Пир Кракена

Глава 1. Чужая шкура

Вороны гадили прямо с выбеленных морозом ветвей. Огромное мертвое дерево с багровыми, точно вымоченными в венозной крови листьями торчало посреди бесконечной ледяной пустоши, а под его корнями, в переплетении белых костей и промерзшей глины, шевелилось что-то старое, слепое и невыносимо липкое.

«Ты падаешь, Эурон, сын Бейлона. Раскрой крылья. Посмотри вниз, в бездну. Там ждет зима, которой не будет конца… Лети ко мне…»

Чужой голос шуршал под черепной коробкой сухой берестой, запускал ледяные пальцы в затылок и пытался вывернуть мысли наизнанку. На нижнюю ветку прямо перед лицом спланировал крупный черный ворон. Птица склонила башку набок, и посередине ее лба с противным влажным чавканьем раскрылся третий глаз — мутный, бездонный, полный древней мертвецкой тоски.

— Какой еще, к чертям собачьим, полет? — прохрипел человек, чувствуя, как во сне от лютой стужи сводит скулы. — Ты кому мозги канифолишь, чучело ощипанное?

Ворон удивленно моргнул всеми тремя зенками. Такого ответа в величественном пророческом видении явно не предусматривалось. Древний дух попробовал надавить сильнее: ледяной ветер взвыл раненым зверем, земля под сапогами провалилась в черную пропасть, где клубились тени и сверкали колючие синие звезды.

«Ты должен узреть тьму за краем мира… Открой мне свой разум…»

— Да пошел ты на хрен со своим кинотеатром!

Старпом океанского спасательного буксира «Добрыня» Михаил Кравцов за двадцать два года на северных морях насмотрелся всякого. Он видел, как в декабрьский шторм у Новой Земли стальные буксирные тросы толщиной в руку лопаются со звуком пушечного выстрела, снося леера вместе с металлом. Видел, как у молодых матросов после трех суток ледяного ада и качки под сорок градусов срывает резьбу от страха. Последнее, что он помнил наяву — как сам, по грудь в ледяной каше на залитой волнами корме, вытаскивал из-под сорванной лебедки восемнадцатилетнего практиканта из мореходки, когда в груди за грудиной вдруг полыхнуло жидким чугуном.

Он тогда вытолкнул пацана к надстройке, вцепился окоченевшими пальцами в обледенелый кнехт и подумал только одно: «Хорошо, что штормовой конец успели закрепить, теперь буксир не сорвет».

И уж точно не для того он сгорел от инфаркта на спасении чужого экипажа, чтобы на том свете какая-то пернатая падаль без стука ковырялась в его башке.

Михаил не стал никуда лететь. Он коротко, по-рабочему шагнул вперед, ухватил опешившую трехглазую тварь широкой пятерней прямо за тощее горло и со всей дури приложил об корень чардрева. Перья брызнули черным веером. Ворон дико, совсем не по-мистически каркнул, забился в пальцах, а старпом с мрачным удовлетворением крутанул птичью шею до сухого хруста и швырнул тушку в пропасть.

— Еще раз сунешься в мою черепушку — ощиплю на суп и яблоки в гузку натолкаю, — буркнул он вслед падающей вороне.

Ледяная пустошь треснула, как перемерзшее лобовое стекло рубки, и осыпалась в темноту.

Пробуждение оказалось куда страшнее кошмара.

Первым вернулся запах — тяжелый, удушливый смрад прогорклого лампадного масла, сладковатых восточных курений, старого перегара и запекшейся крови. Следом навалилась физическая ломка. Сердце колотилось где-то под самым кадыком, пропуская каждый четвертый удар, икры сводило судорогой, а во рту стоял такой вкус, будто туда неделю назад залез издыхать портовый кот, да так и сгнил вместе с сапогами.

Кравцов со стоном разлепил свинцовые веки и уставился в низкий подволок из потемневшего мореного дуба. По балкам неспешно ползла тусклая полоска солнечного света, мерно качаясь из стороны в сторону.

Вправо — пауза — влево. Протяжный скрип деревянных шпангоутов, глухой удар волны в скулу корпуса, звон плохо закрепленной посуды и характерный гул ветра в пеньковых снастях.

Парусник. Деревянный. Идет вполветра по мелкой пологой зыби.

Он попытался опереться рукой о край койки, но пальцы мелко, противно дрожали. Михаил поднес ладонь к лицу и замер. Это была не его широкая, со сбитыми костяшками и въевшимся в поры машинным маслом лапа флотского механика. Перед глазами дрожала длиннопалая, жилистая кисть, пересеченная старым белесым шрамом от сабельного клинка, с массивными перстнями из черненого золота и красного камня.

В тот же миг плотина в голове рухнула.

Чужая память хлынула в сознание черной, маслянистой лавиной, словно мазут из пробитой топливной цистерны. Имена, лица, запахи горящих кораблей, вкус морской соли вперемешку с синим наркотическим сиропом и тысячи чужих криков.

Эурон Грейджой. Вороний Глаз. Капитан «Молчаливой».

Кравцов даже не успел осмыслить названия морей и замков — его просто скрутило пополам на краю широкой койки, застеленной сбившимся собольим мехом. Схватив стоявшее у изголовья медное ночное ведро, бывший спасатель вывернул в него наизнанку пустой желудок, захлебываясь густой темно-синей желчью.

Он сидел на краю постели, тяжело, со свистом хватая ртом воздух, и чувствовал, как по спине течет ледяной пот. Господи боже. В какую же тварь его угораздило вляпаться.

Прежний Эурон не был просто пиратом или жестоким средневековым феодалом. Он был выродком без тормозов и совести, который наслаждался чужой агонией как хорошим вином. В чужих воспоминаниях, от которых хотелось содрать с себя кожу металлической щеткой, мелькали трюмы захваченных в Нефритовом море торговых судов, где он заставлял родителей смотреть, как его немые мясники режут их детей; мелькали вырванные клещами языки матросов, беременные женщины, которых привязывали к носу корабля в жертву штормам, и собственные младшие братья на Пайке, над которыми он глумился в детстве по ночам, слушая их сдавленные рыдания за дверью.

За двадцать лет на спасательном флоте Михаил привык, что человеческая жизнь — это то, за что дерутся с морем до последнего глотка воздуха, до сорванных в кровь ладоней. А здесь он очнулся в шкуре серийного палача, чьи руки были по плечи в липкой грязи.

— Тварь… — хрипло выдохнул Кравцов, вытирая рукавом льняной рубахи посиневшие губы. — Вот же падаль бешеная.

Единственным утешением было то, что настоящий Вороний Глаз сдох. Последние две недели на пути из восточных морей обратно к Вестеросу Грейджой глушил «вечернюю тень» — густое синее варево картских колдунов — буквально кувшинами, пытаясь заглушить собственные ночные кошмары и дотянуться в бреду до каких-то темных богов. Накануне вечером сердце тридцатипятилетнего наркомана просто не выдержало очередной конской дозы. Хозяин тела отдал концы в пьяном забытьи, а в остывающую оболочку каким-то неведомым сквозняком затянуло душу старпома с «Добрыни».

Держась за резной столбик кровати, Михаил тяжело поднялся на ноги. Колени еще подгибались от остатков отравления, но морской вестибулярный аппарат сработал на автомате, подстраиваясь под качку корпуса.

В углу просторной кормовой каюты нашлась дубовая бадья с пресной водой. Он добрался до нее, зачерпнул медным ковшиком, выпил трижды подряд, жадно гася пожар в обожженной глотке, а затем без раздумий сунул голову в бадью целиком. Вода была тепловатой и отдавала бочковой древесиной, но немного привела мысли в порядок.

Утеревшись куском жесткой парусины, он посмотрел в полированное бронзовое зеркало на переборке.

На него глядел рослый, сухощавый и обманчиво статный мужчина с густой шапкой темных волос, острой бородкой с первыми нитями седины и хищным разлетом бровей. Правый глаз был ярко-голубым, холодным, с сеткой лопнувших с похмелья сосудов. Левую глазницу закрывала косая повязка из черной тисненой кожи.

Кравцов машинально поддел пальцем ремешок и заглянул под кожу. Глаз под веком был цел, но выглядел жутковато — темный, почти черный склеральный мешок без белка и багрово-красный зрачок в центре. Когда он прищурил правый глаз, левый неожиданно четко высветил в полумраке каюты каждую пылинку и малейшую трещину в дубовом шпангоуте, но в висок тут же ударило тупым молотком мигрени.

— Хорошая оптика, да только предохранители слабые, — проворчал он, опуская повязку обратно.

На широком столе, намертво привинченном к палубе посреди каюты, стоял початый глиняный кувшин с черной сургучной печатью на горлышке и опрокинутый серебряный кубок, из которого на пергаментную карту Ступеней натекла густая синяя лужица. Рядом в бронзовой жаровне дотлевали шарики какого-то дурмана, наполняя помещение тем самым тошнотворным кладбищенским душком.

Внутри поднялась глухая, холодная злость нормального рабочего человека, попавшего в притон.

Михаил шагнул к кормовым окнам, выбил засов и с грохотом распахнул обе створки наружу. В каюту ворвался тугой, соленый южный ветер, пахнущий нагретой смолой, водорослями и живым открытым морем. За кормой, слепя глаза золотой чешуей под высоким солнцем, пенился широкий кильватерный след.

Первым делом старпом выплеснул за окно медное ведро и сполоснул его морской водой на веревке. Затем вернулся к столу, сгреб кувшин с «вечерней тенью» — на черном рынке Староместа или Волантиса за эти три кварты синей отравы можно было купить неплохую шхуну — и без малейшего сожаления швырнул его в пенистый бурун за кормой. Следом за борт улетела дымящаяся жаровня вместе с кожаным кисетом сушеных грибов и трав, которыми баловался покойный психопат.

Капитан оперся руками о подоконник и несколько минут просто дышал полной грудью, позволяя соленому сквозняку выдуть из легких и каюты остатки наркотического смрада.

За его спиной, в темном алькове за тяжелой парчовой занавеской, которую он в полумраке сначала принял за стенной рундук, вдруг раздался тихий, сдавленный звон металла.

Кравцов мгновенно развернулся, смещая центр тяжести, и схватил со стола широкий кинжал из темной волнистой стали, лежавший поверх карт.

Занавеска дрогнула. Из-за нее никто не вышел, но внутри явно кто-то старался даже не дышать.

Михаил в два шага пересек каюту и левой рукой резко отдернул тяжелую ткань, держа клинок наготове.

В узкой нише у переборки, прямо на брошенной поверх досок овчине, сидела девушка, вжавшись спиной в угол. На ее тонких, стертых до кровавых ссадин запястьях висели легкие железные наручники, а правую лодыжку охватывал кованый обруч, соединенный пятифутовой цепью с кольцом в палубе.

Ей было года двадцать два — двадцать три. Высокая, породистая, даже в таком положении сохранившая осанку женщины, выросшей в богатом доме. Длинные, густые волосы цвета темной меди спутались и рассыпались по плечам, некогда дорогое платье из зеленого мирийского шелка было разорвано на плече и подоле, открывая стройные ноги и высокую грудь с лиловыми синяками от грубых пальцев на ключицах. На бледном, осунувшемся лице с высокими скулами и пухлыми, искусанными в кровь губами горели огромные зеленые глаза — полные животного ужаса и одновременно отчаянной, волчьей ненависти.

В правой руке она судорожно сжимала длинную серебряную шпильку с граненым навершием, которую сумела спрятать в прическе, и выставляла ее перед собой, целясь ему в лицо.

Память Эурона тут же подкинула справку.

Иллирия Серро. Младшая дочь богатого мирийского магистра и владельца зеркальных мастерских, чью галеру «Молчаливая» перехватила четыре дня назад у берегов Спорных земель. Охрану и отца вырезали при абордаже, а саму девчонку старый Эурон затащил к себе в каюту. Насиловать сразу не стал — берег на закуску. Два дня поил ее по капле разбавленной «тенью», заставляя смотреть, как за окном на реях вешают матросов с корабля ее отца, и обещал, что перед входом в проливы Ступеней отдаст ее сначала на потеху своей немой команде, а потом выпустит ей кровь на алтарь морского бога.

При виде этого затравленного взгляда и жалкой шпильки в дрожащих пальцах у Кравцова тяжело сжались челюсти.

— Не подходи, чудовище… — голос мирийки на ломаном общем языке Вестероса сорвался на хриплый шепот, но руку со шпилькой она не опустила. — Клянусь светом Р’глора, я загоню ее тебе в глаз раньше, чем ты меня тронешь… Или вскрою себе жилы!

Прежний Вороний Глаз в ответ на такое только расхохотался бы и выбил ей зубы.

Михаил не стал подходить ближе и подставляться под удар отчаявшейся девчонки. Вместо этого он спокойно убрал кинжал за пояс, взял стоявший у стола дубовый табурет и коротко, без замаха прижал его ножками ее вытянутую руку со шпилькой к деревянной переборке.

Иллирия вскрикнула, попытавшись выдернуть запястье, но свободной рукой капитан легко перехватил ее за кисть, нажал большим пальцем на сухожилие и разжал сведенные судорогой пальцы. Серебряная шпилька звякнула об пол, и он тут же отбросил ее носком сапога на середину каюты.

— Вот так будет надежнее для нас обоих, девочка, — негромко, усталым человеческим голосом произнес он на вполне сносном мирийском диалекте, который нашелся в памяти Грейджоя. — Никто тебя насиловать и резать не собирается. И вены портить не вздумай — мне тут трупов и без тебя выше крыши.

Девушка замерла, тяжело дыша и не веря своим ушам. Она ожидала чего угодно — глумливого смеха, удара наотмашь, пьяного бреда про богов и кровь, но только не этого глуховатого, совершенно трезвого и делового тона. Она подозрительно скосила взгляд на его лицо, заметила, что в голубом глазу капитана исчез привычный стеклянный блеск наркомана, а из каюты тянет свежим морским ветром вместо синего дурмана.

— Что… что ты за игру затеял, одноглазый демон? — прошептала Иллирия, все еще вжимаясь лопатками в угол.

— Никаких игр, Иллирия. Синей дряни пить надо меньше — с утра голова яснее работает, — Михаил снял с пояса связку ключей, которую нашел у койки, подобрал маленький железный ключик с бородкой в виде трезубца и расстегнул кандалы на ее стертых запястьях, освобождая руки. Затем проверил цепь на ее правой лодыжке — длины вполне хватало, чтобы встать в полный рост и дойти до умывальной бадьи, но не дотянуться до кормового окна или двери. — Руки освобождаю, чтобы могла умыться и поесть по-человечески. А ногу пока оставлю на цепочке.

— Почему ты не снял вторую окову, если передумал меня убивать? — с горькой, злой насмешкой спросила она, растирая кровоточащие ссадины на запястьях.

— Потому что четыре дня назад мои люди убили твоего отца и пустили на дно ваш корабль, — прямо и без всякого сюсюканья ответил Кравцов. — И будь я на твоем месте, я бы при первой же возможности схватил со стола нож и воткнул капитану в спину, или сиганул за борт от позора. Мне твоя смерть ни к чему, да и живая дочка магистра Серро стоит хорошего золота, но и собственная шея мне дорога. Пока не поймешь, что я держу слово — посидишь на привязи.

Он подошел к платяному сундуку, вытащил оттуда чистую длинную рубаху из тонкого дорнийского полотна и бросил ей в альков.

— Надень поверх платья, нечего рваным шелком светить. И слушай внимательно: за занавеску носа не высовывай и голоса не подавай, кто бы в каюту ни зашел. За этой дверью ходят пятьдесят безъязыких мясников, которым вчера по пьяни пообещали отдать тебя на забаву. Если они пронюхают, что я передумал, раньше чем я приберу к рукам палубу — резать придется многих. Уяснила?

Иллирия медленно натянула рубаху через голову, кутаясь в плотную ткань, и кивнула. В ее огромных зеленых глазах ненависть никуда не делась, но поверх нее впервые проступило острое, настороженное недоумение. Человек перед ней говорил жестко, цинично, но в его словах была понятная мужская логика вместо вчерашнего безумия.

В этот момент в дверь каюты требовательно, совсем не так робко, как полагается прислуге, постучали костяшками пальцев. И не дожидаясь ответа, тяжелая дубовая створка приоткрылась.

На пороге стояли двое.

Впереди — тощий, сгорбленный старик-стюард с подносом, на котором лежал кусок вареной солонины, горка галет и кувшин вина. А прямо за его спиной, заполняя собой почти весь дверной проем, возвышался лысый, как бильярдный шар, детина с бычьей шеей, пересеченной старым багровым рубцом от уха до уха, и в кожаном жилете поверх голой, поросшей седым волосом груди.

Память тут же подсказала кличку: Крюк. Боцман «Молчаливой» и правая рука старого Эурона во всех самых грязных делах. В прошлом — портовый душитель и насильник из Каменной Септы, которому вырвали язык в темнице Ланниспорта еще двадцать лет назад. Именно он держал в кулаке всю старую гвардию немых отморозков на борту.

Крюк бесцеремонно переступил порог каюты. Его маленькие, заплывшие жиром свинячьи глазки быстро обежали помещение: задержались на распахнутом кормовом окне, скользнули по пустому месту на столе, где всегда стоял кувшин с «вечерней тенью», а затем уставились на задвинутую парчовую занавеску алькова.

Боцман перевел тяжелый, наглый взгляд на капитана, демонстративно положил широкую лапу на рукоять заткнутого за пояс мясницкого топора и издал горлом короткий, хриплый клекот. Жестами левой руки он весьма недвусмысленно показал на занавеску, потом провел пальцем по горлу и изобразил движение бедрами, скаля желтые зубы.

Мол, время вышло, капитан: мы подходим к Ступеням, ты обещал отдать девку команде на развлечение перед тем, как пустить ей кровь на носу. Братва ждет.

Кравцов стоял у стола, заложив большие пальцы за широкий ремень, и холодно оценивал расклад.

На «Молчаливой» не было уставного экипажа — здесь была стая бешеных псов, которую прежний вожак подкармливал человечиной. И стоило вожаку проспать утреннюю попойку и не выкинуть на палубу обещанную жертву, как главный пес уже пришел проверять, не ослаб ли хозяин.

Убить Крюка прямо сейчас в каюте значило мгновенно поднять на бунт три десятка его дружков за дверью, пока сам капитан еще не вышел на палубу и не оценил обстановку. Но и спустить наглость с рук было нельзя — сожрут. Значит, зверя нужно было сначала сломать при свидетелях и обезоружить, а пустить под нож — через десять минут в трюме, без лишних глаз.

Михаил не сказал ни слова. Он сделал один медленный шаг к столу, будто собираясь взять кружку с вином с подноса старика-стюарда. Крюк расслабленно ухмыльнулся, решив, что капитан сейчас прикажет выволочь мирийку наверх.

В следующую долю секунды рука Кравцова метнулась не к кружке, а к тяжелому бронзовому подсвечнику весом в добрых пять фунтов, стоявшему на углу стола.

С коротким, резким выдохом бывший старпом с разворота корпуса впечатал литое основание подсвечника боцману прямо в скулу.

Раздался сочный хруст ломающейся кости и выбитых коренных зубов. Двухсоткилограммового лысого ублюдка развернуло на каблуках и швырнуло боком на переборку так, что в каюте зазвенели медные фонари. Крюк рухнул на одно колено, захлебываясь собственной кровью и выпучив глаза от полной неожиданности, и попытался выдернуть из-за пояса топор.

Михаил не дал ему поднять руки. Кованый носок морского сапога с маху врезался боцману под дых, вгоняя его затылком в дубовые доски, а в следующее мгновение черное лезвие валирийского кинжала уже упиралось Крюку точно в кадык, прямо поверх старого шрама, пуская тонкую алую струйку по жирной шее.

Старик-стюард у двери затрясся как осиновый лист, прижимая к груди поднос. А за полуоткрытой дверью в коридоре послышалась возня — двое немых дружков боцмана, пришедших с ним за добычей, дернулись было вперед, но замерли под ледяным, абсолютно бешеным взглядом правого глаза Грейджоя.

— Ты что, падаль лысая, берега попутал? — тихо, но так отчетливо, что слышал весь коридор, спросил Кравцов, свободным движением выдергивая из-за пояса боцмана его тяжелый мясницкий топор и отбрасывая к своим ногам. — Ты с каких это пор в мою каюту без спроса вламываешься и указываешь мне, что делать с моим призом? Забыл, кто тебе язык оставил гнить в Ланниспорте, а кто подобрал из канавы?

Крюк судорожно завращал налитыми кровью глазами и поднял обе окровавленные ладони вверх, показывая полную покорность. В его взгляде плескался первобытный страх перед старым Вороньим Глазом, который мог за косой взгляд выпустить кишки на месте, но в глубине зрачков затаилась черная, смертельная злоба битого волкодава.

— Девка остается у меня, пока я не возьму за нее выкуп или пока она мне не наскучит, — отчеканил Кравцов, глядя поверх головы Крюка прямо на двоих подручных в коридоре. — А ты, кусок сала, за то, что посмел положить лапу на топор в моей каюте, остаешься без оружия и идешь со мной в трюм чистить клетки картских колдунов голыми руками. Марш к грузовому люку и ждать меня там под присмотром вахты! Еще раз увижу на тебе железо без моего разрешения — прикажу протащить под килем от носа до кормы. Вон отсюда!

Он убрал кинжал и отвесил обезоруженному боцману тяжелого пинка под зад. Крюк, зажимая разбитую щеку ладонью и роняя на палубу капли крови с выбитым зубом, задом выполз в коридор и поплелся к трапу.

— А ты поставь поднос на стол, возьми ведро с тряпкой и вытри за этим боровом кровь с палубы, — скомандовал Михаил застывшему старику-стюарду. — Живо, две минуты тебе на все.

Безъязыкий старик метнулся исполнять приказ с прытью юнги: за минуту вытер доски насухо, сполоснул тряпку за окном и бесшумно выскользнул за дверь.

Капитан подошел к столу, проверил оружие: кроме его собственного абордажного тесака, валирийского кинжала и отобранного у Крюка топора (который он запер в кованый оружейный рундук на ключ), никаких ножей на столе не было — солонину на камбузе нарезали заранее.

Он разделил мясо и галеты на две части, отнес миску с кувшином разбавленного вина за занавеску алькова и поставил на пол перед Иллирией.

Девушка смотрела на него снизу вверх с каким-то оцепенением. Она только что видела через щель в парче, как этот человек за три секунды превратил огромного боцмана, наводившего ужас на всех пленников, в окровавленную отбивную, отобрал у него топор и вышвырнул вон.

— Ты… ты правда не отдал меня им, — тихо выдохнула мирийка, глядя на миску с едой. — Но этот лысый теперь убьет тебя при первой возможности. Я видела его глаза, когда он выползал.

— Не успеет, — коротко бросил Кравцов, проверяя перевязь тесака на бедре. — У меня на него в трюме другой наряд выписан. Ешь и сиди тихо. Дверь я сейчас запру снаружи на свой ключ, так что сюда никто не войдет, пока я не вернусь.

Выйдя из каюты, он провернул массивный бронзовый ключ в замке дубовой двери на два оборота, дернул за кольцо для проверки и направился по коридору к трапу на среднюю палубу.

Нужно было закрывать вопрос с трюмом.

Из памяти старого Эурона Михаил прекрасно знал, кто сидит внизу под ватерлинией. Четверо чернокнижников из Дома Бессмертных во главе с Пятом При, перехваченные месяц назад на пути из Карта. Это были не безобидные старики-фокусники, а опаснейшие ментальные паразиты, способные насылать морок наяву и чуять чужую душу на расстоянии. Прежний Грейджой держал их в живых только потому, что выбивал из них пророчества и рецепты магии крови, накачивая их же собственной «вечерней тенью».

Для Кравцова же эти четверо представляли прямую и немедленную угрозу: если Пят При почувствует, что прежний хозяин тела мертв, он попытается либо ударить по мозгам самого капитана, либо натравить на него команду. А заодно в темном трюме можно было очень удобно и без лишнего шума списать со счетов обезоруженного боцмана Крюка, свалив все на колдовской бунт.

У грузового люка на средней палубе его ждали трое: сам Крюк с раздувшейся лиловой щекой и без топора на поясе, и двое немых вахтенных — коренастый меднокожий дотракиец с обрезанными ушами и одноглазый верзила с Железных островов, вооруженный коротким абордажным копьем.

— Дотракийцу стоять наверху у люка и никого не пускать, — жестко распорядился Михаил, забирая у вахтенного зажженный масляный фонарь. — Крюк и одноглазый — вниз по трапу впереди меня. Боцман, возьмешь у клеток железный крюк и вытащишь из пятой клетки гнилые кости дохлого колдуна, а то вонь до верхней палубы стоит. Шагом марш!

Он намеренно пустил обоих впереди себя, держась на три ступеньки выше по трапу и не спуская глаз с широкой спины Крюка, пока они спускались в душное, сырое чрево «Молчаливой».

В трюме стоял густой смрад гнилой трюмной воды, крысиного помета и немытых тел. Между бочками с солониной, бухтами смоленого каната и балластными камнями к массивным дубовым пиллерсам были прикованы пять узких железных клеток, сваренных так, что человек внутри не мог ни встать в полный рост, ни лечь, не подогнув колени к подбородку.

В крайней пятой клетке на грязной соломе действительно белели обглоданные кости пятого чернокнижника, которого старый Грейджой две недели назад заставил сожрать остальных четверых после долгой голодовки.

В четырех других клетках в полумраке темнели скрюченные фигуры в лохмотьях некогда роскошного шелка. Трое младших колдунов выглядели полутрупами — один лежал в беспамятстве, тяжело хрипя простуженными легкими, а двое других лишь бессмысленно качались из стороны в сторону, уставившись в пустоту.

Зато в первой клетке у самого прохода сидел Пят При.

Знаменитый чернокнижник Карта походил на выкопанного из могилы упыря: обтянутый сухой желтой кожей череп с клочьями седых волос, гноящиеся ссадины от кандалов на запястьях и провалившийся рот с черно-синими, разъеденными «вечерней тенью» деснами.

Михаил остановился у подножия трапа в четырех шагах от клеток, высоко подняв фонарь в левой руке, а правую положив на эфес абордажного тесака.

— Одноглазый, плесни им воды из ведра, чтоб глаза открыли, — скомандовал капитан, внимательно следя за реакцией старика. — А ты, Крюк, открывай пустую клетку и выгребай падаль.

Одноглазый вахтенный подхватил деревянное ведро со стоячей водой и с размаху выплеснул половину сквозь прутья прямо в лицо Пяту При и его соседям.

Старый колдун даже не вздрогнул от холодных брызг.

Он медленно поднял голову. Его выцветшие, затянутые белесой пленкой глаза с пугающей остротой впились в лицо Кравцова поверх света фонаря. Пят При шумно, по-собачьи втянул ноздрями воздух, перевел взгляд на абсолютно трезвый, холодный правый глаз капитана, и вдруг его синие десны расползлись в беззвучном, торжествующем оскале.

— Какая ирония… — прошелестел Пят При на чистом общем языке, и в его сухом голосе не было ни капли слабости умирающего старика. — Вороний Глаз пил нашу тень, чтобы стать богом, а сам захлебнулся во сне в собственной блевотине…

Кравцов мгновенно напрягся, на полшага смещаясь вправо, чтобы держать в одном секторе и клетку колдуна, и возившегося у замка соседней решетки Крюка.

— О чем ты там шепчешь, падаль синегубая? — холодно бросил старпом, уже выводя тесак на ладонь из ножен.

— Не прячься за его лицом, чужак! — Пят При с неожиданной для истощенного тела прытью метнулся грудью на железные прутья, вцепившись в них скрюченными пальцами. — Я сорок лет глядел сквозь пламя черных свечей в Пыльном Зале! Я вижу нити душ в темноте! Тот, кто мучил нас, горел черным безумием, а от тебя пахнет мертвым железом, ледяной водой и миром, которого нет под этими звездами! Ты вор, залезший в панцирь мертвого кракена, пока плоть еще не остыла!

Черт побери. Старый упырь не просто догадался — он видел подмену насквозь.

И Пят При не собирался тратить время на пустые разговоры. Губы чернокнижника стремительно зашевелились, выбрасывая гортанные, рубленые слоги древнего валирийского заклятия, а на синих пальцах, сжимавших ржавые прутья, выступила темная кровь от намеренно разодранных о металл ладоней.

В трюме резко потемнело — пламя в масляном фонаре сжалось до крохотной синей горошины, а воздух вокруг клеток стал густым и вязким, как смола.

По ушам Михаила ударил знакомый по утреннему сну низкий, выворачивающий внутренности инфразвуковой гул, только в десять раз сильнее и ближе. Старый колдун бил прицельно — по свежим, еще не прижившимся швам между чужой памятью Эурона и сознанием пришельца, пытаясь парализовать волю капитана и одновременно подчинить себе стоявших в трюме немых головорезов.

«Убейте его! — сухой ментальный крик Пята При ввинтился прямо в мозг боцмана Крюка и одноглазого вахтенного. — Это не ваш капитан! В его теле сидит чужой слабый дух! Разорвите ему глотку, откройте мою клетку, и Бессмертные осыплют вас золотом Карта!»

У Михаила перед глазами поплыли багровые круги, из носа от чудовищного внутричерепного давления брызнула горячая кровь, а в трех шагах впереди раздался тяжелый звериный рык.

Одноглазый вахтенный с остекленевшим от внушения глазом развернулся на месте, перехватывая наперевес короткое абордажное копье, а боцман Крюк, которому и без всякой магии только дай повод свести счеты за утреннее унижение, схватил лежавший у клеток тяжелый железный ломик для колки льда и балласта и быком ринулся на капитана.

Вот тут Кравцова и спасло то, что он не повернулся к ним спиной и заранее отобрал у Крюка широкий мясницкий топор.

Даже под диким прессом ментального удара, от которого раскалывался череп, тело тридцатипятилетнего пирата и рефлексы старого моряка сработали слитно.

Михаил не стал пятиться вверх по узкому трапу — там на ступеньках его бы просто зажали и прикололи копьем снизу. Вместо этого он со всей силы швырнул зажатый в левой руке горящий масляный фонарь прямо в рожу бегущему первому одноглазому вахтенному.

Стекло и медь с треском разлетелись о лоб островитянина, вспыхнувшее масло плеснуло ему на волосы и плечи. Вахтенный заорал безъязыким горлом, взмахнув копьем вслепую, а Кравцов с коротким выдохом шагнул ему под руку и одним мощным рубящим ударом абордажного тесака сверху вниз расвалил ему ключицу до самых ребер.

В ту же секунду сбоку налетел двухсоткилограммовый Крюк.

Тяжелый железный ломик со свистом прошил полумрак. Михаил успел уклониться головой вправо, но граненый кусок железа вскользь зацепил висок, с треском сорвав с лица кожаную глазную повязку и с грохотом выбив щепу из дубового пиллерса.

Повязка слетела. Левый, черный с багровым зрачком глаз Грейджоя распахнулся в горящем полумраке трюма — и мир вокруг мгновенно обрел пугающую, ледяную четкость.

И дело было не только в ночном зрении. Как только открылся «дурной глаз» прежнего Эурона, ментальный гул в голове вдруг наткнулся на глухую стену, а в воздухе трюма Михаил отчетливо увидел две пульсирующие синие нити, тянувшиеся от окровавленных рук Пята При в клетке к затылку Крюка и к его собственному виску.

— Так вот зачем ты этот глаз под кожей прятал… — сквозь стиснутые зубы выдохнул Кравцов.

Крюк, потеряв равновесие после промаха ломиком, бросил железяку и двумя огромными ручищами вцепился капитану в ворот дублета и горло, наваливаясь всей своей бычьей массой и вжимая его спиной прямо в железные прутья крайней клетки.

Сквозь решетку костлявые пальцы Пята При тут же впились Михаилу в волосы и плечо, пытаясь удержать его на месте и влить остатки темной силы прямо в позвоночник, пока боцман ломает ему кадык.

Дыхание перехватило от чудовищного давления пальцев Крюка на гортани. В ушах зазвенело. Пытаться разжать клешни озверевшего гиганта руками было бесполезно — разные весовые категории.

Кравцов сработал иначе.

Он со всей яростью подался корпусом назад и вбок, с хрустом притирая и ломая просунутые сквозь решетку пальцы Пята При собственной спиной о железные прутья, одновременно со всей дури ударил затылком точно в перебитую утром скулу нависшего сверху Крюка, а когда боцман взвыл от дикой боли и на секунду ослабил хват — вогнал длинный клинок тесака ему снизу под ребра, прямо по рукоять, и резко провернул сталь.

Крюк захлебнулся, обдав лицо капитана горячим кровавым паром изо рта. Синяя нить у его виска лопнула, стеклянный взгляд на миг стал осмысленным и полным тупого ужаса, после чего огромная лысая туша мешком сползла по ногам Михаила на залитые кровью и догорающим маслом доски трюма.

— Проклятье… — зашипел за спиной Пят При, отдергивая окровавленные, переломанные пальцы внутрь клетки и пятясь в дальний угол.

Старпом медленно развернулся к решетке, тяжело дыша и утирая тыльной стороной ладони кровь с рассеченного виска. Оба его глаза — холодный голубой и бездонный багрово-черный — смотрели на колдуна без всякой жалости.

— Не на того нарвался, дед, — глухо произнес Кравцов, перехватывая тесак прямым хватом.

— Стой! — Пят При вжался спиной в заднюю стенку клетки, выставляя перед собой изувеченные кисти. — Не убивай меня! Ты даже не представляешь, какие силы уже следят за этим кораблем! Без меня ты не прочтешь асшайские свитки Эурона и сгоришь заживо, если попытаешься подчинить валирийский рог! Я научу тебя…

— Свитки мне переведет тот, кто не лазит без спроса в чужие мозги. А с рогом я разберусь железками и головой, без вашего колдовского дерьма, — отрезал Михаил. — Сдохни.

Два фута тяжелой стали вошли сквозь решетку прямо в грудь чернокнижника, пробив высохшую грудину насквозь и пригвоздив его к задним прутьям.

Пят При судорожно дернулся, захрипел, роняя на подбородок густую синюю пену, и обмяк. В тот же миг остатки вязкого морока в трюме лопнули, словно мыльный пузырь. Один из младших колдунов в соседней клетке, лежавший в горячке, за время схватки тихо испустил дух от разрыва сердца, когда его учитель вытянул из него последние крохи жизни для удара. Двое оставшихся молодых чародеев забились в углы своих клеток, закрывая головы руками и мелко, беззвучно трясясь от ужаса.

Кравцов с усилием выдернул клинок из решетки, наступил сапогом на догорающую тряпку от разбитого фонаря, гася пламя, и несколько секунд стоял, переводя дыхание. Голова после открытия левого глаза больше не болела — наоборот, чужая память и собственные рефлексы будто окончательно сплавились в одно целое.

Сверху, из квадратного проема грузового люка, осторожно свесилась бритая голова немого дотракийца, стоявшего на часах. Увидев на полу трюма в полумраке остывающие туши могучего боцмана Крюка и одноглазого вахтенного, а в клетке — приколотого насквозь главного колдуна Карта, кочевник побледнел под своим медным загаром и вжал голову в плечи.

Михаил поднял с палубы сорванную кожаную повязку, небрежно сунул ее за пояс, оставив багрово-черный левый глаз открытым, и посмотрел наверх.

— Спускайся сюда и зови четверых с палубы, — спокойно и властно скомандовал новый капитан «Молчаливой», вытирая лезвие тесака о жилет мертвого боцмана. — Этот кусок дерьма Крюк и одноглазый решили продаться чернокнижнику за картское золото и выпустить его из клетки. Обоих предателей вместе с двумя дохлыми колдунами — за борт на корм акулам прямо сейчас, на глазах у всей вахты. Двух живых щенков в клетках связать по рукам и забить им в глотки кляпы из пакли, чтобы даже пискнуть не смели — пойдут на приманку. Через десять минут всем свободным от весел — построение на шкафуте!

Глава 2. Кровавая прививка

Четыре тела ушли за борт с глухим, тяжелым всплеском, одно за другим.

Первыми в прозрачную синеву за кормой полетели обезглавленный Пят При и его высохший от горячки собрат. Следом четверо немых матросов, кряхтя от натуги, перевалили через фальшборт грузную, залитую кровью тушу боцмана Крюка и изрубленного одноглазого вахтенного.

Плавники появились меньше чем через минуту. Длинные, серые, похожие на кривые дотракийские клинки тени скользнули из глубины к красному пятну в кильватерной струе. Вода за кормой вскипела белой пеной, мелькнуло белое брюхо крупной рифовой акулы, и от бывшего хозяина нижней палубы остались только бурые разводы на волнах.

Кравцов стоял на краю квартердека, опершись ладонями о деревянный поручень, и спокойно смотрел сверху вниз на выстроившуюся вдоль шкафута команду.

Свободных от весел набралось двадцать восемь человек. Хороша же была гвардия покойного Вороньего Глаза — хоть сейчас на выставку уродов в Кунсткамеру. Половина — безъязыкие калеки с Железных островов и берегов Узкого моря со следами кандалов и рваными ноздрями; другая половина — беглые гладиаторы из Миэрина, дотракийцы с обрезанными за трусость косами и полудикие головорезы с Василисковых островов, у которых зубы были подпилены треугольниками, как у пираний.

Все двадцать восемь пар глаз сейчас с суеверным трепетом пялились не на окровавленный тесак на поясе капитана и даже не на пятна крови на его дублете, а на открытый левый глаз Грейджоя.

В памяти старого Эурона четко отложилось, какой ужас этот багрово-черный зрачок без белка наводил на суеверных моряков. На кораблях шептались, что когда Вороний Глаз снимает черную повязку, через его левую глазницу в мир смотрит сам Штормовой Бог, выбирая, кого сегодня утопить в пучине.

Для бывшего старпома этот предрассудок сейчас был дороже сундука с золотом.

— Смотрите в оба, ублюдки, — негромко, но так звонко, что каждое слово перекрывало гул паруса и скрип уключин, произнес Кравцов. — Крюк решил, что у него выросли яйца, и продался картскому колдуну за обещание золота. Теперь его потроха дожирают рыбы за кормой. Если еще хоть у одной твари на этом борту заведется в башке мысль ослушаться моего слова, косо посмотреть в сторону кормовой каюты или тронуть пальцем то, что принадлежит мне — Крюк покажется вам счастливчиком, потому что сдох быстро.

Он медленно прошел вдоль края надстройки, буравя взглядом первый ряд. В правой руке среди толпы стояли трое бывших подручных боцмана — те самые мясники, которые двадцать минут назад терлись под дверью его каюты в ожидании мирийской девчонки. При встрече с черным глазом капитана все трое синхронно вжали головы в плечи и уставились в просмоленные доски палубы.

Бунт был задавлен в зародыше. Без вожака стая растерялась и поджала хвосты. Но Михаил не обольщался: это были не матросы, а цепные шакалы. Сегодня они испугались, а через неделю, когда пройдет первый шок или подвернется удобный случай в порту, кто-нибудь из них обязательно попробует пырнуть капитана в спину.

Значит, до большой земли эта публика дойти не должна.

— Бритый! — Кравцов ткнул пальцем в коренастого меднокожего дотракийца, который стоял на часах у люка во время бойни в трюме. — Становишься старшим над палубой вместо Крюка. Головой отвечаешь за порядок на вахте и чтобы в трюме у двух оставшихся синегубых щенков кляпы из пасти не выпадали. Смену на веслах поменять, палубу у люка отмыть морской водой дочиста. Разойдись!

Дотракиец с гордостью ударил себя кулаком в грудь, оскалил желтые зубы и тут же с утробным рыканьем принялся раздавать пинки бывшим приятелям Крюка, гоня их за ведрами и швабрами.

Закончив с построением, Михаил надел кожаную повязку обратно на левый глаз — с непривычки от двойной картинки на ярком южном солнце снова начинало ломить затылок — и впервые за утро спокойно оглядел само судно и море вокруг.

«Молчаливая» шла под полным прямым парусом из темно-красного тирошийского шелка, разрезая узким форштевнем длинную лазурную волну. По правому борту, милях в пяти к северу, из сизой маревой дымки поднимались выжженные солнцем бурые скалы Ступеней.

Как профессиональный судоводитель, отходивший четверть века по Баренцеву и Норвежскому морям, Кравцов не мог не оценить работу неизвестного мастера, заложившего этот корпус. Стовесельный корабль был длинным, узким и хищным, как щука: дубовая обшивка вгладь (а не внакрой, как на грубых ладьях железнорожденных), высокий фальшборт с гнездами под щиты, стремительные обводы скулы и два массивных рулевых весла на корме, скрепленных поперечным румпелем.

Но стоило посмотреть на такелаж и парусное вооружение, как у флотского практика зачесались руки.

Одна-единственная мачта с огромным прямым гротом годилась только для того, чтобы бегать от попутного ветра или сажать сотню человек на весла при первом же встречном бризе. Ни бушприта с кливерами, ни комой бизани на корме для центровки парусности, ни нормальных блоков на шкотах — сплошная средневековая архаика, держащаяся на мускульной силе гребцов.

«Доберусь до толковых плотников и парусных мастеров — перекрою к чертовой матери всю оснастку, — прикинул старпом, пробуя ладонью натяжение пенькового ванта. — Поставим две мачты с косыми латинскими парусами, как на шебеках, вынесем вперед длинный бушприт под два стакселя и заменим каменный балласт в трюме на литые железные чушки вдоль киля. Осадка станет глубже всего на полфута, зато остойчивость вырастет вдвое, и эта посудина побежит круто к ветру под сорок градусов так, что любые галеры Вестероса останутся за кормой стоять как привязанные».

Закончив обход верхней палубы и убедившись, что рулевой держит курс вдоль внешней гряды островов, Михаил спустился обратно к себе, отпер тяжелую дубовую дверь ключом и вошел в капитанскую каюту.

В помещении было тихо и свежо — соленый сквозняк из распахнутых кормовых окон окончательно выдул остатки тяжелого духа старого хозяина.

Кравцов запер дверь изнутри, отстегнул тяжелую перевязь с абордажным тесаком, положил ее на край стола и шагнул к алькову.

Иллирия не спала.

Девушка сидела на чистой овчине, поджав под себя длинные стройные ноги, прикрытые подолом белой капитанской рубахи. Тарелка с солониной и галетами была пуста до последней крошки — голод после трех суток на воде и наркотическом дурмане взял свое. Сама мирийка успела умыться из пресной бадьи и расчесать пальцами густые темно-медные волосы, которые теперь тяжелыми влажными волнами падали на ее плечи.

При виде вошедшего капитана она резко вскинула голову, и ее зеленые глаза расширились, уставившись на бурые пятна свежей крови на его кожаном дублете и рассеченную бровь над черной повязкой.

— Ты… убил его? — быстро спросила она по-мирийски, непроизвольно сжимая пальцами край рубахи у ворота. — Я слышала через окно, как за кормой что-то тяжелое бросали в воду, а потом кричали чайки…

— Двоих матросов и двух колдунов из трюма, — спокойно ответил Михаил, стягивая через голову пропахший потом и кровью дублет и бросая его на сундук. — Твой знакомый лысый боцман оказался слишком жадным до чужого золота и слишком тупым, чтобы вовремя понять, кто на этом корабле капитан. Теперь кормит акул.

Оставшись в одной льняной рубахе с закатанными по локоть рукавами, он подошел к бадье, зачерпнул воды и принялся смывать запекшуюся кровь со скулы и рассеченного виска. Ссадина от железного ломика Крюка была неглубокой, но неприятно саднила от соленого пота.

Иллирия несколько секунд молча наблюдала за тем, как он вслепую, глядя в мутное бронзовое зеркало, пытается прижать мокрой тряпицей края рассеченной кожи над левой бровью. В ее взгляде боролись старая ненависть к убийце отца и чисто женское, невольное потрясение: человек, который час назад развязал ей руки, только что спустился в трюм и в одиночку перебил тех самых изуверов, от одного вида которых у нее стыла кровь в жилах.

— Ты занесешь грязь в рану этой старой парусиной, и к вечеру у тебя раздует пол-лица, — вдруг негромко, с суховатой гордостью в голосе произнесла мирийка. — В сундуке у окна лежат чистые льняные платки и кувшин с крепким мирнийским огненным вином, который ваши грабители забрали из каюты моего отца. Если не боишься подойти на длину моей цепи — дай сюда, я промою.

Кравцов опустил руку с тряпкой и повернул голову, внимательно глядя на нее единственным открытым голубым глазом.

— А не боишься, что рука дрогнет, дочка магистра? — с легким прищуром поинтересовался он.

— Здесь нет ни ножей, ни шпилек, — Иллирия вздернула точеный подбородок, выдерживая его тяжелый взгляд. — А выцарапывать тебе глаза ногтями, чтобы твои немые звери наверху разорвали меня на куски, я не настолько глупа. Пока ты жив, я тоже жива. Ты сам мне это объяснил.

Логика была железной. Бывший старпом хмыкнул, достал из указанного рундука плоский кувшин из темного стекла с сургучной пробкой и кусок тонкого белого батиста, подошел к алькову и спокойно опустился на дубовый табурет прямо перед ней.

Девушка на секунду замялась — так близко, на расстоянии дыхания, этот широкоплечий человек со шрамами на предплечьях и холодным взглядом морского волка казался еще крупнее и опаснее. От него пахло соленым ветром, железом и чистой мужской силой, совсем не похожей на липкий, гнилостный запах прежнего Эурона.

Преодолев короткую дрожь в пальцах, Иллирия зубами выдернула пробку из кувшина, щедро смочила край батистового платка прозрачным, пахнущим анисом и крепким спиртом мирнийским вином и осторожно коснулась его виска.

Спирт защипал рассеченную кожу так, что Михаил невольно поморщился и втянул воздух сквозь зубы.

— Терпи, — почти машинально, тоном строгой сиделки сказала девушка, левой ладонью придерживая его за крепкую, поросшую жесткой щетиной скулу, а правой аккуратно оттирая следы крови у края глазной повязки.

Ее пальцы были тонкими, прохладными и пахли пресной водой. Когда она наклонилась ближе, чтобы лучше видеть рану при свете из окна, ворот широкой капитанской рубахи сполз с ее плеча, открывая нежную кожу ключицы с синеватыми отпечатками пальцев старого Эурона и ложбинку высокой, упругой груди.

Кравцов не стал пялиться как голодный матрос после полугода плавания, но его спокойный, оценивающий взгляд мужчины она почувствовала мгновенно. Щеки мирийки густо порозовели, дыхание стало чуть чаще, однако руку от его лица она не убрала, пока не вытерла рану дочиста и не прижала сухим краем ткани.

— Готово, — она опустила руки на колени и чуть отодвинулась назад, к переборке, хотя смотрела теперь без прежнего ужаса. — Шрам останется, но гноиться не будет.

— Спасибо, Иллирия. Рука у тебя легкая, — Михаил провел пальцами по подсохшей ссадине, поднялся с табурета и налил в оловянную кружку немного воды из кувшина. — Расскажи-ка мне вот что. Кто остался в Мире после смерти твоего отца? Кому принадлежат зеркальные мастерские и верфи дома Серро?

Лицо девушки сразу помрачнело, губы сжались в тонкую линию.

— Если ты рассчитываешь получить за меня быстрый выкуп у совета магистров, то зря тратишь хлеб, Грейджой, — глухо ответила она. — У моего отца не было сыновей, только я и его младший брат, мой дядя Малазар. Именно дядя настоял, чтобы мы шли вдоль Спорных земель только с одной охранной галерой, и я уверена, что это он продал маршрут нашего корабля пиратам со Ступеней, только ты перехватил нас раньше них. Для Малазара моя смерть — лучший подарок. Он получит все мастерские, печи и три корабля в гавани Мира, а за мою голову заплатит тебе разве что наемным убийцей.

Кравцов задумчиво потер подбородок, сопоставляя ее слова с тем, что помнил старый Эурон о торговых домах Вольных городов.

Зеркальные и стекольные мастерские Мира. Лучшие линзы для подзорных труб, листовое стекло, ценящееся в Вестеросе на вес золота, и секреты закалки хрусталя и зажигательных смесей. И всем этим наследством по закону владела двадцатидвухлетняя девчонка, сидевшая сейчас на цепи в его каюте, которую собственный дядюшка списал в расход.

— Значит, выкуп с твоего дяди мы брать не будем, — спокойно резюмировал капитан. — Дешевка мне не интересна. Вместо этого, когда я соберу нормальный флот и разберусь со своими делами на западе, мы с тобой наведаемся в гости к любезному дядюшке Малазару и спросим с него твое наследство с процентами за просрочку. А заодно заберем лучших стеклодувов и мастеров оптики под мою руку.

Иллирия посмотрела на него как на безумца, но тут же осеклась: в голосе этого человека не было ни грамма хвастовства — он говорил о налете на один из богатейших домов Мира так, словно планировал погрузку дров в порту.

Не успела она ответить, как сверху, с палубы, донесся резкий, пронзительный свист марсового, а через полминуты в дверь каюты осторожно постучали условным стуком — два коротких, один длинный.

Михаил задернул парчовую занавеску алькова, полностью скрывая девушку от посторонних глаз, накинул чистую кожаную куртку из сундука и открыл дверь.

В коридоре стоял новый старший по палубе — бритый дотракиец, жестами показывавший наверх и в сторону берега: впередсмотрящий заметил суда в бухте за скалистым мысом.

— Сиди тихо и жди меня, — не оборачиваясь, бросил Кравцов в сторону занавески. — Кажется, нам подвезли свежие кадры на замену моим немым упырям.

Поднявшись на высокий квартердек, Михаил вынул из чехла на поручнях длинную мирийскую подзорную трубу и приложил к правому глазу.

В полутора милях по курсу, в узкой подковообразной бухте за острым гранитным мысом, торчавшим из воды подобно клыку кашалота, кипела суматошная работа.

На спокойной воде у деревянного пирса стояли борт о борт два судна: высокая, пузатая мирийская купеческая каракка со спущенными парусами и длинная пестрая галера под флагом Одноухого Саллахора — мелкого тирошийского пиратского барона, который промышлял грабежом одиночных купцов у южного входа в проливы. Вторая галера Саллахора с пробитым каменным ядром бортом догорала на мелководье у самого входа в бухту — видимо, купец перед сдачей успел огрызнуться из кормового камнемета.

Сейчас на палубе захваченной каракки и на каменистом берегу пираты Саллахора в ярких тирошийских тряпках с гоготом выкатывали бочки с вином, тащили тюки ткани и сгоняли пинками в прибрежный загон за деревянным частоколом связанных матросов и охранников купца.

Кравцов медленно сдвинул латунные колена трубы. В голове мгновенно сложился четкий, холодный тактический расчет.

У него на борту оставалось сорок шесть немых головорезов. Двенадцать из них — бывшие рабы-гребцы на нижних банках, забитые и относительно безобидные работяги, которым просто некуда было идти. А вот остальные тридцать четыре на верхней палубе — отборная стая садистов и бывших дружков покойного Крюка.

Если пойти на штурм бухты грамотно, по науке — зайти каракке в корму, расстрелять пиратов Саллахора из луков и закидать горшками с горящим маслом, — победа достанется малой кровью, но тогда вся эта банда немых мясников останется живой и здоровой у него за спиной. А вот если пустить эту тридцатку в лобовой абордаж первой волной на самые арбалеты пиратов, они сделают сразу два полезных дела: вырежут половину шайки Саллахора и сами сложат там свои дурные головы, расчистив место для нового экипажа из числа вон тех пленных моряков на берегу.

— Слушать мою команду! — зычный голос капитана прокатился над палубой, заставляя вахту вытянуться в струнку. — Спустить алый парус, пока нас из-за мыса не заметили! Поднять малый серый фок! Уключины обмотать тряпками, весла на воду — идти без единого всплеска вдоль самой скалы!

Матросы бегом кинулись к фалам и шкотам. Огромное кроваво-красное полотнище бесшумно скользнуло вниз по мачте, уступая место неприметному серому парусу, сливавшемуся с цветом прибрежного гранита.

— Бритый! — Михаил подозвал дотракийца и жестом указал на двух вытащенных из трюма молодых картских колдунов, которые валялись у грот-мачты со связанными руками и кляпами из промасленной пакли во ртах. — Этих двоих прикрутить канатами к носовой фигуре на самом виду. Когда выскочим из-за мыса, пираты увидят на носу синегубых чернокнижников и первые стрелы со страху пустят в них. А ты отберешь тридцать четыре человека — всю верхнюю палубу, всех дружков Крюка до единого! Встанете на баке в первый ряд с топорами и кошками. Щитов не брать, чтоб руки не занимать при подъеме на высокий борт купца!

При упоминании бывших приятелей Крюка дотракиец понимающе оскалился. Он и сам отлично соображал, что люди убитого боцмана при первом удобном случае перережут горло новому старшему по палубе, а тут сам капитан отправлял их в самое пекло за первой долей добычи.

— Кто из первой волны струсит или шагнет с бака назад до того, как мы сцепимся бортами — того я лично пристрелю из арбалета на месте! — добавил Кравцов, глядя в лица строившихся на носу головорезов. — А тем двенадцати, кто останется на веслах и на корме — приготовить кувшины со смолой, ворванью и факелы. Вторую галеру пиратов у борта купца сожжем до ватерлинии, чтобы ни одна крыса с берега к ним на выручку не перебралась!

Через пять минут «Молчаливая» превратилась в натянутую тетиву.

На самом носу, поверх деревянной девы с простертыми руками, бились в веревках и отчаянно мычали сквозь паклю двое картских недоучек. Сразу за ними на узком полубаке, плечом к плечу, без щитов и тяжелых доспехов, сжимая в руках абордажные топоры, тесаки и кошки на канатах, застыли тридцать четыре самых отпетых мясника старого Эурона. В их глазах уже горел привычный кровавый азарт — они искренне верили, что капитан по старой памяти дает им право первой резни и первого грабежа на богатом купце.

Сам Михаил встал у правого борта на возвышении квартердека, положив перед собой на планширь два заряженных тяжелых мирийских арбалета и колчан с гранеными стальными болтами.

— Рулевой, — негромко скомандовал он, глядя, как отвесная гранитная стена мыса уходит назад. — Держи впритирку к камням. Как выйдем на чистую воду — полный ход веслами и клади руль прямо в правую скулу каракки. Зажмем их между нашим бортом и горящей галерой.

Пятьдесят пар обмотанных ветошью весел разом, без плеска вошли в воду. Узкий корпус корабля дрогнул от мощного рывка и вылетел из тени утеса прямо в горловину бухты.

На палубе захваченной каракки «Ласточка» появление «Молчаливой» произвело эффект разорвавшегося порохового погреба.

Первые три секунды пираты Одноухого Саллахора, нагруженные бочонками арборского вина и тюками шелка, просто тупо таращились на вылетевший из-за скалы темно-бурый корабль, который шел в абсолютной, гробовой тишине, взбивая веслами белые буруны, и нес на носовой фигуре двух извивающихся синегубых колдунов.

— Вороний Глаз! — диким, сорвавшимся фальцетом заорал дозорный на полубаке купца, роняя кувшин на доски. — Это «Молчаливая»!

На берегу у загона с пленными началась паника, но сам Саллахор — грузный тирошиец с пышной, выкрашенной в ядовито-розовый цвет бородой и одним ухом — трусом не был. Понимая, что груженая каракка со спущенными парусами стоит на якоре и уйти из узкой бухты не успеет ни при каком раскладе, пиратский барон выхватил кривую саблю и рявкнул во всю глотку:

— Арбалетчики, на правый борт! Все на борт, сучьи потроха! Скорпион на пирсе — разворачивай в пролив! У них весь десант на носу без щитов торчит, бейте залпом по баку, валите их в мясо, пока не дошли!

Кравцов с высоты квартердека прекрасно видел, как на высоком фальшборте каракки в один ряд вскидывают стальные луки два десятка наемных стрелков Саллахора, а на каменном пирсе расчет лихорадочно довертывает станину трофейного корабельного скорпиона.

До столкновения оставалось шестьдесят ярдов. Пятьдесят. Сорок.

Михаил не изменил курса ни на градус, отправляя нос корабля со старой гвардией Эурона прямо в перекрестье прицелов.

Сверху, с высокого борта каракки, и одновременно с пирса сухо треснули тетивы.

Первый залп накрыл полубак «Молчаливой» как косой по траве.

Пятифутовый железный дротик из берегового скорпиона со страшным гулом прошил воздух, насквозь пробил грудь левому картскому колдуну на носовой фигуре, разнес в щепу дубовый брус за его спиной и пригвоздил обмякшее тело на весу. Второго чернокнижника утыкало арбалетными болтами от живота до горла, а следом стальной ливень обрушился на плотную, ничем не прикрытую толпу немых головорезов.

На такой дистанции тяжелые мирийские болты пробивали кожаные куртки и жилеты навылет. Семеро мясников из переднего ряда рухнули на доски сразу, захлебываясь кровью с пробитыми легкими и шеями; еще трое кувыркнулись через низкий планширь носа прямо под весла.

Но остальные двадцать с лишним человек даже не подумали пригнуться — воспитанные старым Эуроном в слепой ярости, они лишь оскалили рты в беззвучном реве и еще сильнее сжали топоры.

За пятнадцать ярдов до борта купца арбалетчики Саллахора успели перезарядить оружие и дали второй залп в упор, скосив еще шестерых нападавших прямо у фальшборта.

— Правые весла — сушить! Левые — табань! Огонь на галеру! — во всю мощь легких скомандовал Кравцов, пригибаясь за дубовым поручнем квартердека от шального болта, со звоном вошедшего в мачту.

Корабль послушно довернул корпусом. Окованный железом нос «Молчаливой» с оглушительным треском врезался в скулу мирийской каракки, сминая обшивку, а длинный корпус по инерции припечатался правым бортом к высокому борту купца, намертво заклинив его у пирса.

В то же мгновение шестеро матросов на корме по отмашке капитана метнули через голову на палубу пришвартованной рядом пиратской галеры Саллахора глиняные кувшины с прогорклым китовым жиром и смолой, а следом забросили горящие факелы.

Сухое дерево и рассыпанная по палубе галеры пакля вспыхнули с глухим, жарким уханьем. Столб черного дыма и гудящего пламени высотой с грот-мачту в три секунды отрезал горящую галеру и половину банды Саллахора, оставшуюся на каменном пирсе, от борта каракки.

А с носа «Молчаливой» на палубу купца уже полетели абордажные кошки.

Двадцать один уцелевший после обстрела немой отморозок во главе с бритым дотракийцем по канатам и вантам лавиной перемахнули через фальшборт «Ласточки» и врубились в строй пиратов Саллахора.

На шкафуте каракки закипела дикая, беспощадная свалка.

Зажатые между горящей галерой и бортом «Молчаливой» люди тирошийского барона понимали, что пощады от экипажа Вороньего Глаза не будет, и дрались с яростью загнанных крыс. В ход пошли кривые сабли, короткие абордажные пики, топоры и кинжалы. Немые мясники старого Эурона в ответ лезли прямо на клинки, не считаясь с ранами, валили противников на залитые пролитым вином и кровью доски и рвали им глотки зубами и железом.

Кравцов стоял на своем квартердеке, возвышавшемся вровень с палубой купца, и работал как в тире, хладнокровно регулируя баланс мясорубки.

Он не спешил прыгать в гущу рубки, пока обе стороны так старательно уменьшали поголовье друг друга. Вскинув первый тяжелый арбалет, он поймал на мушку пиратского лучника на полуюте каракки, который целился в спину дотракийцу — мягкий спуск, и болт вошел стрелку точно под мышку. Взяв второй арбалет, Михаил уложил в голову пирата на пирсе, пытавшегося перебросить мостки через горящий нос галеры, а затем спокойно перезарядил оружие с помощью поясного крюка-стремени.

Через семь минут отчаянной резни палуба «Ласточки» напоминала скотобойню.

План сработал как швейцарские часы. Из тридцати четырех немых головорезов, пошедших на штурм, на ногах оставались только трое — сам бритый дотракиец с разрубленным плечом да двое полуживых калек, прижатых спинами к грот-мачте. Остальные тридцать один лежали вповалку вдоль фальшборта вперемешку с двумя дюжинами изрубленных пиратов Саллахора.

На стороне тирошийского барона тоже оставалось негусто: сам Одноухий Саллахор в забрызганном кровью шелковом кафтане и пятеро его последних телохранителей, которые как раз зажимали в угол раненого дотракийца.

Самое время для выхода капитана.

Кравцов поставил разряженный арбалет к борту, вынул из ножен широкий тесак, ухватился левой рукой за свисавший с реи каракки гордеень и, оттолкнувшись сапогом от планширя, маятником перелетел на шкафут купца.

Каблуки его сапог глухо стукнули о мокрые от крови доски прямо за спиной у пиратов.

— Эй, борода крашеная, — негромко и отчетливо позвал Михаил. — Сдавай посудину, приплыли.

Одноухий Саллахор резко развернулся, тяжело поводя широкими плечами. С его кривой сабли капала кровь, розовая борода слиплась в бурые сосульки, но при виде одного-единственного человека с черной повязкой на глазу тирошиец злобно оскалился.

— Вороний Глаз! — прохрипел барон, переводя дух. — Плохо ты считаешь, Грейджой! Твои немые псы все тут лежат, а нас шестеро! Взять его живьем, парни — я с него шкуру ремнями спущу за мою галеру!

Двое подручных Саллахора с короткими копьями тут же кинулись на капитана с двух сторон, а сам розовый бородач пошел по центру, заходя для рубящего удара саблей.

Кравцов не стал устраивать дуэльное фехтование против троих. На палубе под ногами валялось полно всякого добра.

Он коротко шагнул назад, к рассыпанной связке трофейных мирийских копий у мачты, носком сапога поддел круглое деревянное древко, вгоняя его прямо под ноги бегущему слева копейщику. Пират на полном ходу наступил на катящуюся палку на скользкой от крови палубе, взмахнул руками и с грохотом растянулся плашмя.

В ту же секунду Михаил левой рукой перехватил за древко удар второго копейщика справа, дернул его на себя, насаживая горлом прямо на острие собственного абордажного тесака, и, не выдергивая застрявший в шейных позвонках клинок, использовал падающее тело пирата как живой щит против широкого маха сабли подоспевшего Саллахора.

Кривая сабля тирошийца с мясом увязла в плече его же собственного подручного.

Саллахор выругался, попытался выдернуть заклинивший клинок, но бывший старпом уже бросил рукоять тесака, шагнул вплотную в клинч, выхватил из-за пояса черный валирийский кинжал и коротким, жестким апперкотом снизу вверх вогнал острую сталь барону точно под подбородок — сквозь корень языка до самого темечка.

Удар валирийского клинка был таким легким, будто нож вошел в теплое масло.

Одноухий Саллахор захрипел, выронил саблю, судорожно дернул руками и рухнул к ногам Грейджоя, стукнувшись затылком о палубу.

Упавший слева первый копейщик только-только поднялся на четвереньки, но при виде мертвого главаря и трех оставшихся в живых пиратов у мачты, на которых уже наводили арбалеты двенадцать матросов с кормы «Молчаливой», предпочел благоразумно замереть и уткнуться лицом в доски.

— Железо на палубу! — спокойно скомандовал Кравцов, вытирая валирийский кинжал о рукав убитого барона. — Кто дернется — пойдет за борт без разговоров.

Через десять секунд последние сабли и ножи со звоном посыпались на шкафут. И на каракке, и на отрезанном дымом каменном пирсе уцелевшие полтора десятка пиратов Саллахора опустились на колени, поднимая руки над головами.

А за деревянным частоколом берегового загона и у решеток трюма «Ласточки» с надеждой и жадным любопытством зашумели три десятка связанных пленников, захваченных пиратами утром — матросы, наемники и узники из личного карцера покойного барона.

Михаил оглядел заваленную трупами палубу, проверил дыхание у сидевшего у мачты дотракийца (тот был жив, хоть и зажимал ладонью глубокий разрез на плече) и удовлетворенно кивнул.

Старая команда живодеров Эурона Грейджоя прекратила свое существование почти в полном составе, утащив с собой на дно шайку Саллахора и оставив новому капитану целую купеческую каракку с грузом и отличную базу для набора нормального экипажа.

Глава 3. Кадровый вопрос

Над бухтой плыл густой, жирный чад от догорающей у пирса пиратской галеры. Черный дым от вспыхнувшей смолы и китовой ворвани стелился по лазурной воде, смешиваясь с острым запахом свежей крови, пороховой гари и пролитого арборского вина из разбитых в свалке бочонков.

Михаил стоял у грот-мачты захваченной каракки, спокойно перезаряжая тяжелый мирийский арбалет на поясном крюке, пока двенадцать его матросов с кормы «Молчаливой» шустро вязали руки сдавшимся пиратам Саллахора обрывками шкотов и стаскивали убитых к фальшборту.

Первым делом требовалось отделить зерна от плевел.

На палубе «Ласточки» вповалку лежали пятьдесят три трупа — тридцать один немой головорез из старой гвардии Эурона и двадцать два пирата из шайки Одноухого Саллахора. Двое из немых, правда, еще слабо шевелились в луже крови у шпиля: одному в свалке пробили копьем живот, другому снесли полчерепа саблей.

Кравцов подошел к умирающим, посмотрел на вышедшие наружу сизые петли кишок — с такой раной даже на современном операционном столе в Мурманске шансов было пятьдесят на пятьдесят, а в средневековье под палящим солнцем Ступеней человека ждали только трое суток перитонита и диких мучений.

— Бритый, — позвал он дотракийца, который одной рукой прижимал к разрубленному плечу пропитанную кровью тряпку, а другой сдирал с мертвого Саллахора расшитый золотом пояс. — Облегчи им дорогу в чертоги Утонувшего. И всех мертвых — на внешний рейд за скалу, чтобы тут в бухте акул не прикармливать. Оружие, кожанки и сапоги перед этим снять до последней пряжки.

Дотракиец понимающе кивнул и двумя короткими, привычными ударами ножа под кадык избавил бедолаг от агонии.

Когда палубу расчистили и окатили тремя десятками ведер забортной воды, смывая липкую красную жижу в шпигаты, Михаил велел вывести наверх всех узников из трюма каракки и берегового загона.

На шкафуте под жарким полуденным солнцем выстроилась живописная шеренга из двадцати восьми человек.

Слева под прицелом четырех арбалетчиков стояли на коленях четырнадцать уцелевших пиратов Саллахора — разномастный сброд из Тироша, Лиса и Ступеней в залатанных кожаных панцирях и пестрых рубахах.

Справа, жмурясь от яркого света и растирая затекшие от веревок кисти, стояли четырнадцать пленников, которых пираты взяли утром на каракке или держали на скале: восемь мирийских матросов из команды «Ласточки», четверо крепких наемников из судовой стражи и двое весьма примечательных типов в железных ошейниках, которых вывели из каменного погреба под шатром Саллахора.

Самого капитана «Ласточки» среди живых не оказалось — пузатый мириец в бархатном камзоле с простреленной грудью давно плавал за кормой, так что судно официально перешло в разряд бесхозных призов.

Кравцов не стал забираться на высокий ют и толкать длинные речи. Он остановился прямо перед строем на расстоянии трех шагов, опершись ладонью о навершие абордажного тесака, и внимательно, по-хозяйски прошелся взглядом по каждому лицу.

Люди в строю нервно переминались с ноги на ногу. Слава Вороньего Глаза бежала впереди него на сотню лиг: каждый второй здесь был уверен, что сейчас одноглазый демон прикажет вырвать им языки клещами, а остальных пустит под нож ради забавы.

— Слушайте сюда, орлы, — негромко, но веско заговорил Михаил на общем языке, продублировав главные фразы на ломаном валирийском портов. — Кто я такой и чей корабль стоит у борта, объяснять не надо. Но сегодняшнего дня на «Молчаливой» меняются правила. Старая немая команда, как видите, почти вся отправилась кормить крабов вместе с вашим розовым бароном. Мне на два судна нужны не безъязыкие калеки и не тупое мясо, а нормальные моряки и бойцы, которые умеют работать со снастями, держать строй и понимать человеческую речь с первого раза.

По шеренге пробежал удивленный ропот. Освобожденные матросы с купца переглянулись, не веря своим ушам, а стоявшие на коленях пираты Саллахора синхронно подняли головы.

— Языки резать никому не буду — мне на вахте нужны доклады, а не мычание, — продолжил капитан, чеканя слова. — Условия у меня простые, как удар веслом по хребту. Кто переходит ко мне на службу — получает пять серебряных оленей подъемных прямо сейчас из сундука покойного Саллахора, горячую жратву дважды в день и честную матросскую долю с каждого приза. Взамен я требую одного: железной флотской дисциплины. Пленных без моего приказа не резать, женщин не трогать, у своих не крысятничать. Кто попробует бузить, воровать из общего котла или струсит в бою — пожалеет, что не сдох сегодня на пирсе. Кого расклад не устраивает — остаетесь на этой гостеприимной скале с бочонком воды ждать попутного работорговца.

Он замолчал и чуть прищурил правый глаз:

— Кто со мной — шаг вперед.

Мирийские матросы с «Ласточки» даже не стали раздумывать: альтернативой службе у Грейджоя для них была либо голодная смерть на голых камнях, либо рабский ошейник в Волантисе. Все восемь человек дружно шагнули вперед. За ними, переглянувшись со своим огромным рыжебородым десятником, вышли четверо наемных арбалетчиков и оба узника из берегового карцера.

Стоявшие на коленях пираты Саллахора заерзали:

— Милорд! — выкрикнул один из них, жилистый лисениец со шрамом на щеке. — Мы тоже моряки тертые! Возьмите нас на весла и к парусам, век не забудем!

Кравцов подошел к группе пиратов и холодно оглядел их сбитую кучу. Брать в команду всех подряд из только что разгромленной шайки было рискованно — среди них наверняка сидели дружки убитого барона, способные затаить камень за пазухой.

Он повернулся к выстроившимся справа бывшим матросам «Ласточки»:

— Эй, мирийцы. Когда эти красавцы утром брали ваш корабль, кто из вон тех четырнадцати больше всех лютовал, резал сдавшихся или бил пленных? Пальцем покажите.

Мирийские матросы не заставили себя просить. Двое сразу ткнули загрубевшими пальцами в троих пиратов во втором ряду — пузатого тирошийца в кровавом фартуке и двух лысых гребцов с серьгами в ноздрях.

— Вот эти трое, капитан! Наш шкипер уже бросил саблю и просил пощады за выкуп, а этот толстый ему брюхо вспорол и юнгу нашего за борт со связанными руками скинул!

— Ясно, — Михаил даже не изменил выражения лица. — Лишние садисты мне на борту ни к чему, своих только что списал. Бритый! Этих троих художественников — в расход за кормой. Остальных одиннадцать из шайки Саллахора зачислить на «Ласточку» штрафниками на тяжелые работы без права ношения оружия до первого боя. Оправдают доверие — получат серебро наравне со всеми.

Пока дотракиец с двумя матросами уводили воющих и молящих о пощаде любителей резать пленных юнг на корму, Кравцов занялся самым важным — отбором командного состава.

Впереди строя стояли трое человек, которые сразу привлекли его внимание еще тогда, когда их выводили на палубу.

Первый — сухопарый, небритый мужик лет сорока пяти в некогда приличном суконном камзоле цвета прокисшего бордо, на груди которого под слоем грязи и рыбьей чешуи тускло поблескивали три металлических звена на кожаном ремешке. Он стоял, засунув руки в карманы, и с нахальным, чисто профессиональным прищуром рассматривал не самого капитана, а зашитую рану на плече проходившего мимо дотракийца и посиневшие губы Грейджоя.

— Ты кто такой будешь, грамотей? — спросил Михаил, останавливаясь перед ним. — Судя по железкам на шее, из Староместа выперли?

— Не выперли, а попросили удалиться по собственному желанию в связи с расхождением во взглядах на анатомию, милорд, — с легким поклоном и хрипловатым смешком пропойцы ответил тот. — Квентин из Долины, в портовых кабаках более известный как Квентин Потрошитель. Оковал в Цитадели три звена — серебряное за врачевание, железное за военное дело и валирийской стали за изучение древних свитков, — после чего архимейстеры застукали меня в покойницкой за препарированием тела одного благородного лорда и игрой в кости со стражей на казенный спирт.

— И как тебя занесло на мирийского купца?

— Проигрался в пух и прах в Волантисе, капитан. Нанялся судовым лекарем и писарем на «Ласточку», чтобы добраться до Вестероса, а тут этот розовый боров со своими пиратами… Кстати, должен заметить, что для человека, чьи губы синие от картской «тени» минимум трехлетней выдержки, вы двигаетесь на удивление резво. Обычно после таких доз люди либо пускают слюни в подушку, либо разговаривают с мебелью, а вы только что фехтовали как трезвый портовый грузчик.

Кравцов невольно усмехнулся. Этот проспиртованный лагерный фельдшер с глазами старого циника напоминал ему флотского начмеда с Северного флота, который мог с похмелья зашить пробитую голову в качку и тут же обыграть пациента в преферанс.

— С мебели толку мало, она на вопросы не отвечает, — хмыкнул старпом. — Значит, валирийский знаешь и резаные раны шить умеешь?

— Зашью так, что краше прежнего будет, милорд. Были бы иголка с шелком да кружка крепкого вина для твердости руки.

— Принят, Квентин. Забираешь сундук с инструментами и аптеку с этой каракки и перебираешься на «Молчаливую». Первым делом зашьешь плечо вот этому бритому орлу и осмотришь раненых. А вечером зайдешь ко мне в каюту — у меня там пара тубусов с пергаментами из Асшая и Валирии лежит, проверим, за дело ли тебе в Цитадели третье звено дали или ты его на базаре украл. Жалование офицерское — десять серебряных оленей в месяц плюс доля. Но если вылакаешь медицинский спирт без моего ведома — посажу в пустую клетку в трюме на хлеб и морскую воду.

— Сурово, но вполне гуманно по сравнению с вашей прежней славой, капитан, — Квентин хлопнул себя по карманам, достал оттуда кожаный футляр с кривыми хирургическими иглами и деловито направился к раненому дотракийцу.

Вторым кандидатом оказался один из тех двоих, кого вытащили из каменного карцера Саллахора на берегу — жилистый, верткий как угорь мужик лет тридцати пяти в рваных тирошийских шароварах, с железным рабским ошейником на загорелой шее и черной тряпичной повязкой через правый глаз.

— А ты за какие грехи у Саллахора в яме загорал, одноглазый? — поинтересовался Михаил.

— За чистую правду и коммерческую смекалку, капитан! — охотно осклабился узник, блеснув золотой фиксой в углу рта. — Меня на Ступенях каждая собака знает как Кривого Вароса. Двенадцать лет хожу штурманом и лоцманом по здешним проливам и Узкому морю. Водил контрабанду в Дорн, в Старомест, в самый Королевский флот под носом у таможенников! Знаю каждую подводную гряду, каждое течение и каждую тихую бухту от Волантиса до Пайка.

— И что ж ты с такими талантами в ошейнике сидишь?

— Так этот крашеный баран Саллахор нанял меня месяц назад провести его галеры через Костяной пролив в тумане, обещал десятую долю с первого же жирного купца! — с искренним благородным негодованием развел руками Варос. — Я их провел как по ниточке, ни одной доски о рифы не оцарапал! А когда позавчера делили добычу с дорнийской барки, он мне швырнул горсть меди, как гребцу каторжному! Ну я ночью, чтобы восстановить справедливость в природе, отвязал его лучшую парусную шлюпку, прихватил из его шатра мешочек с жемчугом и его любимую лисенийскую девку, которая мне давно глазки строила… Кто ж знал, что эта дура на веслах начнет визжать от морской болезни на весь рейд?!

Михаил внимательно посмотрел в единственный карий глаз контрабандиста — живой, наглый, с хитрецой, но без подлости. Настоящий морской бродяга, для которого корабль и фарватер — родной дом.

— Где тут ближайшая кузница и нормальная стоянка на Ступенях, где можно без лишнего шума пополнить припасы и прикупить железа, не связываясь с крупными пиратскими королями на Кровавом Камне? — сразу устроил ему проверку капитан.

Варос ответил не задумываясь ни на секунду:

— В двадцати милях к северо-западу отсюда, милорд, есть остров Ржавый Гвоздь. Там в закрытой лагуне держит верфь и две кузницы старый кузнец Горхо из Квохора — чинит суда тем, кто платит чистым серебром и не задает вопросов. У него там и уголь есть, и инструмент любой, и кабак на берегу, где вечно отираются полсотни безработных матросов и наемников со всего архипелага.

— Годится, — кивнул Кравцов. — Кузнеца найдем, ошейник с тебя собьют. Становишься главным штурманом и лоцманом на «Молчаливой». Выведешь оба корабля из этой бухты и доведешь до Ржавого Гвоздя без приключений — получишь десять оленей и свой мешочек жемчуга из шатра Саллахора обратно. Сядем на мель — пойдешь за борт вместо якоря.

— Не сядем, капитан! — Варос радостно потер руки. — У меня глаз один, да видит на три сажени под килем!

Третий человек стоял чуть поодаль, скрестив на широченной груди руки толщиной с бизань-мачту.

Это был настоящий медведь под два метра ростом, лет тридцати, с тяжелой квадратной челюстью, перебитым носом, густой рыжевато-бурой бородой и старым шрамом от ожога через всю левую щеку. Четверо освобожденных наемных арбалетчиков с «Ласточки» жались к его плечу как цыплята к наседке. Во время утреннего боя, судя по рассказам матросов, этот верзила держал оборону на полуюте каракки до последнего болта, а когда кончились стрелы — сломал об хребты пиратов два весла, пока его не оглушили сетями и гандшпугом со спины.

Михаил подошел к нему вплотную. Даже при высоком росте самого Эурона Грейджоя на этого гиганта приходилось смотреть снизу вверх.

— Назовись, богатырь, — спокойно сказал капитан. — По роже и говору вижу, что не из мирийских краев.

Верзила посмотрел на него сверху вниз тяжелым, угрюмым взглядом серых глаз, но без всякого страха или вызова.

— Тормонд Пайк, милорд, — густым, рокочущим басом ответил он. — Бастард старого сира Харлона Ботли с Лордспорта. Двенадцать лет назад не поделил с законным братцем отцовский топор — братец назвал мою покойную матушку портовой подстилкой, ну я ему челюсть вместе с кадыком кулаком и вынес. Чтобы дядюшка Бейлон не повесил на воротах замка, ушел на веслах в Вольные города. Восемь лет оттрубил десятником тяжелых арбалетчиков в Золотых Мечах, потом водил охранные партии на купеческих судах.

Кравцов уважительно качнул головой. Железнорожденный бастард с фамилией «Пайк», прошедший школу лучшего наемного отряда Эссоса — с железной дисциплиной Черного Пламени, умением командовать строем и без капли островного религиозного фанатизма. Такого кадра нарочно будешь искать по всем портам — за год не сыщешь.

— Что ж ты, земляк, на купеческую лоханку подался из Золотых Мечей? — спросил Михаил.

— Надоело за чужих толстосумов в песках подыхать за три гроша, капитан, — прямо ответил Тормонд. — Хотел подкопить серебра на охране караванов да купить собственный баркас на Ступенях или вернуться поближе к Вестеросу. Да вот шкипер наш мирийский пожадничал на вторую галеру прикрытия, чтоб ему на том свете черти смолу в глотку лили.

— Считай, что контракт с купцом у тебя закончился по причине смерти нанимателя, — сказал Кравцов. — Мне на «Молчаливую» нужен новый боцман и командир абордажной команды вместо того лысого мешка с дерьмом, которого сегодня скормили акулам. Берешь под свое начало всех своих стрелков, всю палубу и призовую команду на каракке. В трюме «Ласточки» лежит сотня новеньких мирийских арбалетов на продажу — вскроешь ящики, отберешь три десятка лучших стальных луков с воротами и раздашь людям. Жалование — пятнадцать серебряных оленей и двойная доля с боя. Справишься со сбродом?

Рыжебородый гигант медленно размял чудовищные кулаки, отчего костяшки сухо щелкнули, и впервые скупо ухмыльнулся в бороду:

— В Золотых Мечах и не из такого навоза солдат лепили, капитан. Кто с первого слова не поймет — со второго через выбитые зубы дойдет. Только один вопрос имею, милорд Грейджой.

— Валяй.

— Люди в портах болтали, что на вашем корабле богам людей режут без счета и своих же матросов за провинность на реях вялят. Мне чужая кровь не в диковинку, я не красна девица, но моих парней-стрелков я на убой ради колдовских игрищ не отдам.

Стоявшие рядом четверо арбалетчиков напряглись, положив ладони на пояса.

Михаил посмотрел бастарду прямо в глаза — спокойно и твердо.

— Колдовские игрища кончились сегодня утром в трюме, Тормонд, — негромко ответил он. — Половина тех, кто любил резать безоружных на алтарях, уже на дне этой бухты. Мне нужны солдаты и моряки, чтобы брать богатые призы и ставить на колени лордов, а не кормить чертей. Своих людей я в расход зря не пускаю — за каждого толкового бойца я спрошу с тебя как за казенное имущество. Устраивает ответ?

Тормонд Пайк секунду буравил капитана взглядом, словно взвешивая каждое слово, а затем с глухим стуком приложил огромный кулак к груди на манер наемников Золотых Мечей:

— Устраивает, капитан. Моя сталь и мои парни — ваши.

Следующие три часа бухта гудела как растревоженный улей, но теперь это была понятная, четкая флотская работа.

Под зычным командованием Тормонда Пайка и присмотром одноглазого штурмана Вароса объединенная команда быстро перетаскала с каменного пирса обратно в трюм каракки все выгруженные пиратами тюки с мирийским шелком, бархатом, слитками меди и железа. С прибрежного утеса сняли и перенесли на полубак «Молчаливой» трофейный корабельный скорпион вместе с запасом пятифутовых окованных стрел — Михаил лично показал плотнику, где именно укрепить палубные бимсы под поворотную станину, чтобы отдача не расшатала набор корпуса.

Из каменного шатра покойного Саллахора на скале выгребли сундук с неплохой казной — три сотни золотых монет разной чеканки, мешок серебряных оленей, кубки и тот самый кисет с жемчугом, который Кравцов, как и обещал, тут же кинул в руки сияющему штурману Варосу.

Вместе с сундуком из шатра привели и виновницу пленения Вароса — белокурую, пышнотелую лисенийку лет двадцати с заплаканными голубыми глазами в полупрозрачных голубых шальварах. Девица при виде одноглазого контрабандиста на капитанском мостике моментально забыла про своего покойного розового барона, с визгом повисла у Вароса на шее и была определена помощницей на камбуз под его личную ответственность.

К предвечернему приливу оба судна были полностью готовы к отходу.

Кравцов оставил на трофейной каракке «Ласточка» призовую команду из двенадцати человек во главе с Тормондом Пайком и четырьмя его арбалетчиками, а сам с штурманом Варосом, лекарем Квентином и двумя десятками лучших матросов вернулся на борт «Молчаливой».

Перед самым выходом из бухты Михаил решил проверить еще одно дело, о котором он думал с самого утра.

Опустившись в сопровождении двоих матросов Тормонда в свой потайной капитанский трюм под кормой, он приказал поднять наверх, в каюту, длинный обитый бархатом ларь с валирийским рогом и кожаный тубус с асшайскими пергаментами, а заодно захватить из трюма каракки малые переносные кузнечные меха из походного ящика корабельного кузнеца, связку медных трубок и моток толстой бычьей кожи.

Когда в седьмом часу вечера «Молчаливая» и идущая за ней в кильватере «Ласточка» благополучно выскользнули из бухты в открытый пролив и взяли курс на северо-запад под ровным вечерним бризом, в кормовой каюте капитана собралось весьма необычное совещание.

На широком дубовом столе горели три сальные свечи в тяжелых бронзовых шандалах.

У края стола, водрузив на сизый нос смешные очки в роговой оправе с мирийскими увеличительными стеклами и прихлебывая из кружки разбавленное арборское золотое, сидел лекарь Квентин Потрошитель. Перед ним лежали развернутые пергаментные свитки из Асшая и открытый ларь с двухметровым черным рогом, от золотых полос которого в полумраке каюты шло едва заметное марево сухого тепла.

А чуть поодаль, на табурете у открытого настежь алькова, сидела Иллирия Серро.

Кравцов час назад, вернувшись с боя живым и с победой, сдержал свое утреннее обещание наполовину: он снял с ее лодыжки железный обруч с цепью, позволив девушке свободно ходить по каюте, и велел принести из ее собственных сундуков с захваченной раньше мирийской галеры нормальное закрытое платье из темно-синего сукна и кожаные туфли.

Сейчас дочь магистра сидела за краем стола, чинно сложив руки на коленях, и с затаенным дыханием следила за тем, как сам капитан, закатав рукава рубахи по локоть, с помощью сапожного шила, плоскогубцев и медной проволоки мастерит на другом конце стола какую-то странную конструкцию из кузнечных мехов и кожаного рукава.

— Ну что, школяр? — не отрываясь от работы, спросил Михаил, намертво стягивая плоскогубцами медный хомут вокруг мундштука валирийского рога. — Что там ваши восточные мудрецы в этих шпаргалках накарябали? Только давай без поэзии и соплей, самую суть по пунктам.

Квентин поправил очки на переносице, почесал небритую щеку и ткнул костяным ланцетом в покрытый вычурной валирийской вязью пергамент:

— Если отбросить проклятия в адрес неверных и славословия черному пламени, капитан, то перед нами технический паспорт довольно паскудного изделия времен расцвета Валирийского Фригольда. Этот рог они называли «Драконьим Пастухом» или малым резонатором крови. Судя по записи вот в этом асшайском комментарии, внутри рога вплавлена спираль из черного валирийского сплава, закаленная на крови огненных червей.

— Как она работает? — деловито уточнил Кравцов.

— Когда через мундштук продувают воздух, внутренняя спираль входит в колебание и издает звук двоякой природы, — Квентин сделал глоток из кружки и уважительно покосился на черный рог. — Верхний звук слышат уши — он ревет на две лиги вокруг. А нижний звук человеческое ухо не берет вовсе, он идет сквозь воду и камень, подавляя волю любых тварей с магической кровью — от драконов до глубинных морских гадов, заставляя их идти на зов или беситься. Но есть одна маленькая загвоздка…

— Обратная тяга, — закончил за него Михаил, проверяя пальцем плотность посадки толстого кожаного рукава на золотой мундштук рога. — Чтобы раскачать такую массивную спираль из тяжелого металла, нужен поток воздуха под высоким давлением, а при резонансе металл мгновенно раскаляется до пятисот градусов и выжигает слизистую и легкие любому дураку, который приложился к нему губами. Я угадал?

Квентин Потрошитель замер с открытым ртом, снял очки и уставился на капитана так, словно тот только что в уме перемножил пятизначные числа. Иллирия у края стола тоже невольно подалась вперед, глядя на загорелые, уверенные руки Грейджоя, сжимавшие кузнечный инструмент.

— Клянусь сиськами септы Мордейн, капитан… — ошарашенно пробормотал бывший школяр Цитадели. — В свитке написано, что «рог требует огненной жертвы дыхания и пьет жизнь трубящего до дна», над чем три поколения колдунов Асшая ломали головы! А вы сейчас за минуту разложили древнее проклятие Валирии как устройство портового насоса! Откуда вы это знаете?!

— В молодости с паровыми котлами и тифонами наплавался, Квентин, — невозмутимо ответил бывший флотский механик, закрепляя второй конец трехфутового кожаного патрубка на выходном сопле двухкамерных кузнечных мехов. — Любая труба — это просто физика, давление и частота колебаний. А ваши колдуны в Асшае гуманитарии непуганые, им бы только рабов пачками жечь ради красивого ритуала.

Он подтянул собранную конструкцию ближе к середине стола и критически осмотрел результат.

Теперь к узкому мундштуку «Укротителя драконов» через герметичную прокладку из промасленной сыромятной кожи, обжатую тремя витками толстой медной проволоки, крепился гибкий кожаный рукав, ведущий к кузнечным мехам с деревянными рукоятями. Внутрь переходника Михаил вставил тонкую бронзовую пластинку-язычок, вырезанную ножницами по металлу из старой пряжки — простейший обратный клапан и одновременно пищик для запуска вибрации без участия человеческих губ.

— Дай-ка сюда вон тот кусок воска со свечи, дочка, — кивнул он Иллирии.

Девушка, забыв про всякую враждебность от чистого любопытства жительницы города ремесленников и механиков, быстро подала ему размягченный ком пчелиного воска. Михаил тщательно промазал воском стыки вокруг золотого кольца мундштука, чтобы не травило воздух, и поднялся из-за стола.

— Ну что, проверим теорию на малых оборотах, — сказал он. — Оба заткните уши ладонями поплотнее и отойдите к двери. Если рванет или пойдет жар — падайте на пол.

Квентин и Иллирия синхронно попятились к дверной переборке, крепко прижав ладони к ушам.

Кравцов направил широкий раструб рога, лежавшего на столе, прямо в распахнутое кормовое окно — в сторону пустынного вечернего моря за кильватерной струей, — встал сбоку на вытянутую руку и плавно, вчетверть силы нажал на верхнюю рукоять кузнечных мехов.

Кожаные меха со вздохом сжали воздух, прогоняя струю через патрубок в горловину рога.

Первую секунду было слышно только шипение воздуха на бронзовом язычке. А затем черный рог на столе вдруг мелко задрожал, золотые полосы с валирийскими глифами вспыхнули тусклым багровым светом, как нить накаливания в старой лампе, и из раструба наружу, в открытое море, вырвался короткий, чудовищно низкий басовый гудок.

Это был даже не звук — скорее упругий толчок воздуха, от которого в каюте мелко зазвенело бронзовое зеркало на стене, пламя всех трех свечей легло горизонтально, а по поверхности моря за кормой на сотню ярдов разошлась мелкая серебристая рябь, будто под водой ударил хвостом огромный кит.

От золотых оков рога пахнуло сухим жаром, как от открытой дверцы печи, и запахло озоном и паленой кожей на стыке патрубка.

Михаил тут же отпустил рукоять мехов, прекращая подачу воздуха. Гул мгновенно оборвался, глифы погасли, и в каюте повисла звенящая тишина.

Никто не умер. Ни у кого из легких не повалила черная сажа, и ни одна капля крови не пролилась.

Квентин Потрошитель медленно отнял руки от ушей, подошел на негнущихся ногах к столу, потрогал пальцем теплый кожаный патрубок и перевел совершенно круглые глаза на капитана:

— Боги милостивые… Он работает. От обычных кузнечных мехов и куска медной проволоки! Милорд, да если бы архимейстер Марвин в Цитадели увидел это, он бы сожрал свой железный жезл без соли!

Иллирия стояла у переборки, прижав ладонь к быстро вздымающейся груди, и смотрела на Грейджоя с каким-то новым, пугающим восхищением. Для дочери мирийского магистра, выросшей среди мастеров и ценившей острый ум выше грубой силы, человек, который только что с помощью плоскогубцев и смекалки обуздал легендарный валирийский артефакт, переставал быть просто пиратом — он превращался в фигуру совершенно непонятного, пугающего масштаба.

— На соплях пока держится, кожа от температуры прогорит после трех длинных гудков, — спокойно оценил свое творение Михаил, пробуя пальцем нагревшийся мундштук. — Но принцип верный. Завтра на этом вашем Ржавом Гвозде у квохорского кузнеца выкуем нормальный медный переходник с водяной рубашкой охлаждения, поставим большие двухкамерные меха на поворотной станине — и у нас на носу будет стоять такая акустическая пушка, от которой у любого вражеского экипажа на полмили вокруг кишки наизнанку вывернет, а морские твари сами под борт приплывут.

Он аккуратно отсоединил меха, уложил остывающий рог обратно в бархатный ларь и повернулся к лекарю:

— На сегодня лабораторная работа окончена, Квентин. Забирай свитки к себе в рундук, переводи дальше — особенно ищи все, что касается призыва глубоководных тварей и состава зажигательных смесей. И пришли мне со стюардом горячий ужин на двоих и кувшин нормального вина.

— Слушаюсь, капитан! — лекарь сгреб тубус с пергаментами под мышку, бросил понимающий взгляд на притихшую у окна красивую мирийку и с тактичной ухмылкой выскользнул за дверь.

В каюте остались только они двое, да за кормовым окном мягко шумела вечерняя волна под первыми крупными звездами южного неба.

Кравцов подошел к умывальной бадье, смыл с рук черную копоть и следы воска, вытер ладони полотенцем и обернулся к Иллирии.

Девушка стояла у окна, подставив лицо свежему ночному бризу. Темно-синее платье плотно облегало ее высокую, точеную фигуру, а в зеленых глазах, повернутых к нему, больше не было ни тени утреннего страха.

— Ты ведь совсем не тот человек, который взял корабль моего отца четыре дня назад, правда? — тихо, так что слышно было только им двоим в полумраке каюты, произнесла она. — Я не знаю, какая магия или какой бог подменил тебя прошлой ночью, и никогда никому об этом не скажу… Но Эурон Грейджой никогда в жизни не взял бы в руки шило и кузнечные клещи, как простой мастер, и не стал бы спасать своих матросов от лишней смерти.

Михаил медленно подошел к ней вплотную, опершись рукой о деревянный косяк кормового окна в полушаге от ее плеча. Сверху вниз он смотрел на ее запрокинутое лицо, на жилку, быстро пульсировавшую в ложбинке у тонкой шеи, и на чуть приоткрытые губы.

— Меньше знаешь — крепче спишь, дочка магистра, — с легкой, теплой усмешкой сказал капитан, тыльной стороной пальцев невесомо поправляя упавшую на ее щеку медную прядь волос. — Для всего этого мира я Эурон Вороний Глаз. И если ты будешь играть на моей стороне, то очень скоро мы с тобой заставим и твой родной Мир, и весь Вестерос плясать под нашу новую дудку. А сейчас садись за стол — ужинать будем. Ночь длинная, а завтра у нас большая стройка на Ступенях.

Глава 4. Медь, парус и женская гордость

Ужин в капитанскую каюту принес лично штурман Варос — старого немого стюарда Михаил от греха подальше перевел драить котлы на камбуз, чтобы тот не пугал девушку своей безумной ухмылкой.

Одноглазый контрабандист со знанием дела расставил на дубовом столе глиняное блюдо с запеченной в пряных травах дорадой, миску оливок, горячие лепешки и пузатый кувшин густого, темного как гранатовый сок дорнийского вина из личных запасов покойного Саллахора. Заодно штурман стрельнул единственным хитрым глазом в сторону переодетой в синее сукно мирийки, уважительно крякнул и испарился за дверью быстрее сквозняка.

В каюте потрескивали три свечи, за распахнутым кормовым окном мерно шумела ночная волна, а по переборкам скользили мягкие золотистые блики.

Кравцов разлил вино по двум серебряным кубкам, подвинул один Иллирии и положил на ее тарелку лучший кусок белой рыбы.

Девушка ела неспешно, аккуратно пользуясь двумя пальцами и ломтиком лепешки, как учили в богатых домах Вольных городов, но то и дело бросала из-под длинных ресниц быстрые, изучающие взгляды на человека напротив.

Михаил сидел, откинувшись на спинку тяжелого кресла, в расстегнутой на груди льняной рубахе. Посиневшие после «вечерней тени» губы за день почти вернули нормальный цвет, под глазом темнела свежая ссадина от схватки в трюме, а крупные, жилистые руки в золотых перстнях спокойно лежали на столе.

— Ты так на меня смотришь, дочка магистра, будто прикидываешь, за сколько меня можно продать в анатомический театр твоему новому приятелю Квентину, — с легкой усмешкой заметил капитан, отпивая глоток терпкого вина. — Спрашивай уже, что там у тебя на языке вертится.

Иллирия сделала маленький глоток из своего кубка — вино обожгло горло и бросило легкий румянец на ее бледные высокие скулы.

— Я видела сегодня утром, как сходились корабли в бухте, — негромко сказала она, покручивая серебряную ножку кубка тонкими пальцами. — Из кормового окна все было как на ладони. Ты ведь специально подставил нос «Молчаливой» под залп скорпиона и арбалетов с каракки.

Кравцов чуть приподнял бровь:

— Вот как? И с чего же ты сделала такой смелый вывод?

— Мой отец держал четырнадцать торговых и военных галер в Мире, — в голосе девушки прорезалась спокойная гордость наследницы морского дома. — Я с десяти лет сидела над его картами и слушала разговоры капитанов за столом. Ветер в бухте дул с юго-востока. Ты мог свободно зайти неповоротливой каракке под корму, где у пиратов не было ни одного стрелка, и выжечь их палубу за полчаса, не потеряв ни единого человека. Вместо этого ты согнал всех своих немых головорезов на узкий бак без единого щита и бросил их прямо на стальные болты. Ты избавился от старой команды чужими руками, верно?

Михаил посмотрел на нее долгим, серьезным взглядом и вдруг негромко, с неподдельным удовольствием рассмеялся.

А девчонка-то оказалась не просто красивой куклой в шелках. С такой головой на плечах понятно, почему ее родной дядюшка в Мире предпочел сдать племянницу пиратам, лишь бы не пускать к управлению семейным делом.

— Глаз-алмаз, Иллирия, — признал он, не собираясь отпираться. — Считай, что провела ревизию моей бухгалтерии. Старая команда привыкла жрать человечину и резать пленных без спроса. Оставить их за спиной — значило ждать ножа под ребро в первую же темную ночь. Поэтому они сегодня героически пали в бою за светлое будущее нашего предприятия, а мы получили чистую палубу и толковых людей. Тебя это пугает?

— Меня пугает другое, — она поставила кубок на стол и посмотрела ему прямо в лицо своими огромными, чуть раскосыми зелеными глазами. — Ты снял с меня оковы, вернул мне платье, накормил за своим столом и говоришь со мной как с равной. Но на этом корабле одна-единственная кровать, Эурон. И ты еще утром сказал своему боцману, что оставляешь меня себе, пока я тебе не наскучу. Когда именно ты потребуешь плату за мое спасение? Сегодня ночью?

В каюте повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая только плеском воды за кормой.

Михаил медленно отставил кубок, поднялся из-за стола и обошел его, останавливаясь рядом с ее табуретом.

Иллирия не отшатнулась — только пальцы ее побелели, вцепившись в край столешницы, да грудь под темно-синим сукном платья вздымалась так часто, будто она только что взбежала на крутую башню. Она ждала неизбежного с гордо поднятой головой, готовая заплатить телом за жизнь, но не желающая показывать слабость.

Кравцов протянул руку, взял ее за подбородок — крепко, властно, но без всякой грубости — и заставил посмотреть на себя снизу вверх.

Девушка была чертовски хороша: нежная, бархатистая кожа, пахнущая мирийским мылом и морской свежестью, густые медные локоны, рассыпавшиеся по плечам, и полные, чуть вздрагивающие губы, которые сейчас находились всего в паре вершков от его ладони. Любой нормальный здоровый мужик в тридцатипятилетнем теле, полном дурной пиратской крови, чувствовал это притяжение на уровне инстинктов.

Иллирия тоже это почувствовала. Ее зрачки расширились, дыхание сбилось, обжигая его запястье горячим воздухом, а в глубине глаз за колючей настороженностью вдруг мелькнуло то самое темное, острое женское любопытство к сильному хищнику, который держит ее жизнь в кулаке.

Михаил провел большим пальцем по ее нижней губе, ощущая, как мелкая дрожь пробежала по ее шее до самых ключиц, и криво усмехнулся.

— Запомни одну вещь, дочка магистра, — тихо, прямо в ее полураскрытые губы сказал он. — Я не беру женщин, которые смотрят на кровать как на плаху и стискивают зубы из чувства долга. У меня от прежнего хозяина этой каюты и так слишком много дерьма по углам осталось, чтобы я еще постель превращал в камеру пыток.

Он спокойно убрал руку от ее лица, подошел к широкой капитанской койке, снял сверху тяжелое соболье покрывало и две подушки, после чего бросил их на свой походный сундук у противоположной переборки.

— Кровать твоя, — бросил он через плечо, стягивая высокие морские сапоги. — Выспись как человек после трех дней в железе. А когда ты сама захочешь, чтобы я к тебе прикоснулся — не за жизнь и не со страху за свое наследство, а потому что у тебя самой коленки дрожать начнут, — тогда и поговорим о плате.

Иллирия сидела за столом, глядя на него с приоткрытым ртом, а ее щеки и шея залились такой густой пунцовой краской, какой не дал бы и целый кувшин дорнийского вина.

За двадцать два года жизни в Мире вокруг богатой наследницы крутились десятки поклонников, наемных капитанов и молодых магистров — одни рассыпались в сладких комплиментах, другие пытались купить ее расположение золотом, а старый Эурон просто посадил на цепь как красивую зверушку. Но чтобы пиратский капитан, в чьей власти она находилась целиком и полностью, вот так легко прочитал ее мысли, походя задел женское самолюбие и ушел спать на жесткий сундук, оставив ей хозяйскую постель — это выбивало почву из-под ног сильнее любого насилия.

— Ты… ты самый невыносимый и самодовольный человек во всех Семи Королевствах, Грейджой! — с внезапной горячностью выпалила она, вскакивая с табурета и сверкая зелеными глазами. — С чего ты вообще взял, что я когда-нибудь захочу подойти к пирату?!

— С того, что ты уже сейчас злишься не потому, что я тебя напугал, а потому, что не остался, — с ленивой усмешкой отозвался Михаил, укладываясь спиной на соболью шкуру поверх широкого рундука и закладывая руки за голову. — Задуй свечи на столе, Иллирия. В шесть утра швартуемся на Ржавом Гвозде, день будет тяжелый.

Она секунду постояла у стола, кусая губу и явно борясь с искушением запустить в него серебряным кубком, затем с независимым фырканьем задула все три свечи и в темноте забралась под одеяло капитанской кровати.

Через пять минут из-под балдахина послышался ее тихий, уже совсем не злой голос:

— Эурон?

— Спи давай, — буркнул из темноты старпом.

— Спасибо тебе… за сегодня.

Михаил ничего не ответил, только закрыл глаза и впервые за две жизни провалился в глубокий, спокойный сон без всяких трехглазых ворон и ледяных пустошей.

Остров Ржавый Гвоздь оправдывал свое название на все сто процентов.

Когда на рассвете «Молчаливая» и «Ласточка» под проводкой одноглазого Вароса прошли сквозь узкую, зажатую между двумя рыжими от железняка утесами горловину, перед ними открылась круглая, защищенная от всех ветров лагуна с черным галечным пляжем.

На берегу, прямо у подножия скалы, лепился живописный пиратский шанхай: два длинных деревянных пирса на дубовых сваях, крытый эллинг с вытащенным на бревна разобранным баркасом, три каменные кузницы, из труб которых уже валил густой сизый дым каменного угля, и покосившаяся двухэтажная таверна, сбитая из обломков корабельных бортов с вывеской в виде пробитого медного котла. У дальнего причала покачивалась на якоре всего одна посудина — пузатая плоскодонная барка контрабандистов из Простора, грузившая бочки с соленой рыбой.

— Как в аптеке, капитан! — довольно доложил стоявший у румпеля Варос, когда «Молчаливая» с полуспущенным парусом мягко подошла к главному пирсу. — Ни одного лишнего вымпела с Кровавого Камня! Старик Горхо не любит, когда в его лагуне устраивают разборки — у него вон на скале три тяжелых камнемета пристреляны прямо по фарватеру, так что тут даже Салладор Саан причаливает тихо и платит за ремонт звонкой монетой.

— Это нам как раз на руку, — кивнул Михаил, оглядывая берег. — Тормонд! Оставляешь на обоих судах половинную вахту с заряженными арбалетами, никого с берега на борт не пускать. Сходни сбросить, шестерых человек со мной и Квентином — нести сундук с медью и чертежи к кузнецу. Варос — на тебе таверна: отберешь мне к вечеру двадцать пять самых крепких и непьющих матросов из тех, кто сидит на мели без корабля. Особо ищи плотников, парусных мастеров и парней с Железных островов, если такие тут затесались.

— Будет сделано в лучшем виде, милорд! — козырнул штурман.

Через четверть часа Кравцов в сопровождении огромного Тормонда Пайка, лекаря Квентина и четверки матросов, тащивших кованый ларь с валирийским рогом и мешок ломаной листовой меди из трюма каракки, вошел под закопченный каменный свод главной кузницы.

Внутри стоял жар, как в преисподней, и оглушительно звенело железо.

Четверо полуголых подручных в кожаных фартуках качали огромные двухметровые меха у двух горнов и били кувалдами по раскаленной полосе якорного веретена, а у центральной наковальни распоряжался сам хозяин — коренастый, широкий в кости как пивная бочка старик с длинной седой бородой, заплетенной в две косы на квохорский манер, и руками, покрытыми старыми белыми ожогами от искр.

Увидев входящих вооруженных людей и человека с черной повязкой на глазу, кузнец поднял тяжелый ручник, останавливая работу подручных, и вытер лоб тыльной стороной кожаной рукавицы.

— Если вы пришли грабить, одноглазый, то на скале над вашей черной лоханкой стоят три катапульты с горшками горящей нефти, — без всякого предисловия глухо пророкотал старик. — А если чиниться или ковать — показывайте серебро.

Михаил усмехнулся, достал из кошеля на поясе два полновесных золотых дракона Вестероса и со звоном бросил их прямо на холодную часть наковальни.

— Золото устроит, мастер Горхо? — спросил капитан. — Грабить работяг у меня привычки нет. Мне нужна чистая работа по металлу и дереву на три дня.

Квохорец подцепил монету толстым пальцем, попробовал на зуб и уважительно кивнул:

— Золото старого короля Роберта всегда в цене. Чего ковать надо, капитан? Якоря, цепи или сабли перетачивать?

— Сабли подождут, — Кравцов знаком велел матросам поставить длинный ларь на верстак, откинул крышку и развернул на досках большой лист плотного пергамента, на котором он сегодня утром перед рассветом с помощью угля и бронзовой линейки начертил подробную схему.

Горхо подошел к верстаку, глянул сначала на двухметровый черный рог с золотыми полосами в ларе — отчего его густые седые брови полезли на лоб, — а затем перевел взгляд на чертеж.

И вот тут старый квохорский мастер замер как вкопанный.

Он наклонился над пергаментом так низко, что кончик его заплетенной бороды коснулся угля, провел заскорузлым пальцем по ровным линиям разрезов, размерным стрелкам и проекциям деталей в трех видах, которые любой советский инженер-механик чертил с закрытыми глазами.

— Во имя Черного Козла Квохора… — хрипло выдохнул кузнец, поднимая на Михаила ошарашенные глаза. — Кто это чертил, капитан? Таких чистых линий с внутренним разрезом клапанов я не видел даже у мастеров гильдии в самом Квохоре!

— Сам чертил, — коротко ответил Кравцов. — Смотри сюда, мастер. Мне не нужно трогать сам черный рог — его металл твой горн все равно не возьмет. Мне нужно выковать и спаять на серебряном припое вот этот насадной медный мундштук с двойными стенками. Видишь? Внутренняя трубка плотно садится на золотое кольцо рога через асбестовую или промасленную кожаную прокладку, а внешняя образует закрытый кожух на две кварты воды с заливной горловиной сверху. Водяная рубашка охлаждения, чтобы жар от рога не сжигал кожаный рукав.

Горхо жадно впился глазами в схему, мгновенно схватывая инженерную суть:

— Кипящая вода заберет лишний жар на себя… Хитро придумано, демон меня побери! А вот эта пластина внутри медного конуса?

— Пружинный язычок из тонкой кованой бронзы и обратный лепестковый клапан, чтобы горячий воздух не било обратно в кузнечные меха. Сами меха мне нужны большие, двухкамерные, с непрерывным дутьем и длинным железным рычагом под двух человек, закрепленные вместе с рогом на одной дубовой поворотной станине, как у корабельного скорпиона. Сделаешь за двое суток?

У старого кузнеца загорелись глаза человека, которому после десяти лет тупой клепки пиратских топоров и якорных лап наконец-то принесли настоящую, штучную задачку для ума.

— За двое суток сделаю, если мои парни спать будут по очереди, — твердо сказал Горхо, хлопая ладонью по верстаку. — Медь у вас своя, бронзу на клапан я отолью сегодня к полудню, а дубовую тумбу на железном шкворне соберут мои плотники на эллинге. Но и цена за такую срочность и секретность будет пять золотых драконов!

— Дам шесть, если за эти же два дня твои плотники и парусники поставят мне на «Молчаливую» вторую мачту в корму, выдвинут шестифутовый бушприт на носу и перешьют мой прямой шелковый парус на два косых треугольных по вот этому второму чертежу, — Михаил достал из-за пазухи второй лист пергамента со схемой парусного вооружения двухмачтовой шебеки и раскладкой железного балласта в трюме. — Плюс перельешь мне три тонны трофейного железного лома с каракки в плоские балластные чушки точно по профилю киля.

Горхо взял второй лист, покрутил в руках, позвал из соседнего сарая сухонького старика-корабела с теслом за поясом, и оба мастера минут пять возбужденно переругивались на квохорском наречии, тыкая пальцами в треугольные паруса и угол наклона мачт.

— Косой парус на длинный узкий корпус драккара… — покачал головой корабел, щурясь на Михаила. — На попутном ветру потеряешь узел хода, капитан, зато против ветра пойдешь там, где любая галера весла поломает. Сделаем за три дня, если твои матросы помогут таскать бревна и перекладывать трюм!

— По рукам, — Кравцов выложил на наковальню еще четыре золотых монеты. — Остальное золото — как только приму работу на воде. Тормонд, остаешься здесь с четырьмя стрелками охранять ларь с рогом и следить, чтобы работа кипела день и ночь.

Работа в лагуне закипела такая, какой эти сонные скалы не видели со времен Войны Девятигрошовых Королей.

Сам Михаил не сидел в каюте сложа руки. Сбросив капитанский дублет и оставшись в простой рабочей рубахе, он половину дня провел на эллинге и в трюме «Молчаливой», лично отмеряя со стариком-корабелом место под степс новой бизань-мачты, проверяя укладку первых отлитых в кузнице тяжелых железных чушек вдоль дубового кильсона вместо выкинутого за борт булыжника и показывая матросам, как вязать новые блоки под косые реи.

Поначалу нанятые матросы и старые немые гребцы дичились того, что грозный Вороний Глаз сам лазает по трюму с отвесом и мелом, проверяет пазы обшивки и кроет трехэтажным матом плотника за криво забитый нагель. Но очень скоро этот деловой, хозяйский подход произвел на людей куда более сильное впечатление, чем любые казни: матросы быстро смекнули, что их новый капитан знает корабль от клотика до киля лучше любого верфяного мастера, и обмануть его или схалтурить на оснастке просто невозможно.

К вечеру первого дня из прибрежного кабака вернулся довольный Кривой Варос, ведя за собой пеструю, но крепкую ватагу из двадцати семи человек.

Одноглазый штурман не подвел: среди нанятых головорезов не было ни пьяных оборванцев, ни мутных личностей с Кровавого Камня. Пятнадцать человек оказались бывшими матросами и канонирами со сгоревшей месяц назад мирийской охранной галеры, которые сидели на Ржавом Гвозде без гроша в кармане; четверо — беглые плотники и канатчики из Волантиса; а еще восьмеро — к немалому удовольствию Тормонда Пайка — оказались земляками с Железных островов, младшими сыновьями и бастардами мелких капитанов с Харлоу и Старого Вика, которые подались в наемники на Восток еще два года назад.

Кравцов лично поговорил с каждым, выдал под расписку Квентина по три серебряных оленя аванса и распределил людей между «Молчаливой» и «Ласточкой». Теперь на обоих судах у него было под сотню человек живого, говорящего и мотивированного звонкой монетой экипажа, вооруженного новенькими мирийскими арбалетами и хорошей сталью.

А на второй день после полудня на борт «Молчаливой» неожиданно попросилась сама Иллирия.

Девушка вышла из кормовой каюты на залитую солнцем палубу, жмурясь от яркого света и придерживая рукой поля легкой соломенной шляпки, которую ей раздобыл на берегу пронырливый Варос.

Пока матросы наверху меняли такелаж и ставили на носу тяжелую поворотную тумбу под будущий резонатор рога, Иллирия нашла Михаила на полубаке у трофейного скорпиона и, дождавшись, когда рабочие отойдут к мачте, тихо заговорила:

— Ты вчера спрашивал про зажигательные смеси и стеклодувов в Мире, Эурон. Я посмотрела утром на то, как твой лекарь Квентин переводит рецепты из Асшая, и как вы вчера жгли галеру пиратов обычным китовым жиром со смолой.

Кравцов вытер руки ветошью и с интересом повернулся к ней:

— И что скажет дочь мастера зеркал?

— Китовый жир со смолой гаснет, если залить его песком или сбить парусом, — Иллирия понизила голос, и в ее зеленых глазах зажегся азарт человека, знающего цену настоящему семейному секрету. — На стекольных мануфактурах моего отца в Мире мы варили другой состав для розжига печей, который втрое дешевле алхимического дикого огня из Королевской Гавани, но не взрывается от качки в трюме. Нужна сырая каменная нефть, которую возят в бочках из Асшая или собирают в черных ключах у Квохора, негашеная известка, сера и сосновая живица. Если запаять эту смесь в тонкостенные стеклянные шары с фитилем, пропитанным селитрой — при ударе о мокрую палубу шар разбивается, известка от морской воды дает страшный жар, и нефть вспыхивает прямо на воде. Ее невозможно потушить ни водой, ни тряпками.

Михаил посмотрел на мирийку с самым серьезным уважением.

Вот оно — средневековый аналог греческого огня и коктейля Молотова с кальциевым запалом, причем без капризной нестабильности вестеросского «дикого огня», который от жары мог разнести собственный трюм.

— У старика Горхо на берегу есть запасы каменной нефти для катапульт, серы и известки? — тут же спросил он.

— Есть, я уже спросила через твоего одноглазого штурмана, — с легкой, торжествующей улыбкой ответила Иллирия, явно довольная тем, какой эффект произвели ее слова. — А в трюме захваченной вами каракки «Ласточка» идет груз из трехсот пустых стеклянных колб из наших же мирийских мастерских, которые везли для аптекарей Староместа. Если дашь мне в помощь своего лекаря Квентина и двоих аккуратных матросов на берегу — к завтрашнему утру мы снарядим тебе две сотни зажигательных гранат для пращей и катапульт.

Кравцов шагнул к ней вплотную, взял ее тонкую ладонь в свою широкую, пахнущую железом и смолой руку и с неподдельным восхищением поднес к губам, коснувшись нежной кожи на костяшках.

— Цены тебе нет, Иллирия Серро, — тихо сказал он, глядя в ее вспыхнувшие зеленые глаза. — С таким главным технологом мы с тобой полмира сожжем и глазом не моргнем. Бери Квентина, бери людей и командуй на берегу — все, что нужно у Горхо, оплачу золотом.

Девушка не отняла руку — наоборот, ее пальцы на мгновение легко и доверчиво сжали его ладонь, а взгляд задержался на его губах чуть дольше, чем требовали приличия делового разговора. Лед между ними таял стремительно, уступая место тому самому опасному притяжению, о котором он предупреждал ее накануне ночью.

Но не успели они спуститься к сходням, как с вершины сторожевого утеса у входа в лагуну вдруг трижды ударил тяжелый медный гонг кузнеца Горхо — сигнал тревоги.

Михаил мгновенно отпустил руку девушки, в три прыжка взлетел по вантам на третью ступеньку над фальшбортом и вскинул подзорную трубу к правому глазу.

В двух милях к югу от узкого входа в лагуну Ржавого Гвоздя, огибая скалистую гряду на всех парусах и веслах, в кильватерном строю шли три крупных боевых корабля с черными корпусами и вымпелами, на которых скалился красный череп в золотой короне.

Стоявший рядом на мостике Кривой Варос шумно выматерился сквозь зубы:

— Проклятье, капитан! Это эскадра Скорпиона — главного подручного пиратского короля с Кровавого Камня! Одноухий Саллахор платил им половину добычи за крышу в южных проливах. Видать, кто-то из рыбаков видел вчера дым от его сгоревшей галеры, и эти шакалы пришли по следам проверить, кто посмел залезть в их кормушку!

Кравцов опустил трубу, и в его единственном открытом глазу зажегся холодный, хищный огонек.

Три тяжелые пиратские галеры на входе в узкую горловину лагуны. А у него на берегу в кузнице Горхо как раз заканчивали пайку медного водяного кожуха к валирийскому рогу, и в сарае стояли двадцать бочек каменной нефти и китовой ворвани.

— Никуда уходить не будем, Варос, — спокойно произнес капитан, поворачиваясь к высыпавшей на палубу команде. — Сами пришли на полигон — сами и протестируют нашу обновку. Тормонд! Живо тащи из кузницы рог со станиной и мехами на мыс! Варос, Квентин — двадцать бочек ворвани и телячьей крови с бойни катите на скалу к горловине пролива! Сейчас мы проверим, водятся ли в этих водах настоящие кракены, или старый Эурон только в кабаках врать горазд!

Глава 5. Ужин из глубин

Узкая горловина пролива перед лагуной Ржавого Гвоздя уходила отвесными гранитными стенами прямо в черно-синюю океанскую бездну. Штурман Варос не соврал: сразу за входным порогом, где кончалась отмель, дно обрывалось в бездонную тектоническую трещину, куда веками сбрасывали падаль и битый камень со всего архипелага.

На плоском каменном уступе правого мыса, на высоте тридцати футов над водой, кипела лихорадочная работа.

Восьмеро матросов во главе с могучим Тормондом Пайком на канатах втащили на скалу только что собранную в кузнице Горхо дубовую поворотную станину и намертво расклинили ее железными анкерами в трещинах базальта. На массивном деревянном ложе, словно ствол диковинного орудия, покоился двухметровый черный рог Валирии. Его узкую горловину теперь охватывал свежеспаянный медный кожух величиной с пивной бочонок, от которого через гибкий кожаный рукав на стальных кольцах шел привод к большим двухкамерным кузнечным мехам с длинным железным рычагом.

Сам кузнец Горхо, тяжело отдуваясь в седую бороду, залил из ведра в верхнюю воронку медной рубашки две кварты холодной колодезной воды и закрутил бронзовую резьбовую пробку с пароотводной трубкой.

— Медь полпальца толщиной, припой серебряный, капитан! — пророкотал старик, утирая пот рукавицей. — Выдержит жар хоть из самой пасти Балериона, пока вода внутри не выкипит!

Тем временем внизу, на самом краю скального карниза над бурунами входного течения, люди Вароса и лекаря Квентина уже выбили днища у двадцати пузатых бочек с протухшей китовой ворванью, рыбьей требухой и густой бычьей кровью со скотобойни, после чего дружно спихнули их с обрыва в море.

Течение подхватило маслянистую, багрово-бурую жижу и понесло широким шлейфом наружу из пролива — как раз навстречу трем черным галерам с Кровавого Камня.

Михаил стоял на краю утеса, наблюдая в подзорную трубу за приближающимся противником.

Головная двухмачтовая галера «Красный Скорпион» — сто двадцать весел, окованный бронзой таран и высокая носовая башенка с тяжелым стрелометом — уже входила в широкую воронку перед горловиной лагуны, меньше чем в трех кабельтовых от мыса. За ней на расстоянии кабельтова шли еще два корабля поменьше, забитые под завязку абордажниками в вороненых кольчугах и пестрых тирошийских плащах.

На баке флагмана стоял сам хозяин эскадры — высокий, худой как жердь дорниец-ренегат по кличке Скорпион в чешуйчатом панцире и золоченом шлеме с плюмажем из красных перьев. Увидев в воде бурые пятна мазутной ворвани и крови, пиратский адмирал явно решил, что в лагуне просто чистят трюмы или режут скот, и даже не сбавил хода: барабан на корме его флагмана отбивал частый штурмовой ритм, гоня гребцов прямо в горловину, чтобы с ходу протаранить стоявшую у пирса «Молчаливую».

— Варос, Иллирия! — скомандовал Кравцов, складывая трубу. — Ваши люди с пращами и зажигательными колбами готовы?

— На обеих скалах сидят тридцать стрелков и пращников, милорд, — отозвалась стоявшая за его спиной Иллирия. Девушка была в мужской кожаной безрукавке поверх подобранного платья, с туго заплетенной медной косой и связкой запальных фитилей в руке; глаза ее лихорадочно блестели от близости боя. — У каждого по три стеклянных шара с нашей смесью. Если кто-то из пиратов прорвется в горловину — засыплем сверху огнем.

— Квентин, что там в асшайском свитке говорилось про настройку тона? — повернулся Михаил к лекарю, который прижимал к груди кожаный тубус.

— Третье кольцо от раструба, капитан! — прокричал сквозь шум прибоя школяр. — В свитке сказано: если сдвинуть третье золотое кольцо на два пальца к устью, рог дает самый низкий, донный гул — тот, что будит левиафанов и кракенов в черных впадинах!

Кравцов подошел к станине, взялся обеими руками за широкое золотое кольцо с валирийскими глифами и с усилием провернул его по пазам на два дюйма вперед, до глухого металлического щелчка. От черного рога под пальцами сразу побежала мелкая, злая вибрация, словно внутри проснулся хищный зверь.

До носа «Красного Скорпиона» оставалось двести ярдов. Корабль пиратов как раз вошел в самый центр расплывшегося над бездонной впадиной кроваво-жирового пятна.

— Всем на скале забить уши воском и паклей! — громко скомандовал Михаил, сам вгоняя в ушные раковины два заранее скатанных плотных шарика пчелиного воска с овечьей шерстью и сдвигая кожаную повязку с левого глаза, чтобы видеть картину во всем спектре. — Тормонд, на рычаг! Давай полное давление, качай без остановки по моей отмашке!

Двухметровый бастард плюнул на широкие ладони, уперся сапогами в каменный выступ и обеими ручищами навалился на длинный железный рычаг двухкамерных кузнечных мехов.

— Давай! — махнул рукой Кравцов, наводя раструб рога на поворотной тумбе под углом вниз, прямо в темную воду перед форштевнем флагманской галеры.

Тормонд с медвежьим хэканьем вдавил рычаг до упора и тут же перехватил второй ход.

Сжатый воздух под чудовищным давлением рванул через обратный клапан, ударил в бронзовый пищик внутри охлаждаемого мундштука и раскачал валирийскую спираль на полную проектную мощность.

То, что было вчера в каюте на малых оборотах, оказалось детской игрушкой.

Все семь золотых колец на двухметровом черном роге мгновенно вспыхнули ослепительным багрово-белым светом, как раскаленная в горне сталь. Вода внутри медной рубашки охлаждения закипела в три секунды, выбросив из верхней пароотводной трубки тугую белую струю свистящего пара, а из широкого раструба над проливом обрушился звук, от которого содрогнулись гранитные утесы Ржавого Гвоздя.

Уши, забитые воском, почти не слышали верхнего рева — но грудную клетку, зубы и подошвы сапог через камень затрясло такой мощной инфразвуковой вибрацией, будто под островом разом заработали десять судовых дизелей вразнос.

Левым, багрово-черным глазом Михаил видел, как из устья рога в темную воду пролива уходят широкие, концентрические кольца пульсирующего темно-алого свечения, пробивая толщу моря на сотни саженей вниз, прямо в черную океанскую расщелину.

На палубах трех пиратских галер внизу начался сущий ад.

От направленного инфразвукового удара и магического подавления воли матросы и абордажники на «Красном Скорпионе» посыпались на палубу как подкошенные, хватаясь руками за головы и блеванув прямо себе под ноги. Барабанщик на корме выронил колотушки, гребцы бросили весла вразнобой, ломая веретена друг о друга, и неуправляемый стодвадцативесельный корабль по инерции развернуло лагом посреди кровавого пятна ворвани.

— Качай, Тормонд, еще тридцать секунд держи частоту! — заорал Кравцов, глядя в черную воду под килем потерявшей ход галеры.

Десять секунд. Двадцать.

Из пароотводной трубки медного кожуха со свистом бил крутой кипяток, но серебряный припой Горхо держал намертво.

На двадцать пятой секунде вода в трех кабельтовых от берега вдруг перестала катиться волнами — она странно, неестественно вспучилась огромным гладким куполом, а со дна расщелины поднялись мириады серебристых газовых пузырей с запахом донного ила и мускуса.

Левый глаз Михаила уловил в черной глубине под килем «Красного Скорпиона» исполинскую, светящуюся тусклым багровым огнем тень, по сравнению с которой стодвадцативесельная боевая галера казалась ореховой скорлупкой.

— Стоп машина! — Кравцов хлопнул Тормонда по плечу, останавливая меха.

Гул рога оборвался. Над проливом повисла мертвая, зловещая тишина, в которой было слышно только, как шипит пар из медного кожуха да стонут оглушенные пираты на палубах.

Сам адмирал Скорпион на баке флагмана с трудом поднялся с колен, держась за золоченый шлем и вытирая кровь, текущую из ушей. Он посмотрел на скалу, потом перевел взгляд за борт, в почерневшую от ворвани и пузырей воду — и лицо его исказилось от животного, первобытного ужаса.

— Назад… — сорванным шепотом прохрипел дорниец, пятясь от фальшборта к мачте. — Табань веслами! Руби мачты, назад!

Поздно.

Из вспенившейся кровавой воды по обе стороны «Красного Скорпиона» с грохотом водопада взметнулись вверх четыре чудовищных, толщиной с вековой дуб щупальца цвета старого свинца, усаженные двумя рядами роговых присосок с кривыми, как абордажные крючья, костяными зубьями в каждой.

Раздался звук, похожий на выстрел осадной требушеты — это первое щупальце длиной в полсотни футов со всего маху обрушилось сверху на грот-мачту флагмана, переломив ее пополам вместе с реями и парусом, а три других намертво опоясали корпус галеры поперек миделя, вдавливая фальшборт и круша дубовые шпангоуты как сухую солому.

Деревянный корпус стодвадцативесельного корабля жалобно, протяжно застонал.

С палубы в воду посыпались десятки обезумевших от ужаса пиратов. Те, кто пытался рубить свинцово-серую плоть мечами и топорами, отлетали за борт с переломанными хребтами от одного судорожного сокращения гигантских мускулов, а из воды у самого носа галеры показалась верхушка куполообразной туши и круглый, размером с тележное колесо желтый глаз с вертикальным черным зрачком, налитый голодной яростью от звука рога и запаха крови.

Еще одно движение чудовищных щупалец — и «Красный Скорпион» с оглушительным треском переломился по килю пополам, задергав в воздухе кормой и носом, и в считанные секунды ушел в расверзшуюся воронку вместе со своим адмиралом, веслами и башнями.

Стоявшие на утесе матросы «Молчаливой», кузнец Горхо и даже невозмутимый Тормонд Пайк застыли с открытыми ртами, вынимая восковые затычки из ушей. Одно дело — слушать пьяные байки в кабаках Пайка и Староместа про морских чудовищ, и совсем другое — своими глазами видеть, как твой капитан нажатием железного рычага вызывает со дна океана тварь, которая за полминуты разгрызает флагманский военный корабль пополам, как сухую галету.

Командиры двух других пиратских галер, шедших следом за флагманом, при виде этой картины окончательно потеряли рассудок от ужаса.

Забыв про всякий строй и приказы, оба корабля в панике попытались развернуться на месте в узком проливе перед горловиной, сцепились веслами, с треском ломая их друг о друга, и течением их понесло прямо под скальные карнизы входных ворот лагуны.

Кравцов мгновенно оценил ситуацию. Кракен на глубине уже занялся богатым ужином из ста двадцати человек экипажа потопленного флагмана и тонущими бочками ворвани, так что два оставшихся судна у скал следовало добивать классическими методами.

— Иллирия, Варос! — крикнул Михаил вниз на карниз. — Огнем по левой галере! Правую не жечь — возьмем целехонькой в состав флотилии! Тормонд, со стрелками вниз на баркас — бери правую посудину на абордаж, пока они там штаны от страха отстирывают!

С обеих скал над горловиной пролива одновременно свистнули три десятка пращей, а с уступа ухнула малая катапульта Горхо.

Вниз, на палубу застрявшей у левого берега пиратской галеры, градом посыпались тонкостенные стеклянные шары из мирийских мастерских дома Серро, начиненные черной нефтью, серой и негашеной известью.

Хрустальный звон бьющегося о палубу и мокрые весла стекла слился в одну короткую трель — а через секунду, едва морская вода и пропитанные селитрой фитили коснулись извести, вся средняя часть пиратского судна взорвалась ослепительным бело-желтым пламенем.

Рецепт Иллирии сработал идеально и страшно.

Горящая нефть с известью растеклась по мокрым доскам и воде вокруг борта огненным ковром. Пираты пытались сбивать пламя куртками и заливать ведрами забортной воды, но от соленой влаги смесь разгоралась только жарче, прожигая дерево и взрываясь снопами белых искр. Через три минуты вторая галера превратилась в сплошной пылающий костер, с которого уцелевшие матросы прыгали в воду и плыли к камням.

Экипаж третьей галеры, зажатой у правого пирса, даже не стал дожидаться подхода баркаса с арбалетчиками Тормонда Пайка. Едва на борт соседнего судна упали первые стеклянные гранаты, а из морской пучины позади еще поднимались кровавые пузыри на месте гибели «Красного Скорпиона», пираты третьей посудины сами срубили вымпел Кровавого Камня, побросали сабли в воду и повалились на колени на шкафуте с воплями о пощаде.

Весь бой с карательной эскадрой занял ровно двенадцать минут.

Ни один человек из команды Михаила не получил даже царапины.

К вечеру третьего дня лагуна Ржавого Гвоздя гудела от победного торжества.

Трофейная восьмидесятивесельная галера — бывшая «Черная Вдова» из флота Кровавого Камня, которую Кравцов тут же переименовал в «Быструю», — стояла у причала рядом с перестроенной «Молчаливой» и купеческой караккой «Ласточка». Из сотни с лишним пленных пиратов со второй и третьей галер после жесткого сита Вароса и Тормонда в экипаж отобрали шестьдесят самых толковых гребцов и матросов (остальных оставили кузнецу Горхо отрабатывать на каменоломнях и в кузнице в счет оплаты за ремонт и припасы).

Сама «Молчаливая» после трех суток круглосуточной работы квохорских корабелов преобразилась до неузнаваемости.

Вместо прежней одинокой мачты с неуклюжим прямым полотнищем над темно-бурым корпусом теперь гордо поднимались две наклонные мачты с длинными составными реями, несущими огромные треугольные латинские паруса из перешитого алого шелка, а с длинного носового бушприта к фок-мачте тянулись два косых стакселя. В трюме вдоль киля лежали три тонны ровно отлитых железных чушек, на полубаке грозно поблескивал стальными плечами трофейный скорпион, а прямо за носовой фигурой под брезентовым чехлом стояла на поворотной дубовой тумбе главная гордость капитана — «Драконий Пастух» с медным водяным кожухом и двухкамерными мехами.

Теперь у Эурона Грейджоя был не один корабль с полусотней немых психопатов, а полноценная боевая эскадра из трех вымпелов и ста шестидесяти отборных, спаянных первой общей победой и щедрым серебром бойцов, которые смотрели на своего капитана как на живого бога моря.

По случаю окончания ремонта и разгрома эскадры Скорпиона Михаил выкатил команде на берегу пять бочек трофейного эля и двух жареных быков, оставив на пиру следить за порядком Тормонда Пайка, Вароса и лекаря Квентина, который уже вовсю резался с квохорским кузнецом Горхо в кости на золотые драконы.

Сам же капитан на закате вернулся на борт опустевшей «Молчаливой» и спустился в свою кормовую каюту.

Он устал за эти трое суток как черт во время аврала — плечи гудели от кузнечного молота и канатов, пальцы были в мелких ожогах от извести и смолы, но внутри пело то самое забытое, пьянящее чувство человека, который своими руками и головой собрал из ржавого хлама первоклассный рабочий механизм.

Толкнув дубовую дверь каюты, Кравцов переступил порог и остановился.

В каюте уже горели свечи, а посреди помещения, спиной к открытому кормовому окну, за которым догорала багровая полоса южного заката, стояла широкая деревянная бадья, до краев наполненная горячей пресной водой, над которой поднимался густой ароматный пар с запахом каких-то южных трав.

У бадьи стояла Иллирия.

На ней больше не было ни закрытого синего платья, ни мужской кожаной безрукавки, в которой она сегодня днем командовала пращниками на скале. На девушке была только та самая длинная белая капитанская рубаха из тонкого дорнийского полотна, которую он бросил ей в первое утро — причем верхние завязки у ворота были распущены, открывая гладкие, золотистые от закатного света плечи и высокую грудь, а из-под подола виднелись босые ступни на собольем меху, расстеленном прямо на палубе.

Медные волосы были распущены и тяжелым водопадом спадали ниже талии.

При виде вошедшего Михаила она не отступила ни на шаг и не попыталась прикрыться. Она спокойно взяла со стола серебряный кубок с темным дорнийским вином, подошла к нему вплотную и протянула кубок двумя руками.

— Я велела мальчишкам с камбуза нагреть два котла воды, пока команда празднует на берегу, — негромко сказала Иллирия, глядя ему прямо в лицо своими огромными, потемневшими до цвета морской глубины глазами. — От тебя пахнет дымом, железом и морем на милю вокруг, капитан.

Кравцов принял кубок из ее рук, сделал глоток и поставил серебро на край стола, не сводя с нее взгляда.

Он видел, как мелко подрагивают ее ресницы и как часто бьется пульс под нежной кожей на шее, но сейчас в этой дрожи не было ни капли страха — только натянутая до звона струна женского ожидания и вызова.

— Помнится, позавчера кто-то за этим столом клялся всеми богами, что никогда в жизни не подойдет к пирату по своей воле, — с легкой, хрипловатой усмешкой напомнил Михаил, делая полшага вперед, так что между ними не осталось и ладони расстояния. — Что изменилось на Ржавом Гвозде, дочка магистра?

Иллирия медленно подняла руки, положила тонкие, горячие ладони ему на грудь и сама, глядя ему прямо в глаза, принялась расшнуровывать кожаные завязки его рабочей рубахи.

— Позавчера я думала, что ты просто умный разбойник, которому повезло выжить после синей отравы, — прошептала она, стягивая рубаху с его широких, покрытых старыми шрамами плеч и касаясь пальцами горячей кожи на груди. — А сегодня на скале я видела человека, которому подчиняются чудовища из морской бездны и который за три дня из кучи ржавого железа и пленных оборванцев выковал силу, способную стереть в порошок любого магистра Мира или лорда Вестероса.

Она поднялась на цыпочки, ее губы оказались в дюйме от его губ, а голос упал до совсем тихого, обжигающего шепота:

— И ты был прав, Грейджой. У меня действительно дрожат колени еще с того часа на утесе, когда ты поцеловал мне руку перед боем. Так что слезай со своего проклятого сундука… сегодня кровать достаточно широка для нас обоих.

Договаривать больше ничего не требовалось.

Михаил одним движением подхватил ее под упругие бедра, отрывая от палубы. Иллирия тихо ахнула, обвивая его шею руками и зарываясь пальцами в его густые темные волосы, а он впечатал поцелуй в ее полураскрытые, сладкие от дорнийского вина губы.

В ней не было ничего от холодной, покорной пленницы — южная мирийская кровь вспыхнула в руках бывшего старпома как та самая зажигательная смесь на морской воде. Она отвечала на поцелуй жадно, почти отчаянно, кусая его губы и выгибаясь всем своим гибким, молодым телом навстречу его жестким, уверенным ладоням.

Поясная завязка на ее белой рубахе разлетелась от одного движения пальцев, и тонкое дорнийское полотно бесшумно соскользнуло по ее плечам и бедрам на соболий мех у бадьи.

Кравцов на секунду отстранился, окидывая взглядом открывшуюся картину в золотистом свете свечей и заката: высокая, точеная грудь с затвердевшими розовыми вершинами, тонкая талия, плавный, волнующий изгиб крутых бедер и рыжеватое золото на лоне. Синяки от пальцев старого Эурона на ее ключицах уже почти сошли, и сейчас перед ним стояла ослепительно красивая, живая и желанная женщина, которая отдавала себя победителю без остатка.

Он шагнул вместе с ней к краю широкой капитанской постели, опуская ее на простыни и нависая сверху.

Его губы прошли горячей дорожкой от ее скулы по тонкой шее вниз, к ложбинке между грудей, заставляя девушку прерывисто вздохнуть и выгнуться в пояснице, впиваясь ногтями в его каменные от напряжения плечи. Шершавая ладонь моряка скользнула по гладкой внутренней стороне ее бедра вверх, нащупывая обжигающую, влажную тесноту, от прикосновения к которой Иллирия судорожно всхлипнула, закусив собственную костяшку пальца, чтобы не закричать на всю корму.

— Не молчи, — глухо шепнул Михаил ей прямо в ухо, разводя ее колени шире и входя в нее одним мощным, глубоким движением. — На этом корабле больше нет немых, девочка…

Иллирия запрокинула голову на подушки, рассыпав медные волосы по темному меху, и из ее груди вырвался низкий, протяжный, полный чистого наслаждения стон, который потонул в шуме прибоя за открытым окном.

Качка стоявшего на якоре корабля, скрип старого дуба и горячий ветер южной ночи слились в один упругий, нарастающий ритм. Она обхватывала его длинными ногами за пояс, встречая каждый толчок с неистовой страстью женщины, которая после четырех дней ледяного ужаса у края могилы вдруг почувствовала вкус настоящей, бьющей через край жизни и силы.

Когда через долгий час буря в капитанской каюте наконец утихла, а свечи в бронзовых шандалах догорели почти до самых донышек, они лежали под одной простыней у открытого окна, слушая далекие песни пьяной команды у костров на берегу.

Иллирия лежала, положив голову ему на плечо и лениво выводя кончиком пальца узоры по старому сабельному шраму на его груди. Дыхание ее было ровным и глубоким, а в зеленых глазах светилось ленивое кошачье умиротворение.

— Куда мы пойдем завтра с утренним приливом, капитан? — тихо спросила она, поднимая на него взгляд. — Сразу в Мир, к моему дяде, или на запад?

Михаил посмотрел поверх ее медных волос на развернутую на столе карту Вестероса, где на самом краю, в холодных водах Закатного моря, чернели маленькие кляксы Железных островов.

— Твой дядюшка Малазар никуда от нас не денется, дочка, — спокойно ответил он, привлекая ее теснее к себе. — Чтобы брать штурмом Вольные города, нам сначала нужна собственная неприступная база, корона и настоящий флот, а не три посудины. Завтра на рассвете мы выходим из Ступеней вокруг Дорна и Староместа прямо на Пайк. Пора навестить мою дорогую семейку и объяснить железнорожденным, что у них появился новый хозяин.

Глава 6. Гадюка в сетях

Встречный западный ветер гнал вдоль рыжих скал Дорна крутую, злую волну с белыми барашками.

Для любого обычного вестеросского драккара или пузатой купеческой каракки такая погода означала одно из двух: либо спускать бесполезный прямой парус и сажать взмокших матросов бить веслами против течения со скоростью сонной черепахи, либо уходить в дрейф и ждать, пока боги сменят милость.

Идущие следом в полумиле за кормой трофейная галера «Быстрая» и грузовая каракка «Ласточка» именно так и мучились — тяжело зарывались носами в пенистые гребни и еле-еле выжимали четыре узла на паре и веслах.

Зато перестроенная на Ржавом Гвозде «Молчаливая» летела против ветра так, словно законы здешнего моря писались не для нее.

Два огромных треугольных латинских паруса из темно-алого тирошийского шелка, туго выбранные шкотами почти вдоль диаметральной плоскости корпуса, и два носовых стакселя на длинном бушприте работали как крыло птицы. Три тонны плоских железных чушек, уложенных в трюме вдоль дубового киля вместо прежнего булыжника, держали узкий корпус с креном не больше пятнадцати градусов. Стремительный корабль шел крутым бейдевиндом под тридцать пять градусов к ветру без единого весла в воде, легко выдавая девять узлов и каждые полчаса вынужденно ложась в дрейф, чтобы подождать отстающую эскадру.

Михаил стоял на квартердеке рядом со штурманом Варосом, положив ладонь на наветренный планширь, и с удовольствием слушал ровный, басовитый гул туго натянутых пеньковых вант.

На полубаке внизу, у накрытой просмоленным брезентом тумбы с валирийским рогом, развалились на бухтах каната лекарь Квентин Потрошитель и двухметровый боцман Тормонд Пайк. В перерывах между сменами галсов оба занимались делом государственной важности — резались в кости на медные гроши и обсуждали географию побережья.

— Я тебе как человек науки говорю, Тормонд: в Дорне страшны не копейщики и не пустыня, а три вещи — скорпионы в сапогах, красное вино на голодный желудок и местные бабы, — назидательно вещал Квентин, тряся в грязной горсти пару костяных кубиков. — В молодости, еще до того как меня поперли из Цитадели, занесло меня с одним мейстером в Солнечное Копье. Познакомился там в таверне с одной черноглазой прелестницей. Ночь провели — огонь, я думал, у меня позвоночник в трусы ссыплется. А наутро просыпаюсь: ни кошелька, ни сапог, а на причинном месте высыпала такая знатная сыпь в форме созвездия Королевской Короны, что я потом две недели в бочке с отваром коры дуба и ртутной мазью отмокал!

Тормонд Пайк, невозмутимо стругавший широким ножом ясеневое древко для арбалетного болта, флегматично сплюнул за борт:

— Это потому что ты хлипкий грамотей с Большой земли, Потрошитель. Нас в Золотых Мечах десятник учил просто: если идешь к дорнийке на сеновал — сапоги не снимай, кошелек привязывай к яйцам, а перед делом заставь ее саму отпить из кувшина первой. Хотя, по правде сказать, змеи у них тут и впрямь знатные. Когда мы в Спорных землях стояли, с нами в отряде полгода воевал принц Оберин Мартелл по кличке Красный Змей. Вот уж у кого в башке черти с ядовитыми гадюками хоровод водят.

Услышав знакомое имя, Кравцов сверху прислушался к разговору, а стоявший у рулевого весла Кривой Варос понимающе хмыкнул и покосился на капитана единственным глазом:

— Дело говорит рыжий, милорд. А нам ведь к вечеру как раз на бережок к этим самым змейкам сходить придется.

Михаил повернул голову к штурману:

— Вода на исходе?

— На «Ласточке» и «Быстрой» в бочках осталось на два дня пути, капитан, — доложил Варос, сверяясь с солнцем и очертаниями плоского мыса на севере. — Сто шестьдесят глоток на трех бортах — это вам не тридцать немых калек. Да и в трюме каракки у нас полсотни тюков тонкого мирийского шелка и двадцать мешков шафрана с перцем лежат. Если мы потащим это добро вокруг Староместа до самых Железных островов в сыром трюме — половина шелка отсыреет и пойдет пятнами, а на Пайке за него и ломаного гроша не дадут.

Штурман показал загрубевшим пальцем на синеющую вдалеке широкую низменность, где желтая полоса песков разрывалась мутным зеленоватым разливом большой реки.

— Вон там, в пяти милях за мысом — устье Зеленокровной и старая протока, которую контрабандисты зовут Соленой Кишкой. Королевских мытарей и дозорных галер Мартеллов там отродясь не бывало — мели такие, что без лоцмана киль на первом же кабельтове оставишь, а я каждую вешку с закрытыми глазами помню. На берегу у речных сирот всегда стоят купцы из Приютской Доски. Сдадим им шелк и пряности оптом, возьмем чистым золотом, пресной водой, солониной и той самой пружинной дорнийской сталью для ваших стрелометов, о которой вы вчера спрашивали.

Кравцов задумчиво потер подбородок.

С точки зрения логистики Варос был абсолютно прав: менять ненужные в военном хозяйстве тряпки и специи на металл, уголь и воду нужно было здесь и сейчас, пока они не вошли в оживленные воды Простора, где вокруг Арбора и Староместа крейсировали патрульные эскадры Редвинов.

Но была одна тонкость, которую услужливо подсказала память прежнего Эурона.

Четыре года назад, уходя в свое восточное изгнание, покойный психопат Вороний Глаз перехватил у побережья Дорна прогулочную галеру дома Уллеров из Пекла — родни Элларии Сэнд, любимой наложницы принца Оберина Мартелла. Старый Эурон тогда в своем репертуаре вырезал всю команду, а молодого племянника лорда Уллера велел подвесить за ноги на грот-мачте. С тех пор в Дорне за голову Эурона Грейджоя была обещана награда в тысячу золотых драконов, а сам Красный Змей поклялся при встрече напоить одноглазого кракена собственным ядом.

— В Соленую Кишку зайдем с сумерками, — решил Михаил. — Но учти, Варос: у Мартеллов и Уллеров на эту мою рожу старый зуб еще с прошлых лет. Если на берегу пронюхают, что в протоку зашла «Молчаливая» — вместо торговли получим ночную резню. Поэтому перед входом в устье наш флагман оставим на якоре в тени островков у выхода на глубокую воду, а к причалу речников подойдем только на мирийской каракке «Ласточка» под видом вольных перекупщиков со Ступеней. А мне на лицо и одежду придется навести небольшой марафет.

Из открытого люка кормового трапа на палубу как раз поднялась Иллирия.

Девушка за эти дни в море заметно расцвела: ветер и южное солнце тронули ее высокие скулы легким золотистым загаром, в движениях появилась уверенная грация хозяйки флагмана, к которой даже суровые наемники Тормонда обращались не иначе как «госпожа». В руках мирийка держала деревянную дощечку с угольными подсчетами.

— Капитан, мы с Квентином закончили укладку в погребе, — деловито доложила она, подходя к квартердеку и бросая на Михаила быстрый, теплый взгляд, понятный только им двоим. — Двести сорок стеклянных шаров с нефтью и негашеной известью упакованы в корзины с соломой и просушены. Еще тридцать малых колб мы сделали с добавкой тертой серы и жгучего дорнийского перца — если разбить такую в закрытом трюме или каюте, люди внутри ослепнут от едкого дыма и выскочат на палубу как ошпаренные.

— Отличная работа, Иллирия, — одобрил Кравцов. — Дюжину этих дымовых игрушек положи мне в кожаную сумку с собой на вечер. Чует мое сердце, на дорнийской ярмарке они нам могут пригодиться раньше, чем мы дойдем до Староместа.

Соленая Кишка встретила их в густых фиолетовых сумерках запахом речного ила, жареной баранины с чесноком и дешевого смоляного дыма.

Это был настоящий плавучий базар, спрятанный от посторонних глаз в лабиринте глинистых обрывов и густых мангровых зарослей в трех милях к западу от главного устья Зеленокровной. Вдоль длинных деревянных мостков, вбитых прямо в топкий берег, теснились два десятка расписных плоскодонных барок «сирот Зеленокровной», несколько контрабандистских шхун из Тироша и пара пузатых купеческих коггов без опознавательных флагов. На берегу под навесами из пестрых ковров и парусины горели масляные плошки, сновали грузчики, звенели монеты и орали пьяные матросы вперемешку с дорнийскими погонщиками мулов.

«Молчаливую» и боевую галеру «Быстрая» Михаил благоразумно оставил в миле ниже по протоке, за крутым изгибом скалы, с полным боевым расчетом у скорпиона и валирийского рога под командой Квентина Потрошителя и Иллирии.

К причалу контрабандистов подошла только мирная с виду мирийская каракка «Ласточка».

Сам Кравцов сошел по сходням на берег в компании штурмана Вароса, гиганта Тормонда Пайка и двенадцати арбалетчиков, одетых в простые кожаные куртки наемников из Вольных городов. Свою знаменитую черную повязку через левый глаз капитан снял, зато низко надвинул на лоб широкополую войлочную шляпу мирийского шкипера с обвисшим пером, так что в неверном свете факелов его необычный багрово-черный левый глаз казался просто темным от тени, а поверх рубахи накинул просторный купеческий плащ с высоким воротником.

Торг в береговом шатре со старшим приказчиком дорнийских речников — седобородым, хитрым как сто лисиц стариком по имени Гаррис, у которого пальцы были унизаны серебряными перстнями — прошел быстро и жестко.

Старик попробовал было заломить тройную цену за кованую дорнийскую сталь в прутках и дать за первосортный мирийский шелк вполовину меньше рыночной стоимости, ссылаясь на то, что товар явно трофейный.

Но Михаил не стал тратить время на восточные любезности. Он молча положил на стол перед приказчиком один из трофейных мирийских стальных арбалетов из трюма «Ласточки» и мешочек с образцом чистого шафрана.

— Слушай меня внимательно, уважаемый Гаррис, — негромко сказал капитан, глядя старику прямо в переносицу. — Шелк у меня сухой, первого разбора из мастерских дома Серро, а шафран такой, что в Солнечном Копье за унцию дают два золотых. Если мы сейчас сходимся по честному оптовому курсу два к трем, то в придачу к шелку я уступлю тебе три десятка вот таких мирийских арбалетов по сходной цене. А если ты будешь крутить мне бейцы и торговаться как базарная баба на медном ряду — мы сейчас же поднимаем якорь и уходим в Старомест к приказчикам Хайтауэров. Уж они-то за арбалеты и шелк заплатят золотом без лишних разговоров, тем более что у вас тут в Вестеросе, как я слышал, запахло большой заварушкой.

При упоминании арбалетов и заварушки глаза старого дорнийца мгновенно вспыхнули живым интересом.

— Слышали уже в море, капитан? — понизив голос, спросил Гаррис и погладил вороненую стальную дугу лука. — Вчера пришел когг из Королевской Гавани. Говорят, старый Десница Джон Аррен помер в Красном Замке от какой-то скоротечной горячки — за три дня сгорел! Король Роберт со всей свитой и Ланнистерами сорвался на Север, в Винтерфелл, звать на должность Эддарда Старка, а брат покойного Десницы, Станнис Баратеон, вообще ночью угнал весь королевский флот на Драконий Камень и заперся там! Лорды в Просторе и на Западе уже скупают железо и зерно возами.

«Точно по расписанию, — мысленно отметил Михаил. — Значит, у нас в запасе месяца три-четыре, пока Роберт доедет до Винтерфелла и обратно, прежде чем начнется открытая резня».

— Вот видишь, — усмехнулся он вслух. — Через полгода этот арбалет будет стоить втрое дороже, чем сегодня. Так что давай без фокусов: мне нужно четыре тонны лучшей пружинной стали в полосах, две тонны листовой меди, сто мешков древесного угля для горнов, пятьдесят бочек свежей воды, солонина и десять корзин зеленых лимонов. Остаток разницы — полновесными золотыми драконами.

— По рукам, шкипер! — старик Гаррис с уважением хлопнул сухой ладонью по столу. — Люблю людей, которые знают цену товару и времени. Через два часа мои грузчики все перетаскают к вам на борт!

Когда они вышли из душного купеческого шатра на деревянный настил причала, где матросы Тормонда уже начинали выгрузку тюков с «Ласточки», Кривой Варос вдруг незаметно тронул Михаила за локоть и кивнул единственным глазом в сторону двухэтажной береговой харчевни на сваях в полусотне шагов от пирса.

— Капитан, гляньте-ка вон на ту веранду под красным фонарем, только голову резко не поворачивайте, — тихо шепнул штурман, делая вид, что проверяет крепление швартового каната на кнехте. — Видите у столба тощего ублюдка с рваной щекой в тирошийской безрукавке?

Михаил скосил взгляд из-под полей шляпы.

На освещенной факелами веранде второго этажа харчевни действительно маячил какой-то оборванец с уродливым шрамом через левую скулу. И этот тип не просто пил вино — он с лихорадочным жаром что-то шептал сидевшим за угловым столиком в тени двум женщинам, прямо указывая пальцем на сходни «Ласточки» и на фигуру самого Грейджоя.

— Это Хорь, бывший рулевой со второй галеры Одноухого Саллахора, которая сгорела у входа в бухту в первый день, — процедил сквозь зубы Варос. — Видать, эта крыса тогда выплыла на берег, добралась на попутной рыбацкой лодке до Дорна и сейчас узнала и меня, и нашу трофейную каракку, и вашу походку!

Кравцов медленно перевел взгляд с доносчика на двух женщин за угловым столиком, включив под тенью шляпы свой левый, багрово-черный глаз.

Сумерки на веранде мгновенно расступились, открывая мельчайшие детали.

Первой за столом сидела высокая, гибкая как лоза девушка лет двадцати четырех с оливковой кожей и роскошной черной косой, перехваченной золотой проволокой и спускавшейся ниже пояса. На ней был узкий дорожный костюм из мягкой темно-бордовой кожи, высокие сапоги для верховой езды, а в огромных черных раскосых глазах под тонкими бровями светился холодный, немигающий взгляд змеи, заметившей добычу.

Рядом с ней сидела вторая — совсем юная, хрупкая блондинка в скромном белом платье послушницы септы, с большими невинными голубыми глазами и кротким личиком ангела. Вот только тонкие белые пальцы этой «послушницы», лежавшие на столе рядом с кувшином вина, сейчас совершенно машинально перебирали в поясном кошеле плоские роговые пеналы, в которых опытный глаз старпома сразу узнал укладку для отравленных игл.

Тормонд Пайк, проследив за взглядом капитана и штурмана, тихо рыкнул в рыжую бороду:

— Проклятье, капитан… Черная коса и белая септа вместе. Я их видел два года назад в Волантисе при дворе триарха. Это дочки Красного Змея — Нимерия и Тиена Сэнд. Если этот недобиток Саллахора сейчас сдал им, что под вашей шляпой Эурон Вороний Глаз — за голову которого Мартеллы дают тысячу золотых за кровь Уллеров, — к полуночи жди гостей с ядом или тремя десятками дорнийских копий.

Михаил спокойно поправил поля шляпы, ничем не выдав, что заметил слежку на веранде.

Уходить сейчас без загруженной стали, меди и воды было глупо, да и оставлять за спиной в Дорне охотников за головами из дома Мартеллов не входило в его планы. Если дочки принца Оберина решили поиграть во взрослых охотниц на пиратов — что ж, пора преподать им урок морской тактики.

— Грузим сталь, медь и воду в двойном темпе, за час управиться, — негромко распорядился Кравцов, поворачиваясь спиной к таверне и разглядывая бочки на пирсе. — Как только последний мешок угля ляжет в трюм, «Ласточка» на веслах отходит от пирса обратно за мыс к «Молчаливой» и «Быстрой». Варос, пустишь по причалу слух через грузчиков, что капитан каракки заночевал на борту купца в кормовой каюте, потому что перебрал дорнийского красного. А ты, Тормонд, со своими лучшими стрелками приготовишь на палубе «Ласточки» теплую встречу.

— Живьем брать или сразу стрелять на поражение, милорд? — деловито уточнил гигант.

— Живьем, Тормонд. Убивать дочек принца Оберина — это вешать на себя кровную месть всего Дорна на двадцать лет вперед, оно нам даром не надо. А вот поймать обеих гадюк за хвост с поличным и поговорить по душам — совсем другой коленкор. Только смотрите в оба: девки работают с ядами, так что к их иголкам и ножам голыми руками не лезть.

В половине первого ночи над черной водой протоки поднялся густой, теплый туман от мангровых болот.

Огни ночного базара в Соленой Кишке остались в миле позади за каменным изгибом берега. Три корабля эскадры стояли на якорях посреди широкого плеса у самого выхода в море: ближе к берегу темнел высокий борт мирийской каракки «Ласточка», где на корме демонстративно горел одинокий желтый фонарь у окна капитанской каюты, а чуть поодаль в тумане, без единого огонька, затаились «Молчаливая» и «Быстрая».

На палубе «Ласточки» стояла сонная тишина. Двое вахтенных матросов у сходен — наряженные в матросские куртки мешки с соломой, прислоненные к фальшборту в полумраке — неподвижно торчали над водой.

Внутри просторной кормовой каюты каракки было темно, хоть глаз выколи. Только слабый отсвет наружного фонаря пробивался сквозь слюдяное окошко, падая на широкую кровать под пологом, где под сбившимся одеялом виднелся силуэт спящего человека, свернутый из скатанных парусов и подушек.

Сам Михаил в черном кожаном дублете без единой блестящей пряжки стоял в глубокой тени за массивным платяным шкафом в трех шагах от кровати.

Повязка с левого глаза была снята. В багрово-черном ночном зрении каждая доска палубы, дверная щель и медная ручка замка просматривались с кристальной четкостью. В левой руке капитан держал плотный рыбацкий невод из тонкой просмоленной бечевы со свинцовыми грузилами по краям, а в правой — короткую дубовую дубинку-мушкель, обшитую толстой кожей, чтобы при ударе не крошить кости насмерть.

За дверью в узком коридоре, запершись в стенном бельевом рундуке с просверленной дырочкой для обзора, сидел в засаде лекарь Квентин Потрошитель, вооруженный кривым хирургическим ножом и тряпкой, смоченной в сонной вытяжке макового молока.

Ждать пришлось недолго.

Около часа ночи левый глаз Кравцова уловил через открытый кормовой порт, как от тени мангровых зарослей на берегу отделилась узкая, выкрашенная в черный цвет долбленая лодка-однодеревка. Весло работало абсолютно бесшумно, не вынимаясь из воды — классический гребок речных охотников Зеленокровной.

В лодке было четверо: двое вооруженных кривыми саблями дорнийских следопытов (среди которых маячила перекошенная рожа того самого предателя Хоря со сгоревшей галеры Саллахора) и две тонкие женские фигуры в темном.

Лодка бесшумно притерлась к высокой корме «Ласточки» прямо под свесом руля.

Двое мужчин остались внизу придерживать челн за якорный канат, а обе девушки с кошачьей ловкостью по мокрому канату и резным выступам кормового декора за полминуты взобрались на квартердек.

Михаил слышал сквозь тонкую переборку каждое их движение.

Никакого топота — только легкий шорох мягких кожаных подошв по доскам и два коротких, едва слышных выдоха из духовой трубки: пф-ф, пф-ф. Это шедшая второй Тиена Сэнд для верности всадила две сонные колючки в спины соломенных чучел у фальшборта и даже не заметила в тумане подвоха.

Через минуту в коридоре у самой двери капитанской каюты скрипнула половица.

Медная щеколда двери медленно, миллиметр за миллиметром поползла вверх — кто-то снаружи просунул в щель тонкое лезвие ножа и аккуратно поднял засов.

Дверь бесшумно приоткрылась на ширину плеч.

Первой в каюту скользнула Нимерия Сэнд.

Вблизи, в спектре ночного зрения, старшая дочь Красного Змея выглядела как ожившая статуэтка богини смерти: облегающий черный кожаный колет и узкие штаны подчеркивали длинные ноги и осиную талию, тяжелая черная коса была обмотана вокруг шеи и прихвачена к вороту, чтобы не мешать в схватке, а в обеих руках тускло, матово поблескивали два длинных узких стилета, лезвия которых были покрыты густой зеленоватой смазкой.

Оставив свою белокурую сестру Тиену прикрывать спину в дверном проеме с взведенным миниатюрным ручным самострелом в руках, Нимерия в три неслышных прыжка подлетела к капитанской кровати и двумя перекрестными ударами сверху вниз вогнала оба отравленных стилета прямо в грудь лежащего под одеялом чучела.

Клинки ушли в туго скатанную парусину с сухим скрипом ткани.

Черные глаза дорнийки мгновенно расширились от понимания ловушки — она резко рванула стилеты на себя, разворачиваясь на каблуках к выходу, но было уже поздно.

Из тени за шкафом взметнулась широкая серая паутина рыбацкого невода.

Бросок человека, который двадцать лет швырял тяжелые швартовые выброски в штормовом море, был снайперским. Свинцовые грузила со свистом описали дугу в воздухе, и прочная смоленая сеть накрыла Нимерию с головы до колен, мгновенно спутывая ее раскинутые руки со стилетами.

В ту же секунду в коридоре за дверью раздался глухой стук откинутой дверцы бельевого рундука и сдавленный девичий писк: это Квентин Потрошитель сзади шагнул за спину стоявшей на стреме Тиены Сэнд, одной рукой выбил у нее маленький самострел, а другой крепко прижал к ее носу и губам тряпицу с концентрированным маковым эфиром.

А в каюте развернулась настоящая схватка с дикой кошкой.

Даже запутанная в рыбацкую сеть, Нимерия Сэнд не запаниковала и не закричала. С невероятной акробатической гибкостью дорнийка упала на спину, крутанулась волчком по полу и одним движением правого запястья полоснула отравленным стилетом по ячейкам невода, разрезая бечеву.

Когда Михаил шагнул к ней, чтобы придавить сверху, девушка прямо с пола выбросила длинную ногу в сапоге, метя каблуком с зажатым в ранте скрытым лезвием ему точно в пах.

Кравцов лишь чудом успел развернуть бедро — стальной шип на ее каблуке со свистом вспорол кожаную штанину на два пальца правее бедренной артерии, — после чего бывший старпом коротко и жестко ударил кожаной дубинкой-мушкелем по ее правой кисти.

Стилет со звоном отлетел в угол.

Нимерия зашипела сквозь стиснутые белые зубы, перекатилась через плечо, освобождаясь от остатков рваной сети, и левой рукой выхватила из ножен за воротником на спине третий метательный нож.

Михаил не дал ей размахнуться. Он нырнул вперед, перехватил ее левое запястье с ножом в железные тиски своей пятерни, подсечкой ноги сбил ее с равновесия и всей тяжестью своего корпуса впечатал извивающуюся дорнийку спиной в дубовую переборку каюты.

— Пусти, падаль одноглазая! — яростно выдохнула леди Ним, пытаясь ударить его лбом в переносицу и одновременно дотянуться свободной правой рукой до сапога.

Кравцов легко ушел головой в сторону, прижал обе ее тонкие, но удивительно сильные руки одной своей широкой ладонью к деревянной стене высоко над ее головой, а бедром плотно прижал ее таз к переборке, лишая возможности бить коленями.

— Угомонись, змееныш, а то сейчас выпорю ремнем прямо при сестре, — спокойно сказал он, глядя сверху вниз в ее бешеные черные глаза.

Свободной правой рукой Михаил быстро и без всякого стеснения провел жесткий флотский обыск по ее обтянутому кожей телу.

Знаменитая привычка Нимерии Сэнд прятать оружие в самых неожиданных местах подтвердилась сполна. За минуту капитан под ее яростное сопение и проклятия на дорнийском вытащил и побросал на пол еще восемь клинков: два плоских метательных ножа из наручей на предплечьях, кривой кинжал с пояса, два тонких стилета из голенищ сапог, стальную иглу из золотой заколки в черной косе и последний маленький кинжальчик на кожаной подвязке с внутренней стороны ее упругого горячего бедра.

Когда его ладонь скользнула под разрез кожаной туники по голой коже бедра, снимая последнюю подвязку, Нимерия судорожно вздрогнула всем телом и замерла, тяжело дыша ему прямо в лицо.

От нее пахло ночным ветром, нагретой кожей и терпким маслом дорнийского жасмина. Ее грудь под расстегнувшимся в свалке воротом черного колета бурно вздымалась, прижимаясь к его груди, а в расширенных черных зрачках ярость от поражения смешивалась с острым шоком женщины, которую впервые в жизни взяли голыми руками как котенка за шкирку, не оставив ни единого шанса.

— Чего ж ты медлишь, Вороний Глаз? — хрипло, с надменной кривой усмешкой бросила она ему в губы, вздернув подбородок. — Режь горло, пока держишь! Но клянусь солнцем Дорна, мой отец принц Оберин узнает, где мы пропали, и тогда тебе не спрятаться даже на самом дне Пайка!

В этот момент в дверях каюты появился довольный Квентин Потрошитель, перекинув через плечо бесчувственную белокурую Тиену со связанными за спиной руками, а с палубы сверху донесся глухой звук удара веслом по воде и басовитый голос Тормонда Пайка:

— Капитан! Двоих дорнийских крыс в лодке под кормой накрыли сетью и подняли на борт! Того шрамированного ублюдка Саллахора тоже взяли тепленьким!

Михаил посмотрел в горящие глаза прижатой к стене Нимерии и усмехнулся:

— Слышишь, красавица? Плохие у тебя разведчики. И резать я тебя не собираюсь — не в моих правилах портить такую породистую вещь без крайней нужды. Сейчас мы зажжем свечи, нальем вина и спокойно обсудим, почему твоему папеньке Красному Змею гораздо выгоднее дружить со мной против Тайвина Ланнистера, чем посылать своих дочек по ночам тыкать ножами в мои подушки.

Через четверть часа в капитанской каюте «Ласточки» горели четыре восковые свечи.

Очнувшуюся после макового эфира Тиену Сэнд усадили в глубокое кресло в углу под присмотром Квентина Потрошителя. Белокурая «послушница» со связанными за спиной руками сердито морщила аккуратный носик от головной боли и с тихой ненавистью следила за тем, как бывший школяр Цитадели с восторгом знатока перебирает на краю стола изъятый у нее кожаный пояс с десятью хрустальными флакончиками.

— Какая прелесть, милорд, вы только взгляните! — восхищенно цокал языком Квентин, разглядывая склянки на свет свечи. — Вот это зеленое — чистейший яд мантикоры, сгущенный на спирту, убивает в минуту с дикими корчами! В синем флаконе — «Вдовья кровь», от которой отказывает требуха, а вот в этом розовом — «Слезы Лиса» без вкуса и запаха! Девочка моя, да с такой сумочкой можно отравить половину Королевской Гавани и еще на десерт мейстеру Пицелю в овсянку останется! Половину конфискую в судовой лазарет на нужды науки!

— Подавись, старый падальщик, — процедила сквозь зубы Тиена, совсем не по-ангельски сверкнув голубыми глазами. — Надеюсь, ты перепутаешь склянки с похмелья и выпьешь мантикору вместо утреннего рассола.

— Какой слог у святой сестры! — умилился лекарь, аккуратно пряча флаконы в свой чемоданчик.

Сама же Нимерия Сэнд сидела на табурете посреди каюты. Руки ее были стянуты за спиной мягким шелковым шнуром, но держалась старшая дочь Оберина как королева на приеме.

Михаил стоял у стола, опершись бедром о столешницу, и крутил в пальцах один из ее длинных стилетов, с которого предварительно стер тряпкой ядовитую смазку.

— Значит так, барышни, — спокойно начал он. — Давайте разложим карты на стол без истерик. Принц Оберин и вы точите на меня зуб за то, что четыре года назад у берегов Дорна был захвачен корабль дома Уллеров и погиб племянник лорда из Пекла. Так?

— Ты не просто убил его, Грейджой! — отрезала Нимерия. — Ты повесил шестнадцатилетнего мальчишку за ноги на мачте и смеялся, пока он истекал кровью! Эллария плакала три ночи, и наш отец поклялся ее слезами, что скормит тебя скорпионам!

Кравцов помолчал секунду, вспоминая этот омерзительный эпизод из черной памяти старого Эурона, и ровно ответил:

— То, что было четыре года назад под дурманом «вечерней тени», в прошлом. Считайте, что тот Вороний Глаз остался на дне восточных морей. Мальчишку Уллера не вернешь, но за пролитую без честного боя кровь я готов прямо сейчас заплатить дому Уллеров и принцу Оберину виру в пятьсот золотых драконов чистым весом и выдать вам головой того самого предателя Хоря, который сегодня сдал меня вам в таверне. Но главное не это.

Он наклонился чуть вперед, глядя прямо в черные глаза Нимерии:

— Главное то, леди Ним, ради чего на самом деле живет ваш отец все последние пятнадцать лет после падения Таргариенов. Не ради мелкого пирата Грейджоя. А ради головы Григора Клигана и Тайвина Ланнистера, по чьему приказу в Королевской Гавани убили вашу тетку принцессу Элию и ее детей. Я прав или нет?

Обе сестры в каюте мгновенно замерли. Упоминание Элии Мартелл и Тайвина Ланнистера ударило точно в самый больной нерв всей дорнийской правящей семьи.

— И что ты можешь знать о планах Солнечного Копья, железнорожденный? — глухо спросила Нимерия, уже без прежней спеси.

— Я знаю то, что Джон Аррен мертв, а через несколько месяцев весь Вестерос заполыхает в большой войне между Ланнистерами, Старками и Баратеонами, — негромко и веско произнес Михаил. — У Дорна отличные копья в пустыне, но у вас нет ни одного крупного военного флота, чтобы ударить по Ланниспорту с моря или перерезать торговлю Простора, который ляжет под Золотых Львов или Баратеонов. А у меня через полгода под рукой будет весь Железный Флот, перестроенный так, что ни одна эскадра Запада не устоит в проливах дольше получаса.

Он подошел к Квентину и кивнул на дверь:

— Потрошитель, отведи младшую сестричку в соседнюю каюту под охрану Тормонда, дай ей воды и перевяжи ссадины на руках. Через полчаса посадите ее и двух связанных дорнийских гребцов обратно в их лодку вместе с сундучком на пятьсот золотых для принца Оберина. А со старшей мы еще десять минут потолкуем с глазу на глаз.

— Не смей трогать Ним! — тут же дернулась в кресле Тиена, но Квентин ловко подхватил ее под локоток и подтолкнул к выходу:

— Пошли-пошли, святая невинность, не мешай взрослым людям заключать международные договоры. Капитан у нас человек слова — если сказал «потолкуем», значит, резать не будет.

Когда за лекарем и Тиеной закрылась дверь, Михаил подошел к сидевшей на табурете Нимерии, одним движением ножа разрезал шелковый шнур на ее запястьях и протянул ей серебряный кубок с вином.

— Пей, тут без фокусов твоей сестры — из моей фляги налито.

Нимерия растерла затекшие кисти, взяла кубок, но пить не стала — поднялась с табурета во весь свой высокий, статный рост и посмотрела на него в упор. Без оружия и в распахнутом на груди кожаном колете она казалась еще более дикой и притягательной, чем во время схватки.

— Зачем ты оставил меня одну, Грейджой? — прямо спросила дорнийка, чуть прищурив длинные ресницы. — Хочешь взять заложницу, пока Тиена не довезет твое золото до отца? Или решил, что раз поймал меня в сеть, то можешь получить дочь Оберина Мартелла на дорожку как портовую девку?

Кравцов рассмеялся, забрал из ее пальцев кубок, поставил на стол и шагнул к ней вплотную, загораживая от света свечей.

— Заложницы мне не нужны, Нимерия. Если бы я хотел оставить тебя в каюте силой — ты бы из этого порта не вышла. А оставил я тебя на десять минут затем, чтобы ты передала своему отцу то, что не положено знать младшим.

Его ладонь легла ей на талию поверх мягкой кожи колета, притягивая гибкое тело дорнийки к себе. Нимерия напряглась как струна, ее ладони уперлись в его широкую грудь, но оттолкнуть его она не попыталась — в Дорне женщины ценили смелость и силу выше любых титулов, а этот одноглазый капитан только что в одиночку скрутил ее в темноте и предложил ее отцу голову Тайвина Ланнистера на серебряном блюде.

— Передай Красному Змею, — тихо сказал Михаил, глядя в ее потемневшие черные глаза на расстоянии дыхания, — что когда над Пайком поднимется мой стяг, а флот Ланниспорта пойдет ко дну, я жду от Солнечного Копья корабельный лес из Дождевого Леса и открытые порты Дорна для моих каперов в обмен на долю с западного золота. И пусть в следующий раз на переговоры присылает тебя одну — без сонных иголок, но в хорошем шелковом платье.

— Слишком много на себя берешь, пират, — выдохнула Нимерия, и уголки ее полных губ дрогнули в опасной, хищной полуулыбке. — Чтобы я надела для тебя шелковое платье, тебе сначала придется сдержать слово и сжечь флот Ланнистеров. А задаток за сегодняшний проигрыш… ты можешь забрать прямо сейчас, если не боишься обжечься.

Она сама подалась вперед, закинув руки ему за шею, и впилась в его губы коротким, обжигающе горячим и злым поцелуем — на грани страсти и укуса, так что на губе выступила крохотная капелька соленой крови.

Секунду они стояли, тяжело дыша в полумраке каюты, прижавшись друг к другу так тесно, что было слышно, как бешено стучат оба сердца. Михаил сжал пальцами ее упругое бедро, чувствуя, как горячая дорнийская кровь отзывается на его хватку мгновенной дрожью, и с неохотой разжал руки.

— Иди к сестре, леди Ним, пока я действительно не передумал отпускать тебя с этого корабля до самого Пайка, — с хриплой усмешкой сказал капитан, легонько шлепнув ее ладонью ниже поясницы на прощание. — Передавай привет папеньке. А за этим платьем я еще вернусь.

Нимерия Сэнд провела кончиком языка по прикушенной губе, сверкнула на него черными глазами из-под полуопущенных ресниц — в этом взгляде теперь читалось твердое обещание реванша уже совсем на другом поле боя — и бесшумно, как кошка, выскользнула из каюты на палубу, где у борта покачивалась готовая к отходу лодка.

А через полчаса, когда челн с Песчаными Змейками и золотым ларцом для принца Оберина растворился в предрассветном тумане у берега, Михаил поднялся на мостик вернувшейся в строй «Ласточки» и скомандовал Варосу:

— Якоря — наверх! Паруса — на ветер! Идем в пролив Редвина к Староместу. Пора набирать инженеров и грабить главных толстосумов Простора!