Письма в никуда или Александрийская принцесса

Письмо первое. Моя новая жизнь

Здравствуй, мама.

Я пишу тебе это письмо спустя ровно месяц, как вы отправили меня ко Дворцу Таготы из Александрии, спустя ровно месяц, как я опала в это логово невежества и разврата, спустя ровно месяц, как мне пришлось окунуться в тухлую воду, которую привезли ко дворцу для купания вновь прибывших наложниц, чтобы омыть своё тело.

Когда же ты прочитаешь первые строки письма и подумаешь, что в них сокрыто чуть более, чем отвращение к здешним порядкам, то можешь не переживать и сразу выкидывать эти мысли из головы. Я не сержусь ни на кого из вас. Ни на отца, ни на тебя, ни, тем более, на сестёр. Я сержусь на судьбу и иногда ловлю себя на мысли о том, что она очень злая колдунья. Ведь только злая колдунья могла так плохо поступить со мной, дабы увеличить зло и безразличие на этой земле. И теперь, сидя в своих покоях, которые мне выделили сразу после приезда, и которые находятся под самой крышей, из-за чего здесь можно умереть от жары, я понимаю, что колдунья она искусная. Иначе как можно объяснить то, что она смогла породить злобу и равнодушие в каждом, живущем здесь?

Люди, окружающие меня холодны, эгоистичны (что я считаю вовсе не плохим качеством, если оно присутствует в меру), завистливы и неприятны. Они совсем другие. Не такие, как александрийцы или бердинцы, перены или арки (1). Нет. Они совсем другие.

Вся их натура пропитана духом борьбы, борьбы не прекращающейся и всеподавляющей. Кажется, что даже во время обеда, обсасывая куриную ножку, они не перестают думать о врагах и завоеваниях, мести и насилии.

Они безжалостны, а в особенности Главная управительница гарема Фатьма, с которой мне пришлось столкнуться прямо на пороге дворца. Не спросив ни имени, ни положения, она цепко ухватила меня за руку и, таща по коридорам дворца в ванную, всё время бубнила что-то на непонятном языке. Моему возмущению, нахлынувшему в тот момент, не было предела. Какая-то женщина в странном головном уборе, состоящем из тряпок, обмотанных вокруг цилиндра из непонятного материала, и с руками, которые никогда не видели ванночки с лепестками роз, так обошлась со мной. Я попыталась объяснить на латинском своё происхождение и недопустимость такого обращения со мной, но она ударила меня. Ударила меня, мама! Меня, наследницу александрийского престола громко шлёпнула по щеке какая-то служанка. И лишь потом я узнала, кто она такая и почему не поняла моих объяснений. Они здесь говорят на арабском, которого я, к сожалению, не знаю, но и учить не собираюсь. Принимать порядки людей, так грубо обращающихся со мной, — недопустимо. Принять их порядки — значит покориться, поощрить такое обращение и увеличить неприязнь ко мне.

Их правила здесь повсюду, они начинают требовать от меня их знания, как только носок моей туфли касается пола в коридоре Дворца. Я выхожу из своих покоев довольно редко и только по необходимости такой как обед, или ужин, или купание.

Если тебе интересно, как здесь готовят, то я скажу — отвратно. Эти люди, как самые настоящие хищные животные, волки, питаются одним мясом, а овощи едят только на закуску и никак не обрабатывают. Они и меня заставляют есть много мяса, постоянно готовят птицу, измываются над бедными животными так, как не придумали ещё не в одном государстве мира. Они едят всё, что есть в организме животных: почки, печень, коптят свиные уши и даже варят мозги. Один вид этого пиршества нагоняет на меня такую тошноту и отвращение, которое вряд ли можно передать в письме.

И так как я вегетарианка, я не ем здесь ничего мясного. Иногда Анжела приносит мне варёные яйца перепёлок, потому что куриные здесь редкость. Куриц выращивают не для того, чтобы они несли яйца, а для того, чтобы поставить на стол на золотом подносе.

Жизнь с каждым днём здесь становится всё невыносимее и невыносимее. В основном, из-за здешних порядков, большинство из которых я не принимаю. Анжела говорит, что во Дворце только и судачат о моём появлении, и каждый мой выход в свет становится сенсацией среди всех девушек в гареме. Они бросают на меня взгляды, полные любопытства и зависти, я всё замечаю, и это единственное, что действительно греет мне душу в такое нелёгкое время.

Прошёл уже месяц, а мне не удалось ещё ни разу исповедоваться и причаститься. Оказывается, в этой стране варваров и невеж совсем нет христианских храмов. Последний из них был уничтожен ещё триста лет назад с приходом в Таготу язычества. Они поклоняются множеству богов, имена которых я даже не хочу писать здесь, дабы не осквернять ни себя, ни тебя.

Вчера утром ко мне пришла Фатьма и с порога заявила, что я должна пойти с ней в какое-то место (она ко мне приходит теперь с переводчиком и приказывает ему не переводить её слова, когда она быстро и громко что-то кудахчет). Я спросила:

— Какое же это место?

— Это Святильня. Там ты сегодня примешь новую веру — язычество, — ответила она мне и, не отрываясь, смотрела на меня, прожигая дыры на моей коже своими ядовитыми чёрными глазами.

— Я не собираюсь принимать вашу веру, можешь сказать это Императору, — ответила я ей.

Фатьма покраснела, грудь стала вздыматься всё чаще и чаще. В одно мгновение она оказалась около меня, плечо её дёрнулось, и она занесла руку над моей головой, чтобы снова отвесить мне унизительную пощёчину. Но она не успела этого сделать. Я ухватила её за запястье и, вставая, оттолкнула от себя. Фатьма не ожидала от меня такого. Всё тело её покачнулось, и она чуть не плюхнулась на красный ковёр, постеленный около моей кровати. К тому моменту в комнату вбежала Анжела. И закрыла меня собой от нового удара, который пришёлся именно на неё. После того, как Фатьма удовлетворила своё желание избивать, она, разъярённая и покрасневшая, сделала жест переводчику, значивший: «Переводи», и громко закричала на меня на арабском. Она делала это так громко, что переводчик едва успевал переводить на латинский.

— Маленькая зазнавшаяся принцесса, которую отправил сюда её драгоценный папаша, не хочет принимать веру людей, которые её здесь приютили, пригрели и дали покои. Не выкинули в общий зал, отправили жить на кухню и потопать в помойном запахе чеснока и протухающих овощей. Неблагодарная тварь!

Прокричав всё это, она тут же вылетела из моих покоев, выкрикивая, вероятно, всякие бранности в мой адрес. Переводчик ушёл за ней. Анжела, испуганная и потерпевшая ни за что, всё ещё стояла с распростёртыми по бокам руками, готовая защищать меня. Я осторожно опустила её руки и заставила развернуться. На её левой щеке, до того такой нежной и бледной, проступил алый отпечаток ладони Фатьмы. Тоненькие бороздки уже подсыхающих слёз виднелись на её щеках. Но она не заплакала, нет, лишь положила руки на живот и хотела удалиться в свою комнату, но я не позволила ей уйти вот так, не поблагодарив её. Я усадила её на диван и обняла. Почувствовала, как её плечи заметно сотрясаются.

— Анжела, я даже не знаю, что тебе сейчас сказать, — промямлила я. — То, как ты поступила достойно уважения и хорошей награды.

— Что вы, — прошептала она, даже не думая высвободиться из моих объятий. — Вы же моя госпожа. Я обязана защищать вас всеми силами, которые у меня есть. Даже если мы будем лежать на смертном ложе, и хозяйка загробного мира посетит нас, раздумывая, кого же из нас забрать к себе навсегда, я без сомнений предложу ей себя.

Мы сидели так ещё несколько минут.

Я не хочу принимать их религию, мама, не хочу изменять Христу, которому мне не дают служить и молиться. Хочу сбежать отсюда, чтобы больше никогда не видеть этого страшного и злого лица Фатьмы, никогда не встретиться с этими безмозглыми и любопытными наложницами, никогда не отдать своё тело мужчине, которого я даже ни разу не видела.

Анжела рассказала мне о том, что у Императора помимо наложниц есть ещё и фаворитки. Пока их две. Одна из них находиться во Дворце, а другая — нет. Сейчас она находится на лечении на Солёных озёрах вместе с сыном. Анжела сказала, что отсутствие её здесь материально, не значит её отсутствия духовного. Во Дворце у Джадиры есть много шпионов, которые постоянно и, возможно, даже сейчас строят козни против каждой из наложниц.

А ещё есть Ирада. Странная и ужасно визгливая девушка, которая постоянно придумывает себе соперников и бежит мстить им, даже забыв надеть верхнее платье противного лимонного цвета. Она очень много ест и часто без разбора. Проглатывает куски пищи так, как будто она вовсе не женщина, а бегемот. К моему удивлению, она не толстеет. Я даже завидую таким людям, как она.

Я не воспринимаю её всерьёз, хоть она и старше меня на два года. Ей двадцать. С коварством Ирады, которое, по рассказам наложниц, не знает предела, я ещё не столкнулась лицом к лицу, потому что, как я уже говорила, редко выхожу из покоев.

Одиночество, которое накрыло меня здесь с головой, душит меня. Давит на сердце, лёгкие, на весь организм. Прижимает к кровати не хуже гидравлического пресса, о котором в Таготе даже и не слышали. Одиночество заставляет меня постоянно погружаться в свои мысли, представлять перед собой лица моих дорогих сестёр. Больше всего я боюсь забыть их лица, боюсь, что однажды их правильные черты, розовые щёки и пронзительные зелёные глаза больше не предстанут в моём воображении, навсегда покинут меня.

К беременности Анжелы здесь отнеслись нормально, и это уже меня радует. Все они считают, что дети — это счастье в любом случае и неважно при каких условиях они были зачаты. Этим они сильно отличаются от александрийцев, которые слишком щепетильно относятся к вопросу рождения детей в силу религиозности. Здесь Анжела впервые с того момента как забеременела, почувствовала себя свободно. Здесь она может спокойно выходить из Дворца, прогуливаться по городу и не бояться насмешек и позорных окриков.

Я думаю, мама, что на сегодня у меня закончились новости. Как только прочитаешь это письмо, отправь мне что-нибудь в ответ. Даже несколько строчек, написанных твоей рукой, будут самым ценным, что я могу получить здесь.

(1) Названия народов, проживающих в соседних с Александрией государствах.

Письмо второе. Во имя гордости страдаем

Здравствуй, мама, я снова пишу тебе через месяц. Мне кажется, что именно за такой промежуток времени у меня накапливается достаточно новостей для полноценного письма.

Сегодня в Таготе прекрасный день. На небе сейчас не видно ни облачка, хотя ещё несколько часов назад шёл сильный дождь, из-за которого затопило несколько складов с едой и открытую площадку внутри Святильни. Мои окна выходят прямо на неё. Кажется, они нарочно дали мне эти покои, чтобы я каждый день смотрела на храм этих безобразных иноверцев. Окно у меня приоткрыто. С улицы тянет прохладный сырой воздух. Стол, за которым я пишу, находится прямо перед окном, как и в моём кабинете в Александрии.

Я получила от тебя письмо ещё неделю назад и была несказанно рада тому, что у вас всё хорошо, и Марина выходит замуж. Ты совсем ничего не написала мне об её избраннике, что я прошу сделать тебя в следующем письме. Мне хотелось бы узнать всё о том человеке, с которым собирается провести свою жизнь моя младшая сестра.

Ещё я заметила, что твой почерк несколько изменился, и, прости, если это будет обидным для тебя, я нашла в письме несколько орфографических ошибок. Я сразу подумала, что это писала не ты, а какая-нибудь новая служанка, из-за того, что у тебя снова защемило нерв, и ты не можешь писать. Обязательно расскажи мне о состоянии своего здоровья в следующем письме.

Два дня назад во Дворец приехала Джадира, поистине великолепная женщина. С её грациозностью кошки и взглядом львицы вряд ли сможет соперничать какая-нибудь из той сотни девушек, живущих во Дворце. Когда Джадира приехала, всех наложниц выстроили вдоль коридора, по которому ей суждено было пройти к своим покоям. Как мне объяснили, сделали это не для того, чтобы почтить её, а почтить её сына Амана, единственного наследника Таготы.

Курчавый малыш (трёх или четырёх лет, по моему мнению) в длинном халате, расшитом золотыми нитками и с игрушечным мечом, подвешенном на пояске на его талии, вбежал во Дворец, не дожидаясь матери, и бросился на руки к одной из наложниц. Девушка тут же покраснела, но на руки его взяла. Что произошло дальше, повергло меня в лёгкий шок, и образ доброго и невинного мальчика тут же растаял в моей голове.

Аман, с достоинством сидя на руках у девушки, выпрямил спину и, оторвав одну руку от рукоятки меча, поднёс её к губам девушки.

— Целуй! — чётко приказал он ей. Это было сказано с такой решительностью и уверенностью, что стало понятно, что такое проделывалось с его стороны уже ни раз, и отказов никогда не было.

К тому моменту в начале коридора появилась Джадира. Поначалу говорившая с Фатьмой, она замолчала и гордо посмотрела на сына. В её глазах не виделось ни капли стыда за проделки её ребёнка. Вероятно, так было принято.

Джадира чуть задрала голову назад и теперь посмотрела на наложницу. Бедная девушка раскраснелась как созревший помидор и рассеянно чмокнула Амана в его маленькую ручонку.

— Молодец! — похвалил её Аман и погладил по носу. — А теперь отпусти меня.

Руки у девушки тряслись. Она опустила Амана. Мальчик посмотрел на неё сверху вниз и выхватил меч из ножен. Острый край стального оружия блеснул в солнечном свете. Он был не игрушечным.

Ах, мама, сколько же эмоций я тогда испытала. Это была и злость, и тревога за беззащитную девушку. Это было ужасно. Ужасней было только молчание Джадиры, и её гордый взгляд.

— А теперь поцелуй подол моего халата. Я приказываю тебе.

Остриё меча обратилось прямо к лицу наложницы.

Девушка присела и поднесла к губам полу его халата. Из глаз брызнули слёзы. Подобного унижения я ещё не видела. Она прислонила полу к губам и тут встала.

— Молодец, — снова похвалил её Аман. — Когда я вырасту и у меня будет свой гарем, я попрошу отца, чтобы он подарил тебя мне.

Раздался громкий и грубый смех Джадиры.

Она приложила руку к груди и, чуть нагнувшись, хохотала, как над представлением шутов. Последовав её примеру, засмеялись и её служанки, стоявшие позади. Их смех звучал настолько неестественно, что даже противно. Наигранность, как и лицемерие здесь повсюду. Я убеждаюсь в этом с каждым днём.

В конце коридора открылись двери. Двое воинов в красных одеждах и с длинными саблями на поясе нога в ногу вошли в коридор. Строгость на их лицах была непоколебима, и, признаюсь, от такого серьёзного и даже жестокого вида у меня пошли мурашки по телу. Джадира перестала смеяться, а вместе с ней и вся её свита. Фатьма быстренько подбежала к девушкам и подала им знак. Все склонили головы, а руки сложили крестом на груди. Тогда я ещё не знала, что выход этих воинов означал приближение Императора. Я тоже склонила голову и исподлобья смотрела на Джадиру, вышедшую на самую середину комнаты. Она поистине была великолепна в лиловом шёлковом халате с запахом и большим, тяжёлым ожерельем из рубинов на шее. Чёрные кудрявые волосы лежали на плечах пышной копной, а на голове громоздилось причудливое сооружение в виде тюрбана, на котором помещалась фиолетовая шляпка с опущенными вниз краями.

Все ждали появления Императора с огромным трепетом и благоговением. Оно чувствовалось здесь повсюду. Казалось, оно исходило из людей с самим выдыхаемым воздухом.

Спустя несколько секунд в коридоре показался Император. Его внушительная фигура высокого роста показалась мне огромной. Строгость на его смуглом, исполосованном шрамами в области щёк и лба лице была ещё большей, чем у воинов, которые оповестили всех о его приходе. Он неплох собой, мама, и, признаюсь, даже понравился бы мне, если бы не был настолько суров во взгляде. Его мужественное широкоплечее тело было заковано в доспехи. Он уехал в тот день в поход и пока не вернулся.

Джадира встретила его очень достойно. Поцеловала подол рубашки выглядывающей из-под железных доспехов. Он обнял её и ещё что-то сказал по-арабски. Естественно, я ничего не поняла. С сыном он обошёлся не так ласково, как с Джадирой. Он взъерошил ему волосы на голове и только. Больше к нему не прикасался. Даже не взял на руки. И это снова доказывает, что таготинцы слишком чёрствые и грубые. Варварский народ.

После нашего собрания я сразу же поспешила к себе в покои. Мне в тот день что-то нездоровилось, как и сегодня… У меня здесь постоянно болит голова, а ещё я сильно похудела. Как это произошло, я даже не почувствовала, скорее всего, если бы не Анжела, то и не увидела бы.

Здесь я редко смотрюсь в зеркала. Когда же делаю это, то сразу вспоминаю себя в Александрии, представляю, как сейчас зайдёт Марина и будет просить у меня какое-нибудь платье или лёгкий платок. Представляю, как возьму свой любимый деревянный гребешок, который я забыла дома, и расчешу волосы, а потом лягу спать. Я думаю, что это происходит, потому что дома я много свободного времени проводила перед зеркалом. Ты помнишь, что я очень любила наслаждаться своим внешним видом, отчего отец постоянно называл меня хвалёной и даже сердился, когда заставал меня у зеркала.

Теперь я не люблю свой внешний вид. Он кажется мне безобразным. Мои платья совсем не радуют меня, а украшения я практически не надеваю, дабы не смущать своим богатством наложниц, которые при виде всякой побрякушки готовы сорвать её с тебя в два счёта.

Прости за то, что отвлеклась от моего рассказа. Кстати, у нас снова пошёл дождь.

Когда я с Анжелой проходила по одному из коридоров Дворца, одни из многочисленных дверей, располагающихся на всём протяжении коридора, с грохотом отворились. Я вскрикнула от неожиданности и отскочила в противоположную сторону. Из комнаты выбежали три девушки, причём одна из них явно была богаче тех двоих, потому что носила на шее дорогое платиновое ожерелье, а на руке браслет из того же материала. Её разъярённый вид нельзя было сравнить даже с видом взбесившейся кошки, когда у неё отобрали новорожденных котят. Она металась по коридору и взмахивала руками. Кричала на что-то на арабском и несколько раз замахнулась на девушек, стоявших с виноватым видом по обе стороны от двери.

Я виню себя за то, что тогда не бросилась бежать от этой разъярённой пантеры по имени Ирада. Она резко повернулась ко мне и, скрестив руки на груди, подошла. Испытующий взгляд скользнул вниз по моему платью. Анжела напряглась и интуитивно прижала руку к животу. В её взгляде, украдкой брошенном на меня, явно читалось: «Уходите. Здесь опасно. Эта сумасшедшая может вытворить что угодно».

Я поняла её послание и, не дожидаясь никаких действий со стороны Ирады, продолжающей буравить меня взглядом, взяла Анжелу за руку и сделала несколько шагов, прежде чем поняла, что Анжела оказалась зажата между мной и Ирадой. Эта идиотка схватила её вторую руку и сжала так сильно, что кончики пальцев у Анжелы посинели.

— Отпустите её! — воскликнула я.

— Она не понимает вас, — тихо проговорила одна из её служанок.

Анжела прикрикнула на девушку, и та снова опустила голову.

— Отпустите её немедленно! — вскричала я, надеясь, что мой крик поможет её недалёкому уму хотя бы приблизительно расшифровать мою просьбу. Ах, мама, если бы я знала, какой это было ошибкой.

Ирада дёрнула Анжелу на себя. Я не удержала её руки. Она выскользнула так, как будто её предварительно смазали растительным маслом.

Ирада набросилась на Анжелу и, выкрикивая что-о на арабском, успела отвесить ей две пощёчины, пока я опомнилась и бросилась их разнимать. Моя бедная Анжела заливалась слезами и просила её остановиться. Ирада оттолкнула и меня. Анжела свалилась на пол и если бы не Фатьма, появившаяся тогда с тростью в руках и не прикрикнувшая на Ираду, Анжеле пришлось бы гораздо тяжелее. Услышав голос Фатьмы и её саму, взбешённую до предела, Ирада бросилась бежать. Девушки поспешили за ней. Они скоро скрылись в одном из поворотов коридора.

Благо для Анжелы всё обошлось довольно хорошо. Щёки, конечно, горели некоторое время, но в целом она не пострадала. Теперь, как и я перестала выходить из покоев без надобности. Мало говорит и постоянно держится за живот. Я переживаю за её ребёнка, от таких нервных потрясений может произойти что угодно. Я даже думать об этом боюсь.

Но, слава Богу, всё обошлось. Теперь я не могу упоминать имя Христа вслух, потому что даже стены в этом Дворце имеют уши под названием служанки-шпионки. По-моему, они и занимаются здесь только тем, что ходят под дверями моих покоев и ловят каждое слово, которое я скажу. Благодаря им, Фатьма наверняка уже знает всё, что я о ней думаю, ведь в выражениях я не стесняюсь, находясь здесь одна.

Я заметила за собой

недавно странную вещь, которой в Александрии со мной никогда не происходило. Я начала разговаривать сама с собой. Порой я настолько погружаюсь в свои

размышления, что не замечаю, как Анжела входит в комнату. Когда уж она начинает мне что-нибудь рассказывать, то я тогда только отвлекаюсь. Рассказывает она многое.

Пожалуй, последнее о чём я хотела бы тебе рассказать, так это о моих отношениях с Императором. Его зовут Захид. Он сказал мне, что его имя означает «благочестивый». Я знаю это, потому что была в его покоях ещё неделю назад. Тогда был вечер, и ко мне пришла Фатьма. Она приказала мне идти за ней так властно и твёрдо, стоя, опершись на трость, что моё сердце сжалось до размеров жемчужины, и дыхание затрепетало, словно пожелтевший листок, готовый уже отвалиться под напором осеннего ветра. Плохое предчувствие завладело мной, и я было бросилась в комнату Анжелы, для того, чтобы запереться там, но была ловко поймана Фатьмой за подол платья и отброшена на ковёр. Чёрные каменные глаза Фатьмы, как обычно, пристально смотрели на меня.

— Долго ты будешь бегать от нас? — Перевёл переводчик.

— Я не собираюсь идти с вами никуда.

— Ты идёшь туда не для меня, а для Императора. Тебе сегодня отведено Золотое время. Сам Император тебя выбрал.

Она отвернулась и, опершись на трость, что-то зашептала. Я в недоумении смотрела на Фатьму. Чёрный камень поблёскивал в свете факелов на её чалме. Я приподнялась и встала перед Фатьмой. Она не смотрела на меня. Повернулась к выходу боком и указала мне ручкой трости на дверь. Язык жестов должен быть понятен всем. И я покорилась, мама, покорилась этим варварам, этим негодяям, притесняющим женщин. Покорилась этим извергам, которые не считают женщин за людей и обращаются с ними не лучше собственной расчёски.

Я ступила за порог комнаты и всю следующую ночь пробыла с Императором. Ночь, о которой мне до сих пор противно вспоминать. Не потому, что он сделал мне больно, не потому, что обошёлся грубо или вышвырнул из комнаты посреди ночи, как нередко случалось по рассказам девушек во Дворце. А потому, что после этого я возненавидела себя.

Возненавидела за то, что слаба. За то, что не нашла в себе сил противостоять этой мощной и необузданной жестокости и давлению.

Я прошу тебя, чтобы ты не показывала это письмо никому из нашей семьи. В нём содержится слишком много информации, которую не стоит выносить за пределы беседы двух людей — меня и тебя.

Напоследок я прошу тебя прислать мне каких-нибудь книг из Александрии. Например, пособия по астрономии или медицине.

Письмо третье. Жизнь и смерть - две неразлучные подруги

Здравствуй, мама.

Сегодня я снова пишу тебе ровно через месяц и это первый раз, когда письмо моё не будет содержать страданий, обид или унижений. Сегодня я не расскажу тебе об избиениях или несправедливом и жестоком отношении ко мне или Анжеле. Сегодня я не буду жаловаться тебе на судьбу, которая, наконец-то, решила изменить своим убеждениям и из злой колдуньи превратилась в добрую.

Сегодня я намерена рассказать тебе несколько радостных новостей.

Первая новость — это моя беременность. Я узнала об этом ещё две недели назад. Мой цикл сбился, и из-за этого я плохо себя чувствовала. Меня ужасно тошнило, и мне пришлось несколько дней провести в комнате. Я помню, что когда пришла с прогулки (моей первой прогулки, на которую меня вытащила Анжела), мне стало не по себе. Я размотала платок и сняла летние перчатки, несколько раз обвела взглядом комнату и всё, что в ней было: стол, стулья, диван, мой новый бельевой шкаф и даже несколько картин, изображающих каких-то странных существ, — поплыли передо мной. Я почувствовала, как пол движется под моими ногами, а зажжённые свечки в металлических держателях закружились перед моей головой в неистовом вихре. Я потеряла сознание, но ненадолго.

Когда я очнулась, то увидела перед собой испуганное и побледневшее лицо Анжелы. Она смотрела на меня сверху вниз и в силу того, что к тому времени она обзавелась уже приличным животом, не могла нагнуться, чтобы помочь мне. Сначала она держала руки на животе, а потом протянула одну из них мне и попыталась нагнуться. У неё ничего не получилось.

Я не могла тогда встать. Всё тело моё сделалось, будто пуховое и каждое движение давалось мне с трудом. Я лежала так несколько секунд, не поднимая головы вверх, потому что от этого движения водоворот вещей начинался вновь, и меня тошнило. Потом вырвало.

Согнутая и беспомощная, я лежала на полу, и противного цвета пятно растекалось передо мной на ковре. Анжела вскрикнула и выскочила из комнаты. Только шлейф её длинного лёгкого платья мелькнул в коридоре.

Через несколько минут в моих покоях появилась целая куча народа. Пришёл врач, щуплый приземистый мужчина средних лет, Фатьма с несколькими служанками и две наложницы, которые и помогли мне встать. Они аккуратно уложили меня на диван и постоянно перешёптывались, улыбаясь. Поначалу их поведение мне не понравилось. Я подумала, что они смеются надо мной и стыдливо смотрела на пятно, чётко проявившееся на ковре. Врач попросил ширму. Двое слуг занесли ширму. Он осмотрел меня. Признаться, этот осмотр показался мне унизительным, и я даже не буду говорить почему. Но ты же знаешь, что я забочусь о своём здоровье и врачей обычно слушаюсь беспрекословно.

Ширму убрали. Врач немного помедлили и сделал такой вид, от которого у меня побежали мурашки по телу. Я в одну секунду прокляла всех в этом Дворце, а особенно Фатьму и Императора.

— Вы говорите по-латински? — спросил у меня врач.

— Да, я говорю. Скорее скажите мне, что происходит. Я что смертельно больна?

Несколько служанок захихикали и, прикрыв лица платками что-то зашептали на арабском. Впервые улыбнулась Фатьма.

— Нет, вы абсолютно здоровы. Теперь вы носите под сердцем прекрасное чадо. У вас будет ребёнок.

Я не поверила своим ушам. Такое заявление показалось мне очередной шуткой или насмешкой. Я резко села на диване, отчего голова у меня закружилась ещё больше. Фатьма кивнула головой, указывая на подушку. Я снова прилегла и застонала. Эти мерзкие люди только и ищут повода, чтобы поиздеваться надо мной. Они настолько изобретательны, что даже врача подговорили в случае чего наговорить мне всякой ерунды про беременность, и я твёрдо решила выведать у врача истинное положение дел.

— Выйдите все! — воскликнула я и указа рукой на дверь. Наложницы даже не пошевелились. Анжела стояла около моего дивана и что-то сказала им на арабском. Вот ведь предательница. Решила учить язык и мне ничего не сказала.

Фатьма снова взглянула на меня своими выпученными и ядовито серыми глазами и первая вышла из комнаты. За ней вяло последовали и её служанки. Наложницы выходили в самом конце. Анжела прикрикнула на них. Вероятно, сказала, чтобы они поторапливались, и сама ушла настолько быстро, насколько это может сделать девушка, у которой живот превысил по размерам хороший зрелый арбуз.

— Вы думаете, что я солгал вам? Тогда подумайте, зачем мне это нужно? — обратился ко мне врач (на латинском он говорил неплохо). — Я врач, а не шут.

Последние его слова были сказаны настолько убедительно, что у меня не оставалось сомнений в том, что все мои прошлые предположения —бред.

— Почему вы такая худая? Вы, видимо, ничего не едите? Или больны?

— Я не могу здесь ничего есть, — ответила я ему. — Я вегетарианка

— Кто, простите?

Этот вопрос поставил меня в тупик, и я даже не нашла слов, чтобы объяснить ему, что это значит. Он ещё раз переспросил.

— Понимаете, это… Это человек, который не ест мясо.

— Вы знаете, что мясо очень полезно, особенно для беременных женщин?

— Я не буду есть мясо.

— Не будете, значит? Тогда можете попрощаться с вашим ребёнком. По крайней мере, с его здоровьем.

Такое высказывание мне совсем не понравилось, и я отвернулась, не желая больше продолжать разговор. Эти люди не будут указывать мне, что есть. Если мясо для них — это самое сладкое лакомство, которое они пробовали, а овощи — дрянь и еда для терранов (1), то мне не о чем с ними разговаривать. Убийство животных для наслаждения и удовлетворения своих потребностей — варварское дело. Хотя о чём я говорю, если они разрешают трёхлетнему мальчику носить у себя на поясе настоящий кинжал и в случае чего зарубить кого-нибудь.

— Я не собираюсь вас уговаривать.

Он вышел. Вскоре появилась Анжела. Она вся светилась изнутри и постепенно свет, исходящий от неё, как от нового Солнца достиг и меня. Множество приятных мыслей, связанных с материнством, проскользнуло в моей голове. Я сразу же представила себе своего ребёнка, представила, как он сделает первые шаги, представила, как вырастет, и если это будет сын, то обязательно будет защищать меня ото всех врагов, которые будут попадаться на моём пути, а если это будет дочь, то она станет самой прекрасной красавицей, которую только видел свет. Я сразу же вспомнила себя в Александрии, но ни капли тоски тогда не появилось в моей душе. Я вспомнила, как качала своих сестрёнок в коляске и как сажала себе на колени и вытирала слёзы, если они вдруг были чем-то недовольны.

Ребёнок мне нужен, мама. Он нужен мне как смысл жизни, о существовании которого я задумываюсь уже несколько месяцев и никак не могу найти ответ на вопрос: «Зачем мне жить?». Теперь же я его нашла, и словно тяжёлый ноша упала с моих плеч, как падает огромный мешок муки с плеч у маленького поварёнка, когда он наконец-то приносит его на кухню.

Это счастье, которым я, к сожалению, не могу поделиться с тобой вживую, я передаю тебе на бумаге. И прошу тебя, чтобы ты рассказала обо всём моим сёстрам. Я думаю, они порадуются за меня. Если хочешь, можешь сказать и отцу.

Второй радостной новостью на сегодня будет рождение ребёнка у Анжелы неделю назад. Маленькое кучерявое чудо с выразительными зелёными глазами сейчас лежит рядом со мной в напольной колыбели и мирно посапывает. Честно говоря, я думала, что ребёнок будет похож на Анжелу, но это не так. Он просто копия своего отца. Такие же рыжие кудрявые волосы и выразительные глаза, как у нашего Министра науки. Если и был когда-нибудь на Земле подлый человек, так это он. Можешь передать ему это, если подвернётся случай.

А вот дальше я хотела бы написать о событии, которое скорее позитивно, чем негативно отразилось на моём пребывании во Дворце. Три дня назад убили Фатьму. Когда её служанки вошли в комнату после очередных ночных прогулок с возлюбленными (за которые, кстати, можно здесь получить отличную порку), то увидели её окровавленное тело, бесчувственно растянувшееся на кровати. Она была убита прямым ударом в сердце, сделанным настолько искусно, что любой наёмный убийца мог бы позавидовать. Разрез пришёлся ровно между третьим и четвёртым ребром.

Убийцу так и не нашли, а сообщать Императору об этом не посчитали нужным, и тут же этот пост заняла приближённая Фатимы, Хайрат.

На похороны Фатьмы я не пошла, хотя Хайрат очень долго настаивала на этом, потом не выдержала и ушла. Я наблюдала эту процессию из окна.

Открытый гроб пронесли перед Дворцом, а потом занесли в Святильню, где над умершими они проводят свои языческие обряды. Здесь я узнала, что людей у них не хоронят, а сжигают, предварительно обмазав смесью масла и керосина. Странный обряд.

После похорон ко мне пришла нежданная гостья, появления которой я испугалась. Ко мне пришла Джадира. Она показалась мне достаточно остроумной женщиной, но впечатление, произведённое на меня в день их приезда, никак не сопоставимо с её добротой и заботливостью, проявленными ко мне.

Она очень красива и грациозна, как я тебе уже говорила. У неё хорошая нежная кожа, тёмные волосы и тихий голос с нотками грубости. Но грубости приятной. Грубости, придающей женственности. Она живёт здесь уже пять лет и тоже была подарена Императору одним из его наместников. После переезда во Дворец перестала общаться со своими родственниками и даже письма написать им не хочет.

Я не понимаю такого её поведения. Ведь помимо отца у неё есть ещё три сестры и брат.

Джадира знает латинский и рассказывала мне о культуре Таготы и оказалось, что апуды (1) здесь очень ценятся, ведь государству, которое занимается только завоевательными войнами, некогда обращать внимание на науку или искусство. Она рассказала мне о некоторых обычаях, которые повергли меня в негодование.

Одним из таких обычаев является Красная церемония, проводимая для каждой девушки из класса империумов (1) по достижении восемнадцати лет. Это церемония лишения девственности. Изначально роль Красного кавалера исполнял отец, но потом такие связи были запрещены законом на территории Таготы,

и роль Красного кавалера отошла людям, не имеющим родственных связей с семьёй Императора.

Она сказала мне, что люди Таготы очень религиозны и переход из одной веры в другую считается страшным грехом и государственным преступлением.

— Во Дворце говорят, что ты не хочешь принимать язычество, считаешь себя истинной христианкой?

— Считаю и даже находясь здесь не перестаю молиться Христу.

— Ты очень зря так ведёшь себя. Ты носишь под сердцем ребёнка Императора, будущего наследника Таготы, страны, в которой любая другая вера неприемлема и незаконна. Ты совершаешь государственное преступление, и когда Император вернётся из похода, узнает, что ты до сих пор разговариваешь на латинском, не хочешь принимать веру и сидишь здесь без дела, он очень разозлится. Он будет зол на тебя и самое главное — на твоего ещё не родившегося ребёнка. Ребёнка, который сейчас питается соками тела матери-христианки, принимает от неё пищу, осквернённую её помышлениями и впитывает в себя дурной пример.

— Но я не хочу принимать язычество. Это против моих правил. У каждого человека должна быть гордость и независимость.

— Независимость женщины в Таготе заканчивается там, где она встречается с мужчиной, а именно на каждом шагу. Я подарю тебе это. Если вздумаешь принять язычество, то надень кулон в Святильню. И да, тебе нужно сообщить о своём решении за два дня до желаемого дня проведения обряда, чтобы святители начали приносить жертвы за твою душу.

— Я не хочу слушать этого и кулон не приму.

Джадира тогда спрятала кулон обратно в коробочку и поставила её на диван между нами.

— Когда я не верила в богов, — рассказывала мне она. — Когда я отрицала существование всего сверхъестественного. Не молилась, как все и была такой же гордой выскочкой, как ты, когда попала во Дворец. Мой бунт продолжался недолго. До того момента, как я забеременела и задумалась о будущем для своего ребёнка, который стал самым ценным в моей жизни. Моя главная цель — защитить его всеми силами. Не дать этим кровожадным животным, окружающим нас, разорвать его на кусочки и расшатать его психику и ум. Вот тогда я приняла язычество. Когда родился Аман, я стала заниматься с ним всё время, даже прекратила изучение травологии и других языков.

Тогда я рассказала ей, что изучаю астрономию и показала звёздные карты. Джадира очень ими заинтересована.

Я сказала, что могу подарить ей несколько карт. Поэтому прошу тебя прислать мне их ещё со следующим письмом.

Я думаю, что сейчас мне пора закончить его, так как малыш проснулся, и Анжеле нужно его кормить.

(1) Терраны(люди, работающие на земле), апуды(люди ума), империумы(люди власти) - одни из четырёх социальных классов в Таготе, Александрии и других государствах. Помимо них существуют ещё потенцы(люди силы).

Письмо четвёртое. Переступая чрез себя — страдаем, переступая через гордость — обретаем счастье

Здравствуй, мама.

Сегодняшнее письмо я пишу тебе ровно через три месяца. И хочу сказать, что за это время с моим сознанием и моими убеждениями произошло множество изменений. Изменений, за которые мне стыдно до сих пор, и даже сейчас, когда я пишу тебе это письмо, то проклинаю себя и слабую волю, доставшуюся мне неизвестно от кого. Я ненавижу себя, и только моё положение и ребёнок, живущий во мне, заставляют меня не поддаваться панике и постоянной апатии.

Я приняла язычество ещё две недели назад. Я приняла веру этих варваров и лицемеров, невежд и людей, ненавидящих меня. Это ужасное решение я приняла однажды ночью, когда плохое самочувствие не давало мне заснуть. Рост живота и сила, с которой на меня накатывает тошнота, растут прямо пропорционально друг другу. Каждый съеденный кусочек отторгается моим организмом. Всё горло уже болит от постоянной рвоты, и сердце щемит от беспокойства за состояние моего малыша. Но, несмотря на это, я несколько поправилась. У меня прибавилось веса на бёдрах, и груди немного припухли.

Тогда я сидела перед Анжелой, которая тоже никак не могла спать из-за постоянного плача её ребёнка, которого мы назвали латинским именем Кальяс (это ужасно не понравилось Хайрат). Множество мыслей проносилось у меня в голове. Я думала о ребёнке, о себе, о Боге. Я думала о будущем, которое, кстати, является мне незавидным для своего ребёнка. Я думала о соперничестве, о мире войны и непринятия, в котором ему придётся жить и бороться за своё существование. Его сила будет ничтожной здесь и даже преступной, если он примет христианство или не примет никакую веру вообще. Как я, женщина христианка, буду жить в одних покоях с моим ребёнком, который не сможет исповедовать мою религию и будет язычником. Я долго думала над этим и вскоре сказала Анжеле, тихо и стыдливо:

— Я хочу принять язычество.

Если бы ты знала какими усилиями мне даётся это признание.

— Вы уверены в этом? — Анжела качала на руках Кальяса.

— Да, я уверена.

Не была я уверена, мама. И даже сейчас, будучи уже язычницей, я не уверена в правильности своего решения. Я совершила страшный грех, мама, и мне даже некому здесь покаяться, некому излить свою душу. Прошлая вера, вера в которой я родилась и выросла, вера, которую я впитала с твоим молоком, никак не отпускает меня. Меня тянет назад это страшное и стыдливое чувство греха. Я совсем запуталась в двух религиях. Иногда я неосторожно могу воскликнуть: «Господи, спаси меня», и сразу же вспоминаю, что это противоречит клятве, которую я давала тогда, стоя на коленях на каменном полу в Святильне. Эти деревянные глаза идолов смотрели на меня свысока, и я, кажется, различала в них упрёк и одновременную властность. Даже идолов они делают со взглядом жестоким и непоколебимым. Ужасная противная музыка, состоящая в основном из ударов в бубен, звучала тогда в Святильне.

Я оглянулась назад и увидела знакомые лица. Хайрат стояла, прикрыв прозрачным платком лицо, и губы её искривлялись в наглой усмешке. Я даже представляю её мысли в тот момент. Она наверное думала: «Любую девушку можно сломать, покорить, вынудить повиноваться, преступить чрез себя и гордость, подавить её волю, если правильно воздействовать на неё или поставить в безвыходное положение».

Левее стояла Джадира. Она смотрела на церемонию своим неизменным гордым взглядом и наверняка думала, что я сделала это именно из-за её убеждений.

Но я это сделала не из-за неё. Я сделала это из-за своего ребёнка. Хотя, всё это уже похоже на оправдания, которых в действительности мне никогда не сыскать.

Самое ужасное то, что после принятия мной язычества во Дворце начались неизмеримой силы притеснения Анжелы и Кальяса. До рождения мальчика девушки из гарема и даже Фатьма хорошо относились к Анжеле. Теперь же они при каждом удобном случае делают ей колкие замечания насчёт религии и имени сына. Заставляют её поменять имя на рабское, пока мальчик не успел к нему привыкнуть. Они говорят ей, что служанка-христианка — это недозволительно для госпожи-язычницы. Я постоянно поддерживаю её и её выбор. Изменение религии и своих убеждений очень сложная и долгая работа над собой. Работа, которую не каждый способен проделать.

Ещё я начала учить арабский язык. Жизнь во Дворце, где каждый разговаривает на арабском, а ты на латинском ужасна и неудобна. Хайрат отказалась приглашать переводчика, и теперь мы с ней не разговариваем. До тех пор пока я сносно не начну говорить на арабском. Этот язык ужасно грубый и непонятный. Некоторые звуки у меня и вообще не получается произнести. Учителя занимаются со мной по несколько часов в день, и ещё час со мной разговаривает Анжела. Она уже неплохо говорит на нём.

О моём положении уже сообщили Императору. Он прислал мне личное письмо, в котором написал очень много приятных слов, пожелал мне здоровья и наказывал всем беречь меня как зеницу ока. Вместе с письмом Император прислал мне подарки. Большой сундук золотых украшений. Я ещё ни разу не надевала их. Боюсь, что если в гареме узнают о таких дарах Императора мне, то возненавидят меня ещё больше, а вместе с тем Анжелу и Кальяса. Красивые ожерелья и подвески, серьги, золотые браслеты с драгоценными камнями и даже головной убор наподобие кокошника, расшитый шёлковыми нитями — всё это он прислал мне.

По правде говоря, меня не радуют эти украшения. Большой грех, который я совершила, не даёт мне покоя. Единственным успокоением для меня является ребёнок. Иногда, когда я нахожусь в покоях одна, я кладу руки себе на живот (так часто делала Анжела во время беременности) и разговариваю со своим ребёнком. Я представляю себе, как он будет выглядеть, когда родится. Представляю, как он взойдёт на престол Таготы и сделается самым образованным и великим Императором, которого только видели в этом государстве. Когда он родится, мама, я, может быть, попрошу Императора о том, чтобы посетить Александрию. Пусть они приставят к нам хоть тысячу слуг и шпионов, но я всё равно приеду к вам, чтобы показать внука или внучку.

В последнем письме ты написала, что рассказала всё отцу, но ничего не написала о том, как он отреагировал на эти новости. Я несколько раз перечитывала его и нигде не нашла ни слова об этом. Обязательно напиши мне его слова, которые он сказал. Не говори никому, что я приняла язычество и начала учить арабский. Я не хочу выглядеть в глазах александрийцев предательницей или слабовольной женщиной.

Ещё я хотела бы тебе рассказать про моего любимого попугайчика. Так вот его больше нет. Три дня назад я и Анжела с Кальясом возвращались с прогулки по саду. Тогда был отличный погожий и тёплый денёк. Несмотря на приближающуюся осень, в воздухе не чувствовалось сырости, и природа не приняла ещё вид увядающий, покорённый осенью. Практически весь Дворец высыпал на площадку для прогулок, все разбрелись кто куда. Некоторые ушли в сад, некоторые к фонтанам посидеть на скамейки. И только Ирады не было на прогулке. Я спросила у кого-то, почему её нет. И мне ответили, что ей нездоровится. Она подхватила простуду из-за того, что окно у неё всю ночь было открыто.

Когда мы вернулись с прогулки и зашли в свои комнаты, то принялись раздеваться. Анжела отнесла Кальяса в свою комнату и через секунду выскочила оттуда. На её лице изобразилась гримаса ужаса и отвращения.

— Что случилось?

— Ваш попугай, госпожа Беллона, он там… Мёртв.

Поначалу я не поверила её словам. Всё это мне показалось розыгрышем, и я решила удостовериться в этом сама. Он действительно был мёртв, валялся в клетке со свёрнутой шеей. Мои подозрения сразу же пали на Ираду. Однажды девушки во Дворце рассказывали Анжеле, что у Ирады был красивый рыжий кот. Он прожил у неё совсем недолго и пропал внезапно после её ссоры с Императором. Все думают, что она убила его в порыве гнева. В тот же день я всё рассказала Джадире, и она была очень удивлена тому, что кто-то решился убить моего попугая.

— Очень странный метод уничтожения соперников. Даже не уничтожения. Запугивания, я бы сказала. Тебе кто-то строит козни, и мёртвый попугай может быть маленьким намёком на будущую большую проблему, — сказала она.

Я до сих пор не могу поверить, что кому-то понадобилось запугивать меня таким варварским способом.

Последнее, о чём я хотела тебе рассказать, тоже связано с животными. Я начала есть мясо. Однажды я проснулась и ощутила очень сильный привкус жареного мяса во руту, хотя не ела его столько, сколько себя помню. Мне была противна мысль о том, что животных убивают для того, чтобы набить себе желудок. Но состояние, в котором я сейчас нахожусь достаточно плачевно. Я очень сильно похудела, и врач снова приходил ко мне. Он сказал, что неполноценное питание, обделённое белком, может негативно сказаться на моём ребёнке. Малыш может родиться с отклонениями, неизлечимыми отклонениями. И я послушала его и в тот же день за обедом съела несколько куриных ножек. Спустя некоторое время почувствовала небольшую тяжесть в желудке. Вероятно, потому что я долго не ела мясо. Но этот случай был единичным, и теперь я намного лучше себя чувствую.

Да, я лучше себя чувствую физически, но только не духовно. Моя душа разрывается от боли и непонимания самой себя. Я постоянно корю себя за то, что недостаточно сильна духом.

Прости меня, мама, что рассказала тебе всё с такими подробностями. Поверь, я не хотела тебя ни капельки расстроить. Только поделиться своими переживаниями. В Александрии мы часто разговаривали с тобой по душам и, вспоминая это, на душе становится теплее и радостнее.

Письмо пятое. Слеза предательства разъедает сердце, слеза потери — разъедает душу

И снова здравствуй, мама. Сегодняшнее письмо я переписываю уже третий раз, так как слёзы непрерывными ручьями льются из моих глаз. Каждый раз, когда я дохожу до написания ужасной новости, я заливаюсь ими. Они капают на бумагу, создают разводы, и чернила смазываются, заставляя слова превратиться в тёмные орнаменты.

Неделю назад в моей жизни случилось ужасное горе.

Горе, которое вот уже целую неделю не даёт мне покоя. Я думаю об этом день и ночь и, кажется, незаметно схожу с ума. Мои мысли заняты только случившимся. Я

беспричинно кричу на Анжелу. А однажды… В то время, когда у Кальяса были сильные колики, у меня появилось ужасное желание ударить его. Заставить

замолчать хотя бы на несколько секунд. Я возненавидела его тогда, мама. Я сдержала себя, но неизвестно — сдержу ли в следующий раз. И вот снова слёзы

падают на бумагу. Она становится сырой, и я пишу чернилами по ещё не подсохшей поверхности.

Я потеряла ребёнка.

Я потеряла свою маленькую надежду и смысл жизни. Я даже боюсь вспоминать о тех страшных минутах, которые решили всё — жить ли моему ребёнку или нет. Я совершила недавно страшный грех и теперь наказана за это. Я предала свои интересы и потерпела за это. Говорят, что тот кусок мяса, который я съела был отравлен.

Горю, охватившему меня нет предела. Я бесконечно рыдаю, а если и засыпаю, то ясно вижу перед собой во сне прекрасное личико моего не родившегося малыша. Его маленькие тёмные кудряшки и курносый носик.

Это лицо не даёт мне покоя. Закрывая глаза каждый вечер, я молю всех богов, которых только знаю о пощаде, о том, чтобы предстоящая ночь не была так

жестока ко мне, как предыдущая. Мои мысли помешались. И даже сейчас я пишу тебе всё это бессвязно. Я пишу всё, что приходит в голову в эту минуту.

Я снова ничего не ем. Анжела постоянно заставляет меня что-нибудь съесть, но я прогоняю её. Не хочу видеть её. Не хочу видеть никого в этом Дворце, с кем-либо разговаривать.

В прошлом письме ты писала об отце, о его болезни и безнадёжном состоянии. Я не хочу ничего отвечать на этот счёт. Скажу только, что всё плохое возвращается к нам. Сделав подлость одному человеку, предав его, мы страдаем сами и, возможно, даже сильнее. Предательство для меня является самым страшным преступлением человека. Невозможно простить его, невозможно забыть. Но не только предатели страшны и глупы, потому что совершают предательство, страшны и те, кто безмолвно наблюдает за этим, не предотвращает порождение зла и ужаса на этой земле.

Своё лицо я видела в зеркале в последний раз несколько дней назад. Это не моё лицо, мама. Не моя кожа, до того светлая и без единого пятнышка или морщинки. Сейчас же моё прекрасное лицо окончательно обезображено истощением и страданиями, непрекращающимися ни на минуту. Щёки впали, мелкие морщинки покрыли кожу вокруг глаз. Волосы выпадают клоками.

Вчера я расчёсывала их после купания впервые за неделю, потому что они ужасно спутались, и страшная грязная копна повисла на моей голове. Анжела заставила помыть меня голову. Я расчёсывала их гребешком, который мне подарила Джадира (она прислала мне несколько подарков, в числе

которых был и гребешок). Когда я проводила им по волосам, то неприятное чувство

опустошения накрыло мою голову, как будто частички меня остаются на гребешке.

Так и было. Он весь был покрыт моими посветлевшими, рыжими волосами.

Я выронила гребешок и решила взглянуть на себя в зеркало. Клок волос отсутствовал на самом видном месте — надо лбом. Я ужасно испугалась и вскрикнула. Теперь моё и до того безобразное лицо дополнилось ещё и отсутствием волос. На мой крик и плач, который охватил меня после, прибежала Анжела. Она попыталась успокоить меня, но я жестоко её оттолкнула, о чём до сих пор жалею и прошу у неё прощения. Она всё понимает. Говорит, что мне нужно хорошо питаться и пить успокоительные, которые мне выписал врач.

Он приходил ко мне сразу после того, как у меня случился выкидыш. Это произошло внезапно и ужасно быстро. Острая боль прорезала мой живот, я вскрикнула и упала на пол. Словно стальной меч вонзился в меня и разрезал все внутренности, заполняя живот изнутри кровью. Кровь тогда была везде. На моём платье, на руках, ногах и ковре, на который я упала. Я лежала недолго. Но поверь мне, за это короткое время я успела почувствовать такую сильную боль, какую ещё никогда не чувствовала в своей жизни. Это боль была не только физической, она разрывала меня изнутри, проникала в душу, разбивая её как стеклянную вазу на кусочки. Стеклянные осколки, вонзившиеся в меня, остались в моём теле и до сих пор. До сих пор причиняют мне невыносимую боль.

До сих пор не дают мне покоя.

Анжела прибежала вместе с доктором и Хайрат. Они были очень напуганы моим положением и мертвенно-бледным телом, растянувшимся в луже крови. Позже Анжела рассказала мне, что Хайрат, увидев меня, чуть не упала в обморок. Я этого не помню. Вообще я мало что помню хорошо. В основном всё во сне, всё в забытьи, всё в тумане. Последнее, что я видела пред тем, как провалиться в тёмную и беспросветную бездну, это лицо доктора. Он присел над моим телом, а дальше… Дальше я ничего не помню.

Анжела говорит, что меня тогда унесли в госпиталь. Я пролежала там несколько дней без сознания. Ни у кого не было даже надежды на моё выздоровление. Они все думали, что я умру.

— Госпожа Беллона, я так боялась, что вы покинете нас. Я молилась за вас, хоть и не имею иконы. Я просила Бога, чтобы он даровал вам здоровье и вытащил из этого ужасного положения.

— Зачем ты просила Бога о моём выздоровлении, ведь я больше не в его власти, — сказала я ей. Но внутренне была рада тому, что хоть у одного человека в этом Дворце была надежда на мою жизнь.

— Что говорят во Дворце о моём положении? Рассказали Императору?

— Да, Императору рассказали. Я не хочу говорить с вами об этом, ведь вы ещё слабы.

— Я хочу знать, что обо мне говорят. Расскажи мне всё.

— Во Дворце не говорят о вас ничего хорошего. — Анжела тяжело вздохнула. Ей было неприятно рассказывать мне всё это. — Они винят вас в выкидыше, и даже Император, узнав об этом, очень рассердился на вас…

Тут она замолчала и окончательно поникла.

— Дальше.

— Они винят вас в том, что вы не смогли уберечь своего ребёнка. Во Дворце так принято. Если у женщины случается выкидыш, то всегда виновата она. Женщина здесь виновата во всём и даже в том, что от неё не зависит. Такая женщина считается осквернённой и больше никогда не допускается к Императору. Максимум на что она может рассчитывать, так это возможность жить в гареме и выполнять роль служанки. Не важно, есть ли у неё дети от Императора.

Даже если их пять или десять. Один выкидыш может перечеркнуть всё.

Мне всё равно, даже если меня выкинут из Дворца.

Даже если заставят пойти по свету с бродягами.

Мне незачем жить, незачем есть, пить, спать, мне незачем существовать на этом свете, в то время как нет моего ребёнка.

Я не знаю, напишу ли тебе ещё. Не знаю, что будет со мной через день или два. Буду ли я жива, или мой прах развеют над столицей, я ничего не знаю.

Прости, если написала здесь что-нибудь лишнее или сильно расстроила тебя своим письмом.

Письмо шестое. Война и яд

Здравствуй, мама. Я снова пишу тебе через месяц. Я хотела написать тебе это письмо раньше, но заботы, свалившиеся на меня и окончательно вогнавшие в исступление и отчаяние, не дали мне этого сделать. Я совсем недавно уложила Кальяса спать. Он сейчас много плачет и совсем не понимает, что происходит. Он лежит в своей кроватке, мирно посапывая. Он забылся сном впервые за сегодняшний день, всё плакал, метался у меня на руках и отказывался брать грудь у кормилицы.

Совсем недавно ему потребовалась кормилица, девушка у которой недавно родился ребёнок. Она прислуживает у Джадиры, и она любезно согласилась отдать её мне. Она кормит Кальяса и своего ребёнка одновременно, потому что у неё много молока.

Читая эти строки, ты, верно, не понимаешь, зачем Кальясу потребовалась кормилица, и почему Анжела не справляется со своими материнскими обязанностями? Она просто не может. Не имеет физической возможности прикоснуться к своему ребёнку, приласкать его, накормить таким ценным материнским молоком.

Она была заключена под стражу ещё неделю назад и теперь вынуждена жить в темнице и изнывать от горя и беспомощности, от тоски по своему ребёнку. Безумно несправедлив мир. Иногда ужасные вещи творятся на глазах у потенцов, и они словно не замечают их, не обращают на них внимания, а иногда абсолютно невинные люди оказываются в тюрьме из-за ложных доносов и клеветы, в которую люди силы готовы поверить.

Её заключили под стражу вечером, когда Дворец собирался отойти ко сну, когда половину факелов, горящих в коридоре, тушили, когда наложницы совершали последние вечерние процедуры, заплетали косы, сплетничали и мечтали о лучшей жизни перед сном.

Стражники ворвались в наши покои так внезапно и громко, что разбудили Кальса, уже задремавшего к тому времени, испугали меня и Анжелу. Бедная девушка вскрикнула, когда громовой голос раздался за дверями покоев. Трое стражников в красных одеждах ворвались к нам, широко раскрыв двери.

Они без стеснения уставились на моё голое тело, которое я ещё не успела укрыть ночным халатом.

— Что вы себе позволяете? Бесстыжие люди, немедленно выйдите отсюда, — вскрикнула я, но никто не обратил на мои крики внимания.

Анжела выбежала из комнаты, держа на руках рыдающего Кальяса. Я накинула на себя халат. Один из них громко сказал мне что-то на арабском и жестом приказал сесть. Я его не послушала, но он наступал на меня, и рука дрожала на рукоятке меча. Я испугалась тогда. Испугалась ужасно и села на диван. Анжела пристроилась рядом со мной. Вскоре в покоях появилась Хайрат и Джадира, а ещё две служанки Ирады, которые беспрерывно плакали. Они выдавливали из себя крики и что-то постоянно причитали. Плохое предчувствие овладело мной.

— Встань, Анжела. Отдай ребёнка Хайрат, а сама следуй за нами, — властно приказала Джадира.

Анжела было хотела повиноваться её приказу, но я осадила её и вышла на середину комнаты. Моему возмущению не было предела, и я готова была разорвать на кусочки каждого, кто причинит Анжеле или Кальясу боль.

— Что вам нужно от нас? Куда вы забираете её? Пока вы не ответите на мои вопросы, я никуда её не отпущу.

— Вряд ли вы сможете противостоять указу Императора, — произнесла Хайрат и протянула мне свиток, скреплённый красной лентой и Императорской печатью. Я тут же оторвала ленту и отбросила её вместе с сургучом, так плотно застывшем на ней.

К тому времени я уже неплохо разговаривала на арабском и даже немного читала. Но всё, что было написано в свитке, я никак не могла прочесть. После минуты бессмысленного разглядывания свитка я отдала его Хайрат, и она прочитала. Содержание документа повергло меня в ужас (как и Анжелу). Она вскрикнула, и слёзы градом покатились из её глаз. Она что-то причитала, а ребёнок норовил выскочить у неё из рук. Я хотела выхватить его, пока она не уронила его на пол, но меня опередила Джадира. Она тут же оказалась у Анжелы и забрала Кальяса. Лёгкость, с которой Анжела повиновалась Джадире, привела меня в изумление и шок. До того сильная и решительная девушка в одну секунду превратилась в слабую и податливую, словно сырая глина. Стражники ловко подхватили её моментально обессилевшее тело и вывели из покоев, за ней ушла и Хайрат, и Джадира с Кальясом, который продолжал истошно кричать, и наложницы, на лице которых я не увидела к тому моменту ни единой слезинки.

Я осталась в покоях одна. Ступор овладел моим телом, а руки затряслись. Плечи, грудь и все части тела тряслись. Тряслись, когда падала на ковёр, заливаясь слезами, до этого момента такими сухими как песчаные дюны, а теперь такими сырыми, как Великое море (1).

Я не знала, что мне делать, не знала, куда идти. Не знала, как исправить ситуацию.

Но при всём этом я забыла тебе рассказать причину, по которой так нагло и ужасно грубо забрали Анжелу. Они обвинили её в отравлении Ирады. Они, те наложницы, которые заливались у меня в комнате фальшивыми слезами. Они сказали, что это Анжела отравила Ираду, бездыханное тело которой они нашли по возвращении с вечерней прогулки. Врач, пришедший тогда, заключил, что смерть наступила в результате отравления очень сильным ядом.

Мотивом к совершению такого страшного преступления нашли давнюю ссору Ирады и Анжелы. Я тебе писала о ней. Девушки присутствовали тогда в коридоре и оклеветали Анжелу. Они даже сказали, что видели, как она выходила из покоев их госпожи.

Мама, ведь это всё чистая ложь.

Анжела — мягкое и преданное, добродушное создание. Она не могла совершить этого преступления. Никак не могла. Да и не в её правилах таить обиду на людей.

Тогда, по их мнению, она должна была бы и меня убить за то, что я наговорила ей в порыве гнева сразу после выкидыша. Но не сделала этого, отнеслась ко мне с пониманием и окружила заботой.

Я металась из стороны в сторону в тот вечер и решилась на отчаянный шаг, о последствиях которого я даже не задумалась.

Я решила пойти прямо к Императору и, добившись аудиенции, (которую, несмотря на поздний час, он мне дал), рассказать ему о несправедливости, которая творится в его Дворце.

Я накинула платок и уже через несколько минут стояла перед дверями в покои Императора. Хранители покоев не разрешали мне войти, как бы я их не просила. И только по счастливой случайности мне удалось увидеть его в тот вечер. Услышав шум за дверями, он вышел ко мне навстречу. Осознание совершённого и ужас, охвативший меня от одного его взгляда, несколько охладили мой пыл. Я поклонилась ему. Я рассказала о случившемся, уже сидя на диване в его покоях. Он выслушал меня очень внимательно и, не говоря ни слова, достал из шкафчика мои астрономические карты. Он протянул мне их, снова присаживаясь на диван и сказал:

— Кто присылал тебе их, и зачем они тебе нужны?

Невнимание к моей проблеме взбесило меня, но я всё же ответила спокойно и чётко:

— Мне присылает их моя мама из Александрии для того, чтобы я могла учиться астрономии.

— То есть ты хочешь сказать, что они нужны тебе только для астрономии.

— Именно так.

— Ты не собиралась гадать или… колдовать с их помощью?

Я оторопела, услышав такое. Один единственный вопрос крутился у меня в голове: «Кто мог украсть мои карты и показать их Императору?». Я снова напомнила ему об насущной проблеме, и он ответил мне:

— Завтра в твоей комнате проведут обыски, а пока иди спать.

Он ничего больше мне не сказал. Уселся за стол и стал что-то писать, словно меня вовсе и не было в комнате.

Я поплелась в свои покои. И не могла уснуть всю ночь. Я думала о том, как несправедлив мир и как быстро изменяет свои маски Судьба, становясь то злой, то доброй колдуньей. Я думала о жестокости. Думала о войне, поселившейся в наших сердцах. Да, война в наших сердцах, мама.

Она, как стальной меч вонзается в эту сильную мышцу и заставляет желчь, скопившуюся там, излиться наружу. Война беспощадна и даже в тылу ведётся она. Проникает в самые потаённые уголки сознания, пускает там корни, подобно ядовитому плющу, затуманивает даже самый светлый разум. Оставшись там навсегда, заставляет человека твердить непрестанно своё горькое имя: «Война, война, война». Война здесь повсюду, она ведётся и на поле битвы и во Дворце. Даже в языческих храмах воюют между собой святители.

На следующий день в моих покоях нашли стеклянный пузырёк с ядом. Я не знаю, откуда он там взялся.

Я не знаю, что напишу тебе в следующем письме, и как разрешится эта страшная ситуация. Но выход всегда есть, правда, не всегда такой, какой нам нравится.

(1)Великое море - название Средиземного моря.

Письмо седьмое. *Неотправленное*

Здравствуй, мама. Хотя…

Я не знаю, зачем пишу тебе это письмо, которое ты никогда не прочитаешь. Как не читала все те письма, которые я отправляла тебе. Ты никогда не увидишь его, но написание этого письма — моё последнее желание, а последнее желание в Таготе принято исполнять.

Сидя в темнице на холодном полу и держа в руках один единственный лист бумаги, я хочу сказать, что жизнь — это прекрасно. Я осознала это не прямо сейчас, за три часа до казни, а уже давно.

Жизнь прекрасна, и это понимаешь только тогда, когда знаешь точное время её конца. 10.30.

Меня казнят в 10.30.

Ты подумаешь, почему? Я расскажу тебе всё, даже так. Даже без последующего ответа.

Я взяла вину на себя. Пожертвовала собой ради Кальяса. Я потеряла ребёнка, а Анжела нет. Я потеряла смысл жизни, а Анжела нет. Я больше не хочу жить, а она хочет. Она хочет жить с ним. Если бы ты знала, какие глаза, полные благодарности и жалости у неё были, когда она в последний раз взглянула на меня. Она ушла из темницы, а я осталась здесь.

Я не сожалею о своём поступке нисколько.

Ко мне приходила Джадира. С порога бросила мне в лицо изорванные в клочья карты и сказала, что благодарна мне за мою доверчивость и простодушие. Она отравила Ираду, она подложила яд… Она, это всё она! Наглая, лживая тварь! Я ненавижу её всем сердцем. Ненавижу даже за то, что она существует на свете. Она и правда очень умна и ловка. Расчистила себе путь от соперниц и быстренько подобралась к трону.

Прости меня, мама, за всё, даже за то, в чём я не виновата. Прости меня, мама.