Пир во время киберчумы (Apr 2023)

8:26 a.m.

Вторую часть пути они ехали молча. Грей думал о том, что нового появилось в его родном городе, а Петр Ионович, должно быть, о своей судьбе водителя, которая с каждым днем все меньше предоставляла места для разбега и прыжка во что-то иное. Степь расстилала сама себя до самого горизонта, видны были бараки местной тюрьмы, в которой лет двадцать назад сидел бизнесмен, обвиненный в воровстве нефти, а с заключенными соседствовали доверху заполненные склады и вместительные гаражи местной сети супермаркетов. В такой родной тьме видны были только очертания всех этих человеческих построек, но Грей все еще помнил тут все наизусть. Он не ценил звезды, которые были в его распоряжении, пока он жил здесь, но оценил их, вернувшись к родным пенатам и ощутив сильный контраст. Видны были все основные созвездия, все важные планеты. В Коуде, где теперь жил Грей, постоянные облака мешали созерцать небесное молоко, но в Редде, конечно, облака бывали редко – это был самый солнечный край Гипербореи. Снег, который принесли облака, уже выпал, небо очистилось, а театр далеких точек вновь приглашал зрителей. Грей задрал голову кверху и улыбался, ждал, пока к вокзалу подъедет Петр Ионович. Поезд шипел, пассажиры высаживались, кто торопливо, а кто нехотя, выпрыгивали на перрон и вытягивали за собой тяжеленький багаж.

Грей пожал крепкую руку Петра Ионовича, отпустил пару шуток по поводу старенького поезда, отремонтированных вагонов и купе, наполненного полноценной семьей с ребенком. Петр Ионович поделился новостями маленького городка, которые уложились в несколько фраз, и вторую часть пути они ехали молча. Грей думал о том, что, должно быть, Петра Ионовича особенно и не интересовало ничего из ряда новоиспеченных зданий, событий или людей, потому что рутина и судьба водителя лишала дерзновений в сторону любых новшеств. Разбитая, по словам Петра Ионовича, тяжелыми мусоровозами дорога вела Грея в глубины Редда.

Серьезное лицо Петра Ионовича никогда не было напряжено – даже когда он ругал плохие дороги. Когда волос на голове стало меньше, чем требуют чьи-то нормы приличия, Инна Иеговна состригла все, что осталось. Теперь и без того широкий лоб Петра Ионовича стал еще более выразителен, а голова приняла очертания поистине сократические. Глаза сидели мягко и по-доброму, обнажая внутреннее непротивление всему, что происходит.

Инна Иеговна, должно быть, в это время заканчивала с приготовлениями всего очень и не очень необходимого для своего внука: блинчики, варенье, чебуреки, сметана, майонез, сало, тапочки, полотенце и выделенное в шкафу отделение для будущих вещей Грея. Во дворе хрущевки, в которой жили бабушка с дедушкой, ничего не изменилось. Все то же сооружение из камней, которое должно было знаменовать собой триумф местных шахтеров, которые без устали добывали за городом уран. Все те же тополя, усердно вытягивающие урановую радиацию из вездесущего воздуха. Все та же футбольная, а временами и баскетбольная площадка с местами разорванной проволокой.

Грей давно не был в Редде – с тех самых пор, как все отсюда уехали, кто поступать в колледжи и университеты, кто искать лучшей жизни, а кто просто от нечего делать. Поколение поколений – тысячи лиц с миллионами оттенков – разлетелось по всей Гиперборее. Кто-то осел в Тоффе, наблюдая, как здешние большие чудеса маленького города превращаются в крошки или бисер перед лицом мегаполиса, а постоянные дожди превращают образы небоскребов в мутные далекие идеалы. Кто-то, как и Грей, выбрал Коуд, наслаждаясь пышным снегом в главном транспортном узле Гипербореи, созерцая новые способы отвлекаться от одинаковых будней и поражаясь доступности запретных плодов. Наконец, кто-то предпочел Пайл, выбрав его как наиболее близкий к Редду более-менее большой городок, предоставляющий пусть и не такие, как Коуд или Тофф, но все же возможности, дающий глоток свободы после того факта, что в Редде все друг друга знают. Хотя и это было ненадолго – рано или поздно при достаточном рвении в каждом городе тебя начинает знать все поколение.

Редд же стал понемногу забываться ими – помнили лишь те лица поколения, у кого здесь оставались родные, и только поэтому нужно было возвращаться в полупустой город. Остальные же постарались отписаться от необходимости навещать этот социальный склеп, чтобы вести местами успешную жизнь. Конечно, успешно получалось не у всех, но сама суть была в том, чтобы попробовать – если так, то, считай, время уже не было потрачено зря, ведь попытка по опыту если не превосходит, то хотя бы равноценна успеху.

– Еще блинчиков? – спросила Инна Иеговна.

Грей очнулся от воспоминаний, покачал головой, сообщая этим, что уже наелся, и пошел разбирать вещи. Вдруг зазвонил сотовый и Грей взял трубку:

– Да? – Грей подумал, кто станет звонить в такую рань, самонадеянно посчитав, что абонент готов принимать звонки в восемь утра.

– Здорово, Грей, – это был Марк, главный организатор реддовских кутежей.

То были сладчайшие времена открытия соблазнов мира – школьные годы, наполненные беспечными днями. Тогда внутренне необходимо было, чтобы молодежный бунт превращал неокрепших людей в то, чем они должны стать. Доселе безликое поколение должно было обрести великие лица, значительные фигуры, устрашающие масштабы и петляющие жизненные пути. И все это происходило в тот значимый для кого-то период нашего времени, когда Плутона лишили статуса планеты, YouTube только начинал свое шествие по интернету с проникновением в умы всех и вся, а iPhone вдруг стал нужным всем телефоном, хотя и предназначался только для важных бизнесменов. Долгожданная смена президента оказалась синекурой, милиция покорно стала полицией, а метеорит спокойно упал где-то в Сибири. Никаких всемирных болезней, никаких революций, терактов, войн и опасностей поколение поколений тогда не видело. В беззаботной атмосфере оно из несмышленой массы становилось отдельными единицами с мышлением и смыслом.

– Какие-то новости? – спросил Грей, зажав телефон между плечом и ухом и выуживая из сумки теплый свитер, который не рискнул надеть в поезде, так как вагоны хорошо подогревались, хоть бабушка и настаивала на том, что от окон в поездах всегда дует.

– А ты не слышал? Вечеринка! – громко, но как всегда спокойно ответил Марк.

– Я в Редде, – грустно отозвался Грей, складывая вещи в отделение, выделенное в шкафу.

В Редде, должно быть, думал Грей, уже никого и нет. Никаких тут тебе вечеринок – погостить у бабушки с дедушкой немного, снова сесть на поезд да отправиться в Пайл, а оттуда дальше по зимней Гиперборее.

– Так и я тоже, – сказал Марк. – Тут на новый год почти все приехали. Соскучились после коронавируса.

Улыбка начала понемногу поднимать уголки губ Грея – ведь если так, то можно устроить по-настоящему отличную пирушку, возможно даже на коттедже.

– А где будет?

– На коттедже, – Марк повторил мысли. – Часа в два, я думаю, можно встретиться, закупаться поедем. Я тебя заберу, ты где будешь?

Грей был несказанно рад. В текущей ситуации это как раз было то, что нужно. Грей давно не видел своих друзей – а таковыми он считал всех, с кем говорил дольше минуты. Поэтому увидеться с ними сейчас было бы самым правильным решением. Кто знает, может быть совсем скоро весь мир ждал конец света, намекающий, что брать нужно по максимуму от каждого мгновения.

9:09 a.m.

Тихий снег мерно ложился на крыши домов, на машины и газоны – только на них, потому что дворники усердно счищали все с дорожек, делая проходы удобоваримыми для простых пассажиров зимней обуви. Хлопья такого редкого в Редде снега соревновались в скорости, давая друг другу импульс к достижению земли – думали они так о своей самостоятельности, но вел их воздух, а точнее его видимое проявление ветром. Вчера вечером ветер усиленно переводил погоду на теплую сторону, создавая этот переход, но Грей в это время сладко спал в поезде. Перед неоном маленького города ели хвастались ранним утром зеленым цветом перед другими деревьями – заброшенные машины уже полностью в сугробах, пробки в каких-то других городах, в Коуде или Тоффе, протягиваются сегодня на долгие километры, но не здесь.

– Тут у вас так мало машин, совсем забыл, – Грей выглянул в окно стариковской квартиры.

– У вас-то там небось драндулетов пруд пруди, – прищурилась Инна Иеговна.

– Ага... – Грей отошел от окна, плюхнулся на диван и внимательно посмотрел на свою бабушку.

Тут же припомнились все мелкие детские события, которыми были наполнены визиты к Инне Иеговне. Не по отдельности, но будто бы все вместе, одним квантом, Грей ухватил все то, что получал в этой старенькой квартире, пахнущей шифоньерами. Петр Ионович работал водителем, доставлял грузы соседним деревням, а Инна Иеговна демонстрировала сама себе чудеса ловкости у плиты да высаживала новые цветочки в саду под окном. И цикл этот был вечен – даже когда Грей был еще ребенком, все было именно так. Бабушкина квартира была местом, где можно было отдохнуть от родителей, пока те, в свою очередь, отдыхали от сына. Атмосфера любви с большой буквы и беззаботности, означающая, что следующие часов пятнадцать ни о каких уроках или глажке рубашек для школы думать не надо. Так было и сейчас – Грей заметил сходства этой беззаботности с той, которая подступала сегодня, в канун православного рождества.

– Кто звонил? – спросила Инна Иеговна.

– Марк. Сегодня у нас вечеринка, – улыбнулся Грей.

Инна Иеговна кивнула:

– Тогда надо тебя откормить до выхода из дома.

Грей рассмеялся – все-то у бабушки логично вытекало из сытости внука. Он вдруг подумал, что не замечал, как Инна Иеговна старела. Вдруг приехал спустя лет шесть или семь, сам он точно не помнил, и заметил разительную перемену. Волосы, взъерошенные приготовлением завтрака, выбивались из-под повязки, маскирующей залысины. Отечность лица демонстрировала первому встречному сосуды, еле перегоняющие кровь, а мешки под глазами только прекрасно дополняли эту чудесную картину человека, умудренного опытом и оставившего после себя великие мысли.

– Я уже наелся... Еще хочу сходить до старого нашего дома, – Грей отправился за одеждой.

– Ну, еще один чебурек съешь на прощание, – грустно сказала Инна Иеговна.

Старшее поколение – люди, наткнувшиеся на грабли до рождения своих детей, а кому-то и сами дети стали граблями. Старшее поколение – увидевшие, что их собственные родители были правы, теперь хотят, чтобы и их дети увидели то же самое. Родители понимают, что этого нельзя достигнуть. Все идет так, как нужно, по справедливо заготовленному пути. Старшее поколение учит, младшее учится нехотя или же вовсе отказывается от обучения. Младшее поколение уходит в душевную самоволку, старшее улыбается и с надеждой ждет возвращения. Когда лица младшего поколения осознают, что родители их были правы, зачастую становится слишком поздно. Упрямость циклична, она передается по наследству, исчезает в руках будущих дедушек, появляется у будущих родителей. А затем исчезает у родителей, появляется у детей, а затем передается их детям.

Принятие того, что родители, конечно, были правы – цикличность, но не закон. Ведь для кого-то пример отца или матери – самый страшный, самый неприятный или самый вредный. Родители сделали все, что смогли – озираясь на существующие тогда знания, свою лень и задачи. Они сделали все, что могли, сделали это для того, чтобы наследники их сделали еще больше.

10:01 a.m.

Дома стояли на том же месте, но вот обстановка во дворе поменялась. Грей давно здесь не был, с тех самых пор, как они всей семьей переехали в Пайл, посчитав, что в Редде им больше делать нечего. Никакое воплощение амбиций не могло иметь место там, где вершиной вечернего времяпрепровождения была пьянка в подъезде, танцы в местном клубе деревенского типа или просмотр фильмов в тесном кинотеатре, который по совместительству и был клубом. Конечно, Пайл не мог похвастаться чем-то значительно бóльшим, однако он был трамплином души, ферментом стремлений, преподнося вектор жизненного пути на метафизическом блюдце.

В родном дворе Грея старенькие лавочки и качели, на которых он имел детское удовольствие качаться, были заменены новыми. Для того, чтобы разместить рекламу на каждой ровной вертикальной поверхности обновленного двора, капиталисты устроили полное обновление всего, что можно было обновить. Для детей потеха, для взрослых понимание, какая именно корпорация принесла это благо.

Окна бывшей квартиры Грея были заставлены элементами уюта новой семьи. До мелких подробностей Грей помнил все в этой квартире. Помнил, как приходил со школы и первым делом садился за идеально подобранный отцом стол, чтобы выплеснуть свои неокрепшие мысли чернилами на бумагу. Помнил, как ложился спать, складывая ноги так, чтобы пришедшая кошка поудобнее легла. Помнил, как просматривал по нескольку раз всю коллекцию фильмов, выстраивая свой характер сообразно кинематографическим героям. Помнил, как изучал мир через телескоп собственного глаза, все эти первые попытки во всем и другие приключения в бесконечности.

Теперь из-за уже чужих окон просвечивала иная жизнь с собственными правилами и украшениями на стекле. Грей присел на скамейку и окунулся в пучину сладких воспоминаний, но погружение это прервал подошедший мужчина.

– Грей? – спросил он.

Грей встал и увидел своего старого школьного учителя, который эхом тут же поднял следующую гору воспоминаний.

– Здравствуйте, Михаил Элохимыч.

Теперь уже одного роста, они пожали руки и остались стоять, вспоминая забавные дни. Михаил Элохимыч заметно постарел, он специально держался бодро, чтобы Грей не обращал внимания на выступающую из-под зимней шапки седину. Глаза, которые на одном из тысячи скучных уроков дарили Грею настоящий интерес к учебе, все так же мерцали мудростью. Пусть даже Михаил Элохимыч частенько ставил двойки или записывал в дневник послание родителям о том, что одноклассники рисуют друг другу некультурные органы в тетрадях. Это было чем-то неважным, ведь главным была сонастройка, они вибрировали на одном уровне, или же кто-то из них – учитель или ученики – сонастроился для всеобщего единства.

Грей вспомнил триллионы раз пробегаемые коридоры своей первой в жизни школы, вспомнил теплящиеся мысли в неокрепшей черепной коробке, вспомнил разговоры по юным душам за партами. Те первые опыты не стоят даже упоминания, но именно они заложили базу для дальнейших путей вперед. Когда все эти показательные события были успешно пережеваны, Грей пожал руку с большой благодарностью, а Михаил Элохимыч тихо сказал:

– Ну, я пошел... Береги себя.

Грей остался стоять на месте, Михаил Элохимыч сделал шаг, еще раз посмотрел в глаза Грею, кивнул и вошел в подъезд. Дверь громко лязгнула, хлопнула, и во дворе вновь воцарилась мертвая тишина. Грей подумал о тех первых опытах. Подумал о том, как поколение поколений обретало собственные краеугольные камни.

11:11 a.m.

Первое названное из тысячи прошлых и будущих “потерянных поколений” возникает в связи с трагедией первой мировой войны. Потерянное поколение тех времен утрачивает веру в мир как в отсутствие войны и пытается скрыться от мира во фронтовой дружбе, бесконечной выпивке или любви. Число “потерянных” поколений равняется числу поколений вообще. Любое поколение теряло себя, так как молодость склонна к революционности. К тому моменту, когда мнение отцов и матерей принимается, бывает уже поздно. Именно поэтому бесконечная цепь уробороса будет продолжаться.

“Молчаливое поколение” времен репрессий и второй мировой войны так же потеряло себя после окончания масштабных военных действий. Преданность, соблюдение правил, уважение к должности или статусу, жертвенность, подчинение, терпение и экономность определяли стратегии развития общества в то время. Главной ценностью выделялся собственный дом, а главным знаковым товаром был автомобиль. Образование стало общепрофильным, главенствующим авторитетом считалось государство, главным средством коммуникации было письмо, а музыку слушали с пластинок.

Дети “молчаливого поколения”, бумеры, видели последствия военных действий, но не видели саму войну. На это время выпал первый полет человека в космос, холодная война, контркультурные революции, внедрение единых стандартов обучения и гарантированного медицинского обслуживания. Это поколение характеризовали идеализм, оптимизм, ориентация на коллектив, вовлеченность в общее дело и здоровье. Главной ценностью становилась безопасная работа, знаковым товаром телевизор, а образование сужалось к специализациям. Авторитетом становились новоиспеченные эксперты, коммуникация происходила в основном через телефон, а музыку слушали через аудиомагнитофоны.

Бумеры, так же как и их дети, поколение икс, потеряли себя при распаде знаменитого союза. На детство поколения икс выпала холодная война и кровавые локальные конфликты, сопровождающиеся периодом застоя. Это было время выбора, глобальной информированности, индивидуализма, выживания, прагматизма и надежды на себя. Знаковой ценностью становился баланс между личной жизнью и работой, а знаковым товаром постепенно становился компьютер. Активная вовлеченность в учебный процесс приводила к осознанному образованию, а главным авторитетом становились практикующие специалисты. Музыку слушали через кассетный плеер на поясе, а общались посредством электронной почты и текстовых сообщений.

Поколение игрек, миллениалы или поколение поколений, застало массовые теракты, новые военные конфликты, стремительное развитие цифровых технологий, в частности интернета, который Тимоти Лири назвал “ЛСД нового времени”. Всеобъемлющие изменения, оптимизм, общительность, уверенность в себе, профессиональное владение техникой и некоторая наивность характеризовали миллениалов. Главной ценностью становилась свобода, а знаковыми товарами планшет и смартфон. Обучение сделало шаг в интерактивность, а авторитетами поколения игрек становились сверстники. Главными способами общения становились текстовые сообщения и социальные сети, а музыку слушали через цифровые плееры.

Поколение зет стремится к безопасности и стабильности. Образование стало мультимодальным и использует разные подходы. Главный авторитет – общественное мнение, коммуникация происходит через портативные устройства, а музыку слушают через стриминговые сервисы.

Любое поколение теряло себя из-за непримиримости с поколением отцов и матерей. К тому моменту, когда их мнение не только принимается, но и подтверждается реальностью, новое поколение уже уходит далеко в своем направлении. История циклична.

Грей думал об этом по дороге к торговому центру всея Редда. На улице ближе к обеду становилось все теплее, но Грей все равно замерз после часа ностальгии во дворах, с которыми было столько всего связано. Он думал о своем поколении поколений, о том, что считал его потерянней всех остальных. Ни великой войны, ни великой депрессии не было, однако пути расчерчивались таким образом, что многие великие таланты, амбиции и потенциалы зря растрачивались в пучине неопределенности взрослого мира.

В главном универмаге Редда тысячи бутиков с детства были основой для одеяний населения маленького городка. Здесь затаривались все от мала до велика, потому что если кто-то хотел другого, необходимо было ехать в Пайл – а это полтысячи километров, световой день пути, который Марк обычно преодолевал за несколько дерзких рывков на своем Субару, а Петр Ионович мчал с одной лишь остановкой, на которой Инна Иеговна выкладывала на придорожный столик котлетки, пока их собака рядом прыгала от счастья прогулки.

Кафетерий универмага Редда предлагал все те же товары, что когда-то в далекие годы все так же лежали на этих пищевых прилавках. Грей купил пакетик чая, ему налили в пластиковый стаканчик кипяток, который мог вполне расплавить несчастный стакан, но не стал этого делать. Черная густота расплылась по ручному колодцу глубиной в одну ладонь, отемняя пенистый кипяток.

12:21 p.m.

Аллея Редда была главным местом встреч поколения поколений. Стоило одинокому грустному страннику пройтись по Аллее, как сразу собиралась группа, посвящавшая вечер разговорам и улыбкам, никотину и алкоголю, случайным танцам или поцелуям. Волшебная плитка сопровождалась с одной стороны рядом тополей для обезвреживания города от радиации, а с другой стороны лавочками, принимающими в гости всех уставших от будней.

Клиповое мышление, которое стало проклятием части поколения поколений, а потом полностью захватило следующее, поколение зет, приносило пользу чаще, чем могло показаться. Лица поколения воспринимали информацию фрагментарно, короткими кусочками и яркими образами, а при рассказе о чем-то постоянно перескакивали с одного на другое. Виною тому было время, у сообщений сокращался объем, а смайлики становились выражениями метатекстов, новости становились быстрыми и кровожадными, а реклама появлялась везде и всюду, но лишь на мгновение.

Те, кто видел в клиповом мышлении проблемы, зачастую не замечали многих преимуществ. Это и озарения потока сознания, какие встречались у Марселя Пруста, Джеймса Джойса или Джека Керуака, это и многозадачность, и высокая скорость реакции. Конечно, поверхностное восприятие не есть хорошо, во все времена требуется анализ и глубокие выводы. Однако так прекрасно было общение, так манили минуты чужих потоков сознаний при пересказе историй минувших дней, что на всякие ментальные опасности никто не обращал внимания.

По Аллее рассаживались до хрустального хрупкие школьницы, TikTok-дамы с вытянутыми с телефонами руками, тяжелые послерабочие мужики, веселые школьники, курильщики арестантского вида, плюющие прямо перед собой, а на следующей лавочке парни с длинными волосами и лысые девушки с толстыми бутылками пива. Это была панорама жизни Редда, базар душ, подогретый летним солнышком или морозцем зимних снегов толщиной в миллиметр. Каждый мог слиться с другим здесь, каждый мог представить себя частью вдруг новой компании и стать собеседником через окна души.

Алкогольные возлияния, по обыкновению начинавшиеся на скамейках Аллеи, если вдруг находилась свободная квартира или другое место, тут же перемещались куда-то в тепло, если это была зима, куда-то в прохладу, если это было лето. Звуки открытия пробок в однушке уехавшей бабушки, залихватский смех в двушке отдыхающих на югах родителей, бычки на даче и плевки в подъезде.

1:13 p.m.

– Алло, ты где? – спросил Марк.

– В универмаге погрелся, сейчас гуляю по Аллее.

– Я пошел до гаража машину прогревать... Тогда после двух созвонимся, где будешь, там подберу тебя.

– Так может я до гаража дойду? – предложил Грей.

– Холодно же... Ну если хочешь.

Грей развернулся на сто восемьдесят градусов. Расстояния в Редде исчислялись минутами, а не часами, как в Тоффе. Можно было пройти от одной далекой точки до другой за десять песен в плейлисте. Единственный друг детства Грея измерял расстояния в песнях. Когда Боб куда-нибудь шел, он всегда включал в самом начале пути песню с критикой существующего строя, никогда не переключал песни сам и таким образом выводил среднее расстояние от дома до школы или наоборот.

Гараж Марка был по совместительству гаражом грузовых машин местной сети супермаркетов, которой владела семья Марка. Это не было бездушной монополизацией – они действительно предоставили хороший ассортимент на радость покупателям. Беззаботность была естественным результатом обеспеченности семьи Марка – в атмосфере беспечности проходили дни любого подростка, но эта беспечность от обеспеченности шла куда дальше. Марк никогда не обращал пристального внимания на интеллектуальный уровень человека, его культурную подготовку, степень образованности, жизненный или профессиональный опыт. Все это в рамках модели мира Марка было не важно – важным было обсудить старые слухи и хорошенько повеселиться, важным была внутренняя честность собеседника с самим собой.

Марк не столько постарел, сколько повзрослел.

– Остепенился, – говорил он о себе.

Разгульный образ жизни пора было менять на степенный, тихий и скучный. Марк особо не обращал внимания на прическу, поэтому каждый раз, как Грей его видел, волосы Марка были то длиннее, то короче, но системности не было. Вот и сейчас волосы его спадали до самых плеч, однако совсем не мешались, и если они падали на глаза, даже тогда Марк их не замечал.

– Я бы и сам рад продолжать тусоваться, да вот только поджелудочная уже не хочет. И еще там по мелочи.

После такой исповеди Грей понимающе кивал и отворачивался к историям переулков, как, например, вон те дворники ссорятся из-за того, чья сегодня очередь чистить улицы хорошей из двух на выбор метлой, потому что плохую никак не хочет заменять жилищно-эксплуатационная контора. Или случайная картина между хрущевками, где странного беспризорного вида дети бьют палками лед, изучая таким образом механические законы. Или тайные сговоры братьев капюшонов в темном переулке.

В гараже Грей пожал руку Марку, отпустил пару шуток и запрыгнул в Лексус. Начиналось путешествие. Друзья, как и всегда, тянули в путь. Товарищей будней, разложенных памятью штабелями ума, можно перечислять без устали. Кто-то подбадривал, кто-то давал повод грустить, кто-то вдохновлял, а кто-то вызывал отвращение. Друзья были попутчиками, были и балластом. Друзья – даже божие коровки на своих и чужих руках в разгар лета, даже собаки, облаивающие в частных секторах с ног до головы. Друзья лечат, они и калечат. Друзья преподносят опыты, друзья ждут, что опыты преподнесет им кто-то другой.

2:22 p.m.

– Я так полагаю, нам надо скупить весь табачный магазин, – как бы между делом заметил Марк. – И алкогольный тоже.

– А кто организовывает это все вообще?

– Иэн, конечно. В Тоффе понабрался моды на коттеджах тусить, в Редде ему поди скучно стало, вот он и...

– А Джейн там будет? – неуверенно спросил Грей.

– Я слышал, что она приехала, но не могу сказать, придет ли на коттедж, – Марк резко, но аккуратно припарковался и заглушил двигатель. – С другой стороны, такая вечеринка в Редде должна собрать вообще всех.

Они вышли на холод и тут же забежали в продуктовый. В этом супермаркете Грей впервые покупал вино, когда тестировал это изобретение времен Ноя. Тут же впервые были найдены возможности улизнуть из дома, когда того требовала вечеринка или свидание. Тут же зимой можно было греться до поры до времени, пока не выгонял охранник. Охранник, возможно, тот же самый, что и десять лет назад, уже не спешил выгонять обитающих в тепле школьников, которые усердно играли на корточках в многопользовательские боевые арены на модных планшетах.

– Пива я уже немного купил, – подмигнул Марк. – Себе бы я еще взял джина или текилы. Тебе как обычно коньяк?

Грей почему-то сразу припомнил свои путешествия по Гиперборее – всегда-то он исхаживал только родные тропы, никогда почему-то не решался пересечь границу. Выходцы из похоронного бюро в подвале напоминали мимоходом о мимолетности жизни, и поэтому Грей спешил жить. Однажды путешествие объяло собой все стороны света Гипербореи, на секунду прощальная встреча с героями Коуда, сильный ветер сдувал бедные ведра продавцов дачной всячины, и Грей тогда подумал, что ураган вызван тем, что они прощались надолго.

То была крайняя, но не последняя встреча с Коудом – милым городом студентов. В баре Грей со случайно встреченной подругой обменивались теплыми взглядами, она с хрупким стаканом пива, он со своей флягой, вспоминали былое. На следующий день он уже размораживал холодильник, брился, собирал мусор, допивал остатки цикория, доедал петрушку, выращенную на подоконнике, и улыбался предстоящему путешествию.

Три часа Грей шел пешком до аэропорта, потому что надоело ездить на такси, последний раз прогулялся босиком. По дороге – картина Гипербореи в полуночных людях с пивными бутылками в руках, лицах, освещаемых черными зеркалами, тарах, которые блестят под тусклыми фонарями спальных районов с советским ремонтом в занавешенных окнах. Девушки-выходцы из баров бьют автоматы с боксерскими грушами рядом с поездами во тьме ночи, собаки со старых заводов кидаются на Грея, а он успокаивает их сказками, повторяет выученную пачку стихов, шиномонтажки заманивают огнями, сверчки играют свои сонеты. Тут единственный попутчик – месяц, висящий на чистом небе.

Грей заходил в туалеты заправок по дороге, чтобы выводить кофе, которое на дорожку выпил с Рэем – тот же заказал чай, который посоветовала девушка в этой кофейне. Рэй тогда сказал, что даже если бы Грей просто всем рассказывал, что прошел двадцать километров до аэропорта, все бы и так поверили, зная Грея – даже если бы он этого и не делал. А погодка была то, что надо – ни облачка, ни ветерка, тишь да гладь да благодать.

В полночь вышли звезды, через десять минут начал подниматься холод – будто из-под земли, такой тихий и приятно леденящий. Куча чудесных людей, иностранцев и красоток в зале ожидания. Самолет отрывает тело Грея от земли и возвращает к ней через пару часов в Пайле. Грей перевел часы на новое время, вышел на свежий воздух, дегустировал прекрасную мамину стряпню, которую та готовила с трепетом и любовью для взаимно благодарного сына.

А потом в пригороде Пайла ловить экстаз от чудесной бани, в которую старый-добрый дедушка подкидывает дровишек, пока Грей морщится от жара, которого сам и поддал. Заправки со скучающими женами на передних сидениях, облака барашками собираются в отары туч, кофейни наливают латте из последних сил для заправки тружеников будней. Солнце играется – то его нет и земля промерзает от ливней, то вдруг печет так, что многие прячутся под кепками. Самолет как машина времени – и вот в запасе уже целый новый день, для Иэна Грей летел всего полчаса, хотя в то время, когда они встретились, Грей уже давно должен лежать в кроватке.

– Как долетел? – традиционно спрашивает Иэн.

В Тоффе, городе, в который Иэн уехал поступать после школы, люди не смотрят в упор, как почти все в Пайле или Редде – такая странная любовь, которая в больших городах заключается в том, что люди смотрят чуть-чуть и именно этим для многих проявляют милосердие. Внезапный закуток с тысячью закусочных, где Иэн останавливается в поисках еды и свободных мест для сидения. Грей пытался определить судьбы сидящих рядом людей по их напиткам, пара влюбленных со смузи, отец и сын – пиво и компот, и так далее.

Утром после гостеприимного сна у Иэна все оттенки оранжевого по всей столице – дворники в своих тыквенных жилетках, коробки мандариновых шлагбаумов, морковные строители, гранатовые ремонтники и апельсиновые проверятели крыш. В Тоффе все спешат, все куда-то опаздывают, даже двери лифта закрываются с бешеной скоростью, хотя Иэн говорит, что и это очень долго. Дальше по дороге с запахом бензина из Тоффа Грей вспоминает разговоры с Иэном, в частности фишку не объяснять свои поступки и правила жизни.

– Просто отвечай: "У меня такие принципы". Экономит время, – говорит Иэн.

Сам он так и объяснял свои ранние утренние пробежки или другие чудеса. Иэн тоже приехал в Редд на новый год и должен был не просто оказаться на коттедже – он его и арендовывал. Его постоянно гладко выбритое лицо наводило на мысли о снобизме или перфекционизме, но ничего такого уже не было. Если Марк все еще общался с Иэном, то это означало, что с ним все в порядке – Марк не любил, когда люди врут сами себе.

Марк, как и многие непоседы, любил путешествовать. Как и Боб или Грей, расчерчивал собственные пути на картах городов, для некоторых до скуки одинаковых. Грея с детства увлекали походы, даже до ближайшей маленькой горки за городом. Редд был окружен сопками – так местные жители называли те невысокие горы, в чаше из которых и располагался шахтерский город. На горе располагался православный крест, возможно, охраняющий и просветляющий все, что в земной чаше находилось. Грей собирал в рюкзачок воду и крекеры и отправлялся в бессмысленный путь.

Этот сладостный звук шагов во вселенской пустоте, звук шагов по дороге наверх, к вершине сопки, по дороге между городами, звук шагов по неизученной мостовой, по бревну через лесную речку, по тропинке в пустынной степи, через бурелом, через буераки, через булыжники, к свободе. Грей вообще-то всегда был свободен, но в ранней молодости понимал под этим еще один вид свободы – свободу созерцать. Созерцать красоты мира, для кого-то даже недостаточные.

3:33 p.m.

После всех необходимых покупок появился-таки Иэн. Он резво запрыгнул на заднее сидение Лексуса и тяжело выдохнул:

– Созванивался с хозяином дома сейчас.

Прическа и выбритость Иэна подсказывала, что он не устал от поддержания элегантного образа. Грей не удивился бы, если у Иэна под курткой оказался бы смокинг.

– И как там? – поинтересовался Марк, отъезжая от супермаркета.

– Все путем, – донеслось с заднего сидения.

– Почему именно коттедж? – спросил Грей.

– А то ты сам не знаешь, – ответил Иэн. – “Вечеринка – это целая жизнь...”

Грей улыбнулся:

– Да, “...рождение вечером и смерть утром”. Не думал, что вы разделяете мое мнение касательно вечеринок.

Грей повернулся к заднему сидению, чтобы увидеть, как Иэн ответит.

– Ты ведь и футболки печатал с этой своей цитатой. Что-то в этом есть, – кивнул тот и, обращаясь уже к Марку, добавил: – Заедем за Энн и Таиром.

– На движениях! – сказал Марк свою любимую фразу и переключил передачу.

Редд разливался под колесами автомобиля. Отец Грея называл Редд городом победившего коммунизма. Полки магазинов здесь всегда были полные, если воду или свет внезапно отключали, то, в отличие от Пайла, где авария могла длиться больше суток, в Редде можно было позвонить и узнать о сроках – обычно они не были большими. Приехав в находившийся рядом с границей страны бывший закрытый городок со странным названием Редд из Пайла, столицы восточного края, родители Грея решили остаться тут, в городе победившего коммунизма.

Тут были все условия для детей и стариков и ничего особенного для людей между. Полсотни тысяч жителей, бывшие секретными предприятия, зелень повсюду с тополями для обеззараживания и расстояния, пересекаемые, как говорил Боб, не дольше чем за десять песен. Идеальный палисадник для цветения редких видов, лучшее место для спокойного детства с редкими нападениями банд, сочувствующих арестантам. Герои поколения, как и в любой точке Гипербореи, росли здесь смело, ловко, с чувством и толком.

4:14 p.m.

В Редде Грей ощутил эманации приятной захолустной любви. Центр города здесь в пять этажей, молодежь ходит по приземистым пивным, ведь баров нет, и в парковых зонах тянет губы уточкой к фронтальным камерам. Грей только представлял это по памяти, потому что зимой улицы были пусты, даже пустынны, все сидели по домам, ведь выйти из комнаты означало совершить ошибку обморожения носа. Грей думал о том, почему это люди из-за неразделенной любви из окон прыгают – вокруг ведь так много красивых девушек и парней, красивых и внутри, и снаружи.

Проезжая мимо захудалых двориков на поезде Грей всегда говорил себе:

– И вот тут люди живут. И вот тут тоже.

И ведь у каждого были сотни историй за каждым из окон необъятной родины. Сотни трагедий или сюрпризов, сотни чудес и разочарований. Грей вдруг припомнил – когда Рэй или Боб говорили, что потерялись по жизни, временно, конечно, Грей всегда советовал устроить вечер вопросов и ответов. В течение недели до этого собирался список вопросов, которые потом в состоянии измененного сознания сами себе задавались. Грей советовал смещать осознание в этот вечер – Рэю виски, Бобу вином, и так далее. После таких вечеров обычно все излечивались – вот только, к примеру, Артур о такой технике не знал.

Грей всегда держал в памяти то событие – как Артур вышел через окно и раскрасил плитки длинной Аллеи Редда своими внутренностями. Это было грустное окончание пути возможного героя поколения поколений. Одним летом они с Греем катались на скейте и разучивали трюки, а буквально через пару месяцев Артур так сильно ушел в депрессию из-за какой-то девчонки, что объелся антидепрессантов, а после и вовсе решил, что на этом можно заканчивать.

– Я вас сейчас отвезу в самое вкусное место в Редде, – говорит Марк, перебивая рассуждения о суицидах поколения. – Времени как раз, чтоб поесть. Если работают они сегодня. Хотя вроде новый год уже давно закончился.

Марк любил вкусно поесть и ценил любые места, где готовили по-настоящему. Не важно, был ли это ресторан со звездами знаменитого путеводителя или простая харчевня на вокзале, везде Марк ценил именно мастерство повара.

– Я тогда Таира позову, – сказал Иэн и начал вызванивать этого весельчака всея Пайла.

Таир имел большое значение для судьбы поколения поколений в Пайле. Все ужасные и веселые вечеринки, которые можно только вообразить – во всех был замешан Таир. От бесполезного курения причудливых смесей до рассказывания анекдотов за бургерами в торговом центре, от съемки уличной кинохроники до поцелуев от водки. Иногда Таир заезжал и в Редд, к своим друзьям, которые по обыкновению совпадений маленького города учились в одной школе с Греем и водили дружбу со всеми вокруг. Конечно, редкие недомолвки вызывали иногда и расторжение линий общения, однако рано или поздно, когда у кого-то в гостях все напивались, одна единственная линия связывала вообще всех.

– Еще мой друг будет, – сказал Таир, садясь за стол закусочной, в которую всех привез Марк.

Кудрявые волосы отсылали к ближневосточной наружности Таира, лицо его так же, как и всегда, выражало азарт от жизни и нацеленность на сегодняшние приключения. Иэн уже налетел на свою еду, заодно подзывая официанта, чтобы заказать еще.

– Действительно вкусно, – сказал Иэн Марку, уплетая мясо и вкусный соус, в котором оно купалось.

– Пуэра у вас нет? – спросил Марк у официантки.

– К сожалению, нет. Только зеленый чай.

– Ну ладно, – сказал Марк сам себе. – Главное, что вкусно.

Грей думал о том, почему кому-то этот мир показался неинтересным, думал об ушедших лицах поколения поколений. Этот мир самый лучший – ведь мы не знаем другого, а значит нужно приспособить все для жизни именно здесь и сейчас. Немногие понимали это – и Грей понимал их. Кто-то утонул в наркотиках, а потом вдруг переборщил с дозировкой. Кого-то поглотила неразделенная любовь, а кого-то случайно выскочившая машина. Лица поколения покоились с миром, думал Грей, смело продолжали свои пути с улыбкой, используя нелепости смертей в этом мире в качестве костылей для мира будущего.

5:55 p.m.

– Вот подарок всем, кто будет на коттедже, – смеется Марк, открывая багажник Лексуса.

Грей и Иэн заглянули внутрь и увидели, что багажник был весь доверху заставлен ящиками пива.

– Ну, не доверху, конечно, – сказал Марк. – Один человек сюда влезет. Будет, так сказать, контролировать процесс перевозки на ужасных дорогах за городом.

Энн, которая как раз только подошла, уселась рядом с Иэном и Таиром на заднем сидении, а безымянный друг Таира после минуты уговоров сел в багажник, чтобы стеречь пиво.

– Когда это ты успел купить столько? – спросил Иэн.

– Сегодня... – рассмеялся Марк, – как ты позвонил, сразу и заехал на наш оптовый склад... пробили ящики, я загрузил.

– Оперативно, – сказал Таир.

Энн смотрела на все это с неловкой улыбкой, иногда посмеиваясь на случайные шутки, проскальзывающие в разговорах. Энн раньше была заядлой волейболисткой с соответствующим хорошему спорту телом. Она была одним из примеров тех людей, которые поступали на нужные только родителям направления и потом учились без особого рвения. Энн успела вовремя соскочить с поезда, который мчал ее в ненужное будущее, успела перевестись на интересное для нее самой направление и получить нужные в будущем знания. Немногим повезло так, как ей – большинство осталось учиться там, где оказалось, и дело с концом.

– А могли ведь и автобус заказать! – крикнул из багажника друг Таира.

– А что, кто-то еще с нами поедет? – спросил Марк.

– Да вроде нет, – сказал Таир. – Я своим сказал сразу туда стягиваться.

Под своими Таир подразумевал величественные хороводы друзей и знакомых, которые рады были бы сменить скучные квартиры на особняк за городом. В ту сторону, где располагался коттедж, тянулась дорога к теплоэлектроцентрали – той станции, которая обеспечивала своими трубами и градирнями весь Редд теплом и светом. Марк вел Лексус целеустремленно, объезжал ямы на дороге, которые, по словам Петра Ионовича, были оставлены тяжелыми мусоровозами, везущими человеческий хлам на всемирную свалку.

По дороге на коттедж поколение поколений лило слезы при виде чудесных красот родного неба, которое, в отличие от других городов, всегда было солнечным, с красивыми, не мешающими светилу, облаками.

– Надеюсь, у коттеджа хорошая аура, – сказал Грей.

Аурой коттеджа он называл то настроение, которое охватывало его по приезде на новую территорию разгула. Иногда это была радость, иногда сладкое чувство предвкушения, иногда озабоченность, иногда же какие-то неловкие чувства. Перед началом вечеринки Грей медитировал в главном зале будущего отеля бездомных тусовщиков, чтобы примирить ауру коттеджа с аурой предстоящей вечеринки.

Также существовал и коэффициент полезного действия вечеринки – то есть характеристика эффективности проведенного времени. Математически это выражалось дробью, в которой полезно использованная энергия или время делилось на количество энергии, времени и здоровья, которые были затрачены на вечеринке. Обычно тех мест, где КПД вечеринки был сильно низким, Грей старался избегать.

– Аура там то что надо, – ответил Иэн. – Сам все увидишь.

6:30 p.m.

Закат гладко ложится на крыши домов, на окна, отражающие чужие стремления, на светоотражающие поверхности фонарных столбов, столбов линий городской передачи электричества, на частные дома, случайно попавшие под раздачу от всеобщего солнца.

– Не знаешь, Джейн будет? – спросил Грей.

– Должна вроде быть, – ответил Иэн, выпрыгивая из машины.

То была превосходная история первой любви, Грей и Джейн сидели за одной партой в школе и наслаждались молодостью друг друга с усердием и завидной пошлостью. Джейн осторожничала, на все поползновения Грея отвечала либо шутками, либо отказами. Но никогда они не выходили за границы френдзоны – Джейн показывала, что не хочет ничего серьезного и углубленного, а Грей и сам боялся того, что может быть между ними в случае потери бдительности. Спустя годы Грей желал увидеть Джейн, посмотреть, переменилась ли она, как теперь поведет себя с ним.

Коттедж и правда был чудесен. Полы с подогревом, сауна и громадный бассейн. Все это давало широкий простор для пьяных выдумок, контрастных ванн, конкурсов с купанием и других смешных изобретений. Грей оглядел главный холл коттеджа.

– Во даешь! – сказал Грей Иэну.

– Самый лучший особняк, какой в Редде нашелся, – ответил тот.

– Кто платит?

– Кто хочет, – Иэн пошел греметь наличествующей посудой. – Был некий капитал изначально... я думаю, должен окупиться. Тем более у нас самообслуживание, сами себя все снабжают выпивкой...

– Ну и Марк пива кучу взял.

– Да, и Марк, – Иэн почесал затылок. – Капитал-то, если честно, не мой. Это Фил решил дать денег, чтобы мы все сделали. Ему же выплатили миллионы после ранений... Ну, его сегодня увидишь, может, он сам все расскажет.

Грей смотрел на будущее поле боя для пьяных отпрысков времени и думал о любви. Окситоцин ли это или сочетание головоломок душ – главное тут, что два человека взаимно становятся друг от друга зависимыми. Зависимость – это не всегда плохо. Важно только, чтобы дарила она больше, чем забирала. Чтобы потеря контроля вознаграждалась живым сердцем. Когда-то и Грей терял голову – от Джейн, от Люсиль, от Евы, от Марии и кучи других имен. Со временем, при соотнесении дебета и кредита, становилось ясно, что выгодой в отношениях и не пахло – ни тебе выгоды телесной с вытекающими надоеданиями, ни ментальной выгоды с соответствующими конфликтами, ни духовной пользы с соотнесением путей дальнейшего развития двух настолько, как оказалось, разных людей. После перечисления всех имен у Грея не было горького послевкусия, только сладкое. Ведь какое количество опыта было подарено девушками, и какое количество подарил им Грей – калькуляторов не хватит.

7:07 p.m.

У входа на коттедж охлаждалось пиво в снегу. Улица стремительно темнела, зажигались фонари, играющие своими светлячками с хмельными бутылками, а Марк и Грей выгружали из багажника пиво и по цепочке передавали его внутрь. В сауне до приезда гостей команда прибывших первее всех обсуждает насущные вопросы, прежде чем чужие бактерии заполнят это горячее пространство. На кухне – нарезка лимонов и апельсинов, бармен совершает свои трюки с распределением вещей по холодильнику и распространению своего инвентаря по импровизированной барной стойке.

Через несколько минут – тысячи кроссовок, громкая толпа, наполненная мыслями. Конечно же здесь школьницы с их показной взрослостью, первокурсницы, рано обретшие независимость, а также другие красотки, от которых глаз не отведешь и не сомкнешь – развешивают гирлянды, чтоб покрасивее. Конечно же здесь труженики с их широким опытом за спиной, первокурсники, рано потерявшие векторы на пути, а также другие мастера своих стезей, от которых столько всего узнаешь, что и жить не захочется – или, наоборот, захочется еще сильнее.

Грей достал из морозилки ледяные стаканы и протянул один Марку.

– Я не пью, я водитель, – ответил Марк.

– Так мы ведь никуда не едем.

– А вдруг кого-то отвезти надо будет? – Марк всегда был рад подбросить тех, кто не захотел бы ночевать в этом храме декаданса. – У меня кое-что получше есть, чем эта отрава, – Марк выудил из кармана пакетик с сухими черными листочками. – Пуэр.

Традиция эта не уходит веками в поднебесные ритуалы, она идет на пару лет назад, когда Марк попробовал настоящий пуэр в одном из клубов Тоффа. Тогда он впервые обратился к этому чистому суррогату алкоголя, вернее даже наоборот, это алкоголь был общественным эвфемизмом чая, козлом отпущения и подставным лицом оболванивания населения. Чай же был не только вкусен и полезен, он также, при правильном заваривании, которое Марк хотел продемонстрировать, давал приятные эффекты.

– Как будто пива в 15 лет напился, – говорил Марк. – Расфокуса нет. Легальный наркотик, так сказать.

Чай становился медитацией. Любые вещества можно было изучать как с пользой, так и со вредом – дело, как и всегда, было только в дозе. Марк показывал, что можно не пить и не курить, можно просто наслаждаться заваренной в чайнике травой, собранной где-то в далекой стране – и не важно, что этот путь Марку показали его собственные уставшие от веществ органы.

А народ все прибывал. Чистая мембрана – новый дом вечеринки, где можно чувствовать разницу между улицей и внутренним пространством в этом промежутке в прихожей между двумя дверями, где под лампой устроили собственную вечеринку мошки и мотыльки, которым холодно за пределами дома из-за зимы.

8:08 p.m.

Народ все прибывает, кто-то режется в бильярд, кто-то привез самогон в пятилитровых бутылках, кто-то прямиком из сауны запрыгивает в бассейн или наоборот, кто-то пьет пиво на скорость.

– А где Джейн? – спросил Грей у Иэна.

– Не знаю, – тот пожал плечами.

– Вот она синька, да? – сказал Фил, разглядывая бутылку колы с виски внутри. – Пока с ней борешься... пока с чем-то борешься, жизнь идет, ты живешь. Когда перестанешь бороться – все, считай, конец.

То были медицинские мысли неудавшегося врача, так и есть – поколение поколений постоянно боролось с чем-то, пусть и неосознанно, и это поддерживало в нем жизнь. Фил – ветеран боевых действий, сопровождавший наскоки Гипербореи на другие державы. Однажды он вернулся с войны в Коуд и предложил прошерстить все бары. Грей и Рэй приехали в назначенное место и обнаружили страшную закономерность – зарабатывающий большие деньги на войне, Фил не мог их нигде потратить. И поэтому по приезде на отпуск в Коуд Фил предполагал выпить девятнадцать текил и возвратиться спать у Грея, имея с собой только оболочку без души.

– Мы как будто сейчас пустые внутри, – сказал тогда Рэй. – Как будто душа у нас после всех этих рюмок ушла.

Та история осталась теперь эхом для Грея – они весело посмеялись над ней, когда ближе к девяти подъехал сам Рэй, а Фил все по-прежнему рассуждал об алкоголе. Он пришел-таки к правильному выводу о том, что рано или поздно все откажутся от заменителей природного кайфа и потянутся к тому, что залегает где-то внутри. Фил рассуждал о том, что когда-то мы все дружно откажемся от ядов и найдем успокоение в эндогенной амброзии наших голов.

Параллельно Фил повествовал о своих военных баталиях, но проблема восприятия всерьез всех этих рассказов о войне была в том, что он рассказывал о подрывах автомобильных колонн на минах и атаках с воздуха с такой легкостью, что это все превращалось в приятные байки. Только когда Фил напоминал, что он отделался лишь шрапнелью в ноге и повышенным внутричерепным давлением, а кто-то из его знакомых, даже не контрактник, а просто призывник, остался без ноги и глаза, только тогда вечеринка принимала темные очертания и на несколько минут все молчали, отдавая дань ушедшим и оставшимся.

– А еще, помню, ко мне пожаловал ежик. Мы тогда остановились на окраине разбомбленного города, в каком-то разбомбленном доме, ночевали там в течение месяца, точку удерживали. И однажды ночью я чувствую, что что-то колется у меня в спальном мешке. Я руку засовываю в спальник, колется, зараза, достаю, а это ежик. Испугался, убежал, я дальше лег спать. На следующую ночь еж опять пришел. Я в рукавицах спал, чтоб сподручнее. Вся рота поодиночке, а я с другом. Пробовал его подкармливать – есть-то он кушал, да вот только в руки не давался... – Фил задумался. – А потом на меня все это навалилось... Получил миллионы за свои ранения, не знал, что с ними делать... Вот, вроде как на доброе дело пустил деньги. Устроил праздник всем этим людям.

Фил улыбнулся и похлопал Грея по плечу. Вечеринка дышала в дыхании каждого здесь. Дышала в баталиях идей, дышала в тяжести жары в сауне, дышала в нехватке кислорода в шутку утонувших в бассейне, дышала в никотиновом смоге стены дыма. Когда в главном холле коттеджа стало слишком накурено из-за того, что никто не хотел стоять на морозе, Грей начал кашлять и выпрыгнул наружу.

9:12 p.m.

За оградой отчаянно лаяли собаки, и Грей решил проверить, все ли в порядке. На углу коттеджной улицы стояла девушка, окруженная собаками, и показалось на мгновение, будто бы они собираются беспощадно расправиться с юной леди. Однако через секунду тени фигур легли по-другому, и Грей увидел, что это всего лишь приветственные кличи собак в сопровождении хозяев на вечерней прогулке.

Поколение внутри, в тепле, показывало друг другу фотографии, спорило о применении мангала, который не был ангажирован сегодня, так как зимой вряд ли кто захочет морозить руки. Кто-то показывал сигаретные фокусы вместо карточных, кто-то кричал:

– Еще по одной! Нам нужно больше промилле!

Где-то там, думал Грей, заглядывая за ограду особняка, санитары города со своими чумазыми тележками со всяким хламом из урн, ночные паломники или пилигримы отходняков – эти оборванные бродяги. Музыка разрывает дом позади, птички перестраиваются с ветки на ветку, мечутся в собственных играх, что-то ищут в земельных пролежнях, то ли корм, то ли муляж корма.

– Народ, кто-нибудь, спасите жижей! – по-муэдзински призывно кричит местный вейпер в тепле коттеджа. – Хоть полбака залить!

Сотни лиц, каждое по-своему прекрасное. Тысячи глаз, ансамбли макияжей, взводы улыбок, завоевывающих сразу и целиком. Красота внутри коттеджа, красота снаружи. Красота внутри тела, красота снаружи. Красота идеи, красота в ее воплощении. И когда внутреннее и внешнее сходятся вместе, перестают бороться и сливаются, тогда видно, что в любом моменте пребывает великолепие и прибывает с каждой секундой осознанного созерцания.

Можно смотреть на грязную лужу и не видеть ничего, кроме воды. А можно заметить играющие с солнцем радужные разводы химического характера, можно подумать о миллионах бактерий, создающих в этой мировой луже собственные государства. Можно смотреть на грязный город и видеть лишь спешащих куда-то людей. А можно проследить за каждым ниточку судьбы, которая свела именно этих людей именно в этом месте сегодня, заглянуть каждому в глаза и кивнуть в знак того, что все идет как надо.

– Я хочу поступить куда-нибудь, где легче всего, где легко отучиться.

– На заочку тебе надо. После первого курса половина очников отсеиваются на...

– А до скольки вы собираетесь дожить? Я вот, допустим, до сорока пяти лет.

– А я после пятидесяти себя в этом мире не вижу.

– А в чем суть вопроса-то?

– В том, что, если у тебя появляется семья, дети и так далее...

– Нам это не грозит, – смеется кто-то.

– Нам это грозит! Потому что рано или поздно нам придется заводить детей, семью создавать.

– Тогда до семидесяти. Воспитать детишек и на покой.

Таир организовывает конкурс, в котором требуется забросить мячик для настольного тенниса в чужой стакан с пивом. В одном из стаканов сюрприз от Таира – пиво с большим количеством водки, счастливчик окажется в нокдауне.

– Ты сейчас держишь пол-ляма в руках, – говорит Фил, давая подержать свою гигантскую камеру человеку, которого знает пять секунд.

10:22 p.m.

– Я с лестницы спускался и ногу вывихнул, – с улыбкой сообщает Рэй сразу, как Грей заходит внутрь.

Кто-то приводит в чувство упавшего танцора, кто-то играет в шахматы, в душе пьют и моются, вход уже весь прокурили насквозь, и ко всей этой вакханалии в гости входит Джейн.

Грей обомлел – как она изменилась. Те чудесные кудри, которые она частенько заплетала в косички, превратились в странного цвета каре. Невинные глаза теперь обрамляли тени и стрелки. Маленькая грудь, как ее помнил Грей, превратилась в нечто взрослое, настоящее, да и все тело казалось телом не девушки, но женщины. А всегда аккуратненький носик почему-то обзавелся кольцом.

– Привет, Грей, – как бы между делом сказала Джейн.

– Сколько лет... – тоже буднично постарался ответить Грей.

Столько лет, что Грей все помнил в деталях. Было время, когда уважительное отношение к девушке многие могли расценить как неумелый пикап. Или же это время никуда не ушло, Грей не помнил. Джейн была идеалом для него, земным ангелом без изъянов, воплощением чудес под самым носом.

– Тоже решил сегодня оторваться? – Джейн как-то по-озорному улыбнулась и прищурилась.

– Хотел попытаться.

– Давненько же мы не виделись. Чего у тебя нового?

И они начали обмен историями, Грей рассказывал, как однажды друг отдал ему таблетки, которые тому выдавали в психушке, а Джейн – о своем обучении в медицинском институте. Грей внимательно глядел в глаза Джейн, а она – в его. Грей хотел бы, чтобы рассказы их были бесконечны, чтобы они длились всю ночь, но рано или поздно посреди этой вакханалии кто-то подошел погреть уши, потом кто-то еще, и после очередной истории Джейн или Грея кто-то спросил:

– А-а-а, настало время историй? – и, не дожидаясь ответа, начал свой рассказ.

Грей хотел было уединиться с Джейн, но, увидев, что ей и правда интересно послушать, не стал ее тревожить. Он вдруг вспомнил, как в прошлом находил по всему миру тот самый тип девушек, с которыми не надо долго говорить. Лучше вообще не общаться с такими, не портить своим присутствием их ореол божественности. Грей вспомнил, что часто просто наблюдал за таким типом девушек издалека, стараясь, чтобы они так же сверкали, а не отвлекались на недостойных своего света парней.

Девушки как богини и парни как боги – так Грей видел всех. Не только здесь, на вечеринке, но и в любой из других дней. Любой человек нес на себе отпечаток божественности, даже не просто отпечаток, а всю божественность целиком. С любым можно было в общении набраться такой неожиданной мудрости, что иногда и дух захватывало. Общение с мужской половиной мира для Грея было очень интересным занятием, мысли обжевывались и выплевывались на тарелочку готовых идеологий. С девушками же работал закон баланса, закон сочетания двух типов энергии. В этом случае находились гораздо более высокие вершины, узнавались гораздо более глубокие тайны – не столько о другом человеке, сколько о себе и о собственных способах общения с миром.

– Надо дойти до такой степени, чтобы напиться в дробовик! – кричит кто-то кому-то, закрываясь украденным из спальни покрывалом.

11:32 p.m.

– Киберчума – она здесь, среди нас, разве ты не видишь? – сказал Боб, когда кто-то закончил свою историю о том, что раньше не было всяческой техники и все тихо-мирно созерцали плывущие по грязным лужам кораблики, собранные из всякой дряни.

Боб, тот самый друг, который измерял расстояния в песнях, тоже оказался здесь.

– А ты откуда? – удивился Грей.

– Вырвался на новый год в родной городок, а тут мне говорят, что ты со своими друзьями пьянку затеял.

– Да уж... весь город знает, да?

– Как всегда.

– Как всегда, – кивнул Грей.

Боб почти не изменился – все та же родинка на щеке, из которой беспорядочно росли волосы, а Боб никогда их не брил. Рано выросшие усы, из-за которых Боба дразнили в школе, теперь все же были сбриты. Жизнь помотала старого друга – он никуда не поступил, работал то тут, то там, открывал бизнесы, прогорал, закрывал, открывал новые. Грей в это время тихо-мирно себе учился в Коуде, знакомился там с лицами города, изучал жизнь, созваниваясь с Бобом раз в полгода и обсуждая взгляды на мир. На Грея это всегда действовало отрезвляюще – Боб был циником и выявлял любую лживость, заставляя Грея оставаться честным самому себе.

– Как у тебя дела, Боб?

– Все как обычно...

Боб не любил делиться тайнами своих успехов и неудач.

– Сижу вот... истории слушаю, – сказал он.

– У меня тоже есть одна история... про тыкву, – Грей оглядел всю толпу целиком.

Когда все ровесники Грея позаканчивали школы, грациозные вереницы поездов, машин и самолетов отправились в разные точки Гипербореи, чтобы новоиспеченные студенты приступили к университетским дням. То были времена великих проверок – каждое лицо поколения проверялось на устойчивость перед соблазнами. Кто-то сразу же вытягивал руку вперед, чтобы на себе ощутить действие всех запретных с юношества субстанций, и после этого с большой вероятностью прощался с трезвостью если не навсегда, то на время, достаточное для изменения морального облика. Кто-то тоже вытягивал руку, но как на советском плакате, сообщая тем самым, что ничего предлагать не надо. А кто-то же был посередине – пробовал, но тут же выныривал из этой глубины на поверхность, пока давление толщи не успело сделать свое гнусное дело.

Такая проверка происходила во всех новых городах, где поставки наркотиков входили в рутину студентов, так как следить и предупреждать больше было некому. Поколение поколений обретало долгожданную свободу, получая вместе с ней и груз ответственности правильно этой свободой распоряжаться. Пару неверных шагов можно было легко исправить, как это было с большинством друзей Грея, однако большее изменение вектора в начале пути приводило по законам геометрии к чудовищным поправкам направления. Грей, памятуя об этой проверке, взял от веществ все, что мог взять без большого ущерба, и быстренько ушел от темных личностей, порошков, шприцов и красных глаз.

– Однажды мы с Олди купили тыкву. Ну... почти купили. Мы купили для Олди одежду в торговом центре, а на выходе нас остановили.

Олди был соседом по комнате в общежитии, которое стало на время обучения в университете домом для Грея в Коуде. С благодарностью и раскаянием вспоминал Грей те времена. Многое было получено, многое было потрачено. С Олди они обменивались литрами идей, перемешивали их и составляли новые коктейли.

– Выходим из торгового центра... Говорят, мол, стойте. Мы стоим. Подходит администратор и говорит: “Вы закупились у нас сегодня, вот вам за сумму покупок тыква”.

– Какая тыква?

– Самая настоящая. Хэллоуин тогда был. Вот мы и поехали с этой тыквой в общежитие. Думали, что с ней делать... А Олди и говорит: “А мы из нее бонг сделаем!” Сказано – сделано. Тут как раз день рождения чей-то был, вот мы в качестве подарка с двумя дырками в тыкве на празднование и отправились. В одну дырку вставили трубку, начинили ее всяким...

– И что дальше?

– Ну и все, всем хорошо было.

– И все?

– Потом от этой тыквы нужно было как-то избавиться. Я и говорю, мол, выбросить ее надо... с окна. Я кидаю, от тыквы осколки на тротуаре, высоко окно было.

– Полиция пришла?

– Не-а, на этаж ниже две головы высунулись и спрашивают: “Это что такое было?” “Это”, – говорю, – “тыква наша. Мы ее скурили и избавились подобру-поздорову”. Пригляделся, а это две девчонки. Ну, мы и разговорились, я к ним в гости спустился.

– А дальше?

– Продолжение следует... – рассмеялся Грей.

– А помнишь как мы были у влюбленной в тебя девочку? – спросила Багетта. – Мы тогда еще бутылку водки разбили.

– Зачем?

– Ну, та девочка сказала, что так нужно... чтобы родители подумали, будто бы она разбилась, а не мы выпили.

Грей почесал голову – плохо он помнил те времена. Странная дымка окружала дни прошлого, утапливая их в тумане грез и приятностей. Истории шли одна за другой, плавно перетекали из пустого в порожнее и обратно, гремели стаканы и рюмки, выпускался плотный дым из ртов, а со стороны бассейна доносились звуки прыжков в воду.

– Значит, еще история такая, – продолжил Грей. – Я сижу в общаге, смотрю фильм с девочкой... фильм не грузится совсем, какая-то беда с интернетом видимо. А мне тут пишет подруга, говорит: “Слушай, у нас тут вечеринка, типа все готово, коттедж, музыка, люди собраны. Только тебе осталось приехать”. Я думаю, ничего себе, обычно плата за вход, да еще и заранее, а тут... Ехать не хотелось, будний день все же. Но я понимаю, что не загружающийся фильм – это знак. Я беру друга из общаги, тоже тусовщика, мы берем джина и едем туда. Приезжаем туда, в общем, знакомимся с какими-то незнакомыми людьми, поднимаемся на второй этаж, там в одной комнате матрасы из остальных комнат разложены, мягко, мы туда ложимся, садимся, джин пьем.

– Ну, обычная вечериночка.

– Далее к нам заползает девушка в портупее голая.

– Голая?

– Ну да. Спрашивает: “Можно я у вас тут полежу?” Я думаю: “Ладно, я человек простой”. Мы такие: “Да, конечно, ложись”. Ну, она разлеглась, мы дальше джин пьем. Тут вдруг проходит по коридору мужик, тоже в портупее.

– Голый?

– Не знаю, может тоже, может не голый. Я думаю: “Ладно, я человек простой”. Потом мы спускаемся на первый этаж, там диджей диджеит в одной балаклаве.

– Голый?

– Ну, в трусах еще. В трусах и балаклаве. Я думаю: “Ладно, я человек простой”. Играет стоит разные агрессивные треки. Выходим на улицу, там девушка стоит, у нее вот так наручники за спиной, ошейник, она типа на поводке, ей дают курить из чужих рук. Я думаю: “Ладно, я человек простой”. Приезжает та подруга, которая меня позвала, и говорит: “Я забыла тебе сказать, тут все любители БДСМ всего Коуда”. Я говорю: “Ладно, я человек простой”. Потом еще с этим чуваком в балаклаве заобщались хорошо, он оказался барменом из главного бара Коуда, вот... Или была история про "ходжики".

– Про что?

– Сейчас расскажу. Мы на квартире у кого-то пили, а один чувак говорит: "Поехалити за ходжиками!"

– Что такое ходжики?

– Мы у него спрашиваем: "А что такое ходжики?"

– Он говорит: "Ну, это хот-доги". Сокращенно типа. Ну, все есть хотели, решили поехать за этими несчастными хот-догами. Все вусмерть пьяные, водила тоже. Он гонит, мы чуть ли не разбиваемся... но приезжаем на место целые, припарковываемся. Все берут себе хот-доги, все хорошо, загружаемся обратно ехать. А один чел говорит: "А можно я в багажник залезу?" Мы спрашиваем, зачем. Он говорит: "Я никогда не ездил в багажнике, тем более пьяный!" Водитель говорит, мол, хозяин – барин. Ну, мы его загрузили, закрыли багажник, едем. Тут кто-то говорит: "Ребята, а давайте его напугаем". Водитель такой: "Хозяин – барин!" И начинает руль крутить, вправо дал, влево, снова вправо... и мы в машину на стоянке со всего маху врезаемся.

– Пранк не удался.

– Надо еще сказать, что у меня в руках были эти ходжики, по пакету в руке. Я сидел на заднем посередине. Когда врезались, все хот-доги разлетелись по всей машине. У кого-то ушибы, раны какие-то, я себе зуб отколол, вот, смотри, видишь?

– Ага.

– Ну, все в соусе, мы находим тихий дворик, останавливаемся, выходим из машины. А надо сказать, чел в багажнике с момента аварии орал как резаный. Мы открываем багажник, а там у парня этого весь лоб в крови. Водила говорит: "Я забыл, у меня ж тут диски лежат".

– Какие диски?

– Для шин. У парня, наверное, шрам до сих пор через весь лоб. А может и нет. Мы парня вытаскиваем, а у него амнезия, он ничего не понимает и не помнит. Тут же полиция подъезжает, водитель там с ними чего-то договаривается, я скорую вызываю... Мы бедолагу грузим в скорую, он говорит: "Я не знаю, кто вы, но спасибо, что вызвали скорую". Съездили за ходжиками, блин... Самое, что грустное – ходжики остались в машине. Машина осталась на штрафстоянке. На следующий день запашок в машине был соответствующий...

0:01 a.m.

– С рождеством! – крикнул кто-то, увидев на часах полночь.

В ванной кто-то курит, пока в ванне спит какой-то бедолага. Джейн и Грей обнимаются в одной из спален дома. Фил и Рэй стараются перепить друг друга. Марк обсуждает с Иэном проблемы, вызванные деньгами. Таир и Энн бросают друг друга в бассейн.

– Какой запах у любви? – спрашивает Грей у Джейн, обнимая ее покрепче, и вдруг с трагической надломленностью вспоминает, почему никогда не проводил с девушкой больше времени, чем ему диктовал внутренний голос.

Этот внутренний советчик всегда точно оповещал о необходимых паузах в общении для того, чтобы можно было увидеть настоящего себя, который всегда говорил Грею только одно – девушки лишь мешают. Если богини вдруг открывались Грею, он тут же терял интерес, наблюдая, как божественность тут же куда-то улетучивается. Будто бы пропадала всякая магия тогда, когда девушка разрешала Грею дотронуться до себя или чего поинтереснее. Он влюблялся после таких встреч очень глубоко, но только на три дня. По прошествии семидесяти часов влюбленность улетучивалась, оставляя горький осадок. Вернее, любовь не столько улетучивалась, сколько растворялась осознанием. Ум подсказывал, что ловить с той или иной девушкой нечего – нужно или искать ту самую, которая идеально подойдет своим пазлом души к пазлу души Грея, или же вовсе отказаться от всяческих поисков и предоставить свободу судьбе.

Вдруг пронеслись с ужасной четкостью все удобные и неудобные опыты. Грей ощущал надломленную грусть, пока жал руки старым знакомым и обнимался с девушками, к которым пылал влюбленностью когда-то в далекую бытность здесь. Грусть эту он проанализировал как разочарованность от того, что люди, не воплотившие своих амбиций, остались где-то посередине времени, похоронив развитие и планы на будущее. Будто бы отринуты были все детские мечты и ночные расстановки планов на взрослую жизнь – остались только скука, рутина, да еженедельные сходки в клубах.

Грей боялся стать таким же – именно поэтому его это отталкивало. Кто-то обзавелся ребенком или даже детьми, кто-то ушел с головой в бизнес, кто-то ушел с головой в работу, кто-то в алкоголь или что похуже. Грей пытался разглядеть амбиции в чужих глазах, но видел только стеклянный взгляд, лишенный мечтания.

– Может, это сейчас алкоголь мешает мне видеть?

– Да и хорошо, – сказал на это Рэй. – У них свой путь – приятный и роскошный лично для них.

Грей кивнул – у всех свой путь. И нечего тут кого-то судить.

1:23 a.m.

– Грей, – тихо говорит Рэй, – я ногу походу сломал. Зря на ней танцевал.

На это Грей смеется, хлопает Рэю по плечу и достает холодненькое пиво из холодильника, чтобы приложить к ноге. Шепот города – скрежет шин по каменной соли, которой останавливают обледенение. Город шепчет свои рассказы, пускает слухи, делится секретами. Нужно слушать очень внимательно, чутко наблюдать движение звуков, отблески окон, перемигивание огней, небесные скрипы от пролетающих самолетов.

Рэй рисковал, танцуя на хромающей ноге. Фил рисковал, отдавая деньги. Иэн рисковал, вписывая себя в договор аренды. Таир рисковал, уйдя с той девушкой в одну из спален. Марк рисковал, оставляя машину во дворе. Энн рисковала, стоя близко к краю бассейна. Большая выгода – это большой риск, финансовый закон работает в любой другой сфере жизни. Рисковать нужно – это проявление жизни в самой жизни, это открытие открытий, это движущая сила бесконечности, из которой вся вселенная когда-то начала сама себя.

Риск и в знакомстве с другими людьми – каждый как единственный в своем роде коктейль. У каждого человека все ингредиенты всегда известны. Это черты внешности и черты внутреннего мира, особенности поведения и предыдущий опыт. Каждый составляет коктейль из известных заранее величин, кто-то добавляет лишнего, чужого, чтобы показаться лучше, чем есть. Кто-то дает попробовать только капельку своего коктейля, кто-то наливает другим литрами.

Коктейль должен быть гармоничен – с идеально подобранными ингредиентами, когда ни один из вкусов не выступает за границы другого, когда работа их слажена и способствует общему делу. Высокий или низкий рост у девушки или у парня, общая эрудированность или пробелы в знаниях, нацеленность в монастырь или на деньги не важны без учета других характеристик, других ингредиентов. Слишком много льда, слишком высокая крепость коктейля, чересчур много украшений или перебор со сладостью могут испортить общую картину и сделать для кого-то – только для кого-то определенного – сложным или даже невозможным наслаждение таким напитком. Люди ищут днем с огнем идеальный для себя состав человека и в поисках чужих коктейлей составляют свой собственный.

2:10 a.m.

– Хорошая вечеринка вышла, – сказал Грей Иэну. – Спасибо за организацию.

– Да, только кто-то духовку скейтбордом сломал.

– Это ничего.

– Это ничего, – кивнул Иэн.

Он кивал не грустно, не так, будто бы расстроился из-за того, что стекло духовки было разбито, а покалеченные друг другом в драке тела лежали в коридоре и курили, пытаясь отдышаться после борьбы. Иэн кивал, зная, понимая, что все должно произойти именно так, что организация мероприятий – это тоже риск, приятный, необходимый. Иэн предполагал, что посуда или что покрепче будет сломано, предполагал, что бои без правил, возможно, будут проведены, предполагал, что опрокинутыми в бассейн окажутся люди с телефонами в руках, а это приведет к долгим разборкам по поводу средств связи, залитых водой. Иэн просто наблюдал за всем этим, улыбаясь, когда кому-то разбивали в драке нос, и смеясь, когда кто-то требовал объяснений по поводу того или иного поступка.

– Сыграем партейку в бильярд? – предложил Грей. – А то я сейчас усну. Режим, все дела.

– Почему бы нет?

Иэн думал о долгих шагах, после которых теперь можно с облегчением выдохнуть и поиграть в бильярд со старым одноклассником. Шаги были следующие: найти подходящий коттедж и договориться с хозяином, найти диджея из тех, кто устраивал сельские дискотеки в Редде, и бармена в местном баре. Затем закупить алкогольные ящики, салфетки, пищевую пленку, мусорные пакеты, цитрусовые, сиропы и закуски. Затем еле как погрузить все в чью-то машину, перевезти весь этот хлам пораньше на коттедж, собрать деньги с ожидаемых гостей, потом с гостей, которые просрочили дату оплаты. Потом вспомнить про пластиковые стаканчики, смотаться до единственного работающего супермаркета, купить все по-быстрому, а потом тут же встречать гостей.

Грей закатил шар в лузу, а Иэн хмыкнул:

– Наверное, в последний раз такое устраиваю.

– Почему? Надоело быть ответственным?

– Дело тут скорее в том, что ничего интересного уже нет. Раньше я что-то ловил... что-то получал от таких вот встреч. Обмен мыслями, передышка между рабочими днями, новые люди, улыбки и смех...

– Постарел? – улыбнулся Грей.

– Не-а, скорее стал более зрелым, – Иэн прицелился и взмахнул кием. – Ты никогда не думал, что это как-то грустно – веселиться здесь, пока кто-то где-то страдает?

– Думал, – ответил Грей. – Даже чаще, чем хотелось бы. Сложно веселиться, пока повсюду идут войны. Но разрядки нам нужны. Знаешь, что меня успокаивает обычно?

– Что?

– Осознание того факта, что помочь мы страдающим людям не в силах.

– А если в силах?

– А если я в силах помочь, то всегда помогаю.

Циркуляция от комнаты на втором этаже, где припрятана сменная одежда после бассейна, до сауны, от сауны до комнаты, где есть бутылка воды, от комнаты до бассейна, от бассейна до комнаты, где можно зарядить телефон.

3:03 a.m.

Кто-то забивает себе трубку посреди груды спящих тел, а Грей раздобыл муку, поскреб по сусекам и по шкафчикам на коттедже, и готовит шарлотку. Кулинария – медитация, как и любое другое занятие, поглощающее настолько, чтобы погрузить в настоящий момент, в состояние здесь и сейчас. Для кого-то медитацией будет курение – эффектное, но не эффективное. Для кого-то возвращением в здесь и сейчас может быть спорт, или вязание, или вечеринки, или походы.

Так или иначе, необходим сачок, который бы ловил неугомонный ум и приводил тело к первичному виду. Возвращение к начальной точке, к тому, что даже меньше, чем просто точка. Объяснения, выходящие за евклидовые рамки, не помогут описать того, что видит человек, который просто смотрит, что слышит тот, кто просто слушает, что чувствует тот, кто просто ощущает здесь и сейчас.

– Если хорошенько покопаться, магию можно найти даже в обыденных вещах... – сказал Грей.

– Можно, да... А зачастую и нужно, – ответил на это Боб.

Психологические разборы один на один в одиноких угловых комнатах без окон, самый толстый человек всей тусовки бросается гигантской бомбочкой в бассейн, так что вся вода взлетает на мгновение в воздух.

– Ты какой факультет? – спрашивает кто-то у кого-то.

– Я? Третий.

– Что?

– Что?

Когда Грей в детстве посещал мероприятия, которые были обязательно связаны с клубами и барами, обязательно связаны с поздними поездками на внезапно вместительных такси с гурьбами однокашников, тогда все пыхало радостью, счастьем, удовольствием, бодростью ночного времени и радостью от созерцания неких чудес. Этот образ жизни был заброшен, когда Грей перешел в состояние, когда пора уже было завязать с поздними выездами до мест увеселения и начать жить осознанно. Только тогда Грей увидел, что в этом заключалась сила.

Однажды, попав в клуб поздно ночью и посчитав это прощанием с прошлым стилем жить, Грей лил счастливые слезы от вида людей, которые отжигали на танцполе. Они видели, что в запасе у них только сегодняшняя ночь, они понимали, что только сейчас можно выразить себя в этом танце, в этих стаканах, в этих дотлевающих до самого фильтра окурках. Способ жить у Грея изменился, раньше тут была музыка громче, глаза закрыты, ночь открытий, а теперь трезвость и наблюдательность со стороны. И этот переход на светлую сторону уже давно произошел, права наследования были переданы новому поколению, достояния были переданы, сокровища были перепрятаны для новых пиратов барных стоек.

В тот созерцательный вечер в клубе вдруг одинокая уборщица через весь танцпол пытается найти путь сквозь стадо танцовщиков и танцовщиц, чтобы привести в порядок замученный за сегодня туалет. Случайно обнимающие девушки, которые случайно пытаются стать сегодня случайным попутчиком кому-нибудь. Тут же курильщики бесконечных курилен без религиозного подтекста.

4:20 a.m.

Живая изгородь плюща в виде людей, которые застилают те места, которые не заняты на улице снегом, деревом или стульями.

– Невкусное пиво, – говорит кто-то.

– Выдохлось? – спрашивает собеседник. – А я-то думал, вы в конкурсе все уже выпили.

Тайные перемигивания парней и нервные поглаживания волос девушек, когда кто-то что-то говорит не в тему, или говорит слишком много, или наезжает на кого-то, или влезает невпопад.

– Вот что мне в тебе не нравится, Грей, – говорит поспавший пару часов Марк, – так это то, что ты считаешь, будто все люди правы. Что бы они ни делали, ты никого не осуждаешь...

– А почему я должен кого-то осуждать? – удивился Грей. – Ведь все и правда правы, все следуют своим искажениям ума, исповедуют свои веры, делают то, что хотят. Свобода воли, мать ее. Я с сожалением и умилением наблюдаю, как маленький бог в каждом человеке занимается тем, чем хочет. С сожалением и умилением.

Обмен чудесами, разрозненные умы сочетаются здесь в невообразимых дуэтах, квартетах, ансамблях, все вдруг становятся друг с другом близкими друзьями. Тут можно узнать, например, почему эта девушка, с которой вы виделись полтора года назад, недавно развелась, почему она ощущала себя не в своей тарелке в раннем браке. Можно узнать, кто кому что должен, можно обменяться мыслями возвышенными и не очень. Людей здесь можно завоевать только тем, что знаешь текст песни, а невесты и женихи меняются по нажатию кнопки в фильтре сигареты. Вечеринка – линза, лупа, которая показывает суть.

Грей ложится на первую попавшуюся кушетку, резкий шелест через пару секунд атакует уши. На самом деле этот шум есть всегда, но только после опьянения чем-либо становится явной эта атака на барабанные перепонки, атака, сопровождающаяся шелестом скрытого доселе мира.

– Какая-то тухлая туса, – говорит Пен, негодуя как спонсор мероприятия.

Сразу же после этого кто-то застревает в комнате наверху и Пен посвящает следующие полчаса разламыванию замка. Это не помогает, тогда Пен выбивает дверь аккуратно и по-спецназовски, обещая заплатить владельцу дома и покрыть все его расходы.

– Так веселее? – спрашивает Грей.

– Да иди ты...

5:05 a.m.

– Просыпаюсь в захолустье, я опять опустошен, – пролепетал Иэн, умываясь водой из остывшего уже бассейна.

Когда Грей открыл глаза утром, когда он вышел на морозную свежесть коттеджного двора, где в ожидании более теплых времен стоял заснеженный мангал, он вдруг увидел запретную красоту у молодых деревьев, которые здесь посадил, должно быть, самый первый владелец этого участка.

Грей сделал какой-то йогический комплекс, помахал руками в разные стороны в качестве разминки и постарался посчитать, сколько он сегодня спал. Необходимая жертва в виде сна, закланного на жертвенник общения, веселья и любви. Организм – слаженный механизм, где все работает без нашего ведома, решая насущные вопросы по мере их беззвучного возникновения. Тело требует от своего невидимого хозяина, заседающего непонятно где – то ли в голове, то ли в сердце – только трех простых вещей. Первое – это правильное питание, правильное, конечно, в терминах собственных выборов каждого тела в отдельности. Одному это, другому то, как и везде и всегда. Второе – правильная нагрузка, тело требует работы, требует пещерных приключений и доисторического выброса гормонов в кровь. Третье – правильный отдых, возвращение к самому себе и заземление.

С последним пунктом сегодня у Грея не задалось – хотя сна и не было, заземление, скорее всего, все же присутствовало. И легендарные встречи, и объяснения в прошлых поступках с Джейн, и обмен воспоминаниями с Бобом и всей остальной компанией. Одна большая реминисценция – мягкая и пушистая.

– Главное – не застревать в этих воспоминаниях надолго, – крикнул Таир ночью посреди рассказа историй.

6:00 a.m.

Кто-то встает на работу, поднимая других работяг, которым сегодня не повезло топать по снегу на места каторг. Пора вставать и отправляться по точкам труда, чтобы заработать денег на следующий день, неделю, месяц, чтобы было, на что жить. Суровая правда жизни – чтобы повеселиться, нужно потрудиться. Баланс, как и везде.

Идти по улицам Редда в любое место совсем не далеко. Это не сравнится с пятью пересадками Тоффа или захолустными маршрутками Коуда. Большой городок и маленький городище, или для кого-то наоборот, они предлагают такие разные опыты, они шутят такие разные шутки, они одевают людей в такие разные эмоции и одежды. В большом городе инфраструктура включает в себя несколько маленьких, каждый район – отдельная цивилизация со своими торговым центром, кинотеатром и отделениями сетевых магазинчиков. Советские планировки, которые дарили людям жилье, походили в любом месте Гипербореи друг на друга. Просыпаясь в одинаковых блоках, бывшие крестьяне отправлялись на завод. Кто-то встает на работу, поднимая других работяг, тут же встал и Грей, попутно будя оставшихся сонь. Вечеринка – это целая жизнь, рождение вечером и смерть утром.

– А вот что бы вы покушали перед смертью? – спросил Таир, сонно протирая глаза.

– В смысле?

– Представь то блюдо, которые бы ты хотел съесть в свой последний прием пищи.

– Шашлык.

– Лазанья.

– А я бы салатика легонького оформил.

7:01 a.m.

Грей повез Рэя через снежный город, чтобы сделать гипс. Машину Марка очистили от снега всем скопом – ночью был прелестный снегопад. Рэй уткнулся в телефон и листал ленту, чтобы перемотать время поездки, и Грей вспомнил, что кто-то сегодня сказал, что киберчума окружает нас всех. Киберчума стелется в телефонах прохожих, в планшетах соседей по скамье в метро, в наушниках пустых подкастов, в грубых запястьях с умными часами. Киберчума поражает нейрон за нейроном, голову за головой, оставляя клиповое мышление и обрывки памяти. И нет в этом ничего плохого – это просто настоящее время, всего лишь наша эпоха. Поколение, которое познакомилось с цифровым миром, и следующее поколение, которое родилось в цифре.

Это и родители, которые всучивают телефон ребенку в ту же секунду, когда работа няни начинает надоедать. Это и прочистка мозгов короткими видео, так как на длинные, вот те раз, не хватает времени. Это и оценка произведений чужого творчества не собственными силами, а подсчетом лайков и просмотров. Это и постоянное нахождение на связи и боязнь на этой связи не быть. Тут же и синдром фантомной вибрации, которая чудится издаваемой немым телефоном в кармане. Тут же постоянная проверка возможно пришедших сообщений, уведомлений и прочей чепухи.

Все развлечения – прерогатива черных зеркал. Эти зеркала дарят все то, что раньше по отдельности нам предлагали разные инстанции – улицы, беседы, концерты, пьянки, выставки, игры на свежем воздухе и походы в неизведанные земли. Теперь некоторая часть молодежи заседает бессонными ночами за освещающими комнату экранами, проводя время в поисках отдушин. Информация на кончиках пальцев, все библиотеки мира, все мысли всех людей на расстоянии нажатия на черное зеркало. И только тот, кто пользуется новыми инструментами мудро, может обладать правом утонуть в них с головой.

Грей не считал, что кто-то рождается с определенным направлением способностей, будь то естественные, технические или гуманитарные науки. Грей думал, что у каждого человека есть несколько сейфов, у каждого эти сейфы одинаковы, в каждом сейфе лежит у всех одно и то же, и только тот или иной человек выбирает открыть один или несколько из этих сейфов – пароли от каждого утрачены после рождения. Открывшие все, что можно, одинаково успешны в каждом направлении. Открывшие только один сейф преуспевают в своей стезе.

Киберчума дает шанс открыть сразу все сейфы внутри, только вот мало кто пользуется этой возможностью. Это невыгодно современному обществу, именно поэтому все время проповедовались культ потребления и способы либо остановить взор алчущего на одном сейфе, либо же вовсе закрыть глаза того, кто ищет. Так или иначе, дорога появляется под ногами идущего.

8:27 a.m.

Утром – хромые от холода птички бродят в поисках вчерашних следов еды по двору коттеджа. Один Иэн и пара разбитых личностей остались в уставшем доме. Они собирали мусор, вычесывали бычки, упаковывали разбитую посуду. Иэн улыбался – и вправду это было чудесное времяпрепровождение, приправленное сонетами горестей, ноктюрнами шуток, поэмами о неожиданностях жизни и превратностях судьбы. Все разъехались кто куда. Таир посреди ночи сорвался еще на какую-то квартиру, где его друзья в это время раздобыли что-то запретное. Марк и Грей сидели на обшарпанных лавочках крохотной больницы в ожидании наложении гипса на ногу Рэя. Боб собирал вещи, чтобы снова сорваться в никому не известную сторону. Джейн сладко храпела в той кроватке в родительском доме, в которой всегда храпела до отъезда из Редда. Фил спал в уже подостывшей сауне. Петр Ионович шел заводить машину, чтобы отправиться развозить грузы по зимним деревням, а Инна Иеговна поставила вариться мясо для обеденного супа.

Бассейн за ночь стал достаточно холодным для купания. Иэн медленно проплывал на надувном матрасе над бутылками на дне и думал о том, почему многие из сотни людей, созванных этой ночью, почти не изменились. Думал о том, почему никто из них не стал чересчур богатым, слишком успешным или сильно популярным. Думал о том, а не благословение ли это – просто добиться того, чего хочется, не ожидая богатства или успеха с соответствующими последствиями. Думал о том, потеряно ли поколение поколений или оно просто следует заведенному издревле порядку.

Каждое поколение считает себя потерянным потому, что каждое поколение и является потерянным. Дело в том, что утраченные в истории факты об ушедших поколениях и развешанные прошедшими днями ошибки выжившего создают иллюзию того, что именно поколение ровесников оказывается пропащим, потерявшим себя, свои головы и идеалы. Если рассмотреть историю в продольном разрезе, можно увидеть, что каждый из когда-либо живущих терял свои идеалы, был выброшен на обочину жизни, испытывал экзистенциальный кризис, или же кто-то выбивал бедолаге почву из-под ног. И когда мы видим, что наши друзья, однокашники или коллеги вдруг резко заканчивают жизнь, или не могут найти себе место в столь быстро меняющемся мире, или теряют ориентиры посреди будней, мы вдруг думаем, что это-то поколение точно потерянное. Но сколько таких уже было? Столько же, сколько существовало поколений вообще. И сколько еще людей потеряют себя? Это не важно до тех пор, пока они будут находить себя снова.

Поэма

И примерно в то время мы с поколением поколений, высовываясь из окон такси, лили слезы при виде пьяной красоты ночного города.

Или же мы смеялись, вспоминая весь происходящий вокруг бред – наши импровизации посреди будней,

складывание книг на спящих котов,

встречи гостей из других городов,

громкие толпы в торговых центрах.

Этот непередаваемый аромат авантюр,

витающий в каждом уголке вселенной – в то время он точно был везде.

Мы играли в покер или бильярд без глупых ставок, а потом потешались над алкоголиками в общественных местах.

Или искали красоту в квартирах панков и в фотографиях высоченных домов.

Или пародировали директора школы,

забирали таблетки у друга из психушки,

любовались рассветом,

ломали духовки скейтбордами и барабанные установки брошенными во время дружеской борьбы нетрезвыми телами.

Или сидели на коробках с пивом в большом багажнике,

мчались по трассе, считая столбы и деревья.

Или скупали всю курицу из магазинных морозилок,

курили, залезая в ванну,

чистили от снега машины всем скопом

и развешивали везде гирлянды.

Или печатали дурацкие книги,

спали во всех местах,

стреляли из полуавтомата по фонарям

и читали дневники Кафки.

Или взламывали терминалы стиральных машин для бесплатной стирки,

держали самогон в предбаннике в ведрах,

заказывали автобус для поездки на особняк,

боксировали и пели песни на виду у полицейских.

Или протягивали деньги через барную стойку до боли в мышцах,

приводили в чувство нокаутированных друзей,

надевали четыре футболки,

выбегали из горящего ресторана и смотрели на чудесный пожар.

Или покупали наркотики на экзамене,

оказывались на стариковском сборе в библиотеке,

падали из продуктовых тележек на парковке супермаркета

и чистили снег на крыше.

Или тушили горящие урны кусками снега,

на отходняках шли кататься на скейте,

смотрели ночную разгрузку мусоровозов,

играли с собаками в очках,

работали лежа в больнице и скупали всю одежду.

Или делали неудачные трюки в зоопарке,

потом читали книжки на свежем воздухе с сигареткой рядом с телевизионщиками

и тыкали пальцем в кровавый закат, забивая трубку.

Или слушали чистый джаз, оказываясь в полицейском участке,

сжигали книги,

смотрели немое кино с сопровождением профессионала на фортепиано

и гуляли голышом по деревне.

Или собирали дачную малину,

пили невкусное пиво,

шли по трассе в сторону морга,

снюхивали горечь и играли после этого в теннис.

Или жарили шашлыки возле бассейна,

кричали на всю квартиру, пиная тысячи пар кроссовок,

фотографировали табуны лошадей и кормили овец.

Или ходили в походы по дремучим лесам и скалам,

скупали весь табачный магазин,

показывали карточные и сигаретные фокусы,

готовили тысячи шарлоток,

брили кота,

расчесывались вилкой

и декларировали стихи.

Или танцевали в хоккейной коробке,

спаивали первокурсниц,

пели гитарные песни на пляже,

прокуривали подъезды насквозь

и сжигали на плите кабачки.

Или продавали незнакомцам самокрутки,

гладили божьих коровок на руке,

делали бонг из тыквы,

записывали подкасты для радио

и покупали громадные булки хлеба, которые приходилось нести вдвоем.

Или приезжали в гости к теткам отцов племянников,

валялись с девчонками на пышных подушках,

арендовали грандиозные викторианские особняки,

шутили с евреями

и работали операторами на постаментах.

Или лежали на снегу до обморожения,

медитировали в барах,

просыпались в захолустье,

испытывали опиатную тошноту в кальянной,

играли в шахматы в кофейнях,

праздновали масленицу на центральной площади и пили в дýше от души.

Или любовались частными секторами с высоты птичьего полета,

оккупировали бары,

доказывали всем, что мы не наркоманы,

удивлялись зависающему над озером вертолету

и считали деревенские поезда.

Или оседлывали лошадей, встречали баранов,

пили у костра с историями темных жизней

кидали самолетики из окон,

гладили бродячих котов,

доставали ледяные стаканы из морозилки

и покупали тапки у проводников поезда.

Или пытались узнать запах любви,

танцевали в разваливающихся лофтах с откалывающейся плиткой,

учили рестораны готовить харчо,

искали деньги в трусах и маскировали виски в кофе.

Или брали еще по одной, достигая трех промилле,

фотографировались в зеркале в снегу,

объедались после тренировки в спортзале,

бросали лифчики,

пили пиво на скорость, а оставшиеся банки ставили в сугроб.

Вокруг разливалась жизнь, благодатные ее реки впадали в широкий океан, делящийся со всеми нами живительной влагой. И когда Рэй или Джеймс кричали мне что-то сквозь блаженную толпу, а я не мог расслышать, то ничего от этого не рушилось. Поколение поколений познавало само себя.

Что бы я ни делал, что бы вы ни делали,

все

было

хорошо

и всегда

будет.