Пилот (Управдом-8, лето 1929)

Глава 1+Пролог

Пролог.

Февраль 1929 года, Потсдам

Потрёпанный Opel Laubfrosch катил по мокрой дороге. Водитель, Николаус фон Белов, молодой парень двадцати лет в тёплой куртке и пилотном шлеме, старался выжать из слабенького мотора максимум возможного, он жал на педаль газа, одновременно подруливая, чтобы не вылететь в кювет. Ветер завывал снаружи, крупный снег налипал на лобовое стекло, колёса так и норовили соскользнуть с дорожного полотна, но выкрашенная в серый цвет «Лягушка» упрямо продвигалась вперёд.

Молодой человек выехал из Анклама, в Померании, в пять часов зимнего холодного утра, не доезжая до Берлина, он свернул к Ораниенбургу, а оттуда взял курс на Потсдам. Николаус постоянно сверялся с часами и после Бернике сбавил ход. Солнце уже перевалило за меридиан, напоминая, что время близится к обеду, лёгкий дорожный завтрак давно превратился в воспоминание, Николаус подумывал остановиться возле какого-нибудь придорожного гастхофа, чтобы выпить кофе. Но всё же решил дотерпеть, в тайной надежде, что его накормят в месте назначения.

Место это находилось в нескольких километрах, не доезжая Потсдама, на берегу озера Юнгфернзе. По преданию, здесь когда-то стоял роскошный замок, в нём жил ландграф, который прославился тем, что насильно похищал молодых девушек со всей округи и удерживал их в своих стенах, предаваясь грехам. В конце концов богу это надоело: земля разверзлась, замок вместе с ландграфом и его пленницами полностью ушёл под воду, а на его месте образовался водоём, получивший название «озеро невинных дев».

Хотя указатель «Марценхофф» был густо заметён снегом, Николаус бывал здесь много раз и поворот не пропустил. Машину сильно занесло на обледенелом асфальте, молодой человек вовремя поймал руль, и через несколько минут автомобиль остановился перед большим господским домом, стоящим посреди заснеженного парка. Неподалёку стоял новенький «Мерседес» с шофёром в военной форме.

Раньше поместье принадлежало какому-то купцу, который в 1911-м продал его генералу Теодору Карлу фон Белову, бездетному холостяку и азартному игроку в карты. Покупка поместья и внезапно исчезнувшие долги генерала заставили его родственников призадуматься, но разгадка пришла быстро: у Теодора появились воспитанники, брат и сестра, родственники по материнской линии, которых он усыновил и, соответственно, удочерил. Воспитанники получили фамилию фон Белов, а после смерти генерала - его поместье, которое быстро привели в порядок.

Николаус приходился генералу внучатым племянником, и поэтому звал новых хозяев поместья «дядя Юрген» и «тётя Хельга». Юрген был старше парня лет на двадцать пять, а Хельга, очень привлекательная женщина, всего на пятнадцать, Николаус до сих пор был в неё безнадёжно влюблён, вот и сейчас, когда пожилой слуга распахнул перед ним тяжёлую дубовую дверь, сердце у молодого человека на мгновение замерло, а по спине пробежали мурашки. Он закрутил головой в надежде увидеть её, но тётя Хельга так и не объявилась.

Дядя Юрген позвонил вчера поздно вечером и попросил явиться ровно в полдень. Это означало не «примерно к обеду», а ровно двенадцать ноль-ноль берлинского времени, родственник был фанатично пунктуален. Часы в вестибюле показывали без пяти минут полдень, слуга принял у молодого человека куртку и шлем, проводил его к кабинету хозяина. Юрген фон Белов уже стоял на пороге.

- Привет, Никки, проходи, - он крепко похлопал парня по плечу, увлекая в комнату.

Просторный кабинет был заставлен дубовыми книжными шкафами. На свободной стене висела большая штабная карта, утыканная разноцветными булавками, а пушистый персидский ковёр отлично скрадывал шаги. Хрустальная люстра искрилась в лучах зимнего солнца, бившего прямо в окно сквозь отдёрнутые шторы, усыпая радужными отблесками массивный письменный стол. В комнате приятно пахло хорошим табаком и дорогим одеколоном.

В глубоком кожаном кресле, положив ногу на колено, сидел мужчина в армейской форме со знаками различия майора и курил сигару.

- Вальтер, позволь представить тебе моего племянника Николауса, - обратился к нему Юрген. - Никки, познакомься с майором Вефером.

Вефер неторопливо положил сигару на пепельницу, стоящую на столике рядом с бокалом коньяка, и, не вставая с кресла, протянул юноше руку. Взгляд у гостя был пристальный и оценивающий.

- Так значит, оберст фон Белов - ваш отец, молодой человек? - спросил он.

- Да, господин майор, - утвердительно кивнул Николаус.

- Я отлично его знаю, замечательный офицер. Юрген, тебе не нужно было даже ручаться за этого парня, происхождение говорит само за себя. Так вы, юноша, твёрдо решили стать пилотом?

- Да, - Николаус искренне удивился. Он подал документы в гражданскую авиакомпанию «Люфтганза» всего две недели назад и никому, даже отцу, об этом не сказал.

Майор Вефер заметил его замешательство и понимающе усмехнулся:

- Вы удивлены? Молодой человек, в этой стране ни один документ со словом «самолёт» не проходит мимо нашего министерства. Авиация - это будущее нашей армии. Но ты ведь наверняка хотел бы выбрать настоящую военную карьеру и управлять истребителем? Или собираешься всю жизнь возить почту на гражданском биплане?

Гость явно подталкивал его к определённому ответу. Николаус не сплоховал:

- Если есть возможность, я выбираю военную карьеру.

- Ну что же, - вступил в разговор Юрген, стоявший у окна, - майор Вефер тут именно затем, чтобы помочь тебе стать военным лётчиком. Если ты, конечно, этого хочешь.

Дядя попусту словами не разбрасывался, Николас замер, пытаясь осмыслить услышанное.

- Так да или нет? - Юрген улыбнулся.

- Конечно да!

- Отлично!

Вефер переглянулся с хозяином дома, тот наклонился к столу, взял два плотных конверта со штампами военного министерства, пододвинул их майору.

- Тогда, мой мальчик, твоя мечта обязательно сбудется. Заявление в «Люфтганзу» перенаправлено куда нужно, ты зачислен в армию. Документы уже завизированы, распределение - в двенадцатый пехотный полк. В конвертах – бумаги, которые ты подпишешь по дороге, поедешь вместе с майором в Берлин прямо сейчас. Свою машину оставь здесь, я распоряжусь, чтобы её загнали в гараж. Тётя Хельга собрала тебе вещи в дорогу, вон тот баул в углу - твой.

- Спасибо.

Николаус вежливо поклонился, хотя в голове у него вовсю крутились вопросы. Зимой тёплые вещи, конечно, необходимы, но ведь в рейхсвере новобранцев полностью обеспечивают казённым обмундированием. Зачем гражданский баул? И главное - как в пехотном полку он сможет научиться летать на истребителе?

Юрген, угадав его мысли, усмехнулся и добавил:

- Там лётная куртка на меху, хороший шарф и перчатки на овчине. Всё, что нужно для неба.

- Сделаю всё, как ты скажешь, дядя, - юноша решил не задавать глупых вопросов раньше времени.

- Умный парень, немногословный, - майор Вефер рассмеялся, поднимаясь из кресла и застёгивая китель. - Из него выйдет отличный офицер. Юрген, ты совсем задурил парню голову своей секретностью. Юнкер фон Белов, как только мы доберёмся до Берлина, я передам ваши бумаги в министерство, а потом вы отправитесь в Советскую Россию. В настоящую военную авиашколу.

Глава 01.

08/08/29, чт., Липецк

Лиза первый раз в жизни путешествовала одна. Сначала она села на поезд Ленинград-Москва, отходивший от Октябрьского вокзала, дядя Фомич до последней минуты стоял на перроне, а потом долго махал вслед составу. Девочка сидела у окна и смотрела, как уплывает Ленинград. Серые доходные дома с облупившейся лепниной, глухие заборы, фабричные трубы – всё это растворялось в душной августовской дымке.

До самой Москвы она ехала почти в одиночестве, на верхних полках дремала женщина, мальчик четырёх лет носился по вагону, теребя пассажиров, ему, как и Лизе, всё было внове и интересно. Купе было уютным, обитым потемневшей кожей, пахло дорожной пылью и нагретым мазутом. Проводник дважды приносил чай в тяжелых подстаканниках. Лиза почитала книжку, взятую из дома, немного поспала, поиграла с пацаном в верёвочку, порисовала немного, так что время в пути пролетело незаметно.

В столицу прибыли утром, вокзальная площадь встретила суматошным гомоном и мечущимися пассажирами, на площади перед вокзалом стояли извозчичьи пролетки и автомобили такси, по рельсам дребезжали трамваи, редкие грузовики пытались не задавить гостей города, уличные торговцы бодро распродавали ходовой товар. Лиза крепко прижимала к груди сумку с вещами, ничуть не теряясь в городской суматохе – в Москве она была не первый раз, к большим городам успела привыкнуть, и вообще, жизнь научила девочку бояться только действительно страшных вещей.

Она отыскала остановку трамвая, идущего прямо до Курского вокзала, с трудом втиснулась в душный вагон, отдала кондуктору восемь копеек, и вежливо попросила его предупредить, когда будет нужная остановка. На вокзале девочка без приключений отстояла очередь в кассу, получила квитанцию и наконец отыскала нужный состав на Липецк.

Через несколько часов закопченные московские окраины остались позади, потянулись выжженные зноем подмосковные перелески. В вагоне второго класса было душно, пахло распаренными на жаре людьми, махоркой и антоновскими яблоками. Напротив Лизы расположился попутчик, мужчина лет сорока, с внушительным животиком и очках в круглой оправе, в чистом сером костюме. Он аккуратно, словно по линеечке, повесил на крючок парусиновую фуражку, бережно пристроив на столике кожаный портфель с блестящим замочком, и представился дядей Лёней, Леонидом Ниловичем. Ещё два места в купе оставались свободными.

Сперва дядя Лёня молчал, углубившись в чтение «Правды», через час, когда поезд уже набрал ход и мерно застучал на стыках где-то под Каширой, он поднялся. Перед тем как поправить костюм, он вежливо сдвинул в сторону её картонный билет, лежавший на салфетке, и мельком глянул на строчку, выведенную чернилами.

- Ладно, Лиза, пойду я в вагон-ресторан, выпью зельтерской воды холодной, в такую-то жару, - мягко проговорил он. - Если проголодаешься, на столе яблоки, бери не стесняйся.

Яблоки были красные и очень ароматные, девочка Лиза взяла одно, самое маленькое, достала из холщовой сумки замасленный бумажный пакет с пирожками, которые купила на вокзале. Пирожки уже остыли, тесто немного заветрилось, но девочка не была привередой, и съела их один за другим, глядя на бегущие за окном желтеющие поля. Один пирожок она оставила попутчику, самый красивый, положила его на клочок бумаги, достала книжку, обёрнутую в газету, и углубилась в чтение.

Дядя Лёня вернулся довольный примерно через час, принес с собой легкий запах мятного зубного порошка и хорошего табака. Он сел, добродушно взглянул стол и покачал головой:

- Эх ты, путешественница, сухомяткой питаешься. Надо было тебя с собой взять, супом бы покормил. Ну ничего, ещё успею, ехать не близко. Пирожок, надо полагать, мне? Выглядит аппетитно.

- Вам. Он с печёнкой, очень вкусный.

- Спасибо, не возражаешь, если чуть позже съем?

Девочка замотала головой.

- Ты до Липецка? – дядя Лёня копался в своём портфеле.

- Да.

- А там к кому, к маме с папой?

- К дяде Серёже, - вежливо ответила Лиза, отложив томик в сторону.

- Родители тебя одну отпустили?

Девочка задумалась, не зная, что ответить – правду, или соврать.

- Они умерли, - наконец сказала она, - мама от тифа, я тогда совсем маленькая была, а папа на фронте, в Гражданскую. Он был командиром и героем, даже орден ему дали, Красное знамя. Я их не знаю совсем, и фотографий не осталось.

Леонид Нилович смутился, так бывает, когда на простой вопрос получаешь не очень-то простой ответ, но тут же улыбнулся, снова пошарил в портфеле, достал шоколадную плитку и протянул Лизе.

- Ты прости, если что плохое напомнил, жизнь, она штука сложная, да и времена такие были, многие близких потеряли. Что читаешь?

- «Пятнадцатилетний капитан» Жюля Верна.

- Можно посмотреть?

Попутчик взял книгу, аккуратно снял газету, полистал страницы, дошёл до картинок.

- Надо же, новое издание, - сказал он, - я слышал, что оно вышло, но ещё не приобрёл, у нас дома только старое есть, дореволюционное. Вот эти гравюры нарисовал Жак Майер, французский художник, у меня в книге они тоже есть. Дочка очень любит книгу, зачитала до дыр, помню, садилась за стол, все обедают, а она листает, но очень аккуратно, на страницах ни пятнышка не оставила.

- А сколько ей лет?

- Большая уже, в Москве учится, в институте на врача, - мужчина снова обернул книгу в газету, вернул Лизе. – Ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

Дядя Лёня Лизе понравился, он не лез в душу с дурацкими вопросами, не сюсюкал, и в то же время не разговаривал с ней нарочито как со взрослой, они поболтали ещё с полчаса, потом занялись каждый своими делами. Шоколад Лиза любила, яблоки тоже, книжка попалась интересная, но усталость от долгого путешествия брала своё, буквы начали расплываться, глаза – закрываться, и незаметно для себя девочка задремала.

В Туле в купе зашли новые пассажиры, мужчина и женщина средних лет, они разложили на столе еду, мужчина достал пиво, и у дяди Лёни появились новые собеседники. Потом стемнело, проводник принёс постельное бельё, и вскоре купе погрузилось в сон.

На следующее утро проводник постучал в купе, и предупредил, что скоро Липецк. Поезд, тяжело отдуваясь паром, стал заметно притормаживать. Лиза прильнула к оконному стеклу.

Сначала потянулись серые, закопченные корпуса и глухие заборы чугунолитейного завода «Свободный сокол». Из его высоких кирпичных труб в душное небо валил тяжелый, бурый дым, от которого в купе мгновенно запахло серой и окалиной. Железная дорога делала крутую дугу, и за заводскими окраинами открылся сам город. Он раскинулся на зеленых холмах над широкой поймой реки. Лиза удивленно разглядывала густые кущи Нижнего парка, из-за верхушек деревьев которого выглядывали изящные крыши курортных павильонов. После монотонных полей Липецк казался холмистым, зеленым и очень тихим.

Наконец, состав со скрежетом остановился.

Городок встретил их душным, сухим маревом. Сам вокзал был маленьким, сложенным из потемневшего красного кирпича. На привокзальной площади Лиза заметила удивительный экипаж - большую, лакированную курортную карету с надписью «Липецкие минеральные воды», рядом с ней теснились обычные извозчики на обшарпанных деревянных дрожках. Пахло пылью, конским навозом и приторно-сладким ароматом душистого табака, смешанным с горечью полыни.

Дядя Лёня тоже собирался. Он уже побрился, расчесал влажные волосы, сложил в портфель вещи, тепло распрощался с попутчиками, и потянул Лизу за собой.

- Вот что, - сказал он, - передам тебя из рук, так сказать, в руки. Дядя Серёжа встретит?

- Да.

- Вот и хорошо. Смотри, какой город маленький, провинциальный, как он тебе, после Ленинрада?

Лиза посмотрела в окно, пожала плечами.

- Вот и мне не очень. Ничего, ещё два-три года, и ты его не узнаешь, если снова приедешь, тут построят заводы, фабрики, электростанции, дороги проложат, вот, товарищ Бибиков не даст соврать.

Мужчина с нижней полки согласно закивал.

- Ну что, почти приехали. Идём.

Девочка почувствовала, как её взяли за руку, она хотела было вырвать ладонь, но дядя Лёня не тянул её насильно, только смотрел внимательно, и Лиза сдалась, позволила провести себя по длинному коридору, подхватить под мышки и переместить на платформу.

Раскалённый перрон был почти пуст, Лиза озиралась, пытаясь найти внушительную фигуру дяди Серёжи, Леонид Нилович подозвал носильщика, вручил багажную квитанцию, и велел принести чемоданы из багажного вагона.

Внезапно раздался тяжелый, нарастающий рев, звук был таким низким и мощным, что задрожали стекла в вокзальных окнах. Лиза задрала голову. Прямо над крышей вокзала, едва не задевая трубы, летел самолёт, покрашенный в грязно-зеленый цвет, с красными звёздами на крыльях. Он шёл так низко, что воздушная волна от винта обдала перрон горячим ветром, подняв тучу пыли.

Лиза замерла, к горлу подступил комок. Год назад, в Пятигорске, её на аэродроме схватили бандиты, тогда она даже испугаться толком не успела, но спустя время, случившееся просочилось в сознание, заставляя иногда переживать это снова словно наяву. Кошмары ей не снились, однако самолётов с тех пор она побаивалась.

- Что, не видела никогда? – дядя Лёня по-своему истолковал её испуг, - тут рядом военный аэродром, привыкнешь ещё. Я вот тоже вздрогнул, хотя сам летал не раз. Ну что, будем искать твоего дядю Серёжу. Ты, вижу, девочка самостоятельная, но одну я тебя не отпущу в незнакомом городе.

Вокруг всё шло своим чередом. Извозчики лениво поплевывали семечки, баба с корзиной яиц даже не подняла глаз, а какой-то железнодорожник спокойно продолжал обстукивать колеса пришедшего поезда. Рев моторов в небе для них давно стал делом будничным. Только приезжие разинув рот провожали взглядом летательный аппарат.

В Липецк Травин попал случайно, он собирался обосноваться на югах, где-нибудь в Одессе или в крайнем случае в Ростове, однако планы изменились.

После того, как Сергей расправился с предателем из ОГПУ, он не торопился бежать. Фомич с Лизой оставались в городе, и Мухин ни в какую не соглашался прятаться.

- Как говорил древний греческий философ Сенека, даже если нас ждут неприятности, что пользы бежать им навстречу? Когда они придут, тогда и убежишь, а покуда рассчитывай на лучшее, - сказал он, когда Травин вкратце рассказал товарищу о непростой встрече с Меркуловым, - посему, командир, пущай приходят, от всего не убережёшься. А коли чудить начнут, так у меня ответственный работник обкома головной болью мается, посмотрим, кто кого переспорит. И за Лизку не беспокойся, дитя в обиду не дам.

Фомич на новом месте уже успел обзавестись солидной клиентурой, и чувствовал себя в большом городе, как рыба в воде.

Сергей оптимизма своего друга не разделял, он считал, что убийство влиятельного функционера ОГПУ ему просто так с рук не сойдёт, никто не будет копаться в мотивах и выяснять, насколько справедливым был поступок, просто застрелят по горячим следам, чтобы лишний свидетель на воле не бегал. Но Фомич всё же был прав, бегать – это гарантированно получить пулю в спину. Он оборудовал поблизости наблюдательный пункт, благо дом, куда они заселились, был новый, и многие квартиры пустовали в ожидании жильцов, так, чтобы окна смотрели в окна, и принялся ждать.

Первые гости заявились через два дня, три человека в штатской одежде обыскали квартиру, забрали с собой Мухина, и уехали. Фомич вернулся на следующее утро, слегка помятый, но в хорошем расположении духа.

- Ни черта они не знают, - доложил он Травину, - спрашивали, почему на службу не являешься, не захворал ли. Насчёт комнат заикались, что ГПУ должно было тебе выделить, но тут я как кремень, мол, ничего не ведаю, не видел товарища Травина с зимы, как из Пскова уехал. Отправил их туда, сердешных. Под конец сказали, что ты, паразит такой, работу прогуливаешь без уважительных причин, и посему не комнаты получишь, а дулю с маслом.

Вместе с Фомичом к дому подтянулись агенты, они сменяли друг друга, Мухин их знал по именам, расспрашивал о семьях, делился сигаретами, а Травин по внешности различал – Конопатый, Щербатый и Картошкин, нос у последнего был, как популярный овощ. Агенты особо не скрывались, эти трое следили за подъездом, а Фомича и Лизу подхватывали другие, сопровождали везде.

Так продолжалось больше двух недель, лёжку пришлось сменить, когда в пустующую квартиру приехали жильцы. Мухина больше не трогали, правда, ещё раз обыскали комнаты, но снова ничего не нашли. А потом, в один из вечеров, возле подъезда остановился Паккард, оттуда вылез Меркулов. Он поднялся в квартиру, коротко переговорил с Фомичом, подарил Лизе куклу в красивом синем платье, и уехал. Сразу после этого агенты исчезли, и больше не появлялись.

- Этот посмышлёнее будет, - Мухин пробирался к Травину по чердаку, так, чтобы никто не заметил, - глазом сверлил, я аж вспотел. Велел передать, чтобы убирался ты подальше, и не отсвечивал, потому как некоторые товарищи из числа его сослуживцев зуб на тебя заимели, а всех их ты не перестреляешь. Так и сказал, мол, Прохор Фомич, как встретишь невзначай товарища Добровольского, умершего недавно, пущай пошляется где-нибудь подальше до следующего года, чай не пропадёт, только на глаза ответственным товарищам не попадается и в неприятности не влипает, хотя на это надежды мало. А нам с Лизой ничего не угрожает, товарищ Меркулов лично проследит и ручается. Так что езжай, но как на место прибудешь, письмишко пришли, а я, значит, отвечу, как условились.

Первую часть пути Травин старался не привлекать внимания, менял поезда и на крупных станциях не задерживался. Большая часть поездов шла через Москву, но Сергей выбрал маршрут через Витебск, Смоленск, Тулу и Козлов. До Воронежа молодой человек не доехал, потому как на станции Грязи, возле вокзала, встретил бывшего однополчанина.

Незнакомый человек хлопнул Травина по плечу, назвал имя, потом обозвал, как и Фомич, командиром. Для Сергея воспоминания начинались с января 1922, всё, что было до этого, память выдавала через сильнейшую головную боль, так что дружеское прикосновение обернулось приступом мигрени, из которого выплыло имя – Володя Пряхин.

Пряхин своего ротного узнал сразу, обрадовался, и слегка оторопел, когда не получил взамен порцию такой же радости.

- Контузило меня, всё прошлое как в тумане, - пояснил Сергей, - вот рожу твою нахальную помню, а подробности как корова языком слизнула.

Володя кивал, он-то тот день, когда командира бревном по голове приложило, запомнил намертво, да и остальное – тоже, но раз такая беда с головой у боевого товарища случилась, ничего не поделаешь, главное, что жив остался. Слово за слово, Сергей рассказал о том, что потерял работу, и о своём плане осесть на где-нибудь на юге.

- Что ты там забыл, в этой Одессе, - парень был настроен решительно, тогда, в Карельскую, Травин ребят в беде не бросал, и из передряг вытягивал, своей жизнью рискуя, так что должок за Пряхиным имелся, - ай-да со мной, в Липецк, мы с братьями артель закрутили, городишко раньше был заштатный, а сейчас стройка на стройке, от работы отбиваться не успеваем. Деньга хорошая, на рыло в месяц по полтора десятка червонцев выходит, а то и поболее, ты лишним не будешь, не сумлевайся, а не захочешь, так рабочие руки у нас везде нужны, завод новый строят на левом берегу, говорят, самый большой в Республике. Ну что, сговорились?

Травин подумал, почему бы и нет, и согласился. От Грязей до Липецка добрались на телеге, гружённой скобяным товаром, места у Пряхиных было достаточно – внушительный дом с пристройками и сараями стоял на высоком холме, круто обрывавшемся к пойме реки Воронеж. Со старшим братом, Михаилом, который у артельщиков был старостой, ударили по рукам, работы и вправду хватало, начинали в шесть утра, и заканчивали хорошо если к ужину, а то и ближе к полуночи. В воскресенье не работали, отсыпались и отмывались.

На письмо, отправленное в Псков, пришёл ответ от Фомича, они обменивались посланиями через разные почтовые отделения, а недавно на имя Травина поступила телеграмма. Мухин сообщал, что Лиза собралась к Сергею в гости, перед началом учебного года, который перенесли на середину сентября. В телеграмме не было ничего необычного, но Травин задумался.

Липецк оказался не таким уж тихим и заштатным местом, рядом с городом находился аэродром, где работали немцы, что они там делали, никто не знал, однако иностранные граждане в городе появлялись часто, и за ними следили. С одной стороны, это было хорошо, следили-то за иностранцами, а не за своими, так что Сергей чувствовал себя в относительной безопасности. А с другой стороны, коллеги Меркулова отличались служебным рвением и придирчивостью к деталям, что им стоит хорошенько проверить приезжего гостя города, на предмет сотрудничества с немецкой или какой-нибудь ещё разведкой. Пока что положительные стороны перевешивали, но и отрицательных накопилось, отношения Травина со старшим Пряхиным не сложились, на работе это не сказывалось, но и желание задержаться в Липецке угасло, Сергей подумывал доработать сезон, забрать деньги, и перебраться-таки в Ростов или Таганрог. Приезд Лизы пришёлся кстати, они давно не виделись, и молодой человек, сам себе не отдавая отчёт, скучал по случайной воспитаннице, если придётся и отсюда уезжать, когда они ещё увидятся.

Ещё и паранойя давала о себе знать - телеграмма вполне могла быть ловушкой, так что на вокзал Травин отправился, но к поезду на перрон не пошёл, остался в стороне, чтобы проследить, кто именно будет его искать. И облегчённо выдохнул, списав свои волнения на паранойю, когда из вагона появилась Лиза.

***

Леонид Нилович Кожемяка никогда не возился с детьми – своих у него не было, так с женой и не сподобились родить наследника, а племянники и племянницы раздражали своей суетой. Лиза, с точки зрения Леонида Ниловича, была ребёнком идеальным, сама с глупыми вопросами не лезла, отвечала, только когда её спрашивали, вела себя совершенно самостоятельно. И книжки читала умные, а не какие-нибудь бульварные романы. Неожиданно для себя Кожемяка даже почувствовал к Лизе нечто вроде привязанности, именно такой он хотел бы видеть свою дочь, конечно, если бы она у него родилась.

Дядя Серёжа появился не сразу, они с девочкой постояли несколько минут на платформе, носильщик успел привезти чемоданы, получить полтинник и отправиться обслуживать других пассажиров, только тогда из-за здания вокзала возник огромный мужчина, на голову выше самого Кожемяки, с мощными ручищами и плечами. Явно простой работяга, мозоли на пальцах, грязь у ногтей, ссадины и обветренное лицо в конторе не заработаешь. Девочка упомянула, что раньше дядя Серёжа по почтовой части служил, надо было расспросить её поподробнее.

- Вот, вручаю вам вашу племянницу, - торжественно сказал Леонид Нилович, передавая Лизу, - в целости и сохранности.

Лиза отчего-то прыснула, дядя Серёжа пожал Кожемяке руку, очень крепко, до боли в пальцах, и увёл попутчицу. По дороге они оживлённо переговаривались, значит, отношения у них хорошие были, и повод для беспокойства отсутствовал. Мужчина облегчённо вздохнул, подхватил чемоданы, и пошёл искать извозчика.

- Эй, любезный, где тут улица Зегеля? – спросил он у потрёпанного мужичка с самокруткой в зубах.

- Это которая Лебедянская?

Кожемяка пожал плечами, местной топонимики он не знал, извозчик сплюнул жёлтой слюной на пыльную мостовую, помог погрузить багаж, щёлкнул вожжами, заставляя пожилую лошадь прибавить шагу, и через четверть часа доставил гостя города к зданию бывшего Питиримовского духовного училища. Рядом с угловым подъездом висела табличка – «Липецкое отделение «Союзхлебзаготовка».

В конторе жизнь на первый взгляд шла по-летнему неспешно. На входе сидел вахтёр, читая «Липецкую коммуну», рядом с ним ещё один человек в косоворотке и холщовых штанах ковырялся паяльником в детекторном радиоприёмнике. На приступке расположилась машинистка, она барабанила пальцами по клавишам, что-то перепечатывая. При виде Кожемяки все трое повернулись в его сторону, радиолюбитель, тот вообще паяльник отложил и полез в ящик стола, видимо, за ещё одним орудием труда.

- Вы по какому делу, товарищ? – спросил вахтёр.

- По личному, - Леонид Нилович достал из кармана портмоне, а оттуда – обрезанную пополам почтовую карточку с видами Коктебеля, - номер двадцать семь.

Вахтёр кивнул, достал ключ, отодвинул на стене картину, за которой прятался сейф, поковырялся в замочной скважине, достал из-за тяжёлой металлической дверцы папку, и развернул. Там лежала стопка таких же половинчатых карточек, с номерами на обороте. Двадцать седьмая идеально подошла к той, что протягивал гость – обрезанные края сложились до мельчайших неровностей.

- Пожалуйте за мной, товарищ старший уполномоченный, - радиолюбитель поднялся, в ящике стукнуло металлом, и повёл Кожемяку вглубь здания, - товарищ Ривкин просили проводить, как только вы появитесь, как и приказано, на вокзале не встречали. С жильём всё устроено, будете проживать неподалёку, на Соборной площади. Народу у нас прибавилось, в городе, но отдельную квартиру вам держим, чемоданы доставим тотчас же.

- Чемоданы я сам отнесу, чай, не буржуй, и комнаты было бы достаточно, - Леонид Нилович прошёл через приёмную, которую почти целиком занимала пышная фигура ещё одной машинистки, и оказался в тесном кабинете, выходящем окнами во двор, - привет, Миша. Сколько лет, сколько зим.

Хозяин кабинета, тощий молодой человек с беспорядочной копной чёрных кучерявых волос, при виде посетителя выскочил из-за стола, чуть ли не силой подхватил правую ладонь гостя и энергично её затряс.

- Наконец-то, заждались, Леонид Нилович.

- Дела задержали, - Кожемяка по-хозяйски расположился в кресле Ривкина, тот уселся на приставной стул, - сам знаешь, какая обстановка. Сейчас познакомишь меня с коллективом, а потом займёмся плотно фактами.

- Ты бы отдохнул с дороги, - Ривкин вскочил, выглянул в приёмную, - Капочка, распорядись чаю сделать и пряников принести. Или, может, в чайную послать за чем-нибудь посущественнее?

- Успеем ещё чаю попить и кофе с какавой, - Леонид Нилович усмехнулся, Мишу Ривкина он знал уже несколько лет, тот при всей своей суетливости, работником был неплохим, только уж больно падким на женский пол, особенно вот на таких фигуристых дам, за что в своё время и погорел, - делу, как говорится, время, а всему остальному, ну ты сам знаешь. Всё готово?

- Ещё вчера, - Миша слишком честно смотрел прямо в глаза, значит, материалы собирались в спешке, - давай, покажу твои хоромы, там всё на столе.

- Давай, - Кожемяка поднялся, вытер очки носовым платком, - да, вот ещё, пока не забыл, вот что устрой. Сделай запрос на фамилию Артоболевский, где и когда воевал, не знаю, но орден имеет, Красное знамя. Жена, дети, где сейчас, жив или нет. Отдай в связь, пусть отошлют в Наркомвоенмор. И в Ленкомонес – на Елизавету Артоболевскую.

Случайная попутчица навряд ли требовала такого внимания, но Кожемяка почему-то ей заинтересовался. Может быть, из-за отца, красного командира и орденоносца, а может быть, из-за дяди с бандитской рожей и слишком независимым взглядом. Скорее всего, запросы ничего интересного не дадут, но чем Бог не шутит, в работе Леонида Ниловича мелочей не существовало, впрочем, как и Бога.

Глава 2

Глава 02.

От вокзала до Дикой слободы шла прямая дорога, но Травин повёл Лизу в обход, чтобы показать город. Улица Одноличка, тянущаяся вдоль железной дороги, была скучной и пыльной, зато за холмом, сразу за железнодорожными путями, располагался военный аэродром – оттуда неслись звуки работающих моторов, один самолёт кружил в небе, готовясь зайти на посадку, он покачивал крыльями и то набирал высоту, то снова планировал ближе к земле. Дома на Одноличке стояли в основном одноэтажные, деревенские, зато когдадорога круто свернула направо, на Лебедянскую, нынешнюю Зегеля, город обрёл цивилизованные черты – каменные здания стояли ровной линией до самой Соборной площади. Длинный чёрный автомобиль проехал навстречу, распугивая кур и прохожих сигналами клаксона, из дома номер 1, бывшего реального училища, а ныне – общежития авиаполка, вышли люди в лётной форме, они курили, смеялись и что-то очень живо обсуждали. Словно приветствуя девочку, на колокольне Собора Рождества Христова зазвонил колокол. Сергей и Лиза свернули на Базарную улицу, девочка болтала без умолку, она рассказывала о ленинградской жизни, о том, что её определили в школу, что учителя совсем не такие, как в Пскове, а серьёзные и очень строгие, и что Фомич приходит домой весёлый и что-то напевает, и цветы покупал при ней пару раз, но кому – не говорит, хотя она, Лиза, и так знает, что это женщина из поликлиники, которая ей лечила заболевший зуб. А ещё Лиза встретила ребят, с которыми они жили в Рогожске, те живут далеко, в другом районе, но они встречаются и вместе ходят в кино и просто так гуляют.

Возле Троицкой площади торговали всем, чем придётся, Травин купил холщовую панаму и сандалии с кожаным ремешком, а ещё крынку теплого парного молока и свежую булку. И когда они добрались до дома Пряхиных, девочка как раз успела умять завтрак.

Пряхины жили на самом отшибе, кирпичный двухэтажный дом разросся деревянными флигелями и хозяйственными постройками, в пыли копошились куры, на привязи лениво тявкал косматый кобель, две бабы в холщовых рубахах с закатанными рукавами развешивали на верёвках мокрое бельё. Пахло печным дымом, щами и речной сыростью.

Сам Травин жил в небольшом сарайчике, внутри поместились только сколоченный из досок топчан, колченогий стол да крошечная железная буржуйка в углу, поэтому молодой человек заранее договорился с Пряхиными, что девочку поселят в доме, с остальными ребятишками. За Лизу Сергей не волновался, та с ровесниками общий язык находила легко.

- В тесноте, да не в обиде, - Фрося, жена Михаила, провела гостью в небольшую комнату, где стояли четыре кровати, - располагайся. Не белоручка, работы не боишься, или ты городская штучка? Да ты не щурься, до устатку гонять никто не будет, но подсобить при случае придётся. А это что, книжка? Сейчас все грамотные стали, аж жуть берёт, у меня пацаны тоже учатся, вот вместе и почитаете, как они с сеном закончат. Захочешь ополоснуться, в бане ещё тёплая вода осталась.

Фрося говорила быстро, словно пулемёт слова выплёвывал, Лиза только кивать успевала. В Рогожске, где она жила у своих родственников на положении прислуги, ей чего только делать не приходилось. Ну а если не понравится, сама виновата, что в поездку напросилась, зато дядю Серёжу увидела.

Сергей убедился, что девочку устроили, и пешком отправился на работу, благо весь город с окрестностями можно было обойти за час с небольшим. Аккурат перед его приездом артель наняли для ремонта старого курзала в Петровском парке – сюда в начале следующего года, по планам райисполкома, должен будет въехать первый в Липецке драматический театр, и старое здание спешно перестраивали, чтобы успеть до холодов.

Историческое здание курзала, построенное в 1856 году по приказу липецкого уездного предводителя дворянства Кожина, предназначалось для отдыха курортной публики. Здесь проходили балы, концерты, спектакли, выступали камерные и симфонические оркестры, гости могли заглянуть в буфет, полистать книги в библиотеке и даже изучить историю курорта в архиве. Здание было одноэтажным, с просторной залой, обширным фойе и высоким центральным ризалитом. Но былое великолепие давно поблекло, доски прогнили, черепица покололась, а окна перекосило от влажности. К тому же само здание плохо подходило для настоящего театра - оно стояло на влажном грунте Петровского парка у самого устья Липовки, так что устроить полноценный глубокий трюм для механических механизмов не получалось. Сцену пришлось поднимать на два с половиной метра, настилая мощные дубовые доски на высокий рамный каркас из кирпича. Зал также пришлось переделывать - сооружать ступенчатый деревянный амфитеатр под зрительские кресла, которые заказали в Воронеже. Из дубового бруса пристраивали крылья для артистических уборных, костюмерных и реквизиторских цехов.

Буржуазный лоск исчез вместе с дамскими диванчиками, канделябрами и зеркалами в фойе, на их место пришли лавки, люстра из реквизированного имущества и сосновая вагонка, к которой удобно прибивать плакаты. Председатель исполкома на место стройки наведывался регулярно, артель Пряхина держал на хорошем счету, но подгонял постоянно и в выражениях не стеснялся. Пять артельщиков и ещё столько же наёмных трудились в поте лица, но и оплату обещали солидную, так что молотки и топоры стучали с раннего утра и до самой темноты – поздним вечером приходилось работать при свете тусклых электрических лампочек.

Электростанция, которая располагалась на берегу реки Воронеж, до революции потребности города более, хотя скорее менее, обеспечивала, однако со временем энергии стало катастрофически не хватать, напряжение проседало по всему городу, изношенные провода и трансформаторы требовали замены. Артели электричество нужно было позарез, полы и брусья распускались на ленточной пилораме, которая приводилась в движение электромотором, экономия на досках выходила внушительной, но электричество могло исчезнуть в любой момент, пила замирала прямо на середине бревна, и несколько раз уже ломалась. Директор парка разводил руками, кивал на план и трудности, которые его, как заказчика, не касались.

У курзала имелся собственный источник энергии, локомобиль Людиновского завода, он стоял в отдельном сарае, выдавал 110 вольт напряжения, и вполне мог обеспечить потребности не только артели, но и всего парка. Три года назад паровая машина сломалась, её пытались разобрать и починить, однако ни к чему хорошему это не привело, местного монтёра основательно тряхнуло током, после этого на сарайчик повесили замок и грозный плакат. Инженер с завода с прошлой осени обещал заняться паровой машиной, только всё никак руки не доходили.

Любопытство, как говорится, сгубило кошку. Травину оно вреда не принесло, но забот прибавило – где-то месяц назад он заглянул в сарай с машиной, перебрал снятые детали, и сболтнул сдуру, что может попробовать её починить. Артельщики ухватились за это пятью парами рук, в помощники выделили зятя Пряхиных, Савелия Синицкого, который одно время работал в железнодорожном депо, и вдвоём за пару недель, в свободное от основной работы время, при помощи инструментов и ругани, они практически аппарат собрали. Не хватало нескольких деталей, их заказали в Воронеже, и вот сегодня-завтра должны были привезти.

- Танцуй, Серёга, - Савелий, увидев молодого человека, помахал рукой, вытер пот со лба, - привезли посылку только что, сейчас с балистратой закончим, и займёмся железным агрегатом.

Михаил, который рядом строгал доски, скривился недовольно, Травин ему не понравился с самого начала – слишком независимый и гордый, слова не скажи, тут же кулачище к носу поднесёт, и сто раз подумаешь, прежде чем чего добавить. Пряхин-старший считал, что это подрывает его авторитет, и только то, что новый артельщик работал за троих, пока что не давало выгнать выскочку взашей. Хотя поводы имелись серьёзные, вот и сейчас они, Пряхины, должны были грязной работой заниматься, а этот столичный пижон, даром что бывший командир, машинки чинить будет. Михаил дал Вовке подзатыльник, просто так, раз под руку повернулся, и чуть было не завалил рубанком кромку. Выругался.

- Вы там пошевеливайтесь, - угрюмо сказал он, - чтоб к завтре електричество было как штык.

Травин одно время хотел с ним откровенно поговорить, может, морду набить для приличия, или дать себя поколотить, но потом махнул рукой, и рассматривал работу в артели как временную. А в трудовом коллективе, как ни старайся, всякие дрязги случаются и не только приятные люди работают. За сарайчик и еду, пока столовался у Пряхиных, он платил исправно, и долгов за собой никаких не чувствовал.

- Сделаем, будет, не сделаем, не будет, - пожал Сергей плечами, - ты, Миха, если так трясёшься, инженера позови, он тебе вмиг шестерёнку прикрутит на место.

Вышло двусмысленно, Савелий заржал было, но опасливо обернулся на шурина и сжал губы. Сергей подумал, что так наживать себе врагов глупо, и так отношения не очень, а если словами бросаться, то и вовсе станут хуже некуда.

- Постараюсь закончить, - примирительно добавил он. – Не обижайся, механизм – дело такое, непредсказуемое, он может заработать, а может опять колено выкинуть, стоял столько лет. Но что сможем, сделаем, там и вправду чуток осталось, лишь бы детали не подвели.

Детали не подвели. Шестерёнки встали на своё место, вал пришлось совсем немного подточить напильником, пробная топка дала напряжение к полуночи. Травин отпустил умаявшегося Савву, пилораму включать не стал, чтобы визгом не перебудить весь город, и до четырёх утра, с короткими перерывами на сон, следил за стрелками вольтметра и манометра. Угля людиновский аппарат жрал как не в себя, поршни стучали так, что стены тряслись, но машина работала ровно, ничего не текло и не искрило. Контрольная лампочка горела ярко, все 110 вольт шли на неё, Сергей не удержался, подключил и освещение курзала, яркий свет залил прорехи в полу, неровности на отштукатуренных стенах и трещины на потолке, казалось, работы ещё невпроворот, но на самом деле, основное уже сделали.

Можно было остаться здесь, и дождаться артельщиков, но Травин чувствовал, что должен хоть немного выспаться. И лучше на кровати. На улице уже рассветало, над аллеями парка стоял густой, плотный туман, поднимавшийся от поймы Воронежа. Пахло мокрой листвой, речной тиной и резким сероводородным душком от минеральных источников. Сергей миновал старый чугунный фонтан, по аллее спустился к реке, и пошёл по берегу.

Человек лежал на земле, вытянув руку к дорожке и подогнув одну ногу, словно взбирался по траве. Травин подошел ближе, присмотрелся. Человек не шевелился, и вроде бы не дышал. Сергей присел на корточки, достал из кармана электрический фонарь, посветил в лицо незнакомцу.

Смерть наступила недавно. Лицо покойника было одутловатым, синюшным, с мелкими точечными кровоизлияниями под глазами, на затылке запеклась глубокая ссадина, Травин засунул туда палец, пошевелил, нащупал осколки черепа.

Задранный рукав обнажил что-то тёмное, сперва молодой человек принял это за прилипшую траву, но потом пригляделся, поднял ткань повыше. На белом предплечье синело старое, сильно расплывшееся пятно татуировки. Рисунок кололи давно, тушь ушла глубоко под кожу, превратившись в блеклый серо-голубой контур. Силуэт адмиралтейского якоря, перевитого канатом, и под ним две буквы готическим шрифтом - K и M.

Навряд ли покойник добрался сюда по реке, из Балтийского моря через Ладогу, кто это, иностранный спец или русский, Сергей мог только догадываться, но склонялся к первому варианту. Раз в Липецке существовал аэродром, который обслуживали немцы, немудрено, что среди них были бывшие военные моряки. Боковые карманы незнакомца кто-то тщательно вычистил, Травин чуть приподнял тело, пошарил в нагрудном, там тоже ничего не оказалось. Окоченение ещё не наступило, удалось разжать челюсти, верхний резец у трупа был явно искусственным. Травин подсветил зуб фонарём, коронка оказалась цельной, без металлической подложки. Последним штрихом стали носки – мертвец полз по траве без ботинок, и его стопы облегали качественные изделия с мыском и двойной пяткой.

Мертвецы в Липецке появлялись регулярно, но в основном по естественным причинам. Местных бандитов Советская власть прижала к ногтю в 21-м, приезжие карманники из Ельца мокрыми делами не занимались, правда, Травин слышал вполуха, что недавно появилась какая-то шайка, промышляющая грабежами и налётами, но всё это были слухи. Сергей поднялся, и пошёл дальше, к себе в сарайчик, трупами пусть милиция занимается, а ему ввязываться в эти дела не с руки.

***

Бывший дом купца Хренникова располагался на углу Соборной площади и улицы Зегеля. Массивное двухэтажное здание из кирпича было выкрашено в горчично-желтый цвет, на фоне которого выделялась белая лепнина. На нижнем этаже, со строгими прямоугольными окнами, до революции располагались купеческие лавки и склады, а теперь – магазины с мануфактурой и галантереей, второй этаж и тогда уже был жилым, отличаясь от первого высокими вытянутыми окнами с аккуратными лепными сандриками и декоративными пилястрами.

Угол дома был изящно скруглен, здесь на втором этаже располагался кованый полукруглый балкончик, с которого открывался отличный вид на Христорождественский собор и спуск к парку. Сотрудники отдела расстарались, и выделили Кожемяке именно эту комнату. Здесь когда-то была купеческая анфилада, но огромные двустворчатые двери из мореного дуба, которые раньше вели в соседние залы, теперь были наглухо закрыты, отделяя жильцов друг от друга. Параллельно парадной анфиладе залов со стороны двора шел узкий, темный служебный коридор, через который прислуга раньше носила дрова для печей, еду из кухни и воду, теперь через этот коридор обитатели купеческого дома попадали к себе домой.

Кожемяка встал поздно, почти в десять, и всё равно не выспался – с бумагами пришлось просидеть до рассвета. Он потянулся, потёр глаза, уставился на богатую лепнину с виньетками, которая шла по периметру потолка, вздохнул, спустил ноги вниз, нащупывая тапки. Старый дубовый паркет «ёлочкой» чуть скрипел, его давно не натирали, отчего на плашках появились тёмные полосы. Старший уполномоченный смочил затылок в раковине, протёр лицо влажным полотенцем, быстро оделся, взял портфель и вышел на улицу.

Здесь было людно, милиция разводила посты, носильщики тащили баулы на рынок и с рынка, прибыл поезд из Воронежа, с него сгружали на подводы мануфактуру и строительные материалы. Воздух был сухим и почти горячим – день обещал быть жарким. Леонид Нилович сверился с картой города, полученной в отделе, и уверенно направился на юго-запад, к Троицкой площади, прошёл мимо рынка, свернул налево, к Соляной улице, на которой находилась местная тюрьма, обнесённая высокой кирпичной стеной с пулемётными гнёздами по углам. В двухэтажное здание, в котором сидели арестанты, старший уполномоченный заходить не стал, а направился в бывшую тюремную церковь. Попов выгнали, и теперь здание использовали для нужд адмотдела, здесь располагались мастерские, заготконтора и оружейный склад. Кожемяка показал постовому милиционеру удостоверение личности, спустился в подземный коридор, прошёл в подвал, который охранялся сотрудниками районного аппарата ОГПУ.

За столом сидел молодой человек в несвежем пиджаке и косоворотке с вышивкой, и читал газету. При виде Кожемяки он нехотя поднялся, однако, когда увидел удостоверение, тут же вытянулся в струнку. От него разило спиртным и чесноком, Леонид Нилович поморщился недовольно.

- Фамилия?

- Румянцев, товарищ старший уполномоченный, - рявкнул молодой человек.

- Прудкин в какой камере?

- В четвёртой, товарищ старший уполномоченный.

- Да не ори ты так, и давай условимся, - Кожемяка на мгновение прикрыл глаза, вспоминая личные дела сотрудников райаппарата ОГПУ, - Николай, зови меня Леонид Нилович.

- Будет исполнено!

- Так что там Прудкин?

- Как приказывали, не спит и не ест с ночи, пить тоже не даём, - Румянцев осклабился, он держался побелевшими кончиками пальцев за край стола, словно боялся упасть,

- Ну да, хорошо. Проводи меня к нему.

В камере стоял спёртый воздух, пахло потом и кислятиной. На табурете, сгорбившись и положив связанные руки на колени, сидел пожилой мужчина с козлиной бородкой и густыми бровями, объёмное брюшко свисало на тощие ноги, серая кожа лица гармонировала с такими же стенами вокруг. Напротив него в кресле восседал Ривкин. Глаза у помощника Кожемяки были красные, лицо – помятое, при виде начальника Миша поднялся.

- Молчит?

- Говорит, да не то. - лепечет, гад, всякую чушь, мол, не виноват, оговорили. Его ещё подержать, расколется, нянчатся с ним как с дитём, вот и брешет.

- Били?

- Никак нет, разве ж можно.

- Оставь нас, - Кожемяка улыбнулся, - погуляй с полчаса, позавтракай плотно, на жиры налегай, а то вон какой тощий, потом приходи. И вели воды принести.

Ривкин кивнул, вышел, вернулся с графином воды, снова исчез. Кожемяка наполнил стакан, протянул заключённому, у того судорожно дернулся кадык, мужчина подался вперед, глядя на стакан безумными глазами.

- Пейте, Яков Михайлович. Имя-то какое, прямо как у товарища Свердлова.

Прудкин схватил стакан и жадно начал пить, проливая больше на себя, Кожемяка дождался, когда вода закончится, и налил ещё. А потом ещё, и ещё, пока арестант не вылакал почти весь графин.

- Спасибо, товарищ, - сказал старик, - вы не поверите, что я пережил. А ведь я советский гражданин, разве ж так можно, безвинного, в камеры бросать. Честное благородное слово, ничего не сделал, прошу, отпустите.

- Конечно отпустим, - мягко, по-отчески произнес старший уполномоченный, его голос в душном подвале звучал успокаивающе, - раз вы не виноваты. Вас здесь обижали?

- Да! – Прудкин распрямился, нахмурил косматые брови, - да, ещё как! Словно в царских застенках побывал, вы уж разберитесь, за что невинного человека в казематы.

- Обязательно разберёмся. Ответьте мне на один простой вопрос, и я распоряжусь тут же вас выпустить.

Прудкин часто закивал.

- Десятого июля вы беседовали с немецким инженером Фёлькером возле лодочной станции Нижнего парка. О чём вы говорили, Яков Михайлович?

- Ничего такого, - забормотал арестант, - ни с кем я не говорил, оклеветали меня, завидуют положению. Умоляю, никакого инженера я в глаза не видел.

- Вот видите, - Кожемяка снова улыбнулся, повернулся к Прудкину спиной, открыл портфель, - всего-то надо было честно ответить. А вы мне соврали.

Старший уполномоченный достал толстый, грязно-серый резиновый шланг примерно полметра длиной. Металлические штуцеры с обоих концов были аккуратно срезаны ножом, осталась лишь тугая, монолитная многослойная резина, тяжелая и гибкая. Такой инструмент не дробил кости, как кастет, и не рассекал кожу до крови, как плеть, но боли от него было не меньше.

Первый удар Кожемяка нанёс по тощему бедру, Прудкин дёрнулся и вскрикнул, скорее от неожиданности, табурет скрипнул, но не упал, болты крепко держали ножки. А потом Яков Михайлович заорал уже от боли, Кожемяка бил с оттягом, сперва спереди, а потом зашёл со спины, арестант взвизгивал, кричал, клялся, что не виноват, но Леонид Нилович останавливался, только чтобы взглянуть на часы. Мучитель молчал, и это молчание вгоняло жертву в ужас. Наконец, когда по хронометру прошло десять минут, Кожемяка остановился. Он убрал шланг обратно в портфель, пододвинул кресло поближе, так, что между ним и арестантом оставался едва ли метр, сел, сложив руки на животе.

- Яков Михайлович Прудкин, из липецких мещан, родился в 1873-м, до революции был ростовщиком, но прогорел. Удивительно, Яков Михайлович, как можно прогореть, давая деньги в рост, но вам удалось – клиент подвёл, помер, собака такая. Писарь в Белой армии, потом снова писарь в Красной, служащий заготконторы, и вот сейчас ответственный работник по хозяйственной части, - старший уполномоченный говорил монотонно, глядя жертве прямо в глаза. – Хищения, взятки, растраты, это мелочи, что вам дадут, ну два года с конфискацией, так? Уголовный кодекс вы знаете, имущества своего не имеете, всё на брата записано да на племянников жены. Только сейчас не повезло вам, инженер Фёлькер, которому вы по пьяной лавочке соловьём разливались, он ведь не просто самолёты ремонтирует, он ещё и иностранным шпионом по совместительству служит.

Прудкин посерел.

- И тут, мой дорогой Яков Михайлович, в наличии две статьи уголовного кодекса, 58- 6, от трёх лет всего, ну, с учётом твоего происхождения и паразитической социальной принадлежности, до пяти добавят. Или 58-7, экономическая контрреволюция, высшая мера социальной защиты, это тебе понятно? – Кожемяка повысил голос, - да, или нет?

Арестант кивнул, он смотрел на своего мучителя с ужасом, по щекам текли слёзы.

- Судьбу твою, сволочь, будет решать не суд, а трибунал. И на решение повлияет факт, или ты один такой умный, что решил Советскую власть за пачку золингеновских лезвий продать, или помогал кто. А может быть, вынудил. Есть что доложить?

Прудкин быстро закивал, фамилии, адреса и другие подробности полились как рекой, он явно выдумывал несуществующие детали, только чтобы спастись. Когда Ривкин вернулся, фонтан красноречия никак не иссякал, снабженец хотел рассказать ещё о многом и о многих, так что пришлось его насильно прервать.

- Давай, Миша, вели усадить его за стол, пусть пишет, что мне наговорил, - распорядился Кожемяка, брезгливо глядя на раскрасневшегося от усердия Прудкина, - слышь, ты, Яков Михайлович, который совсем не Свердлов, если на попятную пойдёшь, завтра же тебя расстреляю, лично, а семейку твою за соучастие в лагерях сгною. Уяснил?

Прудкин быстро закивал.

- Тогда посиди, подумай хорошенько ещё раз, какая твоей жизни цена.

Старший уполномоченный поманил Ривкина за собой, аккуратно прикрыл за собой дверь камеры.

- Пойдём, свежим воздухом подышим.

Когда они проходили мимо постового, тот вскочил.

- Разрешите обратиться.

- Конечно, Коля. Говори.

- Звонок поступил, товарищ старший уполномоченный. Труп нашли на реке, милиция по сигналу выехала, доставили в райбольницу, а там доктор возьми и сболтни, мол, немец это, никак не иначе. Наш начальник, товарищ Мельник, сейчас допрос ведут, заняты, так я подумал, что надо бы и вам...

- Молодец, правильно сделал, - Кожемяка улыбнулся, - вижу, ты парень умный, я таких уважаю и ценю.

Румянцев расцвёл.

- Товарищу Мельнику обязательно доложи, а то нехорошо получится, но не сейчас, а когда он освободится. Ну а я пока до больницы вашей прогуляюсь, где она находится?

Кожемяка с Ривкиным вышли на церковный двор, Леонид Нилович предусмотрительно отошёл подальше от входа, подёргал подчинённого за лацкан пиджака.

- По Прудкину вот что. Под контролем держи, Миша, не дай ему в сторону вильнуть, пусть сдаёт всех, кого вспомнит, но в первую очередь задержанных.

Ривкин скептически поджал губы.

- Неужели и вправду шпион? Растратчик, да, но…

- Дурак, - Кожемяка покачал головой, - я твою задницу спасаю, бывший начальник твой тут два десятка человек нахватал, и всё без толку, мы спекулянтами да взяточниками не занимаемся, для этого райаппарат есть. Если ты, Михаил Ефимович, мне к завтрашнему дню признание на стол не положишь, ехать тебе в такую дыру, о которой ты даже не слыхал. Но чтобы без глупостей, дутых фактов не бери, да, выведывал, настроения узнавал в комсоставе, он же у нас главный снабженец. Думаешь, за ним грешков других нет? Порыть, на высшую меру социальной защиты потянет, а так в лагерь на десять лет, считай, ещё в выигрыше останется.

- Сделаю, Леонид Нилович, - Ривкин повеселел, - за ним и вправду чего есть, местные накопали.

- Ну вот, - старший уполномоченный устало вздохнул, - только не тяни, он по горячему сейчас что угодно напишет, а пройдёт время, задаст себе ненужный вопрос, заартачится. И другие пусть тоже друг на друга кивают, обещай снисхождение и прочее блаженство. Я дела просмотрел, там есть несколько техспецов, что по дурости ввязались, их отпустим, переведём в другие части, а остальных к ногтю, грешков достаточно, контрабанда, проституция, прочее моральное разложение, поделом им будет.

- Не беспокойтесь, в лучшем виде всё устрою, вы меня знаете.

- Знаю, Миша, потому и доверяю. Вот ещё что, ты мне про Румянцева, который на посту сейчас сидел, разузнай поподробнее, в глуши на побегушках служит, говор московский, взгляд с вызовом, но гонор прячет. Опять же, выпить любит, на этой почве побеседуй с ним, нам внутренности райаппарата знать нужно, а этот за обещания всех заложит, не поморщится.

Кожемяка похлопал Ривкина по плечу, и направился в сторону бывшей земской больницы, которая располагалась в конце Советской улицы. Уже отойдя, он вспомнил, что собирался свой приказ насчёт вчерашней попутчицы отменить, а Мише об этом не сказал.

Городская больница находилась на Воронежской улице, которую не так давно зачем-то переименовали в Советскую. Главный корпус, двухэтажное здание из добротного красного кирпича, был украшен арочными завершениями второго этажа и пилястрами. Ремонт здесь не делали с 1905-го года, за 25 лет году штукатурка на внутренних стенах облупилась, деревянные полы и рамы рассохлись, а печное отопление требовало постоянной починки. До недавнего времени такое положение всех устраивало, больных было не то чтобы очень много, да и требования к комфорту у них были невысокие, но с началом больших строек пациентов прибавилось, и коммунхоз спешно перестраивал лечебницу. Прямо под окнами больничных палат валялись куски гнилых стропил, стояли телеги с цементом и речным песком, штукатуры шлепали мастерками по фасадам амбулаторного корпуса, закрывая свежей штукатуркой дореволюционную лепнину. Больные и врачи огибали груды кирпича с местного завода и штабели сосновых досок, текущих на жаре густой смолой, пачкались в извёстке и уворачивались от падающих с крыши обломков.

Больничный морг ютился в самом дальнем углу, Кожемяка, пока до него добирался, весь изгваздался в строительной пыли. Громко чихая, он потребовал предъявить ему свежего покойника. Санитар, огромный детина с выпирающим пузом, мощными ручищами и глуповатым лицом, увидев тёмно-красное удостоверение, слегка побледнел, и заверил, что все покойники на месте, и даже если разбегаться начнут, он их задержит.

- Вот что, братец, - Кожемяка ещё раз тщательно прочистил нос, - давай-ка мне врача, который с утра вскрытие делал, куда он подевался?

- Доктор обедамши сейчас, - санитар отодвинул стул от старого письменного стола, заваленного справками, - извольте подождать, а я за ними сбегаю.

- Фамилия есть?

- Моя?

- Давай свою, а потом доктора.

Санитар на секунду завис, потом выдал, что его самого зовут Пырин, а доктора – Зайчик.

- Так не будем товарища Зайчика от еды отрывать, - Кожемяка старался с людьми подчинёнными и незначительными быть сдержанным и приветливым, - ты мне покойника покажи, которого за немчуру приняли, а как доктор подойдёт, я ему вопросы задам.

- Это мы быстро устроим, - санитар Пырин чуть ли не вприпрыжку направился в коридор, а оттуда вниз, по крутой каменной лестнице, и открыл дверь в покойницкую.

Здесь стояла страшная вонь, пахло трупами, формалином и хлоркой, тела покойников, завёрнутые в простыни, лежали рядком на длинном деревянном столе, на ярком свету электрических ламп. Под головы подсунули листы бумаги, с фамилиями или пустые. Точнее – пустой, неопознанное тело было всего одно.

- Этот? – указал на него старший уполномоченный.

- Как есть, - подтвердил санитар, - утреннепривезённый.

- Какой? Ах, да, понятно. Давай, братец, посмотрим, что там с ним.

Пырин откинул простыню, Кожемяка достал из кармана карандаш, и ничуть не смущаясь ни запахом, ни мертвецким видом, стал осматривать труп. Мертвец выглядел паршиво, впрочем, как и большинство здешних обитателей. Одутловатое лицо с синюшным оттенком начинало раздуваться от тепла, Леонид Нилович карандашом поднял веки - на склерах глаз отчетливо проступали мелкие точечные кровоизлияния, уже посиневшие, верный признак того, что человек перед смертью задыхался. От чего, непонятно, следов на шее не было, зато на затылке виднелась глубокая рана. Ногти и волосы у мертвеца были аккуратно пострижены, слабый запах одеколона смешивался с вонью морга.

- Вещи где? – Кожемяка внимательно осмотрел всё тело, обнаружил на руке сломанный палец, на предплечье – татуировку.

От покойника осталась рубашка из плотного хлопка, штаны со штрипками, высокие белые носки с двойной пяткой и лёгкая хлопковая куртка. Строчки на одежде были ровные, пятна грязи однотипные, со следами речной воды, карманы пустые, отдельно лежал носовой платок с монограммой.

- Брали чего?

- Да что вы, гражданин начальник, как можно.

- Именно, что нельзя. Это кто там?

В прозекторскую вошла молодая привлекательная женщина с короткими чёрными волосами, она вытирала руки полотенцем, застёгнутый белый халат обтягивал высокую грудь. Кожемяка на секунду залюбовался, но потом вспомнил, зачем он здесь, снова достал книжицу, показал.

- Вы, собственно, кто? – спросил он, - я доктора Зайчика жду.

- Доктор Зайчик – это я, - представилась женщина, - Зайчик Елена Андреевна, патологоанатом здешней больницы. Стёпа не сказал? Он такой, себе на уме, дурак дураком выглядит, вот люди и верят на слово.

Санитар, который пятился, увидев начальницу, выскочил за дверь, затопал по лестнице.

- Не обижайтесь, - Зайчик примирительно улыбнулась, - раньше в моргах сплошь мужчины работали, да и сейчас нас в этой профессии по пальцам сосчитать, вот люди и удивляются.

- Охотно верю, - галантно улыбнулся Кожемяка. – Я вот по какому делу, Елена Андреевна. С чего вы решили, что наш подопечный, буду его так называть, немец?

- Вот оно что, - доктор аккуратно сложила полотенце, - признаю, вырвалось. Не следовало так сразу замечания свои выдавать, при милиции, но я не сдержалась. Мостовой, ну Петя Мостовой, из уголовного стола, он здесь часто бывает по долгу службы, мы привыкли уже мыслями делиться, надо, наверное, было промолчать, и вам позвонить, в вашу контору.

Кожемяка шёл сюда с конкретной целью – вставить мозги прозектору на место, но после этих слов, да ещё произнесённых хорошенькой женщиной, слегка растерялся. Собеседница была неглупа, и обычные угрозы на неё могли не подействовать.

- Так с чего вы взяли, что это немец? – спросил он, - одежда, понятно, заграничная, однако и местные мужчины за модой тянутся.

- Вот и Мостовой мне то же сказал, - Елена Андреевна достала из ящика стола пинцет, подошла к покойному, оттянула верхнюю губу, - посмотрите сюда, товарищ…

- Леонид Нилович.

- Да, очень приятно. Видите два зуба наверху, они цветом отличаются? Если посветить фонариком, видно будет, что у коронок нет подложки, они целиком из фарфора сделаны, а здесь, в Липецке, такие штуки не вставляют. Думаю, и в Москве ещё не принялись, у нас как, если коронка фарфоровая, то чтобы она не раскололась, материал на пластинке формируют. А в САСШ и европейских странах, особенно в Германии, научились без этого обходиться, методика новая и дорогая.

Кожемяка внимательно осмотрел коронку.

- Откуда такие познания? – поинтересовался он.

- Так я зубным техником начинала, и сейчас ещё журналы выписываю, - голос у докторши был великолепный, густой, низкий, с чуть заметной хрипотцой, - мало ли как жизнь повернётся, уволят меня за мой длинный язык, пойду снова людям вставные протезы делать.

Будь старший уполномоченный помоложе и поглупее, ходил бы уже за хорошеньким прозектором как хвостик, высунув язык. Но Кожемяка за свою жизнь навидался всякого, и привык оценивать людей, в том числе женщин, не по внешности, а по поступкам и полезности для дела. Елена Андреевна явно хотела произвести благоприятное впечатление, что же, у неё получалось, Леонид Нилович отдавал ей должное.

- Вот эта татуировка, - сказал он, - германского флота, так что в своих предположениях вы не ошиблись. Что скажете насчёт смерти?

- В отчёте… - Зайчик подняла глаза, запнулась, - в общем, наверное, сперва его треснули по голове, он упал в реку, наглотался воды, но потом вылез, и умер уже на берегу. Думаю, сделал вид, что мёртв, поэтому его и оставили в покое. Сердце не выдержало, разорвалось. Кровоизлияния в глазу сразу видно, классические пятна Тардьё, но я ещё и вскрытие сделала, как вы уже, наверное, заметили, лёд ещё в июне закончился, если не поторопиться, портиться тела начинают. Товарищ Красницкий, наш судмедэксперт, мне подобные случаи доверяет, так что всё подробно могу указать.

- Или не подробно, - мягко произнёс старший уполномоченный, - здесь такое дело, Елена Андреевна, как бы нам в скандал не влипнуть. То, что гражданина иностранца убить пытались, я понял, и негодяев этих мы обязательно отыщем. Только просил бы это пока в тайне оставить. Как думаете, можно?

Доктор пожала плечами.

- Отчего нет, - сказала она, - по сути, он умер от остановки сердца, рана на затылке может быть от чего угодно, скажем, шёл по берегу, закружилась голова, свалился в воду, ударился о камень, потом вылез и уже на суше скончался. Я, с вашего позволения, изложу для товарища Красницкого только факты, но в таком порядке, что это будет выглядеть как несчастный случай.

- Превосходно, - Кожемяка расцвёл, - вижу, мы друг друга поняли. Вас ещё будут расспрашивать на этот счёт, и из местного ОГПУ, и уголовный розыск, и горком подключится, как-никак, иностранец погиб, так вы про наш разговор помните, ничего лишнего не выдумывайте, строго следуйте фактам. Хорошо?

Зайчик кивнула.

- Не буду задерживать, прощаюсь. Восхищён вами, Елена Андреевна, как профессионалом, стране нужны такие люди.

- Подождите, - неуверенно сказала доктор, словно сомневалась, стоит ли упоминать, - одна деталь.

- Да, внимательно слушаю.

- В голове покойника кто-то ковырялся.

- Что вы имеете ввиду?

Женщина вернулась к трупу, повернула голову, показала рану на затылке, подсветила лампой.

- Сюда, - сказала она, - уже после смерти кто-то то ли пальцем толстым, то ли чем-то подобным влез и пошевелил, ткани раздвинуты и грязь размазана. Красницкий, когда будет осматривать, внимания уже не обратит, решит, что я сделала, только это не я.

- Как думаете, зачем? – поинтересовался Кожемяка.

- А вот это, - Елена Андреевна лукаво улыбнулась, - вам нужно будет выяснить, Леонид Нилович. Я лишь факт констатирую.

- Выясним, - пообещал мужчина, - благодарю. Искренне признателен. Если что ещё вспомните, лично ко мне обращайтесь.

Он вышел на улицу, напевая мотивчик из оперетты. На личную жизнь у старшего уполномоченного времени не оставалось, но, чёрт побери, как приятно иногда встретить умную и одновременно красивую женщину.

Глава 3

Глава 03.

Лиза проснулась оттого, что солнце сквозь щели в рассохшихся ставнях било в глаза. По белёному потолку прыгали весёлые солнечные зайчики, Нюра, двенадцатилетняя дочка Михаила, тоже только что встала, а два других соседа по комнате уже успели убежать. Девочка быстро натянула ситцевое платьице, кое-как пригладила взъерошенные короткие волосы, и вслед за Нюрой вышла на крыльцо.

Во дворе вовсю кипела жизнь. Тётка Фрося и тётя Катя, жена среднего брата Пряхина, Фёдора, доили коров, около крыльца крутились Васька, тринадцатилетний дылда с конопатым носом, и девятилетний Павлик.

- Лизка, - он первым увидел девочку, - айда с нами, птицу кормить будем!

Мелкое пшено приятно кололо ладони, когда она пригоршнями швыряла его в кудахчущую ораву кур и жирных уток, Пашка гонялся за гусем, пытаясь запихнуть тому кусок хлеба, а потом гусь гонялся за Павликом, Нюра выносила из погреба пустые глиняные крынки, которые наполняли молоком, дети тёти Кати, две девочки-погодки пяти-шести лет, мели двор. Лизе здесь нравилось. В Рогожске её заставляли работать из-под палки, считая лишним ртом, а здесь всё было как-то само собой, шумно и весело, по-семейному.

От птицы перешли к белью, которое нужно было разложить и перетрясти, потом к посуде, работа незаметно перетекла в завтрак, небольшой отдых на полчаса - как раз достаточно, чтобы почитать новым друзьям ещё одну главу «Пятнадцатилетнего капитана», ещё одну вылазку во двор, и наконец, утро закончилось. В деревне всегда хватало работы, но дети отпросились, пообещали, что непременно вечером всё-всё закончат, и их отпустили погулять, вручив по краюхе хлеба и крынке молока.

Василий, как самый старший, наметил план отдыха.

- Покажем нашей гостье город? - с расстановкой и немного свысока, подражая взрослым, спросил он у пацанвы.

Те согласно закивали.

- Тогда так, сначала к аэродрому сходим, поглядим, как самолёты летают, на отвалах всё видать. Оттуда на реку, к Нижнему парку, я тебе нашу немецкую лодочную станцию покажу, там у этих фрицев лодки чудные, сзади пропеллер как у самолёта приделан, носятся по реке, рыбу пугают. А потом в футбол, у городских мяч есть настоящий, только они, чудики, бить по нему не умеют.

- А ты умеешь? - засомневалась Лиза.

- Увидишь, - Васька горделиво вздёрнул голову.

- Ага, - Пашка поддакнул, - мастерски бьёт по воротам, даже чоботы отца заставил купить. Ну что, идём?

Лиза оглянулась на тихий, нагретый солнцем сарайчик дяди Серёжи, дверь была распахнута, значит, тот уже успел уйти на работу, а она и не заметила.

— Идём, — спокойно ответила она.

Город Лиза успела рассмотреть ещё вчера, по дороге со станции, и ничего нового не увидела - по сути, вся жизнь кипела на нескольких центральных улицах, как в Рогожске. Они прошли мимо Троицкой площади, здесь торговали лопнувшими на жаре спелыми арбузами, соленой вяленой рыбой, холодным лимонадом и даже мороженым. Извозчичьи лошади лениво отмахивались хвостами от жирных зеленых мух, лоточники орали, зазывая купить мануфактуру и мятные пряники. Пашка то и дело отставал, канючил, просил купить то баранку, то петушка на палочке, и Нюре приходилось с силой дергать его за обтрепанный рукав рубахи.

На соборной площади компания нос к носу столкнулась с двумя мальчишками, похожими друг на друга как две капли воды, те выходили с бывшей Дворянской улицы, что-то оживлённо обсуждая. Близнецы при виде Лизы вытаращили глаза, и синхронно сглотнули.

- Лиза, - сказали они в голос, - ты откуда?

- Ой, - девочка тоже от удивления вздрогнула, - привет. Ребята, это Игорь и Олег Горянские, мы с ними в Пятигорске отдыхали, а потом переписывались. А это вот Вася, Нюра и Пашка Пряхины, я у них остановилась. Знакомьтесь.

Братьям было на вид лет по тринадцать-четырнадцать. Игорь и Олег Горянские почти не отличались от местных пацанов - ситцевые рубахи, застиранные до белизны короткие штаны на костяных пуговицах, сбитые старые сандалии на босу ногу, на коленях синели свежие царапины и ссадины. У Олега в руках была длинная ореховая удочка с поплавком из толстого гусиного пера и аккуратно смотанной волосяной леской.

- Ты откуда вообще взялась? почему не написала, что тут будешь? - наперебой затараторили близнецы, не обращая внимания на компанию Лизы. - Мы здесь уже неделю. А мама про тебя вчера только вспоминала, что адрес новый надо дать! Мы на Каменный лог, на Липовку, давай с нами, а потом к нам в гости, во дворе арбуз в кадушке с холодной водой плавает, огромный, как кит! И друзей твоих с собой возьмём, если хочешь.

Василий недовольно нахмурился, Лиза приехала только вчера, но жила-то у них, Пряхиных, и они, по его мнению, имели на гостью куда большие права, чем какие-то старые знакомые из какого-то Пятигорска.

- Мы сами по себе, - угрюмо сказал он, - а вы по своим делам идите.

- Куда захотим, туда и пойдём, - Олег надулся и упрямо выставил подбородок - ты нам не указ.

- Сейчас посмотрим, кто кому указ, - Васька сжал кулаки, готовясь драться, с его ростом и сложением он этого городского пижона уделал бы сразу, но тех было двое, а от Пашки с Нюркой толку мало, - или струсишь, за удочку укроешься, рыболов хренов?

Назревала драка, Лиза среагировала спокойно, даже бровью не повела. Она просто шагнула вперед и встала ровно между Василием и близнецами, легонько отодвинув руку пряхинского пацана в сторону. Неосознанно девочка копировала дядю Серёжу.

- Сейчас же перестаньте, — сказала она, голос у Лизы был негромкий, ровный и уверенный, - мы все вместе пойдём. Ну-ка, пожмите друг другу руки.

Наступила секундная тишина, только кузнечики трещали в сухой траве. Братья Горянские притихли, Василий тоже остыл, почесал грязный затылок.

- Мир, - сказал он.

- Мир, - согласился один из близнецов, Игорь, и пожал протянутую руку.

Нюра покраснела и тоже протянула ладошку - второму из братьев, который таскал удочку.

Помирившись, вся компания отправилась дальше, к Студёновским карьерам, за которыми располагался военный аэродром. Его можно и с Соборной площади было разглядеть, только отсюда самолёты, если прищуриться, казались крохотными точками, а карьер примыкал к забору, которым аэродром обнесли, и на отвалах открывался отличный вид на лётное поле

Тут Горянские распушили хвосты, они, оказывается, на этом самом аэродроме были завсегдатаями.

- Глядите вон туда, - Олег изо всех сил вытянул руку, указывая концом удочки на широкое, выжженное солнцем летное поле, ему приходилось высоко задирать локоть, потому что длинное удилище перевешивало, так и норовило зацепиться за всё подряд, - вон тот, зеленый, у которого крылья в два ряда, видите? Это разведчик Р-1. У него мотор знаешь какой? Огромный! На нём военлёт Булочкин летает, он нам вчера прямо из кабины рукой махал, честное слово! Вот так обернулся и помахал. Он обещал, что даст мне шлем примерить, настоящий, кожаный!

К длинным деревянным ангарам, где дежурили часовые с винтовками, их, конечно, никто бы не подпустил, но близнецы вовсю делали вид, что они тут чуть ли не завсегдатаи. Олегу

- Брешешь, - отрезал Васька, эти приезжие, оказывается, знали про самолёты куда больше него самого, и это Пряхина сильно раздражало.

- Конечно брешет, - подтвердил Игорь, толкнув брата локтем, чтобы протиснуться поближе к девочке, - он механику махал, а не ему. Лиза, ты его не слушай. Вон, гляди, на асфальтовой дорожке маленький стоит, с двумя крыльями всего, Юнкерс 20, из Германии привезли. Нас папа на аэродром брал с собой, мы эти самолёты близко видели, рукой достать. Остальные сейчас или в ангарах стоят, или улетели уже, но к вечеру не протолкнуться. И немцев полно, они тут механиками работают.

Пряхин презрительно сплюнул сквозь зубы в сухую полынь и ухмыльнулся:

— Подумаешь, самолёты, немцы! Рукой им помахали из туч! Тоже мне, кореша. До ваших самолётов и пальцем не дотронешься, часовой в кусты прогонит и из ружья пальнёт. Мы этих немцев каждый день у себя на Дикой слободе видим, живьем. Они туда на лодках кататься приплывают, в одних трусах и майках. Мы им червей для рыбалки копаем, а они нам за это настоящие перочинные ножики с костяными ручками выменивают и значки. Насмотрелись? Айда теперь на Воронеж-реку, под Нижний парк, лодочную станцию покажем. Там всё по-настоящему, можно у самой воды сидеть, не то, что тут, через версту коситься.

Близнецы Горянские аж поперхнулись от негодования, в Липецк они приехали недавно, и на лодочной станции ещё не побывали, отец наказал, чтобы зря по городу не шлялись. Только сегодня они собрались на реку, если бы не эта неожиданная встреча, уже вовсю удили бы рыбу. Но упускать Лизу братья не собирались. Олег поудобнее перехватил громоздкую ореховую удочку, и вся компания дружно покатилась вниз с холма, а потом снова вверх, через весь город, к пойме реки. Маленького Павлика Василий всю дорогу тащил за руку, а Нюра шла рядом с Олегом, с любопытством рассматривая нового знакомого, однако прямо заговорить не решалась. Отдуваться пришлось Лизе, она рассказывала про Псков, про Ленинград, смешно показывала, как дядя Фомич обхаживал свою новую пассию, старшие ребята хохотали, и младшие тоже за компанию.

Немецкая лодочная пристань, обустроенная пониже старого Петровского моста, поразила Лизу своей чистотой и непривычным порядком. Её отделял от парка аккуратный невысокий заборчик, белые свежевыкрашенные дощатые мостки уходили далеко в зеленую речную воду, у причала покачивались вёсельные лодки, яхты со свернутыми парусами и главная гордость станции, глиссер с авиационным пропеллером на корме. На берегу, возле дощатого домика с надписью по-немецки, был натянут брезентовый тент, под которым на плетеных стульях сидели несколько рослых мужчин в одинаковых белых майках и коротких синих спортивных трусах. Они пили из высоких кружек пиво и громко переговаривались. Неподалёку стояли трое пацанов, ковыряли в носу и внимательно следили за иностранцами.

- Во, глядите, - Пряхин говорил почему-то шёпотом, хотя отдыхающие его не слышали, - вот они, фрицы, есть кто по-нашему болтает, а есть кто ни в зуб ногой. Но руками показывают, чего надо, червя там принести или за арбузом сбегать, на реке с ними ещё можно, а тут городские суетятся, немчура им за это всякие штуки дарит и деньгами не обижает. Я как-то попробовал подойти, так мне наваляли по первое число. Впятером на одного налетают, вон, видишь щербатого? Федька Клоп, мелкий, сперва на драку нарывается, а потом корешей зовёт.

Один из немцев поднял руку с торчащим указательным пальцем, щербатый подбежал, и почти сразу унёсся в сторону рынка.

- Прислуживает, - с ненавистью сказал Васька, - буржуям недорезанным.

- А сам-то, - Олег зацепился удочкой за кусты, и пытался её вытащить, - тоже хотел.

- Хотел, да расхотел, не твоё дело, - у старшего Пряхина настроение испортилось, - всё, нагляделись на лодки, пошли в футбол сгоняем. Только у отца спрошусь, он тут балаган ремонтирует.

- Точно, - Лиза всплеснула руками, - Олег, Игорь, вы дядю Серёжу помните? Он же здесь работает, вместе с папой Васи, пошли поздороваемся. А на немцев и самолёты ещё насмотримся, никуда не убегут.

***

Квартира Горянских располагалась на втором этаже крепкого каменного дома на Дворянской, которая теперь называлась улицей Ленина. В коридоре стояли нераспакованные баулы и чемоданы с вещами, до которых руки ещё не дошли, свёрнутый ковёр лежал за диваном в гостиной, она же столовая, и ждал, когда его выбьют от пыли. Анатолий Павлович появился здесь месяц назад, и прекрасно сосуществовал с неразобранными вещами, жена с детьми переехали только на прошлой неделе, какое-то подобие уюта уже ощущалось, но слабо.

Мария Михайловна в первый же день вышла на службу в штаб авиапарка, так она могла и за мужем присмотреть, и помочь ему, в случае необходимости, на домашние дела времени оставалось в обрез. В этот вечер она ускользнула домой пораньше, в семь вечера, переоделась в простое домашнее платье из легкого сатина, и пыталась готовить. С домашними делами у Маши отношения были непростые, то, что получалось, есть было невозможно, и она сама это прекрасно понимала. Поэтому сразу по приезду, по совету сослуживцев мужа, наняла помощницу по хозяйству по имени Паша, та и на рынок бегала, и печь растапливала, и варила, и жарила, и убиралась, и стирала. Горянская с прислугой всегда чувствовала себя неловко, двенадцатый год революции, а она словно барыня какая командует, вот и старалась помочь чем могла.

- Вы отдохните лучше, - Паша ловко рубила овощи огромным ножом, - книжку почитайте.

- Дай хоть хлеб порежу.

Паша вздыхала, и с сожалением смотрела на хозяйку, уродующую белую булку. В том, что ей приходится прислуживать, она не видела ничего зазорного – платили ей хорошо, не обижали, свысока не смотрели, и дети у хозяев были воспитанные, не чета соседским хулиганам. Вот только с хозяйкой была беда, за что не возьмётся в доме, всё наперекосяк, или сломает, или испортит.

В прихожей хлопнула входная дверь, раздался знакомый, чуть неровный шаг, Анатолий Павлович со стуком поставил в угол свою неизменную трость с костяным набалдашником, поцеловал жену в щёку, уселся на диван с газетой в руках, похлопал по карманам в поисках папирос, вспомнил, что бросил в очередной раз курить.

- Устал как собака, дел – гора, но вырвался пораньше, - сказал он, - Павла Игнатьевна, что там с питанием?

- Руки мойте, и за стол, - распорядилась кухарка, выглядывая в коридор.

- Я её боюсь, - пожаловался Горянский жене, - представляю, сяду за стол с грязными руками, а она меня поварёшкой в лоб.

- Так давай её уволим, дорогой, - Маша села рядом, погладила мужа по голове, - я сама справлюсь. Буду борщи варить, или котлеты.

Анатолий Павлович понимал, что всё это лишь бравада, однако жене подыграл, вздохнул, отложил газету, и отправился в ванную. Варёные котлеты есть он был категорически не согласен.

- Пацаны где? – раздался его крик.

Маша пожала плечами, посмотрела на часы. Восемь вечера, должны уже были проголодаться, вот через полчаса нужно будет беспокоиться, а сейчас ещё рано. Паша выставляла на круглый стол, покрытый вязаной скатертью, глубокие фаянсовые тарелки, Мария Михайловна вскочила, уж это-то она могла сделать. В четыре руки они расставили приборы, кухарка принесла из кухни супницу с наваристыми щами, хлеб, масло, зелень и домашний сыр.

- Толя, ты там заснул? – Маша разгладила салфетки, - садись к столу, всё уже подано. И ты, Паша, садись.

- Нет уж, - кухарка вздёрнула нос, и отправилась ужинать на кухню, сидеть рядом с хозяевами она считала неприличным, да и куском при случае никто не попрекнёт, - вы сами по себе, а уж мы как есть.

- Глаза закрыть, - Анатолий Павлович зачерпнул сметану из плошки, первую ложку съел так, а вторую бухнул в тарелку, - так не кухарка, а чистый комбриг, голос командный. А вот и они, вовремя. Эй, пацаны, налетай за стол…

Горянский засовывал салфетку себе за воротник, так и замер.

Игорь и Олег мялись у двери в залу, не решаясь войти – у одного из близнецов наливался фиолетовым синяк под глазом, у другого был расквашен нос и подбита губа, в руке он держал сломанную удочку. Порванные воротники и коленки у штанов, пыль и царапины – при всём этом братья выглядели весёлыми и возбуждёнными.

- Это откуда вы такие красавцы? – спокойно поинтересовалась Мария Михайловна.

- С городскими подрались, - Игорь вытер грязь с раскрасневшейся щеки, - ох мы им наваляли, их больше было, но мы помирились потом, в футбол играли, там такое было!

- Выиграли? – Горянский наконец заправил салфетку,

- Потом расскажут. А ну марш в ванную, приведёте себя в порядок, переоденетесь, поедите, тогда и расскажете.

Близнецы уселись за стол аккурат к запечённому судаку и картошке с укропом. Разговоры за столом в семье не поощрялись, поэтому с судаком закончили быстро. Кухарка внесла огромное деревянное блюдо, на котором толстыми ломтями был порезан арбуз, и вот тогда братьев прорвало. Перебивая друг друга, они рассказывали, как и самолёты ходили смотреть, и на лодочную станцию, и с городскими играли в футбол, а заодно подрались, потому что те задавались вначале.

- Погоди, кого вы встретили? – перебила детей Маша.

- Лизку. Ну Лизу Артоболевскую, из Пятигорска, - Игорь вытер ладонью арбузный сок, чуть ойкнул, задев синяк, - она здесь на каникулах.

- С кем?

- С дядей Серёжей, его мы тоже видели, он театр строит в парке.

- Вот, значит, как, - задумчиво сказала Мария Михайловна, теребя салфетку - и давно?

- Лизка вчера приехала, а дядя Серёжа не знаю. Он спрашивал, что мы да как…

Впечатлений у младших Горянских хватило не меньше чем на час оживлённого рассказа. Когда наконец они затихли в своей комнате, Анатолий Павлович и Маша остались в зале одни. Горянский видел, что жена о чём-то напряжённо размышляет, но не торопил её.

- Что думаешь? – Мария Михайловна достала из буфета пачку папирос, закурила.

- Что тут думать, работает человек, руками, между прочим, не брюхо в конторе отращивает, жаль, раньше его не встретил, в одном городе, как-никак, уже целый месяц. Представляешь, каждый день мимо этого курзала, и ни разу.

- То-то и оно, - Горянская выпустила клуб дыма, - здесь немецкий аэродром, и Травин появился. Уж не знаю, случайность или нет. Помнишь, в прошлом году, в Пятигорске, что он устроил? Начальник почты, человек сугубо мирный, такое вытворял, до сих пор всех подробностей не знаю, и не уверена, что хочу знать. И вот что странно, другого бы арестовали мигом, а ему как с гуся вода.

- Это ты брось, - Анатолий Павлович привстал, хлопнул ладонью по столу, - везде тебе шпионы мерещатся. Серёгу не трогай, он наш, правильный и проверенный, к тому же он не только почтальон, ещё и в уголовном розыске служил, и на фронте в Гражданскую в окопах не прятался.

- Не кипятись, - Маша похлопала мужа по руке, - не подозреваю я его, только, милый, есть такая категория людей, к которым неприятности липнут. Другой пройдёт мимо, и спит спокойно, а Травину твоему спокойная жизнь если и снится, то только в кошмарах. Поверь, Толя, я лучше знаю, и это не недостаток совсем, а даже очень достоинство, если обстоятельства нужные. Давай-ка на обед его пригласим, на охоту с ним сходишь, на рыбалку.

- Конечно, - Горянский потянулся к папиросам, получил по пальцам салфеткой, - обязательно схожу и пригласим, и не потому, что ты снова из него будешь тянуть секреты или в свои дела вмешивать, а потому, что он наш хороший знакомый и хороший человек.

Глава 4

Глава 04.

11/08/29, вс

Небольшое двухэтажное здание на улице Фрунзе, бывшей Усманской, с облупившейся штукатуркой и зелёным налётом на фундаменте, до революции принадлежало купцам Замятиным. После национализации оно отошло Райпромкомбинату, который сдавал помещения многочисленным артелям и кустарям по твёрдым расценкам, здесь можно было купить карандаши и перчатки, починить сапоги и пишущую машинку, перекрасить волосы в радикально чёрный цвет и пошить новые брюки. Сергей толкнул тяжёлую рассохшуюся дверь, выкрашенную коричневой краской, и спустился в полуподвал, который занимала артель «Честная швея».

Здесь даже в дневной зной было прохладно, через открытые окна под потолком бил дневной свет, но его не хватало, на шнурах свисали электрические лампочки. Под ними стрекотали ножные машинки «Зингер» с чугунными станинами, стояли длинные дощатые столы для раскроя, заваленные обрезками ситца, и печка, на которой чадил утюг. На кирпичной стене возле двери висел новенький плакат с курящим беспризорником и лозунгом «То, что брали чужие рты, в свой рот не бери ты». В углу, возле большого зеркала, топталась пожилая женщина, разглядывая надетый сарафан через плечо. Рядом закройщик, он же заведующий, тощий старик очень низкого роста, втолковывал клиентке, какие именно наряды сейчас носят в Берлине и Париже. В летнее время, когда приезжие наводняли Липецк, таких заказчиков здесь было хоть отбавляй.

- Нету Клавки, - приёмщица, незнакомая бойкая девушка с булавками во рту, примётывала чьё-то платье, - уехала.

- Как уехала? – растерялся Травин

- Мне почём знать, я тут новенькая, может, взяла и уехала.

- Я тут куртку оставлял.

- Не знаю я ни про какие куртки, - девушка укололась, ойкнула, - шли бы вы, товарищ, по своим делам, пока беды не случилось.

- Это какая же беда случится, если я не уйду? – на всякий случай поинтересовался Сергей.

Работница артели замерла, думая, что бы такое ответить.

- Клавка на неделю отпросилась, - отозвалась швея за ближней машинкой, убирая ногу от педали и потягиваясь, - вон, заведующему сказала, нам не докладывает. А куртку я вашу вчера строчила, только отгладили или нет, не ведаю. Да вы Петра Петровича дёрните, он завсегда всё знает.

Клавдия, которая взялась перелицевать поношенную немецкую куртку, и исчезла, была близкой двоюродной сестрой Фроси Пряхиной.

- Очень у вас размер большой, ткани ушло порядочно, так вы примерьте обязательно, - женщина разгладила кусок ткани, опустила лапку, и снова застрекотала челноком.

Закройщик как раз выпроваживал несговорчивую покупательницу, по привычке раскланиваясь и широко улыбаясь. Клиент, он ведь сейчас уйдёт, а потом может вернуться, так зачем дорогу ему отрезать.

- Сергей Олегович, моё почтение, - протянул он руку с мозолями на подушечках пальцев, - пройдёмте ко мне в закуток. Пиджак шикарно сидит, и брюки в самый раз, уверен, на даму вы произвели грандиозное впечатление.

- Почти, - честно ответил Травин, - в смысле, пиджак произвёл, а я только постарался.

Новую одежду он пошил по случаю, когда пригласил курортную знакомую в парковый ресторан, знакомство получилось недолгим, но насыщенным, дама уехала обратно домой, а костюм остался.

- То-то же, мануфактура европейская, нить кручёная, загляденье получилось, куда там облтрестпошиву, они всё побыстрее да попроще. Мы дело знаем и блюдём, а коли попадутся такие вон дуры, свиным рылом в калашный ряд, туда же, моду им подавай заграничную. Я, между прочим, ещё городского главу обшивал, тут ведь, мил человек, курорт был знатный, сам государь-император приезжали, публика вся почтенная, сплошные эксплуататоры. Так выйдет, бывало, человек в простом, так косятся на него, моветон-с. Курточку забрать хотите? Клавдия, егоза такая, в Воронеж по личным делам отлучилась, как бы не осталась там. Между нами говоря, она хоть и без царя в голове, но строчку кладёт ровно, ну да что с женщины взять, сосуд скудельный. Одёжа ваша в лучшем виде, наглажена, так извольте примерить и по утверждённым расценочкам заплатить, - закройщик огляделся, придвинулся к Сергею поближе, - ботинки лаковые не желаете, со скрипом? На ваш размер растянем, заграничный товар, всего за пять червонцев, не пожалеете.

Травин ботинки за пять червонцев не хотел, он натянул куртку, подвигал руками, выдал Петру Петровичу три рубля с полтиной, подождал, пока заказ упакуют в аккуратный свёрток и перевяжут бечёвкой, вышел на улицу, закурил.

- Это кавалер ейный? – послышался голос из окна, аккурат на уровне колен.

Стрёкот швейных машин стих.

- Да какой там кавалер, так, с боку припёком, у сеструхи её живёт, - мужской голос принадлежал Петру Петровичу, - солидный товарищ, из Ленинграда, между прочим, в одёже толк знает, курточку вона какую знатную приобрёл, а пиджак видали? Лично кроил, лично. И брюки. Вы видели эти брюки? Это же песня.

- Да куда Клавке такого кавалера, она ж гулящая, пробу ставить негде, - женский голос сочился ядом.

- А сама-то какая? - вступила в разговор ещё одна женщина, - с немцами якшаешься, потаскуха.

- Да ты сама потаскуха, а то я не знаю, от мужа к полюбовничкам бегаешь.

- Сейчас я тебе космы-то повыдергаю, змеюка, это я бегаю? Да ты…

В артели «Честная швея» назревал конфликт, закройщик с бабским коллективом явно не справлялся, его быстро оттерли в сторону, и дело двигалось к рукоприкладству. Между дерущимися женщинами Травин вставать не собирался, себе дороже, выбросил окурок и пошёл в сторону бывшей Дворянской улицы.

С пошлого лета Травин с Горянскими не виделся, они обменялись несколько раз открытками, один раз – посылками, этим отношения и ограничились. Лиза, та писала близнецам длинные письма и получала в два раза больше в ответ, на конвертах стоял штемпель Наркомвоенмора, без указания адреса, но девочка говорила, что они живут в Ростове-на-Дону, и даже зовут к себе в гости.

На обед Сергея пригласил Анатолий Павлович – он лично заявился на стройку, быстро перезнакомился со всей артелью, а потом выпил с Травиным пива в купальнях, точнее, пиво пил Горянский, а Сергей ограничился местной минеральной водой. Можно было не разводить церемонии, сходить на охоту или рыбалку, но Анатолий настаивал. Поэтому в воскресенье, в свой законный выходной, молодой человек обрядился в свой лучший и единственный костюм, и отправился в гости. По дороге он забрал куртку, в кондитерской на Соборной площади купил коробку пирожных – на всякий случай, чтобы жена Горянского отвлеклась от расспросов, и ровно в 2 часа стучал в дверь квартиры напротив бывшей богадельни.

- Серёжа, проходите быстрее, - Мария Михайловна, завитая и принарядившаяся, чуть ли не силком втащила гостя в коридор, - вы с Лизой разминулись буквально на пять минут, они убежали куда-то, нахватали еды с собой, так что пообедаем в узком кругу. Сейчас же кладите вещи, и мойте руки. Толя, Сергей Олегович пришёл. Это трубочки? Мои любимые, как вы угадали?

Угадать было несложно, Травин помнил, что в Пятигорске жена Горянского объедалась именно такими, ну или похожими. Из ближней комнаты появился Анатолий Павлович, крепко пожал протянутую руку, подмигнул.

- Щуку сегодня на зорьке поймал, на полпуда, пока ты отсыпался, пойдём, похвастаюсь, пока есть чем. Там ещё мельче были, их на котлеты пустили, а эту завялим.

Добыча плавала в кадушке, еле поместившись целиком, Горянский достал метровую рыбину, подержал за хвост, предлагая оценить габариты, и торжественно передал её прислуге. Та смотрела на хвастовство хозяина с усмешкой и неодобрением, щуку унесла на кухню, где было не продохнуть от горячего воздуха.

Разговор за обедом получился ни о чём, Анатолий Павлович о подробностях службы не распространялся, Травин тоже не особо откровенничал, рассказал только, как его вычистили в Пскове, как он не нашёл работу в Ленинграде, и подался на юг, за длинным червонцем – то же самое Горянские могли бы узнать от Лизы. Маша сыпала вопросами про Ленинград, куда они всей семьёй собирались месяца через три, но быстро поняла, что города как такового Сергей не видел.

- Лиза писала, что вы там с каким-то Фомичом живёте.

- Да, это мой товарищ боевой, вместе на фронте служили, а потом в Пскове встретились.

Фомич был фигурой колоритной, Травин рассказал про него несколько смешных историй, но к чаю тема Мухина тоже была исчерпана, Горянскому позвонили с работы, и он у себя в комнате с кем-то ругался.

- Ситуация у него на работе сложная, - вдруг сказала Горянская, она аккуратно откусывала от трубочки кусочек за кусочком, стараясь не перепачкаться кремом, и тут же запивала чаем из блюдца, - трёх механиков в авиапарке арестовали, за связь с немцами, хорошо если отпустят. Слышали, одного мёртвым нашли?

- Механика?

- Нет же, немца, позавчера, возле реки. Говорят, решил рано утром искупаться, так его по голове ударили и обворовали.

- Немудрено, народ здесь мирный, но всякие попадаются. Нашего закупщика, Савелия, ограбить пытались, хорошо он деньги успел в банк отнести заранее, а то бы без леса сидели. Говорит, пригрозили револьвером, милицию он не стал звать, ничего не отняли, но испугали серьёзно.

- Вот я Толе и говорю, куда он затемно ходит, мало ли что случится.

- Думаю, Анатолий Павлович вполне может за себя постоять, но ваши опасения понимаю. Сам стараюсь затемно не гулять.

- Это хорошо, что вы здесь, - Маша улыбнулась, - помню, Толя о вашей охоте в Пятигорске все уши мне прожужжал. Говорил ещё, что вы в технике отлично разбираетесь. Так если нужда возникнет, в авиапарке механики всегда нужны, там ведь не только самолёты, автомобили ещё, станки и прочая машинерия. А вот и он.

Анатолий Павлович вернулся в столовую, одетый в военную форму.

- Вызывают срочно, - сказал он, - Серёга, извини, служба, месяц назад назначили, до сих пор расхлёбываю. Машина уже выехала.

- Тогда и я пойду, - Травин поднялся со стула, раскланялся с хозяйкой.

Мужчины вышли на улицу, закурили.

- Я понимаю, советская власть должна защищаться, - с горечью произнёс Горянский, глядя вдоль мостовой, - но хватают людей ни за что, ни про что, держат, потом выпускают, а за что и почему, ни слова. Где я толкового механика возьму? Абы кого нельзя, под лупой рассматривают, чуть что не так, от ворот поворот, хоть самому гайки крути.

Подъехавший автомобиль плюнул в Травина дымом, забрал пассажира, и рванул в сторону улицы Зегеля. Мария Михайловна наблюдала за гостем в окно, дождалась, когда тот ушёл, села в кресло, развернула газету и задумалась.

Здоровяк явно что-то не договаривал, между тем, что рассказала Лиза, и его словами кое-какие различия были. К примеру, Травин утверждал, что его вычистили, а девочка сказала, что дяде Серёже предложили работу в Ленинграде, но потом он сам отказался. Конечно, могло случиться и то, и другое, только получалось, что Сергей уволился с почты в середине марта, а в Липецке появился только летом. Что он делал в этом промежутке, сам молодой человек рассказывать не стал, а его воспитанница пыталась от ответа увильнуть. Посторонний человек списал бы это на детскую забывчивость к неважным для ребёнка деталям, но Мария Михайловна, как она считала, Лизу знала хорошо. В десять лет девочка хорошо понимала, что можно говорить, а что не стоит, значит, произошло нечто, о чём знакомые Горянских предпочитали молчать. При всём том Травин здесь жил под своими именем и фамилией, ни от кого не скрывался, вёл себя спокойно.

- Нет, дую на молоко, - решительно сказала Мария Михайловна, отбрасывая газету, - чёрт знает что себе напридумывала. Паша, сейчас уже, помогу посуду помыть!

На кухне раздался грохот, домработница захлопнула дверь и кажется, чем-то её подпёрла.

На дворе у Пряхиных вместе с детьми бегал белобрысый пацан лет шести.

- Клавкин, - сказал Вовка Пряхин, он сидел на крыльце и вырезал рукоятку для ножа, - уехала баба, а сына Фроське подкинула. Говорят, за новым хахалем подалась в Воронеж, вот ведь кукушка. Слышь, Серёга, немцы попросили провод кинуть к их лодочной станции, надоело, знабыть, фрицам при керосинках сидеть, дают пять сотен, сами протянут, тебе только воткнуть куда надо. Мишка аж взвился, хотел себе все деньги прикарманить, папаня ему ложкой в лоб дал, и наказал тебя не обижать. Ну и я, ты знаешь, всегда горой, только скажи. Он ведь куркуль, нам тоже поджимает с зарплатой, а как быть, если и погулять хочется, и обновку купить.

- Жениться собрался?

- Да не без этого. Вот театр отгрохаем, получим на руки расчёт, тогда и женюсь. Про немца знаешь новость?

- Какого?

- Мёртвого.

- Слышал сегодня.

- Ну ты даёшь, да об этом весь город гудит, говорят, шпион. Людям только языками почесать, видели бы они настоящих шпионов, помнишь, в 21-м в Карелии, пастор на двуколке разъезжал, а потом заставы вырезали, ты его тогда поймал.

- Ага, - Травин понял, что без приступа головной боли не обойтись, Володя любил вспоминать, как они гоняли финнов по карельским лесам, - так что там с немцем?

- Друган у меня, Петька Мостовой, в уголовном розыске, по секрету шепнул, что скорее всего по голове стукнули и ограбили, только это неточно, доктор тутошний считает, сам на камень упал.

- Первый раз такое?

- Ну да, они тут, фрицы, уже лет пять, и никто их пальцем не трогал, так, если только пацаны на речке задираться начнут, лодки переворачивать, или по носопырке заедут, а чтобы труп - не было. Сами-то они себя мирно ведут, вежливо, и люди с понятием к ним. Я когда с войны пришёл, тут банды шуровали вовсю, мы первое время без обреза из дома не выходили и баб не выпускали, могли за пятак мокнуть. Потом, к лету, тише стало, ЧеКа приехало и порядок навело, а сейчас, говорят, новые бандиты появились, в Ельце кассу взяли, кассира убили, поезд в Воронеж ограбили, почтовый вагон вскрыли. Кто-то из местных, не иначе. Я посоветоваться хотел, если с артелью завяжу, в милицию пойду, как думаешь, толк выйдет? Восемь лет оружия в руки серьёзно не брал, повода не было, но если всякая нечисть тут свои порядки начнёт снова устанавливать, в стороне не хочу оставаться.

- Сам решай, - Травин достал папиросы, закурил, протянул пачку Володе, тот помотал головой, - голова у тебя на плечах есть, пули не боишься, опыт хоть и давний, но остался наверняка. Только в милиции теперь не те методы, что на войне, бандита вверх ногами не подвесишь над костром, щепки под ногти не загонишь, придётся вежливо вопросы задавать. Закон есть закон.

- Только не говори, что тебя это когда-нибудь останавливало, - Володька усмехнулся, - но ты прав, боюсь, сорвусь, будет передо мной гнида какая сидеть, скалиться, а я ему должен реверансы показывать. Поглядим, Петька говорит, раз грамотный, войну прошёл и в комсактиве отметился, дружины народные организуются из рабочих, вроде и не милиция, а за порядком следят, помогают если что, он меня порекомендует.

***

Уполномоченный уголовно-разыскного стола Липецкой гормилиции Пётр Витальевич Мостовой в последний раз в воскресенье отдыхал в начале июня. Он в свои двадцать три года с удовольствием сходил бы на речку, искупался, погулял бы по парку под ручку с красивой девушкой, выпил пива, наконец, но дела, дела не позволяли взять не то что выходной – вовремя домой вернуться. Летом Липецк был полон отдыхающих, и нет, чтобы лежать себе в санаторных палатах, кушать бульон и читать газеты. Приезжие шлялись по парку и базарам, периодически пытались утонуть в Воронеже и Липовке, теряли кошельки и вещи, ругались с местными и даже дрались. Буквально вчера курортник из Саратова, ответственный работник крайкома, на почве ревности пытался задушить свою жену, вывихнул себе палец и укусил за ногу милиционера, который их разнимал. А всё пьянство, нет чтобы минеральную воду пить, так они водку хлещут, как будто дома её нет. С местными тоже проблем хватало. Штаты Липецкого уголовного розыска были крошечными, кроме уполномоченного, преступления расследовали один агент второго разряда и два агента третьего. Им помогали делопроизводитель-дактилоскопист, он же фотограф, и машинистка Катя, в сложных случаях приезжали сотрудники окрУР из Ельца.

Весь воскресный день уголовно-разыскной стол в полном составе по горячим следам искал конокрадов, Мостовой вернулся домой только к полуночи, так что в понедельник сидел на своём рабочем месте с больной головой и синяком на бедре.

- Катя, готово постановление на обыск? – крикнул уполномоченный машинистке.

- Ещё пять минут.

Пётр насыпал две ложки чая в чашку, и пошёл за кипятком. Затрещал телефонный аппарат, Катя сняла трубку, что-то невнятно пробурчала.

- Петя, тебя Санька спрашивает, из парка звонит.

Мостовой вздохнул, он никак не мог приучить Катю называть себя по имени-отчеству.

- Чего он хочет?

- Повесился кто-то.

Санька Мостовой был вечной проблемой Пети. Младшему брату в этом году исполнилось 12, он курил, прогуливал школу, хулиганил и подворовывал. Уполномоченный с ним боролся как мог - сажал в камеру к настоящим преступникам, чтобы мальчишка понял, по какой дорожке пошёл, давал читать правильные книжки, проводил серьёзные беседы, даже взял один раз с собой на ловлю карманников. Ничего из этого Саньке впрок не шло, книжки он не читал, нравоучения слушать не хотел, за несколько часов, что просидел с блатными, на их музыке научился говорить, и на карманников он глядел с большим восхищением, чем на милиционеров. Можно было махнуть рукой, пусть отец порет, но Петя, как-никак, был лицом ответственным, боролся с преступниками, и почему-то считал, что уж какого-то пацана он приструнить сможет, дай только подход правильный найти.

Уполномоченный с минуту слушал возбуждённый монолог, велел никуда не уходить и ничего не трогать.

- Позови Виталия Кузьмича, - попросил он Катю, вешая трубку.

- Что случилось, Петро? – следователь 1-го участка, Виталий Кузьмич Мостовой, занимал кабинет на том же этаже, уполномоченному и малолетнему хулигану он приходился отцом.

- Повесился кто-то в парке.

- Так езжай, чего меня дёргаешь.

- Санька звонил. Агенты у меня все на выезде, с фотографом, помог бы.

Виталия Кузьмича назначили на 1-й участок полгода назад, решением парткома завода «Свободный Сокол» - старый рабочий и в стачках участвовал, и в революционных событиях, классовым требованиям соответствовал идеально. К своей новой работе он относился ответственно, честно пытался разобраться в деталях, базовых знаний не имел, поэтому по вечерам читал учебники по криминалистике, и выезжал с сыном на места преступления. Факта, что он набирается опыта у пацана, Виталий Кузьмич стеснялся, поэтому обставлял каждый выезд так, словно это уполномоченный его позвал, а он нехотя согласился.

- Ладно, - следователь потопал вниз по лестнице, решительно толкнул дверь на улицу, - что для родного сынка не сделаешь. Вот как так получилось? Ты рос, руки до тебя не доходили, война, революция, гражданская потом, а вон, гляди, и умный, и правильный, а этот паршивец, в угол ставил на горох, порол, без жратвы запирал в чулан, никакого толку.

Этот разговор повторялся не раз и не два, Петя всё собирался сказать отцу, что, может быть, не стоило Саньку пороть, вдруг бы вырос приличным парнем, но не решался, Виталий Кузьмич и его, уполномоченного уголовного стола, мог бы ремнём отхлестать – в воспитании детей бывший рабочий Сокола придерживался дедовских убеждений.

Из собственного транспорта у уголовного розыска были лошади, на них и передвигаться удобно, и бензин они не требуют, но в прошлом году на район выделили два автомобиля Форд. Один забрал райисполком, а второй отдали милиции. Начальник милиции не без оснований предпочитал конный транспорт, машину умел водить только Петя, так что уголовный стол получил механическое средство передвижения, которое периодически глохло и отказывалось заводиться.

Вот и в этот раз Форд ни в какую не хотел везти уполномоченного и следователя, пришлось идти пешком, благо до дирекции парка, откуда звонили, было рукой подать.

- Там он, висельник, - постовой милиционер при виде уполномоченного вытянулся, отдал честь, махнул рукой в сторону фонтана, - возле пруда прямо по аллее, и направо, увидите сразу, толпа собралась, Стёпа там стоит, вместе с ним детишки охраняют, не подпускают никого. Они и нашедши, пострелята, вы уж, Пётр Витальевич, построже с ними.

- Разберёмся, - Мостовой представил себе картину места происшествия, затоптанную детьми, и заранее ужаснулся.

- Пороть, пороть и ещё раз пороть, - твёрдо обозначил свою позицию народный следователь, стараясь успеть за сыном, - розгами, с оттягом, чтобы намертво в память.

Тело висело на дубе в стороне от аллеи, рядом стоял милиционер Стёпа, а вокруг него и дерева – с десяток детей, кого-то Петя знал, как, например, своего брата или Ваську Пряхина, такого же хулигана, кого-то видел мельком, а трое, братья-близнецы и девочка лет десяти, наверняка были приезжие.

- Курортник? – спросил уполномоченный у Стёпы, разглядывая распухшее тело.

- Местный он, - ответил за милиционера Мостовой-старший, - Петька Куляба, из швейной мастерской на Усманской, пиджак мне перелицовывал. Вот что, Степан, мы тут осмотримся, а ты беги, найди кого покрепче, пущай тело сымут, распорядись насчёт лошади с телегой. Ты, Петруха, ждёшь чего? Давай, фотографируй, описывай место, по мне расследовать тут нечего, руки на себя наложил, небось совесть заела, с трудящихся втридорога драть, но порядок есть порядок. Кто нашёл?

- Ребятня играла и наткнулась, у них девчонка главная, вон та, тощая, Лизкой зовут.

- Доктора вызвали? Хорошо. Эй, Лизка, а ну иди сюда, поговорим, - следователь поискал глазами, на что бы присесть, - давай, деточка, расскажи мне всё как было.

За несколько дней Лиза облазила почти весь город, кроме Пряхиных, вместе с ней гуляли близнецы Горянские, и несколько ребят и девчонок из городских. Погода стояла отличная, Фрося, пугавшая работой, на самом деле не особо заставляла что-то делать, и дети с головой погрузились в обычные детские забавы – они купались, лазали по деревьям, играли в футбол и салочки, а в понедельник решили, что неплохо бы в войнушку сразиться. За белых никто не хотел сражаться, даже после считалочки, тогда договорились, что разобьются на две команды разведчиков, и будут следить за иностранными шпионами. Роль шпионов досталась курортникам, которые об этом не подозревали, команда городских подсматривала за дядькой в военной гимнастёрке, пилотке из газеты и с усами щёточкой, который прогуливался по аллеям, заложив руки за спину, а вторая команда – за женщиной с зонтиком, эта таскала за собой долговязого мужа и постоянно ему что-то выговаривала.

Повешенного нашёл Васька Пряхин, он как раз собирался залезть на дерево, чтобы сверху наблюдать за шпионкой, которая вместе с мужем расположилась на траве. Васька уже уцепился за ветку, когда увидел на соседней висящего мужчину, заорал, свалился на траву, и пятясь задом попытался от дерева подальше уползти. Криком он привлёк женщину-шпионку, которая покойника не испугалась, тыкала в тело зонтиком.

- Липочка, ну пойдём же, - ныл муж, которого мертвец нервировал.

- Стасик, перестань гундеть, - громко отвечала дама, - лучше посмотри, что бывает с людьми, которые не ведут здоровый образ жизни.

Теперь у детей была другая игра, сначала послали за милиционером, который дежурил возле дирекции и бюветов, потом по его приказу отгоняли от тела отдыхающих, Санька Мостовой позвонил старшему брату. Лиза хотела сбегать за дядей Серёжей, но не успела.

- А за ним зачем? – поинтересовался следователь.

- Он в уголовном розыске служил.

- Интересно. Ну всё, иди, если что, я тебя потом позову. Петя, записал?

- Ага, - Мостовой-младший строчил карандашом в бланке допроса, - надо бы Ваську опросить. Батя его тут курзал ремонтирует, может они чего видели.

- Вот и займись, - Виталий Кузьмич зевнул, - сейчас доктор приедет. А я пока место осмотрю.

- Да я уже проверил, нет там ничего, - Петя и по траве успел пошарить, и фотографии сделать, - сам повесился.

- Ты Кулябу не знаешь, - следователь достал папиросу, закурил, - если кто другой, я бы тоже решил, самоубийство, но тут, Петро, случай особый, проверить надо тщательно кажный факт, как товарищ Косоротов в своей книжке советует. Тебе чего, Стёпа?

Милиционер тащил за собой мужчину с газетой на голове.

- Вон они, товарищ Лопухов то есть, говорят, что видели тут кого-то рано утром, ещё туман стоял. Купаться шли.

- Интересно. Расскажи-ка мне, товарищ Лопухов, что ты видел.

***

О том, что кто-то повесился, Сергей узнал от Пряхиных. Прибежал Васька, весь красный и взъерошенный, кричал, тыча пальцем вглубь парка, слов было не разобрать, пока затрещину от отца не получил. Только тогда он кое-как, сбиваясь, рассказал про мертвеца, и убежал обратно.

- Пошли, поглядим, - Володя отложил молоток, вытер пот со лба, - Мишка, тебе самому не интересно?

- Нет, - буркнул старший брат, - чего там смотреть. И вы дурью не майтесь, работы невпроворот, в пятницу печники приедут, фундаменты под печи готовы?

Травин кивнул, ещё на прошлой неделе они забутили подушки, положили арматуру, а сегодня залили цементным раствором.

- Мало времени, бетон еле схватится, - сказал он.

- Ничего, потом силу наберёт, пока класть будут. Савелий где?

- Так на станцию уехал с Федькой и плотниками, на двух подводах, скоро должен быть. Мишка, будь человеком, всё равно леса пока нет, всё извели, дай поглядеть.

- Вечно тебе бездельничать. Ладно, коли глазеть решили на всякие глупости, идите, только недолго.

Травин не особо хотел смотреть на висельника, но Володя глядел на него такими жалобными глазами, что пришлось согласиться. Они наскоро умылись, и отправились вслед за Васькой.

- Мертвецов не видел? – спросил Сергей у друга.

- В нашем городе? Откуда? Дерутся до полусмерти, бывает такое, или там под лошадь кто попадёт, но, чтобы вешаться, дураков нет. Баба если по дурости только, но Васька сказал, мужик какой-то.

Они быстрым шагом дошли до фонтана, свернули направо, к людям, стоящим кучками в зарослях. Судя по тому, куда они смотрели, и тыкали пальцами, мертвец висел на раскидистом дубе, издали, да ещё через толпу, его было плохо видно.

- Поглядел?

- Давай поближе подойдём, вон Лизка твоя.

- Она-то что здесь делает? – Сергей тоже увидел девочку, и направился в её сторону.

На его пути стояли милиционер, пожилой лысый мужчина в пиджаке, и второй, с газетной пилоткой на голове и усами щёточкой. Тот, что в пилотке, прищурился подслеповато, вытянул руку прямо в сторону Травина.

- Они, - сказал усатый, - точно они, вот этот внушительный товарищ.