Плач Белого Тарглина

Глава 1: Эхо Файленда

Представьте себе место, которое сама природа, кажется, решила сделать максимально негостеприимным. Деревушка Файленд, притулившаяся на самой северо-западной оконечности древнего материка Ориадум, была именно таким местом. Она цеплялась за скалистый берег, где холодное дыхание Северного Моря встречалось с мрачными туманами, вечно клубящимися над границей Леса Моргалинн. Файленд был царством серости во всех мыслимых оттенках: от грязно-мышиного до угрюмо-свинцового неба, от промозглой сырости, пробиравшей до самых костей, до воющего в щелях домов ветра, звучавшего как бесконечный плач.

Дома здесь, скорее, выживали, чем стояли. Сложенные из темного, шершавого камня и скрепленные глиной, выскобленной с окрестных болот, они казались приземистыми и вечно нахмуренными, словно гигантские, облезлые каменные жабы. Крыши, покрытые толстым слоем дерна и вереска, напоминали спутанные, мокрые звериные шкуры. Улочки, больше похожие на тропы, пробитые упрямыми козами, виляли между этими угрюмыми строениями, превращаясь в непролазное месиво при малейшем дожде, что, по ощущениям местных жителей, случалось триста шестьдесят дней в году. Воздух неизменно пропитывал едкий, удушливый запах дыма от вечно тлеющего в очагах дешевого торфа – запах бедности и безысходности.

Жители Файленда были вылеплены из той же глины, что и их жилища. Суровые, обветренные лица, руки, огрубевшие от вечной борьбы за скудный урожай с каменистой почвы или за улов костлявой рыбы в ледяном море. Они говорили мало, смеялись редко, а подозрительность была у них в крови. Суеверия цвели пышным цветом: скрип половиц – дух предупреждает, узор инея на стекле – знак грядущей беды, крик незнакомой птицы – вестник смерти. И главным воплощением всех их страхов был Лес Моргалинн, начинавшийся буквально за последним покосившимся забором. О нем шептались у потрескивающих каминов, пугая детей историями о болотах-людоедах, тенях, крадущих души, и деревьях, помнящих каждую ложь и мстящих за нее.

И на самом краю этого серого, недоверчивого мира, там, где каменистый откос резко обрывался в поросший колючей ежевикой овраг, за которым уже безраздельно властвовали древние, покрытые призрачным мхом деревья Моргалинна, стояло жилище Эльрика. Слово «дом» звучало бы слишком громко для этого покосившегося сарая, позабытого всеми. Шестнадцатилетний Эльрик, сирота неясного происхождения, пристроенный сюда лет десять назад по сомнительной милости давно почившего старосты, отвоевал это убежище у времени и непогоды. Стены подпирали кривые жерди, крыша протекала, а сквозь щели в полу зимой дуло так, что дыхание застывало в воздухе. Но это было его место. Его форпост на границе двух миров: человеческого – недружелюбного, и лесного – запретного, манящего.

Эльрик был изгоем. И дело было не только в его глазах, хотя они и играли главную роль в этой неприязни. Они были янтарными. Не просто желтоватыми, а именно янтарными – теплыми, глубокими, золотисто-медовыми, с густой паутиной темно-коричневых прожилок, словно застывшая смола древних деревьев Моргалинна. В сумерках его лачуги они светились изнутри мягким, звериным светом. При редком солнце становились пронзительными, слишком знающими, слишком нечеловеческими для лица подростка.

Но была и другая причина. Эльрик был огромен. В шестнадцать лет он уже перерос самых высоких мужчин в деревне, его рост тянулся к двум метрам. Широкие плечи, мощная грудь, сильные, жилистые руки, покрытые легким золотистым пушком и старыми ссадинами – все выдавало в нем недюжинную силу. Он мог одной рукой поднять полную бочку дождевой воды, чтобы поставить ее под протекающую крышу, или в одиночку сдвинуть упавшее на тропу дерево. Но эта сила обитала в теле, которое еще не до конца с ней свыклось. Его движения были иногда грубоваты, неуклюжи, как у молодого медведя, только что вышедшего из берлоги. Он мог не рассчитать силу, раздавив хлебный каравай в руке или, что случалось чаще, сломав хлипкую дверную ручку в хижине добросердечной (и единственной не боящейся его) вдовы Марты, когда заходил принести ей дров. В такие моменты на его обычно сдержанном, угловатом лице вспыхивало жгучее смущение, и он бормотал невнятные извинения, съеживаясь и стараясь стать незаметным, что при его габаритах было невозможно.

Ему было непросто среди людей. Не только из-за роста и силы, пугавших обычных файлендцев, но и из-за той неуловимой ауры дикости, что витала вокруг него. Она ощущалась в самом воздухе: легкий, но стойкий запах лесной земли, прелых листьев и чего-то живого, дикого, что не выветривалось даже после мытья. Она была в его густых, темно-русых, вечно немного взъерошенных волосах, которые, казалось, хранили шорох ветра, гулявшего в кронах Моргалинна. И, конечно, она была в его взгляде. В тех самых янтарных глазах. Взгляд у него был прямой, неотрывный, изучающий – взгляд существа, больше привыкшего наблюдать за зверем в лесу, чем встречаться глазами с людьми на рыночной площади. От этого взгляда ежились не только суеверные старухи, но и деревенские собаки, а однажды даже старый ворон, каркавший на заборе, внезапно замолк, встретившись с ним глазами, и улетел, не издав больше ни звука.

Старухи, завидев его, спешно крестились и шептали заклинания от сглаза и лесной нечисти. Матери хватали детей и уводили с дороги. Парни его возраста либо боязливо сторонились, либо, подзадоренные родительскими страхами и завидуя его силе, швыряли в него комьями грязи или гнилушками, выкрикивая: «Лесной Глаз!», «Великан-Неуклюжа!», «Янтарный Зверь!». Правда о его происхождении была погребена где-то в прошлом. Осталось только клеймо. И одиночество, ставшее его тенью.

В то утро Эльрик проснулся от холода, пробиравшего сквозь тонкое одеяло. Он зябко поежился, потянулся, и его костистые, сильные запястья с хрустом выдали мощь, таившуюся в его теле. Слабый, бледный луч солнца пробивался сквозь щель в стене. Он встал, и его высокая фигура едва не достала головой низкого потолка хижины. Натянув поношенную, заплатанную тунику из грубой шерсти землистого цвета и такие же штаны, он перехватил тунику широким кожаным ремнем. Засунул ноги в высокие, неуклюжие башмаки, подбитые соломой – единственное спасение от промозглого холода. Одежда сидела на его широких плечах и мощной груди немного мешковато, подчеркивая его подростковую нескладность.

Он прислушался. За стеной – лишь вой ветра в овраге и крик чайки. Деревня еще спала. Хорошо. Значит, можно избежать встреч. Его путь лежал к ручью в овраге – набрать воды, проверить силки. Но прежде, чем двинуться, он, как завороженный, подошел к узкому, затянутому мутным пузырем окну и посмотрел туда.

На восток, где за оврагом вздымалась темная стена Леса Моргалинн. Оттуда веяло сыростью, запахом прели и чего-то древнего, дремучего. Гигантские деревья, стволы которых казались покрытыми бархатистым, изумрудным мхом (светящимся по ночам), стояли незыблемой стражей. Их кроны, переплетенные лианами, скрывали небо. Воздух над опушкой мерцал едва уловимо. Оттуда доносились звуки: переливчатые трели, похожие на смех, скрипы древней древесины, шелест, похожий на шепот.

Эльрик задержал дыхание. Страх? Да. Впитанный с молоком матери и подпитанный страшными сказками. Но в груди, под широкой костью, что-то глубинное отзывалось на этот зов. Странная, необъяснимая тяга. Чувство, что за этой стеной – что-то... его. Что-то, объясняющее его глаза, его силу, его неуклюжесть в мире людей и эту странную легкость, которую он чувствовал, просто глядя на деревья. Его янтарные глаза, обычно настороженные или смущенные, в эти мгновения становились глубокими, задумчивыми, почти жадными до вида запретного леса.

С тяжелым вздохом, разбившимся в облачко пара, Эльрик отвернулся от окна. Пора. Он взял со стола два больших глиняных кувшина и легко взвалил коромысло с ними на мощное плечо – для него это был вес пушинки. Подошел к двери. Она была покосившаяся, плохо подогнанная. Он привычно взялся за ручку – грубо сколоченную из дерева – и потянул, стараясь быть осторожным, как зверь, боящийся сломать хрупкую ветку. Дверь с тихим скрипом поддалась. Он выскользнул наружу, в серое, ледяное утро Файленда, мгновенно выпрямившись во весь свой немалый рост. Резкий порыв ветра трепал его темно-русые волосы. Он огляделся. Улица пуста. Только дым из труб.

Он сделал первый шаг по промерзшей земле вдоль края оврага, его неуклюжие, но осторожные шаги были почти бесшумны для такого великана. Он шел к тропинке, ведущей вниз, к воде. Его спина была прямой, плечи – широкими и сильными под грубой тканью. Но его взгляд, те самые янтарные, звериные глаза, снова и снова, как на невидимой нити, тянулся к темной стене леса на другом склоне. Казалось, лес смотрел в ответ. Молчаливо. Ожидающе. А Эльрик, великан с руками, способными сломать дубовую плаху, но боящийся раздавить хрупкий цветок, шел навстречу своему единственному, пугающему и манящему соседу – Лесу Моргалинн.

Глава 2: Запретная Граница

Если Файленд был царством серости и промозглой скуки, то Лес Моргалинн, начинавшийся буквально за спиной у Эльрика, был его полной, оглушительно яркой противоположностью. Но "яркость" эта была особого рода. Это не было жизнерадостное сияние солнечного луга. Нет. Это была яркость глубокой раны, таинственного свечения гнилушек в темноте, мерцания ядовитых грибов. Это была яркость запрета и древнего ужаса, и именно она манила Эльрика, как мотылька – коптящее пламя свечи.

Для файлендцев граница между их убогим миром и Лесом Моргалинн была не просто физической – линией забора, краем оврага. Это была незримая, но непреложная Стена Страха. Переступить ее значило не просто нарушить деревенский устав; это значило бросить вызов всему, во что верили поколения, рискнуть не только жизнью, но, что страшнее, бессмертной душой. Лес был не просто опасен – он был проклят.

Эльрик знал все легенды. Они витали в самом воздухе Файленда, густея, как туман, каждый раз, когда взгляд невольно скользил в сторону темной стены деревьев. Он слышал их обрывки в пересудах женщин у колодца, в пьяном бормотании мужиков после ярмарки, но самые сочные, самые леденящие душу истории рассказывались у камина в единственном трактире деревни – «Затоптанном Сапоге». Там, в густом табачном дыму и под аккомпанемент потрескивающих поленьев, старики с лицами, похожими на высохшие корни, разворачивали перед слушателями свитки устных ужасов.

«Помню, как мой дед, Пирс Крепкоручье, пошел за той самой светящейся лозой, что бабы бают, помогает от лихорадки», – начинал обычно старый Бартоломью, его единственный глаз поблескивал в полумраке, как мокрая галька. «Перешел ручей за оврагом – и всё. Вернулся через три дня… али не вернулся? Вернулся-то он, да не он! Глаза пустые, как у мертвой рыбы, а во рту – листья и мох набиты. Мычит что-то, а слов не разобрать. А на шее – синяк, как от пальцев… только пальцы те были толщиной с дубовую суковатину!» Бартоломью делал драматическую паузу, потягивая свое мутное пойло. «Сгнил за неделю. Весь. Изнутри. Врач из Портсмута, что проезжал, сказал – яд какой-то лесной. А мы-то знаем! Лес его взял, да не весь сразу взял, а по кусочку оставил нам, чтоб неповадно было!»

«А у меня дядя Финн, смельчак был, пошел однажды по следу оленя-исполина, что стада пугал», – подхватывала старая Морвен, ее голос скрипел, как несмазанная дверь. «Забрел в ту самую чащу, где деревья шепчутся. Вернулся белый как лунь, трясется весь. Говорит: «Там ходоки! Ходоки в тумане! Идут без лиц, а следов не оставляют! За мной шли… шептали мое имя… звали в болото, где светятся глаза на стеблях!» Через месяц Финн бросился в колодец. Говорил, что твари из тумана в воде живут и в отражении его лица уже их рты видны!» Морвен крестилась дрожащей рукой.

Молодые парни, слушая это, бледнели и плотнее сжимали кружки. Дети вцеплялись в материнские юбки. А Эльрик, если ему доводилось проходить мимо открытой двери трактира (он никогда не заходил внутрь – его бы просто вышвырнули, а то и побили), ловил эти истории на лету. Они падали в его сознание, как камни в болото, вызывая рябь… но не страх. Скорее, жутковатое любопытство. Он представлял себе Ходоков без лиц – что они такое? Как шепчут деревья? И главное – почему лес звал людей? Просто чтобы погубить? В легендах стариков не хватало… логики. Была только слепая, первобытная жуть.

Сами файлендцы относились к границе с религиозным трепетом. Никто не пас скот ближе, чем на сто шагов от оврага. Никто не рубил там дрова, даже если сухостой лежал буквально под ногами. Даже самые отчаянные мальчишки, играющие в разбойников, никогда не забегали за условную черту, отмеченную кривым, полузасохшим дубом на их стороне оврага. Этот дуб был Дозорным. Возле него оставляли мелкие подношения – черствый хлеб, горсть зерна, лоскуток ткани – чтобы умилостивить то, что жило по ту сторону. На его корявых ветвях висели пучки засохших трав и вороньи перья – примитивные обереги. Пересечь тень Дозорного дуба считалось безумием.

И только Эльрик жил за этой чертой. Его хижина стояла так близко к оврагу, что казалось, вот-вот сползет в него. От его порога до первых гигантских, покрытых светящимся мхом стволов Моргалинна было рукой подать – спуститься по крутой тропке, перейти по шаткому мостику через ручей на дне и подняться по другому склону. Он был Стражем Границы, которого никто не назначал и не хотел. Его присутствие там было немым укором деревне, живым напоминанием о том, что Запретное – рядом.

Именно поэтому, закончив свои дневные дела – набрав воды, проверив пустые силки (дичь сегодня явно избегала даже подхода к оврагу), подлатав прохудившуюся крышу куском бересты – Эльрик снова оказался у края своего мира. Он стоял, прислонившись спиной к грубому бревну стены своей хижины, его высокий рост делал его похожим на еще одно, необычное дерево на этом пустынном выступе. Его янтарные глаза, эти самые «лесные» глаза, неотрывно изучали Запретную Границу.

Лес Моргалинн дышал. Это было не метафорой. Весь день он менялся, жил своей непостижимой жизнью. Утром, когда туман, словно гигантская мокрая простыня привидения, окутывал деревья, лес казался затаившимся, сонным. Светящийся мох на стволах тускло мерцал, как угасающие угли. Звуки были приглушенными – капли воды, падающие с лиан, далекие, неясные стоны ветра в высоченных кронах.

Но к полудню, если солнцу удавалось пробиться сквозь вечную пелену туч, лес преображался. Мох вспыхивал изумрудным, почти ядовито-зеленым светом, особенно густой в глубоких трещинах коры и у подножия деревьев. Казалось, лес покрыт живой, пульсирующей бирюзой. Воздух над опушкой начинал мерцать сильнее, как нагретый асфальт в зной, только без жары. И звуки... звуки оживали! Раздавались те самые переливчатые трели, похожие на смех ручьев, но исходящие явно не от воды. Слышались щелчки, будто кто-то огромный ломал сухие ветки где-то в чаще. Шуршание, которое могло быть змеей, а могло быть ползущим по земле клубком колючих усиков. А иногда – тихий, мелодичный звон, словно кто-то ударял хрустальными капельками одну о другую. Эльрик ловил себя на том, что замирал, затаив дыхание, пытаясь уловить источник. И каждый раз его огромное тело, такое неуклюжее в хижине или на деревенской улице, здесь, на краю, становилось удивительно тихим и собранным, как у хищника на охоте.

Сейчас был вечер. Солнце, так и не сумевшее толком разогнать тучи, косилось с запада косыми, багровыми лучами, окрашивая верхушки деревьев Моргалинна в цвет запекшейся крови. Тени удлинялись, сливаясь в единую, пугающую темноту у подножия гигантских стволов. Светящийся мох загорался ярче, приобретая холодный, синевато-фиолетовый оттенок. Он был похож на россыпи крошечных звезд, упавших с неба и прилипших к коре. Лес переставал быть просто скоплением деревьев. Он превращался в живое, дышащее чудовище, чьи глаза – тысячи светящихся точек – медленно открывались, чтобы наблюдать за миром людей.

Эльрик чувствовал знакомое щемящее чувство в груди. Не страх. Никогда страх. Это была тяга. Сильная, почти физическая, как голод или жажда. Ему хотелось спуститься в овраг, перейти ручей, вдохнуть тот воздух – густой, влажный, пахнущий прелой листвой, влажной древесиной и чем-то еще… электрическим, магическим. Ему хотелось прикоснуться к тому светящемуся мху, ощутить его тепло (а он наверняка был теплым!). Ему хотелось понять шепот листьев, узнать, кто смеется этими переливчатыми трелями.

Он знал, что это безумие. Безумие по меркам Файленда. Пересечь границу – значит стать изгоем среди изгоев. Значит подтвердить все худшие подозрения о себе: «Лесной Глаз пошел к своим!», «Янтарный Проклятый наконец показал свою истинную суть!». Его бы выгнали. Или того хуже. Старики в «Затоптанном Сапоге» рассказывали и о таких случаях – о тех, кто «заражался лесной дурью» и которых пришлось… «утихомирить». Эльрик сжимал свои большие, сильные кулаки. Он мог бы дать отпор? Наверное. Но против целой деревни, одурманенной страхом и суеверием? И что потом? Бежать? Но куда? Только в Лес. А Лес… Лес был неизвестностью. Красивой, манящей, но смертельно опасной неизвестностью.

Его размышления прервал шорох за спиной. Эльрик резко обернулся, его звериные рефлексы сработали мгновенно. На тропинке, ведущей от деревни, стоял Томас, сын кузнеца. Парень лет пятнадцати, коренастый, с лицом, на котором уже пробивалась щетина, и нагловатым взглядом. Он был не один. С ним были двое его вечных прихвостней – тощий, как жердь, Эдгар и рыжеволосый, веснушчатый Гилберт. Они остановились в десятке шагов от хижины Эльрика, явно не решаясь подойти ближе к самой границе.

«Эй, Лесной Глаз!» – крикнул Томас, стараясь придать голосу бравурности, но Эльрик уловил нотку неуверенности. Парни боялись подходить слишком близко к оврагу. «Чего уставился в свою проклятую чащу? Ждешь, когда рогатые черти за тобой придут?»

Эдгар фыркнул нервным смешком. Гилберт поправил шапку, не сводя глаз с темнеющего за спиной Эльрика леса.

Эльрик не ответил. Он просто смотрел на них своим спокойным, янтарным взглядом. Этот взгляд всегда действовал на людей угнетающе. Он не был злым. Он был… слишком внимательным. Как будто Эльрик видел не только их лица, но и их глупые страхи, их надутое бахвальство.

«Может, он с ними разговаривает?» – шепнул Эдгар Томасу, но так, что Эльрик прекрасно расслышал. «Мать говорила, у тех, у кого глаза светятся, душа уже наполовину в Лесу!»

Томас сглотнул. «Замолчи, дурак!» – буркнул он, но сам отступил на полшага назад. Он посмотрел на Эльрика, потом на зловеще светящийся в сумерках мох на ближайших деревьях Моргалинна, потом снова на Эльрика. «Просто смотри, Ведьмин Отпрыск! Если что пойдет не так… если из Лесу какая пакость приползет из-за твоего глазения… мы знаем, кого винить первым! Пойдемте, парни, тут уже смердит лесной дурью!»

Они развернулись и почти побежали обратно по тропинке, стараясь не оглядываться, но их спины выдавали напряжение. Эльрик смотрел им вслед. В его душе не было злости. Была усталость. И еще большее отчуждение. Они боялись Леса. А его боялись из-за Леса. Он был для них живым воплощением той самой Запретной Границы, которую они так боялись переступить. Пятном неизвестности на краю их серого, предсказуемого мира.

Он вздохнул, и его могучее плечо опустилось под тяжестью этого вздоха. Темнело стремительно. Багровые отсветы на верхушках деревьев сменились глубокой синевой, а затем и чернотой. Светящийся мох теперь был единственным источником света на опушке, его сине-фиолетовое сияние делало лес еще более таинственным и нереальным. Шепот леса стал громче, насыщеннее. Появились новые звуки – протяжный, тоскливый вой где-то вдалеке (волк? Или что-то другое?), ответное уханье, похожее на совиное, но с каким-то металлическим призвуком.

Эльрик почувствовал, как по его сильным рукам пробежали мурашки. Не от страха. От волнения. От ощущения близости чего-то огромного, древнего, живого. Лес был не проклятием. Он был… домом. Диким, непонятным, пугающим, но домом. И этот дом звал его. Звал его янтарные глаза, его неуклюжую силу, его запах лесной земли.

Но сейчас было не время. Ночь надвигалась, а ночной Моргалинн, судя по легендам, был в тысячу раз опаснее дневного. Даже его тяга не могла заглушить инстинкт самосохранения. Он еще раз долгим, жадным взглядом окинул светящуюся опушку, вдохнул полной грудью воздух, в котором уже явственно чувствовался запах ночного леса – более резкий, более дикий. Потом развернулся и скрылся в своей хижине.

Внутри было холодно и темно. Он не зажигал светильник – берег скудные запасы жира. Нащупал свою соломенную подстилку и тяжело опустился на нее, стараясь не сломать хлипкие доски пола. Его большое тело заняло почти все свободное пространство. Он лежал на спине, глядя в черноту низкого потолка, но в его сознании ярко горели картины леса: изумрудные вспышки мха, переплетения лиан, мерцающий воздух. В ушах стоял тот самый странный звон, смешанный с шепотом.

Внезапно, сквозь щели в стене, донесся звук. Не вой, не скрип. Это был плач. Пронзительный, полный нечеловеческой скорби и боли. Он пробился сквозь шелест и шорох ночи, чистый и леденящий. Он шел из глубины Моргалинна.

Эльрик замер. Его сердце, такое большое и сильное, будто сжалось в комок, а потом забилось с бешеной силой, громко стуча в ушах. Он прислушался. Плач повторился. Долгий, стонущий, полный такой тоски и одиночества, что у Эльрика на глаза навернулись слезы. Жалость, острая, как нож, пронзила его. Это был не страх перед неведомой тварью. Это было сострадание к чужой невыносимой муке.

Он приподнялся на локте, инстинктивно повернув голову в сторону стены, за которой был лес и этот плач. Его тело напряглось, готовое сорваться с места, побежать туда, на помощь тому, кто так страдал. Разум кричал о безумии, о запрете, об опасности. Но зов сердца и этот жуткий плач были сильнее.

Он долго сидел так, в темноте, прислушиваясь. Плач то затихал, то возобновлялся с новой силой. Эльрик не спал. Его янтарные глаза, невидимые в темноте, были широко открыты. В них горели не страх и не слезы. Горела решимость. И странное, щемящее узнавание. Как будто этот плач звал именно его. Не файлендцев, не Томаса или старика Бартоломью. Его. Эльрика. Лесного Глаза. Янтарного Проклятого.

Он знал, что не уснет. Значит, нужно ждать рассвета. Ждать и слушать этот плач, который разрывал тишину ночи и его собственное сердце. Запретная Граница больше не была просто линией на карте его мира. Она стала звуком. Звуком невыносимой боли, звавшей его по имени. И Эльрик знал, что на рассвете он сделает шаг. Шаг через черту.

Глава 3: Первый Зов

Тишина ночи в Файленде никогда не была абсолютной. Она была соткана из скрипа старых балок в домах, завывания ветра в овраге, далекого шума прибоя о скалы и редкого тявканья сторожевой псы где-то на другом конце деревни. Это была знакомая, почти успокаивающая симфония обыденности и выживания. Но та ночь, последовавшая за днем, когда Томас и его прихвостни приходили к оврагу, была иной. Воздух в хижине Эльрика, всегда пропитанный запахом сырости, дыма и грубой шерсти, вдруг стал густым и напряженным, будто перед грозой, которой не было на небе.

Он замер, вцепившись пальцами в грубую ткань одеяла. Плач стих, оставив после себя еще более зловещую тишину, наэлектризованную ожиданием. Эльрик не дышал. Его огромная грудь не поднималась. И вот – снова! Теперь громче, ближе. Тот же леденящий душу стон, переходящий в высокую, дрожащую ноту отчаяния. Казалось, сама земля стонет от непосильной тяжести горя. Звук шел из глубины Моргалинна, из тех мест, куда не ступала нога человека из Файленда, если верить страшным историям.

Эльрик медленно сел на кровати. Солома хрустнула под ним громко, как выстрел. Он не обращал внимания. Весь его мир сузился до этого звука, до жгучей боли в груди, которую вызывал этот плач. Он не думал о Ходоках без лиц, о болотах-людоедах или о деревьях, мстящих за ложь. Он думал только о страдании. О невыносимом горе того, кто издает эти звуки. Зверя? Духа? Существа, о котором даже старики у камина не рассказывали? Неважно. Этот плач рвал что-то внутри него самого.

И тогда, как будто ключом, отпертым этим жутким звуком, в его сознание хлынули воспоминания. Неясные, обрывочные, как сны после долгой болезни.

Мать. Тепло. Не физическое, а чувственное. Ощущение безопасности, какого он больше никогда не испытывал. Запах – не лесной, а теплый, сладковатый, как печеные яблоки и что-то еще… трава? Лекарственная трава? Смутный образ: темные волосы, падающие на лицо, нежное прикосновение к щеке. И глаза. Не янтарные, как у него. Другие. Темные? Голубые? Он не мог вспомнить. Но в них была любовь. И… печаль. Глубокая, как океан. Потом – пустота. Холод. Чужие руки, уносящие его куда-то. Крик. Не его. Ее? Или его собственный, детский, отчаянный? Потом – серость. Файленд. Хижина. Одиночество. Она ушла рано. Слишком рано. Он не знал как. Не знал почему. Знание было вырвано, как зуб. Осталась только боль утраты, тупая и вечная, как камень на дне оврага.

Плач из леса повторился, еще более мучительный, и Эльрик сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его собственная боль, обычно глубоко запрятанная, всплыла на поверхность, смешавшись с чужой скорбью. Казалось, лесной плач вытягивал ее наружу, как магнитом.

Отец. О нем – еще меньше. Никакого образа. Никакого запаха. Только отсутствие. Пустота там, где должен быть другой человек. Сильный? Слабохарактерный? Живой? Мертвый? Неизвестно. Старики, когда он, совсем малышом, осмеливался спрашивать, отводили глаза, бормотали что-то невнятное: «Не твоего ума дело, парень», «Плохая история», «Лучше не знать». Он был никем. Призраком. Человеком без прошлого. Как тот плачущий в лесу – голос без тела, страдание без имени. Эльрик никогда не знал, что хуже: боль от потери матери или леденящая пустота от незнания отца. Сейчас, под аккомпанемент этого неземного плача, обе раны горели с новой силой.

Он встал с кровати, его высокая фигура едва не достала потолка в темноте. Подошел к щели в стене, выходившей в сторону леса. Прильнул к холодному дереву. Ночь была чернильно-темной, луна скрыта плотными тучами. Но Лес Моргалинн светился. Светящийся мох на ближайших стволах горел холодным, сине-фиолетовым пламенем, ярче, чем когда-либо. Он пульсировал, как будто в такт тому жуткому плачу. Казалось, сам лес пропитан этой скорбью и излучает ее наружу.

Плач не прекращался. Он то затихал до жалобного всхлипа, то набирал новую силу, превращаясь в протяжный, душераздирающий вой, от которого кровь стыла в жилах. Эльрик слушал. Он слушал всю ночь. Не было сил лечь, не было сил отойти от щели. Он стоял, прислонившись лбом к холодной стене, его большие руки бессильно висели вдоль тела. Иногда он закрывал глаза, и тогда плач сливался с его собственными воспоминаниями о темноволосой женщине с печальными глазами и о безликой пустоте, зиявшей вместо отца. Он чувствовал себя связанным с тем неведомым страдальцем в лесу невидимой нитью боли. Они были разными – он, сирота-великан с янтарными глазами, и тот, чей голос разрывал ночь – но их горе говорило на одном языке.

Почему он? Почему этот зов достигал именно его хижины на краю оврага? Почему он, а не кто-то из деревни? Ответ, как ему казалось, был в его глазах. В его силе. В том запахе лесной земли, что витал вокруг него. В той тяге, что он чувствовал к Моргалинну. Лес знал его. Лес звал его. Не Томаса, не старого Бартоломью, не вдову Марту. Его. Эльрика. Лесного Глаза. Янтарного Проклятого.

Мысли метались. Может, это ловушка? Как в страшных историях – плач приманка, чтобы заманить доверчивого в глубь чащи? Но сердце отвергало эту мысль. Скорбь в том плаче была слишком настоящей, слишком невыносимой. Она не могла быть притворной. Может, это дух? Призрак кого-то, кто погиб в лесу? Или само сердце Моргалинна плачет о чем-то утраченном? Эльрик не знал. Он знал только, что не может остаться здесь. Он должен помочь. Должен найти источник этого страдания. Даже если это стоило ему жизни. Жизнь в Файленде и так была лишь медленным угасанием под тяжестью одиночества и чужих страхов.

Ночь тянулась мучительно долго. Серое, безрадостное утро Файленда наступило неожиданно. Тусклый, белесый свет начал пробиваться сквозь щели и мутное оконце. Плач из леса постепенно стих. Не резко, а словно истощившись, превратившись в тихие, прерывистые всхлипы, а затем и вовсе умолкнув. Наступила обычная утренняя тишина, нарушаемая теперь лишь криками чаек и далеким мычанием коровы.

Эльрик отшатнулся от стены. Его тело онемело от долгого стояния, мышцы ныли. Голова была тяжелой, будто налитой свинцом, а глаза горели от бессонницы и слез. Он чувствовал себя разбитым, вывернутым наизнанку этой ночью слушания чужой агонии и переживания собственной боли. Но сквозь усталость пробивалось новое чувство – решимость, твердая, как гранитная скала.

Он подошел к ведру с водой, зачерпнул ледяной жидкости ладонями и с силой провел ими по лицу. Холод обжег, проясняя мысли. Он посмотрел на свое отражение в неподвижной поверхности воды. Высокий, широкоплечий, с неуклюжими чертами лица, отмеченными усталостью. И глаза. Янтарные. Глубокие. Теперь в них читалось не только привычное отчуждение или смущение. В них горел огонь. Огонь сострадания и странной, необъяснимой ответственности.

«Надо идти», – подумал он, глядя на лес, уже терявший ночное сияние мха, но все еще мрачный и таинственный. «Надо идти туда. Сегодня.»

Но прежде чем сделать этот шаг, который навсегда изменит его жизнь (и, возможно, не только его), в нем заговорил голос разума. Голос осторожности, вбитой годами жизни среди суеверных файлендцев. А что, если он не прав? А что, если этот плач – предвестник настоящей беды для всей деревни? Может, старики что-то знают? Может, в легендах, которые он слышал обрывками, есть ключ? Вдруг это не просто страдающее существо, а нечто опасное, что скоро вырвется из леса?

Мысль была мучительной. Идти в деревню, нарываться на насмешки, на страх, на открытую враждебность? После ночи, проведенной в слезах и душевной боли? Но долг перед тем неведомым страдальцем, чья скорбь так резонировала с его собственной, был сильнее страха перед людьми. Он должен попытаться узнать. Хотя бы для того, чтобы понять, с чем он может столкнуться. Чтобы подготовиться.

Эльрик тяжело вздохнул. Его огромные плечи опустились под грузом предстоящего унижения. Он натянул свою грубую тунику, поправил ремень. Последний раз взглянул в сторону леса – теперь уже не манящего, а молчаливо хранящего свою страшную тайну. Потом повернулся к двери.

Его рука, большая и сильная, привычно потянулась к хлипкой деревянной ручке. Он сжал ее, стараясь быть осторожным, но на этот раз напряжение ночи и усталость сыграли свою роль. Дерево хрустнуло, и ручка осталась у него в ладони, отломившись по самому основанию.

Эльрик взглянул на обломок в своей руке, потом на дверь без ручки. На его угловатом лице появилось привычное смущение, смешанное теперь с досадой. «Великолепно», – подумал он с горькой иронией. «Иду расспрашивать людей, которые меня боятся, а начинаю с того, что ломаю свою же дверь. Янтарный Неуклюжа, как есть». Он швырнул обломок ручки в угол, где он присоединился к другим свидетельствам его нерассчитанной силы – сломанной ложке, треснувшей миске.

Сейчас это не имело значения. Дверь можно было открыть и без ручки, поддев пальцем. Главное было – решиться. Он сделал глубокий вдох, втянув в себя запах хижины – сырость, солому, и свой собственный, легкий запах дикой земли. Потом толкнул дверь плечом (осторожно!) и вышел в серое, холодное утро.

Воздух обжег легкие. Он огляделся. Деревня начинала просыпаться. Из труб вился дымок посильнее. Где-то хлопнула калитка. Послышалось блеяние овец. Его путь лежал туда, в самое сердце Файленда, туда, где его ждали лишь косые взгляды и страх. Он направлялся к трактиру «Затоптанный Сапог», где по утрам иногда собирались старики, или к колодцу, где женщины набирали воду и сплетничали. Он шел спросить.

Спросить о плаче, разрывавшем ночь. О том, слышал ли его кто-то еще? Знает ли кто, что это могло быть? Есть ли в старых легендах упоминание о существе, которое плачет так, будто у него вырывают душу?

Каждый шаг по промерзшей земле давался ему тяжело. Не физически – его ноги несли его мощное тело легко, – а морально. Он знал, что его вопросы вызовут только панику, насмешки или злобу. Что его сочтут сумасшедшим, одержимым или, что хуже всего, виновным в появлении этого плача. «Это из-за его глаз!», «Лес проснулся из-за него!», «Надо было гнать его давно!» – он уже слышал эти крики в своем воображении.

Но он шел. Потому что где-то там, в глубине Моргалинна, страдало существо. И потому что этот плач разбудил в нем его собственную, давнюю боль – боль сироты, не знавшего материнской ласки и отцовской руки. Он должен был попытаться. Хотя бы для того, чтобы потом, переступая Запретную Границу, он мог сказать себе, что сделал все возможное в мире людей.

Его янтарные глаза, усталые, но полные непоколебимого решения, смотрели прямо перед собой, на кривые улочки Файленда, куда он сейчас ступит. А за его спиной, над оврагом, в кроне самого старого дерева на опушке, на миг мелькнуло что-то серебристое, словно отблеск далекой звезды или чьего-то наблюдающего взгляда. Но Эльрик, погруженный в свои тяжелые мысли, этого не заметил.

Глава 4: Глаза Изгоя

Утро, наступившее после Ночи Плача, казалось Эльрику особенно серым и безрадостным, будто сама природа подражала настроению Файленда. Воздух висел тяжело, пропитанный запахом мокрой шерсти овец и вездесущего торфяного дыма. Каждый шаг по направлению к центру деревни давался Эльрику с усилием, словно он шел не по промерзшей земле, а по густому, липкому болоту отчаяния. Предчувствие было таким же мрачным, как и небо над головой.

Решение расспросить о плаче казалось ему сейчас безумным, почти самоубийственным. Идти туда, где его боялись и ненавидели, и спрашивать о чем-то, что явно пахло Запретным Лесом? Но образ невыносимых страданий, звучавших в ночи, гнал его вперед. «Хотя бы попробовать», – упрямо твердил он себе, стараясь не смотреть на запертые ставни домов, мимо которых проходил. «Если никто ничего не знает… тогда уж точно надо идти».

Первым местом, куда инстинктивно повели его ноги, был деревенский колодец. Утренняя пора – время, когда женщины собирались здесь, чтобы набрать воды, обменяться новостями (чаще всего сплетнями) и начать свой день под аккомпанемент вечного пересудства. Сегодня у колодца теснилось человек пять или шесть. Эльрик узнал вдову Кларку с ее вечно недовольным лицом, похожим на сморщенное яблоко; молодую Элис, чей муж недавно ушел на лодке в море, и, конечно, старую Морвен, чьи истории о Ходоках без лиц и утонувшем дяде Финне так впечатляли слушателей у камина «Затоптанного Сапога».

Разговоры стихли, как по мановению волшебной палочки, когда Эльрик приблизился. Его высокий рост сразу же отбросил тень на группу женщин. Они замерли, кувшины и ведра застыли в их руках на полпути к воде или от нее. Шесть пар глаз уставились на него – и в каждой читалась смесь страха, отвращения и ледяного любопытства. Эльрик почувствовал, как его собственные, янтарные, под их взглядом словно зажглись изнутри ярче, выдавая его внутреннее напряжение. Он сглотнул комок в горле, пытаясь собрать мысли в кучу. Его большие руки нервно сжались в кулаки, потом разжались.

«Я…» – начал он, и его голос, низкий и немного хрипловатый от недосыпа и волнения, прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. «Я хотел спросить…»

«Спросить?» – перебила его вдова Кларка, ее тонкий голосок задрожал, но в нем слышалась и злоба. «Чего это Лесной Глаз у нас спрашивает? Не наколдовал бы чего!»

Эльрик проигнорировал колкость, сосредоточившись на старухе Морвен. Ее единственный живой глаз (второй был затянут бельмом) смотрел на него с таким немым ужасом, будто он был тем самым Ходоком из ее историй. «Тетушка Морвен, – обратился он к ней, стараясь говорить мягче, но его неуклюжая попытка быть вежливым прозвучала неестественно. – Вы многое знаете… о Лесе. Слыхали… слыхали ночью плач?»

Слово «плач» повисло в воздухе, как ядовитый газ. Женщины переглянулись. Элис в ужасе прижала руки к груди. Морвен побледнела так, что ее морщинистая кожа стала похожа на пергамент.

«Плач?» – прошептала она, ее голос скрипел, как несмазанная дверь склепа. «О Господи… Он слышал Плач…»

«Какой плач?» – резко вклинилась Элис, ее глаза округлились от страха. «О чем он?»

«Тише, девка!» – шикнула на нее вдова Кларка, но было поздно. Слово уже вылетело.

Морвен не сводила своего единственного глаза с янтарных глаз Эльрика. Казалось, она загипнотизирована ими. «Белый Тарглин…» – выдохнула она, и имя прозвучало как проклятие. «Он Плачет… когда приходит…»

Эльрик наклонился чуть ближе, его сердце забилось быстрее. «Белый Тарглин». У страдания было имя! «Кто он? Что он? Почему плачет? Как ему помочь?» – вопросы рвались наружу.

Но Морвен уже отшатнулась, будто от прикосновения раскаленного железа. «Не гляди на меня своими окаянными очами, отродье лесное!» – закричала она внезапно пронзительно, махая перед собой трясущимися руками, словно отгоняя нечисть. «Не наведи беду! Белый Тарглин плачет – значит, смерть ходит рядом! Значит, он кого-то зовет! Кого-то, чья душа наполовину уже у него!» Ее взгляд, полный немого обвинения, впился в Эльрика. «Это ты его позвал! Своим глазением на чащу! Своей нечистой кровью! Убирайся! Убирайся, пока не навлек на нас всех погибель!»

Ее крик подействовал как сигнал. Женщины, словно испуганные птицы, схватили свои ведра и кувшины, не долив воды, и бросились врассыпную, уводя с собой перепуганных детей, которые выглядывали из-за юбок. Элис бросила на Эльрика последний, полный ужаса взгляд и побежала прочь. У колодца остались только он да старая Морвен, которая, бормоча что-то невнятное про «беду» и «проклятые глаза», поспешно заковыляла в сторону своего дома, крестясь дрожащей рукой.

Эльрик стоял один у колодца, опустевшего за считанные секунды. Его огромные кулаки снова сжались, на этот раз от горечи и бессильной ярости. Он получил имя – Белый Тарглин. И узнал, что его плач – вестник смерти. Но вместо ответов – только новые обвинения и страх. «Я позвал его?» – мысль была абсурдной и ранящей одновременно.

Он не заметил, как к колодцу подошла вдова Марта – единственная в деревне, кто относился к нему с подобием жалости. Она была полной, добродушной женщиной с вечно красными от работы руками. Именно у нее он иногда брал работу – нарубить дров, принести воды, за что она платила ему краюхой хлеба или миской похлебки.

«Эльрик?» – ее голос прозвучал осторожно. Она держала пустой кувшин, но не решалась подойти ближе, глядя на его напряженную спину и сжатые кулаки. «Что случилось? Что ты натворил?»

Эльрик обернулся. В его янтарных глазах, обычно смущенных или настороженных, сейчас бушевала буря – боль, гнев, растерянность. «Я не натворил ничего, тетушка Марта», – сказал он глухо. «Я спрашивал… слышал ли кто плач ночью. Из Леса».

Лицо Марты стало серьезным, добродушие сменилось тревогой. «Плач? Из Моргалинна?» Она перекрестилась. «Господь с тобой, парень! Да кто ж его услышит, кроме…» Она запнулась, поняв, куда завела фраза. «…кроме тех, у кого слух острый», – закончила она быстро, но Эльрик понял: «кроме таких, как ты».

«Морвен сказала… Белый Тарглин», – проговорил он, наблюдая за ее реакцией.

Марта вздрогнула, как от прикосновения холодной змеи. «Ох, не к добру это имя, Эльрик», – прошептала она, озираясь, будто боясь, что само имя привлечет внимание чего-то ужасного. «Старики бают… он приходит перед кончиной. Забирает боль, да… да забирает и душу заодно. Лучше тебе не слышать его, парень. Заткни уши ватой, молись, чтобы он мимо прошел». Она посмотрела на него с неподдельным сочувствием, но и с явным страхом. «И… и не говори больше об этом. Люди и так на взводе. Не нарывайся». Она быстро набрала воды, даже не глядя на него, и поспешила уйти, бросив на прощание: «И дров сегодня не надо!»

Эльрик смотрел ей вслед. Даже Марта, самая добрая из них, отвернулась. Страх перед Белым Тарглином и перед ним самим оказался сильнее ее жалости. Чувство одиночества накрыло его с новой, сокрушительной силой. Он был не просто изгоем. Он был предвестником беды. Живым воплощением лесного кошмара.

Потерянно бредя по пустеющей улице (люди, завидев его, спешно скрывались в домах или сворачивали в переулки), Эльрик услышал знакомый, ненавистный голос.

«Ну что, Лесной Глаз? Напугал баб до полусмерти?» – Томас, сын кузнеца, и его верные тени – Эдгар и Гилберт – вынырнули из-за угла кузницы. Томас старался держаться нагло, но Эльрик заметил, как он косится на его руки, помня, на что способны эти кулаки. «Слышал, ты тут про какого-то плаксу лесного разнюхиваешь? Морвен орет, что ты смерть на деревню накликал!»

«Может, это он сам плакал?» – хихикнул Эдгар, прячась за спиной Томаса. «От того, что мамки у него нет! Ха-ха!»

Удар пришелся неожиданно даже для самого Эльрика. Грубое, злое напоминание о матери, о его сиротстве, всколыхнуло ту боль, что всю ночь звучала в унисон с плачем Тарглина. Что-то внутри него сорвалось. Он не думал. Он просто шагнул вперед, сжав кулаки. Его огромная фигура, внезапно напрягшаяся, как тетива лука, стала воплощением угрозы. Его янтарные глаза вспыхнули таким диким, нечеловеческим светом, что смех Эдгара тут же сменился визгом ужаса.

«Не подходи!» – взвизгнул Гилберт, отпрыгивая назад и спотыкаясь.

Томас побледнел, но попытался удержать лицо. «Чего уставился, чудище?!» – крикнул он, но голос его дрожал. «Тронь нас – весь Файленд с вилами придет! Тебя в болото столкнут, как бешеную собаку!»

Эльрик остановился в шаге от них. Его грудь вздымалась от гнева и обиды. Он видел их страх – настоящий, животный страх перед ним. Перед его силой, перед его глазами, перед тем, что он олицетворял. Слова Томаса о вилах и болоте не были пустой угрозой. В глазах этих мальчишек он видел ту же ненависть, что и у старух, только приправленную глупостью и жестокостью.

«Убирайтесь», – прошипел Эльрик. Его голос был низким, хриплым, как рычание медведя. «Пока целы».

Они не заставили себя ждать. Бросив на него последний, полный ненависти и страха взгляд, Томас, Эдгар и Гилберт развернулись и бросились бежать, по пути опрокинув пустое корыто. Эльрик смотрел им вслед, чувствуя, как ярость медленно отступает, оставляя после себя пустоту и леденящую усталость. Он снова был один.

Последней каплей стал старик Бартоломью. Эльрик застал его выходящим из «Затоптанного Сапога», где тот, видимо, начинал свой день с ранней порции эля. Его единственный глаз, обычно мутный, прояснился, увидев Эльрика. В нем не было страха, как у женщин, или тупой злобы, как у Томаса. Там было решительное, холодное презрение.

«А, проклятое отродье», – процедил старик, плюнув себе под ноги. «Слышал, ты тут смуту сеешь. Про лесной вой баламутишь баб, да парней пугаешь». Он подошел ближе, и Эльрик почувствовал запах дешевого алкоголя и немытого тела. «Слушай сюда, Янтарный Глаз. Ты и так живешь на краю, как паршивая овца, которую жалеют выгнать. Но если из-за твоих выдумок, из-за твоих проклятых глаз, что-то случится… если кто заболеет, корова сдохнет или шторм лодку потопит…» Бартоломью ткнул костлявым пальцем Эльрику в грудь. «…мы знаем, кто виноват. И мы тебя выгоним. Не в лес – мы не дураки, звать на свою голову его гнев. Мы тебя в море столкнем с утеса. Пусть волны разобьют твою нечистую кость. Понял? Держи язык за зубами и не высовывайся из своей конуры!»

Старик развернулся и заковылял прочь, оставив Эльрика стоять посреди улицы, словно пригвожденным к месту. Угроза звучала не как пустая бравада, а как холодный, взвешенный приговор. Файленд показал свое истинное лицо. Он был не просто нежеланным. Он был козлом отпущения, живым оберегом от беды, которую сам же, по их мнению, и навлекал. И если беда придет, его уничтожат.

Весь остаток дня Эльрик провел в своей хижине. Он не пытался больше ни с кем говорить. Не было смысла. Он сидел на краю своей соломенной постели, глядя в щель в стене, за которой темнел Лес Моргалинн. Но сегодня лес не манил своей тайной. Он был просто убежищем. Единственным местом, куда он мог пойти. Где его не боялись бы из-за глаз, не ненавидели бы за силу, не угрожали бы смертью. Где страдало существо, чью боль он понимал до глубины души.

Мысли о матери вернулись, на этот раз тихие, пронзительные. Теплые руки. Печальные глаза. Запах печеных яблок и трав. Он представлял ее лицо – смутно, как туманный образ в воде. Она бы его поняла. Она бы не испугалась. Она бы… она бы, наверное, плакала, зная, через что ему приходится проходить. Как и Белый Тарглин плакал. Плач Тарглина и невысказанные слезы матери сплелись в его сердце в один узел невыносимой тоски.

К вечеру решение созрело окончательно, кристально ясное и неотвратимое, как прилив. Он уйдет. Сегодня ночью. В Лес. На поиски Белого Тарглина. Помочь ему. Или… или разделить его участь. Любое было лучше, чем эта жизнь на краю, под вечной угрозой и в одиночестве.

Он начал готовиться с практичной тщательностью, которая иногда пробивалась сквозь его неуклюжесть. Нашел прочный холщовый мешок. Положил туда большой нож для разделки дров (туповатый, но тяжелый и надежный), кремень и огниво, клубок крепкой бечевки, немного сухарей, оставшихся от последней платы вдовы Марты, и пустую флягу для воды. Оделся в самую прочную одежду – грубую шерстяную рубаху и штаны, поверх – поношенный, но теплый кожух. Натянул высокие башмаки, подбитые свежей соломой.

Каждое движение было осознанным. Каждый предмет в мешке – шагом к свободе и неизвестности. Он не знал, что его ждет в Моргалинне. Болота-обманщики? Ходоки без лиц? Деревья, помнящие ложь? Но страх перед лесом померк перед лицом отчаяния, которое принес ему этот день в мире людей. Лес был опасностью, но и надеждой. Люди были только опасностью и болью.

Когда стемнело окончательно, Эльрик потушил слабый огонек светильника. Он подошел к двери, которую теперь приходилось открывать, поддевая пальцем место сломанной ручки. В последний раз окинул взглядом свою убогую хижину – стены, подпертые жердями, протекающую крышу, соломенную подстилку. Здесь было его прошлое. Холодное, одинокое, но все же прошлое. Впереди было только будущее. Темное, как ночной Моргалинн, но его собственное.

Он вышел в ночь. Воздух был холодным и чистым. За оврагом Лес Моргалинн начинал светиться своим призрачным сине-фиолетовым светом. Тишина была звенящей. Эльрик прислушался. Ничего. Ни плача, ни шепота. Лес затаился, выжидая.

Он взвалил мешок на мощное плечо, убедившись, что нож удобно лежит за поясом. Его янтарные глаза, привыкшие к полумраку, горели в темноте решимостью. Он посмотрел в сторону спящей деревни – темной, враждебной, чужой. Потом повернулся к Лесу. К Запретной Границе. К Белому Тарглину.

Но идти сейчас, в кромешной тьме, без лунного света, было безумием. Даже его решимость не могла заглушить инстинкт самосохранения. Овраг, ручей, подъем по другому склону – все это было опасно ночью. Он должен был дождаться первого света. Достаточного, чтобы разглядеть тропу, но еще до того, как деревня проснется.

С тяжелым сердцем, но с непоколебимым решением, Эльрик вернулся в хижину. Он не стал ложиться на постель. Прислонился спиной к стене рядом с дверью, чтобы быть готовым к первому проблеску зари. Положил мешок у ног. Скрестил сильные руки на груди. Его янтарные глаза, приспособленные к темноте, бодрствовали, глядя в сторону леса, за которым его ждала судьба. Он не спал. Он ждал рассвета. Ждал своего Первого Шага. Внутри, несмотря на страх перед неизвестностью, горел крошечный огонек – огонек освобождения от вечного ярма изгнания среди людей. Скоро. Совсем скоро.

Глава 5: Невыносимая Жалость

Рассвет застал Эльрика не на пороге его хижины, готовым к уходу, а стоящим у щели в стене, с впалыми от бессонницы глазами и руками, вцепившимися в грубые бревна так, что побелели костяшки пальцев. Его тщательно собранный мешок – нож, огниво, сухари, фляга – лежал нетронутый у двери, покрываясь тонким слоем пыли. Решимость, твердая как скала ночью, треснула и рассыпалась под натиском новой, изматывающей реальности: Плач не прекратился.

Прошло несколько дней. Плач повторялся каждую ночь. Ровно в тот час, когда последние отблески дня тонули в сине-фиолетовом свечении мха Моргалинна, воздух над оврагом начинал вибрировать. И тогда раздавался он. Тот самый стон. Пронзительный, полный нечеловеческой скорби. Но теперь он был громче. Ближе. Как будто Белый Тарглин, узнав, что его услышали, приблизился к самому краю Запретной Границы, к хижине того, кто откликнулся на его боль.

И с каждым вечером этот плач вгрызался в Эльрика все глубже. Это была не просто душевная мука, хотя и ее хватало с лихвой. Это было физическое страдание. Когда раздавался первый стон, у Эльрика перехватывало дыхание, будто гигантская невидимая рука сжимала его грудь. Сердце бешено колотилось, посылая волны жара, сменяющиеся ледяным ознобом по спине. В горле вставал ком, а в глазах – тех самых янтарных, что и без того приносили столько бед – неудержимо наворачивались слезы. Иногда его охватывала дрожь, такая сильная, что зубы стучали, а мышцы сводило судорогой. Он чувствовал боль Тарглина как свою собственную – острую, режущую, всепоглощающую. Это было похоже на то, как если бы кто-то вырывал у него кусок души каждую ночь, медленно и мучительно.

Он почти не спал. Днем, выполняя редкие работы (в основном для себя – починить крышу, нарубить дров, набрать воды), он двигался как сомнамбула, его огромное тело казалось неповоротливым и тяжелее обычного. Мысли путались. Он ронял вещи, спотыкался на ровном месте, его обычно осторожные движения становились еще более неуклюжими от изнеможения. Янтарные глаза, обычно такие яркие, потускнели, под ними залегли темные круги, как синяки. Он почти перестал есть – сухари из мешка оставались нетронутыми, вид пищи вызывал тошноту, смешанную с постоянной, гнетущей тревогой ожидания ночи.

Именно в таком состоянии – бледного, изможденного великана, пытающегося с трудом вбить новый колышек в покосившуюся подпорку стены – его и застала вдова Марта. Она подошла тихо, по привычной тропке вдоль оврага, неся в руках небольшой горшок, прикрытый тряпицей. Запах тушеной баранины с кореньями слабо витал в воздухе.

«Эльрик?» – ее голос прозвучал осторожно, но не так испуганно, как у колодца. Она смотрела на него с неподдельной тревогой, отмечая его болезненную худобу, трясущиеся руки и мутный взгляд. «Господи помилуй, парень, да на тебе лица нет! Совсем извелся?»

Эльрик вздрогнул, словно разбуженный от кошмара. Он медленно выпрямился, отложив молоток. Его взгляд скользнул по горшку, но не задержался на еде. Он кивнул, не находя слов. Что он мог сказать? Что каждую ночь его разрывает изнутри чужое горе? Что он слышит голос Лесного Ужаса, и этот голос сводит его с ума от жалости?

Марта поставила горшок на обрубок бревна у стены хижины. «Принесла тебе поесть. Вижу, сам не варишь. Слухи ходят…» – она понизила голос, оглянувшись, хотя вокруг кроме них никого не было. «…что ты нездоров. Что Лес… ну, ты понимаешь. Дурманит тебя».

Эльрик мотнул головой, пытаясь отмахнуться от этой мысли, но жестом получилось неуклюжим и усталым. «Не дурманит…» – пробормотал он хрипло. «Он… плачет. Снова. Каждую ночь. Громче». Он невольно посмотрел в сторону леса, и Марта увидела, как его лицо исказилось гримасой настоящей боли.

Женщина перекрестилась. «Ох, Эльрик, Эльрик…» – зашептала она, и в ее глазах читалась уже не только тревога, но и паника. «Да брось ты это! Забудь! Заткни уши! Молись, чтобы святые оберегли! Ты же слышал, что Морвен говорила – Белый Тарглин зовет того, кто скоро умрет! Это не плач – это похоронный звон! Может, он тебя зовет? Может, это твоя смерть стонет там?»

Слова Марты, произнесенные с искренним ужасом, упали на подготовленную почву. Страх – древний, первобытный страх перед смертью, перед неведомым, перед проклятием – когтями вцепился в и без того измученное сердце Эльрика. Что, если она права? Что, если этот плач – предвестник его конца? Что, если он, откликнувшись на зов, просто шагнет в объятия собственной гибели? Мысль была ледяной, парализующей. Он вспомнил страшные истории Бартоломью о сгнившем заживо деде, о дяде Финне, бросившемся в колодец. Вспомнил холодную угрозу самого старика: «Мы тебя в море столкнем с утеса». Смерть подстерегала его и здесь, и там. Со всех сторон.

«Но… он страдает», – выдохнул Эльрик, его голос звучал слабо, как у ребенка. В его янтарных глазах, помутневших от усталости, читалась невыносимая мука. «Страдает так… так сильно. Я… я чувствую это». Он прижал большую, сильную руку к груди, где сжимало каждый раз, когда раздавался стон. «Как будто… режут. Здесь».

Марта смотрела на него с жалостью, смешанной с суеверным страхом. Она видела, что он говорит правду. Что он действительно мучается. Но страх перед Лесом, перед Белым Тарглином, перед гневом деревни был сильнее.

«Может, это и так, парень», – сказала она мягче, но непреклонно. «Может, он и страдает. Но это лесная нечисть! Ее страдания – не наши! Ее боль – ловушка! Чтобы заманить доброго, но глупого парня в чащу и высосать из него жизнь!» Она сделала шаг вперед, ее лицо стало настойчивым. «Послушай старую Марту. Не ходи. Забудь этот плач. Попробуй… попробуй ватой уши заткнуть на ночь. Попей успокоительного зелья – я тебе травок соберу. Отвлекись работой. А лучше…» – она понизила голос до шепота. «…съезди в Портсмут! К священникам! Пусть они тебя отчитают, от нечисти очистят! Может, тогда и плач отстанет!»

Идея бегства в Портсмут, к чужим людям и непонятным священникам, показалась Эльрику еще большим безумием, чем поход в Лес. Он снова покачал головой, чувствуя, как слабость подкашивает ноги. Он устал. Ужасно устал от борьбы – и с лесом, и с людьми, и с самим собой.

«Спасибо, тетушка Марта», – пробормотал он, опуская глаза. «За еду. И… за совет».

Марта поняла, что не убедила. На ее лице отразилось разочарование и новая волна страха. «Пожалуйста, Эльрик… – прошептала она. – Не губи себя. И… и нас не губи». Она бросила последний, полный безнадежности взгляд на его осунувшееся лицо и янтарные глаза, в которых горела чужая боль, и поспешно ушла, как будто боясь, что само ее присутствие на краю оврага привлечет внимание Тарглина.

Эльрик остался один. Аромат тушеной баранины из горшка казался ему сейчас отвратительным. Он отодвинул горшок. Его взгляд упал на мешок у двери. Мешок возможного спасения… или гибели. Страх, посеянный Мартой, бушевал в нем, сталкиваясь с неукротимой, физической жалостью, которая сжимала его сердце каждый вечер. Он представлял Белого Тарглина – высокого, оленеподобного, с перламутровой кожей и молочно-белыми глазами (как в описании Морвен, которое он слышал когда-то). Представлял его истекающим болью, одиноким, зовущим в пустоту. «Зачем?» – мучился Эльрик. «Почему он зовет именно меня? И почему я должен выбирать между страхом и этой… этой пыткой?»

Вечер пятого дня наступил с неумолимостью палача. Эльрик, как завороженный, наблюдал, как солнце садится за черную стену Моргалинна, окрашивая верхушки деревьев в кроваво-красный, а затем в густо-фиолетовый цвет. Светящийся мох загорелся ярко, пульсируя, будто в такт его собственному учащенному сердцебиению. Воздух сгустился, наполнившись запахом влажной земли и чего-то электрического, зловещего. Он знал, что будет. Он чувствовал приближение Плача всем своим существом. Его живот свело спазмом, руки вспотели, дыхание стало прерывистым. Он стоял посреди хижины, огромный и беспомощный, как пойманный в капкан зверь, ожидающий удара.

И удар пришел. Ровно, как по часам, из глубин леса вырвался тот самый стон. На этот раз он был не просто громким. Он был оглушительным. Он прокатился по оврагу, ударив в стены хижины, заставив задрожать даже прочные бревна. В нем было не только прежнее вселенское горе, но и новая нота – ярость. Ярость от безысходности, от неуслышанности? Или ярость на того, кто слышит, но не идет?

Эльрик вскрикнул – коротко, по-звериному – и схватился за голову. Боль в груди была такой острой, что он согнулся пополам, едва не падая. Казалось, кто-то воткнул ему раскаленный нож под ребра и ворочал им. Слезы хлынули ручьем, смешиваясь с потом на его лице. Он задыхался. «Хватит!» – кричало что-то внутри. «Не могу больше!» Он попытался заткнуть уши пальцами, как советовала Марта, но звук проникал сквозь кости, вибрировал в его черепе. Он бросился к постели, зарылся головой в жесткую солому, но плач преследовал его, усиленный эхом в замкнутом пространстве хижины. Он был везде. Внутри и снаружи. Он был его собственной болью.

Плач продолжался дольше обычного. Он то переходил в душераздирающий вой, то срывался на высокие, визгливые ноты отчаяния, то затихал до жалобного, прерывистого хныканья. Каждый звук был пыткой для Эльрика. Его тело сотрясали судороги, он плакал, скулил, кусал губы до крови, пытаясь заглушить внешнюю боль своей, внутренней. Он боролся. Боролся со страхом перед Лесом, который теперь казался не убежищем, а логовом невыносимого страдания. Боролся со страхом перед собственной смертью, навеянным словами Марты. Боролся с инстинктом самосохранения, кричавшим: «Сиди здесь! Не высовывайся!». Но сильнее всего он боролся с этой всепоглощающей, физической жалостью, которая рвалась из него наружу, требовала действия, кричала, что он должен помочь, что он не может оставаться здесь и просто слушать, как кто-то умирает от боли в кромешной тьме Моргалинна.

Эта внутренняя битва была изматывающей. Она выжигала последние силы, оставшиеся после бессонных ночей. Ярость Тарглина в плаче сменилась новой волной безысходной скорби, и Эльрик почувствовал, как его собственная воля к сопротивлению начинает таять. Не из-за победы страха. Из-за полного, абсолютного истощения. Его разум, перегруженный болью и борьбой, начал отключаться. Мысли стали вязкими, бессвязными. Картины мелькали обрывками: лицо матери (все так же неясное), угрожающая гримаса Бартоломью, испуганные глаза Марты, светящийся мох… и везде – этот пронзительный, нечеловеческий стон.

Когда плач наконец стих, наступила не тишина, а оглушительный звон в ушах. Эльрик лежал ничком на соломе, его могучее тело обмякло, как тряпичная кукла. Дыхание было прерывистым, поверхностным. Слезы медленно высыхали на щеках, оставляя соленые дорожки на грязной коже. Физическая боль в груди отступила, сменившись глубокой, костной усталостью. Внутри царила пустота. Ни страха, ни жалости, ни решимости. Только пропасть изнеможения.

Он даже не почувствовал, как сон накрыл его. Это не было осознанным погружением в отдых. Это было падением. Безвольным, тяжелым падением в черную бездну, где не было ни Леса Моргалинна, ни Белого Тарглина, ни страданий, ни страха, ни ненавистной хижины на краю оврага. Только безмолвная, беспробудная тьма. Его последним смутным ощущением перед тем, как сознание полностью отключилось, был запах соломы, пыли и собственного пота. И странное, мимолетное чувство… облегчения. Пусть временное. Пусть обманчивое. Но на миг – конец боли.

За окном хижины, в кроне древнего дуба на опушке Моргалинна, снова мелькнуло серебристое пятнышко, похожее на отражение звезды. Оно задержалось чуть дольше обычного, будто наблюдая за тем, как спит измученный великан, прежде чем раствориться в ночи. Лес молчал. Готовясь к новому дню. И к новой ночи.

Глава 6: Решение в Темноте

Сон, навалившийся на Эльрика как каменная плита, не принес облегчения. Он был черным, без сновидений, но и без отдыха. Пробудился он еще до рассвета, в предутренней синеве, когда мир за окном был погружен в гнетущую, беззвучную тишину. Пробудился не отдохнувшим, а разбитым, будто его всю ночь таскали за волосы по каменистому дну оврага. Каждая мышца ныла, голова гудела пустотой и болью, а в груди, где вчерашний плач Тарглина оставил глубокую, ноющую рану, тлел уголек невыносимой жалости.

Эта ночь была иной. Страдания Белого Тарглина достигли апогея. Плач не просто звучал громче и ближе – он изменился. Исчезла ярость, исчезли переливчатые ноты отчаяния. Остался лишь один звук: низкий, протяжный, бесконечно усталый стон, похожий на выдыхание души. На предсмертный хрип. Он висел в воздухе не криком, а шепотом угасающей жизни, полным такой безнадежной покорности судьбе, что Эльрик, слушая его, замерз изнутри. Казалось, само сердце Моргалинна остановилось, и этот стон – его последний вздох. Или последний вздох Тарглина.

Эльрик не плакал. Слезы высохли. Он лежал на спине, глядя в темноту низкого потолка, и чувствовал, как эта новая, леденящая нота плача проникает сквозь стены, сквозь кожу, прямо в костный мозг. Он больше не боролся. Не пытался заткнуть уши. Не проклинал судьбу или лес. Он просто слушал. И слушая, понял окончательно и бесповоротно: так больше не может продолжаться.

Либо Тарглин умрет там, в чаще, один, в невыносимых муках, и его предсмертный стон навсегда останется в памяти Эльрика как вечное проклятие, как звук его собственной трусости. Либо… либо он сделает шаг. Тот самый шаг, которого боялся больше всего. Шаг через Запретную Границу. Не ради приключений. Не ради познания тайн леса. Ради простого человеческого (или не совсем человеческого) сострадания. Чтобы попытаться помочь. Чтобы сказать страдающему существу: "Ты не один. Я слышу тебя".

Страх никуда не делся. Он был огромным, холодным комком в горле. Страх перед неизвестностью леса, перед Ходоками без лиц, болотами-обманщиками. Страх перед угрозой Бартоломью – быть сброшенным с утеса. Страх перед собственной смертью, на которую так прозрачно намекала вдова Марта. Но теперь этот страх казался… мелким. Ничтожным по сравнению с той бездной горя, что звучала в предсмертном стоне Тарглина. И по сравнению с той пустотой, что ждала Эльрика здесь, в Файленде, если он останется. Жизнь изгоя, вечного козла отпущения, слушающего каждую ночь агонию того, кому он мог помочь, но не помог – это была не жизнь. Это было медленное самоубийство души.

Решение созрело не в порыве отчаяния, а в ледяной тишине предрассветных часов. Оно было тяжелым, как глыба, и окончательным, как удар топора палача. Он встал. Движения были медленными, механическими, лишенными прежней неуклюжей осторожности. Казалось, его большое тело двигалось само по себе, повинуясь приказу, отданному где-то в глубине измученного сознания.

Первым делом он подошел к ведру с водой. Вода была ледяной, почти покрытой тонкой корочкой льда по краям. Он зачерпнул пригоршни, с силой вытер лицо, шею, затылок. Холод обжег, прочищая мысли, смывая остатки сна и немощной нерешительности. Он посмотрел на свое отражение в замерзающей воде. Лицо было изможденным, осунувшимся, с резко очерченными скулами и глубокими тенями под глазами. Но в янтарных глазах, обычно отражавших смущение или настороженность, теперь горел новый свет. Твердый. Непоколебимый. Решительный. В них не было безумия, не было слепой отваги. Было лишь спокойное, почти роковое принятие неизбежности.

Он подошел к мешку, лежавшему у двери. Пыль, осевшая за дни нерешительности, была стерта его взглядом. Он взял мешок, ощущая его вес и содержимое: тяжелый нож, огниво, бечевку, сухари, пустую флягу. Добавил к этому кусок грубой ткани – на случай перевязки или укрытия, и горсть соли – по смутному воспоминанию, что соль может быть полезна против нечисти (хотя верил ли он в это сейчас?).

Затем – одежда. Он выбрал самое прочное, что у него было: толстую шерстяную рубаху, плотные штаны из грубой ткани, теплый, хоть и поношенный кожух. Натянул высокие башмаки, тщательно подбитые свежей, сухой соломой. Перепоясался широким кожаным ремнем, за который заткнул нож в самодельных ножнах – так, чтобы рукоять была легко доступна. На голову натянул шерстяную шапку, прикрывающую уши от ветра и… от звуков? Нет, от звуков ему уже не спрятаться.

Он осмотрел свою хижину. Стены, подпертые жердями. Протекающая крыша. Соломенная подстилка. Глиняная кружка. Пустое ведро. Нищета и одиночество, сжатые в нескольких квадратных метрах пространства. Ничто здесь не вызывало сожаления. Ничто не держало. Это была клетка. И он открыл дверь.

Наступило утро. Серое, безрадостное, как всегда в Файленде. Но сегодня оно было его утром. Утром последнего дня в мире людей. Эльрик не стал разводить огонь. Съел всухомятку пару сухарей, запив ледяной водой из ведра. Еда встала комом в горле, но он заставил себя проглотить. Силы понадобятся.

Он провел последние часы в размеренных, практичных действиях. Наполнил флягу водой из ручья в овраге – чистой, студеной, с легким привкусом железа. Проверил нож – лезвие было туповатым, но крепким, рукоять надежно лежала в его большой ладони. Перетряхнул мешок, убедившись, что все на месте. Каждое движение было осознанным, почти ритуальным. Он готовился не к походу. Он готовился к погребению своей старой жизни.

День тянулся мучительно медленно. Солнце, бледное и холодное, едва пробивалось сквозь вечную пелену туч. Эльрик сидел на пороге хижины, спиной к деревне, лицом к Лесу Моргалинн. Он не думал о будущем. Будущее было там, за оврагом, в тумане неизвестности. Он просто ждал. Ждал подходящего момента. Ждал, когда деревня окончательно погрузится в вечернюю дремоту, а сумерки сгустятся достаточно, чтобы скрыть его уход, но еще не превратят лес в абсолютно враждебную тьму.

Он наблюдал за Моргалинном. За тем, как светящийся мох на стволах ближайших деревьев менял оттенки: от тусклого утреннего мерцания к яркому изумрудному сиянию в редкие лучи солнца, и обратно к холодному фиолетовому свечению по мере приближения вечера. Лес сегодня казался… тихим. Не угрожающим, а затаившимся. Ожидающим. Как будто он знал. Как будто чувствовал решение, созревшее в сердце того, кто жил на его пороге.

Мысли о матери приходили тихими волнами. Неясный образ темноволосой женщины с печальными глазами. Запах печеных яблок. Ощущение безопасности, которого он больше никогда не испытывал. «Прости», – подумал он беззвучно, обращаясь к призраку памяти. «Я не могу остаться. Но, может быть, там… там я найду ответ. Почему ты ушла. Почему я такой». Мысли об отце были лишь пустотой. Дырой в прошлом. Возможно, лес даст ответ и на это. А возможно, нет. Сейчас это уже не имело значения.

Наконец, настал час. Солнце скрылось за грядами холмов на западе, окрасив небо в грязно-багровые тона. В Файленде зажглись редкие огоньки в окнах, затянутых бычьими пузырями. Слышались редкие голоса, зовущие детей домой, хлопанье дверей. Скоро наступила бы ночная тишина, прерываемая лишь завыванием ветра и… Плачем. Но Эльрик не собирался ждать новой ночной пытки.

Он встал. Взвалил мешок на мощное плечо – вес был незначительным для его силы. Поправил кожух. Проверил нож за поясом. Его янтарные глаза, приспособленные к сгущающимся сумеркам, бросили последний, быстрый взгляд на хижину. Ни тени сожаления. Только холодное прощание.

Он подошел к двери. Дверь без ручки. Он привычно поддел место слома пальцем. Деревянная задвижка с скрипом поддалась. Холодный вечерний воздух, пахнущий дымом и гниющими листьями, ворвался внутрь. Эльрик сделал шаг через порог.

Он стоял снаружи. За его спиной – хижина, его прошлое, клетка. Перед ним – спуск в овраг, шаткий мостик через ручей, подъем по другому склону и… стена Леса Моргалинна. Она уже начинала светиться своим зловещим, притягательным светом. Воздух над опушкой мерцал едва уловимо.

Сердце бешено колотилось, гоняя по жилам адреналин страха. Но разум был ясен. Решение было принято. Возврата не было. Эльрик глубоко вдохнул, втягивая в себя запах приближающегося леса – влажной земли, прелой листвы, древесной смолы и той неуловимой, магической нотки, что всегда манила и пугала. В этом запахе не было угрозы сейчас. Было обещание. Обещание конца ожидания. Обещание ответов. Обещание встречи – с Белым Тарглином, с его болью, с его судьбой. И, возможно, с его собственной истинной сутью.

Он не оглянулся на деревню. Не было смысла. Он повернулся спиной к миру людей, который никогда не был ему домом, и сделал первый шаг. Не в сторону деревни. Не вдоль оврага к ручью. А прямо по краю откоса, к крутой, знакомой тропинке, ведущей вниз, к ручью, и дальше – вверх, на ту сторону. К Запретной Границе.

Его шаги, несмотря на огромный рост и груз за плечами, были удивительно бесшумными на промерзшей земле. Как будто сама земля Файленда, от которой он отрекался, не хотела выдавать его ухода. Или как будто лес, принимая его, уже начал окутывать своей тайной. Его янтарные глаза, широко открытые, неотрывно смотрели на цель – на светящиеся стволы деревьев на том берегу оврага. В них не было страха. Была сосредоточенность охотника. Была решимость воина. Была жалость страдальца, идущего навстречу страдальцу.

Он спустился в овраг. Холодная тень обняла его. Шум ручья, всегда казавшийся таким далеким сверху, теперь заполнил уши. Он перешел по знакомым, скользким камням (мостик здесь давно снесло весенним паводком), не замочив башмаков. И вот он стоит у подножия противоположного склона. Перед ним – крутая тропа, вьющаяся среди корней и камней, вверх, к опушке. К тем самым деревьям. К светящемуся мху. К началу Леса Моргалинн.

Эльрик остановился на мгновение. Последний раз вдохнул воздух этой стороны оврага – еще пахнущий деревней и морем. Потом поднял взгляд по крутому склону. Тропа исчезала в тени уже через несколько шагов. А там… там начиналось Неизвестное.

Он сжал лямку мешка на плече, почувствовал твердую рукоять ножа у бедра. Его лицо, освещенное снизу призрачным сиянием мха на ближайших стволах, было непроницаемым. Ни страха, ни сомнений – только непоколебимое решение, выкованное ночами невыносимой жалости.

И тогда Эльрик, изгой Файленда, Янтарный Глаз, ступил на тропу. Он начал подъем. Вверх. Навстречу Лесу. Навстречу Плачу. Навстречу своей судьбе. Каждый шаг отдалял его от мира людей. Каждый шаг приближал к сердцу тайны Ориадума. Он не бежал. Он шел твердо, медленно, с достоинством того, кто сделал выбор и не намерен оглядываться назад.

А высоко над ним, в кроне древнего дуба на самой опушке, где тень леса уже сливалась с вечерними сумерками, на миг вспыхнули два крошечных огонька. Не сине-фиолетовых, как мох. Серебристых. Как отражение далеких звезд. Или как чьи-то узкие, наблюдающие глаза. Они проследили за первой фигурой человека, осмелившегося перейти Запретную Границу за многие годы, и погасли, словно одобрительно мигнув, прежде чем Эльрик скрылся из виду в поднимающейся тени склона. Путь был начат. Обратной дороги не существовало.

Глава 7: Шаг за Черту

Подъем по крутому, темному склону из оврага был коротким, но вымотавшим последние капли адреналина, подпитывавшего Эльрика на пороге хижины. Камни скользили под ногами, корни цеплялись за башмаки, а мешок за спиной казался вдруг невероятно тяжелым. Каждый вдох влажного, холодного воздуха обжигал легкие. Он двигался почти вслепую, ориентируясь лишь на призрачное сияние, лившееся сверху, от крон деревьев Моргалинна. Его янтарные глаза, обычно столь зоркие в сумерках, здесь, в глубокой тени склона, выхватывали лишь смутные очертания.

И вот он достиг вершины. Последний рывок, последнее усилие – и он ступил на ровную, мягкую почву… и остановился, словно врезавшись в невидимую стену.

Воздух. Первое, что поразило его, был воздух. В Файленде он был холодным, солоновато-горьким от моря и дыма. Здесь, на опушке Моргалинна, он ударил в лицо волной густой, сладковато-пряной сырости. В нем смешались запахи: влажной, черной земли, вековой прели, древесной смолы, каких-то незнакомых, терпких цветов и… электрической свежести, как после грозы, только без грома. Этот воздух был живым. Он вибрировал, пульсировал, наполняя легкие не просто кислородом, а чем-то иным, магическим, что заставило кровь бежать быстрее, а голову слегка закружиться. Эльрик глубоко вдохнул, и ему показалось, что он впервые в жизни дышит по-настоящему. Каждая клетка его тела отозвалась легким покалыванием, будто пробуждаясь от долгого сна.

Тишина. Вернее, ее полная противоположность. Файлендская ночь была наполнена завыванием ветра, шумом прибоя, редкими звуками жизни. Здесь же стоял гул. Не громкий, а низкий, всеобъемлющий, как биение огромного сердца. Он складывался из мириад звуков: непрекращающегося шепота листьев на невиданной высоте (хотя ветра почти не чувствовалось), словно деревья переговаривались на забытом языке, тихих щелчков и потрескиваний в подлеске, журчания невидимого ручья где-то в глубине, странных переливчатых трелей, похожих на звук капель, падающих на хрустальные колокольчики. И над всем этим – глубокое, мерное гудение насекомых, не назойливое, а убаюкивающее, как колыбельная самого леса. Это была не тишина отсутствия звука, а тишина первозданной, насыщенной жизни, звучавшей своей симфонией, неведомой миру людей.

Свет. Он исходил отовсюду. Светящийся мох покрывал стволы гигантских деревьев не пятнами, а сплошными, пульсирующими коврами. Здесь, вблизи, его сияние было ослепительным. Не холодным сине-фиолетовым, как виделось издалека, а переливающимся всеми оттенками изумруда, бирюзы и глубокого фиалкового. Он струился по коре, заливал дупла, окутывал гигантские корни, выступавшие из земли, как спинные хребты спящих драконов. Мох светился не просто так – он пульсировал в такт тому самому гулу, медленно, величаво, словно дыша. А в воздухе висели миллиарды крошечных, светящихся частичек – как пыльца, но излучающая мягкий золотистый свет. Они кружились в невидимых потоках, оседали на одежду Эльрика, на его руки, мерцая и угасая, как микроскопические звезды. Весь лес был пронизан этим внутренним светом, не нуждающимся в луне или солнце. Это был свет древней магии, самой плоти Ориадума.

Присутствие. Эльрик почувствовал его кожей. Ощущение, что за ним наблюдают, было здесь не смутным подозрением, как на краю оврага, а осязаемой реальностью. Он не видел глаз в темноте подлеска, но знал – они есть. Множество глаз. Маленькие, блестящие, как бусинки, принадлежащие существам, шуршавшим в папоротниках. Большие, задумчивые, притаившиеся в дуплах. И ощущение огромного, древнего сознания, дремлющего в самих деревьях, в толще земли, в самом воздухе. Лес был не просто скоплением растений и животных. Он был единым, живым организмом, и Эльрик стоял на его пороге, как микроб на пороге спящего гиганта. Гиганта, который только что приоткрыл один глаз и заметил его.

Эльрик замер. Его мешок соскользнул с плеча на мягкую подстилку из хвои и мха с нежным шелестом. Он стоял, втянув голову в плечи, его большие руки были слегка раскинуты, ладонями вперед – не в жесте угрозы, а в жесте ошеломления, почти почтения. Его янтарные глаза, широко раскрытые, впитывали это невероятное зрелище. Они не светились звериным блеском, как в моменты гнева или страха в Файленде. Они отражали окружающее сияние, сами став двумя золотистыми очагами, сливаясь с магическим свечением леса. В них читался не ужас, а благоговейный трепет и глубокая, инстинктивная принадлежность. Как будто какая-то часть его самого, дремавшая годами, вдруг проснулась и закричала: "Дом!".

Он сделал шаг вперед. Всего один. С мягкой, покрытой мхом и гниющими листьями земли на такую же. Разницы в поверхности не было. Но это был Шаг. Шаг не просто по земле. Шаг внутрь. Внутрь Леса Моргалинна. Внутрь живой магии Ориадума.

И в тот же миг все изменилось еще раз. Воздух стал еще гуще, слаще, насыщеннее. Шепот листьев усилился, превратившись в ясно различимый, хотя и неразборчивый, голос. Не один голос, а множество – низких, высоких, перекрывающих друг друга. Это не были слова человеческого языка. Это был шелест, скрип, шорох, сливавшиеся в нечто осмысленное на уровне чувств, а не разума. Эльрик не понимал слов, но уловил тональность: любопытство, настороженность, и… признание? Светящийся мох на ближайшем к нему дереве – древнем буке с корой, изборожденной глубокими трещинами, похожими на морщины великана – вспыхнул ярче, его пульсация участилась. Крошечные светящиеся частицы в воздухе сгустились вокруг него, образовав слабый золотистый ореол. Казалось, сам лес затаил дыхание, наблюдая за тем, как первый человек за многие годы пересекает его порог.

Эльрик вытянул руку, медленно, осторожно, как к дикому зверю. Его пальцы дрожали. Он коснулся ствола ближайшего дерева, покрытого бархатистым ковром светящегося мха. Ожидал холода, шершавости. Но кора под мхом была теплой. И не просто теплой – она слабо вибрировала, передавая в кончики пальцев тот самый мерный гул леса, его пульс. Мох под пальцами был бархатистым и излучал приятное, согревающее тепло. И тут он почувствовал… знакомство. Глубокое, непонятное, идущее из самых глубин его существа. Как будто он касался не дерева, а старого, давно забытого друга. Его янтарные глаза наполнились слезами – не от боли, а от переполнявшего его чувства возвращения. Возвращения к чему-то, о чем он и не подозревал.

Он стоял так, прижав ладонь к живому дереву, впитывая его тепло и пульс, слушая многоголосый шепот листвы, вдыхая пьянящий воздух, пропитанный магией. Страх отступил. Осталось лишь изумление, благоговение и странное ощущение правильности. Он был здесь. Там, где должен был быть. Его янтарные глаза были не проклятием, а ключом. Ключом к этому миру.

Он поднял мешок, ощущая его вес уже не как обузу, а как часть себя, необходимую в этом новом мире. Сделал еще несколько шагов вглубь. Тропинки, знакомой ему с его стороны оврага, здесь не было. Было лишь пространство между гигантскими стволами, заросшее причудливыми папоротниками выше его пояса, перевитое толстыми лианами, свисавшими, как канаты, и усеянное огромными, светящимися грибами, похожими на фонарики. Лес не был враждебен. Он был… безразлично величественен. Он существовал по своим законам, и Эльрик был здесь лишь крошечной частичкой.

Он шел медленно, осторожно пробираясь сквозь заросли, стараясь не наступать на незнакомые растения, чьи листья иногда светились или переливались перламутром. Его неуклюжесть в мире людей здесь, казалось, смягчалась. Движения становились более плавными, чуткими к окружающему пространству. Он прислушивался к звукам, пытаясь различить в шепоте листьев смысл, всматривался в тени, где мелькали маленькие, пушистые существа с глазами, как угольки, или прозрачные крылатые создания, похожие на стрекоз из светящегося стекла. Это был мир чудес и опасностей, и он знал, что опасности будут. Но сейчас он ощущал только прилив сил и ясность мысли, которых не было в Файленде. Голова перестала болеть, усталость как рукой сняло.

Он углубился на расстояние, где хижина за оврагом должна была скрыться из виду, хотя из-за плотной завесы стволов и лиан он давно уже не видел края леса. Здесь свет мха был ярче, а золотистая пыльца в воздухе образовывала целые светящиеся реки, струящиеся между деревьев. Воздух стал еще теплее, и более влажный. Шепот листьев теперь звучал отчетливее, почти как голос:

"...шел... долго ждали... глаза... старые глаза... печать..."

Эльрик остановился, завороженный. Он не понимал слов, но чувствовал их значение. Лес знал его. Знакомился. Изучал. И... ждал? Мысль была невероятной, но она резонировала с ощущением принадлежности.

Именно в этот миг полного погружения в новую реальность, когда страх окончательно сменился настороженным любопытством и даже проблеском странной радости, это снова случилось.

Сначала – тишина. Шепот листьев замер, гул насекомых стих, переливчатые трели смолкли. Даже пульсация света мха замедлилась. Лес затаил дыхание.

А потом – Плач.

Но не тот предсмертный стон, что терзал Эльрика последние ночи. Этот звук был… ближе. Невыносимо близко. И иным. В нем все еще была бездонная скорбь, вселенская тоска, но теперь сквозь нее пробивалась новая нота. Надежда? Узнавание? Это был не стон умирающего, а зов существа, которое почувствовало приближение того, кто может услышать.

Звук шел не издалека, а справа, из-за гигантского валуна, покрытого таким толстым слоем светящегося мха, что он напоминал изумрудную гору. И он был не громким, а… ясным. Чистым. Как серебряный колокольчик, треснувший от горя, но все еще звенящий.

Эльрик замер на месте. Его сердце, только что спокойное и полное чудесного изумления, вдруг бешено заколотилось, ударяя по ребрам как молот. Кровь прилила к лицу. Физическая волна жалости, знакомая и мучительная, снова сжала его грудь, но теперь она была смешана с чем-то новым – с острым, жгучим нетерпением. Он нашел его! Белый Тарглин был здесь! Совсем рядом!

Его рука инстинктивно потянулась к рукояти ножа за поясом. Разум лихорадочно заработал: Что делать? Подойти? Сейчас? Немедленно? А если это ловушка? Если Тарглин, несмотря на плач, опасен? Как в легендах? А если он уйдет? Если пронесется мимо, как призрак, и снова потеряется в чаще? Как приближаться? Громко? Тихо? Позвать?

Страх, отброшенный чудесами леса, вернулся тонкой струйкой холода по спине. Но он был уже не главным. Главной была жалость – невыносимая, физическая потребность помочь, унять эту боль, которую он чувствовал каждой клеткой. И та связь, которую он ощутил, прикоснувшись к дереву, связь с этим лесом, говорила ему: Иди. Это твой путь.

Эльрик стоял неподвижно, как изваяние, среди светящегося леса. Его мощное тело было напряжено до предела. Дыхание стало поверхностным. Янтарные глаза, широко раскрытые, были устремлены туда, за светящийся валун, откуда лился чистый, скорбный зов Белого Тарглина. В них боролись последние остатки страха перед неизвестностью и неукротимая сила сострадания, приведшая его сюда. Мир людей остался за спиной. Мир магии Ориадума раскрылся перед ним. И теперь, в нескольких шагах, ждал тот, чья боль стала его собственной. Осталось сделать последний выбор. Последний шаг. И Эльрик знал, что шаг этот будет сделан. Вопрос был только – как?

Глава 8: Лес Моргалинн

Сердце Эльрика колотилось так громко, что, казалось, эхом отдавалось в тишине, наступившей после кристально ясного зова Белого Тарглина. Этот звук был так близок! Прямо за этим исполинским валуном, похожим на спящего изумрудного бегемота, покрытым пульсирующим мхом. Жалость, острая и знакомая, смешалась с лихорадочным возбуждением. Он нашел его! Сейчас! После всего этого!

Сдерживая дыхание, стараясь ступать бесшумно, несмотря на неуклюжесть, Эльрик обошел валун. Его рука крепко сжимала рукоять ножа, но не для атаки – для защиты, для уверенности. Янтарные глаза, приспособленные к волшебному полумраку леса, жадно сканировали пространство за камнем.

Там было… пусто.

Нет, не совсем пусто. Росла небольшая поляна, утопавшая в огромных, похожих на опахала папоротниках с серебристыми прожилками. Струился тонкий ручеек, вода в котором светилась мягким голубым светом. Крутились те самые стеклянные стрекозы, отбрасывая радужные блики. Но Белого Тарглина там не было.

Эльрик замер, ошеломленный. Звук был здесь! Он слышал его так отчетливо, так близко! Он ощущал его вибрацию в костях! Но перед ним была лишь мирная, хоть и странная, лесная полянка. Ни следа огромного, страдающего существа. Ни сломанных веток, ни вмятин на мшистой земле. Ничего.

Разочарование ударило, как кулаком в грудь. Оно было горьким, смешанным с внезапным приступом сомнения. Что если Морвен была права? Что если это призрак? Ловушка лесных духов? Но физическое ощущение скорби, все еще сжимавшее его сердце, было слишком реальным, слишком материальным, чтобы быть иллюзией. Тарглин был здесь. Или… его голос был? Магия Ориадума оказалась хитрее и страннее, чем он мог предположить.

Он подошел к тому месту, откуда, как ему казалось, исходил плач. Земля под ногами была мягкой, упругой, покрытой толстым слоем не светящегося, а обычного темно-зеленого мха. Воздух вибрировал едва уловимо, словно после только что прозвучавшей ноты. Эльрик опустился на одно колено, осторожно коснувшись ладонью земли. Она была теплой. И пульсировала. Слабый, медленный ритм, совпадающий с общим гулом леса, но здесь… здесь пульсация была чуть сильнее, чуть печальнее. Как будто сама земля хранила отпечаток страдания Тарглина.

«Он был здесь», – понял Эльрик с невероятной ясностью. «Совсем недавно. И ушел». Куда? Вглубь. В сердце Моргалинна. Зов был не ловушкой. Он был… вехой. Указателем. И Эльрик откликнулся. Теперь путь был только один – вперед.

Он встал, взвалил мешок на плечо и ступил на поляну. Папоротники, выше его пояса, мягко раздвигались перед ним, их перламутровые прожилки мерцали при движении. Перейдя ручей по скользким, светящимся голубым камням (вода была ледяной, даже сквозь башмаки), он углубился в чащу за поляной. И Лес Моргалинн начал меняться.

Гуще. Стволы деревьев смыкались плотнее, их кроны, переплетенные лианами толщиной в его руку, образовывали почти сплошной свод, сквозь который не пробивался даже призрачный свет заката. Единственным источником света теперь был сам лес: пульсирующий мох на стволах, гигантские грибы-фонарики на толстых ножках, излучавшие мягкое желтое или оранжевое сияние, и все те же мириады золотистых пылинок, плывущих в воздухе, словно живой туман. Тени были глубокими, бархатными, и в них таились движения – шорохи, мелькания, блеск множества крошечных глаз. Лес не скрывал своей населенности теперь. Он демонстрировал ее.

Влажнее. Воздух стал насыщенным влагой, как в парной. Дышать было тяжелее, одежда быстро пропиталась сыростью и прилипала к телу. На коре деревьев, на листьях папоротников, на самих лианах висели капли воды, сверкающие в свете грибов и мха. Под ногами почва превратилась в сплошной ковер из влажного мха, преющих листьев и мягкой, податливой гнили. Она пружинила под его весом, иногда с неприятным чавканьем. Запах прелости усилился, смешавшись с ароматом сырой древесины и чем-то сладковато-пряным, почти одурманивающим.

Туманнее. Вскоре появился и туман. Не густой пеленой, а расстилающимися по земле призрачными лентами. Он клубился между стволами, окутывал корни, стелился над поверхностью болотистых участков, которые начали встречаться все чаще. Туман был не белым, а сизовато-зеленым, светящимся изнутри теми же микроскопическими частичками, что висели в воздухе. Он преломлял свет грибов и мха, создавая иллюзии движущихся фигур на периферии зрения. Эльрик то и дело вздрагивал, оборачиваясь, но там ничего не было. Или было, но скрывалось в этой живой дымке.

Помнящий. Ощущение, что за ним наблюдают, не исчезло. Оно усилилось. Но теперь это было не просто любопытство или настороженность. Эльрику казалось, что сам лес помнит его. Не его лично, конечно. Помнит его шаги. Помнит запах его страха и решимости. Помнит его янтарные глаза. Когда он проходил мимо особенно древних деревьев, их кора, покрытая шрамами времени и узорами светящегося лишайника, казалось, поворачивалась к нему, словно лица великанов, пробуждающихся от тысячелетнего сна. Шепот листьев стал громче, но неразборчивее – это был шепот не одного поколения деревьев, а многих, наслаивающихся друг на друга. Он улавливал обрывки: "...странник... давно не было... глаза печали... след старой боли...". Лес хранил память о каждом, кто ступал на его тропы. И Эльрик чувствовал тяжесть этого взгляда сквозь века.

Свое место. И странное дело: несмотря на нарастающую влажность, труднопроходимость, туман, иллюзии и гнетущее ощущение древней памяти, Эльрик не чувствовал себя потерянным в привычном смысле. Он не знал дороги, не знал, куда точно идти, но чувствовал направление. Его вел Плач. И его вела какая-то внутренняя нить, связь с этим местом. Его неуклюжесть в мире людей здесь трансформировалась. Он инстинктивно находил устойчивые камни среди трясины, вовремя хватался за прочные лианы, чтобы не поскользнуться на мокром мхе, его ноги сами обходили особенно темные, подозрительные участки подлеска, откуда веяло холодом или странным запахом гнили. Он не знал названий растений, но интуитивно чувствовал, какие яркие ягоды лучше не трогать, а какие корни папоротника можно использовать как опору. Его янтарные глаза видели не просто темноту – они видели оттенки теней, движение воздуха, малейшие искорки жизни в светящемся тумане. Он был на своем месте. Чувство это было глубоким, успокаивающим корень его тревоги. Он не был чужим. Лес признавал его. Пусть настороженно, пусть изучающе, но признавал.

Плач. И сквозь все это – шепот деревьев, журчание подземных ручьев, стрекот невидимых существ, шелест его собственных шагов по влажному ковру – пробивался Плач. Он не умолкал. Он звучал почти непрерывно, то усиливаясь до душераздирающего стона, то затихая до жалобного всхлипа. И он становился громче. Яснее. Казалось, Эльрик вот-вот разглядит Тарглина сквозь завесу папоротников или тумана. Звук шел то справа, то чуть левее, то, казалось, прямо по курсу. Он наполнял Эльрика новой силой, гнал вперед, заставляя забывать о промокших башмаках, о тяжести мешка, о скользких камнях. Каждый шаг был шагом к избавлению от этой муки – и своей, и Тарглина. Он шел быстрее, увереннее, увлеченный зовом, который теперь казался таким близким, таким достижимым.

Он углубился в особенно густой участок леса. Стволы здесь были так тесно переплетены лианами и воздушными корнями, что образовывали естественные арки и тоннели. Свет мха тусклее пробивался сквозь эту завесу, туман становился гуще, а под ногами земля стала зыбкой, похожей на мокрый губчатый пирог. Каждый шаг сопровождался чавкающим звуком. Воздух наполнился запахом стоячей воды и гниющей растительности. Болото. Одно из тех, о которых рассказывали старики у камина. Эльрик замедлил шаг, осторожно прощупывая путь ногой, прежде чем перенести вес. Плач звучал прямо впереди, громкий, ясный, полный той же пронзительной скорби, но без ноты ярости или предсмертного хрипа. Просто… бесконечная печаль.

Он обошел огромное черное озерцо, покрытое ряской, светящейся тусклым болотным зеленым. На противоположном берегу, сквозь пелену сизоватого тумана, ему показалось движение. Высокое, светлое. Сердце Эльрика екнуло. Тарглин! Он прибавил шагу, стараясь идти тише, но чавкающая трясина под ногами выдавала его. Фигура в тумане не исчезла. Она казалась очертаниями высокого, стройного существа, возможно, с ветвистыми отростками на голове…

Эльрик выбрался на относительно твердый участок – сплетение корней древнего дерева, поднимавшихся над трясиной. Он замер, вглядываясь. Туман колыхнулся. И фигура… растворилась. Не убежала, не скрылась – просто распалась на клубящиеся струи тумана, как мираж.

А Плач… Плач внезапно сместился. Он больше не звучал впереди. Он доносился теперь… сзади и слева. Оттуда, где он только что был! Громкий, ясный, скорбный – но явно удаляющийся!

Эльрик резко обернулся, его янтарные глаза широко раскрылись от изумления и нарастающей досады. Что это? Лес играет с ним? Тарглин ускользает? Или… или источник плача вовсе не существо, а что-то иное? Какая-то сила самого леса?

Он стоял на корнях посреди зыбкого болота, окруженный светящимся туманом и стеной древних деревьев, чьи ветви-щупальца сплетались над его головой. Плач Белого Тарглина, такой близкий и достижимый мгновение назад, теперь звал его назад, в ту сторону, откуда он пришел, но по другому пути. Звук был отчетливым, манящим, полным своей вечной боли.

Эльрик сжал кулаки. Усталость, сырость, разочарование от миражей – все смешалось в нем с неукротимой жалостью и упрямством. Он не повернет назад. Он не может. Но идти наугад, когда плач словно дразнит его, меняя направление… это было безумием. Он должен был понять. Понять правила этой игры. Понять язык леса. Понять, как найти того, кто зовет и одновременно прячется.

Он медленно опустился на корточки на широком корне, положив мешок рядом. Вода тихо булькала в трясине. Туман обволакивал его. Плач звучал где-то слева и сзади, призывно и печально. Эльрик закрыл глаза, не для того чтобы отгородиться, а чтобы услышать по-настоящему. Услышать не только звук, но и… путь. Он вдохнул полной грудью влажный, пряный, живой воздух Моргалинна. И впервые не просто отдался жалости, а попытался ответить. Ответить без слов, всем своим существом, своей собственной болью одиночества, своей усталостью, своим желанием помочь: «Я здесь. Я иду. Веди меня».

Он не знал, сработает ли это. Но сидеть и гадать было хуже. Лес Моргалинн требовал не только силы ног, но и силы духа. И Эльрик, изгой с янтарными глазами, начал понимать правила.

Глава 9: Погоня за Эхом

Ответ Эльрика – безмолвный выброс его собственной усталости, одиночества и неукротимой жалости – повис в густом воздухе Моргалинна. Ничего не изменилось. Туман все так же клубился сизоватыми лентами над зыбкой трясиной, корни под ногами оставались твердыми и влажными, а Плач Белого Тарглина… Плач сдвинулся снова. Теперь он доносился отчетливо не слева и сзади, а справа и впереди, чуть выше по склону, за стеной особенно густых, перевитых черными лианами папоротников, чьи листья, похожие на гигантские перья, светились по краям слабым серебристым кантом.

Вместо разочарования Эльрик почувствовал… подсказку. Лес не отверг его попытку связи. Он ответил. Пусть не словами, а сдвигом звука. Это был язык, который Эльрик начал интуитивно понимать. Язык направления. Язык следования за болью.

Он поднялся с корней, взвалил мешок, уже пропитанный сыростью и запахом гнили, и шагнул в сторону нового зова. Его башмак погрузился в холодную, чавкающую жижу у края тропы из корней, но он не остановился. Плач был громче, яснее, чем когда-либо. В нем слышалась не только скорбь, но и какое-то ожидание, почти нетерпение.

И тогда началась Погоня за Эхом.

Путь, который выбрал для него Лес (или Тарглин? Или сама Эмбра, живая искра Ориадума?), был не просто трудным. Он был неестественным. Запутанным. Тропинок в привычном смысле не существовало. Эльрик двигался туда, куда вел Плач, и лес словно подстраивался под его цель.

Он шел по относительно твердой грибнице между корней – и вдруг перед ним расступалась четкая, утоптанная тропа, окаймленная светящимися голубыми цветами, похожими на крошечные колокольчики. Он ступал на нее – и через десяток шагов тропа просто… растворялась. Цветы исчезали, а под ногами снова была скользкая губка болота или сплошная стена папоротников. Плач в этот момент смещался резко в сторону, заставляя его свернуть. Когда склон становился слишком крутым, покрытым скользкими от влаги камнями, Эльрик обнаруживал, что гигантские корни деревьев образуют идеальную, почти рукотворную лестницу вверх. Ступени были неровными, но прочными и удобными для его больших ступней. Он поднимался – и наверху корни расходились, как щупальца, указывая разные пути, но Плач звучал только с одного направления. В особенно густых зарослях, где, казалось, не было прохода, стелющийся туман вдруг сгущался, образуя низкую, сияющую изнутри зеленоватым светом арку. Пройдя под ней (воздух под аркой всегда был теплее и пах медом), Эльрик оказывался на открытом, неожиданно сухом пятачке, откуда Плач был слышен особенно хорошо. Но стоило ему сделать несколько шагов – арка испарялась, а заросли смыкались снова. Он не раз переходил ручьи и протоки. Вода в них всегда светилась – голубым, изумрудным, иногда кроваво-красным. Но иногда отражение в воде показывало не его самого, а… другую тропу. Четкую, ведущую вверх по склону, мимо знакомых светящихся камней. Он поворачивался – и видел лишь стену мха и лиан. Плач же всегда звучал в противоположном отражению направлении. Лес учил его не доверять глазам, а слушать сердце.

По пути Эльрик сталкивался со странными, безобидными, но завораживающими проявлениями магии, как будто Лес Моргалинн решил показать ему свои чудеса.

В просвете между деревьями, в тумане, он снова увидел высокий, светлый силуэт с ветвистыми очертаниями на голове. Тарглин! – мелькнуло в голове. Он бросился вперед, забыв об осторожности, продираясь сквозь колючие кусты с листьями, похожими на лезвия ножей (они оставляли на его коже тонкие порезы, которые мгновенно покрывались золотистой пыльцой и переставали болеть). Он выбежал на поляну – и увидел… древний пень. Огромный, покрытый узорчатым оранжевым мхом, образующим сложные спирали. Ветвистые отростки были всего лишь причудливо изогнутыми сучьями, обрамляющими пенек. Но иллюзия была совершенной. Эльрик прислонился к ближайшему дереву, смесь смеха и досады подкатывая к горлу. Лес проверял его? Или просто играл? Он набрел на поляну, усеянную огромными, полупрозрачными грибами в форме кубков. Каждый кубок был наполнен до краев чистой, светящейся бирюзовым светом водой. Когда Эльрик осторожно приблизился, грибы начали… вибрировать. Из них полились тихие, переливчатые звуки, похожие на игру на стеклянных арфах. Мелодия была печальной и прекрасной, перекликающейся с Плачем Тарглина, но в минорном ключе. Эльрик замер, слушая. Звук успокаивал душу. Один из грибов, самый большой, будто приглашая, наклонился к нему, и из его кубка пролилось несколько капель светящейся воды. Они упали на его пораненную руку – и порезы мгновенно затянулись без следа, оставив лишь ощущение прохлады. Он кивнул грибам, словно благодарным живым существам, и двинулся дальше, унося с собой эхо их печальной песни. На одной из появляющихся троп он увидел растение с толстым стеблем и одним огромным бутоном на верхушке. Бутон был плотно сжат. Но когда Эльрик проходил мимо, бутон с шорохом распустился, превратившись в огромный, светящийся изнутри ослепительно-белым светом цветок-фонарь, освещающий путь на несколько шагов вперед. Свет привлек стайку крошечных существ: ящерок с кожицей, прозрачной, как чистое стекло. Сквозь нее виднелись тонкие косточки и мерцающее, как светлячок, сердечко. Они забегали по его башмакам, их крошечные холодные лапки вызывали мурашки, но не страх. Они смотрели на него блестящими черными бусинками глаз, потом с видимым любопытством побежали вперед по тропе, освещаемой цветком, словно указывая путь, прежде чем раствориться в подлеске. Шепот деревьев никогда не прекращался. Но иногда, когда Эльрик проходил под особенно древними исполинами, шепот становился громче, почти различимым: "...шаги... тяжелые... но легкие для земли... глаза горят старой болью... куда он?.. к Белой Скорби...". Он не понимал всех слов, но улавливал смысл: лес не просто наблюдал. Он комментировал. Он видел его боль, его цель. И это не было враждебно. Это было… заинтересованно.

Но наряду с чудесами росло и ощущение незримого присутствия. Не того всеобъемлющего, древнего сознания леса, а чего-то более конкретного, более… прицельного. Он то и дело ловил движение краем глаза – темную, низкую тень, мелькавшую за стволами; быстрое скольжение чего-то гибкого по земле, скрывающегося под папоротником; легкое шевеление лиан высоко над головой, когда ветра не было. Иногда по его шее или затылку пробегал ледяной ветерок, хотя воздух вокруг был неподвижен и душен. От этого мурашки бежали по спине. Помимо общего шепота и звуков леса, он начал различать отдельные, близкие звуки: короткий, высокий свист, похожий на сигнал, быстрое шуршание, как будто кто-то невидимый пробирается сквозь заросли параллельно ему, легкий щелчок, словно камешек ударился о дерево где-то рядом. Сильнее всего было ощущение взгляда. Не множества глаз, как вначале, а одного или двух пар. Пристальных, изучающих, неотступных. Он оборачивался – и видел лишь колышущийся туман, мерцающий мох или пустоту между деревьев. Но чувство не исчезало. Кто-то или что-то следило за ним. Не угрожая открыто, но и не скрывая своего интереса. Возможно, это те, кто создавал иллюзии? Или хранители троп? Или просто любопытные обитатели, никогда не видевшие человека?

Эльрик шел, ведомый Плачем, который продолжал свой зловещий танец – то приближаясь, то удаляясь, то смещаясь в сторону. Усталость копилась в его огромном теле. Ноги горели от напряжения и сырости, мешок за спиной тянул вниз, как якорь. Сомнения пытались пробиться сквозь стену решимости: А не ведет ли он меня в ловушку? Не играет ли лес со мной, как кот с мышью? Но каждый раз, когда Плач звучал особенно горестно, особенно одиноко, жалость вспыхивала с новой силой, сжигая сомнения и подстегивая его вперед. Он не мог бросить Тарглина. Даже если бы это стоило ему жизни.

И вот, после того как он пролез под низко свисающей, живой аркой из переплетенных лиан, покрытых фиолетовыми светящимися бутонами (арка тепло дрогнула при его прикосновении), лес перед ним… расступился.

Он стоял на краю небольшого спуска. Внизу расстилалась обширная, скрытая чашей долина. А посреди нее - Поляна. Но не обычная. Она была залита ослепительным, чистым, серебристо-белым светом. Свет исходил не от мха или грибов. Он лился как бы с неба, но неба не было видно – только плотный полог крон на огромной высоте. Этот свет был подобен лунному, но в тысячу раз ярче и живее. Он превращал густую, изумрудную траву поляны в сияющий ковер, заставлял светиться каждую каплю росы, как алмаз, очерчивал каждую травинку, каждый цветок на ее краях резкими тенями. В центре поляны виднелось темное пятно – возможно, озеро или просто участок особо густой тени. Воздух над поляной мерцал и переливался, как жарким днем над раскаленным песком, только без жары.

Именно оттуда, с этой ослепительной, неземной поляны, доносился Плач. Самый громкий, самый чистый, самый невыносимый за все время. Он не просто звучал – он вибрировал в воздухе, отдавался в костях Эльрика, наполняя его грудную клетку ледяной волной сострадания, смешанной с почти мистическим трепетом. Источник! Здесь. Совсем рядом. Белый Тарглин был там.

Но путь к поляне преграждала последняя преграда. Между Эльриком, стоявшим на склоне, и сияющей чашей долины лежала полоса густейшего, мрачного леса. Деревья здесь были черными, как обугленное дерево, их кора покрыта не светящимся мхом, а каким-то бархатистым, поглощающим свет налетом. Лианы висели, как петли, образуя непроницаемую стену. Подлесок состоял из колючих кустов с листьями темно-бордового, почти черного цвета, на которых не сверкала ни одна капля росы. Воздух над этой темной полосой был неподвижным и тяжелым, без мерцающих золотистых пылинок. Оттуда веяло сыростью, прелью и… тишиной. Гнетущей, абсолютной. Даже вечный шепот Моргалинна здесь затихал. Это была Зона Молчания, резко контрастирующая с сияющей поляной за ней.

Эльрик замер на краю спуска, его рука снова сжала рукоять ножа. Восторг от вида цели смешался с леденящим предчувствием. Эта темная полоса казалась последним испытанием, фильтром между миром чудесных троп, поющих грибов и светящихся ящерок – и святая святых, местом страдания Белого Тарглина. Плач лился с поляны, зовя, моля, стеная. Он был так близок! Казалось, еще несколько десятков шагов – и он увидит источник этой вековой муки.

Но темная чаща перед ним дышала угрозой. В ней не было видно движения, не слышно звуков. Но Эльрик чувствовал. Чувствовал, что это не просто заросли. Это был живой барьер. Что-то здесь было не так. Воздух был гуще, тяжелее. Тени под черными деревьями казались не просто отсутствием света, а субстанцией, враждебной сиянию поляны. Вспомнились страшные истории Бартоломью о "Темных Карманах" Моргалинна, где терялись путники, где сама тень могла затянуть и задушить. Эта чаща выглядела именно таким Карманом.

Он стоял на границе света и тени, его высокую фигуру освещал отблеск далекой сияющей поляны. Жалость и нетерпение кричали: Беги! Сквозь чащу! Он там, он страдает! Но инстинкт самосохранения, обостренный днями в лесу, шептал: Стоп. Опасно. Здесь что-то не то. Не просто деревья.

Он сделал один шаг вперед, к краю черной чащи. Его башмак коснулся первой полосы тени, падающей от угрюмых деревьев. Воздух стал заметно холоднее. Запах прели сменился едва уловимым запахом… озона? Или статического электричества перед грозой? Плач с поляны прозвучал с новой силой – протяжно, жалобно, словно зов тонущего.

Эльрик замер. Его янтарные глаза, отражавшие сияние поляны, как два маленьких солнца, напряженно вглядывались в непроглядную мглу чащи. Он должен был пройти. Но как? Напролом? Или… есть путь? Правильный путь? Лес до сих пор вел его загадочными, но в конечном итоге безопасными тропами. Может, и здесь стоит не спешить? Прислушаться? Ответить снова?

Он не двигался. Он стоял на пороге тьмы, слушая невыносимый плач с сияющей поляны и ощущая ледяное дыхание черной чащи у своих ног. Решение висело на волоске. Шаг в неизвестность тьмы – или шаг назад? Но назад пути не было. Только вперед. Через эту последнюю, самую страшную, казалось, преграду.

Глава 10: Светящаяся Поляна

Ощущение было таким, словно он шагнул не в чащу, а в чернильное озеро. Воздух в Зоне Молчания был не просто холодным – он был вязким, тяжелым, словно сироп. Он давил на уши, заполняя их звенящей тишиной, и с каждым вдохом Эльрик чувствовал, как ледяная влага оседает в легких. Свет – и без того скудный под плотным пологом крон – исчез полностью, поглощенный бархатистым, абсолютно черным налетом, покрывавшим стволы, лианы и листья колючих кустов. Здесь не было ни светящегося мха, ни золотистых пылинок, ни грибов-фонариков. Только тьма, густая и осязаемая.

Плач Белого Тарглина, такой ясный и громкий еще мгновение назад, стал приглушенным, словно доносящимся из-за толстой стеклянной стены. Он все еще звал, все еще терзал душу Эльрика своей скорбью, но теперь звучал далеким, недостижимым эхом. И этот контраст – ослепительная, манящая цель за стеной тьмы и ее заглушенный голос – был мучителен.

Страх. Он накатил волной, холодной и липкой, окутывая Эльрика с головы до ног. Не тот острый страх перед неизвестностью, который он испытывал на границе леса, а глухой, первобытный ужас перед самой Тьмой. Тьмой, которая казалась живой, мыслящей, враждебной. Он чувствовал ее на своей коже, как прикосновение холодных, невидимых пальцев. Она забиралась под одежду, пробиралась в мысли, нашептывая: «Стой. Замри. Здесь конец. Никто не проходил. Никто не выйдет». Вспомнились слова стариков у камина о «Темных Карманах», где теряются тени и души. Эльрик понял, что они не преувеличивали. Он стоял в самом сердце одного из них.

Его ноги, такие сильные и надежные на светящихся тропах Моргалинна, стали ватными. Дыхание перехватило. Он хотел отступить, вернуться туда, где было хоть какое-то подобие света и звука, где воздух не пытался задушить. Но за спиной была лишь такая же черная стена чащи, отрезавшая путь назад. Он сделал шаг вперед – в неизвестность, в молчание, навстречу приглушенному плачу. И понял, что отступать некуда. Только вперед. К Тарглину. Или в небытие.

Пробираться было невыносимо трудно. Лианы висели низко, как петли паука, цепляясь за его одежду, кожу, мешок. Колючие ветви черных кустов царапали руки и лицо, оставляя тонкие, жгучие порезы, которые не кровоточили, но немели, как от холода. Земля под ногами была не твердой, не зыбкой, а… пустой. Казалось, он ступает по пеплу или по толстому слою пыли, которая глушила каждый его шаг. Ни чавканья, ни хруста веток – только глухое шуршание подошв по чему-то сухому и безжизненному. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь его собственным учащенным дыханием и стуком сердца в ушах, давила сильнее физической тяжести.

Он шел на ощупь. Его янтарные глаза, обычно такие зоркие в полумраке, здесь были почти бесполезны. Они улавливали лишь смутные очертания ближайших стволов, похожих на застывших черных великанов, и бархатистую черноту между ними. Он двигался медленно, вытянув руки вперед, как слепец, натыкаясь на лианы, обходя стволы, продираясь сквозь колючие заросли, ориентируясь только на слабый, далекий звук Плача. Он стал его компасом, его единственной нитью Ариадны в этом лабиринте мрака. Каждый новый стон, пробивавшийся сквозь тишину, заставлял сердце Эльрика сжиматься от жалости и давал ему силы сделать еще шаг, еще один. «Я иду. Я слышу тебя. Держись», – мысленно повторял он, как мантру, обращаясь к невидимому страдальцу.

Он не был один. Он чувствовал их. Не глазами, не ушами, а кожей, спиной, инстинктом. Существа, для которых эта тьма была домом. Они не нападали. Не показывались. Но они были рядом. Скользили в тенях параллельно его пути. Шуршали в сухой листве. Дышали тихо-тихо где-то у него за спиной – холодным, едва уловимым ветерком. Иногда он ощущал пристальный взгляд, такой тяжелый и холодный, что по спине бежали ледяные мурашки. Он оборачивался – и видел лишь черноту. Но знал – они там. Наблюдают. Ждут. Возможно, ждут его слабости, его паники, его срыва.

Один раз он наткнулся на что-то мягкое и упругое, висящее на лиане. Он отшатнулся, ожидая нападения. Но это был лишь огромный, черный, бархатистый цветок, похожий на закрытый тюльпан. При его прикосновении цветок медленно раскрылся, выпустив облако черной, блестящей пыльцы. Пыльца осела на его руке – холодная и липкая, как сажа. Она не причиняла боли, но ощущение было отвратительным, как прикосновение мертвеца. Эльрик содрогнулся и поспешил прочь.

Страх был его постоянным спутником. Он висел на нем тяжелым плащом, пытаясь пригнуть к земле, заставить сдаться. Но Эльрик упрямо шел вперед. Его вела не только жалость к Тарглину. Его вела ярость. Ярость на эту Тьму, которая пыталась его сломить. Ярость на собственную слабость. Ярость на судьбу, заведшую его в этот ад молчания. Эта ярость грела его изнутри, не давая ледяному ужасу парализовать окончательно. Он сжимал рукоять ножа до боли в костяшках пальцев, не собираясь использовать его, но находя в этом жесте опору.

Время в Зоне Молчания потеряло смысл. Минуты тянулись, как часы. Он мог идти десять минут или два часа – не знал. Усталость валила с ног. Ноги подкашивались, спина ныла от тяжести мешка, веки слипались. Но он шел. Потому что остановка означала поражение. Остановка означала, что Тьма победила.

И вот, когда казалось, что сил больше нет, что он сейчас рухнет и Тьма поглотит его, он заметил перемену. Воздух… стал чуть светлее. Не в смысле видимости – тьма все еще была абсолютной. Но в нем появилась едва уловимая свежесть, слабый намек на запах влажного мха и чистую воду. И Плач… Плач стал громче. Не приглушенным эхом, а почти таким же ясным, как прежде! Значит, он приближался к краю Чащи!

Надежда, острая и болезненная, вонзилась в него, как кинжал. Он собрал последние силы, забыв об усталости и страхе, и зашагал быстрее, почти бежал навстречу звуку, продираясь сквозь последние заросли черных колючек, спотыкаясь о корни, невидимые в темноте. Лианы хлестали его по лицу, но он не останавливался. Плач звал! Он был рядом!

И вдруг – свет. Слабый, призрачный, но настоящий. Он пробивался сквозь щель в стене черных стволов впереди. Свет не серебристый, как на поляне, а зеленовато-голубой, знакомый свет светящегося мха!

Эльрик с рывком прорвался сквозь последнюю завесу цепких лиан и черных ветвей – и вывалился вперед, едва не падая.

Он стоял на краю небольшой, скрытой валунами поляны. Огромные, покрытые толстым слоем обычного темно-зеленого мха камни, похожие на спящих каменных медведей, окружали ее по периметру, создавая уединенный, почти священный уголок. И эта поляна была залита светом. Не пульсирующего изумрудного или фиолетового, как прежде, а нежного, призрачного бирюзово-голубого. Он струился по валунам, покрывая их сплошным бархатистым ковром, и лился мягкими волнами на саму поляну, превращая траву в сияющее море. Этот свет был успокаивающим, прохладным, как лунный, но в тысячу раз живее. Но источником его был не мох. Высоко-высоко, в разрыве непроницаемого полога крон Моргалинна, который здесь был особенно высоким, висела Луна. Но не та бледная луна, что светила над Файлендом. Эта Луна была огромной, серебристо-белой, почти ослепительной. Ее свет, чистый и холодный, как горный родник, пробивался сквозь редкие клочья легкого, серебристого тумана, струившегося высоко над землей. Он падал широким столбом прямо на центр поляны, смешиваясь с бирюзовым сиянием мха и создавая волшебное, переливающееся свечение. Туман, не густой и сизый, как в болотах или темной чаще, а легкий, струящийся, как вуаль из жидкого серебра. Он клубился в лунным столбом, переливаясь всеми оттенками голубого и белого, и стелился низкими, призрачными лентами над самой травой, скрывая ноги Эльрика. Воздух был кристально чистым, холодным и свежим, пахнущим горной водой, мокрым камнем и чем-то невыразимо древним и чистым. Каждый вдох был как глоток живой воды, смывающий с легких гнетущую липкость Темной Чащи. Тишина Зоны Молчания сменилась тихим, мелодичным журчанием воды – где-то рядом, за валунами, должен был быть ручей или источник. Здесь царил покой. Глубокая, безмятежная тишина, нарушаемая лишь журчанием воды и… Плачем. Он звучал теперь с невероятной, оглушительной ясностью и близостью. Не с центра поляны, где падал лунный свет, а откуда-то справа, из-за самого большого валуна, покрытого особенно густым бирюзовым мхом. Звук был полон нечеловеческой скорби, но здесь, в этом святилище света и тишины, он казался уже не угрозой, а приглашением. Приглашением подойти. Увидеть. Понять.

Эльрик стоял, опираясь на колено, переводя дух. Его одежда была изорвана в клочья колючками Темной Чащи, порезы на руках и лице горели, но он почти не чувствовал боли. Весь его вид говорил о крайнем изнеможении: грязный, оборванный, дышащий тяжело и прерывисто, с лицом, осунувшимся от напряжения и бессонницы. Но его янтарные глаза… Они горели. Горели отражением бирюзового мха и серебристого лунного света. Горели облегчением, что кошмар Чащи позади. Горели благоговением перед красотой и святостью этого места. И горели неукротимой жалостью, усиленной до предела близостью источника Плача.

Он выпрямился, сбросил тяжелый мешок на мягкую, светящуюся траву. Его рука отпустила рукоять ножа. Здесь, в этом месте, оружие казалось кощунством. Он сделал шаг вперед, его башмак утонул в сияющей траве, оставляя темный след, который тут же начал заполняться светящимися травинками. Он не побежал к валуну, за которым звучал Плач. Он шел медленно, почти благоговейно, впитывая каждой клеткой чудо этого места – чистый воздух, прохладный свет, умиротворяющий покой, нарушаемый только вселенской скорбью того, кого он искал.

Он обошел огромный валун, покрытый пульсирующим бирюзовым ковром. Его сердце замерло в ожидании. Вот он. Сейчас он увидит Белого Тарглина. Источник всех своих мук, всех ночей без сна, всего риска и страха. Источник той невыносимой жалости, что привела его сюда, на край света и в самое сердце магии Ориадума.

Трава под его ногами была мягкой, как пух. Лунный свет, смешанный с бирюзовым сиянием, окутывал все вокруг волшебным сиянием. Воздух звенел тишиной, нарушаемой только журчанием невидимого ручья и… Плачем. Он был прямо здесь. За следующим поворотом валуна.

Эльрик замер, сделав последний шаг. Его тень, длинная и искаженная, упала на траву перед ним. Он видел край поляны, еще один валун, окутанный серебристым туманом… и источник звука.

Он стоял, не двигаясь, его дыхание остановилось, а янтарные глаза расширились от потрясения. Это было не то, чего он ожидал. Совсем не то.

Глава 11: Лик Скорби

За поворотом валуна, залитый переплетающимися лучами лунного столба и бирюзовым сиянием мха, лежал Белый Тарглин.

Эльрик замер, как вкопанный. Его дыхание застряло в горле, сердце, только что бешено колотившееся от усилий и ожидания, сжалось в ледяной ком, а потом ударило с такой силой, что боль отдалась в висках. Все мысли, все страхи, все предположения – все испарилось в одно мгновение, оставив лишь абсолютное, немое потрясение.

Он был… прекрасен. И ужасен. В равной степени.

Форма соответствовала легендам – высокое, стройное четвероногое существо, отдаленно напоминающее оленя неземной породы. Но никакая легенда не могла передать его сущность. Он лежал на боку на сияющей бирюзовой траве, его длинные ноги были подогнуты, а изящная шея изогнута в мучительной гримасе. Казалось, он был высечен из цельного куска перламутровой луны. Его кожа – нет, не кожа, а покров – излучала собственный, мягкий, холодный свет, не уступающий лунному столбу. Он был ослепительно белым, но не мертвенно-бледным, а переливающимся всеми оттенками жемчуга и серебра, с легким, едва уловимым голубым отсветом изнутри. Каждая линия его тела была воплощением хрупкой, почти невесомой грации, но в то же время дышала древней, непостижимой силой.

Вместо ветвистых отростков, о которых шептали в деревне, из его лба росли сияющие спирали. Они были не костяными, а казались выкованными из чистейшего лунного света и инея. Тонкие, изящные, закрученные в сложные, гармоничные витки, они тянулись вверх, словно антенны, улавливающие боль вселенной. На самых кончиках этих неземных рогов распускались крошечные, мерцающие цветы чистого света – белые, голубоватые, фиолетовые. Они не исчезали при приближении, как в легендах; они пульсировали слабым сиянием, как далекие звезды. И с каждой пульсацией с них осыпалась тонкая, сверкающая пыльца, растворяясь в воздухе поляны, добавляя к ее магии свою собственную.

Эльрик заглянул ему в глаза – и мир перевернулся. Они были огромными, миндалевидными, и абсолютно молочно-белыми, без зрачков, без радужки. Как два куска замерзшего лунного молока. Но они не были слепыми. В них кипела бездна. Бездна нечеловеческой, вселенской скорби. Заглядывая в них, Эльрик не увидел своего отражения. Он увидел вспышки утраты. Лицо матери, ускользающее, как дым. Пустоту вместо отца. Хижину на краю оврага, покинутую навсегда. Одиночество школьных лет. Страх в глазах вдовы Марты. Угрозу Бартоломью. Все его личные потери, все его горести вспыхнули в сознании с невыносимой яркостью и остротой, как будто раны вновь разверзлись. Это было не видение – это был прямой удар по душе, выворачивающий наружу всю его накопленную боль. Слезы хлынули из его янтарных глаз ручьем, но это были не только его слезы. Это было воплощение скорби самого Тарглина.

Аура витала вокруг существа плотным, почти осязаемым облаком. Это была не магия в привычном смысле, а сама сущность древней печали. Воздух вокруг Тарглина дрожал от нее. Свет мха и луны искривлялся, проходя сквозь эту ауру, создавая мерцающие гало. От нее веяло холодом вечности, безнадежностью утраты, такой глубокой, что она становилась физической тяжестью, давящей на плечи, на грудь. Это была скорбь мира, сконцентрированная в одном существе. Скорбь по ушедшим эпохам, по забытым богам, по потерянным душам, по самой утекающей магии Ориадума. Эльрик чувствовал ее кожей – ледяное прикосновение отчаяния.

Рана была источником Агонии. Она зияла на боку Тарглина, чуть ниже изящно изогнутой грудной клетки. Это была не рваная рана от когтей или клыков. Это выглядело как… разлом. Как трещина в самом перламутровом покрове существа. Края «разлома» были неровными, светящимися изнутри нездоровым, язвенно-черным сиянием, которое поглощало свет поляны, а не излучало его. Из трещины не сочилась кровь – сочилось нечто иное. Сгустки густого, мерцающего пепельно-серого тумана, который, вырываясь, тут же растворялся в воздухе с тихим шипением, как раскаленный металл в воде. Каждое выделение тумана заставляло тело Тарглина судорожно вздрагивать, его изящные ноги дергались, а из горла вырывался тот самый Плач.

И вот он звучал не издалека, а прямо здесь, в трех шагах. Предсмертный стон, который терзал Эльрика ночами, был лишь слабым эхом этого настоящего звука. Теперь это был живой крик агонии. Низкий, вибрирующий, полный такой невыносимой боли и бессилия, что у Эльрика свело живот судорогой. Каждый стон был выдохом черного тумана из раны, каждое всхлипывание – судорожным попыткой вдохнуть. Звук был физическим ударом, он бил по ушам, по нервам, проникал в самую сердцевину бытия. Это была не просто боль существа. Это была боль самой Жизни, разрываемой изнутри.

Эльрик стоял, парализованный. Его разум отказывался осознавать увиденное. Прекрасное и ужасное слились воедино в этом страдающем божестве леса. Древняя легенда ожила перед ним, и реальность оказалась в тысячу раз страшнее и величественнее любых рассказов у камина. Жалость, которая привела его сюда, вспыхнула в нем с такой силой, что затмила даже страх и благоговение. Она была уже не эмоцией – она была физическим мучением, зеркальным отражением агонии Тарглина. Его собственная грудь болела там, где зияла черная трещина у существа. Его глаза горели от чужих слез. Его душа стонала в унисон.

Он видел следы борьбы вокруг. Вытоптанная, почерневшая трава. Обломки светящихся грибов, погасшие и почерневшие, как угли. Даже на ближайшем валуне бирюзовый мох был местами выжжен, обнажая темный камень. Кто-то или что-то напало на Тарглина. Нанесло эту ужасную, неземную рану. Осквернило святыню.

Тарглин не смотрел на него. Его молочно-белые глаза были устремлены куда-то в бесконечность, за пределы поляны, за пределы Моргалинна, в бездну его собственной боли. Он, казалось, не осознавал присутствия Эльрика. Он просто страдал. Безмолвно и бесконечно. Его ослепительная белизна меркла рядом с язвой черного сияния. Его сияющие рога-спирали казались слишком хрупкими для тяжести его скорби. Он умирал. Не просто физически. Умирала часть самого Ориадума. Часть древней магии.

Эльрик почувствовал, как его ноги подкашиваются. Он опустился на колени в сияющую траву, не в силах вынести тяжесть зрелища. Слезы катились по его грязным щекам, смешиваясь с пылью Темной Чащи. Его руки бессильно упали на колени. Он хотел помочь. Он пришел, чтобы помочь! Но как? Как исцелить рану, которая выглядела как трещина в самой ткани реальности? Как унять боль, которая была древнее гор?

Страх вернулся. Страх перед непостижимым. Страх перед неспособностью. Страх потревожить умирающее божество и сделать еще хуже. Он вспомнил слова Морвен: «Белый Тарглин плачет – значит, смерть ходит рядом! Значит, он кого-то зовет!». Звал ли он его? Или он звал Смерть, чтобы та прекратила его мучения?

Плач усилился, перейдя в протяжный, душераздирающий вой. Черный туман вырвался из раны густой струей, на миг затмив даже лунный свет над Тарглином. Существо забилось в немой судороге, его перламутровые бока вздымались в отчаянной попытке вдохнуть. Жалость в груди Эльрика переросла в невыносимое мучение. Он не мог просто сидеть и смотреть! Даже если он ничего не сможет сделать. Даже если его прикосновение убьет Тарглина быстрее. Он должен попытаться. Он должен дать ему знать, что он не один. Что кто-то пришел. Кто-то слышит. Кто-то сопереживает.

С огромным усилием воли, преодолевая оцепенение благоговения и ужаса перед неземной агонией, Эльрик поднялся с колен. Его ноги дрожали, но он выпрямился во весь свой немалый рост. Его янтарные глаза, полные слез и отражений чужой боли, были прикованы к страдающему существу. Он сделал глубокий, дрожащий вдох кристально чистого воздуха поляны, пахнущего теперь еще и горечью пепельного тумана.

И затем он сделал шаг. Первый шаг навстречу Белому Тарглину. Шаг сквозь ауру древней скорби. Шаг в неизвестность. Шаг, полный отчаянного желания хоть как-то, хоть чем-то облегчить невыносимые страдания того, кто стал для него одновременно загадкой, кошмаром и единственной целью долгого, мучительного пути. Его рука, большая и сильная, медленно, почти нерешительно, потянулась вперед – не с ножом, не с угрозой. С пустой ладонью. С жестом, который мог означать что угодно: «Стой», «Я здесь», «Позволь помочь», «Прости».

Глава 12: Пробуждение Крови

Расстояние между Эльриком и Белым Тарглином сокращалось не шагами, а ударами сердца. Каждый стук в висках отдавался эхом в звенящей тишине поляны, нарушаемой лишь хриплым, прерывистым дыханием страдающего существа и шипением пепельного тумана, сочащегося из черной раны. Аура древней скорби обволакивала Эльрика, как ледяная вода, проникая под кожу, сковывая мышцы, пытаясь заморозить его порыв. Но жалость горела в нем ярче любого холода. Она была костром, разожженным бессонными ночами, днями пути, минутами созерцания этой невыносимой агонии.

Его протянутая рука дрожала. Пальцы, привыкшие к тяжелой работе, к грубому дереву и холодному камню, сейчас казались неуклюжими и кощунственно земными перед этой лучезарной, искалеченной красотой. Он боялся. Боялся причинить еще больше боли. Боялся, что его прикосновение станет последней каплей для умирающего божества. Боялся гнева леса, если он осквернит святыню. Но сильнее страха было непреодолимое желание соединиться. Сказать без слов: «Я здесь. Я чувствую твою боль. Ты не один».

Он сделал последний шаг. Теперь они были разделены лишь сантиметрами вибрирующего воздуха и струящегося пепельного тумана. Запах, исходящий от раны, ударил в нос – не гнилью, а горькой, едкой пустотой, как запах выжженной молнией земли. Эльрик закрыл глаза на мгновение, собрал всю свою волю, всю свою сострадательную ярость на несправедливость происходящего, и…

…коснулся.

Его ладонь легла не на перламутровый бок, а на шею Тарглина, чуть ниже основания сияющих спиралей-рогов. Место, где пульсировала тонкая, почти невидимая жилка под полупрозрачной кожей.

Ожидал ли он холода лунного камня? Горячего жара раны? Удара магии? Он не знал. Но реальность превзошла все ожидания.

Кожа Тарглина была… живой. Не просто теплой. Она вибрировала с частотой, гораздо более высокой, чем мерный гул леса. Вибрация передалась в ладонь Эльрика, пробежала по его руке, влилась в грудь. Она была нежной, как крыло бабочки, и одновременно невероятно древней, как биение сердца самой земли. Это был пульс не существа, а жизненной силы Ориадума.

Но вместе с пульсом жизни в него ворвалась Боль. Не эхо, не сочувствие, а прямой поток. Острая, режущая, выжигающая агония из черной трещины на боку Тарглина хлынула по нервным путям Эльрика, как раскаленная лава. Он вскрикнул – коротко, по-звериному – и попытался отдернуть руку, но пальцы словно приросли. Его собственное тело согнулось пополам от судороги, зеркально повторяя муки Тарглина. Он почувствовал, как черная пустота раны разъедает его изнутри, как пепельный туман заполняет его легкие, вытесняя воздух. Он увидел вспышки – не своих воспоминаний, а образов утраты, хранимых Тарглином: гибнущие леса, угасающие звезды, очертания существ, которых больше нет, и их немой крик отчаяния. Скорбь не одного существа, а миллионов душ, чью боль вобрал в себя Хранитель Пустошей.

Именно в этот миг абсолютной, нечеловеческой муки, когда Эльрик был на грани слома, что-то внутри него взорвалось. Сначала – в глазах. Его янтарные глаза, и без того яркие от слез и отражений света, вспыхнули. Не просто засветились сильнее. Они загорелись изнутри ослепительным, чистым золотисто-белым пламенем. Свет был таким интенсивным, что на мгновение затмил и бирюзовое сияние мха, и серебристый столб луны. Он бил двумя лучами вперед, освещая страдающую морду Тарглина, черную рану, окружающие валуны. Вертикальные зрачки в этом море света казались тонкими угольными щелями в расплавленном золоте. Это было не отражение – это была внутренняя сила, прорвавшаяся наружу.

Затем – прилив. По телу Эльрика прокатилась волна невероятного жара, сжигающая ледяные оковы скорби Тарглина. Она шла из самого центра его существа, из глубины костей, из каждой клетки. Это не было просто тепло. Это была энергия. Живая, пульсирующая, древняя и дикая. Она заполнила его вены не кровью, а жидким светом. Он почувствовал, как его мышцы наполняются несокрушимой силой, как усталость испаряется, как сознание проясняется до кристальной ясности. Это была Эмбра. Живая искра магии Ориадума. И она была в нем. Не пришла извне. Проснулась внутри.

Понимание пришло не в словах, а в ощущениях, в воспоминаниях крови. Он почувствовал, зов леса – не как внешнюю тягу, а как внутренний компас, всегда знающий путь домой, боль земли – не как сочувствие, а как свою собственную боль, когда вырубали дерево или ранили зверя у ручья, связь с Тарглином – не как сострадание к незнакомцу, а как родство. Они были разными, но частью одного целого – живого, дышащего, страдающего мира Ориадума. Его янтарные глаза были не проклятием, не мутацией. Они были печатью наследия. Знаком его принадлежности не миру людей, а миру древней магии, миру Хранителей Эмбры. Смутный образ темноволосой женщины с печальными глазами прояснился. В ее глазах светился тот же золотой огонь, что и сейчас в его. Она была не крестьянкой из Файленда. Она была… дочерью этого леса. Его отец… пустота о нем осталась, но теперь Эльрик понял – он был человеком. Связь двух миров. И он, Эльрик, был плодом этой связи. Гибридом. Мостом. Носителем Эмбры по праву крови.

Поток боли от Тарглина не исчез. Но он перестал быть разрушительным. Он стал… информацией. Через прикосновение, через вспыхнувшую Эмбру в своих глазах, Эльрик увидел рану не просто как физическую травму. Он увидел ее суть.

Рана была не от когтя или зуба. Это был разрыв. Разрыв в самой ткани Эмбры Тарглина. Как будто кусок его сущности, его связи с потоком магии Ориадума, был вырван или отравлен. Черное сияние по краям трещины – это не кровь. Это негатив, анти-Эмбра, яд, пожирающий жизнь и магию существа изнутри. Пепельный туман – это утекающая жизненная сила, превращающаяся в прах и тлен при контакте с воздухом. Источник Плача был не в физической агонии (хотя и она была ужасна), а в агонии духа, в муке существа, чувствующего, как его связь с миром рвется, как его сущность распадается.

Прилив Эмбры внутри Эльрика достиг пика и стабилизировался. Его золотое свечение глаз стало чуть менее ослепительным, но не погасло – оно пульсировало ровным, сильным светом, отражая внутреннюю энергию. Боль от контакта с Тарглином трансформировалась в ясное осознание кризиса. Он убрал руку с шеи существа. Контакт был установлен. Понимание достигнуто. Теперь нужно было действовать.

Тарглин дернулся под его отнятой рукой. Его молочно-белые глаза, смотревшие в бесконечность, сдвинулись. Медленно, с невероятным усилием, они сфокусировались на Эльрике. На его лице. На его горящих янтарных глазах. В бездонной скорби этих белых озер мелькнуло что-то новое: изумление. Признание. Тусклая искра… надежды? Он издал слабый звук – не плач, не стон. Скорее, хриплый, вопросительный вздох. Как будто спрашивал: «Кто ты? Откуда этот свет?»

Эльрик не отвечал. У него не было слов, подходящих для этого момента. Он опустился на колени рядом с головой Тарглина, его горящие глаза пристально изучали зияющую черную рану. Теперь, с пробудившейся чувствительностью к Эмбре, он видел ее еще четче. Видел, как черная негативная энергия, как паутина, расползается от разлома по перламутровому телу существа, пожирая его внутренний свет. Видел, как с каждым выбросом пепла аура Тарглина слабеет, а его связь с миром истончается. Нужно было остановить утечку Эмбры. Очистить рану от яда. Залатать разрыв. Но как?

Он огляделся вокруг, его золотой взгляд сканировал сияющую поляну с новой проницательностью. Он видел не просто красоту, а потоки энергии. Видел, как лунный свет несет в себе чистую, холодную Эмбру. Как бирюзовый мох на валунах пульсирует своей собственной, успокаивающей силой. Как журчащий где-то за камнями ручей излучает свежесть и жизненную силу. Мир вокруг был полон магии, но как ее направить? Как использовать для исцеления?

Мысли метались. Нож? Бесполезен против энергетической раны. Травы? Какие? Он не знал здешних растений. Да и где их искать? Прижечь? Чем? Огнивом? Но огонь мог быть враждебен сущности Тарглина. Сила воли? Послать свою, только что пробудившуюся Эмбру в рану? Но он не знал как! Он мог только светить глазами! Он был младенцем в мире магии, внезапно получившим ключи от королевства, но не знавшим, как открыть дверь.

Тарглин снова застонал. Слабее. Черный туман вырвался пузырем из раны. Искра в его белых глазах померкла. Времени оставалось мало. Очень мало.

Эльрик сжал кулаки, чувствуя, как пробудившаяся Эмбра бурлит в его жилах, требует выхода, требует действия. Он не мог допустить, чтобы Тарглин умер. Не сейчас. Не после того, как он дошел. Не после того, как понял. Его наследие, его кровь, его горящие глаза – все это кричало, что он должен что-то сделать. Что он сможет.

Его взгляд упал на его собственные большие, сильные руки. Руки, которые умели рубить дрова, поднимать тяжести… и неуклюже ломать вещи. Но теперь в них билась не только физическая сила. В них пульсировала Эмбра. Золотистая, теплая, живая. Тот же свет, что горел в его глазах.

Он посмотрел на черную, пожирающую свет рану. Посмотрел на свои руки. И в его сознании, проясненном приливом магии и отчаянием, созрело решение. Оно было безумным. Оно могло убить и Тарглина, и его самого. Но другого выхода он не видел.

Он не знал заклинаний. Не знал ритуалов. Он знал только жалость и свою новообретенную силу. И он знал, что должен попытаться дать то, что у него было. Делиться Эмброй, как делились теплом у очага. Закрыть черную пустоту раны своим собственным светом.

Эльрик медленно, с трепетом, но с непоколебимой решимостью, поднял руку. Не для прикосновения к шее. На этот раз его пальцы, озаренные внутренним золотым сиянием, который начал струиться по коже, как жидкое пламя, потянулись прямо к зияющей, шипящей пеплом ране на боку Белого Тарглина. Его горящие янтарные глаза встретились с померкшими молочно-белыми. В них не было страха. Была только жалость, решимость и немой вопрос: «Доверишься?»

Тарглин замер. Его дыхание прервалось. Весь лес на поляне, казалось, затаил дыхание. Даже лунный свет и бирюзовое сияние мха потухли, наблюдая. Рука Эльрика, излучающая тепло и золотой свет его пробудившейся Эмбры, зависла в сантиметре от черного сияния разлома. Последняя граница. Последний выбор.

Глава 13: Контакт с Тьмой

Пространство между кончиками пальцев Эльрика и черной бездной раны Белого Тарглина сжалось до толщины паутины. Воздух здесь вибрировал от противоборства сил, ледяная пустота разлома против теплого золотого сияния Эмбры, струившегося из руки Эльрика. Весь мир поляны – бирюзовый мох, серебристый лунный столб, даже струящийся туман – казалось, замер в ожидании. Тарглин не отводил своих померкших молочно-белых глаз от горящих янтарных очей юноши. В их глубине, под слоем невыносимой боли, тлел последний уголек доверия… или отчаяния, готового принять любую соломинку.

Эльрик больше не раздумывал. Сосредоточив всю свою волю, всю свою жалость, всю вновь обретенную мощь пробудившейся Эмбры в ладони, он коснулся.

Нечеловеческая, всесжигающая боль обрушилась на него, как удар молота. Это была не та волна агонии, что шла через прикосновение к шее. Это был прямой контакт с анти-Эмброй, с самой сутью яда, разъедающего Тарглина. Черное сияние раны впилось в его пальцы, как миллионы ледяных игл, высасывая тепло, свет, жизнь. Золотое свечение его руки померкло, сменившись на мгновение жутким багровым заревом. Эльрик закричал – хрипло, беззвучно, его тело выгнулось в мучительной судороге. Он почувствовал, как тьма проникает в него, пытаясь погасить его внутренний свет, разорвать только что проснувшуюся связь с миром.

Инстинкт самосохранения взревел внутри. Отдернуть руку! Бежать! Спасаться! Но сильнее было другое – видение. Через боль, через ледяной ожог тьмы, он увидел. Увидел не просто рану, а битву. Битву крошечных искорок золотистой Эмбры Тарглина, еще тлеющих в глубине его существа, против всепоглощающей черной паутины анти-Эмбры. Искры гасли одна за другой, подавляемые, пожираемые. Тарглин угасал не просто от потери силы – его пожирали изнутри.

«Нет!» – мысль пробилась сквозь боль, ясная и огненная. «Не отдергивать. Продолжать!» Он не просто коснулся раны. Он попытался влить свою Эмбру, как воду в иссохшую землю. Стиснув зубы, превозмогая адскую боль в руке и пронизывающий холод в груди, Эльрик сосредоточился на источнике тепла и света внутри себя – на том ядре золотой энергии, что пульсировало у него в груди. Он представил, как толкает эту энергию вниз по руке, к пальцам, к черной бездне.

Золотой свет рванул из его ладони ослепительной вспышкой. Он ударил по черной паутине раны. На миг казалось, что тьма отступила, язва сжалась. Но это была лишь иллюзия. Черное сияние поглотило выброс Эмбры, как бездонная пропасть поглощает камень. Негативная энергия ответила усиленным шипением, выброс пепла стал гуще. Тарглин вздрогнул всем телом, издав новый, еще более мучительный стон. Боль в Эльрике усилилась. Его собственная Эмбра, вместо помощи, стала топливом для врага! Отчаяние кольнуло его острее игл тьмы.

Эльрик чуть не отдернул руку. Но его горящие глаза, слезившиеся от боли, не отрывались от раны. Он видел, как его золотой свет исчез, поглощенный чернотой. «Не силой…» – мелькнула мысль сквозь туман боли. «Не толкать. Не заливать. Как… как вода находит путь?» Он вспомнил ручей в овраге возле хижины. Он не ломал камни, он огибал их, просачивался между ними, находил малейшие трещинки.

Его первая попытка была грубой, как удар кулаком. Нужно было нечто иное. Гармония. Слияние. Помощь тому, что еще живо внутри Тарглина.

Он изменил тактику. Вместо того чтобы толкать свою Эмбру силой, он расслабил руку в мучительном контакте. Перестал бороться с болью, а принял ее как часть процесса. Сосредоточился не на своем свете, а на тех крошечных золотых искорках, которые еще боролись в глубине черной паутины внутри Тарглина. Он ощущал их слабый, отчаянный пульс – эхо великой силы, почти угасшей.

Эльрик представил свою Эмбру не потоком, а тончайшими золотыми нитями. Нежными, как паутина, гибкими, как корни деревьев. Он направил их не против черной паутины, а к тлеющим искоркам Эмбры Тарглина. Он не атаковал тьму. Он пытался достичь света, еще живого в недрах существа.

Процесс был мучительно медленным и требовал невероятной концентрации. Каждая золотая нить его Эмбры, посланная вглубь раны, встречала ожесточенное сопротивление анти-Эмбры. Ледяные щупальца тьмы хватались за них, пытаясь погасить, разорвать. Боль в руке Эльрика была постоянной, жгучей, как ожог кислотой. Пот лил с его лица, смешиваясь со слезами. Он дрожал всем телом от напряжения и холода, проникающего из раны. Но он чувствовал. Чувствовал, как одна из его золотых нитей коснулась крошечной искорки Эмбры Тарглина! Не поглотила ее, не затопила – мягко обвила, как стебелек поддерживает увядающий цветок.

Искра в ответ вспыхнула чуть ярче! Негативная паутина вокруг нее на мгновение отступила!

Надежда ударила в Эльрика сильнее любого прилива Эмбры. Он был на правильном пути! Он понял! Эмбра – это не оружие. Это жизнь. И она не навязывается силой. Она поддерживает, питает, соединяет.

С новыми силами, подпитанными этой микроскопической победой, Эльрик удвоил усилия. Он направлял все больше тончайших нитей своей золотой Эмбры вглубь раны, не как захватчиков, а как посланцев помощи. Он искал каждую тлеющую искру Эмбры Тарглина, каждую крупицу его жизненной силы, еще сопротивляющуюся тьме. И когда его нити находили их, происходило чудо: его Эмбра сливалась с их слабым светом, усиливая его, защищая от черной паутины. Это было похоже на то, как множество крошечных костерков объединяются в один большой огонь, способный отбросить тьму.

Процесс ускорялся. Там, где Эльрику удавалось соединить свою Эмбру с искорками Тарглина, возникали островки золотого света. Они росли, сливались друг с другом, образуя живые, пульсирующие озерца чистого сияния внутри черной язвы. Анти-Эмбра шипела и клубилась вокруг этих островков, пытаясь их задавить, но теперь встречала организованное сопротивление. Свет не гас – он боролся! Более того, он начал теснить тьму. Черные нити паутины по краям раны начали истончаться, сворачиваться, как обожженная ткань. Пепельный туман, сочившийся из раны, стал реже и светлее, теряя свою губительную плотность.

Тарглин издал звук, которого Эльрик еще не слышал: глубокий, дрожащий вздох облегчения. Его тело, скованное судорогой, немного расслабилось. Молочно-белые глаза, все еще полные скорби, но уже без той всепоглощающей агонии, снова сфокусировались на Эльрике. В них читалась немыслимая благодарность и… удивление. Сила, исходящая от юноши, была незнакомой, но родственной. И невероятно чистой.

Эльрик чувствовал, как его собственная Эмбра убывает. Каждая золотая нить, посланная вглубь раны, каждая искорка, подпитанная его силой, требовали огромных затрат. Его золотое свечение глаз померкло до тусклого сияния. Жар в груди сменился нарастающей пустотой и холодом. Его руки дрожали уже не только от напряжения, но и от истощения. Голова кружилась. Ноги подкашивались. Он отдавал слишком много. Но он видел результат! Видел, как черная рана уменьшается, как островки света растут и сливаются, как пепельный туман редеет! Он не мог остановиться! Не сейчас! Когда победа была так близка!

Он собрал последние крохи своей Эмбры, последние капли воли. В его сознании больше не было мыслей, только жажда завершить начатое, спасти Тарглина любой ценой. Он сфокусировался на самом большом участке черной паутины, все еще окутывавшей часть раны. Стиснув зубы до хруста, он направил в него финальный, концентрированный поток своей золотой энергии. Не нити – реку света. Реку своей жизни.

Последний рывок. Золотой свет хлынул в черную бездну. На этот раз не поглощение. На этот раз – столкновение. Свет и тьма смешались в ослепительной вспышке контрастов. Раздалось шипение, как от раскаленного железа в воде, и гулкий щелчок, будто лопнуло огромное натяжение. Черная паутина на этом участке рассыпалась, как обугленная ткань! Анти-Эмбра отступила, свернувшись в клубок темной энергии глубоко в недрах раны, но уже изолированную, окруженную со всех сторон сияющими островками объединенной Эмбры Эльрика и Тарглина.

Рана не исчезла полностью. Но она преобразилась. Черное сияние и пепельный туман исчезли. Теперь зияло глубокое, но чистое углубление в перламутровом теле Тарглина, словно шрам. Его края больше не светились язвенно-черным, а были обрамлены пульсирующим золотистым светом – смесью Эмбры Эльрика и возрожденной силы самого Тарглина. Из раны больше не сочилась смерть – сочинился слабый, чистый золотистый туман, который, смешиваясь с воздухом, излучал тепло и жизнь. Это была не утечка, а исцеление.

Плач стих. Совсем. Его сменило ровное, глубокое дыхание существа, погрузившегося в исцеляющий сон. Молочно-белые глаза Тарглина закрылись. Его тело, все еще ослабленное, но больше не искаженное судорогой боли, обмякло на сияющей траве. Аура древней скорби не исчезла, но она больше не была гнетущей. Она стала… умиротворенной. Скорбью памяти, а не агонией смерти.

Эльрик убрал руку. Его пальцы онемели, покрытые тонким слоем инея, оставленного контактом с остатками анти-Эмбры. Его золотое свечение глаз погасло окончательно, сменившись глубокой, непроглядной тьмой под веками. Внутри была пустота. Полная, абсолютная. Ни тепла Эмбры, ни сил. Ничего. Он отдал все. Каждую искру. Каплю за каплей. Чтобы залатать разрыв в ткани чужого бытия.

Он попытался вдохнуть, но воздуха не хватило. Мир вокруг – сияющая поляна, валуны, лунный столб – поплыл, закружился, расплылся в серых пятнах. Он услышал последний звук – глухой стук своего тела о мягкую, бирюзовую траву. Затем – только тишина. Тишина истощения. Тишина пустоты. Тишина перед возможным небытием.

Эльрик не чувствовал боли. Не чувствовал холода. Не чувствовал даже земли под собой. Он парил в черной, беззвездной пустоте, где не было ни Файленда, ни Моргалинна, ни Тарглина, ни его собственной Эмбры. Только усталость. Нечеловеческая, всепоглощающая усталость, призывающая к вечному сну.

Его последней смутной мыслью перед тем, как сознание полностью отключилось, был не страх смерти. Было чувство… выполненного долга. И тихий вопрос в бездну: «Хватит ли?»

Глава 14: Рассвет на Поляне

Тишина. Не та гнетущая, звенящая тишина ожидания конца, что висела над поляной прежде, сжимая сердце ледяными пальцами, а мягкая, бархатистая, наполненная дыханием возрождающейся жизни. Она окутала Эльрика, как теплое, влажное после дождя одеяло, когда сознание, утонувшее в бездонном колодце истощения, медленно, мучительно всплывало к поверхности. Сначала он почувствовал не боль, а пустоту. Глубокую, всепоглощающую, ледяную пустоту там, где всего несколько часов назад бушевал океан золотистой Эмбры. Казалось, его выскребли до самого дна, оставив лишь хрупкую скорлупку тела, тяжело лежащую на холодной земле. Он был выжженным деревом после лесного пожара – обугленный пень, лишенный зелени, каждый сучок – напоминание о былом могуществе, теперь лишь сухой, безжизненный выступ. Каждое дыхание давалось с усилием, будто легкие заполнены не воздухом, а свинцовой пылью.

Потом пришло ощущение мира. Мягкая, прохладная влажность под щекой и ладонью. Сочные стебли бирюзовой травы, упругие и живые, чуть покалывали кожу, оставляя на ней тонкие узоры из росы. Легкий ветерок, пахнущий рассветной свежестью, чистейшей росой и чем-то невыразимо чистым, как первый вдох новорожденного мира, ласково касался его лба, шевеля непослушные пряди темных волос. Воздух больше не горчил пеплом и отчаянием, той едкой горечью, что разъедала легкие. Он был прозрачным, хрустальным, наполненным тихим, многоголосым гулом пробуждающегося Моргалинна – далеким пересвистом невидимых птиц, похожим на серебряные колокольчики, терпким шелестом гигантских папоротников за валунами, мелодичным журчанием ручья, звучавшим теперь громче и радостнее, едва уловимым гудением насекомых в теплеющих лучах солнца. Запахи были невероятно яркими: сладковатая влажность мха, терпкая хвоя вековых сосен по краям поляны, тонкий, почти миндальный аромат, исходивший от самой бирюзовой травы.

Эльрик застонал, звук вышел из пересохшего горла хриплым, рваным, как скрип несмазанных петель старого колодца. Веки казались свинцовыми, налитыми вековой тяжестью. С невероятным усилием, будто поднимая неподъемную каменную глыбу, он приоткрыл глаза, и ресницы слиплись от влаги.

Мир предстал перед ним расплывчатым, как сквозь толщу воды, но даже так он был ослепительно прекрасен. Серебристый столб лунного света, царивший ночью, исчез, растворившись в мягком, перламутровом сиянии рассвета, разливавшемся по небу. Небо над поляной, еще недавно черное, как крыло ворона, и усыпанное ледяными, безразличными звездами, теперь переливалось нежнейшими, живыми оттенками – от глубокого, бархатистого индиго на западе, где цеплялись за горизонт последние, неохотно отступающие тени ночи, до теплого, стыдливого персикового и прозрачно-голубого, как льдинка, на востоке. По этому небесному полотну медленно плыли легкие, розоватые облачка, похожие на клочья пуха. Бирюзовый мох на валунах сиял теперь не резко, ослепляюще, как раньше, а мягко, глубоко, как живые изумруды, омытые ночным ливнем и теперь сверкающие миллионами алмазных капель. Каждая росинка на кончиках травинок, на широких листьях папоротников, на лепестках крошечных, ранее невидимых ночью лесных цветочков, ловила первый, робкий проблеск грядущего солнца, превращаясь в крошечную, мерцающую призму, рассыпающую радужные искры. Весь луг казался усыпанным драгоценностями.

Но взгляд Эльрика, скользнув по этому возрожденному великолепию, задержавшись на искрящейся паутине между ветвями кустарника, неудержимо, словно притянутый магнитом, потянулся вправо. Туда, где на сияющей, влажной траве, все так же лежа на боку, но уже в позе глубокого покоя, покоился Белый Тарглин.

Сердце Эльрика, казалось, остановилось, сжалось в ледяной ком, а потом забилось с такой бешеной силой, что боль отдалась глухими ударами в висках и горле. Страх – дикий, первобытный, липкий страх того, что его невероятная жертва была напрасной, что он проснется лишь для того, чтобы увидеть все ту же зияющую черную бездну, все тот же предсмертный хрип и искаженное болью благородное существо – схватил его за горло, перехватывая дыхание. Он напряг ослабевшие, дрожащие мышцы шеи и плеч, пытаясь приподняться, чтобы лучше рассмотреть бок Тарглина. Каждое движение отзывалось глухим гулом слабости во всем теле, заставляя его зажмуриться от головокружения.

И тогда, преодолевая туман в глазах и дрожь в руках, он увидел.

Рана… затягивалась. Не так, как заживают порезы на человеческой коже, оставляя грубые рубцы. Это было живое чудо, сотканное из самого света и сути Ориадума, танец возрождения, видимый невооруженным глазом. Глубокое углубление, зиявшее ночью черной, пожирающей свет бездной, теперь было покрыто тончайшей, почти невесомой пленкой живого перламутра. Она была нежной, полупрозрачной, как самое изысканное крыло стрекозы на рассвете, и пульсировала изнутри ровным, теплым золотистым сиянием. То самое сияние – слияние его собственной, отданной без остатка Эмбры и возрожденной, воспрянувшей силы самого Тарглина. Оно обрамляло шрам, как драгоценная, светящаяся изнутри оправа, отгоняя последние, цепкие тени. Из-под этой светящейся пленки уже не сочился смертоносный, шипящий пепельный туман. Вместо него в такт мощному, ровному дыханию Тарглина поднимались легкие, почти невесомые струйки золотистого пара, чистого и теплого, как дыхание здорового зверя. Они растворялись в утреннем воздухе, наполняя пространство вокруг сладковато-пряным, живительным ароматом, напоминающим цветущие высокогорные луга, нагретую солнцем хвою и свежесть горного ручья. Сам шрам еще был виден – глубокое напоминание о страшной битве, но теперь он выглядел не как ворота в небытие, а как затягивающийся шрам на теле самого мира, отмеченный не гибелью, а победой жизни. Края разлома, прежде неровные и светящиеся язвенной чернотой, теперь были сглажены, словно их аккуратно подровняла невидимая рука, и излучали тот же мягкий золотой свет.

Тарглин спал. Не тем мучительным, прерывистым сном агонии, что терзал его прежде, вырывая из груди те самые душераздирающие звуки Плача, а глубоким, целительным сном. Его грудь под перламутровым покровом поднималась и опускалась ровно, мощно, как волна в спокойном море. Изящные, длинные ноги были расслаблены, свободно вытянуты, а не подогнуты в судорогах. Шея изогнута уже не в гримасе невыносимой боли, а в позе безмятежного, царственного отдыха. Даже его сияющие спирали-рога, эти неземные антенны, улавливавшие боль мира, казалось, излучали более мягкий, умиротворенный свет. Крошечные цветы на их кончиках пульсировали нежно и ровно, как далекие, успокоившиеся звезды на светлеющем небе. Аура, что прежде была ледяным, давящим облаком вселенской скорби, теперь ощущалась лишь как легкая, печальная дымка памяти, окутывающая существо тонкой вуалью. Скорбь не исчезла – она превратилась в тихую, глубокую грусть по ушедшему, в мудрость, купленную страданием, но лишенную разрушительной, разъедающей душу остроты. Она была как эхо далекой бури, уже не угрожающее, но напоминающее о своей силе.

Эльрик медленно, с неимоверной осторожностью, словно боясь разбить хрустальную вазу или спугнуть хрупкое равновесие чуда, приподнялся на локтях. Кости ныли, мышцы кричали от непосильного усилия. Голова закружилась, в глазах потемнело, и он увидел мириады черных точек, танцующих перед расплывчатым образом Тарглина. Пустота внутри отозвалась резкой, подкашивающей слабостью, заставившей его снова опуститься на прохладную, влажную траву. Он уткнулся лицом в бирюзовые стебли, вдыхая их свежий запах, пытаясь подавить волну тошноты. Он был слабым, немощным, как новорожденный олененок, еще не умеющий ходить. Каждое, самое крошечное движение требовало титанических усилий и концентрации. Мысли плыли медленно, вязко, как густая смола, с трудом цепляясь друг за друга. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, иссушенным до последней капли жизненной влаги, опустошенным до самого дна. Даже его янтарные глаза, обычно такие живые, теплые и глубокие, казались теперь лишь тусклыми, безжизненными бусинами, лишенными внутреннего огня – просто глубокими, усталыми озерами замутненного янтаря, отражающими светлеющее небо и силуэт спящего чуда. В них не было даже проблеска его недавней мощи, лишь глубокая, всепоглощающая усталость и растерянность.

Он лежал, прислушиваясь к собственному тяжелому дыханию и могучему, ровному дыханию Тарглина, сливавшимися в странный, умиротворяющий дуэт. Благодарность, теплая, щемящая и почти невыносимая по своей силе, волной накатила на него, смешиваясь с остатками леденящего ужаса от пережитого кошмара и всепоглощающей, усталостью. Он сделал это. Он, Эльрик, с грубыми руками, привыкшими к топору и камню, с сердцем, которое всегда было слишком мягким для жестокого мира Файленда, остановил непоправимое. Он прикоснулся к самому сердцу древней магии, к божеству леса, и не был испепелен, не был отвергнут. Он отдал свою только что открывшуюся, незнакомую силу – отдал все, без остатка – и выжил. Пусть сейчас он чувствовал себя лишь бледной, дрожащей тенью себя прежнего, пустым сосудом. Чудо свершилось здесь, на этой поляне, под этим светлеющим небом. И он был его частью.

Но что теперь? Вопросы, как назойливые, жужжащие мошки, начали роиться в его опустошенной, вялой голове, нарушая хрупкий покой. Они были острыми, колючими, не дающими уснуть.

Разбудить его?

Мысль была соблазнительной, как зов родного дома после долгой дороги, и одновременно пугающей, как прыжок в бездонную пропасть. Тарглин выглядел таким мирным, таким уязвимым в своем целительном сне. Его рана затягивалась с волшебной, завораживающей скоростью прямо на глазах. Не будет ли пробуждение сейчас жестоким вторжением? Не прервет ли оно этот хрупкий, непостижимый процесс исцеления, словно грубое прикосновение к только что затянувшейся корочке на глубокой ране? Эльрик вспомнил, как тяжело раненый зверь в лесу, найденный им когда-то в детстве, нуждался только в одном – в покое, в тишине, в безопасности. Тревожить его, пытаться накормить или напоить насильно – значило лишь усугубить страдания, подвергнуть новой смертельной опасности. А Тарглин был не просто зверем. Он был… всем. Частью Ориадума во плоти. Но и лежать здесь, беспомощный, как выброшенная на берег рыба, ожидая неизвестно чего, не зная, сколько продлится этот сон… Страх перед неизвестностью, холодный и липкий, зашевелился в его груди, смешиваясь с беспомощностью.

Кто напал на Тарглина? Что это были за тени, оставившие выжженные пятна на мхе и почерневшую траву? Могли ли они вернуться? Почему они сделали это? И насколько он, Эльрик, сейчас уязвим? Могла ли его жертва, его иссякшая Эмбра, привлечь что-то нежелательное?

Он чувствовал себя слабым и беззащитным, как никогда.

Уйти? Просто встать (если он вообще сможет заставить свои ноги повиноваться) и уйти, оставив спящее божество леса одного на этой поляне?

Мысль показалась ему не просто трусливой, а предательством по самой своей сути.

После всего, что случилось, после той немыслимой, огненной связи, что вспыхнула между ними в момент передачи Эмбры, когда их боли и сущности слились воедино? Он пришел сюда, ведомый зовом Плача, прошел сквозь ужасы Темной Чащи, потратил все свои силы, всю свою вновь обретенную суть на исцеление… и просто уйдет? Не услышав ответа? Не узнав, почему? Не поняв, что это все значит? Для него? Для Тарглина? Для самого Моргалинна, чье дыхание он сейчас чувствовал каждой клеткой своей истощенной кожи?

Он чувствовал, что связь между ними не оборвалась с его истощением. Она была тоньше, как паутинка, дрожащая на ветру, едва ощутимая, но она была. Осязаемая нить, протянувшаяся через пустоту внутри него к теплому золотому свету затягивающейся раны. Оставить Тарглина сейчас было бы равносильно предательству – предательству своего собственного пробудившегося существа, той искры, что все еще тлела в глубине пустоты, предательством самого смысла его долгого, мучительного пути.

Нет, это было невозможно.

Он снова посмотрел на шрам. Золотистое свечение пульсировало ровно, успокаивающе, как сердце спящего гиганта. Росинки на ближайших травинках искрились, отражая этот внутренний свет.

Нет, решил он про себя, сжимая немощные кулаки с остатками воли, дрожащей, как лист на ветру. Еще рано. Нужно ждать. Дождаться, пока Тарглин проснется сам. Дай миру, дай древним силам Ориадума закончить начатое исцеление. Дай ему, Эльрику, хоть немного собраться с силами, чтобы не упасть лицом в пыль при первом же взгляде тех молочно-белых глаз. Терпение. Ему нужно было терпение, которого всегда не хватало его пылкой натуре.

Ожидание стало его крестом, его испытанием. Каждая минута тянулась мучительно долго, как день под палящим солнцем без воды. Слабость не отпускала, лишь чуть отступив, позволив ему, после нескольких неудачных попыток, с невероятным трудом сесть, прислонившись спиной к прохладному, влажному и покрытому густым бирюзовым ковром мха валуну. Камень впитывал остатки ночного холода, и его прохлада была бальзамом для разгоряченной слабостью спины. Он подтянул колени к груди, обхватив их руками – жест защиты, утешения, попытка собрать себя в комок, сохранить тепло. Он наблюдал, как рассвет набирает силу, превращаясь в утро. Первые настоящие, смелые лучи солнца, еще косые и робкие, как щенки, вылезающие из конуры, пробились сквозь переплетение гигантских ветвей на краю поляны и упали длинными золотыми полосами на траву. Они заиграли в мириадах капель росы, превратив луг в фантастическое поле сияющих алмазов, ослепительное и нежное одновременно. Они коснулись перламутрового бока Тарглина, и тот ответил им мягким внутренним сиянием, будто вбирая солнечную силу, подпитываясь ею. Золотой свет шрама заиграл новыми, теплыми оттенками – медовыми, янтарными. Даже воздух, казалось, запел тише, чище, наполняясь теплом, жизнью и сладкими лесными ароматами. Где-то совсем близко, в кустах, застрекотал кузнечик, и этот обыкновенный звук казался сейчас гимном жизни.

Эльрик закрыл глаза, откинув голову на мох, пытаясь сосредоточиться не на внешнем мире, а на себе. На той пустоте, что зияла внутри, как пропасть. Он мысленно шарил в ее глубинах, ища хоть искру, хоть слабый намек на возвращающуюся Эмбру, на тепло, на знакомую пульсацию у груди. Ничего. Лишь холодная, беззвучная, бездонная тишина. Как высохшее, растрескавшееся русло могучей реки, где лишь ветер гоняет пыль. Страх, мелкий и навязчивый, шептал на ухо:

А вернется ли она? А не отдал ли ты слишком много и навсегда? Не стал ли ты снова просто Эльриком, только еще более слабым, сломанным, никому не нужным? Ошибка. Ты был лишь топливом, сосудом, который опустошили и бросили.

Но тогда он вспоминал вспышку в глазах Тарглина в тот миг перед тем, как он коснулся раны – изумление, тусклую, но жгучую искру надежды, зажегшуюся в белой бездне. Вспоминал ощущение пульса жизни Ориадума под своей ладонью на шее существа – мощного, древнего, как биение самого сердца земли. Это не могло исчезнуть бесследно. Он чувствовал это, даже сквозь ледяную пустоту, как чувствуют приближение весны по едва уловимым изменениям в воздухе. В его жилах, в самой его плоти, тихо пела уверенность, что это не конец. Доверие к миру, который только что явил ему чудо. Доверие к Тарглину, чье дыхание было сейчас гимном победы. Доверие к той силе, что привела его сюда и позволила совершить невозможное. Он должен был довериться.

Он открыл глаза. Солнце поднялось выше, отбрасывая длинные, четкие тени от валунов, окрашивая мох в изумрудно-золотые тона. Воздух звенел от жизни. И тогда его взгляд, скользнув по залитому светом лугу, остановился. Молочно-белые глаза Тарглина были открыты.

Существо не шевелилось. Оно лежало в той же позе глубокого покоя, но его огромные, лишенные зрачков глаза, похожие на два куска застывшего лунного камня, были теперь широко открыты и смотрели прямо на Эльрика. Не сквозь него, не в бесконечность боли, а на него. И в них не было бездны вселенской скорби, что сводила с ума ночью. Была глубокая, животная усталость, зеркально отражающая его собственную. Была тихая, вечная печаль, как тень от высоких гор. Было немое, бездонное изумление, как будто Тарглин видел перед собой не человека, а чудо. И была бездонная, чистейшая благодарность, такая сильная и искренняя, что Эльрик почувствовал ее физически, как легкое, теплое дуновение ветерка, коснувшееся его кожи, как волну тепла, исходящую от заживающей раны. Тарглин не просто смотрел – он видел. Видел истощенного, изможденного юношу, прислонившегося к камню, с лицом, испачканным грязью, пылью Чащи и следами высохших слез, с темными кругами под потухшими янтарными глазами, с одеждой, превратившейся в лохмотья после пути. Видел жертву. Видел пустоту. Но видел и то, что было до – силу, свет, отвагу. И в этом взгляде не было жалости. Было признание его подвига.

Эльрик замер, вжавшись в мох валуна. Все мысли, все страхи, все неуклюжие планы, что роились в голове мгновение назад, испарились, как роса под солнцем. Осталось только настоящее, кристально ясное и невероятно хрупкое. Этот немой взгляд. Это древнее, прекрасное и страдающее существо, лежащее в нескольких шагах. Эта тишина рассветной поляны, наполненная теперь не ожиданием, а вопросами, и ставшая от этого еще более священной. Его сердце бешено колотилось где-то в горле, громко, как барабан в абсолютной тишине храма, угрожая вырваться наружу. Он попытался встать, почувствовав порыв подойти ближе, но ноги, как ватные, предательски подкосились, заставив его лишь сильнее вжаться в прохладный мох, цепляясь пальцами за неровности камня. Он открыл пересохший рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко в горле, пересохшем от волнения, немоты и этой всепоглощающей благодарности, что светилась в белых глазах.

Тарглин медленно, с величавой, несмотря на слабость, грацией, повернул голову. Его длинная, изящная шея изогнулась, сияющие спирали-рога, увенчанные мерцающими цветочками, слегка наклонились в сторону Эльрика, словно склоняясь перед ним. Существо издало звук. Не плач. Не стон. Не рык. Это был низкий, вибрирующий, теплый гул, похожий на отзвук далекого колокола, на гудение самой земли, на песню пробуждающегося улья. Звук был тихим, но он наполнил поляну, вобрав в себя шелест травы под солнцем, журчание ручья, пение проснувшихся птиц. Он был ожиданием и приглашением к диалогу, которого никогда прежде не было между человеком и Хранителем Пустошей.

И тогда Эльрик нашел свой голос. Он вышел хриплым, сбивчивым, едва громче шепота больного ребенка, но он прозвучал в хрустальной чистоте утра, как первый камень, брошенный в зеркальную гладь озера, разбивая тишину.

– Вы… – он сглотнул огромный ком в горле, заставивший его поморщиться. Голос дрожал. – Вы звали? Плач… тот Плач… он звал меня? Специально?

Тарглин не ответил сразу. Его молочно-белые глаза, казалось, смотрели не на Эльрика, а сквозь него, в самое его нутро, в его кровь, в его пустоту, где еще теплилась память о силе и отголоски их недавнего единения. Гул стих, сменившись глубокой, напряженной, внимательной тишиной. Казалось, лес вокруг затаил дыхание, птицы замолчали на полуслове, ручей замедлил свое течение, слушая. Даже солнечные лучи замерли в ожидании.

Эльрик собрал всю свою волю, все свое мужество, какое только осталось в его иссушенном, дрожащем теле. Он посмотрел прямо в эти бездонные белые озера, где отражалось его собственное изможденное лицо, бледное под слоем грязи, и слабый золотистый отблеск утреннего солнца. Вопрос, который горел в нем тлеющим углем с тех самых пор, как он впервые услышал тот душераздирающий плач в ночи Файленда, который вел его сквозь ужасы, лишения и отчаяние, вырвался наружу, громче, яснее, полный немой мольбы о понимании, о смысле всего пройденного пути:

– Что с вами случилось? – спросил он, и его голос, окрепший от отчаяния и необходимости знать, дрогнул лишь слегка. – Кто… кто смог сделать это? Кто посмел? – В его янтарных глазах, несмотря на усталость, вспыхнул отблеск той самой ярости против несправедливости, что всегда в нем жила. – И почему… почему вы звали именно меня?

Глава 15: Рассказ

Тишина, последовавшая за вопросом Эльрика, была не просто отсутствием звука. Она была живой, напряженной субстанцией, наполнявшей пространство между юношей и существом. Воздух на поляне, еще недавно игравший солнечными лучами и журчанием ручья, словно загустел. Далекое пение птиц смолкло, кузнечик замер в середине стрекотания, даже листья на деревьях по краям лужайки перестали шелестеть, будто сама природа затаила дыхание, ожидая ответа. Эльрик, все еще прижатый спиной к прохладному, влажному мху валуна, чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, угрожая вырваться наружу. Его ладони, лежащие на коленях, были липкими от пота слабости и волнения. Он смотрел в бездонные молочно-белые глаза Тарглина, ища в них хоть намек на реакцию, на понимание его слов. Пустота внутри него звенела от напряжения.

Тарглин не шевелился. Его перламутровый бок с золотящимся шрамом поднимался и опускался в ровном, глубоком ритме. Но в его взгляде что-то изменилось. Бездонная благодарность и усталость отступили на мгновение, сменившись глубокой, древней скорбью, знакомой Эльрику по той страшной ночи, но теперь – сдержанной, обузданной. И еще там была тяжелая работа мысли, словно существо подбирало не слова, а нечто иное, чтобы донести смысл до юноши, чей язык был для него чужим.

И тогда случилось невероятное. Не с уст Тарглина, ибо уста его не шевельнулись, а прямо в сознании Эльрика, в той самой иссушенной пустоте, вспыхнула крошечная искорка золотого света. Она была теплой, знакомой – отголоском его собственной, отданной Эмбры, смешанной с силой Тарглина. Искра не горела – она вибрировала, издавая неслышимый уху, но ощутимый душой тихий звон, как камертон.

Эльрик вздрогнул, едва не вскрикнув от неожиданности. Это не было вторжением. Это было… прикосновение к мысли. Нежное, осторожное, как дуновение ветерка на пепел, пытающееся раздуть тлеющий уголек. Он инстинктивно закрыл глаза, сосредоточившись на этом внутреннем свете, на тихом звоне.

И перед его внутренним взором возник образ. Не четкая картинка, а скорее вспышка чувства, облеченная в символ. Он увидел не лес Моргалинн, каким знал его – полный жизни, пусть и суровой, а темный, гниющий пейзаж. Деревья, но не величественные сосны и дубы, а скрюченные, черные, как обугленные спички, с редкими клочьями больной, серой листвы. Земля под ними была не землей, а липкой, черной жижей, пузырящейся и источающей зловонный аромат. Воздух струился невидимыми волнами холода и отчаяния, выжигающими все живое. И посреди этого кошмара стояло что-то… не имеющее формы. Не существо, а сгусток чистейшей тьмы, пульсирующий, как черное сердце. Оно не имело глаз, но Эльрик чувствовал его ненасытный, хищный голод, направленный не на плоть, а на саму суть жизни, на свет, на магию. Этот голод был таким же физическим ощущением, как удар кулаком в живот. Анти-жизнь. Анти-Эмбра.

Образ сменился резко. Теперь он увидел знакомую поляну, но искаженную, как в кривом зеркале кошмара. Бирюзовый мох на валунах почернел и сморщился, как старая кожа. Трава стала серой и ломкой. И посреди этого умирающего великолепия стоял Белый Тарглин, сияющий, как маяк в кромешной тьме, но его свет дрожал, бледнел, атакуемый черными, жилистыми щупальцами, тянувшимися к нему из того самого сгустка тьмы. Эльрик ощутил невыносимую боль существа, его панический ужас не за себя, а за весь лес, за каждую травинку, за сам воздух, который эта тьма стремилась отравить. Он услышал не плач, а немой крик предупреждения, крик хранителя, видящего смертельную угрозу своему дому.

Искра в сознании Эльрика погасла, оставив после себя не образы, а поток чистого знания, эмоций, смысла. Это был не рассказ на человеческом языке, а непосредственная передача пережитого, как если бы его собственная память вдруг обогатилась чужим, страшным опытом. Он понял. Не словами, а всем своим существом.

– Тьма… – прошептал Эльрик, его голос был хриплым от ужаса и потрясения. Он открыл глаза. Тарглин по-прежнему смотрел на него, и в его молочно-белых озерцах плескалась та же скорбь и подтверждение. – Она… пришла? В Моргалинн? Извне?

Тарглин медленно, с едва заметным усилием, кивнул величественной головой. Сияющие спирали-рога слегка качнулись. Снова в сознании Эльрика вспыхнула золотая искра, и полился новый поток повествования.

Он увидел границы мира. Не стены или реки, а нечто вроде живой, пульсирующей ткани, сотканной из света Эмбры, из дыхания деревьев, из песен рек и молчания камней Моргалинна. Эта ткань была прочной, но не монолитной. В ней были… тонкие места. Естественные ослабления, где древняя магия текла чуть слабее, где связь с жизненной силой Ориадума была чуть тоньше. Как трещинки в старом, но крепком стекле. И одна из таких трещин… была использована. Не пробита силой, а подточена изнутри, словно червяком. Эльрик почувствовал коварство, терпение этой Тьмы. Она не нападала в лоб. Она просачивалась, капля за каплей, как яд в родник, незаметно, годами. Находила слабое место – место старой боли, забытой потери мира, может быть, – и расширяла его, питаясь самой уязвимостью границы. Она была не просто разрушителем. Она была паразитом, разъедающим живую ткань реальности леса Моргалинн изнутри.

– Она… ослабила защиту? – спросил Эльрик, пытаясь осмыслить невообразимое. – Как гниль? Как черная плесень на камне?

Еще один кивок Тарглина, еще тяжелее. В его взгляде появилось что-то похожее на стыд, на горечь стража, не сумевшего предотвратить невидимое вторжение. И снова – вспышка.

Эльрик увидел поляну такой, какой она была до вторжения. Царство света и покоя. Тарглин стоял здесь – величественный, полный силы, его сияние сливалось с лунным столбом и бирюзовым светом мха в единую симфонию магии. Он был столпом равновесия, узлом, через который Эмбра Ориадума текла свободно и чисто. Он чувствовал глубокую связь существа с каждым камнем, каждой травинкой, с самим воздухом. Это был его дом, его суть.

И затем – вторжение. Не армия монстров, не рев битвы. Тихий, коварный сдвиг. Воздух над одним из дальних валунов, где бирюзовый мох всегда был чуть бледнее, заколебался, как над раскаленными камнями. И оттуда, из этой дрожащей пустоты, появилась Тьма. Не сгусток сразу, а сначала – черная дымка, холодная и липкая, как паутина изо льда. Она быстро сгущалась, принимая ту самую пульсирующую, бесформенную сущность, излучающую голод и холод. Она не атаковала Тарглина сразу. Она расползалась, как масляное пятно по воде, касаясь земли, камней, мха. И везде, куда прикасалась эта черная жижа, жизнь гасла. Трава чернела и крошилась в пыль. Мох съеживался, теряя свет, превращаясь в серый пепел. Даже воздух мертвел, становясь тяжелым и безжизненным. Тьма пожирала саму Эмбра, высасывая жизненную силу из всего, к чему прикасалась. Она была антитезой всему живому, воплощенным отрицанием.

Тарглин отреагировал мгновенно. Эльрик ощутил прилив яростной, защитной мощи, хлынувшей из существа. Его сияние вспыхнуло ослепительно, как маленькое солнце. Золотистые лучи Эмбры, чистые и жгучие, ударили по сгущающейся Тьме. Воздух загудел от противостояния сил. Бирюзовая трава вокруг Тарглина засверкала ярче, пытаясь противостоять черной заразе. Казалось, он побеждал. Тьма отступала, сжималась под напором чистого света.

Но это была уловка. В момент, когда Тарглин сосредоточил всю свою мощь на фронтальном отражении угрозы, из тени за ближайшим валуном (того самого, за которым позже нашел его Эльрик) вырвался второй, гораздо более концентрированный сгусток Тьмы. Он был меньше, но чернее ночи, холоднее вечного льда. Он мчался не по земле, а сквозь воздух, как черная стрела, нацеленная прямо в незащищенный бок Тарглина. Существо почувствовало опасность в последний миг, попыталось развернуть защиту, но было поздно. Эльрик ощутил мгновение леденящего ужаса, а затем – вспышку невыносимой боли, острой, как удар раскаленного ножа, и в то же время холодной, разъедающей изнутри. Это был не просто физический удар. Это было вторжение яда прямо в источник его силы, в саму ткань его Эмбры.

Образ поляны в сознании Эльрика исказился, запрыгал, наполнился криком боли – тем самым Плачем, но теперь Эльрик чувствовал его не только как звук, а как разлом души, как распад связи с миром. Он видел, как Тарглин рухнул на бок, как его свет померк, сменившись черным сиянием раны. Видел, как первый сгусток Тьмы, воспользовавшись моментом, снова пополз вперед, а второй, нанесший удар, растворился в тенях, словно его и не было. Видел, как Тьма ликовала, чувствуя победу, как она продолжала пожирать поляну, очерняя траву, гася свет мха, отравляя воздух. И сквозь всю эту боль и хаос Эльрик услышал не голос, а отчаянный зов, исходящий из самой глубины искалеченной души Тарглина. Зов не о помощи для себя. Зов тревоги, предупреждения для всего леса Моргалинн. И зов… надежды. Надежды на то, что в мире найдется тот, кто услышит, кто почувствует эту боль, эту угрозу всему живому. Кто обладает… родственным светом. Кто сможет понять и, возможно, противостоять.

Поток образов и ощущений прервался. Золотая искра в сознании Эльрика погасла, оставив его сидящим на холодной земле, дрожащим от холода и пережитого ужаса. Он дышал тяжело, как после долгого бега, его рубаха прилипла к спине от холодного пота. Перед ним лежал Тарглин, его могучая грудь вздымалась чуть чаще, будто рассказ отнял у него последние силы. В его молочно-белых глазах стояла невыразимая усталость, но также и вопрос. Вопрос к Эльрику: Понял ли?

Эльрик понял. Понял слишком много. Его разум был переполнен кошмарными образами, леденящим холодом Тьмы, болью Тарглина, ощущением надвигающейся катастрофы. Пустота внутри него теперь звенела не от напряжения, а от леденящего страха и гнева. Страха за этот лес, за его тайную жизнь, за хрупкое равновесие, которое он только что ощутил кожей. Гнева – яростного, праведного – на ту бесформенную, подлую Тьму, что посмела вторгнуться, отравить, ранить такое прекрасное и древнее существо. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но боли не почувствовал – его переполняли другие чувства.

– Они… их двое? – выдохнул он, вспоминая второй, смертоносный сгусток из тени. – Или… это одно и то же? Эта… Тьма? Она может делиться? Может прятаться? Как тень?

Тарглин снова медленно кивнул. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на предостережение. Да, Тьма была коварна. Она была текучей, адаптивной, способной разделяться, прятаться, ждать. Она училась. Она использовала слабости. Она была не просто силой – она была разумной ненавистью к жизни как таковой.

– И она… хочет уничтожить тебя? – спросил Эльрик, его голос дрогнул. – Чтобы… чтобы открыть дорогу дальше? Чтобы уничтожить весь лес Моргалинн? Весь Ориадум?

Ответом был не кивок. Тарглин закрыл глаза на мгновение, и Эльрик ощутил новую волну рассказа, более сложную, как горькое лекарство. Уничтожение Тарглина было не целью, а средством. Он был не просто существом, а ключевым узлом, фокусом Эмбры на этой части границы. Его сила поддерживала целостность ткани мира здесь. Уничтожив его, Тьма не просто убивала хранителя – она расширяла брешь, делая ее нестабильной, огромной. Как выбитый краеугольный камень в арке. И через эту рухнувшую арку хлынула бы вся мощь Тьмы извне, затопив Моргалинн, а затем, возможно, и весь Ориадум, превращая живой, дышащий лес в мертвую, гниющую пустошь. Тарглин был не целью, а барьером, который нужно было сломать. Его Плач был не только болью, но и сиреной тревоги для всего мира, который он защищал.

Тишина снова воцарилась на поляне, но теперь она была иной. Не вопрошающей, а тяжелой, как свинцовое покрывало, наброшенное на только что пережитый ужас. Солнце поднялось выше, его лучи стали теплее, но Эльрик все равно чувствовал ледяной холод внутри. Он смотрел на затягивающийся золотой шрам на боку Тарглина, на его усталое, но спокойное теперь лицо. Рассказ был окончен. Существо сделало все, что могло, чтобы передать немыслимую правду юноше, который услышал его зов и пришел. Оно лежало, сохраняя лишь тень прежнего величия, и ждало. Ждало реакции. Ждало понимания того, что теперь знание этой страшной тайны лежит на Эльрике. И с этим знанием пришла неизмеримая тяжесть ответственности, придавившая юношу к земле сильнее, чем любая физическая слабость. Он знал врага. Знал его цель. Знал цену поражения. И он был здесь. Один. С пустотой внутри и дрожащими руками. Что он мог сделать? Вопрос висел в воздухе, громче любых слов.

Глава 16: Дыхание Леса

Дни на поляне сливались в единый поток тишины, исцеления и медленного возвращения сил. Рассвет сменялся зенитом солнца, зенит – бархатными сумерками, наполненными серебристыми росчерками светлячков и глубинным сиянием бирюзового мха, а ночью вновь вставала луна, холодная и наблюдающая. Время здесь текло иначе, не так, как в Файленде, где его отмеряли удары кузнечного молота и звон церковного колокола. Здесь оно было дыханием самого леса – медленным, мощным, неспешным.

Эльрик все еще ощущал глубокую пустоту внутри, но это уже не была ледяная пропасть отчаяния. Скорее, как после долгой изнурительной болезни, когда тело помнит слабость, но уже чувствует проблески возвращающейся жизни. Он мог сидеть дольше, не опираясь на валун. Мог дойти до журчащего ручья за камнями, чтобы умыться ледяной, кристально чистой водой, пахнущей камнем и тайной. Каждое движение все еще требовало усилия, но уже не казалось подвигом титана. Его янтарные глаза, хоть и лишенные прежнего золотого пламени, снова обрели глубину и живость, отражая зелень папоротников и переливы мха.

Тарглин восстанавливался быстрее, его исцеление было чудом. Перламутровая пленка над шрамом утолщалась, золотое сияние под ней пульсировало ровнее и ярче, почти сливаясь с естественным светом его кожи. Он уже не лежал беспомощно, а часто стоял, высокий и величавый, на своих изящных ногах, медленно обходя поляну. Его сияющие спирали-рога тянулись к небу, крошечные цветы на кончиках мерцали в такт его дыханию, впитывая солнечный свет днем и лунный – ночью. Аура вокруг него, прежде бывшая дымкой скорби, теперь ощущалась как спокойная, мудрая мощь, как само присутствие древнего духа этого места. Он наблюдал за Эльриком, и в его молочно-белых глазах светилось терпение и тихое одобрение.

Обучение началось незаметно, как рост травы. Не было слов, заклинаний, наставлений. Было направленное внимание. Однажды утром, когда Эльрик сидел, скрестив ноги на еще влажной от росы траве, пытаясь медитировать (как он это смутно представлял), Тарглин подошел ближе и опустил свою изящную голову. Кончик одной из сияющих спиралей мягко коснулся темной, растрепанной пряди волос на лбу Эльрика.

Не боль, не удар энергии. Прикосновение. Теплое, нежное, как дуновение летнего ветерка. И вместе с ним – в сознание Эльрика вплыл образ. Не картина, а ощущение. Ощущение корней, тянущихся вглубь влажной, живой земли. Ощущение сока, текущего по древесным жилам от самых кончиков корней к вершинам, к солнцу. Ощущение тихого, глубокого пульса, исходящего от старого дуба на краю поляны.

Эльрик замер, вслушиваясь в себя. Ничего. Лишь привычная пустота и шум собственного дыхания. Он взглянул на Тарглина с немым вопросом. Существо лишь слегка наклонило голову, и прикосновение спирали стало чуть настойчивее. Образ повторился: корни, сок, пульс. Почувствуй, словно говорил немой взгляд. Не думай. Просто… почувствуй.

Эльрик закрыл глаза, отбросив попытки понять происходящее. Он сосредоточился на точке прикосновения на лбу – теплой, живой точке контакта. Он представил, как это тепло струится внутрь, не как сила Эмбры раньше, а как… ключ. Ключ к двери, за которой скрыто нечто огромное. Он дышал глубже, пытаясь уловить ритм – ритм своего сердца, ритм дыхания Тарглина, ритм… леса?

Сначала ничего. Потом – едва уловимое. Не звук, не вибрация. Чувство. Как легчайшая дрожь воздуха перед грозой. Как едва заметное изменение давления. Он направил все свое внимание на этот мимолетный отзвук. И тогда это случилось.

Дыхание Леса. Оно обрушилось на него не громом, а тихим приливом.

Это не было единым целым. Это был бескрайний, живой гобелен из миллиардов ощущений. Он почувствовал могучий, неторопливый поток жизни старого дуба – его корни, пьющие влагу из глубин, его листья, ловящие солнечные лучи, его древнюю, терпеливую мудрость. Он почувствовал стремительный, радостный бег ручья за камнями – каждую каплю воды, поющую свою песню, каждый камешек на дне, омываемый ее прохладой. Он почувствовал нежное биение крошечных сердец спящих под корой жуков, терпеливую тягу к свету молодого побега папоротника, глубокий, вековой сон гранитного валуна, покрытого бирюзовым мхом. Он почувствовал сам воздух – не пустоту, а наполненную жизнью стихию, несущую пыльцу, споры, дыхание зверей и птиц, шепот далеких деревьев.

Это не было видением. Он ощущал это каждой клеточкой своего тела. Лес Моргалинн перестал быть набором деревьев и камней. Он стал живым, дышащим, чувствующим организмом, и Эльрик был крошечной, но неотъемлемой его частью. Эмбра была не просто магией, а самой кровью этого организма, его жизненной силой, текущей по невидимым путям, связывающей все со всем. Тарглин был не просто существом, а ярким узлом в этой сети, фокусом, гармонизатором.

Слезы брызнули из глаз Эльрика – слезы потрясения, восторга, невыразимой благодарности за этот дар видения. Пустота внутри наполнилась не силой, а глубочайшим умиротворением и принадлежностью. Он был дома. По-настоящему дома, как никогда прежде. Он почувствовал, как по его иссушенным каналам, где раньше бушевала Эмбра, пробежал слабый, но отчетливый ручеек тепла. Не мощь, а первая капля возвращающейся связи. Надежда, яркая и горячая, зажглась в его груди.

Тарглин убрал спираль. Его молочно-белые глаза светились тихим удовлетворением. Он издал мягкий, вибрирующий звук, похожий на урчание огромного, довольного кота. Ты почувствовал. Ты понял.

Эльрик открыл глаза. Мир вокруг преобразился. Он не просто видел деревья – он чувствовал их присутствие, их индивидуальную жизнь. Он не просто слышал ручей – он ощущал его путь, его характер. Бирюзовый мох на валуне был не просто растением – он был пульсирующим сообществом крошечных жизней, сияющих своей коллективной магией. Красота поляны, и раньше поражавшая, теперь обрела невероятную глубину и осмысленность.

С восторгом новичка, открывшего новый мир, Эльрик начал экспериментировать. Он закрывал глаза и сосредотачивался на разных точках вокруг. Вот старая сосна на краю поляны – ее Эмбра была крепкой, смолистой, немного колючей, как сама ее хвоя, пронизанной запахом смолы и непоколебимой стойкостью. Вот куст дикой малины – его энергия была яркой, чуть беспокойной, терпкой и сладкой одновременно, как его ягоды. Вот кленовый росток, пробивающийся сквозь щель между камнями – его Эмбра была хрупкой, но невероятно настойчивой, полной стремления вверх, к свету.

Он смеялся тихо, от избытка чувств, от радости осознания всего этого. Он протянул руку, не касаясь, к стволу ближайшего дуба. И почувствовал ответный тихий, теплый импульс, как приветствие. Это было потрясающе.

Но радость была недолгой. По мере того как его восприятие углублялось и расширялось, охватывая все больший радиус вокруг поляны, он начал улавливать… диссонансы. Пятна. Пропасти.

Вот там, за поворотом ручья, метров за пятьдесят от поляны, в тени скального выступа… Жизнь обрывалась. Резко. Грубо. Вместо ровного, пульсирующего потока Эмбры деревьев он почувствовал холодную, липкую пустоту. Как черную дыру в живом теле. Деревья там были не мертвы в привычном смысле – они были опустошены, осквернены. Их Эмбра не угасла естественно – ее высосали, оставив после себя лишь оболочку, пропитанную ледяным отчаянием и тихим шипением ненависти к жизни. Это было эхо того кошмарного образа, что показал ему Тарглин. След Тьмы.

Эльрик вздрогнул, как от удара током. Его прекрасный новый мир вдруг обнажил свою рану. Он попытался сосредоточиться на здоровой части леса, но мертвая зона тянула его восприятие, как магнит. Он чувствовал боль земли там, страх уцелевших деревьев по краям этого черного пятна, их немой крик предупреждения. Холодок страха пробежал по его спине. Это было близко. Очень близко.

Он открыл глаза и встретился взглядом с Тарглином. Существо стояло неподвижно, его голова была высоко поднята, а сияющие спирали-рога слегка дрожали, словно сканируя пространство. Его молочно-белые глаза были устремлены именно в ту сторону, откуда Эльрик почувствовал мертвую зону. В них не было удивления – лишь глубокая печаль, знание и… настороженность. Он тоже чувствовал это. Он знал об этом пятне.

Эльрик встал, превозмогая остатки слабости. Его сердце колотилось, но теперь уже не только от волнения этого открытия, но и от тревоги. Он подошел к Тарглину, остановившись в шаге от его сияющего бока. Существо медленно повернуло к нему голову.

– Там… – Эльрик указал рукой в направлении скального выступа, его голос был тихим, но твердым. – Там она. Тьма. Или… ее след. Он близко. Ты чувствуешь?

Тарглин кивнул, один раз, медленно и тяжело. Его взгляд был вопрошающим. И что теперь?

Эльрик посмотрел на свои руки. Они все еще слегка дрожали, но в них уже не было той полной беспомощности. Он почувствовал тот самый слабый ручеек Эмбры внутри. Он чувствовал связь с поляной, с деревьями вокруг, с самим Тарглином. Он не мог игнорировать эту черную рану на теле леса, эту угрозу так близко от их убежища. Страх боролся с ответственностью. Страх говорил: Ты слаб. Это опасно. Оставайся здесь, под защитой поляны и Тарглина. Ответственность, подпитанная только что обретенным чувством единства с Моргалинном, шептала: Ты Хранитель Эмбры. Ты должен знать. Ты должен видеть.

Он глубоко вдохнул, вбирая аромат хвои, влажного мха и живой земли. Он посмотрел в бездонные белые глаза Тарглина.

– Мы должны… посмотреть? – спросил он, не уверенный в правильности своего решения. – Не близко. Только… чтобы увидеть. Чтобы понять, насколько это… живое? Насколько оно опасно сейчас? – Он боялся не столько за себя, сколько за Тарглина, за их хрупкое убежище. Но игнорировать угрозу в нескольких десятках шагов было безумием.

Тарглин не ответил сразу. Он, казалось, обдумывал. Его взгляд скользнул по золотому шраму на боку, затем вернулся к Эльрику. В его глазах Эльрик прочел ту же тревогу, но и признание необходимости. Тарглин, как Хранитель, не мог игнорировать болезнь в своем доме, даже если разведка была рискованной. Он кивнул, на этот раз решительнее. Затем он сделал шаг вперед, в сторону ручья и скального выступа, и остановился, оглянувшись на Эльрика. Его движение было не вызовом, а приглашением следовать за ним, но с оговоркой – будь осторожен.

Эльрик сглотнул. Сердце бешено колотилось, смешивая страх с адреналином и странным чувством готовности. Он не был прежним Эльриком из Файленда. Он был частью этого леса, и лес звал его увидеть свою боль. Он сделал шаг навстречу Тарглину, его ноги, подкрепленные не столько физической силой, сколько новой связью с Эмброй вокруг, шагали гораздо тверже.

Они двинулись вдоль журчащего ручья, Тарглин шел впереди, его перламутровая шкура отбрасывала мягкие блики на бирюзовый мох и влажные камни. Эльрик следовал за ним, стараясь ступать бесшумно, как его учили охотиться в лесах у Файленда, но теперь его чувства были обострены в тысячу раз. Он не просто видел лес – он чувствовал его дыхание, его силу. И чем ближе они подходили к скальному выступу, тем сильнее становилось мертвое эхо в его восприятии. Воздух здесь был чуть холоднее, запахи – приглушеннее, звуки – тише, как будто сама природа затаилась в страхе. Дыхание Леса становилось прерывистым, болезненным.

Они остановились за большим, покрытым густым мхом валуном, в десятке шагов от того места, где, как чувствовал Эльрик, начиналась мертвая зона. Тарглин осторожно выглянул за край камня, его спирали-рога слегка наклонились вперед. Эльрик последовал его примеру, прижавшись спиной к прохладному мху, и выглянул.

То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Это было воплощение кошмара, который он почувствовал ранее. Небольшая поляна, всего несколько метров в поперечнике, прижатая к скале. Но там, где должна была быть сочная трава и цветы, лежал ковер черной, ломкой трухи, похожей на сгоревшую бумагу. Несколько молодых деревьев стояли, но это были лишь жуткие пародии на деревья. Их кора была покрыта серыми, обгоревшими пятнами, листья – почерневшие, скрюченные, висели, как тряпки. От них веяло не просто смертью, а активным тлением, холодом и отчаянием. Воздух над этим местом мерцал, как над раскаленным камнем, но вместо тепла он нес леденящее безразличие. Сама земля казалась выжженной, бесплодной, лишенной даже намека на животных или насекомых. Это был не труп леса. Это была рана, язва, из которой все еще сочился яд Тьмы. И самое страшное – Эльрик видел это не только глазами. Он чувствовал эту черную пустоту, этот вакуум жизни, как физическую боль в своей новой связи с Эмброй. Он чувствовал, как здоровый лес вокруг этой язвы страдает, как деревья корчатся корнями, пытаясь отгородиться от заразы, как Эмбра обтекает это место, словно река вокруг острова смерти.

Он почувствовал легкое прикосновение к плечу – теплая, твердая поверхность носа Тарглина. Существо смотрело на него, и в его глазах был вопрос и предостережение: Вот она. Ты видишь. Но не подходи ближе. Не сейчас.

Эльрик кивнул, не в силах оторвать взгляд от этого вопиющего осквернения красоты леса Моргалинн. Страх сжимал его горло, но теперь к нему примешивалось нечто иное – яростная решимость. Он увидел врага не в образах, а во плоти, точнее, в его мертвом отпечатке. Он почувствовал его близость. И он понял, что восстановление сил и обучение – это не просто подготовка. Это была необходимость для выживания его самого, Тарглина и всего этого чудесного, дышащего леса. Они не могли оставаться в неведении. Они не могли игнорировать рану у своего порога. Их путь только начинался.

Глава 17: Зов Крови

Сон нашел Эльрика не на мягкой траве поляны, а в вихре забытых ощущений. Не было лица матери – лишь смутный силуэт, окутанный золотистым туманом. Но запахи! Они обрушились на него с невероятной силой: терпкая сладость дикого вереска, смешанная с горьковатой свежестью полыни и нежным, пьянящим ароматом ночных фиалок. Этот букет был не просто знаком – он был ключом, отпирающим глухие двери памяти. Он ощутил гладкую, прохладную кору под ладонью – не дуба или сосны, а чего-то древнего, могучего, с глубокими бороздами, словно морщинами времени. Ясень. Имя дерева всплыло само собой, как знание, вложенное в кровь. Он почувствовал его неторопливую, глубокую силу, его корни, уходящие в самую сердцевину мира, его крону, тянущуюся к звездам. И это ощущение дерева было неразрывно связано с чувством абсолютной безопасности, тепла и принадлежности, какое давала лишь материнская любовь.

Запахи и тактильные ощущения слились в географию души. Он увидел – нет, почувствовал – место. Не картину, а совокупность впечатлений: заброшенную поляну, залитую лунным светом, окаймленную древними, молчаливыми деревьями. В центре – огромный, темный камень, плоский сверху, словно стол, покрытый резными символами, стертыми временем. Камень-алтарь. От него веяло не страхом, а глубоким покоем, древней силой и… тоской. Тоской по утраченному. По кому? По чему? Сон не дал ответа, лишь оставил в душе Эльрика жгучую потребность найти это место, прикоснуться к камню, вдохнуть тот самый воздух, напоенный вереском, полынью и фиалками.

Он проснулся с резким вздохом, как будто вынырнув из глубин. Рассвет только начинал золотить верхушки деревьев по краю поляны. Тарглин стоял рядом, его молочно-белые глаза были прикованы к Эльрику. В них не было вопроса – лишь глубокое понимание и тихое ожидание.

– Я… видел, – прошептал Эльрик, садясь. Его голос был хриплым от эмоций. – Не видел, а… чувствовал. Запахи. Дерево. Камень. Поляна… – Он описал ощущения, сбивчиво, но страстно, пытаясь передать свои ощущения словами. – Это… это было ее? Матери? Это место… оно реально?

Тарглин медленно, величественно кивнул. Его сияющая голова опустилась, и теплый кончик одной спирали коснулся груди Эльрика, прямо над сердцем. В сознании юноши вспыхнуло не видение, а волна чистого, золотистого тепла и безошибочного утверждения. Да. Память крови. Твой ключ. Твой исток. Существо издало мягкий, вибрирующий гул, который Эльрик уже научился понимать как призыв к действию. Тарглин сделал шаг от поляны, в сторону густой стены леса, и оглянулся. Его взгляд был ясен: Путь начинается.

Сердце Эльрика сжалось от тревоги и предвкушения. Поляна была убежищем, островком света и относительной безопасности. За ее пределами лежал Моргалинн во всей своей дикой, непредсказуемой мощи и таящейся в тени опасности – следы Тьмы, о которых он теперь знал. Но зов, исходивший из самого его нутра, из воспоминаний, вплетенных в плоть и кровь, был сильнее страха. Он встал, ощутив, как по его жилам, все еще полупустым, пробегает слабый, но упругий ток новой решимости. Его Эмбра, медленно возвращающаяся благодаря связи с поляной и Тарглином, отозвалась на призыв легкой теплой дрожью.

Путь не был тропой. Это было испытание сквозь живую стену леса. Величественные сосны и древние дубы уступили место буйным зарослям орешника, цепким кустам ежевики, гигантским папоротникам, раскинувшим свои ветви, как зеленые шатры. Воздух стал гуще, насыщеннее – с влажным ароматом прелой листвы, грибной сырости и терпкой хвои молодых елочек. Свет пробивался сверху редкими, косыми лучами, создавая таинственные пятна света и глубокие, прохладные тени. Каждый шаг требовал усилий: обойти колючие заросли, перелезть через упавший, покрытый мхом ствол дерева, пролезть под низко склонившейся ветвью, тяжелой от влаги. Земля под ногами была то мягкой, как ковер, то коварно скользкой от скрытых корней и глины.

Эльрик шел следом за Тарглином, стараясь повторять его плавные, бесшумные движения. Сияющее существо, казалось, скользило сквозь чащу, ветви сами отклонялись от его спиралей-рогов, а колючие кусты расступались перед его перламутровым телом. Эльрику приходилось труднее. Шипы царапали руки и одежду, а влажный мох под ногами предательски скользил. Но он не жаловался. Его внимание было поглощено двумя вещами: путь, который Тарглин словно чувствовал кожей, и нарастающее, знакомое ощущение.

Сначала это был лишь намек на запах – тонкая, едва уловимая нить вереска в густой смеси лесных ароматов. Потом – горьковатая нотка полыни, прорезавшая воздух. И наконец – нежное, неуловимое благоухание ночных фиалок, словно призрачный поцелуй на ветру. Каждый знакомый запах был вехой, подтверждением, что они идут верно. И с каждым шагом вперед, с каждым вдохом целебного воздуха, Эльрик чувствовал, как пустота внутри отступает, замещаясь теплым, золотистым потоком. Его Эмбра откликалась на зов крови, на близость истока. Ручеек силы становился шире, увереннее, наполняя мышцы невидимой упругостью, а сознание – ясностью. Он чувствовал лес не только как ученик, но и как возвращающийся домой странник. Он ощущал радостный гул молодой сосны по правую руку, терпеливое спокойствие старого валуна, покрытого изумрудным ковром мха, слева, стремительную, чистую энергию ручейка, журчащего где-то внизу в овраге. Дыхание Леса было здесь громче, сложнее, полнокровнее, чем на поляне Тарглина.

Но рядом с радостью шла тень. Чем ближе они, казалось, подходили к цели, тем сильнее Эльрик ощущал напряжение в окружающей Эмбре. Лес здесь был настороже. Деревья, особенно старые, как бы сжимались, их энергия становилась плотной, оборонительной. Птичье пение звучало реже и тише. Даже солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, казались холоднее. Эльрик ловил неуловимые взгляды – мелькание белки, замершей на секунду на стволе и тут же скрывшейся в дупле; испуганный взор лесной косули, мелькнувшей в кустах и умчавшейся беззвучно. Что-то беспокоило обитателей этого уголка леса Моргалинн.

Тарглин тоже чувствовал это. Его движения замедлились, стали еще осторожнее. Его сияющие спирали-рога нежно колебались, сканируя пространство. Молочно-белые глаза, обычно устремленные вперед, теперь внимательно изучали каждую тень, каждое движение листвы. Он издал тихий, предостерегающий звук – не рык, а низкое вибрирующее гудение, похожее на жужжание встревоженного шмеля. Будь готов. Будь начеку.

Эльрик сглотнул, его рука инстинктивно потянулась к поясу, где когда-то висел нож (теперь у него не было даже этого). Его вновь обретенная Эмбра, только что лившаяся теплым потоком, сжалась, стала напряженной, колючей, как еж. Он сосредоточился, пытаясь прочесть сигналы леса глубже. И тогда он почувствовал его. Не такой явный, как у скального выступа, не черная дыра, а… искажение. Как фальшивая нота в стройном хоре. Как масляное пятно на чистой воде. Холодок, легкий, но пронизывающий, шедший откуда-то прямо по курсу их движения. Он не убивал жизнь, как та язва, а искривлял ее, омрачал, вносил диссонанс в гармонию Эмбры. Это было не грубое вторжение, а тонкое отравление.

– Там… – прошептал Эльрик, едва слышно, указывая вперед, туда, откуда веяло знакомым запахом вереска и полыни, смешанным теперь с этим холодком. – Чувствуешь? Это… как плесень. На душе леса.

Тарглин ответил едва заметным кивком. Его собственный свет, казалось, стал чуть сдержаннее, сосредоточеннее. Он не остановился, но его шаги стали абсолютно бесшумными, а тело – готовым к мгновенному движению. Эльрик последовал его примеру, стараясь ступать, как тень, дышать тише, слиться с ритмом леса, который теперь бился тревожным пульсом.

Запахи усиливались. Вереск, полынь, фиалки… и под ними – тот самый сладковато-гнилостный холодок, как дыхание подземелья, открытого после долгих лет. Они шли по узкой, едва заметной тропинке, протоптанной, возможно, поколениями лесных зверей. Слева поднимался крутой склон, поросший мхом и папоротниками, справа земля уходила в неглубокий овраг, на дне которого журчала невидимая вода. И вот, тропинка сделала резкий поворот вокруг огромного, замшелого валуна, похожего на спящего каменного великана.

Тарглин остановился перед поворотом, прижавшись к камню. Его уши (если их можно было так назвать – изящные выступы по бокам головы) напряглись. Он медленно, с осторожностью, выглянул за край валуна. Эльрик, сердце которого билось как барабан, сделал то же самое, затаив дыхание.

И он увидел.

Заброшенная поляна. Именно та, из сна. Она лежала в небольшой естественной котловине, окруженная высокими, стройными ясенями – теми самыми древними стражами, чью кору он ощущал во сне. Их кроны смыкались высоко в небе, создавая купол из зелени, пропускавший лишь рассеянный, изумрудный свет. Воздух здесь действительно был напоен терпким запахом вересковых зарослей, растущих по краям, горьковатой свежестью полыни, пробивающейся между камней, и нежным, почти волшебным ароматом ночных фиалок, прячущихся в тени у корней деревьев. В центре поляны, купаясь в пятне чуть более яркого света, стоял огромный, темно-серый камень. Его плоская вершина, испещренная стертыми временем и погодой резными знаками, действительно напоминала алтарь. Он излучал древнее спокойствие, немую мощь и ту самую глубокую, затаенную грусть, что ощущал Эльрик во сне. Это было место силы, место памяти, место его крови.

Но красота и святость места были осквернены.

Над поляной висел невидимый, но ощутимый гнет. Воздух был тяжелым, словно перед грозой, но без ожидания очищения. От камня-алтаря, от земли вокруг него, веяло тем самым сладковато-гнилостным холодком, что они чувствовали по пути. Это было не явное гниение, как на черной язве, а ядовитая паутина, наброшенная на священное место. Эльрик почувствовал, как Эмбра поляны, которая должна была литься свободно и чисто от ясеней к камню и обратно, была искажена, сдавлена. Она пульсировала неровно, болезненно, обтекая участки холодной, липкой пустоты, как река обтекает ядовитые отмели. Ясени стояли, но их энергия была напряженной, оборонительной, листья на нижних ветвях кое-где были тусклыми, с сероватым отливом. Даже запахи вереска, полыни и фиалок казались приглушенными, словно старались не привлекать внимания.

И посреди этого искаженного великолепия, у самого подножия камня-алтаря, Эльрик увидел источник холодка. Не сгусток Тьмы, а нечто иное. Клубящийся, полупрозрачный туман, цветом напоминающий застоявшуюся болотную воду – грязно-зеленый, с серыми и лиловыми прожилками. Он был невысок, едва по колено, но расползался по земле живыми, медленными щупальцами, окутывая основание алтарного камня и корни ближайшего ясеня. Из него исходило немое, хищное любопытство и холодная, расчетливая злоба. Это была не атака, а оскверняющее присутствие, ловушка, оставленная у святыни. Казалось, сам камень стонал от этих прикосновений.

Тарглин резко отдернул голову за валун, прижимаясь к нему всем телом. Его молочно-белые глаза, когда он повернулся к Эльрику, горели не страхом, а леденящей яростью и глубокой тревогой. Его спирали-рога вибрировали почти неслышно, излучая волны сдержанной энергии. Он не издал ни звука, но его взгляд кричал громче слов: Тьма. Она уже здесь. У твоего истока. Его тело было напряжено, как тетива лука, готовое к действию, но он ждал. Ждал реакции Эльрика, чье святилище, чья связь с прошлым и силой была так подло осквернена.

Эльрик стоял, вжавшись в холодный мох валуна, не в силах оторвать взгляд от этой ужасной картины. Радость сменилась жгучей болью утраты и яростью, такой чистой и первобытной, что она на мгновение затмила страх. Это было его место. Место его матери. Место его силы. И Тьма посмела коснуться его своей мерзкой паутиной. Пустота внутри него взорвалась не холодом, а белым пламенем гнева. Его рука сжалась в кулак, и он почувствовал, как его собственная, еще неокрепшая Эмбра отвечает на вызов, закипая золотистыми искрами в жилах, готовыми вырваться наружу и сжечь эту нечисть. Но Тарглин был рядом, его предостерегающий взгляд был ясен: Не сейчас. Не импульсивно. Они нашли поляну. Они нашли врага. Теперь нужно было понять, как сражаться за то, что принадлежало Эльрику по праву крови.

Глава 18: Метка у корней

Туман у подножия камня-алтаря не шевелился быстро. Он вообще не двигался так, как двигается обычный туман — под ветром, под дыханием леса, от перепада тепла. Этот был… живым. Он расползался медленными, терпеливыми щупальцами, как существо, которое никуда не спешит, потому что знает: добыча сама подойдет. Грязно-зелёные клубы, прожиленные серым и лиловым, обнимали основание алтаря, просачивались в трещины камня, подползали к корням ясеня, словно искали в них мягкое место, куда можно вонзиться.

Эльрик не мог отвести глаз.

Его первая, почти детская радость от найденного истока — от запахов, от ясного чувства «это моё» — сгнила за один вдох. В груди вспухла боль, и она была не той болью, к которой он привык в Файленде. Не болью одиночества. Не болью унижения. Эта была болью осквернения. Как будто кто-то притронулся к его памяти грязными руками.

Место моей матери.

Эта мысль ударила в него, как камень. Не образ, не звук — уверенность. Здесь она стояла. Здесь касалась коры. Здесь оставила кусок себя, чтобы он, Эльрик, мог однажды прийти и… вспомнить. И теперь у этого самого камня лежало чужое, мерзкое, холодное.

Тьма посмела.

Пустота внутри него — та самая, которую он столько лет носил, как тяжёлую пустую бочку — вдруг взорвалась не привычным ледяным провалом, а белым огнём. Он не знал, что в нём есть такой огонь. Он не знал, что способен ненавидеть так чисто, так беззвучно, что у ненависти нет слов — только жар.

Он сжал руку в кулак.

И почувствовал, как в жилах вспыхнули золотистые искры. Они не были похожи на кровь — кровь тяжёлая, тёплая, человеческая. Эти искры были легкими, быстрыми, как молнии в сухом воздухе. Они побежали по предплечью, по запястью, по пальцам, пытаясь вырваться наружу.

Сделай шаг. Ударь. Сожги.

Эльрик уже почти двинулся — тело отреагировало раньше разума.

И тогда Тарглин дёрнулся.

Так резко, так бесшумно, что Эльрик на секунду растерялся. Гигантское перламутровое тело, ещё недавно казавшееся спокойным, почти величественным, теперь стало пружиной. Тарглин буквально втянулся за валун, прижал голову, рога, плечи, словно прятался не от тумана, а от взгляда самого мира.

Он повернулся к Эльрику.

Молочно-белые глаза горели не страхом. В них была леденящая ярость, которая не разгоралась, а сжималась, как стальной капкан. И глубокая тревога — не за себя. За него.

Тарглин не издал ни звука.

Но Эльрик услышал.

Не ушами. Чем-то внутренним, чего у него раньше не было.

Не сейчас.

Это было не слово — приказ, обёрнутый в ощущение. Как холодная ладонь на раскалённом лбу. Как удар по руке, уже тянущейся к огню.

Не импульсивно.

Эльрик судорожно втянул воздух. Золотые искры в жилах на миг послушались, замедлились. Но белый гнев не уходил. Он шумел в голове, как прибой.

— Почему? — выдохнул Эльрик, и собственный голос показался ему чужим, слишком хриплым, слишком высоким от ярости. — Это… это же оно! Мы нашли…

Он хотел сказать: «мы нашли врага», но слово «враг» вдруг показалось слишком человеческим. Враг — это Томас, который кидает грязью. Враг — это старик Бартоломью, который плюёт под ноги и грозит утёсом. Это же… было не врагом. Это было осквернением. Оно не нападало. Оно лежало, как гниль на живом.

Тарглин снова не ответил словами — и Эльрик снова услышал.

В груди, там, где у него ещё недавно была лишь пустота, дрогнула тонкая ниточка связи. Она натянулась, как струна. И по ней, осторожно, чтобы не порвать, пришло чувство.

Холодное. Точное.

Оно ждёт.

Эльрик моргнул.

Туман у алтаря действительно не бросался на них. Он не поднимался. Не выплёскивался. Он просто… лежал и будто ждал. И Эльрик вдруг отчётливо ощутил в нём то самое немое, хищное любопытство — как у кошки, которая не кидается на мышь, а наблюдает, когда та сама подойдёт ближе.

Ловушка, — понял он внезапно, и эта мысль была такой ясной, что на секунду потушила гнев.

Но гнев тут же вернулся, ещё сильнее, потому что теперь он был обрамлён унижением: его хотели поймать не силой. Его хотели поймать на нём самом.

На его вспышке.

На его боли.

На его крови.

Эльрик стиснул зубы.

— Тогда что… — он сглотнул, ощущая, как золотые искры снова оживают. — Что делать?

Тарглин медленно, почти незаметно наклонил голову, и рога его дрогнули, издав едва слышную вибрацию. Волна этого звука прошла по воздуху как по воде: листья на ближайших ветках еле заметно дрогнули, птицы в кронах смолкли на мгновение, а затем — как будто решив, что ещё не время бояться, — снова запели.

И вместе с этой вибрацией Эльрик почувствовал ещё одно: его собственная Эмбра отзывается. Но не рвётся наружу, как пламя — а стягивается внутрь, слушает. Как будто её учили: не все битвы выигрывают ударом.

Тарглин едва повернул морду в сторону — не к туману, а к земле у их ног. К коре, к мху, к мелким сухим веточкам.

Посредник, — пришло ощущение.

Эльрик посмотрел вниз.

Среди бирюзового мха лежала сухая щепка — обломок коры, отвалившийся от валуна. Рядом — небольшой камешек, гладкий, будто его долго катали по ручью.

И Эльрик понял: Тарглин предлагает коснуться тумана не руками. Не своим светом. Другим предметом.

Почти смешно. Почти по-детски.

Но в этой простоте была мудрость.

Он медленно присел, стараясь не делать резких движений. Мышцы в ногах всё ещё дрожали от недавнего истощения, и слабость напомнила о себе, как голод. Но сейчас слабость была даже полезна — она мешала ему рвануть вперёд.

Эльрик поднял щепку.

Дерево было сухим, ломким, но на ощупь тёплым — как будто держало в себе каплю солнечного света. Он почувствовал, как где-то глубоко внутри опять вспыхнула мысль о матери, о её ладони на коре ясеня. Эта щепка была ничтожной, но всё равно — дерево. Лес.

Он встал.

Сделал шаг к алтарю.

Туман не отпрянул.

Не отшатнулся, как живое существо, которое боится. Он, наоборот, будто приподнялся на миллиметр. Как морская пена, которую притягивает луна. Щупальца его вытянулись, лениво, почти ласково.

Эльрик остановился.

Сердце стучало в горле. Он вдруг вспомнил Файленд. Вспомнил, как люди смотрели на него — так же, как он сейчас смотрел на этот туман: с отвращением и страхом. И эта мысль была такой горькой, что ему захотелось рассмеяться.

Я — для них туман. А для тумана — я добыча.

Он вытянул руку и медленно опустил щепку вниз.

Касание было едва заметным — как если бы он опустил её в холодную воду.

И туман… прилип.

Не броском, не всплеском — будто липкая плесень на хлебе. Он обволакивал кончик щепки, оставляя на древесине грязно-зелёный налёт, который тут же прорезали серые и лиловые нитки, как жилы в гниющем листе.

Эльрик резко отдёрнул руку.

Туман не потянулся за ним. Он остался на щепке, будто довольный тем, что получил что-то маленькое, но ценное.

И тогда Эльрик ощутил запах.

Не болотный.

Не лесной.

Запах был чужим.

Металл. Ржавчина. И что-то сладковато-тошнотворное — как сгнившие фиалки, вымоченные в крови.

Эльрика передёрнуло.

Он имитирует, — понял он вдруг. — Он подбирает запахи, которые задевают. Которые ведут к памяти. Он лезет в то, что моё.

Рука задрожала. Золотые искры в жилах снова взметнулись, обжигая кожу изнутри.

Тарглин сзади тихо завибрировал рогами, и эта волна снова ударила по вспышке Эльрика, как по раскалённому железу — остудила.

Вот почему “не импульсивно”.

Эльрик смотрел на щепку, покрытую мерзким налётом, и понимал: если бы он ударил светом напрямую — туман бы не просто сгорел. Он бы прилип к нему. Как липнет смола к пальцам. Как липнет к памяти чужая грязь.

Он медленно повернулся к Тарглину.

— Это… метка? — спросил он, и его голос впервые за долгое время прозвучал не как просьба о помощи, а как вопрос. — Это… чтобы найти нас?

Тарглин смотрел на щепку, и в молочно-белых глазах мелькнуло тяжёлое подтверждение.

И вместе с этим подтверждением по той тонкой ниточке связи пришёл образ - дверь.

Не деревенская дверь, которую Эльрик ломал своей силой. Не дверь хижины. Древняя дверь, вырезанная в камне, вся в узорах. И в щели этой двери — маленький крючок. Крючок, который не открывает дверь сам. Он ждёт, когда кто-то потянет.

И Эльрик понял:

Тьма не ломает дверь сразу.

Она оставляет крючок.

Чтобы он сам дёрнул.

Чтобы сам распахнул.

Чтобы сам впустил.

Ему стало холодно.

Не от тумана. От осознания, что враг умеет ждать. Что враг умнее, чем ярость.

Эльрик посмотрел на алтарь.

Камень действительно будто стонал — но не звуком. А тем, как мох на нём потускнел, как корни ясеня рядом казались натянутыми, как жилы под кожей. Лес не кричал. Лес терпел.

И терпение было страшнее.

— Значит… — Эльрик проговорил тихо, словно боясь, что слова услышат корни. — Значит, он знает, что я… нашёл.

Он не сказал «он». Не сказал «они». Он пока не мог облечь это в форму.

Но Тарглин, казалось, понимал без слов.

Он медленно выдвинулся из-за валуна, не приближаясь к туману, но показывая: да, мы должны смотреть на это вместе, а не прятаться.

И в этот момент Эльрик впервые почувствовал в Тарглине не только силу и древность, но и что-то ещё.

Опыт войны.

Не боевой, человеческой войны. А войны за границу мира. За ткань, которую рвут.

Эльрик сжал щепку.

— Я хочу… — он осёкся. Слова не шли. Он привык просить хлеб, работу, тишину. Не знания.

Он заставил себя продолжить:

— Я хочу понять, как с этим сражаться.

Тарглин долго смотрел на него.

И в этом взгляде было не «да» и не «нет». Было — время пришло. Время, когда жалость перестаёт быть единственным движением сердца. Когда к ней добавляется дисциплина.

Тарглин чуть наклонил голову в сторону лесной тропы — туда, где запахи вереска и полыни всё ещё жили в воздухе тонкой нитью.

Уйдём. Сейчас.

Вернёмся. Потом.

Эльрик хотел возразить.

Белый огонь гнева ещё бушевал в нём, требуя немедленного очищения. Ему хотелось шагнуть к алтарю и выжечь эту мерзость до последней лиловой прожилки. Ему хотелось вернуть камню его чистоту, вернуть ясеню его дыхание, вернуть памяти матери неприкосновенность.

Но он уже видел крючок в щели двери.

И он уже понял: броситься — значит дёрнуть.

Он резко выдохнул.

Сжал челюсти.

И впервые в жизни удержался не из страха перед наказанием, не из привычки быть изгоем, который должен молчать, а из-за собственного решения.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Это слово было тяжёлым.

Они начали отходить.

Эльрик шёл медленно, не сводя глаз с алтаря, пока валун не закрыл его из вида. Щепку с налётом он держал в руке, как доказательство — как яд, который надо изучить, прежде чем лечить.

И когда алтарь исчез за деревьями, Эльрик почувствовал не облегчение, а странную, острую уязвимость.

Как будто кто-то положил палец на его шею и не давит — просто показывает, где будет давить потом.

Он остановился на секунду и оглянулся.

Туман у алтаря оставался на месте.

Но теперь Эльрик был уверен: он смотрит.

Не глазами.

Присутствием.

И в этом присутствии было что-то ещё — едва уловимое удовольствие.

Как будто ловушка довольна тем, что её заметили.

Как будто враг хотел, чтобы Эльрик увидел.

Чтобы я понял, что он уже рядом.

Эльрик отвернулся.

В груди снова вспыхнул белый огонь, но теперь он был не слепым.

Он был острым.

Целенаправленным.

И впервые за весь путь Эльрик подумал не о том, как спасти.

А о том, как не дать отнять.

Он шёл вслед за Тарглином по тропе, и запах вереска и полыни — прежний, материнский — теперь казался ему не утешением, а клятвой.

А где-то позади, у корней осквернённого ясеня, грязно-зелёный туман едва заметно поднялся на один-единственный вздох.

И в тишине леса прозвучал новый звук.

Не плач.

Не стон.

Тихий шорох, будто кто-то учится двигаться в темноте.

И Эльрик понял: Зов крови услышали не только они.