Письма на Бейкер-стрит

Эпиграф

«Ты прочтешь это письмо обязательно и минутку подумаешь обо мне. Я так бесконечно радуюсь твоему существованию, всему твоему, даже безотносительно к себе, что не хочу верить, что я сам тебе совсем не важен.»

Владимир Маяковский из письма Л.Брик

1

Мистер Лэрд демонстративно курил сигару, стоя в огромном зале квартиры на верхнем этаже. Его молодая жена чертила круги по комнатам, рассеянно осматриваясь по сторонам, словно что-то потеряла.

— Уверяю вас, мисс Буш, — после очередного вдумчивого выдоха, заговорил мужчина, — эта квартира идеально подходит для молодой девушки. Моя дорогая жена прожила здесь около трех лет и...

— Четырех, дорогой, — подбежав к нам, поправила его миниатюрная брюнетка. — Поверьте мне, мисс Буш, я ни разу не пожалела, что жила здесь. А вам, как душе творческой, она подойдёт ещё больше: для полета вашей фантазии целый этаж и крыша! А пейзаж! Какой пейзаж! Только посмотрите в окно!

— Вы правы, миссис Лэрд, здесь действительно самое подходящее место для художника.

— Что ж... это прекрасно! — мистер Лэрд провел пальцами по седым усам и протянул мне руку. — Завтра оформим все документы — и она ваша!

— Все равно, так больно расставаться, — вцепившись с другой стороны в мужа, слегка по-детски, проговорила девушка.

— Душа моя, — отпустив мою руку, мужчина повернулся к ней, — не думаю, что в моём особняке тебе будет житься хуже, чем прежде...

Она смиренно кивнула головой в ответ, расплывшись в детской улыбке.

Когда мы спустились на улицу, где их поджидала машина с водителем, а меня — такси, миссис Лэрд слегка наклонилась ко мне:

— Не могли бы вы позаботиться о цветке на подоконнике в спальной? Он для меня очень дорог.

— Отчего же тогда не заберете его? — понизив голос в ответ, спросила я.

— Нет, нет, мисс Буш, я не могу. Нет, нет... Пожалуйста, позаботьтесь о нём! Всего доброго! — она села в открытую дверь автомобиля, торопливо произнося своё напутствие.

Уже были сумерки. Центр города из окна чёрного такси в такое время всегда заставляет задуматься о своём одиночестве. Желтые лампы, пробивающиеся сквозь стекла витрин, окутывали полумрак, освещая лица прохожих. И казалось, это единственное тепло, которое до них дотронулось за целый день, отчего они так судорожно заглядывали в те витрины.

— Красиво, не так ли? — не отрываясь от окна, спросила я у водителя.

Я всегда находила таксистов самыми счастливыми людьми. Им предоставлено столько возможностей рассказывать свою историю — только дай им повод. Однако другие люди находят постыдным слушать рассказы кого-то «подобного», отчего всегда тупят взгляд в небольшое окно, сведя свои уставшие брови.

Уверена, мне также было совсем незачем знать о маленькой дочке этого водителя, которую он с нежностью звал Мартышкой; совершенно незачем была мне информация о её последней ссадине на колене, которую она получила во время догонялок со своим отцом; и уж точно мне было совсем ни к чему видеть её слегка помятую фотографию, которую таксист хранил в своем кошельке...

— Мария, я дома, — устало скинув каблуки с ноющих ног, сказала я в темноту небольшой квартиры.

Пройдя в зал, я обвила руками шею моей белокурой сестры, слегка чмокнув в висок.

— С возвращением, Амелия! — Мари прикрыла книгу, которую грела на своих коленях при тусклом свете лампы. — Как квартира?

— Она чудесная. Завтра оформляю все документы, — я разместилась рядом с ней на диване. — Тебе не будет скучно? Там вполне хватит место для нас обеих.

— Как бы я тебя ни любила, Ами, но нам пора учиться жить раздельно. В двадцать семь почти все уже давно замужем, а ты ещё в девках со своей тридцатилетней сестрой.

— И эта сестра больше переживает за моё одиночество… — ущипнув ее за бок, подметила я.

— Потому что у меня на горизонте даже силуэта человеческого нет, а у тебя — личный менеджер в полный рост.

— Ты о Патрике? Ты же знаешь… — расправляя пальцами складки на юбке, ответила я.

— Знаю, что он красивый и богатый молодой человек, который влюблен в тебя с самого детства? Или знаю, что ты дурочка, называющая его другом?..

Я улыбнулась, вспомнив все неловкие ухаживания нашего дорогого Патрика Уайта, с которым мы еще бегали под дождем вокруг родительского дачного домика.

— Он сегодня заходил, — выдохнув, продолжила Мария. — Сказал, что скоро может появится возможность для грандиозной выставки.

— Я же просила его не рассказывать о чём-то "возможном". Я ненавижу ненадежные планы.

— Он это говорил не для тебя, а просто для разговора. Патрик приходил ко мне.

— К тебе? — мои брови приподнялись от удивления.

— Он думает о предложении, Амелия...

— Думает, — повторила я. — Как всегда, никакой уверенности, Патрик Уайт. Мари, он сам не знает, чего хочет, так как же я могу положиться на него в супружеской жизни?

— Ами...

—Прекрати постоянно мне говорить, что я должна в него влюбиться. Еще противней от этого становится... Патрик — хороший человек и друг, но не жених для меня.

— А кто тогда подходящий кандидат? — возмутилась сестра.

— Когда он появится, я обязательно сообщу тебе, — вставая с дивана, заверила я. — А пока ничего не хочу слышать от тебя о моём браке. Доброй ночи, Мария.

Поцеловав сестру, я закрылась в своей комнате.

Ночь казалась мне такой яркой, что мысли о сне даже не касались моего сознания. Перед глазами виднелся лишь образ, которым грифель карандаша чернил белый холст. В открытое окно дул свежий летний ветер, пронося сквозь бордовые занавески лёгкий запах гари 1945 года...

2

Вид из окна спальной в квартире на Бейкер-стрит был по-настоящему потрясающим. Расстояние между двумя домами открывало вид на огромную реку, рассекающую город пополам. Наиболее завораживающим было время на рассвете и заходе солнца, когда в реке отражалась краска нового и уходящего дня, обретая кирпичные рамки, словно картина в галерее.

Вдыхая аромат своего кофе и одной рукой держа лейку с водой над цветком, я смотрела на отколовшийся уголок одного из тех домов.

Война почти не задела наш город, но ее след все-таки сумел отпечататься на жизни людей, которые тщательно скрывали это за своей повседневной усталостью.

Дверной звонок оторвал мой взгляд от окна. Я неторопливо открыла дверь.

— Ты знала, что твой почтовый ящик сломан? — помахав перед моим лицом десятком писем, сказал Патрик. — Из него все валится.

Я закатила глаза и пропустила его в квартиру.

— Все валится, потому что люди, испытывающие ко мне полнейшее безразличие, нашли повод написать.

— Конечно, всем хочется дружить с художником, — слегка неуклюже мужчина бросил письма на кофейный столик, усевшись в кресло.

— Вовсе нет, Патрик, — подав ему чашку кофе, я села напротив, — их не интересует сам художник. Им важен его успех. Каждый раз, видясь с кем-то или читая их письма, я сталкиваюсь с пустыми цитатами газетной критики, которую ты всегда приносишь с собой, считая, что мне важно мнение очередного самонадеянного "ценителя искусства", берущегося судить чьи-то труды и души, не имея у себя в кармане даже возможности нарисовать цветок на бумаге. И если ты сегодня пришел опять с газетой под боком, даже не доставай ее.

Мужчина дотронулся рукой до свертка, который был зажат у него подмышкой.

— Твои работы действительно неплохи...

— Нет, нет, — усмехнувшись, я отставила свой кофе и посмотрела на друга. — Даже если я поставлю точку на холсте и хоть один известный критик скажет редакции этих газетенок, что это — шедевр, все люди поголовно повторят тоже самое в своих письмах ко мне, хотя по-прежнему будут видеть точку на бумаге.

— Я тебя не понимаю. Разве плохо, что тебя хвалят?

— Это не похвала, а пустая лесть, — я откинула голову на спинку дивана. — Если бы эти люди проявляли свой интерес к моему существованию до появления такого художника как Амелия Буш и не говорили обрывками статей, то тогда бы я действительно это ценила. Но при настоящем раскладе: я всегда чувствую себя таким же лицемерным человеком, отвечая им улыбкой и милыми словами...

Уайт промолчал, проведя взглядом по комнате. Я наблюдала за ним, вероятно, пытаясь увидеть его глазами девушки, а не давнего друга. Конечно, разговор с сестрой оставил свой след в моем сознании. Я пыталась найти в белых кудрях хоть один локон мужской стати, которая смогла бы привлечь меня, но видела лишь детскую наивность, дающую отблеск в карих глаза его нежного личика, которое было способно вызвать у меня лишь умиление. Он был красив, но весь его вид был слишком невинен, чтобы восприниматься всерьез.

Столкнувшись с моим взглядом, Патрик улыбнулся:

— Ты закончила картину?

— Да, — я встала с дивана.

Мы подошли к холсту, с него нам смеялась через слезы маленькая девочка, прижимая разодранное колено к груди.

— Кто она?

— Дочь таксиста. Хорошенькая, правда?

— Ты ее даже не знаешь...

— О, поверь, Патрик, Мартышка будет замечательной девушкой... — бросив еще один теплый взгляд на картину, я вернулась за своим кофе. — Так для чего ты пришел?

— Просто проведать. Ты впервые живешь одна, подумал, тебе захочется с кем-то поговорить. Прошло больше недели...

— Спасибо, дорогой, но тут весьма уютно, да и соседка снизу — примилейшая тетушка! Мы часто можем заболтаться с ней на лестнице, когда столкнемся.

— Я рад, что это место тебе подошло, — Уайт направился к выходу. — Я пойду, нужно уладить кое-что для выставки.

— Ты даже точной даты не знаешь...

— Это не значит, что к ней не нужно быть готовым, Ами, — он поцеловал мою руку и вышел из квартиры.

Дверь закрылась, захлопнув передо мной непонятную тревогу, которая ощущалась всем моим телом, пока мужчина находился со мной рядом.

Он замечательный человек, но я не могу заставить себя испытать к нему хоть что-то. Осознание его желаний вынуждает испытывать давящее чувство сожаления. Это ужасно...

Погруженная в мысли, я раскрыла первый конверт. Я всегда читаю письма сквозь строки, не улавливая сути содержимого, ведь, как я уже сказала, в них всегда одно и тоже...

«Сегодня я вспомнил запах булочек мадам Жизель. Этот теплый аромат... Помню, как бегал через дорогу, как только замечал мадам Жизель в окне своей пекарни с подносом в руках, чтобы быстрее всех купить две кукурузные булочки, которые ты так любила запивать черным чаем. Ты всегда открывала мне дверь, зная, зачем я пришел. Довольство в твоих глазах было столь красивым, что это каждый раз покоряло мое сердце.

Я вернусь. С этими булочками в руках, только завари чай, дорогая Анни.

Твой А.»

Адрес: мой. Получатель: Анна Кит.

3

Книжный магазин на углу моего дома был явно поврежден руками войны, однако владелец старательно скрывал все последствия за стеллажами книг и полками с необычными и, кажется, старыми вещами.

Мистер Кенни, тот самый владелец книжного богатства, был человеком, полностью поглощенным своим делом. Он был человеком идеи – ему хотелось, чтобы люди читали и разделяли его любовь к этому. Он разместил в магазине несколько столиков и кресел, чтобы люди могли спокойно читать, когда им захочется. Казалось, продажи для него были не столь важны, как присутствие людей-единомышленников.

Старичок Кенни сразу заполучил мое сердце и, возможно, это было взаимным.

— Мисс Буш! — всплескивая руками, встретил меня владелец магазина.

— Доброе утро, мистер Кенни. Найдется что для меня?

— Вы разве дочитали «Консуэло»? — двигая усами, мужчина вышел из-за кассы, чтобы подойти ко мне поближе.

— Ну что вы, мистер Кенни, Консуэло не убежит от меня в Вену, — смеясь, ответила я. — Я же совершенно о другом…

Глаза Кенни загорелись, словно он помолодел на лет пятьдесят. Как озорной мальчишка, он припрыгнул и почти набегу вернулся за кассу, нырнул куда-то вниз, слегка кряхтя, и вновь очутился передо мной с довольной улыбкой и листами бумаги в руках. Посмотрел мне в глаза, протянул листы и немного замялся:

— Хотя знаете, мисс Буш, — опуская глаза, забухтел мистер Кенни, — не стоит. Это все черновой вариант, там много ошибок, да и содержание сырое…

— Мистер Кенни, — настойчиво перебила его я. — Я буду рада почитать вашу работу на начальном ее этапе. Представить себе не можете, какая честь будет для меня, как читателя, знать историю с самого момента появления и узнавать ее по мере создания. Кто знает, может я буду не единственным читателем… Зато самым первым. Позволите?

Я улыбнулась и протянула руку. Кенни кивнул и уверенно передал листы бумаги.

В первый день нашего знакомства хозяин книжного магазина, в свойственной ему манере, был болтлив, однако статус незнакомки в моем лице и, вероятно, мой некий «шарм», как говорит Мари, позволили ему сказать мне больше, чем он привык. Так я узнала, что мистер Кенни не только любит погружаться в чтение книг, но и всегда мечтал создать что-то свое. В мои последующие визиты я не упускала возможности обсудить с ним его загадочный роман, который он днями писал, стоя в магазине за кассой, а дома набирал текст до поздней ночи на машинке. Он стеснялся говорить об этом, однако мои аккуратные и ненавязчивые вопросы, которые я старательно подбирала, чтобы не спугнуть скромного писателя, привели нас к тому, что к моему следующему визиту он пообещал предоставить мне ту часть своей работы, которая уже напечатана.

Я уселась за стол и приступила к оценке доверенного мне произведения. История, которую описывал мистер Кенни читалась легко и спокойно откликалась в воображении, поэтому я позволила себе по ходу чтения делать небольшие зарисовки. Краем глаза я иногда замечала, как владелец магазина поглядывал в мою сторону, забавно вытягивая шею и вставая на носочки.

Когда материал был изучен, я взяла с полки «Консуэло» и направилась к кассе. Став напротив ожидающего старичка Кенни, я молча посмотрела на него.

— Все так плохо, мисс Буш? — испуганно спросил он. — Ну, не томите!

— Мистер Кенни, — сдержанно начала я.

— Ну же, говорите!

— Вы правы, это пока черновой вариант и стоит его доработать…

— Я так и знал, — проведя рукой по седине, выдохнул Кенни. — Так в себя поверил на старости лет…

— Мистер Кенни, — привлекая его внимание, продолжила я. — Стоит доработать, но история чудесная. Она простая, но я ощутила в ней вас. Она откликнулась во мне, и я признала автора, поэтому продолжайте, — я протянула ему книгу Жорж Санд. — Я буду приходить сюда ради вашей истории. А для других историй я найду место, где почитать.

Глаза мужчины вновь налились детской радостью.

— Дорогая Амелия… — прозвучало с таким теплом, что я ощутила это почти физически. — Я так рад, что слышу это!

— И простите меня, я позволила себе лишнее, — указывая на рисунки, неловко улыбнулась я.

— И не вздумайте! Рисуйте сколько угодно! Милая Амелия, очаровательная моя, пусть ваши рисунки дадут моей истории жизнь.

Моя квартира действительно была просторной, но я все чаще ловила себя на мысли, что мне бывает мало места, когда я работаю. Здесь скорее, идет речь не о чем-то физическом, а больше о подсознательном, поэтому идея работать на крыше все сильнее привлекала меня…

С крыши открывался потрясающий вид на реку, закат лишался тех рамок от домов. Когда я поднялась туда, сразу ощутила, как моей фантазии стало легко метаться в пространстве, словно и она вышла за рамки.

Перенеся холст на крышу, я направилась в чуланчик, где должен был находиться небольшой стол, который мне радушно оставила прошлая хозяйка. В этой комнатке было много разной мелочи, до которой у меня до сих пор не добрались руки, чтобы навести порядок.

Столик был заставлен стульями и разными коробками. Убирая все, чтобы можно было свободно достать его из чулана, я наткнулась на небольшую шкатулку. Розовая замшевая обивка с белыми цветами определенно вызвала во мне интерес. Такие шкатулки девушки держат на туалетных столиках, храня внутри украшения, но никак не в пыльном чулане с ненужными и сезонными вещами. Я открыла ее.

«Дорогая Анни, я меняюсь. Помнишь, я всегда говорил, что мы должны жить одним днем, не вспоминая вчера и не размышляя о завтра?

Сейчас я каждый день твержу себе обратное. Я держусь на днях, когда мне было достаточно постучать в твою дверь, чтобы ощутить твое присутствие рядом, и каждую минуту размышляю о завтра, представляя, словно война закончилась и я вернулся к тебе.

Твой упрямец признал, что он был не прав. Хотел бы я сейчас увидеть твою гордую улыбку… Мне так ее не хватает.

Мне не хватает тебя, милая Анни.

Твой А.»

Шкатулка была наполнена письмами загадочного мистера А. Я прочла каждое из них. Мужчина был влюблен… Очевидная любовь и привязанность. Писем было так много, что, казалось, он писал каждый день. Были большие письма с воспоминаниями и рассказами с фронта, были короткие и одинокие фразы:

«Люблю.»

«Скучаю.»

«До скорой встречи.», — везде подпись «Твой А.»

4

Через неделю, что было формальным сроком, который мне назвал Уайт для моего же успокоения, выставка, как я и ожидала, не состоялась. Я сидела в кабинете с двумя мужчинами, которые пытались договориться, однако их диалог больше походил на светскую беседу обо всем…

— Надеюсь, вы не сильно расстроены, мисс Буш, что ваша выставка немного откладывается? — наконец обратился ко мне хозяин галереи и сразу же переключил свое внимание на моего друга: — Мистер Уайт, вы же объяснили мисс, как сложились обстоятельства?

Патрик с улыбкой на лице закивал.

— Да, мистер Уайт мне рассказал, — смотря на лысого мужчину, сказала я. — Однако он не сказал, когда выставка все же состоится.

Мужчина усмехнулся и посмотрел на Патрика:

— Мы еще не согласовывали дату, но мы с мистером Уайтом решим этот вопрос.

— Вы с мистером Уайтом?

— Да, мисс Буш, — хозяин галереи, продолжая усмехаться, смотрел на моего менеджера. — Мы с ним еще обязательно встретимся, чтобы все обсудить.

— Почему это нельзя сделать сейчас?

— Амелия, думаю, мистер Кей считает, что сейчас не время, — ответил Патрик.

— А ты как считаешь?

Мужчина посмотрел мне в глаза, обдумывая мой вопрос, затем посмотрел в сторону хозяина.

— Мистер Кей, — я перевела взгляд на другого мужчину, — отвечая на ваш вопрос, нет, я не расстроена, как вы могли выразиться, что моя выставка в вашей галереи откладывается, потому что со мной лично вы ни о чем не договаривались, в следствии чего я ничего и не ожидала от вас. По поводу вашего дальнейшего согласования с мистером Уайтом – можете договариваться о чем угодно, однако мои картины здесь стоять не будут, пока все детали должным образом не будут обговорены со мной. Вы не единственная галерея, которая ждет мои картины у себя в зале. Вам покажется это высокомерно, однако я лишь отвечаю на ваше неуважение ко мне. Поэтому, мистер Кей, Патрик, считаю, наша встреча подошла к концу.

Я встала и, вложив перчатки в руку, покинула помещение.

— Тебе стоит быть приветливее, — догнав меня на выходе, сказал Патрик.

— Как ты?

— Хотя бы. А лучше оставь все на меня.

— Оставила. Моя выставка откладывается на неопределенный срок без каких-либо прогнозов. Ты договорился только на условную встречу, дата которой тоже неизвестна. Мы так ни к чему не придем, Патрик.

— Не всегда нужна конкретика, — возразил Уайт.

— В таком деле – всегда. Как ты этого не поймешь? Ты позволяешь людям в зависимой позиции ставить нам свои условия. Мне выставки в галерее не нужны. Это нужно им, и ты это знаешь. Я могу выставить свои картины и на улице, чтобы люди их видели. Таким, как Кею, нужны деньги, которые без таких, как я, они не сделают. Он это знает. Я это знаю. Почему этого до сих пор не знаешь ты?

— Амелия, я хочу, как лучше…

— Знаю. Но стоит менять подход, когда видишь, что не выходит, как нужно.

— Добрый день, тетушка Пени, — поднимаясь по лестнице, я встретила свою дорогую соседку.

Это была одинокая женщина лет пятидесяти, которая всегда выглядела восхитительно. Особенной ее чертой была красная помада и мушка над губой.

— Ами, как все прошло?

— Как я и говорила вам…

— Эти мужчины… Не расстраивайся, душа моя! — она торопливо закрывала дверь на замок. — Я сейчас убегаю, но завтра буду ждать тебя на завтрак. Все-все мне расскажешь!

Попрощавшись с мисс Прэтт, я наконец добралась до своей квартиры. Сбросив с себя одежду напряженного дня и переодевшись в легкость домашнего уюта, я направилась в ванную, чтобы набрать воды и полить цветок.

Раздался дверной звонок.

Я не ждала гостей. С лейкой в руках я направилась к дверному зрачку. В маленький иллюминатор было видно мужчину в военной форме. Открыв дверь, я встретила слегка растерянный взгляд. Голубые глаза с хмурыми широкими бровями пробежались по моему лицу, отразив в них доли смятения и непонимания. Однако высокий мужчина сразу же взял лицо под контроль и выразил полную невозмутимость.

— Анна здесь? — прозвучал спокойный и слегка хриплый голос.

— Вы должно быть ошиблись, — ответила я.

— Не мог.

Утверждение отразилось в его глазах, словно он пытался считать с моего лица обман.

Я оглядела мужчину, ощутив острую необходимость избежать молчаливого диалога с его пытливым взглядом, и заметила в его руке пакет из пекарни мадам Жизель.

Осознание мгновенно кольнуло меня, я ощутила странную тоску и печаль.

Кукурузные булочки?

— Где Анна? — казалось, он понял, что нужного ему ответа он не дождется. Его голос стал тихим — осознание коснулось и его.

— Она здесь больше не живет. Сожалею…

Мужчина смотрел на меня, недоверчивые глаза на мгновение задержались на моих, но тут же их перебили хмурые брови, наложив на его лицо серьезность и статность.

— Приношу свои извинения за беспокойство, — произнес мужчина. — Хорошего вечера.

Он развернулся и, опираясь на трость, направился к лестнице.

Я смотрела на широкую спину незнакомого мужчины и понимала, что для меня он намного более знаком, чем мы оба могли это представить… В эту минуту я разделяла его чувства, которые он так быстро взял под контроль. Я даже ощутила себя виноватой, что позволила себе открыть эту дверь. Это было предназначено для другой.

5

Утро следующего дня пропиталось ароматом свежей выпечки мадам Жизель. Булочная была небольшая, сразу с порога можно было заметить краснощекую юную девушку в розовом переднике, которая, стоит только пройти и услышать нежный звоночек над дверью, расплывалась в детской улыбке:

— Добро пожаловать!

Я подошла к ветрине, полюбовавшись румяной выпечкой, попросила очаровательную девушку с большими карими глазами положить мне с собой косички с маком.

— Офелия, еще кукурузные булочки, — неся перед собой большой поднос, вышла из кухни сама мадам Жизель.

Она была женщиной в возрасте, маленького роста с пышными черными волосами, которые непослушно показывались из-под белой шляпки.

— Сегодня их больше, чем обычно, бабушка, — упаковывая мой заказ, сказала девушка.

— Доброе утро, мисс Буш, — женщина улыбнулась мне, после чего ответила внучке: — мистер Ранфольд вернулся. Есть повод.

— Ты правильно поступила, — сказала тетушка Пени после моего рассказа о встрече в галерее. — Эти мужчины иногда такие грубияны…

— Иногда? — усмехнулась я.

— Ты права, всегда. Я помню лишь парочку хороших мужчин, — откусывая булочку продолжила она. — Кукурузные… Мадам Жизель знает свое дело. Говоря о хороших мужчинах, помню время, когда частенько утром торопилась обогнать Альберта, чтобы купить их побольше.

— Альберта?

— Ох, дорогая, вы же не знаете. ­— мисс Прэтт промокнула салфеткой губы. — Он недавно вернулся с фронта. Альберт Ранфольд, живет под вами. Красивый мужчина, эх, была бы я моложе… Хотя, что ж это я? И сейчас я хороша, скажите, душенька, — она кокетливо поправила завитые кудри. — Это все чары мисс Кит. Сейчас уже миссис, не помню как. Несносная девчонка…

— Так непривычно слышать от вас что-то острое в адрес кого-то, — подметила я. — Что же между вами произошло?

— Нет, нет, милая Амелия, мы с ней не общались, чтобы чему-то можно было произойти. А не общались мы от того, что ее капризный нрав не выносил весь дом. Хотя, признаюсь, было в ней что-то от уличной кошки, что невозможно было не заметить. Вероятно, этим она и одурманила мистера Ранфольда, ­— женщина тяжело вздохнула и продолжила: — Бедный мальчик… Явно потерял от нее голову, а ей то и в радость. Не любила она его, вот не верю! Чуть возможность — выскочила за богатея и забыла бедного Альберта. Надо его наведать, поди сердце разбилось у молодого человека, когда вернулся и узнал, как она с ним поступила… Вчера заходил ко мне, спрашивал, где Анна.

Я вспомнила голубые глаза мужчины у моей двери. Пробежала легкая дрожь по телу, напоминая о горечи нашей первой встречи.

Тетушка Пени тем временем не прерывалась:

— Мне было так досадно ему говорить о ее замужестве. А он не изменился совсем, не считая ноги: все также не догадаться о его мыслях.

В дверь позвонили, Пенни в домашнем халате открыла с привычной ей заготовленной улыбкой. Пару секунд осознания – и глаза выдали удивление.

— Дорогой Альберт вернулся! — воскликнула она. — Проходи скорее, хороший мой!

Тяжелым шагом мужчина переступил порог, за этим последовал аккуратный металлический удар.

— Мальчик мой… — изумилась мисс Прэтт.

— Не без этого, тетушка, — спокойно ответил мистер Ранфольд.

— Главное – живой! И личико в порядке, — любуясь, проговорила женщина. — Ты проходи на кухню, чаю выпьем, посидим хоть. Дай я на тебя посмотрю! Уж боялась, что забуду эти глаза.

Они проследовали в кухню. Тетушка Пенни торопливо сервировала стол и разливала чай, удовлетворенно с улыбкой повторяя:

— Как хорошо, что вернулся. Мальчик наш…

— Тетушка, — наконец, когда женщина порхнула на стул, произнес гость, — где Анни?

Улыбка на лице Прэтт на секунду упала, однако она быстро натянула уголки губ обратно, слегка прочистив горло, вероятно от волнения. Рассказ начался аккуратно, словно издалека, тетушка Пенни не знала, как вести себя в таких моментах, пыталась подобрать слова, чтобы не задеть и так задетое сердце еще больше. Она старательно наблюдала за мужчиной, пытаясь уловить его эмоции.

Альберт же сидел спокойно, не смотря на повествователя, водил пальцем по кружке с чаем, который постепенно остывал, продолжая быть нетронутым. Слушал. Его молчание пугало женщину, ей казалось, она должна остановиться и ничего не говорить ему, одновременно понимая, что не сказать правды она не может.

Когда рассказ был окончен, повисла напряженная тишина.

— Альберт? — не выдерживая, потянулась к нему мисс Прэтт.

Ранфольд не позволил коснуться себя. Он встал, проговорив:

— Спасибо, тетушка. Уже поздно.

Он направился к двери и, пожелав доброй ночи, открыл ее.

— Я рада, что ты вернулся, — отчаянно прозвучало ему в спину.

Он остановился в проеме, бросил легкую улыбку через плечо и ушел.

— Ты о чем-то задумалась, — поправляя упавший на мое лицо локон, сказала Мария.

Мы сидели в баре. Действительно, атмосфера с приглушенным светом, запахом табака и джазом всей своей композицией отправляла глубоко в себя. Пропитавшаяся своими же размышлениями, я крутила в бокале вино, наблюдая как плавно стекают «ножки».

— Думаешь о выставке? — не дождавшись ответа, уточнила сестра.

— Патрик рассказал?

— Да, упоминал твою строптивость.

— Как и он, скажешь, что не права?

— Нет. Но никогда не пойму твое недоверие к нему…

Я вздохнула:

— Я доверяю, как другу. Но, когда речь идет о работе, на одном доверии долго не протянешь. Нужен результат, который, в случае с Патриком, положительным получается редко.

Мари закурила. Выдыхая дым, она откинулась на спинку стула. У нас с ней было разное представление о Уайте. Мы обе знали его со стороны друга детства, однако я знала его со стороны уже взрослого социума, стороны деловых переговоров и организации успешного будущего. Забавно, что в моих глазах со всех этих сторон он продолжал быть мальчиком…

Посадив сестру в такси, я стала ждать свое. После запаха бара вечер казался еще более дурманящим. Я закрыла глаза и запрокинула голову, вдыхая чистый воздух, словно ловила чистый разум для успокоения. На втором вдохе я вновь почувствовала тлеющий табак. Повернув голову, я увидела знакомые мужские черты. Его глаза были закрыты, он выдыхал дым вверх, одновременно опуская плечи, словно найдя секунду спокойствия. Рука, окутанная в черный рукав льняной рубашки, лежала на рукояти трости. Его точеный профиль казался уставшим, я засмотрелась, желая распознать, что может еще скрываться за этой усталостью.

Голова мужчины плавно опустилась вниз, посмотрела на остатки сигареты, затем повернулась в мою сторону. Голубые глаза столкнулись с моими, он подался телом вперед.

— Добрый вечер, — оказавшись возле меня, Альберт протянул руку к урне, которая расположилась недалеко от нас.

После моего ответа, мы оба замолчали, зародив неловкость в нашем присутствии рядом. Мистер Ранфольд смотрел перед собой, его свободная рука была спрятана в карман брюк.

— Должно быть, я доставил вам вчера неудобства своим визитом? — внезапно заговорил он.

Я посмотрела на мужчину: подбородок был слегла приподнят, грудь плавно дышала, он смотрел на меня сверху вниз, обращая в мою сторону только глаза.

— Всего лишь вызвали несколько вопросов, — ответила я.

— Хотите мне их задать?

— Нет.

Наконец корпус Альберта обратился ко мне.

— Почему? — спросил он.

— Вы не похожи на человека, который говорит о себе слишком много. Боюсь, ваши ответы вызовут у меня еще больше вопросов.

— Мисс?..

— Буш, — я повернулась к нему лицом, — Амелия.

— Альберт Ранфольд.

Он аккуратно прикоснулся к моей протянутой в ответ руке, прикоснулся только к кончикам пальцев, пожав ее.

6

Я заваривала кофе, когда зазвонил телефон. Мари и Патрику не свойственно звонить так рано, отчего я немного засомневалась, стоит ли снимать трубку вообще.

— Мисс Буш? — я услышала знакомый, успевший стать для меня ироничным, голос мистера Кея. — Надеюсь, я вас не разбудил. Хотел с вами поговорит на счет выставки…

— Вы уже говорили с мистером Уайтом? — перебила его я.

— Нет, мисс Буш. Я решил, что хочу обсудить это с вами лично, без посредников.

— Ранее в общении с «посредником» вы были более заинтересованы, мистер Кей.

— Мисс Буш, в прошлый раз между нами возникли небольшие недопонимания. Предлагаю нам с вами встретиться за ужином и обсудить мое предложение.

— Полагаю, ужин будет лишним. Ваше предложение мы можем обсудить и в галерее.

— Я настаиваю. Хочу загладить свою вину перед вами.

Диалог закончился моим согласием.

Кей не походил на мужчину, который решит признать свою ошибку, особенно перед женщиной, которая имела смелость ему перечить. В его приглашении был некий дополнительный предлог, который я пока не разгадала. Мне было интересно не его предложение, а этот второй мотив, который, предполагаю, заставит меня опять поставить его на место.

Отставив кофе на подоконник, я взялась за кисти. Картина, работать над которой я начала несколько дней назад, сегодня отказывалась со мной говорить. Я ощущала, как руки тянутся к краскам, но все внутри отторгало уже где-то изрисованный холст. В голове стоял другой образ, размазанный, несобранный. Я не могла соединить все части воедино. Раздраженная, я отвернулась от картины, выглянула на улицу через окно. Думала, смена внимания поможет сконцентрироваться. Ошиблась. Села на кровать, взяла блокнот, приступила к наброскам, чтобы хоть как-то избавиться от назойливых образов.

Свет автомобильных фар разбавил сумрак рядом с нами.

— Вы домой? — спросил Альберт, взявшись за ручку от дверцы автомобиля.

— Да.

После моего ответа мужчина открыл дверь и добавил:

— Составите компанию?

Он стоял рядом с машиной, смотря мне в глаза. Ни улыбки, ни смущения или напыщенности, лишь приподнятый подбородок и знак вопроса на изогнутой брови. Я помедлила, всматриваясь в его глаза, которые, как мне казалось, испытывают меня в ответ, но ответила на приглашение и села в такси.

Фонари бежали за окном, разбавляя темноту, как радио в салоне разбавляло тишину между нами. Я сочла нескромным и вызывающим смотреть в сторону Ранфольда, однако любопытство, которое я постоянно находила в себе излишним, вновь брало надо мной верх. Открыто действовать я позволить себе все же не могла, поэтому оставила изучение мужского силуэта рядом с собой на боковое зрение, для чего перевела взгляд на водителя. Лицо Альберта было направлено в сторону окна, пальцем он прикрыл губы, опираясь локтем в дверь. Казалось, он был сильно увлечен чем-то. Примерно я представляла природу его озадаченности, однако, разумеется, читать мысли я не умела. Мне это и не нужно было. Мое умение находить отражение мыслей и чувств в выражении лица и взгляда всегда было достаточным способом для понимания людей. А считать хоть что-то с лица этого мужчины было невозможным…

Я усмехнулась собственному бессилию.

Мужчина оторвался от окна и перевел вопросительный взгляд в мою сторону.

Это улыбнуло меня еще больше.

— Простите, мистер Ранфольд. У меня продолжают нарастать вопросы в ваш адрес.

— Вы сами отказались их задавать.

— Знаю, знаю. Но, признаюсь, я не люблю, когда у меня в голове загадки. Поэтому ситуация с вами мне кажется забавной.

Он смотрел на меня, подперев голову рукой, все с тем же безэмоциональным выражением лица.

— Почему вы в этом так заинтересованы?

— Знаете, не каждый вечер ко мне стучится мужчина с вопросами, и, не получив на них ответ, уходит, даже не представившись.

— В таком случае, мисс Буш, в вашем неспокойствие есть и моя вина.

— Как вы сделали такой вывод?

— Изначально предстал перед вами как загадка. Неосознанно. Мне жаль, что вы не разгадаете ее.

Машина остановилась напротив нашего дома. Расплатившись с водителем, Альберт вышел из машины и подал мне руку. Аккуратным жестом он поймал мою протянутую кисть, вновь кончиками пальцев, не позволяя мне вложить свою ладонь полностью.

Пройдя через дверь, я обнаружила на полу конверты, которые выпали из открытого почтового ящика. Выдохнув, я присела, чтобы собрать письма. Я видела, как корпус мужчины за моей спиной слегка подался вниз, вероятно, чтобы мне помочь. Однако я уже успела собрать все с пола и, вставая, прикрыть открытую дверцу ящика. Минув молча лестничные пролеты, мы добрались до 4 этажа. Позади я услышала звон ключей и мужской голос:

— Доброй ночи, мисс Буш.

— Знаете, — обернувшись к нему, произнесла я, — иногда самые сложные загадки имеют самые простые решения…

Мужчина замер возле приоткрытой двери, его выражение лица оставалось неизменным, однако застывшая поза выдала, как минимум, легкое замешательство. Я лишь улыбнулась и, поспешив удалиться до истечения заслуженного эффекта впечатления, мягко добавила:

— Доброй ночи, мистер Ранфольд.

Ощущение дискомфорта в момент ужина нарастало. Я разглядела в движениях мистера Кея некую фамильярность, которая так прекрасно сочеталась с моим чувством неприязни к нему, что иголки ожидания кололи мне спину, в надежде на скорый подходящий момент для ухода.

— Стоило вам сказать это изначально, мисс Буш, вы выглядите просто потрясающе.

Я увидела скользящий взгляд от моих рук к прикрытому декольте (видимо, наличие ткани не лишало мужчину фантазии).

— Вы, кажется, хотели обсудить некое ваше предложение, — игнорируя приступы подсознательной тошноты, я напомнила Кею причину, по которой вообще согласилась на эту встречу.

— Ах, это… — мужчина поднес кусочек стейка ко рту, затем, жуя, продолжил: Вы мне нравитесь. Я бы мог организовать выставку с вашими картинами на следующей неделе.

— Вы сможете все подготовить в такие сроки?

Он кивнул, проглотил пережеванный кусок и посмотрел на меня, облизнув губы:

— Разумеется, если наша симпатия взаимна…

7

Между пальцев тинился дым от сигареты, вода в ванной остыла, в теле было нарастающее ощущение прохлады. Прием горячей ванны по утрам – попытка оправдать отсутствие возможности и желания занять себя чем-либо при наличии огромного количества свободного времени. Я положил тяжелую голову на прохладный край ванной. На фронте я и подумать не мог, что времени будет так много, что я не смогу от него избавиться. Я ожидал, скорее, что мне его будет чрезвычайно мало, чтобы все успеть…

Голова болела каждый день – толи войной, толи мыслями… Я много размышлял, какой будет моя жизнь, когда вернусь. В каждом представленном продолжении была Анна. Сейчас все эти сюжеты казались такими глупыми и наивными, что, вспоминая фрагменты, я смеялся сам над собой.

Когда она приняла это решение? Она ответила на каждое письмо, кроме последнего. Я не заметил изменений ни в строчке. Почему Анна ничего мне не сказала и сочла правильным просто исчезнуть из моей жизни? Много вариантов ответов, но ни одного известного.

Тупая боль ударила в ногу. Я опустил взгляд на шрам с внешней стороны бедра – вечная отметка о предательстве, которого я не смог предвидеть. Рана давно затянулась, но периодические приступы боли словно не позволяли навсегда распрощаться с прошлым. Интересно, останется ли шрам после Анны?

Чайник засвистел. Чаинки истерически заметались по кружке. На улице зашумели дети. Выглянув в окно, я улыбнулся представшей картине: здешние ребята словили новую соседку возле выхода из дома, преградив ей путь. У одного парнишки был небольшой букет, видимо, собранных с какой-то клумбы цветов, который он стеснительно протянул девушке. Амелия приняла подарок, свободной рукой погладила мальчика по голове, задержав ее на щеке, и наклонилась, чтобы одарить его мягким поцелуем в лоб. Затем застучала каблуками по дороге, оставляя опешившего ребенка смотреть ей в след.

Не могу сказать, что не сделал того же. На ней было голубое платье, которое делало удаляющийся женский силуэт еще более цепляющим взгляд. Я вспомнил нашу первую встречу. На ней была темно-красная накидка, завязанная на талии, темные локоны еле касались оголенной части плеч. Она стояла с лейкой в руке и смотрела на меня большими зелеными глазами, в которых виднелась растерянность и, казалось, испуг. В тот момент она воспринялась мной хрупкой и пугливой. Однако, как потом стало понятно, я ошибся. Ее большие глаза, судя по нашей последней встрече, имели недоверчивый прищур, который, если чего и боялся, так это упустить хоть малейшую деталь. И, однозначно, пугливой ее мог назвать только дурак, который не разглядел в ее острых чертах лица диковинку. Я слышал о таких женщинах, но ранее не представлялось возможности повстречать. Мужчин к таким тянет, но каждый признавал, что они их одновременно и пугают. В движениях и словах Амелии держалась холодная стать, которая задавала ее образу пугающую уверенность. Возможно, об этом и говорят мужчины. Я же нашел ее образ интригующим, из устрашающего в ней был лишь этот недоверчивый взгляд, который мог был быть воспринят мной, скорее, как вызов (или оборона, атака на опережение). Анна же была совсем другой…

— Ты думал над моими словами? — Чарли постучал пальцем по бокалу, показывая бармену о необходимости «повторить».

И что я, черт возьми, опять делаю в баре? Я словил себя на мысли, что меня даже не пришлось уговаривать. Раньше Чарли приходилось несколько дней подряд говорить о своих (в его понимании, и моих) планах на счет выпивки, после чего буквально тянуть меня, чтобы я составил ему компанию. Неужели где-то у себя в голове я решил закончить заядлым алкоголиком? Что ж, это будет легко. Достаточно соглашаться на любое предложение Брауна… Каким-то удивительным образом мы с ним были старыми друзьями.

В первый день нашего знакомства, я был уверен, что нам не по пути. Я тогда только заселился в общежитие для студентов. Первый наш диалог был ограничен его вопросом о наличии у меня аспирина, после чего он улегся на кровать и уснул. После занятий своего горе-соседа я не застал, зато ночью, нам удалось поговорить. Вернее, Чарли Браун нашел уместным, вернувшись с сильным перегаром, рассказать о своем ночном похождении. Его навязчивость изначально казалась мне крайне раздражительной, он счел нас друзьями намного раньше, чем я, однако со временем присутствие Чарли в моей жизни стало делом привычки.

— Я сказал тебе еще в прошлый раз, — ответил я.

Он с наигранным раздражением выдохнул. Чарли знал, что я отвечу. Мы оба за долгие годы изучили друг друга слишком хорошо, поэтому часто вопросы являлись простой формальностью. И я знал, что, несмотря на мой ответ, он не собирается просто так отступать.

— Ты мне нужен, Альберт.

— Нет.

— Хватит быть козлом!

— Козлом?

— Именно. Ты вернулся и ведешь себя как восемнадцатилетний придурок. Не заставляй меня опять вправлять тебе мозги.

Это было на втором курсе университета. Прошла неделя с того момента, как я вернулся с похорон отца. Он воспитывал меня один и мы никогда не походили на любящих отца и сына. Когда мне сказали о его смерти, во мне щелкнул какой-то рубильник: раздражение подступало со всех сторон, я старался контролировать себя, но это давалось все сложнее и сложнее, поэтому я полностью абстрагировался ото всех, надеясь, что так получится игнорировать раздражители. В целом, это помогло, меня никто не трогал, никто, кроме Чарли. Он вечно пытался со мной заговорить, еще и в свойственной ему манере «клоуна». В один день мои надорванные нервы полностью отпустили меня, и я ударил его по лицу после очередной тупой шутки. Он посмотрел на меня большими от удивления глазами, проверяя рукой свою челюсть на подвижность. В следующую секунду на его лице появилась довольная усмешка, затем последовал удар. Даже в момент драки я осознавал, что Браун дает себя бить, при этом сдерживая свои удары. Я прижал его к стене. Я смотрел ему в глаза и видел абсолютно спокойный, слегка улыбающийся взгляд. Не дождавшись очередного моего удара, со сбитым дыханием парень спросил: «Все?» Я отпустил его. Мы стояли и смотрели друг на друга. Его бровь была рассечена, а я чувствовал, как моя скула горела от удара. Слезы сами подступили. Чарли грубым движением руки толкнул мою голову себе на плечо. Возможно, в тот момент я понял, что этот раздражающий тип стал кем-то важным для меня.

— Я знаю, что сейчас тебе тяжело, — после паузы продолжил Браун. — Война нас обоих изменила. Мне жаль, что с Анни так вышло… Но мне нужен хороший журналист. И мы оба знаем, что ты любишь свою работу. Альберт, мне нужен ты. А тебе нужно то, чем ты сможешь себя отвлечь. Я не хочу смотреть, как ты вновь сам себя поживаешь изнутри. Соглашайся.

Вечер тянулся по улицам с теплым летним ветром. Прогулки в такое время в полном одиночестве несли за собой последствия дня в виде тяжелых мыслей, которые, я очень надеялся, выветрятся, когда дойду до дома – мне не хотелось тянуть в квартиру очередные сомнения и выводы.

Впереди горел одинокий фонарь, который располагался напротив соседнего дома, одаривая мой дом лишь тусклым светом, у которого кое-как получалось пробиваться через темноту нынешнего вечера и грядущей ночи. Я замедлил шаг. Видимо, сегодня фонарь не был так одинок…

Издалека я заметил женский силуэт, прильнувший к ножке фонаря. Она была в черном длинном платье, руки были крещены, в одной из них дымилась сигарета. Линии силуэта были изящны, отточены приглушенным светом. Она смотрела в темноту под своими каблуками, казалось, ее озадаченные мысли мог услышать даже я. Девушка докурила и потянулась за новой сигаретой.

— Черт! — шепотом выругалась она, смотря на пустую упаковку.

Не знаю, был это жест простой вежливости или полного понимая, когда я молча протянул ей свои сигареты. Она не слышала, как я подошел, чем, вероятно, смутил ее. Изумленные глаза поднялись на меня, задержались на пару секунд, затем приняли спокойный и свойственный им прищур, взглянули на упаковку. Тонкие пальцы аккуратным и уверенным жестом взяли сигарету. Я последовал ее примеру. Закурил. Ее глаза смягчились, я счел это за благодарность.

— Неудачное свидание? — спросил я.

Выдыхая дым, она тихо посмеялась. Было в этом смешке что-то странное. Я не смог понять его причину. Казалось, она словно посмеялась сама над собой.

— Можно и так сказать…

Я не стал просить о рассказе. Спустя несколько секунд молчания, она одарила меня косым взглядом, в нем не было высокомерия, лишь задумчивость.

— У вас тоже?

Я покачал головой. Амелия развернулась ко мне. Ее зеленые глаза в тусклом свете были почти черными, сейчас они смотрели на меня устало, черные брови оттеняли белое лицо, на щеках проступал легкий румянец, волосы были собраны назад, открывая ее выразительные скулы.

— Встреча с давним другом, — ответил я.

— Отчего же вы так задумчивы?

— Мне сделали предложение, но я не уверен, что готов его принять.

— Есть плюсы в предложении?

Я кивнул.

— Минусы?

— Один. Мое сомнение.

Она склонила голову набок, взгляд пробежался по моему лицу.

— Соглашайтесь, — спокойно произнесла девушка.

Я вопросительно взглянул на нее.

Амелия улыбнулась:

— Сегодня мне сделали предложение, от которого я отказалась. Даже в том, как мне намерены были озвучить это предложение, уже был большой минус. Я думаю, ваше личное сомнение всего лишь страх неизвестного.

— Называете меня трусом, мисс Буш? — посмеялся я.

— Иногда я бываю слишком прямолинейна. Извините, мистер Ранфольд, — она тоже смеялась. — Не считаю вас таковым. Мы все боимся неизвестности…

— Не стоит. Вы правы. Спасибо, что сказали мне это, вместо меня.

Амелия мягко улыбнулась. В ней не было искусственной стати, которая равнялась с высокомерием. Сейчас она стояла передо мной слегка уставшая, обремененная своими заботами, но такая спокойная и искренняя к моим переживаниям. Я так и не понял, был ли связан ее смягчившийся взгляд с итогом тяжелого дня, однако я осознал, что был в какой-то степени рад, что ее глаза смотрели на меня без подозрения и настороженности.