликатно произносит:

– А-а, мой личный проводник в духовный мир! Что на этот раз?

– Все по-старому, – отвечаю я, отмахивая дым и пытаясь разглядеть сквозь него Боба.

- Ну и хорошо! Я тут прикупил кубинский табак, воняет, ну ладно, – он раскуривает трубку, затягивается, выпускает дым, пару секунд наслаждается и протягивает трубку мне.

– Нет, спасибо!

– Буддизм лучше? Хе-хе, – он еще раз затягивается. – Ну, ладно. Кстати, скоро у нас вечеринка у Марка! – кричит он мне вдогонку.

Я захожу в гостиную, Йен, его голубые глаза и борода, а здесь и вся компания. Я читаю Тургенева.

Йен стоит в центре и показывает новые штучки, которые он недавно прикупил, я улыбаюсь в сторонке, ну-ну. Он увидел меня:

– Ого, это же наш… – он тут же забывает свою громогласную речь.

Я начинаю знакомиться.

– Меня зовут…

– Да зовите его просто: Будда! – он смеется, я вместе со всеми.

Рядом еще знакомые, Ева совсем рядом, Ева, это она меня целовала, с ней мы танцевали в тот раз, когда такое же количество народа собралось у Эн. Она очень худая.

– Что нового, Будда?

Я улыбаюсь:

– Эх, пока ничего, но, надеюсь, сегодня что-то произойдет, что-то…

Она протягивает вино.

– Нет! Хе-хе, я не буду.

– Ах, сила воли!

– Ее нет!

– Ну, как же, ты против алкоголя.

– Тут сила воли не нужна, а вот в монастырстве…

– Что это?

– Пустота. Забудь.

Около худой Евы стоит Мира. Здесь играет Элтон Джон. Мира как обычно напивается в центре всеобщего всего, в центре мира, она подставляет свои формы всем вокруг, она это любит, она получает удовольствие.

На выходе из гостиной стоит Макс.

– Макс, здравствуй!

– Хочешь послушать мои новые стихи? Я написал их для тебя, для всей вашей компании. Слушай: Вся жизнь страдание…

– Эта компания и твоя тоже! – перебиваю я его.

– … Страдание, вам не избежать порицания, и…

– Я послушаю потом, хорошо?

– Ладно, – он отворачивается и, подумав, добавляет. – У меня тут новая партия…

– Нет! Я в это не полезу.

Конечно, он имеет в виду наркотики.

– Ну, как хочешь! К Марку идешь?

В коридоре Марк что-то усердно объясняет всем вокруг со своими грязными волосами, и я присоединяюсь.

Глава 10

– … И вот я уже шесть лет траву курю, все-все притоны знаю, а еще…

И я понимаю, что это правда, что Марк настоящий наркоман, его зависимость меня поражает, отхожу в спальню, а в спальне Кейт играет на гитаре. Что-то вроде:

Выхожу из дома, захожу в дом,

Захожу в офис, выходить в лом.

День за днем, одно, другое, третье,

Проживаем так не одно десятилетье.

– Остросоциально, чувак! – говорю я.

– Да, обожаю.

Вдруг из соседней комнаты вырывается джаз, Кейт сбивается с ритма, ругается, я отпиваю сок и иду на звук, там Застенчивая Алина у пластинок, ставит нам музыку, любитель старины.

– Хороший вкус! – замечаю я Алине.

– Да, то, что надо.

Мы танцуем, а затем я поднимаюсь на второй этаж.

– Сит! – кричу я и бегу с лестницы в комнату, заметив Сит на подоконнике, маленькая милая девчуля с желтыми короткими волосами, приехала из Японии в десять лет, акцента почти нет, мы с ней болтаем.

– Мне нравятся ваши дискотечки, они крутые! – говорит Сит.

– Ага, а эти залеты? Пьяные Мира с Максом сломали стекло в магазине на прошлой неделе!

– Пустячки, – она так мило это выговаривает.

А в соседней комнате ум Франка в центре обсуждения пифагоровской болтовни, жму руки умникам, наш главный умник, этот Франк, он хорош. Умен и воспитан, может управлять нашей толпой, но не любит это так, как Боб. Я читаю Хемингуэя.

– У-о, Франк!

– Эй, ты тоже здесь?

– Да. Редко я тебя на пьянках вижу.

– Эх, я весь в делах.

Я выпиваю сок, пока Франк продолжает лить пифагоровские мысли. Оставляю стакан на тумбочке, перехожу в другую комнату. Здесь играет Кэрол Кинг. Лысый Артур сидит и смотрит в пол.

– Эй, Артур, чего грустишь?

Артур тушит сигарету об руку и поднимает на меня глаза. Глядя огромными зрачками, он говорит:

– Гм, это ты, Грей, чего принес?

– А что нужно?

Он закатил глаза и улыбнулся.

– Мне уже хватит.

Рядом с улыбчивым Артуром лежит Лина, оба еще трезвые, но уже под чем-то. Я щупаю пульс у Лины и оборачиваюсь.

Ух, мой старый знакомый, Люсьен. Он читает что-то и спрашивает:

– Слышал музыку внизу? Это я принес пластинки.

Служи только своему ритму и не искушай его. Если он захочет, то исцелит тебя.

– Там Алина слушает.

– Аrа.

– Чем сегодня займешься?

– Скоро перетекаем на квартиру Марка.

– Она красиво смотрится, ага? – рассматривая свою бабочку, стоит Расти с короткой своей прической.

Эта девушка двигается по-современному, но любит не все современное. Смотрит на меня двумя алмазами.

– Что будешь делать? – спрашиваю я.

– Поторчу тут еще часик, а потом у Марка грандиозный просмотр Стендаля.

– Но ведь это писатель! – удивляюсь я.

– Ага, – Расти смеется таким смехом-под-травкой, – и мы будем смотреть его книги! – при этом она так выпучивает глаза, я аж пугаюсь.

Обошел всех, но остался еще один. Я читаю Гюго.

Последний, с кем я хочу сегодня повидаться – Бад. Я встречаю его на лестнице, и мы, беседуя под Ганс-н-Роузес, спускаемся вниз, ангелы спускаются к ангелам.

Кто-то из толпы произносит:

– А как правильно медитировать?

– Наплюй! – кричу я.

Еще голос из толпы:

– Откуда четки?

– Из дацана, – отвечаю я.

– Был там, – голос из толпы.

– Сплошные лицемеры, – голос из толпы.

– Во-во! – поддакивает кто-то.

Мы с Бадом выходим на подсвеченную ночную улицу и обсуждаем милые вещицы.

Ночью меня тянет смотреть за уходящим вдаль автомобилем, луна – кусок сыра, грузовики в ночи очень дымят и подмигивают мне, они везут что-то интересное. Парк каждоночно пуст, моя пыльная подорожная обувь, а мои друзья сейчас делают себе коктейли из не понятно чего в квартале от нас, хорошо, что сбежал с Бадом из этой пропасти.

Бад поскальзывается, падает, матерится.

– К чему материться! – я улыбнулся.

Кто оскорбит своего брата, того ждет огонь ада.

– Это слишком глупо! – отзывается Бад.

Мы обходим квартал вокруг, а затем снова вваливаемся к Эн. Все собираются к Марку. Йен стоит на входе:

– Ого, да вот же они, могут часами так бродить, вот она формула: Бад плюс Грей, ах!

Мы сидим на лавочке и слушаем безумные рассказы Марка о том, как он нес мешок конопли пятьдесят километров одиннадцать часов к себе домой, слушаем рассказы о суровой жизни внутриконтинентального торчка.

Глава 11

А действительно ли я плачу? Я плачу от осознания того, что я не тело, а душа. Я плачу от тяжести моего буддизма. Я плачу от счастья быть живым. Я плачу от любви к миру. Я плачу от вселенной. Все расходятся. Играет Джо Кокер. Мира уснула. Люсьен, Макс, Эн, Алина и Сит остались убираться. Лина и Артур ушли. Я уговорил худобу Евы пойти с нами, и вот теперь мы восьмеричной ватагой духовных бойцов шагаем к Марку.

Когда вы что-нибудь говорите, вы управляете потоком жизни, вы пытаетесь ему противостоять, подмять его под себя. А теперь попробуйте ничего не говорить. Теперь потоком никто не управляет, вы плаваете в потоке, плывете по течению жизни. Я ничего не говорю. Потоком никто не управляет. Это как успокоение от морфия.

Как усердный монах, у Марка я мою посуду. Это так приятно – плыть по квартире и убираться, не задумываясь, зачем, а – ага, мусор! – просто работать. По улице проходит генерал-лицемер, отправляющий детей воевать. Я в лотосе на траве, и так клево, подходит Франк. Я протягиваю руку:

– Доброй ночи, будда!

Франк жмет руку:

– Доброй ночи, будда!

Выходит Ева, и мы гуляем в ночи. Я в локте от нее, я держу ее за руку и по этому каналу пытаюсь замедитировать. Из бара через дорогу вываливаются пьяные, они болтают, они матерятся, они ругаются, они в экстазе.

– Слушай, Грей, – говорит Ева.

– Да?

– Гм, ничего.

Ведь пустота лучше слов. И мы гуляем в ночной пустоте, ее худенькое тело, наша чистая экстатическая любовь без пошлых колкостей и ненужных потерь. Я просто наслаждаюсь, она просто наслаждается.

Улица пестрит красками всех оттенков осеннее-желтого. Золото куполов воодушевляет, убитые подъездами счетчики электричества глазеют своими нулями. Прекрасный день, была б вся осень такая, но она такой не будет. Снова приятный звук собственных шагов, удовольствие от трения подошв о Землю, красота, и государство хорошо до тех пор, пока не мешает жить – ах, жизнь!

– О чем думаешь? – спрашивает Ева.

– Ни о чем.

– Кажется, будто у тебя в голове тысячи мыслей…

Машина пересекает лужу, ее вода из-под колес на нас. Мы около дома Марка. Из окна дома раздается музыка, от которой щемит в груди, свинг, думаю я, ощущая на языке ожог от кофе. На улицу выходит народ. Каким образом я оказался в этой шумной ватаге? Как я могу деградировать вместе со всеми, целоваться, опошляться, курить, пить, философствовать? Но ведь это делают они, а я лишь брожу сзади. Иногда мне так это осточертевает, иногда мне надоедает выслушивать порицания, иногда я устаю от общества, иногда я хочу уйти в монастырь. Я читаю Дюму.

Стихи – это поэзия, да и моя проза – тоже поэзия, этакий редкий ноктюрн. А вы ведь ничего не слышали о моем детстве! Как я швырял свой разум на бумагу с пеленок? Как я писал нестареющее, чернеющее во времени? Как я выходил из дома без денег, просто так, чтобы судорожно и озаренно побродить по улицам?

Через пару дней после вечеринки у Марка я встретил лысого депрессивного Артура на улице. Он шел и сочинял то ли новые стихи, то ли новый рассказ. Артур останавливается и по-армейски четко выговаривает:

– Я направляюсь к Франку за порцией нелепой немецкой макулатуры, сэр! – он отдает честь, немного так стоит, а затем не выдерживает нелепости ситуации и прыскает от смеха.

У Франка он берет томик чего-то-там и уходит, а я остаюсь, сажусь на пол, прислонившись к стене, и начинаю созерцать будничную сутолоку квартиры Франка. Играет Джон Ли Хукер. Из комнаты в комнату бегает Сит, что-то лепеча. Йен командует Алиной, в то время как она с улыбкой готовит на завтрак омлет. Еще какая-то незнакомая мне парочка собирает вещи.

Что ж, вот так вот сидеть посреди беготни не так уж и плохо, омлет готов.

– Яйца – сломанные чужие жизни! – кричу я, продолжая сидеть.

– Спасибо, – отзывается Йен и принимается за омлет.

Никогда не нравилось чужое духовное рвение, как то буддизм Люсьена или философия Франка. Это все из-за того, что я привык быть в стаде овец.

Я грустно захожу в кабинет к Франку, когда все разошлись. Франк все время в делах, кипы бумаг на столе, я грустно сажусь в кресло напротив, иногда нравится быть грустным, маленький грустный будденок.

– Если ты любишь тех, кто любит тебя, то какая тебе будет за это награда? – декларирую я.

Худощавый Франк изучает свои светло-желтые стопки писанины. Я обхожу комнату по кругу и говорю:

– Хочу роман!

– А? – отзывается Франк из глубины чернил.

– Хочу написать роман на пятьдесят тысяч слов. Надоели рассказы.

– Как назовешь? – поверхностно интересуется Франк, разбрасываясь письменами.

– Может быть, мой плач.

Франк вылезает из пирамиды:

– Назови плачем. Более масштабно.

Минута тишины.

– А тебя хватит на пятьдесят тысяч слов?

Я усмехнулся, ничего не ответил, а после у меня всплыла мысль, я ее тут же озвучил:

– Я счастлив, когда люди счастливы. Вижу, что кто-то у кого-то в объятьях, и улыбаюсь.

– А кто будет в объятьях у тебя?

Я снова ничего не ответил.

Глава 12

На обед к нам пришел Боб, толстый нигилист со своей смешной походкой вразвалку. Я читаю Лермонтова. За столом я сказал:

– Этот роман, который я напишу в дни скуки и грусти, будет обо всем, ребята, это будет все! Я опишу свои годы, дойду до момента, когда мы вот так вот обедаем в конце октября, я напихаю мысли отовсюду, из своей головы и из чужих книг, я забью книгу мыслями под завязку. Свинцовые мысли будут чередоваться с воздушными событиями. Тот, кто это прочитает, поймет все мои печали и счастьица, мою жизнь в мире, мою мудрость, мой опыт, мое все. Имена у всех будут другие, а жить все будут не-понятно-в-каком времени, там будут старье и ретро, новье и модерн. Это будет моя Библия, которую иногда буду перечитывать… Я опишу все ваши безумные вечеринки потоком сознания, все ваши вечеринки на улице нарезками…

– …Но теперь уже холодно гулять на улице, – отмечает Боб.

– Я вас всех опишу. Уберу то, что было, добавлю то, чего не было.

Франк вспыхивает:

– Но роман подразумевает одного героя…

– … И целый мир! – добавляю я.

– Из этого может что-то выйти, – говорит Боб.

А еще через неделю кофеек с Эн в дешевой кофейне на окраине.

– Холодно, – жалуется Эн, глядя в окно, за которым воет ветер. – Заплатишь за меня?

Я киваю. Играет Ричи Хейвенс.

Мы выходим на улицу, очень холодно, скоро я уже надену зимнюю куртку. Я вспоминаю жаркое лето моего двадцатилетия, которое ушло.

Автомобили-смертоносцы, ряды высотных домов, которые отражаются в утреннем свете желтым, лужи, которые отражаются желтым, вся земля отражается желтым, желтый мир. Прогуляться по свежим лужицам под небом, которого не видно из-за одной большой темно-сине-свинцовой тучи. Ни единой дырочки в этом бесконечном покрывале забытья, ни единого лучика, а через пару часов ночные фонари окрашивают ночную листву в неон. Напрягись и послушай красоту улицы, помогая, не требуя всяких спасиб, которые пойманы в лестничные клетки ума, отдых от эволюции.

Я вспоминаю лето моего двадцатилетия. Однажды, когда температура доходила до сорока градусов дяди Цельсия, мы с Бобом гуляли по кривым улочкам, направляясь за табаком. В магазине играет Аквариум.

– Какой выбрать сорт: Кавендиш или Американский?

– Американский, – говорю я.

– Возьму Английский.

Через десять минут Боб выходит из магазина с широкой улыбкой, еле пролезая в дверной проем, забивает трубку, хорошенько ее раскуривает, затягивается, ждет, выпускает дым, еще раз затягивается, наблюдает за моими глазами сквозь дым, выпускает его еще и произносит:

– Пойдем куда-нибудь?

Мы покупаем газету. Я читаю Шекспира и раздаю свои сигареты.

Слова, которые описывают другие слова – ах, газеты. Все наши слова – сплошь сборища слов, а эти сборища слов – слова. Под ногами крутятся дети, а Бад, математически прищурившись, читает газету. Дети начинают надоедать, я пытаюсь намекнуть им на их моветон, но детям плевать, всем детям плевать. Я пытаюсь отвлечься на птицу, порхающую в центре города. Бад изучает газету, его суровый читающий бегающий-по-строчкам взгляд выискивает капиталистическую ложь, точно так же читает вся наша компания, точно так же читает Йен.

В конце августа я стоял с Йеном на перекрестке и заглядывал в его газету, то и дело спрашивая:

– Что пишут?

И Йен отвечал всегда совершенно заинтересованно, при этом, не отрываясь от чтения:

– Ничего интересного.

– Суровые дебри чернил, – говорю я и пинаю тротуарные камни.

Бродячие собаки бросаются врассыпную. Жалкая бабуля с нелепыми сапогами, милосердный разум на желтых листьях, я открываю рот. Пресса – рассадник серятины и деградации.

– Что дальше?

– Ничего интересного, – отвечает Йен.

Когда газета заканчивается, мы идем напиваться в бар, я довожу пьяного Йена до дома и укладываю спать.

После мысли о баре мне вспоминается недавняя встреча.

В одном баре мы с Люсьеном слушали колтрейновский джаз.

– Слушай, Грей, – говорит вдруг Люсьен, порвав нить ноток саксофона.

– Да?

– Зима близко…

– Не думаю.

Октябрь подходит к концу, мир погружается во всеобщее умиротворение. Ах, погода! Вся природа сходится в едином дхармическом фокусе.

Люсьен садится за рояль, поднимается к Моцарту, спускается к Шопену, делает плавный свингующий переход, немного изменяет ритм, еле заметно ритм все учащается, вот уже рояль изрыгает дикий джаз. Спокойные нотки синтезируется в более пышные, вот уже это не ноты, а свинцовые джазовые пышности в тесном уюте бара в подвале. Через несколько минут солнце окончательно село, последний лучик скрылся за крышами домов, весь мир потемнел, в баре крутится вечеринка, во всеобщем танце я вспоминаю прошлую дискотеку.

Глава 13

Я возвращаюсь во времени назад в ту дискотеку, где я, Алина, Сити еще пара друзей, все танцуют. Тот же самый бар, в центре всего этого неистовства – Сит. Она что-то лепечет на своем, но музыка громче, рок-н-ролл, мы танцуем, валимся на пол, все без остановки пьют, я без остановки смеюсь, врубаюсь во всех. В конце всего этого, когда голова болит, когда нет сил терпеть вонь и музыку бара, когда часы бьют пять утра, тесные стены вытряхивают нас наружу, мы, шатаясь, идем, как когда-то, шатаясь, я шел с Марком. Я читаю Лондона.

Марк вышагивает к своему продавцу запрещенных препаратов, я иду с ним. Жирные и грязные длинные волосы Марка развеваются по ветру.

– Что берешь сегодня?

– Повторение – мать скуки, – отвечает Марк.

После удачной покупки он раскуривается дома, улетает по траве лежа, я лежу вместе с ним, снова что-то вспоминаю под риффы Хендрикса. Я и Франк с головой в литературе на полу в моей квартире.

Мы лежим с открытым томом Фета. Поэзия обволакивает всю комнату облаком одурманивающего блаженства.

– Может, сядем на диван? – предлагаю я, но Франк мотает головой.

– Что может быть прекрасней, – говорит он, – Чем чистота поэзии на чистоте пола?

После чтения мы пьем чай, я читаю ему свой плач, чуть ли не плача. Мы говорим об искусстве, религии и идеях.

– Что есть буддизм? Бабочка села на чашку чая.

– Все устроено! – говорю я.

Я вспоминаю, как бывал в буддийском храме.

Люьсен решил найти новые книжки, а затем заглянуть в буддийский дацан и, разумеется, захватил с собой меня. Мы тащились через весь город с рюкзаком, полным бесплатных книг, эти книги выставляют на специальных полках в библиотеках, все бесплатно. В дацане тихо-мирно-как-всегда. Монахи монашат, а ламы ламят. В главном здании мы торжественно коснулись ступы, помолились, я купил четки, и мы вышли. После дацана Люсьен долго рассказывал мне, как был поражен смиренностью монахов. Потом мы зашли в магазин за вином.

Я хочу что-то,

Я ничего не хочу –

Это одно.

Около моего дома на лавочке сидит один и тот же бродяга. Каждый день он просит милостыню одной и той же рукой.

Я снарядился с Мирой за вином. Выстукивая по тротуару каблуками, Мира мне всю дорогу что-то рассказывает:

– Хлеб с пивом – выйдет знатная попойка.

Мира роняет кошелек, наклоняется за ним, да так, что всем все видно, она в юбке, плевать, выпрямляется, мы идем дальше.

– Как поживает ваша печень, мэм? – говорю я, насмехаясь над официальностью.

– Все в полном порядке, сэр, спасибо!

Мы заходим в магазин, она говорит:

– Сколько мне дашь лет?

Я знаю, сколько ей, собираюсь сказать, она говорит первая:

– В одном магазине я беру алкоголь, а в другом и спички не продают!

С Мирой можно хорошо проводить время, но никакого умствования не будет, но вот с Бадом, с ним-то мы можем мудрствовать хоть весь вечер.

Интеллектуальные залеты в доме культуры с Бадом – лучшее, что может происходить по сентябрьским вечерам под Мелани Мартинес, это ничем не обоснованное все – ох! Я сижу в большом зале кресел этак на тысячу, Бад суетится где-то наверху, там, где рубка киномеханика. Я ковыряю кресло напротив.

– Я закончил все дела, – говорит Бад, спускаясь. – Двигаем дальше!

– Куда теперь?

– Небольшая вечеринка очкариков в двух кварталах отсюда, только начали, сейчас мне позвонили. Это слишком глупо, но мы идем. Мы выходим на улицу, Бад гордится тем, что наука не испортила его зрение, холодный ветер в лицо напоминает мне о старых холодных прогулках с Евой.

Прогулки с Евой всегда сулили хорошо проведенное время. Ее карие глаза заполняют все пространство вокруг меня, а мои волосы – все пространство вокруг нее. Мы говорим о глупых вещах и умных идеях. Мы, наверное, любим друг друга. Мы, наверное, не пошлые. Мы, наверное, счастливы.

Ева говорит:

– Ты никогда не говорил о своих чувствах ко мне.

– Это важно? – спрашиваю я, серьезное на нее посмотрев.

Она углубляется в себя, в свои мысли, в свою душу, в поэзию души. Поэзия – вот то, что отличает нас от животных. Свобода воли, которой не обладают животные – вот она, поэзия. Вспоминая о поэзии, я переношусь во времена наших стихотворных изысканий. Я читаю Дойля.

Глава 14

Артур и Макс сочиняют песни на полу в моей гостиной. Начинает Макс:

– Стоит мне сказать,

Стоит хоть раз описать,

Стоит правду раздевать,

Перед вами раздевать ее?

Нет, вы все знаете сами,

Разбирая смысл жизни с мужиками,

Дойдете потихоньку до точки,

Вам препятствия, как в поле цветочки.

– Красиво, – говорю я.

Артур подхватывает:

– Я ходил по горам,

Я ходил по долам,

Смотрел, узнавал,

Весь мир познавал.

И все, к чему пришел я в конце пути:

Выхода не найти,

Не найти!

– А вот это мрачно! – возмущается Макс.

И вот так весь вечер.

– Мрачно!

– Весело!

– Круто!

– Фу, грусть!

– Ax!

– Красота, парень!

– Ага!

Когда сил читать уже нет, Макс закуривает папиросу. Играет Элла Фицджеральд. Депрессивный Артур своей язвительной грустью голоса выпрашивает деньги на алкоголь. Откуда у меня берутся деньги? Копить богатства нужно на небесах: там они лучше сохраняются.

Мы с Бадом часто бродили по заброшенным домам, находя интересные вещички.

– Пластинка! – кричит Бад из соседней комнаты и бежит по валяющимся кускам стен, вытягивая в руке пластинку для граммофона. – Это слишком глупо, но я ее возьму себе.

Я читаю Оруэлла. Мы находим все новые и новые интересности. Когда нам надоедает, мы идем обедать в какую-нибудь забегаловку, a затем следует чтение наших новых стихов или рассказов. Это всегда оказывалась наша новая Великая Писанина Озарения, Летопись Сознания, прорванная плотина Чистой Безэговости. Это как озаренность от ЛСД.

Не только с Бадом, но и с Кейтом мы часто бывали в полуразрушенных домах.

Я, Кейт, его музыка и заброшенное здание. Обвалившееся стены, свисающие оконные рамы. Кейт играет на гитаре и что-то поет. Музыка становится стеной от всего, я перестаю что-либо разбирать, окружающая действительность уходит на второй план, я в трансе. Транс – суть бытия, думаю я, находясь в нем, как снег на языке, как тропинка в глуши.

Молодость Кейта возвращает меня в реальность, его равномерное покачивание волос под музыку теряет свой эффект, музыка останавливается, и мы выходим из дома на воздух. В подворотне сидит бродяга, его образ впечатывается в моем мозгу и проходит нитью в прошлое.

Глава 15

C Линой я всегда проводил время в подворотнях. Грустная ее сигарета перед автомобилями, в то время как я шутки ради мочусь на фонарный столб между двумя автострадами на виду у ошарашенных водителей.

– Все, завязывай с этим, – говорит Лина, еле улыбнувшись.

Мы бродим по пустым ночным улицам. Наконец никакого алкоголя, редкая сигарета, так хорошо.

Лина – мой личный психолог, она единственная, кто умеет слушать. Я рассказываю ей все, что накопилось за прошедшую неделю. Рассказываю о философии с Франком и Бадом, о моде с Расти и Йеном, об алкоголе с Эн и Мирой, о сигаретах с Бобом и Марком, о музыке с Алиной и Кейтом, о буддизме с Люсьеном и Максом, о любви с Евой и Сит. Лина все слушает, не торопясь ничего говорить. Я благодарен ей. Лина рассказывает о том, что приключилось у нее, я слушаю ее, внимание все время куда-то ускользает.

– Я шла в тот день по парку, – говорит Лина.

Я вспоминаю парк.

В безветренный, но все равно холодный день я, Макс и Расти гуляем в парке. Живопись беседы с Расти, стихи беседы с Максом.

– Я уезжаю, – говорит Расти.

Она постоянно куда-то уезжает. На одном месте ей всегда становится скучно.

– Опять? Куда? – интересуется Макс.

– Грей говорил, на юге очень хорошо писать картины.

Она художница.

– Да, но я не говорил тут же уезжать, – парирую я.

– Я вернусь через месяц.

Она вернется, думаю я. Но на самом деле она не вернётся.

Нахлынувший поток воспоминаний заканчивается, после кофе с Эн мы расходимся. Я думаю, чем сегодня заняться.

Бад наклоняется ко мне и шепчет.

– Слушай, я – сосуд с обрывками всего мира.

– Что?

– Каждый день я стараюсь очистить себя медитацией. Но выходит не очень. Это слишком глупо, – шепчет Бад.

– Что?

– Как это мы ладим? – спрашивает Бад. – Вся наша компания, как она еще не развалилась? Это слишком глупо!

После дневного кофе с Эн мы с Бадом сидим за вечерним чаем у него дома под Телониуса Монка. Бад отхлебывает из белой чашки, причмокивая, и говорит:

– Франк сказал, что ты принялся за новое произведение?

– Высшее искусство! – отвечаю я, улыбаясь.

– Почему роман? Не рассказ об утопичном обществе? Не романтическая повесть о рыцаре, а роман?

– Все, что я придумываю, сочиняю, получается каким-то детским. Но описание настоящей реальности меня возвышает!

Бад задумался.

– Твое воображение на уровне школьника, – заключил он. – Может и так. Ничего не поделаешь.

Бад вздыхает, допивает чай и подходит к снежному окну. Первый снег, к полудню уже растаял.

– Что будем делать зимой? – спрашивает Бад.

Я перебираю огромное множество вариантов, каждый лучше другого. Я читаю Брэдбери.

Глава 16

Ветер, вся наша компания в сборе, мы у Марка, два десятка любителей болтовни.

Сейчас я сижу своей комнате, мне грустно, а грустно от того, что все это, все наши залеты пролетели мимо со скоростью ста вечеринок в месяц. Я благодарен всем своим друзьям за их блаженность. Но теперь у всех дела, теперь я буду чаще в буддийском одиночестве. Денег у меня предостаточно, но я оставляю их все дома и иду к Марку. Это как самонадеянность от эфедрона.

Когда я уже, наконец, достигну такого момента, когда просто буду плыть по течению? Нужно быть самим собой, лучше позволить цветку лотоса своей души плыть по течению жизни, ни о чем не задумываясь, повышая свою осознанность до оргазма дамбы всего плохого. Повышая осознанность до эпицентра жизненно важного землетрясения. Повышая осознанность до того момента, когда бумажный кораблик важности полностью размокнет и утонет в луже правдивого самомнения, а лужа эта высохнет. Один голый асфальт призрачных мечтаний, коими является наша жизнь.

Половина напивается на кухне. Я говорю:

– Кто из вас без греха, пусть пьет первый!

Все замирают, я смеюсь и выхожу. Половина в гостиной, стараясь друг друга перекричать.

– Марк извиняется за то, что у него не прибрано! Ха! – говорит кто-то.

– Человек не должен беспокоиться о преходящей сущности вещей…

– … Но вечность души его возвысит!

– Платон?

– По-моему, это Декарт.

– Или Гете?

– Вот черт!

И так весь вечер. Холодное кофе с чувством голода, кофе, которое я никогда не готовлю сам. Я всего лишь чертов гедонист, не способный на что-то больше. Монастырство воняет занудством, деньги – бумажки, а я – внутри. Будущее – это целый ком пугающей определенности. Летний аскетизм постов без еды в пустыне плавно меняется на осеннюю распущенность. Все мы рано или поздно теряем свои изюминки. Искра гаснет.

Я ухожу из говорильни на кухню, слушаю пьяных, мне это надоедает, я иду в спальню, с грохотом падаю на двуспальную кровать, размышляя о жизни. Играет Крим. Мне осточертели девушки, пьянки, курево, вино, вонь. Все, я хочу ничего не хотеть, я хочу жить, а не существовать. Я ухожу, никаких пьянок, музыки, курева, цинизма, любви. Я больше не верю в деньги. Никаких вожделения, радости, стихов, одурманивания, прозы, внимания, грусти, вечеринок, философии, дружбы. Мир должен стать лучше из-за меня, мир должен стать лучше из-за всех. Прощай, Грей. Помните: никто не идеален. Чтобы понять это, требуется время. Но когда ты это полностью осознаешь, уже не расстраиваешься из-за чужого курения, уже не пытаешься отучить кого-то от алкоголя. Ты просто принимаешь неидеальность людей как данность и следуешь одному принципу любви. Аминь.

Я плачу. Плач.

Глава 17

Чистые осенние дома первого ноября из окна обители пятого этажа на лужайке мозга. Я огорчен утратой всего. Я без денег прогуливаюсь по улице. Я отсек лишнее и упал в пропасть, на дне которой так хорошо лежать.

Мои друзья напиваются где-то далеко. Я читаю Твена. Я заматерел, зло мира не отталкивает меня и не притягивает, мне плевать на мерзость рода человеческого. Ломаю сигареты и выливаю в урну виски, булыжник летит под колеса автомобилю. И весь цинизм, все отвращение к людям летит на дно вместе со мной, мелкий буддист-люмпен, небольшой комок неопределенного добра на фоне злой определенности, эх! И теперь никаких рамок из моды и излишнего мудрствования, хоть буддизм – это и скучно, плевать, вот он, Грей Никто, никотинонезависимый герой монашеских будней с хвостом волос и четками в руках, самозабвенность по скрипучему снегу разума.

Я в дешевой кофейне молюсь перед горячей чашкой, записывая то, что никому не нужно в вечности, двигаясь проездом через вечность, проездом через весь мир. Золотые купола на бедных крышах поднебесья, две каменные глыбы общежития – монолиты сознания. Из коробки радио раздается сладкая музыка Стиви Уандера. Вся неделя в моем распоряжении, именно на столько я рассчитываю свое отшельничество, мнимая свобода перед началом зимы. Я снова и снова брожу по петляющим в неевклидовой параллельности улочкам. Я снова и снова обращаюсь к своим первородным мыслям в утробе грязного разума, опускаюсь на его дно, поднимаясь с чем-то новым. Да и кактус мой колюч лишь тогда, когда я колюч, и, если земля для тебя не ровная, выровни разум. Я теперь не заикаюсь, ибо не говорю. Не с кем говорить, унылая сонная эволюция, я бываю лишь в кофейне, пузыри кофе выпускают пар, мое отражение в черном вареве белой чашки, к черту буквы, дайте правду. Хоть кто-то расскажет мне, как правильно жить? Потакание слабостям приводит к радости эго и к огорчению себя.

Думаете, без людей можно жить? Да. Но рано или поздно люди вас навестят в вашей одинокой гималайской хижине. Франк стучится в дверь.

– Грей, открывай!

Я вижу, как он стоит там, за дверью, бедный худой вечно занятой ангел философии, волнующийся о себе подобных.

– Грей!

Я не выходил из дома неделю. Просто сидел в кресле и курил трубку, посылая буддизм куда подальше.

– Грей Никто, я знаю, что ты там!

Бедный ангел с невидимыми крыльями, почти умирающий под моей дверью, лучший ум моего поколения, опьяненный грязным домом, озаренный моей железной дверью, трубка в моих уже-желтых зубах, ежеутренний кофе, вышвырнутость разума на бумаге, и крик голода изнутри.

– Открой!

Бедный. Инстинктивный спуск Франка вниз по лестнице, мне плевать, одинокий будда вниз на улицу, я смотрю на него из окна, он оборачивается, смотрит на меня, но меня не замечает или делает вид, что не замечает, уходит. Я читаю Верна.

Глава 18

Люди ходят и ходят, я сдаюсь, Люсьен и Франк входят.

– Черт, Грей, ты ужасно выглядишь! – говорит с порога Люсьен.

– Да? – уныло отвечаю я.

– Безделье ускоряет старость, мысль продлевает молодость! – выкрикивает Франк.

Мне плевать, я сажусь обратно в кресло, они плюхаются на диван.

– Мы тебя раскачаем, – говорит Люсьен, – Сегодня идем на фильм.

Голодный, я тащусь на фильм, и на фильме в моей голове что-то щелкает, я смотрю фильм и плачу. От счастья.

Плач.

К середине ноября я уже почти полностью восстанавливаюсь, депрессия исчезает, трубка заброшена, мешки под глазами исчезли, лицо несет счастье, с новыми силами принимаюсь за роман.

– Как там твоя книга? – интересуется Бад.

Я, Артур, Лина, Франк и Эн у меня в гостиной. Играет Линирд Скинирд. За время моей депрессии многое поменялось. Теперь Сит, Кейт, Йен и их общий друг-гедонист со странным кадыком – все они теперь не с нами.

– Десять тысяч слов уже, – отвечаю я Баду.

– Неплохо. Но слишком глупо!

Мы рассказываем друг другу анекдоты, вместе смеемся, сидя в алмазном безмолвии гостиной приближающегося нового года. Худой вечно занятой умник смешит модницу живых разговоров, я внутри всего этого получаю удовольствие. Это как радость от первитина.

Лина пытается лечь мне на плечо и уже хочет взять мою руку. Ева теперь крутится с Марком, она не пришла, поцелуй без продолжения – вот это вещь. Я немного отстраняюсь от Лины, сидя на диване под анекдотами. Юношеский максимализм с комплексом идеологической зависимости – это я. Легкий буддист, не видящий будущего – это я. Кто-то интересный – это я. В погоне за стилем, нагоняемый буддизмом с одной стороны и распущенностью с другой. Самовыражение без ментального воровства, метод нарезок, поток сознания, незрелые мечты о своем романе, ведь путь от наивного буддиста до окрепшего ангела – непростой путь. Да и нынешняя жизнь сложна, ангел в идеальных условиях для становления прекрасной личности, мой смешной свитер на снегу с друзьями, свобода в легких.

Тайная любовь Лины все это время ко мне. Друзья разошлись, ночь любви, кофейное утро, моя улыбка на простынях.

Всеобщее счастье какого-то дня в ноябре. Бад уехал, Расти все еще нет. Сит, Кейт и Йен не вернутся. Лина живет у меня, ее аренда исчерпана, денег у нее нет. Пропавший где-то Артур, Алина со своим старьем, Эн со своим наплевательским отношением и Франк со своим разумом. И все в точности как в моем разуме, я в чертогах разума в объятиях Лины – ах! красота!

Думаю о друзьях только хорошее, не ожидая ничего низкого, пошлого и до ужаса интересного, наслаждаюсь тем, что друзья не такие уж и хорошие, тем, что они способны пасть, а это не может не нравиться. И стихи доставляют удовольствия меньше, чем раньше. В голове сгорают былые рифмы, все ближе к концу. Связь с обществом лишь на уровне друзей и знакомых. Связь с мыслями лишь на уровне книг и заметок. Связь с самим собой лишь на уровне медитации и молитвы. А ветка, нацеленная мне в глаз, промахивается, пока я хочу видеть мир, тонущий в пошлости, красоте и удовольствиях. Я читаю Маркеса.

– А как-то раз, – рассказывает Эн, – у меня в особняке собралось слишком много людей. Я тогда напилась в хлам, а утром обнаружила, что пятьдесят литров моего домашнего вина нет. Ох, какой я была злой!

Из радио слышно Нила Янга. Золотые кресты направлены в небеса, золотые люди в землю, а проза исподтишка возвышает. Гордость поприща переходит черту, контроль потерян, теперь лишь слепое получение эфемерного удовольствия, а до внезапных прыщей никому нет дела, а вот до внезапных мыслей дело есть всем. Мечта о поцелуях без продолжения не выходит из головы, мой грязный дом, вся моя компания на арендованной квартире в пяти кварталах отсюда, бесполезные мысли – как хруст еды между зубами. Делаю, что нравится. Как буддист не выказывает кому-то предпочтения, любя всех одинаково? Признание в собственной лени, ведь хорошенькие девушки роют могилы для плохих буддистов, старые монолиты каменности все так же угрожающе взирают исподлобья, окружая, не двигаясь, мужчина в бедных одеяниях из городской декадентской подворотни.

Глава 19

Каждый выбирает свой авторитет. Кто-то его находит, а кто-то придумывает. В нашей компании много авторитетов, как правило, это наши произведения. Франковская рукопись о его жизни на дне играла роль Священного Писания нашей веселой ватаги, а мой плач должен будет занять место Евангелия. Каждый из нас живет с выдуманными авторитетами. Даже ваше правило переходить дорогу в положенном месте – это авторитет, ведь жизнь без авторитета для всех нас – ничто.

Овощи и фрукты в морозе утра, мир, лед, жизнь, аромат этот – всего лишь плевок осени в душу самой себе, ее спонтанная ласка. Аллах любит всех и очень сильно.

Марк в своем наркотическом трансе спрашивает:

– Я увел у тебя Еву, не обижаешься?

– Конечно, нет, – отвечаю я.

Играет Янг Лин.

– Как роман закончишь, не собираешься отдать его в издательство?

– Искусство ради искусства! – говорит Франк, высовываясь из-за моей спины.

Я киваю.

Наш с Линой странный роман, мы оба понимаем его полную эфемерность, этот загадочный ритм без ритма с предвкушением в животе.

– Ты перестал играть на фортепиано? – спрашивает Люсьен.

Он смахивает с фортепиано пыль, я киваю. Я смотрю на Сит, тип девушек, на которых можно просто смотреть, наслаждаясь их красотой.

Эх, а что же будет дальше? В груди болит от того, что мне чего-то не достает, хотя есть абсолютно все. Стоп. Евангелистский плач продолжается.

Теплые одеяния холодного ужаса, два свитера, ботинки зимы. Я медитирую и плачу. Десятиминутное погружение в море покоя. В первые минуты ничего не происходит. После двадцатого выдоха мир настраивается на меня. В сложенных друг на друга руках появляется тяжелый горячий шарик, мое тело накрывает одеяло тепла. Шар все больше и горячее, слеза стекает по щеке и капает на ногу лотоса. Золотая Слеза Сострадания, когда вот-вот улетишь в деградацию, медитируй. Падает вторая слеза, я все дальше в Пещере Самоосознания. Вокруг появляются счастливые лица людей всего мира, причудливые образы ума. Все теплее, дыхания почти нет, свинцовые веки открываются – здравствуй, мир! Ох, как нас любит Брахма!

Мы с Максом летим за пивом. Нас дожидаются Боб, Марк, Мира и Ева.

– Знаешь, я трачу очень много денег! – заявляет Макс. – Это все из-за моей самоуверенности. Хоть и распланирую все, все равно потрачусь.

Мы возвращаемся. На кухне сидит Боб. Он пыхтит трубкой, сидя на двух табуретах.

– Ну что, писака, где выпивка?

Мы достаем пиво. Отхлебнув, будда-Боб спрашивает:

– Грей, что делаем зимой?

– Ты нашел работу, Боб?

– К черту ее!

Он допивает бутылку и бросает ее в сторону мусорного ведра, но не попадает, и на звук прибегает Ева. Она начинает кричать и бегать по кухне. С того момента, как мы с Евой разошлись, меня в ней все начало раздражать. Я теперь не могу терпеть ее присутствие. Просто выхожу.

В гостиной развалились алкоголь Миры и наркотики Марка. Их нельзя оставлять вместе надолго. Бывшая знаменитая пара Города наедине в одной комнате приведет к чему-то.

– Эй, Грей, у Марка есть сегодня кое-что, – говорит Мира.

Наркотики.

– Нет, спасибо, – говорю я.

Марк встревает:

– Ты мужик?

Какой глупый вопрос.

– Пространства не существует! – отвечаю я.

– Ах, плевать! – Марк откидывается на спинку кресла. – Пле-ева-ать! – растягивает он.

Почему-то становится грустно, когда я вспоминаю, что я – не единственный друг Лины. Ревность? Я трогаю языком ожог от кофе во рту. Марк лежит в кресле и говорит мне:

– Оставь нас.

Нет. Я знаю, чем они займутся, но все равно ухожу. Играет Джетро Талл. Любовный треугольник: Мира-Марк-Ева. О, Ра, когда здесь будет счастье? Вишну ничего не делает насильно, именно за это его стоит любить.

На кухне сидят Макс, Боб и Ева. Видя меня, Ева уходит. Макс начинает рассказывать что-то о музыке регги, когда Ева застает Миру с Марком. Они там уже начали. Крик. Макс продолжает рассказ.

– Я индивидуалист. Знаю короткий путь – иду.

– Не эгоизм ли это? – спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, добавляю: – Не эгоизм ли медитировать в горах в одиночку?

Я читаю Сент-Экзюпери.

Глава 20

Невидимый ноябрьский снежок окутывает пеленой инея дальние дома, предновогодняя суета, на которую нашей компании, конечно, наплевать. Мы сидим вчетвером: Йен, Кейт, Сит и я. Игра в карты. Пока что везет Сит. Все мои тяжкие путешествия с рюкзаком за спиной в горы давно позабыты, я на дне этого пошлого города. Дон Кихот современности.

– Выиграла! – кричит Сит и гребет банк.

Мы снова делаем ставки. Я смотрю на Йена, в его голубые глаза, на его бороду. Он читает книгу одновременно с игрой, наслаждаясь проигрышами. Хоть Йен часто ведет себя эксцентрично и цинично, ибо не видит себя со стороны, сейчас он выглядит превосходно.

– Все должно быть справедливо! – кричит Йен, охваченный азартом.

– Почему вы не общаетесь со всей компанией? – спрашиваю я игроков.

– Они скучные, – заявляет Сит. – Хоть и я не такая уж интересная, я все же стараюсь быть особенной.

– Они чистые, – парирую я. – В душе они интересные!

– Но снаружи такая дрянь! – говорит Кейт.

Мне становится грустно, обидно за друзей, я бросаю карты, выхожу в другую комнату, на балкон и смотрю на снежную улицу, неоновый снег стекает из фонарей. Из темноты комнаты на меня смотрят шесть извиняющихся дружеских глаз.

– Не обижайся, – говорит Кейт.

Ух, что за безумная вечеринка в тепле особняка Эн! Это как болтливость от кокаина. Все в сборе, даже те, кто обещали не вернуться. Алина, Артур и Кейт застыли у музыкального автомата в ожидании спасительной нотки блюза.

– Что слушаете? – спрашиваю я.

– Чет, – отвечает Алина шепотом.

– Бейкер, – добавляет Кейт.

Лысый Артур стоит в экстазе, прикрыв глаза. Франк и Люсьен целиком в чужих мыслях. Эн обходит всех, заглядывая в каждую группку. В дверном проеме появляется Лина, она бросается мне на шею, а затем приветствует всех остальных.

– Я соскучилась, – шепчет мне Лина.

– Эй, как это так? – возмущается Франк.

В его глазах Боб выставил Ницше полным неудачником.

– А потом – чик! – и ты просыпаешься в дурдоме! – подытоживает, заливаясь смехом, Боб.

Если бы вы в этот момент посмотрели на Франка, вы бы могли подумать, что он вот-вот расплачется. Крах авторитета – крах всего мировоззрения.

Ум Франка и дым трубки Боба выходят на улицу курить, Франк просит разрешения взять мою куртку своими глазами-на-одном-кофе.

– От нее будет пахнуть табаком. Кейту не нравится этот запах. А тебе? – спрашивает Франк.

– Мне плева-ать, – отвечаю я.

Стендаль никогда не описывал места, обстановку, костюмы. Ему было важнее уловить дух места, его идеи.

Дверь захлопывается под моей улыбкой. Когда в особняке все стихает, я медитирую под храп мироздания. Ощущение того, что я всегда способен на большее, дает силы. Ощущение того, что я не бесцельный ком, не дает заснуть. Но я спал хорошо. Ничего плохого нет. Но скоро появится.

Я внезапно понимаю, что Бобу нравится Лина, а Лине, возможно, нравится Боб. Я начинаю ревновать и не зову Боба на нашу сегодняшнюю вечеринку. Я осознаю в своем разуме зависть, ревность, вожделение, одурманивание и страх. Я фиксирую это. Я осознаю, что моя буддовость куда-то уходит. Мрачность утра отыгрывается на мне, утром я иду домой, за мной увязывается бродяга.

– Есть курить? – спрашивает он.

Я мотаю головой.

– По тебе видно, что ты куришь.

Максималисты следуют за максималистами. Играет Трой Сиван. Франк говорит:

– Ты – это кусок бесчувственного буддиста!

– Но ведь я еще не полностью бесчувственный! – говорю я.

Кто-то спрашивает, зачем мне длинные волосы.

– Они уже скоро достигнут плеч, – констатирует Франк.

Свежий хруст снега под подошвами проходит их насквозь, замораживая ступни.

– Почему ты говоришь, что я странный? – спрашиваю я Лину.

Никто не хочет терять свои странности, но со временем они все стираются.

– Ну, эти твои мантры, да и твоя религия… –

Христианство – скука, – говорю я. – А вот буддизм для меня так же естественен, как для тебя одежда.

Экономить на еде, чтобы купить выпивку – это низко.

Я чувствую, что скоро взорвусь от всего, что меня окружает. Вдруг проносится слух. Умер Артур. Просто спрыгнул с крыши одной из высоток и все. Бад и Расти все еще не вернулись. Минус три человека.

– Артур всегда был мрачным, суицид – его единственный выход, – говорит Ева.

Мне тошно. Тишина грустного известия окутывает комнату, грусть всегда связывает людей, и сейчас маленькая смерть связала большую компанию воедино. Смерть – это чужая печаль, чужая радость, чужая разбитость, чужое безразличие.

– Я напишу повесть о путешественнике с длинными волосами, – говорит Макс.

Все мы писатели. Я оборачиваюсь.

– Этакий высокомерный аскет, монах-пошляк, – продолжает Макс. – В общем, повесть о тебе, Грей.

– Спасибо, Макс!

Стихи и повесть от Макса. Все для меня.

Ева говорит, что ей не нравятся мои рассказы. Она говорит так, чтобы меня обидеть или ей и вправду не нравится моя проза? Наши с Франком библейские истории.

Я читаю Гете.

Глава 21

Всегда можно найти причину поблагодарить. Тебя оскорбили, благодари за то, что не избили. Побили, будь благодарен за то, что не до смерти. Те, у кого две рубахи, пусть даст одну тому, у кого ее нет, и тот, у кого есть пища, пусть сделает то же самое.

Играет Двадцать Один Пилот. Друзья обсуждают Артура.

– Всем побоку! – кричит Марк.

– Не говори так, – плачет Мира.

– Разве не так? – кричит Марк, размахивая своими грязными волосами. – Всем большим людям плевать на маленькую смерть.

– Возьми свои слова обратно! – говорит Йен.

– А то что?

Мира в страхе вскакивает.

– А как же карма? Искупление? – вопит Мира.

– Карма? Искупление? Ха-ха, смешно! – говорит Марк, медленно проходя по комнате и замирая у кресла Йена. – Нет никакого искупления. Все случайно, все происходит так, как происходит. То, что вам достается, то вы и едите! Вот, Йен, например…

– Не начинай! – предупреждает Йен.

– Вот, Йен…

Йен бросает руку в сторону лица Марка, но тот проворачивается как волчок, заходит сбоку от Йена и вырубает его прямым ударом. Это как неадекватность от гашиша.

– Да пошли вы! – кричит Марк.

– Попрошу уйти, – говорит Эн.

Марк уходит, хорошенько хлопнув дверью.

Совесть – всего лишь

Зеркало твоих действий. Не думай больше.

– Наша компания рушится на глазах, – говорит Мира, садясь на стул без чувств.

– Ой, не говори чепухи, все хорошо, – говорит Макс, проверяя Пульс у Йена, открывая пиво, шипя им на всю комнату, поливая Йена водой из ведра.

Я снова в своей кофейной позе в основании комнаты все это время. Как обычно, меня ничего не касается, ни грусть, ни драка меня не задевает. Бесчувственный буддист – ага. Эн пытается снять напряжение алкоголем, но он срабатывает в обратную сторону. Боб и Кейт напиваются, мы укладываем их спать. Играет Ги Ки.

– Почему ты не остановил Марка? – спрашивает Эн.

– Он просто чертов буддист, – отвечает за меня Макс.

Ноябрь тянется очень долго. Я читаю Диккенса. Делать совершенно нечего. Скука. Я сижу под горячей лампой в своей квартире, ничего не делая. Скука. Однажды ко мне заглядывает грустный Люсьен. Его никто не понимает, он хочет укрыться от общества. Я забиваю трубку и протягиваю ее Люсьену, он с улыбкой принимает дар и начинает свой рассказ со старой грустью.

– Это случилось в конце октября. Я поссорился с родителями. Я живу с родителями, ты знаешь? Из-за какого-то пустяка поссорился. И тут же домашний арест. Я всерьез подумывал о побеге. Сейчас все остыли, но мысль о побеге не выходит из головы. Я хочу сбежать.

– Куда?

– В монастырь. Это единственное, о чем я думаю. Деньги – вот то, чего не хватает!

Сейчас дома, печатая эти строки в одиноком декабре, я думаю, что тогда действительно понял Люсьена, ведь у него были те же проблемы, что и у меня.

– Но ведь монастырь – это рутина, – говорю я.

Тишина, нарушаемая причмокиванием трубкой.

Глава 22

Громко хлопнув дверью, Марк ушел из нашей команды эволюционистов, прихватив с собой Еву. Они переехали в другой город, прощайте, друзья! Мы собираемся оставшейся десяткой, обсуждая последние события.

– Не думаешь, что пора найти работу? – спрашивает своим тучным телом Боб у меня.

– Зачем?

– Болтаешься все дни напролет непонятно где.

– Мне нравится. Тысячи кварталов пройдены мной за день.

– Безработный умник…

– А кто в нашей компании работает?

Макс говорит:

– Слушай хайку:

Заяц с сорокой

На белом снегу. Спешить

Им некуда здесь.

Люсьен теперь живет у Эн. В ее особняке много комнат. Сит жила в центре города, далеко от нашего захолустья спального района. Но теперь она переехала к Максу, все хорошо, мы сплочаемся. Жареная картошка с сосисками на ржавой сковороде упадка утра, кактусы с подоконника, один умирает от излишней влаги, мы с Бобом прогуливаемся от особняка в осенний полдень. Он курит трубку.

– Снова будешь моим редактором? – спрашиваю я у Боба.

Боб редактировал все мои рассказы, доводя их до совершенства свежим взглядом.

– Конечно!

Но плач я стал редактировать сам.

Возвращаюсь я один, Боб ушел домой, у Эн никого нет, кроме ее самой и застенчивости Алины. Они снова что-то слушают.

– Что на этот раз? – спрашиваю я.

– Она покидает дом, – отвечает Эн.

– Гм, это нужно послушать Люсьену. Кстати, где он? Куда все пропали?

– Новая пьянка у Макса, – говорит Эн.

– Даже Кейт там?

Ему шестнадцать, но его родителям-алкоголикам плевать, что их сын в таком возрасте крутится с нами. Играет Боунс.

Я читаю Стивенсона. Будду-Люсьена ищут пару родители. Он не был дома пару дней, но этого хватило.

– Я думаю, нужно ехать, – говорит мне Люсьен.

– Куда? – не понимаю я.

– До монастыря рукой подать. Три тысячи наличкой и тысяча километров.

– Обдумай все хорошенько.

Люсьен кивает и уходит, а через пару дней я узнаю, что он на свои сбережения свалил-таки в монастырь. Мне жаль, что я не сделал так, как он. Он наплевал на все, пошел к своей мечте.

Покупаю сигареты Кейту, ибо ему не продают. Бедный, истоптанный всем миром снег, грязная кружка с чаем, спокойный, трогающий за спину холод, щепотка земли из-под снега, церковь торговцев укутана пледом снега, луна укутана облаками, деревья-трупы в дряхлой осени, фонари подглядывают своими неоновыми зрачками.

– Желание избежать ошибки вызывает другую, – говорит Франк, отпивая чай.

Люсьен ушел. Мы втроем попиваем чаек на моей кухне. За окном лютый холод, Франк иногда выбегает за сигаретами. Ах, тепло, как же хорошо, давно не было мне так хорошо.

Йен отправляется во Францию. Мы провожаем его у входа в аэропорт. Йен поправляет свою элвисовскую шевелюру.

– Не забывай писать, – говорим мы все.

Йен кивает.

– Будешь в Монпарнасе, врубись в могилу Мопассана, – говорит кто-то.

– Сделай эту могилу! – говорит кто-то.

Йен кивает. Мы выуживаем сумки из богатого багажника нашей легковушки. Прощай, Йен!

Глава 23

– Во всем есть часть всего, – говорит Франк. – Все изменяется, ничто не исчезает.

– Овидий понял суть буддизма?

– Конечно! И Бэкон тоже: мир – мыльный пузырь.

Разум человека подобен калейдоскопу, думаю я. Мысли-стеклышки, перемешиваясь, как им вздумается, складываются в кучки-идеи. Их отражения, проходя сквозь линзу-ум, выходят в цельный разум. Встряхните калейдоскоп, и вы никогда не получите две одинаковые картины. Так и разум человеческий меняется постоянно: грусть сменяется радостью, радость задумчивостью, а задумчивость – грустью. Ох, человек!

На следующий день ко мне заявляется мать Люсьена. Его нет дома уже четыре дня, говорит она.

– Он общается только с вашей компанией. Грей, ты знаешь, где он?

– Нет.

На лице женщины едва заметные слезы, бедная мать. Она уходит. О чем думает Люсьен? А его мать? Где сейчас Люсьен? В монастыре? Мертв в канаве? Меня мучили случайные мысли со дна разума. Я завистливо сажусь в кресло, завидуя Люсьену, я не поехал в монастырь, хотя хотел этого больше всех, он поехал, все-таки я слабак. Мать Люсьена по-настоящему о нем беспокоится. Мне ее жаль.

Лина сидит на моих коленях и что-то шепчет.

– Что? – переспрашиваю я шепотом.

– Мне нужно уехать, – шепчет она. – Я заняла деньги у тех, у кого лучше не занимать.

В моем животе появляется яма, я опускаюсь на спинку вечного кресла.

– Только не грусти, – шепчет Лина. – Я вернусь.

Я закатываю глаза. Лина встает и начинает собираться. Я наблюдаю за ее движениями, не меняя позы, сопровождая Лину зрачками. Она уходит, я не меняю позу. Через час ко мне заходит будда-Боб.

– Истина в вине, – говорит он, доставая бутыль вина из-за пазухи.

– Лина ушла.

– Жизнь не заканчивается, Грей!

Мы пьем вино. Опьянение находит на нас, как волна, сначала мир становится медленнее, затем я теряю ориентацию, сижу, ничего не предпринимая. Наконец вся эта медленность проходит, но я все еще сижу, соглашаясь с этим. Мы курим сигары. Сигара – это что-то! Натуральный табак, приятные ощущения. Что интересно, из всей нашей компании у меня у одного нет привязанности к алкоголю и табаку. Хотя так скажет любой, у кого эта привязанность на самом деле есть.

В детстве мы думали, что будем вести здоровый образ жизни. Но вот, что я вам скажу: пока есть возможность курить, вы будете курить. Если же возможности нет, допустим, кончились деньги, ваша деградация закончится.

Единственное отличие алкоголя и табака от других наркотиков в том, что, напившись или накурившись, вы знаете, что произойдет. Про остальное я то же самого сказать не могу. Под другими психостимуляторами вы можете получить громадный квант удовольствия, а можете сойти с ума. Вы точно возрадуетесь, но можете увидеть то, чего видеть не надо.

Вспоминая тот сумасшедший вечер с Бобом вина и сигар, сижу и пишу это в декабре. У меня появляется отвращение. Из коробки радио слышно Панику На Дискотеке.

Глава 24

Лежа ночью на своей одинокой монастырской кровати после ухода Боба и уставившись в голый потолок, вспоминаю лето. Летом я смог покинуть цивилизацию так, как это, возможно, сделал Люсьен. Сейчас я деградирую с друзьями в кабаке. Тысяча километров отделяет меня от эволюции.

Как-то мы шли с Кейтом, разговаривая обо всем на свете, а святая собака увязалась за нами.

– Мне надоела учеба, – говорит Кейт. – Осточертели надежды, возлагаемые родителями, глупые нормы и правила, придуманные кем-то, с кем я не знаком. Ведь прав был Люсьен, делившийся идеей о рюкзаке.

– Что за рюкзак?

– Маленький рюкзак с медикаментами, едой, одеждой и прочим, который однажды можно взять вместе с билетом и отправиться, куда глаза глядят.

– Действительно хочешь улизнуть? Как Люсьен?

– Да.

С друзьями можно поделиться всем. С детства жил без друзей и держал все в себе. А теперь все стало так легко. Друзья выслушают и поймут.

– Что делала сегодня, Мира? – спрашиваю я, помогая Мире снять пальто.

Она внезапно заявилась ко мне на обед.

– Ничего, – отвечает Мира. – Я устала.

– Что случилось?

– Ничего, я просто устала.

Мы обедаем супом, затем читаем Горького.

– Нельзя проповедовать людям то, что отрицаешь сам! – громко читает Мира, а потом вдруг заявляет: – Боб уезжает.

– Куда?

– Новый год он хочет встретить в тепле и уюте семьи. У тебя есть выпить?

Я достаю вино, думая о Бобе, и спрашиваю:

– Когда он вернется?

– Не знаю. Может, не вернется вообще…

Эх. Мы пьем вино, наслаждаясь им. Мы проводим день, наслаждаясь друг другом. Боб уезжает. Я думаю, что Кейт скоро не выдержит и, взяв свой рюкзак, снимется автостопом в любую сторону. Так и случилось.

Грусть. Грусть отражается каплями на гладкой поверхности океана нашей жизни. Я лежу на дне этого океана, созерцая прекрасное голубое небо сквозь толщу воды. Я читаю Драйзера.

С кем я останусь в новом году?

– Что будешь? – спрашивает Эн.

– Кофе, – отвечаю я.

– Не надоело?

Мы с Алиной сидим у Эн. Прощаемся.

– Мы вернемся, – говорит Алина.

Завтра утром они вылетают прямым рейсом в город на другом конце нашего шарика.

– Что вы будете там делать?

– Веселиться.

– Я старею, – смеется Эн. – Скоро мне стукнет столько, во сколько заводят семью, а я еще жизнь в своих легких не прочувствовала!

– Моя фраза, – отмечаю я.

– Весьма удачная.

Все уезжают. Грусть. Я плачу.

Как-то в конце ноября ко мне заходит Кейт и с порога заявляет:

– Я все решил.

– Что? – недоумеваю я.

– Я ухожу.

За его спиной красуется новый рюкзак.

– Дождись весны, – советую я. – Сейчас холодно, зима ведь.

– Трусость – мать жестокости!

– Монтень? – спрашиваю я.

Кейт уходит, ничего не ответив. На пороге лежит бумажонка, которую Кейт выронил. Это ноты. Его ноты. На листочке написано: Ноктюрн Кейта, восьмое ноября – ага! Скрипичный ключ на соль, движение восьмыми, шестнадцатыми и восьмыми триолями, квадрат на двенадцать тактов, мелодия триолями спускается с фа до фа на две октавы ниже, затем легкая свинговая елочка с си до ре и обратно, и, наконец, жесткая концовка на верхней октаве. Изумительно. Но Кейт ушел.

Грусть. Мой плач.

Который день Мира висит у меня, ее золотые кудри на моем лице, немного полное лицо, румяное от ежедневного вина.

– Ты не много ли пьешь? – спрашиваю я Миру.

– Слушай, Грей, – она переменила тему. – Я нашла наконец-таки работу.

– Здорово!

– Но для этого мне пришлось снять комнатушку вдали от тебя…

Мне становится грустно. Все меня бросили.

– Все меня бросили…

Я читаю Цвейга.

Глава 25

Когда Мира уходит, я принимаюсь за книгу. Играет Гудман. Когда количество слов достигает пятнадцати тысяч, я окончательно выматываюсь, собирая все свои наброски в одно, иду в бар, позвав Макса. В баре над стаканом виски я рассуждаю, как все мои друзья могли исчезнуть за один месяц. Не все, напоминает мне разум. Посмотрим, добавляю я.

Макс тоже уезжает. Моя голова превращается в наковальню. Это розыгрыш?

– Я прихвачу с собой Сит, – сообщает Макс. – У нас с ней что-то намечается!

Все меня бросили. Грусть.

Я не люблю автомобили. Никогда не водил машину и не собираюсь, думаю я, переходя дорогу. Я боюсь машин до смерти. Я умру в машине. Это чистая правда.

Мы сидим с Франком вдвоем на кухне моей квартиры, сложив ноги на стол, и играем в карты, в вино, в разговоры, в сигары.

– Никого не осталось, – говорю я.

Депрессия.

– К черту! – кричит Франк.

Уже напился в стельку, он редко кричит.

– Может, соберем всех снова? – предлагаю я.

– К черту собираться!

– Хочу роман!

– А?! – отзывается Франк.

– Эй, хватит кричать!

Франк поднимает взгляд с карт на меня, брови сдвигаются друг к другу, глаза его суживаются и наливаются гневом. Он хватает куртку и быстро уходит.

– Нет больше ничего! Ни нас, ни вас! Ни-че-го! – кричит Франк напоследок.

Плач.

Куда? Пронеслось у меня в голове, когда я обернулся на упущенное в никуда время. Все пустота, наплюй на это! Я присел на корточки, поднял пожелтевший от излишней осеннести лист. Еще лужа и еще. Выбиты окна, дверей почти нет. Обои ободраны. На полу куски стен и былых мыслей. Молчание уже-никому-не-нужного объявления. Я вхожу в мертвый дом. Я поднимаюсь на четвертый этаж, который превратился в крышу. Еще бесконечные миллионы таких же кирпичных трупов смотрят на меня. Я читаю Керуака.

С этого мы и начинали, возвращение к истоку, где я сижу в одиноком декабре конца еще одного года и пишу эти строки без друзей. Это как одиночество от метадона. Пока буду жить в этом проклятом городе, буду лететь на дно, буду деградировать с все большей скоростью. Я буду плохим, пока буду жить здесь. Я слышу Каунта Бэйси по радио. Еще одна глава заканчивается моим одиночеством. Посмотрим, что будет дальше.

– Что мне делать?

– Почитай Шопенгауэра, Канта, Маркса или Эзопа.

Глава 26

Мысли мои спутаны. Шерлок своей же души. Но я продолжаю вещать вам. Все мои интересные интеллектуалы где-то на дне, готовятся к предстоящему дню великих событий января. Я одеваю свою бедную одежду, выхожу на улицу, дабы освежить заросшие пеплом на новом поприще мозги. Я стекаю вниз, словно поток моих мыслей, слушая, как люди курят в пустоте. Осознанный выбор следовать самому себе самим собой придуманным законам. Распорядок дня настолько захламлен, что можно делать все, что захочется, не забывая о работе с утра, а значит, никаких попоек. Я читаю Дефо.

Я много думал. Думал над самоубийством Артура, над отъездом друзей, над развалом компании, долго гулял ночами в плаче одинокой грусти. Я думал, куда же идет моя жизнь дальше. Из старых знакомых в городе остался лишь Франк, но я перестал с ним общаться. Однажды я получил письмо. В письме Франк приглашал меня к себе на ужин. Шел январь, мы давно не виделись с Франком, я завел себе новые знакомства, новые круги общения, получил работу, вел здоровый образ жизни, забыл о духовном, впал в рутину. Я был рад письму.

Когда ты дрался в последний раз? Когда ты был настоящим, ощущал себя здесь и сейчас? Когда в последний раз в кровь выбрасывался адреналин? Ты живешь, осознавая, что существуешь внутри мыльного пузыря. Случись что завтра, и кому будут нужны все эти юристы, офисный планктон, кредитные инспекторы? Что по-настоящему значимого ты сделал? Выйди на оживленную улицу, оглядись вокруг. Куда-то мчатся машины, куда-то спешат люди, а теперь представь, что тебя нет. И осознай, что ничего не изменится, если тебя не будет. Если ты исчезнешь, мир продолжит жить дальше. Если ты не живешь, тебе не придется и умирать. Я гулял по улочкам. Что дальше? Вот она жизнь. И с каждым вдохом и выдохом ее все меньше. От власти не дышится лучше. К чему стремились Македонский, Чингис-Хан, Тамерлан, Кортес, Наполеон, Гитлер? Разве после того, как они получали кусочек мира, им лучше дышалось?

Я поднимаюсь к Франку в его квартирку на четвертом этаже. За его дверью какой-то шум. Я отворяю ее, вхожу и нос к носу сталкиваюсь с Франком. За его спиной стоит Йен. Йен в это время разговаривает со своим другом-гедонистом с большим кадыком в углу.

– Он вчера вернулся из Франции, – говорит Франк.

– Привет! – кричит Йен.

Мы обнимаемся.

– У меня есть для тебя сюрприз! – сообщает Франк.

А сюрприз такой: гости льются через край. Люсьен вернулся из монастыря, не выдержав напряжения, лысый.

– Монастырь – это что-то! – говорит Люсьен. – Подъем в пять утра, час медитации, завтрак, работа, два часа медитации. Потом обед, три часа медитации, работа, молитвы, ужин и все сначала. Я избавился от вожделения, агрессии, одурманивания, страха…

– … Но не выдержал, – добавляю я.

– Но не вы держал, – соглашается Люсьен.

Боб вернулся из семейного очага. Лина, Алина и Эн приехали. Сит тоже здесь. Я плачу от счастья. Бад только с вокзала. Хелена и Марк приехали, взаимно простив нас. Последним заходит Кейт с огромным рюкзаком, полным впечатлений и доброты.

– Привет, Кейт! – кричу я с порога. – Твой ноктюрн – это что-то! Как твое путешествие?

Немного позже я лежу посреди всего этого с Франком.

– Родители Люсьена и Кейта приходили ко мне, – говорит Франк. – Я сказал им, чтобы они не искали своих детей. Они вернутся, сказал я им. Они поумнеют, сказал я им. Боб теперь подобрел. Видишь, все налаживается!

– Я вижу. А что с Мирой? – спрашиваю я.

Франк потупил взгляд:

– Отказала печень. Это все ее спиртное.

Не может быть так, чтобы все было хорошо. Я провожу бальзаковский социальный анализ своей компании.

– Черт, слушай, Франк, – шепчу я на ухо, – меня, похоже, не хватит на роман!

– Все хорошо! Просто пиши, – отвечает Франк.

Не все так хорошо, как кажется. Что-то переменилось.

– Как твой буддизм? – интересуется Боб.

– Я слишком от него устал.

От всего устал. Что-то переменилось. Одинаковые картины всех общественных уборных под толстыми котами квартир, полных вина. Это как огорчение от амфетамина.

Вдохновение почти полностью оставляет меня, и я грустно выхожу в прихожую квартиры, с другой стороны радуясь свободе отдыха от романа под Диззи Гиллеспи. Я вхожу в гостиную обратно, здесь меня встречают собака и кошка, на полу пустой бутыль виски. Восемь часов вечера, джаз, под мерные раскачивания разогревается вечер, я в центре спустя много дней безделья одиночества. Девять часов вечера, я готовлю тесто, Эн помидоры, кто-то огурцы, сыр, что-то еще, через час пицца готова. Одиннадцать часов вечера, алкоголя не осталось, все темнеет, кто-то уходит. Полночь, на мне приятно спит Сит, я переворачиваюсь поудобнее, прижав хрупкое тело Сит к с себе. Час ночи, большинство ушло, мы остаемся впятером. Два часа ночи, я сплю на кресле под общие крики и хохот, свернувшись неудобно. Три часа ночи, меня шепотом будят, Франк нас выгоняет. Я, Бад, Боб и Люсьен. Мы выходим на жуткий холод, тысяча слоев одежды, мы идем к Баду и я сразу падаю в кровать.

– Я уже постарел, – сообщаю я Баду утром.

– Чего?

– Я стал стар для всего!

– В каком это смысле?

– Я остыл. Книга летит в бездну, хотя и половина ее не закончена.

– Предположим, царь собирается на войну, – говорит Бад, постепенно уходя на кухню. – Разве он не сядет вначале и не подумает, в состоянии ли он сражаться? Если он решит, что не в состоянии этого сделать, он пошлет послов просить о мире. Это относится и к тебе, Грей: если хочешь написать роман, хорошенько все обдумай!

– Хорошо, я обдумаю.

– Это слишком глупо! – слышно от Бада.

Я читаю Сервантеса.

– Слушай, – вмешивается Боб своей махиной-телом, – Ты ведь сам говорил, что твой плач – это новое Евангелие, Библия наших дней.

– Не совсем так, это святотатство, – говорю я.

– Ну, суть ты понял, – продолжает Боб. – Так вот, ты – почти как Иисус. Так же стараешься быть добреньким, но тебя все гонят.

Я усмехнулся. Но Боб не собирался останавливаться:

– Наш отъезд – это твое крещение, за ним следуют сорок дней пустыне. Упадок, грусть, все дела, но за этим следует что-то великое!

– Сейчас около сорока дней с того момента, как от тебя с криками ушел Франк, – отозвался Люсьен.

– Про Иисуса так много сказано, а про тебя нет! Пиши об этом! – кричит с кухни Бад. – Это слишком глупо!

– Все, что случилось до твоего одинокого декабря – все это детство, – продолжает Боб. – Теперь начинается путь! Сорок дней Иисуса в пустыне вот-вот закончатся. Сорок дней Кришны на поле битвы закончатся. Сорок дней медитации Будды закончатся. Пора вставать и что-то делать!

Я был вдохновлен, я был счастлив, я улыбался и чувствовал, что все хорошо, словно солнце осветило мое сердце.

– А через три года Грей будет висеть на кресте! – сострил Люсьен. – А еще через три дня он воскреснет!

– Это мы еще посмотрим! До скорого! – я вылетел через дверь.

Случилось в точности так, как тогда сказал Люсьен. Я и вправду умер. Я и вправду воскрес через три дня.

Положивший руку на работу не пригоден для просветления. Я давно хотел уволиться. Подвизайся добрым подвигом веры, держись просветления, к которому ты и призван.

Глава 27

Выйдя на улицу, я почувствовал, что в даль уходит все мое прошлое, а сейчас начинается что-то новое. Я достал карманную Библию и стал читать. Первым делом Иисус заимел себе апостолов. Ими, подумал я, могут быть двенадцать моих друзей. Потом Иисус три года путешествовал. Теперь одинокий монах следует по стопам Христа – ах! Я ходил по всему городу и учил всех любить, проповедовал друзьям радостную весть о их вечной свободе и исцелял людей от деградации. Я получил дар свободы от зависимостей и дарил это всем. С собой я не брал ни денег, ни лишней одежды, ибо трудящийся достоин пропитания. К какому бы другу я ни зашел, я нес письмо. В письме было всего два слова: «Ты свободен!» Я перестал бояться смерти, ибо душу погубить нельзя.

– Придите ко мне все усталые и обремененные, и я успокою вас! – кричал я. – Цена свободы – ваша жизнь. Смиришь себя – ты выиграл! Продашь свое имение – ты выиграл! Проиграешь – ты выиграл!

Скоро, конечно, мне надоедает играть в пророка без лицемерия, я иду праздновать день рождения Йена. Вся компания напивается сначала в кафе, затем действие переходит на ледяную улицу. Все заканчивается в квартире Йена.

– Ну как тебе? – спрашивает Йен на следующее утро.

– Ты что-нибудь помнишь?

– Я помню все. Я не напиваюсь так, как вы!

– Чего такой злой? – тянется из-под одеяла голос Марка.

– Ваши праздники – сплошная деградация! – отвечаю я и ухожу.

Перун спасет. Шива всех спасет. Спаси же моих друзей, огради их, направь их в русло эволюции.

Я вышел из дома, предварительно тихо закрыв дверь, так тихо, чтобы все поняли, что я не злюсь на них, мои быстрые шаги по ступенькам вниз отражаются на стенах и окурках, а на улице неожиданно тепло, праведный гнев согревает, зеленый сигнал светофора словно указующий перст перед церковью, след пролетающего самолета словно указующий перст пред солнцем, я – указующий перст перед романом. Просветление не придет тогда, когда вы думаете, никто не сможет сказать: «Оно там!» или «Оно здесь!», потому что просветление в вас самих. Я читаю Кафку.

Кто пьет воду, тот опять захочет пить. Тот же, кто пьет мою воду, никогда больше не будет мучим жаждой. С такими словами в голове я шел по снегу. А еще я думал, что вселенная даст нам все, что мы ни попросим у нее. Пока мы не просили ничего. Просите и получите, и ваша радость будет совершенной. Я всегда видел Зевса перед собой. Он по правую руку от меня, чтобы я не поколебался. Я дошел до своего дома, немного полюбовался двором и вошел внутрь. Тепло. Я заварил чай и сел подумать о том, куда я в этом звездном пространстве сейчас лечу. Как же я устал от ежедневных вечеринок под риффы Фрэнка Заппы.

На морозе мы ждем Марка, он нашел нам квартиру. Для чего она нам? Сначала мы час стоим на холоде, так, что пальцы на ногах отваливаются. Все это время Эн и Сит о чем-то оживленно беседуют, да так громко, что я начинаю злиться. Тут, на разрушенной бутылками вина квартире раздается голос в пустыне:

– Приготовьте путь Джа! Выпрямите путь перед ним! Покайтесь! – громко читает Люсьен. – Иоанн ел дикий мед и носил пижаму из листьев!

– Еще громче! – пытается перекричать Франк. – Зажженый светильник не прячут, а ставят повыше!

Под моей рукой стоит вино. Если твоя рука влечет тебя к греху, отсеки ее и выбрось вон. Горе миру за все, что ведет людей к греху, горе тому, кто содействует греху. Черт, я не хочу напиваться! А есть ли у Господа вообще такое понятие, как грех?

Я вытягиваю вино в руке, прищуриваюсь, произнося:

– Пейте. Это кровь моя.

Я отхлебываю и думаю. Кто оставит свою семью и дом ради мудрости, получит в сто раз больше. Я иду медитировать и молиться в соседней комнате. На кухне жарят картошку, в гостиной обсуждают поэзию. Бодрствуй и молись, чтобы не поддаться искушению, дух бодр, но тело слабо.

Дух бодр, но тело слабо. Я ложусь спать, а наутро ничего не меняется, все то же самое, снова радость пьяного опустошения под Паркера.

– У меня все руки в масле! – говорит Марк. – Я никак их не отмою.

Я убираюсь с ним на его квартире в предвосхищении новой вечеринки. Я поливаю сухие цветы с надеждой их воскресить. Через два часа я с Кейтом выхожу на свежий воздух мороза из пьяной обители.

– Хочешь грустную историю? – спрашивает Кейт.

– Какую?

В свой день рождения я сидел дома, хотел поехать в город. Я пошел гулять с друзьями, но ни один из них меня не поздравил. На улице было холодно, а на сердце от истории Кейта становилось грустно.

– Никто не поздравил, – повторил Кейт.

– Но ведь я тогда с тобой не общался! – говорю я.

– Дело не в тебе. И вот, в ужасном расположении духа я покидаю друзей и иду в город. Купив хот-дог, я сажусь на автобусную остановку и думаю о дне рождения своей мечты. Я хотел снять особняк на сутки, привести сотню человек, разнести там все…

– Oго!

– Я просто сидел и думал об этом. А потом пошел в магазин. Хотел напиться, но алкоголь мне не продали. Мне исполнялось всего шестнадцать. Я снова сел на остановку и стал смотреть на магазин, отказавший мне.

Мне становилось все хуже. Интонация Кейта становилась все грустнее, а я уже замерзал. Когда мы возвращались к Марку, Кейт добавил:

– Я сидел на остановке, в кармане бренчали монеты. Я сел и поехал обратно домой.

Мы зашли в квартиру Марка, встретив на пороге Йена с бородой. Он он попросил у Кейта сигареты, тот их отдал.

– Отдал всю пачку, – сказал Кейт, когда Йен ушел. – Йен – ангел, избавляющий меня от неправедности.

Кто-то чихает в соседней комнате. Я шепотом желаю здоровья.

– Но ведь никто не услышал! – заметил Кейт.

– Молитва о здоровье достигнет адресата.

Я читаю Паланика и задумчиво раздаю всем сигареты.

Глава 28

Бродяга пришел покрасоваться в зеркальную дверь ресторана, в котором мы сидим с Эн и Алиной.

– Лина приглашает нас к себе, – говорит Эн.

Лина болеет, мы приходим ее навестить. Мы лежим с ней на диване. Я обнимаюсь с ней. Я счастлив. Больше не увидимся с Линой, думаю я. Лина боится отношений. Может быть, игнорирование Лины с моей стороны поможет ей полюбить меня. С девушками всегда все грустно. Хотя Лина мне ничего не должна. Все же от любви до вожделения один шаг.

Книга – это моя исповедь. Книга – это мой личный психолог.

Все работают. Кейт и Люсьен на учебе. Сит и Лина тоже. Я один. Я – бесцельный ком. Я покупаю вино и гуляю в одиночестве. На улице холодно, еще грустнее, чем дома. Я возвращаюсь в теплую квартиру, устраиваюсь в кресле с вином и Библией. До окончания Библии остается десять страниц. Как раз, когда у Иоанна перед глазами стоит Страшный Суд, я делаю первый глоток. Чистота разливается по всему телу, энергия Крови Иисуса захватывает меня, сосредотачиваясь во всех суставах. Как говорил Аристотель, пьянство – это добровольное сумасшествие.

Я все еще помню свой завет следовать святому пути. Я все еще на нем.

Из радио доносится Элвис Пресли. Раздается звонок Бада.

– Пошли на улицу, – доносится из трубки его приглашение. – Это хоть и слишком глупо, но делать совершенно нечего!

Я вываливаюсь, не совсем соображая после вина.

– Йен устроился работать в издательство, – сообщает Бад

– И что?

– Он может напечатать твою книгу.

– Для начала мне нужно ее закончить.

Мы еще немного говорим, затем расходимся. Сегодня мы всей компанией идем в театр.

Каков же дух человека, если он может меняться каждый день? Человечество идет в единственно правильную сторону по ковру, который подстилает Кришна. Это как бесконтрольность от экстази.

Вожделение

Не тревожит, плевать!

Я хочу лишь жизни.

Театр. Будь милостив, не держа в уме никаких понятий о милости. Милость – это просто слово. На улице было холодно, чтобы согреться, я медитировал на тепло Иисуса. Йен в это время кричал приветы всем проходящим мимо бродягам. Ах, ангел, как и все мы. В мире нет ничего кроме разума. Тучное тело Боба повинуется ему. Он читает анархистские стихи, которые оставил после себя Артур. Ах, бедное страждущее существо, выпавшее с крыши. Я шел по холоду с друзьями и думал о том, что моя похоть – причина рождения и смерти, которые вызывают страдание. Похоть жестока. Я подумал, не помолиться ли мне, чтобы у меня было время высказать всем то, что я знаю. Я добавляю сюда чужие мысли в надежде выразить Это. Я заглядывал в одинаковые окна одинаковых домов, где все едят одно и то же, где все думают об одном и том же, где все делают одно и то же. Мне нужен путь обратно в эмоциональную глушь, думал я. Я хочу медитировать так много, чтобы после этого смеяться над человеческими попытками устроить свою жизнь. Из-за домов выглядывали громадные горы-будды, ах, весь этот мир – сон! Благодарю, Господи, за то, что иногда возвращаешь мне вкус к жизни!

Я читаю Кизи.

Сквозь Великое Дерево Будды и Великий Крест Иисуса я шел в театр. Играет Томми Кэш.

– Чего молчишь, Грей?

– Задумался, – отзываюсь я.

– Чего такой грустный?

– Я не грущу. У Джа для меня еще есть работенка.

Люсьену холодно: он лысый, зимняя шапка тут не поможет.

– Я ведь тоже пару месяцев назад хотел постричься налысо, – говорю я Люсьену.

– В монастыре нам показывали старый китайский комикс про быка, – говорит Люсьен.

– Ага, знаю. Там бык символизирует разум.

– Бык – это разум. На первой картинке мальчик выслеживает быка. Он находит его, укрощает и затем верхом на нем, повзрослевший, возвращается домой.

– А потом?

– Юноша дает быку отдохнуть. На следующей картинке ничего нет, на последующей изображены цветы. На последней нарисован толстый старик.

– Что все это значит? – я всерьез заинтересовался.

– Ну, смотри, – изо рта будды-Люсьена выходил комьями пар, – ты ищешь разум, приручаешь его и возвращаешься в вечный покой, получая ничто. Из Ничто рождается все – цветы. В конце концов, ты смешиваешься с толпой, стареешь, толстеешь…

– Как ты сейчас?

– Ага. Почти. Но живет этот человек в обществе, не сливаясь с его пошлостью, как пчела, набрав сока, улетает, не повредив цветок. Как крепкая скала не может быть сдвинута ветром, мудрый непоколебим среди суеты современного мира.

Я вдруг почувствовал убогость людей. Она пронзила меня внезапным грустным осознанием. Вдруг Кейт развернулся и задал мне один из вечных вопросов:

– Грей, почему Бог так жесток? Смерть, болезни, нищета – зачем все это?

Я часто думал над этим и отвечал, не задумываясь:

– Карма. Наломал дров в прошлой жизни, вот тебе и наказание! А, вообще, у Абсолюта нет вопросов.

Кейт успокоился. Играет Роллинг Стоунз. Я читаю Уэллса.

Критика общества – удел максималистов. Марк занимается этим всю жизнь. И сейчас, когда мы входим в театр, протискиваясь через невозможное скопление мяса, Марк и Бад думают, как изменить общество в лучшую сторону. В театре меня посетила грусть от осознания того, что все девушки в этом здании идут в противоположную мне сторону. Это был длинный день. Никто из нас и подумать не может, что сулит нам божественное провидение. Все, что мы знали, так это то, что впереди нас ждала чудесная постановка.

Все мы рано или поздно теряем веру в чудесную жизнь. Вера эта так долго воспитывается в нас, но в один день стоит выйти на оживленный Перекресток Пошлости-Суеты-Упадка, и все розовые мечты разбиваются вдребезги о плиты тротуара.

Неряшливая святость – вот, что исходит от моих друзей. Все мы были при параде, все мы ангельски светились.

Во время представления Йен то и дело кричал:

– Слышите? Это божественно! Слышите, как этот актер рассказывает всем в зале свою историю об истинном знании?

Я наслаждался. Я, несмотря ни на что, беру от жизни все. Я врубался во все, что происходило на сцене театра. Я осмотрел зал. Серость, длинноволосость, пошлость, псевдость. Я постигал мир через зрителей, сидевших в зале.

Глава 29

Огромная очередь в гардероб, ужасная давка, на улице каждый автомобиль освещает мое лицо разношерстными фарами. Возвращаемся из театра мы с Алиной вдвоем. Ее застенчивость не мешает находить мне общие темы для разговоров.

– У меня скоро начнется ночная смена в забегаловке, – говорит Алина своим привычным тихим голосом. – Тут недалеко.

Алина – это ангел. Мы говорим о музыке.

– Ах, по большому счету, мне плевать, – говорю я. – Я слушаю любую музыку.

Алина никогда не спорит. Ах, прекрасное податливое существо. Мы доходим до ее закусочной и легким объятием прощаемся.

Я возвращаюсь домой, а через полчаса заходит Франк. Я читаю Гессе. Его тощий силуэт появляется в проеме двери:

– Как тебе театр?

Франк только из своей конторы, уставший, работа юриста выматывает.

– По мне, – заявляет Франк, хоть и не был в театре, – так все это сплошное надувательство. Видел, как играют актеры?

Франк – это ангел. У нас редко находится время поговорить по душам, кто-то из нас все время занят. Франк рассказывает о своей новой философской теории, которую он со своими умниками разрабатывает.

– Представь, если…

– Подожди, – перебиваю я Франка. – На чем твоя теория основана?

– На всем! Буддизм, христианство, синкретизм, шаманизм… Не важно. Слушай! Представь, если ты и этот мир – это одно и то же.

– Ну, я знал это.

– Ты можешь разрушить рамки своего эго, дарить людям все, что хочешь, понимая, что ты – это твое отражение в них.

– Именно этого чувства добиваются в медитациях, чувства единения со всем.

– Ага, – Франк отпил чай и продолжил. – А мы хотим добиться этого осознания без медитации. Цель – просветление? Может, этого люди и хотят. Нет, не то старомодное просветление. Нужно просветление нового времени. Как говорил Кришна, действовать в соответствии с местом, временем и обстоятельствами. Просветление нового времени. Больше ничего и не остаётся. Цель всех религий – праведными поступками приблизиться к Богу. А у нас поступки далеко не праведные. Поэтому выбираем кое-что нейтральное к праведности. Просветление.

– Так-с, так-с.

– Начнем с корня проблемы. Просветление – погружение в себя, в свою природу и осознание этой природы, осознание того, что природа внутри тебя и вокруг тебя – одно и то же. Значит, цель – отождествление себя с миром. Почувствовать себя частью единого целого. Самоотождествление.

– Не верится, что это так. Сделай что-то великое, чем вот так вот сидеть и сочинять ерунду! Ты сам можешь сделать что-нибудь великое. Назови звезду своим именем. Напиши книгу. Сними фильм. Создайте что-то вечное.

– Ах, моя Теория куда важнее всего материального! – возмущается Франк.

– Ну, как знаешь, – я встаю и иду мыть стакан после чая.

Играет Джон Леннон. Я думаю о теории Франка. Мы ведь умрём из-за нее.

Около моего дома на лавочке сидит один и тот же бродяга. Каждый день он просит милостыню одной и той же рукой.

Январь подходит к концу. Каждую зиму на протяжении трех лет я собирал рюкзак и шел в горы. Не знаю, зачем я это делал, главное, мне это нравилось. Так я коротал свое одиночество. Даже год назад я ни с кем не общался, а просто молился за счастье всех существ в горах. Я взбирался на самую вершину, созерцал бедный город внизу и удовлетворенно садился, скрестив ноги, на снег. Я сочинял стихи и прозу, проза всегда была удачней. Я бродил по вершинам, думая о жизни и смерти, думая о том, сколько людей здесь побывало до меня. Вдохните и выдохните. Вдохните и расслабьте тело. Выдохните и приведите деятельность ума к покою. Вдохните и приведите ум к покою. Выдохните и сосредоточьтесь. Вдохните и освободите ум. Выдохните и созерцайте освобождение.

Я заглянул в парикмахерскую, где работает Хелена. Ах, Хелена, ушедшее в никуда прекрасное тело, теперь это просто язвительная бывшая. В чем же суть? Зачем я сюда пришел?

– О, Грей!

Хелена – это ангел. Пока она, покачивая бедрами, делает незнакомцу укладку, наступая на волосы на полу, я рассказываю Хелене свежие новости. Рассказал о театре, о последней вечеринке, о мире, обо всем. Ей это нравится. А на улице снова был снежный мороз. Зима проходит скучно, вот что я тогда подумал. Автомобили грозили мне мгновенной смертью под колесами на холодном воздухе. Я читаю Хаксли.

Наплевательский уют маркета, в котором работает Эн. Эн – это ангел. Там, где она находится, всегда наплевательский уют.

– Что читаешь сейчас? – интересуется Эн.

– Закончил Библию, хороша для чтения. Прочитал все буддийские тексты.

– И как тебе?

– Сложно, но интересно. С большим трудом прочитал Коран.

– Почему с трудом?

– Ну, множество повторений, щедро сдабриваемых хвалой Аллаха.

– А что насчет художественной литературы? – недоумевает Эн.

– Вся классика и вся неоклассика.

Я помогал Эн расставлять товар по прилавкам, когда она спросила:

– А какую религию ты исповедуешь, Грей?

– У Бога нет религии.

Эн задумалась, а я продолжал:

– Просыпаясь утром, я принимаю Три Драгоценности: Будду, Его Учение, Его Учеников, молюсь и медитирую. В течение дня я люблю всех любовью Христа. Живя в миру, я жду помощи Джа.

– Это как?

– Все, что я ни сделаю, все к лучшему. Джа все видит.

– Почему так много богов? – удивляется Эн.

– Бог один, только вот имен у него много: Джа, Иегова, Аллах, Иисус, Шива, Вишну, Брахма, Кришна, Абсолют, Пустота, Все.

После Эн я зашел к Лине. Она недавно вернулась из школы. Четыре месяца, и Лина окончит одиннадцать классов. Куда она пойдет потом?

– Куда потом?

– Понятия не имею, – отвечает Лина.

– Понимаю тебя.

Лина – это ангел. Хоть она и очень часто грустит, она хотя бы умеет слушать. А послепервой беседы с ней вы увидите ее привлекательность, как внешнюю, так и внутреннюю.

– Лина, ты хороший собеседник!

– Правда? – улыбается Лина.

Есть девушки, от которых щемит в груди из-за прекрасных глаз или из-за того, как тихо она ходит. А есть такие девушки, как, например, Лина, цельный комок бабочек в животе. Я читаю Гомера.

Глава 30

Хижина стоит

Сто лет и еще восемь.

Все течет рекой.

Марк – это ангел. Он работает автомехаником со своими длинными грязными волосами, сразу после работы он организовывает вечеринку. Его наплевательская вседозволенность с наркотиками в масляно-черных руках.

У Марка я встречаю Сит. Веселая кутила, которой плевать на последствия. Сит – это ангел.

– Давно хотела спросить, – Сит пытается перекричать музыку, – зачем тебе такие длинные волосы?

– Но ведь они не длинные, – оправдываюсь я. – Самсон из Библии, знаешь его? – я не дожидаюсь ответа. – Его сила заключалась в волосах.

– Тебе с ними удобно? Над тобой смеются так, что трясется пол.

Я улыбаюсь.

– Хочу прическу как у Иисуса.

– Кстати, я теперь учусь в классе с Линой, – сообщает Сит.

Мы выпиваем по стакану колы, стандартная гадость без утоления жажды.

Кейт – это ангел. Молодой, он еще совсем школьник. Когда я нахожу его, он в одиночестве играет на гитаре. Этакий юный мечтатель, он тоже разделяет с Франком его Теорию.

– Представь, – говорит Кейт, – Ты сможешь заполучить все, что захочешь!

– Не эгоизм ли это?

– Это дар от мира частице самого себя, от одной вселенной к другой.

– Как все сложно!

Я уже устал от новой Теории. Кейту мой скепсис показался обидным.

Тогда я спросил:

– Как вы этого достигнете?

– О, у нас целый план! – глаза Кейта загорелись огнем. – Франк назвал это Сообществом.

Кейт объясняет мне суть Сообщества. Группа заинтересованных личностей, живущих в пригороде, которые занимаются Теорией.

Кейта перебивает Боб:

– Эй, Грей, я только что пришел, но уже чувствую запах всеобщей святости! – орет он на всю комнату. – Но твоя святость воняет больше всех! – он заливается смехом.

Боб – это ангел. Он только что из профсоюза, работает там. Добренький толстый нигилист с трубкой в зубах. Услышав, о чем Кейт мне рассказывает, Боб слащаво проговаривает:

– Ах, теории, теории… Ерунда!

Дым трубки окутывает комнату.

На следующее утро я встретился с Бадом в кофейне.

– Ты уверен, что контролируешь психотропы? – спрашивает Бад.

С каких это пор он печется о моем здоровье?

– Иногда я пью вино, – отчитываюсь я. – Раз в месяц выкуриваю сигарету-другую.

– Я тут вдруг подумал от всего этого отказаться, – говорит Бад – Никаких сигарет и алкоголя. Это слишком глупо!

С ним это часто случается. То он напивается в стельку, то хочет аскетизма. Работа электриком его усмиряет. Ах, веселый умник с неординарными путями. Бад – это ангел. Я сижу, потягиваю кофе и смотрю на Бада. Он вдруг взрывается:

– Нужно на чем-то заработать!

– На чем?

– Да хоть на чем, – через минуту он уже забыл об этом. – Слышал о Теории Франка?

– Да, слышал.

– Организация для жаждущих просветления. Сообщество.

– Меня это не слишком интересует.

Когда Бад уходит, я пялюсь в пустую чашку и думаю, выживет ли Теория. Оказалось, она нас переживет. Играет Дип Пепл. Я читаю Стендаля.

Пятница, будда-Люсьен завтра не учится, он пришел ночевать ко мне. Люсьен – это ангел. Школьник с юношеским максимализмом, обожающий джаз и буддизм.

– Что нового? – спрашивает Люсьен.

– Абсолютно ничего.

– Зайдем к Йену. Он мне должен денег.

Йен – это ангел. Модник в квадрате. Мы находим его в издательстве.

– Собираешься печатать роман, Грей? – спрашивает Йен.

– В единичном экземпляре.

Так и вышло.

Все хорошо. Ровно полгода назад я страдал без девушек. История повторяется. Задумчивость о любви Лины не сходит с моего лица. Любовь – это искушение. Радуйтесь, когда встречаете искушения, ведь счастлив тот человек, который терпеливо переносит все искушения, все испытания. Не Джа вас искушает, вас искушают ваши собственные недобрые желания. Они увлекают и ведут к погибели. Кто соблюдает все правила, но нарушает одно из них, тот виновен в нарушении всех правил.

Франк, Бад и Кейт разрабатывают Теорию. Люсьен и Боб обсуждают религию и философию. Все это в моей гостиной. Я вхожу в гостиную и слышу:

– Вы были выкуплены от пустой, бесплодной и бессмысленной жизни вашей же святостью! – громко читает Кейт. – Стремитесь же к чистоте и духовности!

Франк и Кейт рисуют на бумаге какой-то план. Мне нужно помедитировать. Медитация не только смывает грязь, медитация – это обещание жить с чистой совестью. Нужно быть начеку. Дьявол ходит во тьме в поисках слабой жертвы. Я же хожу во свете, ничего не боясь. Дьявол – я сам, и я знаю, что следует сделать. Кришна признает праведными не тех, кто слушает, а тех, кто делает. А все-таки нет ни одного праведного, ни одного неправедного. Никто этого не понимает, никто не ищет Истину, хотя Истина ждет вас. Все отвернулись. Я иду медитировать.

Глава 31

Терпеливо перенося все, мы приобретаем опыт, а опыт дает нам уверенность и надежду на будущее. А ведь мы и не знали, что такое грех, пока не появился запрет греха. Вне запрета грех мертв. Из души приходит ваш Избавитель. Он уже близко. Откройтесь ему!

– Подровняешь мне волосы? – спрашиваю я Кейта утром.

– Сходи к Хелене, – недовольно отвечает Кейт. – Не люблю парикмахерские. Они, ничего не спрашивая, портят прическу. Подровняй мне концы.

Тощее тело Франка в одних шортах посреди гостиной. Я провожаю Кейта, возвращаюсь в гостиную. После стрижки длина волос оказалась порядка пятидесяти сантиметров. На большом листе бумаги, которую разрисовали парни вчера, изображена схема Сообщества.

Из комнаты выходит Бад с листом в руках:

– Тут Кейт оставил записки.

– Знаю, – отвечаю я.

– Это слишком глупо!

Этот список вещей для рюкзака Люсьена. Все необходимые в путешествии медикаменты будь то лекарства от простуды и инфекций, антибиотики и сорбенты, вата, бинт и йод. Далее список всего остального: зубная щетка, ножницы, салфетки, мыло, спички. Нитки с иглой, нож и фонарь, кружка и ложка. Из одежды значились футболки, кофты, куртки, штаны, а также сменное нижнее белье. Ох, сколько раз Люсьен читал мне это вслух!

Бад долго стоит и рассматривает портреты святых на стенах моей спальни. Он трогает статую Будды, преклоняется перед Иисусом и улыбается Кришне.

Мы пошли к Йену. Над его входной дверью висит Иисус на кресте в миниатюре. Рядом мандала вверх ногами. Я поправляю ее. Играет Куин.

– Ты ведь не работаешь? – интересуется Йен. – На какие средства ты живешь?

Работа нужна, хоть деньги – зло.

– Сбережения, – отвечаю я. – Нужно найти работу.

Слишком богатая квартира, виски, нужно сваливать из этой воронки богатства и декаданса.

– Если что, заходи, – Йен закрывает за мной дверь своими голубыми глазами.

Голубые глаза. Как Бальзак тщательно выписывал портреты? Как Гоголь и Диккенс пристально вглядывались в детали?

Люди, одумайтесь, смерти, болезни, нищета – это ваших рук дело, Бог тут не при чем. Как говорил Цицерон, нужно сделать все, чтобы избежать зла. Все мы можем изменить мир.

– Почему бы тебе не бросить курить? – спрашиваю я Боба.

– Мне нравится курить, – Боб задумчиво тянет дым из трубки.

– Ты еще монастируешь?

– Наплевал на это. Все устроено!

Толстое тело Боба лежит напротив меня на диване.

– Никто не хочет со мной сегодня пойти в бар, – говорю я.

– Может у всех дела? – предполагает Боб.

– Не думаю.

Каждый раз, когда мне тяжело на душе, я сажусь за книгу и выплескиваю свою грусть на бумагу. Каждый раз, как случается что-то невеселое, ничего не остается, как черкануть пару строчек. Я грустно созерцаю выползающие из-под пера закорючки.

Опасность беды

Не тревожит меня. Я

Живу в лесу.

Глава 32

Рано или поздно мы все задаемся вопросом: зачем мы делаем то, что делаем? Я оделся как можно теплее и вышел на улицу. Я побрел по безлюдным улицам. Темная-темная ночь. Редкий автомобиль проедет. Кашель прохожего и хруст снега под ногами – это все, что я слышал. Я купил сигарету. Ох, Марк, он покупал сигареты поштучно и складывал сигареты в коробочку. Ему нравилось. Я дошел до китайского ресторана, смотрел на веселые лица сидящих там людей. Они поглощали пищу, не замечая странника, наблюдающего за ними с улицы. В окне ресторана я мог видеть свое отражение-призрак. Вот призрак поднес спичку к сигарете в зубах, вот огонь осветил лицо призрака. Дым вышел изо рта. Я поднял свитер, закрыв все лицо так, чтобы никто меня не узнал. Я выкурил пять сигарет, одной поделился с бродягой. Но мне не полегчало. Я думал о своем мнимом одиночестве. Я чувствовал себя так, как, должно быть, чувствовал себя Христос в пустыне.

– Чего такой грустный? – спрашивает Эн.

– Несчастная любовь, – отвечает за меня Бад.

– К черту любовь! – кричит Боб.

– Это слишком глупо! – добавляет Бад.

К черту любовь.

– Ты ведь обещал сделать всех буддами, – укоряет Бад Люсьена. – Там, в дацане, ты обещал, а потом сбежал!

Люсьену, должно быть, обидно.

Я вмешиваюсь:

– Ничего не изменилось. Все мы все равно будды!

Наша родина уже в нас. Мы все уже на небесах.

– Почему ты такая грустная? – спрашивает Марк под наркотиками красавицу-Лину. –

Мне жаль Христа, – она смотрит прямо на изображение распятия. – Я хочу разделить с ним его страдания, чтобы умереть, как он, и воскреснуть, как он. Так и случится.

Боб курит, Эн напивается. Но тело предназначено не для разврата, а для Бога. Кто идет к Богу, объединяется с ним духовно. Вы – храм Джа. Зачем же мы все уродуем храмы Бога?

– Пусть все, живущие в этом мире, живут так, будто на самом деле не живут в нем, – читает Кейт. – Мы остаемся с оружием правды в руках!

Я возвращаюсь к Марку и Лине, кое-что вспоминаю и делаю замечание:

– Печаль этого мира ведет только к смерти. Печаль от Бога приводит к спасению. Вот так вот, Марк.

Теперь уже Марк с уважением смотрит на Иисуса.

Люсьен курит на балконе. Я кричу ему в открытую форточку:

– Как же ты мог опять все забыть и вернуться к прежнему? Как ты можешь добровольно возвращаться в прежнее рабство?

На морозе не видно, что Люсьену стыдно. Кейт не прекращает:

– Я распял свои грехи вместе с Иисусом?

– А дальше что? – спрашивает кто-то.

– Стойте твердо с щитом веры и мечом праведности.

Каждое последующее слово Кейта впечатывается в мое сознание. Щит веры и чертов меч праведности!

Однажды я проснулся со странным чувством, что хочу всех любить. Я огляделся вокруг, мир был прекрасен. Есть не хотелось. Голодание пойдет мне на пользу.

Вдруг в памяти всплыл сон сегодняшней ночи: посреди моего двора стоит ангел и дает мне наставления.

– Со следующего месяца, – говорит мне ангел, – ты будешь вести здоровый образ жизни!

Я вспомнил это и осознал свою греховность. Обещаю, Вседержитель, я начну новую жизнь! До конца месяца остается неделя, за это время я подготовлю свой дух к новой жизни.

– Чего дома сидишь? – спрашивает Франк.

– Не хочу передвигаться. Надоело.

– А путешествия свои тоже забросил? – Франк не дожидался ответа. – Надо тебя вытащить! Сегодня вечеринка у Эн, все в сборе.

Играет Пинк Флойд. Кто это: все? Артур и Мира ушли в лучший мир. Расти не вернулась с юга, а Макс пропал в болоте мегаполиса. Да и вечеринка наша оказывается прощанием с еще одним членом банды: Хелена и Марк, все же решившись, уезжают, на этот раз навсегда. Потом же наша компания станет еще меньше. Но тогда я этого еще не знал. И интересного конца у этого книги я тогда тоже еще не знал. Моя смерть – вот же ирония. По дороге я встречаю калеку, невольно отвожу взгляд, но взглянуть хочется. Нет руки от рождения, позвоночник страшно перекосило. Ах, испытание святым душам!

Голод с кофе у Эн, я так и не ел с утра, мы прощаемся с Хеленой и Марком, вечеринка слишком быстро закручивается, теперь это беспросветный хаос. Мы слишком шумим, кто-то вызывает полицию. Пять минут, мы в участке. Двенадцать пьяных грешных апостолов на скамье. Кейт сумел улизнуть. Йен перебрал и, как только мы оказались за временной решеткой, лег спать прямо на грязный пол. Люсьен звонит родителям, через час они вызволяют нас. Мы клянемся, что вернем им залог, который они заплатили за нас. Через недельку мы и вправду наскребли нужную сумму. Мы волочем Йена по улице укладываемся спать. Я читаю Сэллинджера.

– Украшайте себя не нарядами и драгоценностями, а добрыми делами, – говорит Бад. – Сколько еще времени Бог будет медлить с возмездием за пролитую мной кровь?

– За какую кровь, умник? – язвит Франк.

– Это слишком глупо!

Ах, ссоры с похмелья. Через пять дней я должен буду выполнять обещание. Мне и самому интересно, сколько я протяну без вина и табака. За окном утром не поют птицы, а мысли все так же стекают из окна моей квартиры на пятом этаже. Я выхожу на улицу совершить променад в чудесный день зимы, а на улице меня встречает безобразный рваный матрац, покрытый тонким слоем снега, глядящий на меня со свалки. Это как жизнь от фенибута.

– Где же все твои идеи теперь, Грей? – интересуется Франк. – Где просветление Будды и любовь Христа?

– И так паршиво! Заткнись, Франк! – я откидываюсь на спинку кресла.

Откуда вдруг появляется чувство паршивости в нашем мире? Кто привносит в мою душу грусть и отвращение ко всему живому? Играет Майкл Джексон.

Глава 33

Пять дней на подготовку к февральскому оздоровлению. Отход от январской деградации. Теперь мне противно не вести здоровый образ жизни. Я вдруг вспомнил все обеты, которые когда-либо давал. Обет Будды, обет Иисуса, обет Кришны. Я покупаю вино, отключаю телефон, сажусь за книгу, откидываюсь на спинку стула и наливаю вино. В голове проносятся миллионы мыслей. Священное Писание нашей компании мчится по нейронам в моей голове. Пять дней на подготовку к февральскому оздоровлению. Все это продлится чуть меньше года. Все слишком циклично: здоровье и эволюция чередуются с деградацией. А через год снова начнется эволюция.

И мне уже грустно смотреть на оставшееся вино и сигареты без фильтра. Плевать на все это. За пять дней все это исчезнет, как исчезает страдание из моей жизни. Материальные радости – временные радости. Духовные радости вечны. Счастье и горе приходят и уходят, сменяя друг друга, как зима и лето. Нужно научиться терпеливо переносить их, оставаясь невозмутимым.

Голод, затем насыщение, пресыщение и, наконец, отвращение – вот что со мной происходит. И первого февраля наступает абсолютное отвращение. Я свободен. Свободен от привязанностей. Я потрогал свои волосы. Тогда я еще мог ими наслаждаться. Тогда у меня еще были волосы. У шоколадно-леденцовой витрины магазина на жутком морозе стоит маленький мальчик.

– Ничего мне не надо! – кричит пьяный Франк. – Ни гуманизма Бруно, ни антиморализма Макиавелли, ни эмпиризма Бэкона, ни рационализма Декарта!..

Мы пытаемся уложить Франка в кровать, он продолжает:

– … Плевать на скептицизм Юма, на субъективизм Беркли, на сенсуализм Локка, на пантеизм Спинозы!..

Я иду на кухню, в тишину, из спальни доносится:

– … К черту просвещение Гоббса, любовь Христа, социализм Фурье, просветление Будды, покорность Мухаммеда, иррационализм Шопенгауэра, позитивизм Канта, прагматизм Пирса, экзистенциализм Хайдеггера!..

Франк уснул. На стенках кружки мой высохший томатный сок. Играет Снуп Дог. Я читаю Свифта.

Я ненавижу автомобили. Проехавшись в автобусе, я схожу на тротуар с кружащейся головой. Бесконечность улицы и моя головная боль.

– Убери все эти мысли из своей книги, читать трудно! – говорит Франк.

Он сидит у меня дома, я послушно вычеркиваю тяжелые фрагменты книги.

– Но ведь я хочу достичь пятидесяти тысяч слов! – возмущаюсь я.

– Да плевать на слова. К чему лить воду? Тебе нужно чистое искусство!

На улице толпы людей.

– Ого, это что такое, Страшный Суд? – смеется Франк.

Мы протискиваемся в кафешку.

– Армагеддон какой-то!

Мы пьем кофе в ожидании Страшного Суда.

Эх, пьянка, вечные споры.

– Гитлер был вегетарианцем, Шопенгауэр был буддистом, и что? – кричит Бад, попутно сворачивая папиросу. – Ох, это слишком глупо!

Мои друзья – это не высшее общество. Да и я не из верхов общества. Мы не знаем, что такое скука от расточительства. Зато мы знаем, что такое эволюция. Хоть что-то, что не доступно богатеньким.

– У Никто всегда есть, что выпить.

– Грей, доставай вино!

У меня на квартире люди. Много людей. Мне становится немного жутковато от большого количества народа. На всех вина явно не хватит.

– Я мигом! – Люсьен полетел вниз по лестнице за выпивкой.

После того, как мы отдали родителям Люсьена долг за наши пару часов за решеткой, все пришли ко мне. Вечер обещает быть веселым. Его веселый туман уже в комнате: я уже вижу этот вечер, перетекающий в бессонную ночь. Запах табака, марихуаны, алкоголя и кофе. Никакого сна. Полумертвые тела и полупустые стаканы. Я представляю себе все это очень явно. Когда Люсьен возвращается, я просто ухожу спать под крики восторга от свежего алкоголя. Я слишком устал. Утром стоит прекрасная погода начала февраля. Я думаю, что это уже весна. Но до весны еще далеко, поэтому я вздыхаю и снова погружаюсь в ожидание тепла. Я читаю Пруста.

– Что мне делать?

– Почитай Аристотеля, Платона, Монтеня или Сенеку. Но лучше Вебера, Пелевина или Мандельштама. Или Гегеля. Или Руссо.

Глава 34

Прошло десять месяцев. На дворе снова декабрь. Ох, я в предвкушении нового года. Как же хорошо!

– Что ты курил, когда писал это? – смеется Боб.

Я дал им почитать первую половину романа.

– А как по мне, выходит хорошо, – говорит Франк. – Единственная твоя ошибка: ты оправдываешься перед читателями, Грей. Писатель – это бог, ему плевать на мнение окружающих. Он творит высшее искусство!

Вести здоровый образ жизни легко, если нет возможности этот образ нарушить. Это легко, если не проходить в магазине мимо стойки с вином. Если не смотреть на сигареты, бояться нечего. Прошло чуть менее года, снова наступила зима. Пока в мире царили теплые месяца, немногое поменялось. Кто-то из нашей компании окончил учебу, кто-то нашел новую работу, а кто-то не сделал ничего стоящего. Я же пробовал сменить ненадолго место жительства и встретил Человека С Томатным Соком, героя будней.

Ах, снова декабрьская тишь, сдабриваемая лишь детскими криками. Я прожил год в мире с самим собой, в мире с миром. Мне исполнился двадцать один год. Когда я чувствовал злость, я перебирал четки своими костлявыми пальцами на морозе. Солнце зимой не греет, солнечные лучи с трудом проходят сквозь этот стеклянный воздух.

Приближается день рождения Алины. Это середина декабря, мы думаем о том, как устроить праздник, который будет смертью моего здорового образа жизни, который я вел почти год. А еще мы думаем о том, как будем праздновать новый год. Год назад я его встречал в одиночестве, поэтому у всей компании есть желание на этот раз исправиться.

– Что с твоей Теорией, Франк? – интересуется Боб.

Играет Уэм.

– Я закрыл ее, но чувствую, что на пороге моей жизни что-то большее!

За год я сменил дюжины профессий, но ни на одной не мог долго продержаться. Скука – вот, что мной движет. Любая работа скучна по определению.

Я с Кейтом сижу в ресторане. Кейт, кстати, поступил в колледж. А в ресторане, в который мы зашли перекусить, теперь работают наши друзья. Люсьен стал поваром, Алина официантом. Раннее утро, в окно я вижу одно сплошное облако, мрачно, солнца нет. Видно лишь узкую полосу над горизонтом. Когда мы заканчиваем с завтраком, небо заметно веселеет.

– Ты чего такой веселый? – спрашивает Кейт.

– Жизнь хороша, – отвечаю я.

– Периоды счастья и грусти чередуются всю жизнь.

Он прав.

Люсьен машет нам с кухни через маленькое окошко. А когда он выходит с нами покурить, я выдерживаю дистанцию, чтобы одежда не пахла табаком. Вдруг меня посещает мысль.

– Хочу встретить новый год с лысой головой и чистым сердцем! – говорю я.

– Полметра волос! – удивляется Люсьен, выпуская дым. – Не жалко?

– Что обо мне сейчас думают люди? Вот чудик с шевелюрой до плеч.

– Возможно, он прав, – говорит Кейт.

Мы идем к Бобу.

– Однажды я сидел дома, было совершенно нечего курить, – рассказывает Боб, – тогда я курил чай.

Все смеются.

– Нет, серьезно, – продолжает Боб, – я скрутил косяк и насладился.

Я слушаю его рассказы, пока мне не надоедает. Я иду в соседнюю комнату и играю детскими игрушками. Должно быть, со стороны я выгляжу глупо.

Бад устроился работать в театр. Сценическое искусство у него на высоте. Он и меня хотел туда затащить. Я отказался. Бад играл на сцене, я сидел в зале единственным зрителем. Это была генеральная репетиция. День до постановки. Бад затащил меня сюда, я сижу, в то время как Бад бегает по сцене, вопя:

– Неужели жизнь в теле доставляет мне радость? Ведь это слишком глупо!

Когда репетиция закачивается, мы выходим на мороз. От театра пара кварталов до забегаловки, в которой работает Эн, а с некоторого времени и Сит. По дороге Бад покупает вино и протягивает мне:

– Хочешь согреться?

Я отказываюсь. В забегаловке мы застаем девушек за мытьем посуды. Естественная процедура конца рабочего дня. Через пять минут фартуки меняются на пальтишки, и мы вышагиваем по улице.

Боб работает в городском профсоюзе писателей. Он на этаж выше конторы издательства, в котором работает Йен. Йен так сдружился с Кейтом, что скоро они вдвоем уезжают в другой город.

– Все, что ни делается, все к лучшему, – задумчиво произносит Боб.

– Ага.

Мы сидим на кровати у Боба, рассуждая обо всем с Йеном. Он предлагает:

– Напиши роман в жанре трагикомедии! – он достает из кармана листочек. – Вот, я вчера записал.

– Ну-ка, конкретику!

– Смотри: возвышенные герои, но не события…

– Есть! – отчеканиваю я.

– …Реализм?..

– Есть!

– …Возбуждение чувств?..

– Есть!

– …Наслаждение?..

– Есть!

– …Безопасная опасность?..

– Есть!

– …Умеренный смех?..

– Есть!

– …Счастливый конец?

– Есть!

– Поздравляю, – Йен шутливо жмет мне руку, – вы пишете в жанре трагикомедии.

В это время в комнату вваливается сам Боб с двумя девчулями.

– Знакомьтесь, – говорит Боб, – это Николь, – он тычет в нее пальцем, – А это Инна.

– Привет! – говорят они разом.

– Им обеим по двадцать, – заканчивает Боб.

Девушки плюхаются к нам на кровать, и мы продолжаем беседовать. Я вдруг улетаю, но, вернувшись в мыслях, слышу лишь конец фразы:

– …Это случилось, когда ушли Сит и Бад, – говорит Боб.

Ах, да, забыл рассказать. Сит и Бад настолько сдружились, что, когда Сит, обидевшись, ушла из компании, с ней ушел и Бад. Играет Бон Джови. Я читаю Замятина.

Глава 35

Раньше я проявлял интерес к прогулкам по дворам, теперь же я гуляю по городу. В одном из таких путешествий духовного Дон Кихота за мной под таинственной туманной луной увязывается бродяга.

– Добрый человек, – жалобно говорит он, – можно к вам обратиться? Не будет ли у вас монетки? У меня серьезные проблемы. Воровать не пойдешь – стыдно. Может, у вас есть монетка?

– Нет, – отвечаю я.

И это чистая правда. Я никогда не беру с собой денег. В этом меня всегда укоряет Йен.

– Ну, а сигаретки не будет? – не сдается бродяга.

Я мотаю головой и ухожу. Когда бродяга исчезает из поля зрения, я вдруг вспоминаю, что забыл четки дома. Год умеренного буддийского аскетизма, а теперь я снял все свои повязки с рук, которые мне дарили друзья. Я оставил четки дома, ибо теперь ими холодно на улице отсчитывать молитвы. Я теперь вообще не молюсь, забросил стиль добра-молитвы-медитации, я теперь не очень-то избегаю излишностей. Я сопротивляюсь потоку, не плыву в течении. Ах, неужели из-за общества я так деградировал?

Я подумал: а может это и не так уж плохо? Может, не работать, бездельничать и каждый вечер отрываться с друзьями – это то, что доктор прописал? Может, религия и философия не так важна? Я не мог в это поверить. В конце концов, я вынес одно из золотых правил, которых в жизни полно: все, что доставляет удовольствие в данный момент – вот что единственно необходимо. Раньше я получал удовольствие от эволюции, теперь довольствуюсь деградацией. Человек С Томатным Соком этим летом сказал мне, что просветление находится на кончиках моих пальцев.

Вдруг на перекрестке я встретил Люсьена. Он издалека приметил меня и завопил на всю улицу:

– Ах, Грей Никто, вот, кто мне нужен!

Люди в страхе оборачиваются. Оказывается, Люсьен шел грустный в поисках нашей компании. Я рассказал ему, что сейчас у Боба большая вечеринка, миллион девчонок. Глаза у Люсьена засветись, но не так, как раньше – Люсьен повзрослел.

Я понимаю, что лечу вниз. Я понимаю это, пока мы еще идем к Бобу. Там у Боба мне становится еще хуже от увиденных пошлостей. Я устал! Я сказал, что мне срочно нужно идти и пошел домой. Пришел я за час до начала нового дня, бросил рюкзак в угол, разделся и лег в кровать. Я потрогал запястья. Запястьями я чувствовал легкость: никаких повязок, четок или фенечек. Я помедитировал минут десять, затем взял в руки маленькую статуэтку толстого китайского будды. Я посмотрел в его счастливые глаза и спросил:

– Что же со мной будет дальше? Как же мне перестать деградировать?

И тут до меня дошло: когда я говорю себе, что деградирую – это на самом деле самовнушение. Может, все мои залеты – это просто моя карма? Я решаю – я выгребаю. Но отказавшись решать, я стану тем, за кого решат.

Утром вся неопределенность ушла. Из окна, проникаясь жалостью ко всему живому, вижу хромающего вдаль старичка. Под утреннего Фрэнка Синатру я сидел на кровати и вспоминал, что от меня требуется: нести всем добро. Об этом-то я и забыл. Совсем зачерствел.

Я не вижу мир.

Мир видит меня. Это

О всех вас, бхикку!

Мы мчим в автомобиле. Играет Моден Токин. От машин у меня всегда болит голова. Я разглядываю мелькающие в окне неоновые вывески, дома, наряды, товары, людей, сплошное неоновое месиво. Все кажется таким нелепым, будто в ускоренной съемке. Тысячи не моих красоток пролетают мимо. Я достаю расческу и зализываю волосы назад. Играет Фейс.

Кейт говорит:

– Я напишу рассказ, и в нем будет ровно пять тысяч слов. Ни больше, ни меньше.

Кейту тут же говорят, что писать ради объема в ущерб идеям – это глупо. Я понимаю, что со своим романом ровно в пятьдесят тысяч слов поступаю также. К черту количество слов! В конце концов у меня их здесь оказалось всего тридцать три тысячи.

– А я однажды, – рассказывает Франк, – пошел в библиотеку, но она оказалась закрыта. Я начал стучаться, кричать, чтобы меня впустили.

Я снова отвлекаюсь на проплывающие пейзажи, а когда возвращаюсь в реальность автомобиля, Франк рассказывает о своей Теории, которая за год уже обросла мхом.

– Эх, – вспоминает Франк, – былые деньки нашего Сообщества... У нас было три правила: говорить лишь тем, кто собирается действовать. Не задавать глупых вопросов. Все равны. …Мы преодолевали страх. Находили свой смысл жизни.

– А как это было? – спрашивает кто-то. – Новичкам мы давали задания на пару месяцев. Шестьдесят заданий. Вести дневник. День ходить без эмоций. Месяц заниматься любым делом. Жечь деньги. Разбить…

Какая от этого свобода, подумал я.

– …Пожаловаться на радио и тому подобное. Второй ступенью было отказаться от всех привычек и зависимостей. Отключить телефон, ложиться спать вовремя, не смотреть телевизор, не пить и не курить и так далее. Третья ступень – полное освобождение.

Я отвернулся к окну. В очереди в магазине я вижу витрину с сигаретами и вином. Вести здоровый образ жизни легко, если нет возможности этот образ нарушить. Это легко, если не проходить в магазине мимо стойки свином. Если не смотреть на сигареты, бояться нечего. Не смотри! Манящая упаковка сигарет красива и даже по-своему элегантна. Само название марки, кажется, говорит: кури меня! Я выбегаю на улицу.

В первые минуты на морозе никогда не холодно. Солнце зимой не греет, солнечные лучи с трудом проходят сквозь этот стеклянный воздух. Я стою в подъезде с Инной, мимо проходят люди, очень много людей. Снующие туда-сюда мужчины вставляют ругательства через каждое слово. Искренность Инны меня поражает. Я остаюсь у нее. Году меня не было девушки.

Проснувшись утром, увидев в окно снежный туман, я поразился тому, как снег плавно опускается в свете уличных фонарей. Спасибо, Господи, за всевозобновляющиеся формы в утробе твоего разума! В свете фонарей Бог был еще красивее, чем прежде. Снег все так же лениво и грациозно опускался на нашу бренную землю. Я читаю Гинзберга.

Глава 36

– Год в безбрачии, – говорю я Тому.

Том – друг Боба, работает в кинотеатре уборщиком. Поначалу я не нахожу в Томе ничего интересного.

– Я привел двух девушек, – объясняет Боб, – Николь и Инну. Между Инной и Греем, – он подмигнул мне, – Вспыхнула искра.

Но Том уже хотел от этого отвлечься:

– Слушай, – спросил он, – ты ведь пишешь книгу?

Я кивнул.

– Дай мне совет: с чего начать свое произведение?

Я отхлебнул кофе, дешевая и до ужаса стандартная серая мешанина, и ответил:

– Есть лишь одно правило: правил нет. Пиши так, как тебе хочется.

– Как по мне, – вставляет Боб, – концовка – вот, что самое главное. Развязка должна быть лучше всей книги вместе взятой.

– Я учту это, – я соглашаюсь.

Я действительно это учел.

– У вас не будет сигаретки? – спрашивает у нас какой-то моряк, подошедший к барной стойке.

– Нет, – отвечаем мы хором, Боба в зубах дымит вечная трубка.

Я допиваю кофе, Боб поднимает свою тушу, мы уходим.

– Выпрашивать сигареты, – говорит Том, – это так низко.

Мне начинает нравиться этот смышленый малый. Играют Ред Хот Чили Пепперс.

Стоило мне сыграть одну постановку в театре с Бадом, как у меня появились тысячи поклонников и поклонниц. Странно, что у Бада такого же не приключилось. Когда я заходил в бар, ко мне тянулись миллионы рук. Девчушки так и висли на мне. Но я был верен одной Инне. Что из этого вышло, и куда меня это привело, вы скоро узнаете.

C Инной я пошел в кино. Задний ряд, так, чтобы никто не видел. С каждой новой девушкой я в кинотеатре садился на одно и то же место. Ах, многолюбство Тютчева. Где-то в середине фильма мы беремся за руки. Там же, на том же месте, я беру за руку новую девушку. В этом есть доля грусти и лицемерия. Я поцеловал Инну без спроса. Я помнил правило: спросить разрешения означает получить отказ.

На обратном пути я покупаю ей шоколад. Я протягиваю его и говорю:

– Сладкое для сладкой!

Она вся искрится от счастья. Я вижу ее улыбку даже сейчас и плачу, потеряв ее. Но выбор есть выбор. Господь ведет меня туда, куда надо.

Играет Черниковская Хата. Удары печатной машинки и обжигающе горячий чай у Сит. По своей привычке быстро садиться, на диван рядом со мной плюхается Том, так, что диван трясется. Том спрашивает:

– Авы когда-нибудь слышали о монахе с собакой?

Мы все молчим, тогда Том рассказывает:

– Ну, слушайте: однажды, я вышел из дома прогуляться с собакой и забыл ключи от дома. А дверь-то я уже закрыл. Она закрывается без ключей, просто хлопаешь, и все. Я прикинул, что родители придут, наверное, часа через три.

– Ты был монахом с собакой? – спрашиваю я.

– Да! Я бродяжничал по улицам, переходил из забегаловки в забегаловку. Ах! – Том закатил глаза.

Меня тошнит от прессы и автомобилей. Но иногда я читаю газеты, а иной раз прокачусь на машине.

Оставалось ровно две недели до нового года, когда меня послали за вином в магазин. Есть такая интересная штука: когда идешь от одного фонарного столба до другого, думай, что вот-вот умрешь. Но после следующего столба ты все еще остаешься жив. Вот она, жизнь в своей красоте!

Так я добрался до магазина. Навстречу мне шла груженая сумками старушка.

– Бабушка, вам помочь? – спрашиваю я.

Я беру ее сумки, поднимаюсь к ней на этаж.

– Я осталась одна, внуки мои разъехались, – рассказывает старушка. – Есть только пес, но он сумки носить не умеет. Хочу рождество встретить по-настоящему!

Из сумки у нее торчит виски. Я улыбаюсь.

– Это ангел, – объясняю я друзьям. – Он спустился и принял вид старушки на входе в винный отдел, чтобы уберечь нас от одурманивания!

Все только смеются. Я читаю Берроуза и задумчиво раздаю сигареты.

Николь и Инна о чем-то болтают, а затем мило смеются. Как сказал Рабле, смех – сущность человека. Боб и Том обсуждают свою ненависть к капитализму. Как сказал Понти, ненависть – вторая сторона монеты добродетели. Бад и Люсьен курят. Как сказал Августин, все люди вредят всем. Особенно курением. Лина и Эн вспоминают свои детские годы. Все это происходит в грязной подворотне. Я обрисовываю эту картину Франку вслух в прозе громкими словами. До меня доходят слова Бада:

– Я сидел на лавочке у подъезда и ждал ее. Стоял жуткий холод. А Эмилия никак не показывалась. Это слишком глупо!

Инна смеется над рассказом Бада, а, вернее, над его наивностью. Когда Инна смеется, я ревную. Когда она разговаривает с парнями, я чувствую, как миллионы невидимых ножей пронзают мой живот. Любовь одурманивает. Из-за любви ты перестаешь трезво оценивать действительность.

После любой вечеринки на кухне всегда остаются два человека, которые ведут очень важный разговор до самого рассвета. Этот разговор – самое важное на вечеринке, ее апогей. Алкоголь – это всего лишь способ раскрыть душу.

– Ого, ты слушаешь кантри? – спрашивает Люсьен.

– Плевать на жанр, – отвечает Лина. – Мне просто нравится музыка.

Они вдвоем сидят на кухне. Франк, Эн, Боб и Бад спят как убитые. Хотя, так и есть. Они снова убились. Тепло одевшись, я стою на балконе и наслаждаюсь миром. Грусть от ревности к Инне на дне моего живота так и не исчезла. А, плевать, думаю я. Не буду напиваться на дне рождения Алины, думаю я. Вдоволь надеградируюсь тридцать первого декабря. Я уже составил список того, что сделаю в канун нового года. Для начала я возьму бутылку вина и две пачки сигарет. Затем надену на себя четки и фотоаппарат. А потом буду звонить всем, кто пригласил меня на новогоднее празднество и выбирать лучшее место для вечеринки.

– Я могу собрать набор деградации в рюкзаке и отправиться любую часть города! – озвучиваю я свои мысли падающему на балкон снегу. – Меня зовут на новогодний банкет все, кому ни попадя. После выступления в театре я стал знаменитостью.

– Чего ты там бормочешь? – Бад проснулся и снова уснул. – Это слишком глупо!

– Ах! – я вдыхаю свежий воздух и захожу в тепло.

Глава 37

Кап. Первая Слеза Сострадания медитации на подушке. В медитации я всегда плачу. Я медитирую и думаю о своей злости. Когда злость вырывается на передовую сознания, кто-то другой начинает мною управлять. Гнев ослепляет.

Слезы стекают по моим щекам, когда в комнату входит Эн.

– Грей, ты плачешь? – пугается она. – Зачем?

Я отвечаю, не открывая глаз:

– Да.

– Почему? Что ты видишь?

– Наш с тобой мир страданий.

Лгун. Я плачу от счастья. От счастья жить.

– Плакса, – говорит Бад. – Это слишком глупо!

Я открываю глаза. За окном брезжит рассвет. Я медитировал 4 часа? Будда перед своим просветлением медитировал всю ночь.

Помню, как-то мне попалась книжка про Будду. Там рассказывалось о традициях буддизма. Эту книжонку мне подарил Люсьен.

– Я знаю, тебе нравятся такие штуки! – сказал Люсьен, вручая мне книгу!

Да, я давно увлекаюсь восточными верованиями, но больше всего из них меня привлекает учение Будды. Этот паренек родился в почти-Индии две с половиной тысячи лет назад. Он не претендовал на обладание супер-истиной и не требовал верить ему на слово. Этим он мне и понравился.

– Проведите личное исследование и выясните, – говорил Будда. – Что вам нужно, а что нет.

Роль исследователя мне нравилась.

Я, конечно, не буду вам сейчас рассказывать полную биографию этого индийского мудреца, но кое-что о нем я все же поведаю. Например, то, как он сострадал всем живым существам. Сидел и смотрел, как мучается ящерица. Она еле-еле ползет в поисках пищи и не может ее найти. Мучается. Тут мимо проползающая змея ее ка-ак схватит. А змею, в свою очередь, унес в когтях гриф. Будда понял, что в этом мире страдают все. Почему же люди тянутся к удовольствиям и знаниям, думал он. Неужели люди не осознают этот страшный исход? Будда заглянул в суть вещей и понял, что жизнь пронизана страданиями. Мы все время чего-то хотим, а получая, хотим чего-то нового, и так без конца. К этому выводу приходят все буддисты, очищая свой ум от мирских забот и начиная свой путь. Но не надо просто принимать факт страданий. Мы ведь не пассивные овощи! Нужно реализовывать наши таланты для борьбы со страданиями. Их можно не замечать, только отказавшись от материальной жизни. В противном случае, страдания будут преследовать вас везде.

Будда ушел из дома, от всей этой роскоши, и начал жить с отшельниками в лесу. Отшельники, по правде говоря, оказались редкостными железяками. Они ничего не ели и в медитации укрощали ум. Их волосы росли, а животы впадали. Стереотипизированный образ йогов древности. Будда, конечно, понял, что это ни к чему не приведет, и покинул этих седовласых дедов. Будда принял Срединный Путь, путь между самоистязанием и излишними радостями. Главным было удерживать между ними грань. Изобретя этот Путь и поев, Будда сделал себе подушку из травы.

Вот этот Будда сделал себе Космически-Нирванный Трон Чистой Пустоты из обычной травы, размял косточки и сел медитировать, как его научили те дедули-аскеты. Сел он, значит, вечером, а вместе с рассветом, как только первый лучик солнца коснулся ветвей дерева, под которым сидел Будда, он получил просветление. Ночь психологической борьбы – и вот, перед нами духовный революционер. Как он потом сказал:

– Я выполнил свою работу в этом мире, и больше мне ничего не оставалось.

Все, что получил Будда, заключалось в четырех словах: есть Страдание, у него есть Причина, можно заняться Преодолением страдания, и для этого есть Путь. Не буду загружать вас всякими Путями, просто преодолейте страсть и эгоизм и валите из этого мира. Вот и все. Остается лишь применить это на практике, что всегда оказывается сложнее, а значит интереснее.

А тем временем я встаю, разминаю ноги и иду пить кофе. Дон Кихот духовности. На кухне, помимо Люсьена и красоты Лины, появляются Эн и Бад.

– Прекрасное утро! – кричу я, разбудив всех остальных, прихрамывая от четырехчасовой медитации.

Я включаю Моби. Я читаю Кракауэра.

Ничего плохого в моей жизни не случается. Спасибо Богу! Мы идем праздновать день рождения Алины.

– Ходил на новый фильм вчера? – спрашивает по дороге Том.

– Не хожу в кино, – отмахиваюсь я.

– Достойно!

Я кивнул, словно будда, вышедший из нирваны, чтобы снизойти до уродливых нелепостей жизни. Кивок головы означал для меня не столько факт того, что я не смотрю кино, сколько факт моего монашества. Кивок этот означал, что я не деградирую. Это значило, что завтра же я постригусь налысо.

– Пиво, ничего крепче, – говорит Люсьен, имея в виду празднество.

– Хорошо!

Тогда он мне наврал. Но я все равно не пил.

В пять вечера мы собираемся в условленном кафе. Наша компания плюс пара незнакомцев. Мы бытуем отшельниками во тьме собственной ночи закутка кафе. Глиняные души, потерянные в лесу времени. Квант удовольствия. Снаружи холодная улица полна вечности. За углом вакханалии и миллионы соседских пороков. Любители злой полуночи сидят в бессмертной пустоте вселенской грусти всеми забытой кафешки. В пустоте проема между воспоминаниями и бурями будущего я вижу прекрасные карие глаза Инны и ее милые щечки.

Из кафе я попадаю на чью-то квартиру. Праздник продолжается здесь. Затушенные в воде унитаза окурки и раскрытые пачки сигарет. Я вытаскиваю одну сигарету, кладу себе в карман и выхожу. Я открываю купленное по дороге пиво. В гостиной упавшие на пол пьяные, а на кухне задушевные разговоры с Люсьеном. Я оставляю пиво им. Мы обсуждаем, что будем делать тридцать первого декабря. Вдруг в квартире раздается звонок телефона. Спрашивают меня. Новая вечеринка в шести кварталах отсюда, квартира, полная девушек.

– Прихвати с собой сигареты, – раздается из трубки.

Мелкими перебежками по холоду я достигаю пункта назначения. На квартире и вправду ни одного парня. Около дюжины девушек, но в уме я держу лишь Инну. Я доедаю то, что осталось на обеденном столе, и иду домой. Отдохнул на славу, но от этого отдыха очень устал. На улице поздним вечером зимы подозрительно тепло.

По дороге я встречаю Майка, это один из друзей Тома.

– Пошли ко мне, – предлагает Майк.

Он завалил сессию, сто пятьдесят пропусков по учебе. Я отказываюсь от приглашения. Когда я прихожу домой, раздается звонок. Боб в трубке верещит о том, что Инна узнала, где я был.

– Она говорит, там был миллион девушек!

Это конец. Я на свободе. На позорной свободе.

Утром, когда я пишу это с кофе, я думаю, зачем я все это затеял. Как, должно быть, грустно вчера было Инне. Плевать, теперь все ушло. Играет Фараон.

Сорок восемь и

Один монах ищут и

Находят. Я тут.

Глава 38

Я решил устроиться на работу в контору, но меня оттуда вытурили. Я никому не нужен.

– Ну, что, как стричь? – Бад замер над моей головой с ножницами в руках.

– Налысо! – отвечаю я.

– Это слишком глупо!

От моих волос ничего не остается. Кофейное послевкусие и волосы летят на пол. До нового года остается меньше недели. Когда мы с Бадом прогуливаемся, я рассказываю ему о том, что своим вчерашним поступком бросил Инну. Около входа в торговый центр околачиваются курящие грязные папиросы бродяги со злыми глазами. Томатный сок в забегаловке торгового центра. Я достаю расческу и убираю ее обратно. Волос у меня теперь нет.

Если вы когда-нибудь пройдетесь вдоль крутого обрыва, вдоль прекрасной реки, вдоль края плато, вдоль самой жизни, вы никогда не забудете этот сладостный звук шагов, звук самой жизни.

– Мы пили вино прямо в школе перед учебой! – рассказывает Том. – Урны были похожи на грандиозные монолиты в совокупности с враждебно настроенным городом. Ах, суровая зрелость.

Мы гуляем по трагично освещенному бульвару, снежок вьется, бескровные теософы лунного света. Нашему сверхъестественному взору представляются надутые покровы туманов. Деревья посверкивают под снегом. Мокрые и душистые щеки, продуваемые ветром, мы катим вперед на тяжком ветру. Том, мой новый ангел, старый призрак. Хрусткий декабрь. Я читаю Хоффмана. Медитируя симметричные мысли в холодном воздухе, мы поднимаемся через загнивающий вестибюль.

– Видел, как рисует Дэниел? – спрашивает Том, Дэниел – его друг. – Он нарисовал странника, который приковылял с горы с посохом, в ранах и бороде, с красными глазами и желтыми зубами. За пазухой у него фляга, к которой он обращает короткую речь, прежде чем отпить.

Затем дверь квартиры захлопывается на тайнах Дэниела. По дороге мы с Томом подобрали окурки побольше, дома их разломали и забили трубку.

– Хочу, чтобы моя книга была обо всем, – говорю я. – Я просто иду и записываю все свои мысли.

– Всего все равно не расскажешь!

Я вздохнул, а Том вдруг спросил:

– Кого ты ненавидишь, Грей?

– Никого, – я задумался. – Ну, помню, в детстве невзлюбил одного паренька из дома напротив. А затем все это ушло. Не вижу смысла кого-то не любить.

Играет Аллан Грей.

Мы с Бадом заучиваем новый сценарий. Следующая постановка в конце января. Мне кажется, все ждут моего появления на сцене. Хотя, может это все мой эгоизм.

Вот по свежему снежку идут люди, а в голове у них, наверное, миллионы мыслей. Я как Шерлок их душ.

– Перед выпуском книги нужно недельку подождать, – советует мне Франк.

– Зачем?

– Чтобы все взвесить. Все перепроверить.

В действительности перед выпуском прошла пара месяцев.

Я чувствовал, что будто бы готов принять эфемерность мира, своего тела и свою собственную эфемерность. Я чувствовал это во всей красоте и полноте этого чувства. Но через долю секунды все опять ушло, хотя я и запомнил свои ощущения. Также я видел силуэт Бада, словно какой-то далекий и неестественный, словно все в этот момент в мире было временным, кроме этого силуэта. Я видел его очертания на зенице своего ока, я видел отпечаток этого силуэта в своем мозгу. Что это было за видение, в конце которого я порезался?

Курить хотелось каждую секунду. Бумага, на которой был напечатан сценарий для нашей собственной постановки, оказалась такой тонкой, что я умудрился порезаться. А еще я умудрился стать жадным. Еще каких-то три месяца назад я отдавал последние свои гроши друзьям на еду, а теперь каждую копейку я откладываю на тридцать первое декабря.

– Сколько ты еще будешь писать книгу? – спрашивает Бад.

– Даже не знаю… Но быстрее писать никак нельзя! – я шутливо нахмуриваюсь. – Это все идет от сердца, а ему, как известно, не прикажешь.

– Это слишком глупо!

Как же все было прекрасно в детстве, когда за тебя все решали твои родители, когда ты находился в тепле и уюте, когда нужно было беспокоиться только из-за плохих отметок в школе. Теперь же ты смотришь на мир сквозь линзу сомнений и боишься его. Каждый день ты вступаешь в схватку с хищниками рынка. Каждый день телевизор говорит тебе, что делать, но ты стараешься выбирать сам. Каждый день ты стараешься все обдумывать. В погоне за ущербным стилем жизни, сигареты, алкоголь, новая одежда, что-то еще и еще, ах, волки маркетинга! Люди, самовыражайтесь без ментального воровства, отбрасывая ненужное! А если не сопротивляться всему этому потоку, то станешь этаким засахаренным человечком в сладкой оболочке зоны комфорта. Ох, как же тяжел мир взрослых!

Глава 39

Моя нынешняя жизнь сложна до невозможности, так же, как и жизнь моего отца, оголтелого эзотерика. Это человек великих религиозных экспериментов в собственной голове. А нынче просто оседлый квиетист. Мать с опаской и излишней любовью. Младший брат, увлеченный тем же, чем и я в детстве. Бабушки и дедушки с любовью и заботой прилагаются. Идеальные условия для становления прекрасной личности, скажете вы. Но не все так просто: выбор места в жизни зависит не столько от обстоятельств, сколько от самого человека.

Моя настоящая жизнь началась за месяц до моего четырнадцатилетия, десять лет назад. Первая любовь. Первые опыты духа, начавшиеся, помнится, с небольшой травмы головы, повлекшей изменение мировосприятия. Психоделическая музыка вкупе с курением непонятно чего и длинными волосами двигает колесницу души дальше. Затем следуют нигилизм и нонконформизм, кратковременный оккультизм и суровый цинизм. А после я даю сам себе и всей вселенной обет бодхисаттвы о достижении нирваны и спасении всех живых существ под страхом наказания кармой. Данный обет я держу в голове и по сей день. Когда я пишу эти строки, думаю о спасении всех существ. Жесткая конфронтация счастливого будущего родителей и моего монашеского настоящего приводит к постоянным ссорам. А по прошествии девяти-десяти лет вы можете видеть меня, пишущего книгу о прошлом. Я стал зрело воплощать мои незрелые мечтания детства.

Сила воли нужна мне в моем душевном монастырстве. Но, как вы можете видеть, воля у меня почти отсутствует, поэтому я часто сворачиваю с тропы эволюции на красивую дорогу деградации. А затем обратно. Туда-сюда. Верните мой летний аскетизм! Верните мне мою карму, которую я мог создавать сам! Верните мне то, что ушло!

Я гулял по снегу и придумывал хорошую красивую фразу перед проезжающими дребезжащими автомобилями, но на ум ничего не шло. Ничего искусственного в этом воздухе не было. Все было настоящим, даже хорошие красивые фразы. Я лег чуть ли не у самой дороги, но всем проезжающим мимо меня было на меня, наверное, плевать. Кроме случайной женщины, которая, наверное, вопит о том, что увидела в окне лежащего у дороги человека. Сигарет в магазине не было. Ах, как хорошо, когда нет сигарет. Если их нет, то и курить не хочется – вот он, закон курева. Скрип шины передо мной, словно последний звук перед смертью. Таинственная встреча с девушкой, с которой я лет восемь тому назад сидел в школе за одной партой. Эта моя бывшая одноклассница сказала, что я-то, надеется она, не стал алкоголиком, как все мои одноклассники. Надеюсь, ответил я.

– Ах, вот он, Грей!

Я пришел к Бобу.

– Только о тебе вспоминал, – говорит он.

– Надеюсь, только хорошее? – спрашиваю я.

– Конечно! Что ты плохого в жизни сделал, чертов буддист?

Майк, этот дружок Тома читает мою книгу:

– Грей, у тебя ведь каждое слово выверено, как у Флобера! У Майка на балконе обычно растут кустики конопли. Веселые кустики. Так он расслабляется. Но сейчас зима, и балкон пустует. Слишком холодно.

Сопротивление куреву чередуется с самокрутками, сопротивление поцелуям чередуется с вожделением.

– Мы всегда чувствуем, что абсолютно правы! – озвучивает свои мысли Том.

– В каком смысле?

– В школе мы уверены, что знаем все лучше нашего учителя. В колледже мы думаем, что будем учить лучше, чем наш преподаватель.

Безумная мысль. Безумная, как говорящий сам с собой старик. Как общающаяся одними гласными старушка.

Нет отдельных нас, читателя и писателя. Есть одно. Я пустотен, я не существую. А мир в это время полнится блаженством. Тайная усмешка Бога в деревьях и на дне чайника, в золе и камне, в листьях и огне, плоти и мыслях. Все эти вещи, никак не проявляющие своей божественной сути, на самом деле никогда не теряли ее. Вот она, эта суть. Медитируйте под открытым небом. Темные деревья в ночи – это просто пустота. Молочный свет наполняет наши ночи, а утро хрустит. Медитируя, откажитесь от самого себя, ведь вы человек, а значит, просто бесчисленная совокупность солнечных частичек, и каждая из них священна. Медитируя, пристально вглядывайтесь в мир перед собой, будто вглядываетесь в пустоту. Бесчисленность святых скрывается там, улыбаясь. Целый квант жизни.

Прикройте глаза, остановите на пару секунд дыхание, вслушайтесь во внутреннюю тишь чрева этого мира. Позвольте своим членам и нервам расслабиться, ускользнуть от вас. Вот позабытый вами урок. Утроба безудержного плодородия. В этом радостном экстазе слов, идей и людей прекрасный цветок сладкого сна раскрывается лотосом, отворачивая свой лик от меня. Люд древности ждал в пещерах понимания и ходил на охоту. Главное – это то, что мы ждем, а не то, удобно ли нам в этом ожидании. Люд настоящего живет в домах красоты и пытается забыть про страдания и смерть. Медитируя, взгляните на свой маленький палец, его пустота ничем не отличается от пустоты всей вселенной. В пустоте нет Почему, нет знания Почему, нет вопросов вообще и ответов тоже.

Добро – это, на самом деле, не более чем слово. Следует творить добро, не имея помыслов о добре. Творя добро везде для всех, впадаешь в священный транс. Возврат из медитации привносит грусть от того, что все еще есть тело и разум, которые нужно ублажать. Просветление приходит тогда, когда тебе на него наплевать.

Близится новый год. Скоро все пертурбации этого года закончатся. Я читаю Торо. Около моего дома на лавочке сидит один и тот же бродяга. Каждый день он просит милостыню одной и той же рукой.

Глава 40

У пианино шесть красивых женских ног. Играет Лил Пип.

– Раньше я думал, что ты ведешь здоровый образ жизни, – говорит Бад.

Ox.

– Это слишком глупо!

Я отправил свои рассказы в издательство полтора месяца назад. Теперь пришел ответ:

Дорогой Грей Никто! Извини, что долго не отвечали. Твои работы интересные, нравится язык. Пишешь легко, читать приятно. Ощущается богатство словарного запаса. Это радует! Твои работы заслуживают высокой оценки. Если и есть некоторые замечания, они поправимы. С возрастом ты увидишь их сам. Хочется продолжения. Спасибо тебе! Приглашаем к сотрудничеству.

Ох, они берут меня на работу.

– Почему в твоем романе действие происходит лишь зимой? – спрашивает Эн.

Снег искрит глаза.

– Я не знаю.

– Вино – кровь моя, – говорит Лина, – И сигареты – плоть моя.

Снова вечеринка у меня. На моей квартире никаких пьянок, ибо из-за них мало что останется от квартиры, лишь вечеринки в кругу друзей. Бог исполняет мои желания одно за другим. Все-таки этот седовласый старец или сияющий юноша на небесах, кто бы Он ни был, любит меня. И я Его. Любовь.

Какие у меня планы на весь новый год? Никаких планов. Я еще не знаю, что скоро от всего нездорового меня будет воротить. Я еще не знаю, что скоро моя деградация уйдет. Мне уже сейчас не очень интересна перспектива деградации в новогоднюю ночь. Но это тот Порог, через который я должен перешагнуть в первый день нового года. Я умоюсь кровью Иисуса и войду в новую жизнь.

– Сколько у тебя было таких новых жизней? – смеется Боб.

Я еще не знаю, что скоро умру. Я еще не знаю, что воскресну. Я теперь чувствую Бога во всем. О Боже, я не хочу напиваться! Когда я пьяный пишу книгу, каждая клавиша печатной машинки такая легкая, буквы так и скачут. В темные времена хорошо видно светлых людей. Так было всегда. Все мудрецы и пророки прошлого вели всех к одной цели: свалить отсюда. Сбежать из этого материального мира, из этой тюрьмы и вернуться обратно к Богу. Разве не в этом цель всей нашей жизни?

– Но как мы сюда попали? – спрашивает Люсьен.

– Куда? – не понимаю я. – В материальный мир?

– Да. Как мы сюда попали?

– Сами захотели.

– Чего?

– Власти. Обладая свободной волей, как и Бог, захотели властвовать. Но властелин один.

– Бог?

Все существа имеют четыре недостатка.

– Ага.

Живые существа обречены совершать ошибки, все живое неизбежно впадает в иллюзию. Существа склонны обманывать других и наделены несовершенными чувствами. Этих четырех недостатков нет только у Бога.

– Говоришь, что цель жизни – реализоваться, – говорю я отцу. – А ты сам реализовался?

– Я не успел, – отвечает отец. – Но ты успеешь, сынок.

Мы пьем чай. Отхлебнув, я говорю:

– Я жду, когда ты станешь добрым толстеньким буддой.

– Главное слово – толстенький?

– Главное слово – буддой, – смеюсь я.

У меня совсем нет желания писать книгу. Бог захватил меня. Я полностью в Нем.

– Посвяти книгу Богу, – советует мне кто-то.

Я думаю: почему бы и нет. Играет Кавински.

Вдруг во мне что-то щелкает. За пять дней до нового года я начинаю испытывать отвращение ко всему: к алкоголям и сигаретам, к девушкам и деньгам. Мне надоедает деградировать, и я погружаюсь в сияющее блаженство Господа, которое лечит меня от материальной болезни.

Тряпка на дереве

Цветущем висит.

Это уже пришло.

Пресыщение материальным настигает меня в двадцать лет. Я вижу: идти вперед в этом мире некуда. Нужно идти наверх, к Богу. Множество людей ведут бесполезные разговоры и пишут тома бесполезных книг, пытаясь таким образом выговориться. Чтобы противостоять этому желанию, темой разговоров нужно сделать что-то духовное, что-то возвышенное. Ах, это очень сложно!

Я завожу часы, мое любимое занятие, и рассказываю Бобу идею для новеллы:

– Я придумал такую тему: рассказ начинается с праздника в чьем-то доме. Близится новый год, в дом к детям заходит Дед Мороз, Санта, если угодно. Он такой веселый, дети счастливы, все довольны.

– А в чем суть? – спрашивает Боб.

– Этот Дед Мороз после десятка праздников приходит усталый домой. Он снимает белую искусственную бороду, там страшная щетина. Он снимает костюм, швыряет заработанные деньги на стол, устало падает в кресло, открывает пиво и размышляет над жизнью.

– И что здесь такого?

– Я хочу показать всем контраст между счастливым Санта-Клаусом и ставшим от жизни мужчиной, играющим его роль.

Боб хмыкает.

– У меня есть еще идея, – продолжаю я. – Человек С Томатным Соком.

– Кто это?

– Этого человека зовут друзья деградировать в разные места. Они напиваются в барах, улетают на квартирах, прокуривают улицы. А этот Человек трясется с ними везде, за ними болтается, но ничего такого не делает. Он каждый раз покупает себе томатный сок в коробке. Просто заходит в магазин, берет один и тот же сок и идет со своими деградирующими друзьями дальше. Человек С Томатным Соком.

– Круто!

– И еще идея: представь, если бы каждый день в полдень ты бы мог останавливать время. Весь мир замирает, а в твоем распоряжении есть целый час.

– Для чего? – спрашивает Боб.

– Можешь делать что хочешь. Целый час!

Глава 41

Боже, пожалуйста, не позволяй меня забыть тебя! Без твоей поддержки я лечу вниз!

– Ах, твоя книга – это описание твоих экспериментов? – спрашивает кто-то.

– Ага, читай вспышками! – отвечаю я.

Играет Ломоволокно. Я читаю Коэльо.

Какая-то странная винная апатия двух стаканов. Я просто лежу.

– Живи во имя жизни! – говорю я сам себе. – Не думай о счастье и горе, потерях и приобретениях, победе и поражении. Все мы грешные и все мы святые.

Когда мой разум выберется из дебрей иллюзии, я стану безразличным ко всему, что мне доводилось слышать и что еще предстоит услышать. На самом деле мы все хотим вырваться из заточения в этом мире обусловленного счастья. Но, не зная пути к освобождению, мы вынуждены переходить из одного тела в другое.

– Сойди с тропы служения Богу!

Я отворачиваюсь.

За пару дней до нового года друзья позвали меня в бар, снова попойка. Перед баром я решил зайти в церковь и попросить у святых благословения для эволюции в новом году. Религия – это преимущество человека, у животных религии нет. Но человек имеет тягу к Богу. В любом месте вы найдете религию. Человек всегда стремится к Богу.

При входе в церковь на всех опускается невидимое полотно смирения и сладкого блаженства. Христос сказал: церковь – это его дом, в котором нам всегда рады. Атмосфера в церкви почему-то давит на меня. Слишком много икон с грустными лицами. Святые мученики. В храме индусов меня сопровождает только радость. В дацане буддистов я чувствую счастливое смирение. Но в христианской церкви я вижу горесть и сострадание. У Бога я попросил только одного: чтобы Он занял меня преданным служением Ему. Это единственное, чего я прошу. Из служения Богу выливается все остальное.

На заднем дворе этой церквушки уютный дворик. Я сидел на качелях. Раскачиваясь, я делал в блокноте заметки.

За три дня до нового года Мара, Дьявол, Сатана шепчет мне на левое ухо: Я замираю с чашкой кофе в руках. Разбитость и полное опустошение без повода. В магазине я стоял и пялился на сигары за час до встречи в баре, пытаясь собраться с мыслями. Холостяк – очень удобное положение в обществе. Можно общаться с любыми девушками, не боясь попасться на удочку отношений. Бар – это место деградации, в основном только деградации и щепотки заумных разговоров. Я мечтаю о закрытой вечеринке, где будет достаточное количество интеллектуалов, друзей и просто хороших людей, которые умеют не только курить и напиваться, но и говорить о том, что выше всего этого.

Курить зимой – это издевательство.

Стоп. Я должен написать это именно здесь. Именно сейчас я на долю секунды вышел из тела. Это случается чуть ли не каждый день. Я на миг ощущаю мир вокруг как нереальный и осознаю преходящесть своего тела. А затем я снова попадаю в рассудок. Продолжаем.

Курить зимой – это издевательство. Лина держит сигарету в замерзающих каждую секунду руках и спрашивает:

– Ну, что? Эволюция?

– Конечно, – отвечаю я.

Мы начали с пива, поднялись до вина и виски.

– А потом что?

– Здоровый образ жизни до самого лета, – отвечаю я.

Я пожимаю плечами. Играет Бондэйж Фэрис. Я рассматриваю Пикассо.

Сладость погружения в чужие губы каких-то пьяных незнакомок в баре с последующим утренним опустошением. Первым моим словом с утра было:

– Свобода!

Я теперь снова на дороге в небеса без всего, что сбивает с пути истинного. Мне не хватает только смирения.

– Смирение в нашем городе только мешает, – говорит Том. – В нашем мире без гордыни не проживешь.

Когда человек освобождается от всего ненужного, он становится непоколебимым в служении Богу. Более того, он начинает ощущать привязанность к Богу и испытывает экстаз. Дремлющая в нас извечная любовь к Богу пробуждается. Таким образом, обусловленная душа освобождается от пут материального существования и утрачивает интерес к материальным достатку, знаниям и прелестям материальной жизни. В это момент открывается Бог, которого я так люблю.

Тридцать первое декабря, утро. Я смотрю в окно. Там на планету опускается снег. Я работаю в издательстве. Впрочем, зачем работать? Счет в банке не спасет меня от смерти.

– Материальная деятельность только привязывает нас к материальному существованию, – говорит Том.

Уборка перед празднеством, вечером совсем нечем заняться, я читаю до тех пор, пока не заболит голова. Наспех выпитое кофе в первом часу первого дня нового года, я бегу на вечеринку. И снова это кофейное утро, и снова я плетусь домой, как зомби. Снег на крыше церквушки. И снова пустая трасса раннего утра. И снова я обещаю себе перестать деградировать. Дома я моюсь в беспамятстве. Сегодня я спал от силы десять минут. Все нереально. Душ смывает с меня грязь всего, что произошло в прошлом году. Я чист.

После воспоминания о новогодней ночи становится плохо: ожоги бенгальскими огнями, пиво, рюкзаки, пьяные танцы, вино, взрывы салютов, скука, виски, чужая квартира, валяющиеся повсюду тела, дым вокруг, разбитая мебель, причудливые поцелуи или что побольше, занимательные истории и головная боль.

– Наплюй на все это, Грей! Кури и пей! – кричит в самом начале вечеринки Майк.

– Ты находишься во власти материальной природы, – говорю я Майку. – Ты ее раб!

Материя должна быть твоим рабом, а не наоборот. Можно быть лишь божьим рабом. Каждый из нас служит либо иллюзии, либо истине. Я иду в гостиную, посреди которой проповедует Том под звуки Сида Барета:

– Нужно отвергнуть мещанский образ жизни своих предшественников и идиотский оптимизм телевидения! Следует отказаться от эфемерных целей и идеалов среднего класса! Мы разочарованы в учителях и родителях, священниках и политических лидерах! Мы недовольны государством. Мы недовольны этим эгоистичным гигантом-эксплуататором!

Я возвращаюсь на кухню, тут Дэниел рисует картину. Я отпиваю томатный соки объясняю Дэниелу:

– Вот она, твоя наука – ты знаешь все, кроме самого главного: кто ты такой и как тебе избавиться от пут материального бытия. Если я спрошу тебя о том, кто ты и для чего ты живешь, то ответ твой будет относиться лишь к телу: я мужчина, я гражданин…

Дэниел хмыкает, я продолжаю:

– Ты просто отождествляешь себя с телом, которым в действительности не являешься…

А в гостиной не прекращает Том:

– Если тебя не обуревает духовная жажда, если ты не стараешься самовыражаться – ты чертов обыватель, задержавшийся на низшей ступени эволюции и цепляющийся за обветшалые идеалы добропорядочных материалистов!

Глава 42

Неописуемое чувство распития пива под носом. Я вижу привычки моих друзей запоминающимися штрихами, как Флобер.

– Не пью! – кричу я.

Пять часов третьего января в дешевой кафешке с миллионом знакомых и жижей вместо кофе. Кафешка целого мира забывших о Боге.

– Ох, наш лысенький Гре-ей! – в кафе входит Франк. – Ты тоже здесь?

Мое нахлебничество. У меня нет денег, и я ем здесь на чужие.

– Что может быть интересного в этом романе? Грей просто записывает то, что с ним происходит, – удивляется Майк.

В этом вся красота. Играют Вомбатс. Я рассматриваю ван Гога.

Это было ужасное морозное утро четвертого января, когда я полностью вылечился от головной боли и бессонницы новогоднего празднества и просто стоял на улице и созерцал снежные формы белых гор вдали от города. Бывает, смотришь на человека, и сразу думаешь, что он глуп. А на иного взглянешь и сразу и не скажешь, умен человек или нет. Таковыми, наверное, были все мои друзья.

Красные глазищи Алекса оглядывают меня. Из пальто, сопя, он вынимает руку и протягивает ее мне. Алекс – это наркоманская махина, знакомый Франка. Алекс сидел в парке на скамейке, когда мы его там нашли. Этот одиночка анализирует эффект нового препарата, глядя то вверх, на странно шелестящую листву, то вниз, на мусор под ногами. А в это время мысли Алекса беспомощно мечутся от страха и омерзения к блаженству и озарению, пока дурман не улетучится и Алекс снова не превратится в обыкновенного прохожего. Таким мы его и встретили: обыкновенный прохожий с красными глазами.

Я Мудо из До,

Иду в Эдо. В мешке Я

держу Нирвану.

– И тебе нравится общаться с этими наркоманами? – спрашивает Том.

Я пожимаю плечами и говорю:

– Ой, да они просто уличные садху, аскеты будней, йоги повседневности, святые, ангелы! Я люблю их.

Ага, а через пару месяцев я их всех брошу.

Слоняющиеся по улице бродяги за окном. В изголовье моей кровати с давних пор висела желтая картина, на которой был изображен маленький мальчик-буддист. Руки его были сложены ладонями вместе: он молился. Картина висела около трех лет, и все это время мальчик без устали молился о вечном счастье для всех живых существ. Когда я писал свою книгу, я всегда смотрел на этого желтого мальчика и спрашивал у него:

– Где мне взять силы? Я устал писать!

Но молитвенное упорство этого мальчика вдохновляло меня писать дальше. И сейчас я посмотрел на этого маленького буддиста, склонился перед ним в знак почтения, поправил подушку и лег спать. Спокойной ночи, Кришна! Спокойной ночи, мир! Будет ли подарен мне еще один день? И имеет ли это значение, если прожитый день был настолько полон? Погрузившись в бездонность подушки, я думаю: важны ли в этот момент все мои завтрашние дела?

Проснувшись, умойся и наскоро помедитируй.

– У одного из бесчисленных будд прошлого спросили, есть ли такое учение, которое можно дать всему живому? И ответом было ревущее молчание, – читает Том. – Почему все будды всегда молчат?

Я усмехнулся:

– Наверное, все дело в том, что то учение, то знание, которое ты хочешь получить, находится в тебе самом. Только ты сам можешь, выпотрошив свой разум, вытащить наружу истину. Так говорил пришедший на землю Кришна. Так говорил последний будда, будда Шакьямуни. После него пришел Иисус, который говорил то же самое. Все они говорили об одних благодетелях. Все святые, все пророки, все воплощения Бога говорили о душе, о карме, о перерождении и о служении Богу, но делали они это в соответствии с обстоятельствами. И в наши дни это единое Учение никуда не ушло, вот оно! – я показал пальцем на небо. – И когда осознаешь это, сам становишься единой добродетелью, цельной медитацией. С этого момента все, что бы ты ни делал, будет священно.

– А когда придет следующий пророк? – спрашивает Том.

– Никто не знает. Они и так появляются слишком часто.

– Хочешь занять место пророка, Грей? – встревает в Боб. наш разговор

– Нет. Смирение – вот черта пророка.

– Пророк! Звучит гордо, тут нет дела до смирения.

– Замкнутый круг, – улыбаюсь я.

– Ты пишешь свое Священное Писание, свою Библию, свой Коран, свою Священную Песнь, свою сутру! – у Тома захватывает дух. – Ты ведь понимаешь, что позарился на долю пророков?

– А ты что думаешь? – Боб спрашивает у Франка.

Франк секунду думает немигающими глазами, а затем выдает:

– Чертов синкретист! Соединяет все религии и учения в своем философском трактате вперемешку с психоделическими пьянками.

Все мы смеемся. Играет Ярд Бедс.

Когда вам скажут, что мир не существует, это не означает, что его нет на самом деле. Это означает, что мир не существует в нашем понимании. Пустота – это не вакуум. Мир не существует – это означает, что чувства вас обманывают.

Буддизм не дал мне здорового образа жизни. Но я все равно вернулся от любви к Богу в буддизм. Будда – самый либеральный учитель. И я снова становлюсь гедонистом в маске странствующего нищего.

– Как думаешь, ты обрел просветление? – спрашивает Люсьен.

– Все мы уже просветлены, все мы уже бодхисаттвы.

Буддизм делится на два течения. Одно признает идеалом монаха-отшельника, разбившего все плотское и мирское вдребезги. Второе течение, напротив, говорит о необходимости практики в мирской жизни.

– Все устроено! – говорю я.

Все устроено. Величайшая фраза из всех, показывающая мир как гармоничное существо. Я рассматриваю Айвазовского. Медитация в позе лотоса дает мне творческую озаренность, просветление, сатори, разум будды, истинную реальность, если угодно. Равенство людей в их изначальной чистой природе, которая реализуется через буддовость всего вокруг.

Я заварил себе чай. Индуизм отвергает чай, говоря, что он замутняет рассудок. Но ведь чайная церемония – один из наиболее действенных для мирян способов практики буддизма. Гармония, почтительность, чистота, спокойствие и чай. Религиозная практика может быть реализована через любую деятельность, при условии, что она будет осуществляться искренне, бескорыстно и религиозно. В буддизме предполагается, что просветление не может быть исчерпывающе описано человеческим языком, поскольку понятное описание подразумевает общий опыт. А просветление – это сплошной субъективизм.

Ах, чай, сочетание чувственного всезнания с духовной причастностью, тишина и спокойствие в сочетании с вдумчивостью и неопосредованностью без грязи современного материализма. Природа – источник естественной красоты, которую я могу созерцать уже после первых глотков чая.

Глава 43

Том, конечно, не буддист. Он никогда не молился в буддийских храмах, не обривал головы, не зажигал благовония Будде, не сидел в позе лотоса, не носил оранжевой рубахи, не отказывался от простых радостей жизни. Но Том понимает, он все, конечно, понимает.

– Родишься Гансом где-нибудь в Германии, – предполагаю я, смеясь.

– Я хочу родиться женщиной, почувствовать, каково это, – говорит на это Том.

По почте мне пришло письмо от Расти. Она хорошо проводит время в Боливии, работает там художником в каком-то издательстве. В письмо была вложена картина Расти в миниатюре на фотокарточке. На картине изображен монах в шафрановых одеяниях, медитирующий в лесу. У монаха мое улыбающееся лицо.

Солнечное зимнее утро. На масляной дороге посреди города растут стропила. На катке хоккеисты вперемешку с малышней. Играет Вудкид. Малышня, дети эти не подозревают о жутком темном их будущем, о тотальном потреблении и беспросветном бюрократизме. Все-таки в нашем мире быть буддистом удобнее. Соленые слезы въедаются в щеки и падают на подушку для медитаций. Статуэтка Будды размером с палец тоже медитирует напротив, составляя мне компанию. В медитации я вижу свой ум как две отвесные скалы на вершине. Скалы эти сплошь облеплены облаками-мыслями, от которых я никак не могу избавиться.

Лина спрашивает:

– Как думаешь, мы попадем в рай?

– Мы уже в раю, – отвечаю я.

– Опять твои буддийские штучки!

– Ты Иуда, ты – Иисус!

Все мы попадем в рай.

– Не нашел работу? – спрашивает Франк.

– Бедность – твое сокровище. Не меняй его на легкую жизнь!

Я, конечно, не буду спускаться до состояния нищего и просить милостыню.

– У меня есть идея, Франк! Рассказ о волшебных часах. Часы эти могут перемещать во времени. Крутишь колесико часов, и время перематывается. Как пленка!

Еще-немного-и-нищая старушка выгоняет замерзающего кота из теплой булочной на глазах у курящего в автомобиле паренька. Кот вот-вот умрет от холода и голода. Я кладу бедное существо под свое пальто, кот мурлычет.

– Я уже неделю не ем мясо, – говорит Майк, – не пью, не курю, не смотрю телевизор, не смотрю на девочек.

– Ого, все как Будда завещал! – смеюсь я.

– Только я не знаю мантры и техники медитаций. Я хочу учиться!

– Я сам учился по сутрам. Дыхание должно быть еле слышимое. Медитируй не менее десяти минут, а в конце медитации всегда благодари за нее.

– А какие ощущения от этого? Расскажи!

– Ты не поймешь это умом. Просто попробуй!

Если даже монах, соблюдая все предписания, освящает свою жизнь, живет один в горной хижине, употребляет чистую пищу, но не дал клятву спасти все живые существа, он не достоин уважения.

– В наши суровые времена монахи уже не нужны, – делится своими мыслями Дэниел. – Миру нужен мессия, миру нужен пророк, миру нужен спаситель!

– Зачем?

– Своими силами в этот век духовного декаданса ты не добьешься просветления. Нужен кто-то, кто в этом поможет.

Снежок повсюду

Разбросан, как облака

На небе синем.

Зачем что-то называть тем-то или тем-то? Вещи проявляют себя и без имени.

– Если люди хотят со мной общаться, я буду с ними общаться.

– А что, если люди общаться не хотят? – спросил Люсьен.

Я подмигнул ему и пошел в гостиную, сверкая своей лысиной по теплу. Дрянь по телевизору обеспечивает планомерную деградацию общества. Зачем от всего этого уходить в лес? Нас держат здесь не вещи, а привязанность к ним. Я рассматриваю Левитана.

– Я пошел в колледж сразу после школы, поэтому меня не загребли в армию, – хвастает Люсьен.

Когда я что-то говорю, я называю предметы именами, а значит, облекаю их в формы. Мастера дзэн наслаждаются красотой безымянности. Составление планов губительно. Я уже вижу себя следующим летом: одинокий лысый монах с вином и рюкзаком за спиной. Панама, футболка, шорты, четки, деньги. У себя в голове я открываю рюкзак и кладу туда статуэтку будды, покрывало, фотоаппарат, сигары со спичками, паспорт, аптечку и книги. Начинается лишь вторая из двадцати недель моей эволюции, а я уже думаю о том, как начну деградировать летом.

– Откуда в тебе это стремление создавать свои религии, философии, культуры? – спрашивает Боб.

Я и сам не знаю. Играет Трэвис Скотт.

Алекс на диване с красными глазами, снова куда-то улетел под критику Дэниела и проповедь Тома. Майк медитирует себе в кресле. На днях я встретил Инну. Я скучал. Очень скучал. Подумать только, мы были очень далеко друг от друга с разными людьми целый месяц, но все это время духовно мы были на расстоянии вытянутой руки. Я стою в ее объятьях, она в моих.

– Я хочу быть только с тобой, Грей, – шепчет Инна.

Снова.

Когда я слышу свое имя, я вспоминаю, что это всего лишь наименование. Я тут же вспоминаю, что и все вокруг, это тоже наименования. Я вдруг на секунду осознаю нереальность всего этого лира. А еще через секунду я возвращаюсь обратно в эту нереальную реальность, погружаясь в сладкие губы Инны.

Глава 44

Когда мне становится грустно, я снова принимаюсь за книгу. Убийца убивает человека, самоубийца – человечество, философ – вселенную, а я – свои привязанности. Связь прерывается, поезд с нами внутри переходит на другой путь, никто ничего не замечает. Я ухожу в тень без тени сожаления. Меня зовут Грей Никто, я тот, кто говорит много не говоря ничего. Для чего существуют люди? Чтобы осознать, что на самом деле они не существуют.

– Ой, эта болтология мне надоедает, – отмахивается Боб.

– Я покажу тебе, – я поднимаю указательный палец вверх.

– Что это значит?

– Главная в твоей жизни проповедь: смотри!

Я секунду держу палец, а затем направляю его на Боба.

– Вот! – кричу я.

– Что? – Боб непонимающе смотрит то на меня, то на палец.

Немного погодя я давлюсь комочками холодного кефира и рисую на листе бумаги звездочки карандашом.

– Это настоящее хайку! – говорю я.

Боб долго смотрит и наконец спрашивает:

– Снежинки?

– Будь как они. Просто падай на землю. Плыви по течению, как цветок лотоса. Все пустота. Пусть пространство наполнится счастьем.

– Попробую, – ухмыляется Боб.

– Что?

– Наполнить пустоту счастьем и все такое.

– Все и так уже полно, уже пусто, все всегда было в порядке в алмазной вечности! – кричу я и ухожу заваривать чай.

Я верю, что человечество рано или поздно очнется ото сна, и тогда все увидят мир в его первозданном виде. Без наименований, клише и суждений. А когда некое Что-то нашло другое Что-то противоположного пола, тогда мы видели мир таким, каким он был. Если вы этого не понимаете, то вы все понимаете.

Я почитал то, что пишет Люсьен.

– Ни одного знака препинания? – удивляюсь я.

– Поток сознания! – гордо отвечает Люсьен.

Лучше пьяного святого только трезвый грешник. От Люсьена пахнет алкоголем.

– Говоришь так гордо, будто ты полон, но ты пуст, – говорю я Люсьену. – Надо тебе дать по морде!

Мы смеемся. Играет Матафикс. Я рассматриваю Сафронова.

– Ох, первый поцелуй! Он интимнее любой другой близости, – говорю я, закатывая глаза.

– Но я никогда не целовался, – говорит Люсьен.

– Вы смотрите друг другу в глаза, – продолжаю я, – Ты делаешь первый шаг, атакуя ее губы. Она поддается, обхватывает тебя и прижимает к себе крепче. А затем она так томно выдыхает, и вы улетаете…

Мой монастырь в сердце с каждым днем все сложнее и величественнее. Ходить по пыльным заснеженным улицами и врубаться во все подряд целую Вечность в Бесконечности.

– Я кефир ночами пью, – рассказывает Франк. – Забегаю на кухню, поприбываю в бесконечности и обратно.

Вдруг кто-то у меня спрашивает:

– А по-буддийски ли находиться обществе девушек?

– Пустота – она везде. И между ног тоже. Ничего не меняется. Все это как конфета – съел и забыл. До свидания проблемы, вы всего лишь пустота! Везде пустота. Не беспокойся, этот мир иллюзорен. Радуйся! Ты – всего лишь материальный кусок мяса, несущий что-то великое. Хочешь, наслаждайся материальным, хочешь – духовным.

– Аминь! – кричит кто-то под общий смех.

– А можно соединить духовное и материальное? – спрашивает Боб.

– Да. Это словно соединять воду и керосин. Керосин легче, он всплывает. Духовное всегда выходит на поверхность. Зачем мешать все? Зачем избавляться от чего-то?

Мне уже порядком надоела эта болтовня, я подытоживаю:

– Любые рассуждения ведут к одному пониманию. Вот это понимание: идти больше некуда. Все мы уже просветлены прямо здесь и сейчас.

Первый Поворот Колеса Дхармы.

– Когда ты побывал там, откуда некуда идти, то правильно ли говорить о том, что выбрать – добро или зло? – говорит мне Бад.

Я все еще мечусь между эволюцией и деградацией. Снова.

– Не кажется ли тебе, – продолжает Бад, – что то, что было написано другими, может не подойти тебе? Не ты писал заветы, не святые люди. Их писали такие же, как и ты, бывшие макаки, которые тоже ошибаются.

– Преврати свое сознание в стену и иди к черту! – вдруг выкрикивает Боб.

– Это слишком глупо! – отвечает Бад.

Второй Поворот Колеса Дхармы. Что это? Пустотное, но еще пустое, слишком пустое прокручивание. Нирвана как самая последняя стадия, дурное прокручивание на одном и том же месте того же самого просветления. Нирвана должна быть безжалостно уничтожена в сакральный полдень.

Любая философия – непрерывный испуг, перманентное мыслестрастие, подрагивание мысли.

Франк спрашивает:

– Как там твоя бесконечность?

– Какая?

– Бесконечность между ног. Все та же необъятная?

– Чересчур бесконечная. Тонешь в ней, а потом… Ничего. Секунда эйфории, и сразу на землю с небес.

Третий Поворот Колеса Дхармы. Прорыв Абсолюта должен вдребезги разбить сансару. Чистое бытие – лишь одна из форм триумфа моего тотального несуществования.

Глава 45

Иногда мне хочется исчезнуть там, где меня никто не знает. Избавиться от популярности. Скоро я снова выступаю в театре, скоро популярность нахлынет с новой силой. Нить кармы проходит через все. Все вокруг можно рассматривать как задачу для достижения просветления. Просветление не купишь. Все, что можно купить, уже дешево.

– Если найдете меня мертвым, – часто говорил я друзьям, – не печальтесь. К тому моменту я уже буду абсолютно счастлив.

Недавно мне из Индии привезли четки. Настоящие четки. До этого я сам их собирал. Нанизывал сто восемь бусин. Здесь их сто восемь днем и сто восемь ночью. Мой оголенный провод веры – вот что такое четки. Почти что необыкновенные нереальные снежные горы вдалеке. Столько совпадений, сколько случилось со мной, в обычной жизни не случается. Все-таки кто-то сидит там на облаке и смотрит на меня с любовью и любопытством. Я смотрю на Бога так, как всегда мой отец смотрел на мою мать.

– Какая разница, из Индии четки или нет? – смеется Франк, когда мы едем в такси к Бобу.

В окне такси мелькают прелестные огоньки ночного города. Два бесцельных темных комочка и водитель несутся в неизвестность. Кто знает, как мы умрем? Я знаю: мы с Франком разобьемся на автомобиле. И это чистая правда.

Снова вечеринка у Боба. Рано утром я выхожу из дома и брожу по улочкам холода одиночества.

В кафе тихо, а

На улице холодно.

Здесь радость жизни.

Я пью сироп под мерный ритм джаза из радиоприемника, ем яблочный пирог и осчастливливаюсь миром. Инна любит меня по-настоящему, думаю я. И я люблю ее.

– Ты больше меня никогда не бросишь? – Инна все прижимается ближе.

В ее объятьях я словно лечу в космосе на запахе волос. Статуэтка Будды всеодобрительно смотрит на меня. Будда согласен с каждым моим шагом.

Мы с Люсьеном одиноко вываливаемся из кинотеатра. Хмель.

– Хорошее кино! – кричит Люсьен, отпивая вино. – Хорошее вино! Будешь?

Я отказываюсь. Мы спускаемся по ступенькам кинотеатра под голосок Джорджа Майкла.

– Мне так приятно, что ты не забыл обо мне, – говорит Люсьен. – Вокруг тебя столько людей, главные лица города. После того выступления в театре ты стал популярен. И все же ты не стал звездой. Вот что важно!

Я понимаю его. Еще бы чуть-чуть, и я бы загордился из-за этой театральной славы. Мы легли на снег, а Люсьен сказал:

– Боб дал мне почитать первую половину твоей книги. Я скажу так: слишком много мыслей и зимы.

Но мне уже было на все наплевать. Я лежал на теплом от вина снегу и смотрел на небесные огоньки далеких вечностей.

Нереальные

Горы вдали. Снега нет.

Что за бред? Холод!

Нос, кажется, вот-вот отмерзнет и отвалится. Я рассматриваю Уорхола.

– Тебе не надоела такая жизнь? – спрашивает меня Франк. – Тебе не надоели безуспешные поиски работы, эти бесконечные вечеринки? К чему все это идет?

Мне становится так обидно за самого себя, а потом и за всех. В душе становится грустно. Я просто молча ухожу в пустоту Вечности по покрывалу Господа. Скоро все это кончится

– Что мне делать?

– Почитай Хайяма, Манна, Камю, Ницше или Спинозу.

Глава 46

Мысли мои спутаны. Шерлок душ. Прошел всего месяц. Как быстро меняются друзья! Спустя месяц я потерял связь со всеми друзьями. Не припомню, как это случилось. Все мы плавно шли в светлость зрелости перед мерцанием старости. Наверное, я стал все теснее общаться с Томом и его другом Кристофером, попав в их среду, в их компанию. Рано или поздно я, конечно, вернусь к своим старым друзьям. Я ведь должен с кем-то умереть. Как человек, снимая старую одежду, надевает новую, так и душа входит в новые материальные тела, оставляя старые как бесполезные. Все мы рано или поздно умрем и уйдем отсюда. В этом цель всей нашей жизни. С успехом свалить отсюда.

– Все устроено! – говорю я.

Мясо для пищи.

Грех ли это? Можно мне

Кусочек? Да. Нет.

– Ого, ты уже не такой лысый! – смеется Том.

И то правда, за пару месяцев на моей голове появилась растительность.

Мне начинает надоедать знаменитость. Миллион рукопожатий ежедневно.

– О, здравствуйте, Грей Никто!

– Привет, Грей!

– О, это же герой сцены, Никто!

Играет Арт Тейтум. В пьяном угаре я вваливаюсь в квартиру, быстро раздеваюсь и, предварительно свалившись в ванну, встаю под душ. Нужно с этим завязывать.

Я передвигаюсь по улице очень быстро. Если замедлить шаг, то жизнь вдруг тоже замедляется. Становится вдруг очень легко. В один из таких моментов легкости я вижу знакомое лицо на другой стороне улицы. Рыжие волосы, рыжая козлиная бородка. Знакомый этот не узнает меня и идет дальше. Я грустно смотрю ему вслед.

А через пару часов я так же грустно смотрю на картину Моне.

– Машина взорвалась, представляете? – говорит Бад.

Мы пришли в музей. Снова всей нашей компанией.

– Просто стояла, – продолжает Бад, – и взорвалась. Кому нужно машины вдруг минировать?

– Это была твоя машина?

– Нет. Это слишком глупо!

– Может это Сообщество Франк?

Я пью настой имбиря из термоса и рассматриваю творение Матисса.

Через пару дней моему буддийскому обету бодхисаттвы исполняется три года. Я вырос за это время из застенчивого Страждущего Существа в Невозмутимого Бодхисаттву. Меня не трогает материальное, я свободен от духовного. Я просто плыву по течению без излишностей. Лгун. Медитация и молитва заменили мне все другие занятия. Вожделения нет. Я расстался с Инной. Удовольствия нет. Я не пью спиртное. Страха нет. Я не боюсь смерти. Гнева нет. Если бьют по одной щеке, я подставляю другую. Я свободен. Во мне Истина и Дхарма, ненасилие и самоограничение, смирение и мудрость. Я победил зло. Я поглотил добро. Я стою выше всего этого. Лгун.

Мне звонит Том и зовет к себе. По дороге я встречаю Кристофера.

– Ты тоже идешь к Тому? – спрашиваю я.

Кристофер кивает:

– Том, наверное, всю округу обзвонил. Вот это вечеринка будет!

Мы разглядываем огромные звезды в телескоп листвы.

Через пару лет все, конечно, встало на свои места. Хотя последнее время я стал замечать за Франком некоторые странности. Он возродил свою Теорию об отождествлении себя с окружающим миром, но теперь Теория приобрела суицидальный характер.

– Чтобы воскреснуть, – объясняет Франк, – нужно сначала умереть!

Я начинаю его побаиваться.

– Весь мир – сплошная симуляция! – заявляет Бад. – Я вчера курил на крыше своего дома. Ночью. Руки совсем не мерзнут. Пачку сигарет выкурил. Я вот что понял: все вокруг – симуляция. Наш мир ненастоящий!

– А чего это ты говоришь о материальном? Говори о духовном, – предлагаю я.

– Хорошо, допустим…

– Видишь, – перебиваю я и смеюсь, – ты можешь только предполагать.

Я опускаюсь с Бадом сквозь весь этот грязный сброд подъезда.

– Нужно вырваться из этого мира! – говорит Бад. – Это слишком глупо!

В закутке ближайшего бара мы находим Николь и Инну. Инна резко встает и идет к нам наперерез, закрывая Николь.

– Привет! – говорит Бад из-за моей спины.

– Николь не хочет, чтобы вы были здесь, – шепчет мне зло Инна.

– Вот как! – возмущаюсь я.

Я хочу сесть за барную стойку и чего-нибудь заказать. Но, пошарив по карманам, я обнаружил лишь восемь мелких монет. Играет Кизару.

– Помнишь свое обещание, Грей? – спрашивает Франк.

– Какое? –

Быть Иисусом до конца. Скоро настанет время твоего распятия. История подходит к концу.

Я не совсем его понимал. В голове я прикинул: действительно прошло около трех лет с моей грусти Иисуса в пустыне, та зима без друзей.

– Как там твое Сообщество Теории?

– Сообщество умерло, – отвечает Франк, – оно уже не требуется. Те, кто жаждал эволюции, уже ее получили.

Люсьен в армии, Бад снова в театре, Боб в своем профсоюзе, Лина и Франк в юридической конторе, а Эн в маркете. Том в кинотеатре, Майк в медитации, Алекс в наркотиках, а Артур с Мирой в могилах. Расти в Боливии и счастлива. Йен счастлив. И Ева. И Макс. Марк счастлив. Алина и Сит тоже. Дэниел счастлив. Все на своих местах. История подходит к концу. Я рассматриваю Рембрандта.

Глава 47

Прошло около недели. После очередной вечеринки мы возвращаемся домой. Все уже порядком устали. Но Франк был неутомим. В машине у меня кружилась голова. От автомобилей меня всегда тошнит. Франк гнал свою машину с нами на борту через груды автомобилей на перекрестках. Играет Джой Дивижн. Я вдруг думаю о том, что к концу жизни так и не нашел в ней место. Ни работы, ни нормального дома, ни семьи. Умереть в двадцать три годa.

Автомобиль и

Человек – блики на

Поверхности жизни.

– Куда мы так спешим? – побелев, спрашивает Эн.

– Навстречу жизни, – ухмыльнулся Франк. – Чтобы воскреснуть, нужно умереть!

История подходит к концу. Быть Иисусом до конца. Я вдруг догадываюсь, чего хочет Франк, но уже слишком поздно. Ах, семь человек за тридцать секунд до смерти. Магическое число семь. Я оборачиваюсь посмотреть, чем каждый занимается перед смертью. Эн с ужасом созерцает дорогу с переднего сидения, рядом с ней Лина скребет по стеклу. Остается двадцать секунд. И воскрес Он через три дня. Около меня Боб и Люсьен о чем-то переговариваются. Бад сидит в стороне и пытается к ним прислушиваться. У нас еще десять секунд. У индийцев есть легенда, что, если сказать любое имя Бога в момент смерти, можно спастись. Вцепившись в руль, сверкая глазами, на месте водителя сидит Франк. Где-то впереди нас уже поджидает бампер чужой машины. Пять секунд. Все как в замедленной съемке. История подходит к концу.

И воскрес Он через три дня.

– Кришна-а! – кричу я.

Удар. Грея Никто больше нет. Умереть под Джой Диживн. Быть Иисусом до конца.

Единственный по-настоящему мудрый советчик, который у нас есть, – это смерть. Каждый раз, когда ты чувствуешь, как это часто с тобой бывает, что все складывается из рук вон плохо и ты на грани полного краха, повернись налево и спроси у своей смерти, так ли это. И твоя смерть ответит, что ты ошибаешься, и что кроме ее прикосновения нет ничего, что действительно имело бы значение. Твоя смерть скажет:

– Но я же ещё не коснулась тебя!

Я вдруг оказался в цветущем саду. Рай? Посреди сада стоял трон, а на нем Кто-то сидел. Бог, догадался я. Сидящий на троне сиял, как драгоценные камни. От трона исходили молнии. Перед троном горели семь факелов.

– Где же все, Боже? – сказал я, не найдя, что спросить.

Бог переливался всеми возможными образами как калейдоскоп. За секунду Он менялся от красивого юноши до седовласого старика.

– Мы одни, – голос Его звучал и громко, и в то же время нежно.

Он встал с трона и положил мне руку на плечо, предложив прогуляться по саду.

– Христианство было право? – спросил я.

– В чем?

– Перерождения нет. Вот и кончилась моя жизнь, и я стою здесь с Тобой.

– Нет правых и неправых, – ответил Бог. – Все блаженны. Перерождение есть.

– Почему же о нем не сказано в Библии?

– Если люди не в силах что-то принять, Я не даю это. Через некоторое время ты снова родишься, но уже в новом теле, и забудешь об этом разговоре.

– Зачем же мы говорим с Тобой? – я посмотрел в глаза Богу, глаза лучились любящей добротой.

– Мне нужно узнать, готов ты или нет.

– К чему? – я начинал понимать.

– К освобождению и переходу в Вечный Мир.

– Но ведь Ты всемогущ, Ты и так знаешь, готов я или нет!

– Все люди сотворены по Моему подобию. Один из признаков этого – свободная воля. Адам и Ева тоже ей обладали.

– У них было право покинуть рай?

– Конечно. Поэтому, у тебя есть право, как войти в Мой Дом, так и остаться жить в материальном мире.

– Но я же хочу жить с Тобой!

– А ты готов? – Бог усмехнулся, прищурился и посмотрел на меня.

Взгляд этот проник в мое сердце. Я вспомнил все свои прегрешения и честно ответил:

– Я не готов.

– Еще одна жизнь среди миллионов грешников, – констатировал Господь.

– Как же мне очиститься?

– Все просто. Ты помнишь, во всех религиях заповедь одна.

– Любить, – прошептал я.

– Точно! Любить всех, как Я всех люблю, ведь все мы суть часть единого целого. И создал я всех лишь для любви.

Я задумался, и у меня появился вопрос:

– Ты говоришь, что любишь всех, но посылаешь людям страдания.

– Я думал, ты давно уяснил этот механизм.

– Какой? – не понял я.

– Дело в том, что есть такое понятие, как карма. Поступки прошлых жизней накладывают отпечаток на настоящую.

– Это я знаю.

– Так вот, когда несколько кармических грешников собираются вместе…

– Случайно? – перебил я.

– Случайность – это инструмент, которым я уравновешиваю вселенную. Когда грешники собираются вместе, наступает их кара. Они и не подозревают о том, что они грешники. Ураган, цунами, землетрясение. Люди не знают, что в прошлой жизни они грешили. Но все же они родились людьми, а значит они могут излечиться от грехов. Они мучительно умирают, и души их очищаются.

– Души умерших, допустим, при наводнении, летят прямиком в вечный мир?

– Не всегда. Часто случается, что одной смерти недостаточно. Тогда душа живет еще жизни.

Мы гуляли в саду, а я задавал вопросы. Ответы были добры, терпение Бога лучилось во все стороны.

– Почему Ты предстаешь для всех в разных образах? – спросил я.

– Кто как понимает, тот так и принимает. Ты осознаешь Мою абсолютность, поэтому маски Мои для тебя меняются ежесекундно.

– Сними же их! – предложил я.

– Никто не готов к Моей истинной сущности.

– А что насчет Иисуса?

– А как ты думаешь, кто это?

– Это Ты?

– В своем мире Я могу принять любой образ. От Христа и до бродяги, который просит у тебя милостыню.

– Зачем Тебе наряжаться бродягой?

– Проверить человека, посмотреть, готов ли он.

Мы еще долго говорили, а потом я задал последний вопрос:

– Я могу не забыть этот разговор?

– Ты действительно хочешь сойти с ума? Проповедовать на улице голышом? Молиться без остановки и нарушить естественный цикл перерождения?

Я задумался. Бог же продолжал:

– Я вижу, ты действительно этого хочешь. Хорошо, добро пожаловать обратно!

– Куда? – спросил я.

Но ответа не последовало. Я оглянулся, сад начал медленно меркнуть, лицо Бога меняло свои очертания. Меня окружили белые стены, по телу проходили легкие покалывания. Лицо Бога становилось все напряженнее. Я делаю резкий вдох.

– Есть пульс! – кричит кто-то в стороне.

Надо мной склоняется лицо врача.

– Добро пожаловать обратно! – говорит он.

Глава 48

Мир ждет тебя.