Пифия - 3. Пока ты дышишь

Пролог

Я приду к тебе на помощь.

Я с тобой пока ты дышишь.

Было так всегда, ты помнишь?

Будет так всегда, ты слышишь?

Алена Свиридова

Проснулся Зверь в кромешной темноте,

И Богу была названа цена.

Владимир Скобцов

Услышав звук приближающихся шагов, Ух сразу навострил уши, за которые и получил свое имя. Уши у него приметные – широкие и оттопыренные. Наверное, поэтому он слышит лучше всех маленьких детей и даже лучше многих больших. Но о последнем Ух старался никому не говорить. Скрывать он начал это с тех пор, как Рвач ударил его, когда понял, что маленький слышит лучше него – большого охотника.

Рвач тогда очень сильно ударил. Из носа сразу потекла кровь, потом несколько раз стошнило, и долго болела голова. Ух не хотел, чтобы у него болела голова, и чтобы текла кровь, и чтобы тошнило, поэтому старался не попадаться Рвачу на глаза, а когда это не удавалось, молчал и отворачивался, чтобы случайно не встретиться взглядом. Рвача боялись многие. Не только маленькие, большие тоже, даже охотники. Потому что он злой и может избить любого.

Сейчас Рвача не было рядом. Ух повеселел, для него не составило труда узнать по походке приближающегося человека. Еще до того как охотник вышел на свет, Ух уже знал, что это Кай, и что он возвращается не с пустыми руками, а с добычей. Поэтому и припустил в сторону охотничьей тропы, откуда доносились шаги.

На плече Кай нес большой бледно-красный мешок. Вернее Ух так подумал, пока не увидел торчащие оттуда маленькие ножки в мерзких ботинках. Ботинки хорошие дети не носят, ни большие, ни маленькие – так сказал жрец. Только плохие, которые забыли Родителя, предали его! Ух не знал: как это предали, но из слов жреца понял, что это что-то очень плохое. Поэтому Родитель и сердит на плохих детей, которые носят мерзкие ботинки.

— Привет, Ух, – сказал Кай и улыбнулся выбежавшему навстречу мальчишке.

— Кай! Кай! – закричал в ответ Ух. Произнести вслух длинное слово «привет» ему почему-то никак не удавалось, хотя в голове он без труда проговаривал и более сложные слова. Почему так? Вот бы знать.

Кай поправил на плече сползающую ношу, при этом вниз свесилась маленькая ручка в таком же, под цвет мешка, бледно-красном рукаве. Теперь Ух понял, что это никакой не мешок, а большая куртка – взрослая, хотя и надета на такого же, как он, малыша.

— Ма́кий? – спросил он, ткнув пальцем в куртку.

— Маленькая, – поправил его Кай и кивнул.

«В куртке девочка, – сообразил Ух. – Плохая девочка». Он побежал рядом с охотником, стараясь заглянуть девочке в лицо, но капюшон куртки прикрывал голову пленницы, и лица разглядеть не удалось. Девочка либо спала, либо была без сознания и не шевелилась. «А может она мертвая?» – подумал Ух, но тут же отбросил эту мысль. Кай не любил убивать детей, особенно маленьких, даже плохих.

Появление охотника заметили. Навстречу уже спешили хорошие дети, любящие Родителя. За спинами больших держались маленькие. Ух заметил Леду, она приветливо улыбалась Каю. Леде нравился Кай, и она не скрывала своей радости. Но тут вперед выступил Рвач. Леда сразу изменилась в лице и отступила назад, прячась за спинами встречающих. Она тоже боялась Рвача.

Ух видел, как однажды Рвач схватил Леду, повалил на землю и сделал ей больно. Она плакала, закусив губу, слезы бежали у нее по щекам, а по ногам – кровь. Ух очень жалел Леду, но не решился помочь ей. У Рвача было такое страшное лицо, что он, наверное, убил бы любого, кто попытался ему в этот момент помешать. Он даже Кая чуть не убил, когда тот вступился за Леду, хотя Кай лучший охотник в доме, и все это знают.

— Маленькая, – объявил Кай, потом снял с плеча свою ношу, чтобы собравшиеся дети смогли ее рассмотреть, и хотел уже было идти дальше.

Ух знал, куда он направляется – в храм, где жрец разговаривает с Родителем. Туда же охотники относили всю добычу, а жрец решал, как с ней поступить. Но вставший на пути у Кая Рвач не пропустил его.

— Мой, – сказал он и указал на нож, висящий у Кая на поясе.

Раньше Ух не видел этого ножа. Кай вообще не пользовался ножами. У него их никогда и не было! Видимо, он раздобыл нож на охоте. Но Рвач хотел себе добытый Каем нож, хотя у него и так уже было два. Он повсюду ходил со своими ножами, даже спал, не отцепляя их. Ух не понял, зачем Рвачу еще один нож. Кай тоже этого не понял.

— Мой, – сказал он.

Вместо ответа Рвач толкнул Кая в грудь. Сильно толкнул. Кай отшатнулся и выронил девочку, которую держал на руках.

Девочка упала на землю, но не проснулась. Наконец-то, Ух смог ее рассмотреть. Удивительно, но у нее на голове были волосы! Очень длинные, чуть ли не до плеч! Ух никогда таких не видел. Набравшись храбрости, он опустился возле плохой девочки на колени и дотронулся до ее волос. Какие же они были мягкие! Как волокна белого мха, который рос на стенах и на потолке в подземных ходах, за Домом хороших детей. Ух и дальше бы перебирал эти удивительные волосы, но тут бросившийся на Кая Рвач задел его ногой и опрокинул на землю. Может быть, он даже сделал это нарочно. Кай увернулся от летящего на него противника и схватился за добытый на охоте нож. Одновременно с ним Рвач тоже выхватил свои ножи.

— Нож… нож… – прокатилось в толпе.

Между детьми часто вспыхивали драки, но до сегодняшнего дня Ух не видел, чтобы кто-нибудь из противников хватался за оружие. Он проворно отполз в сторону, чтобы Кай с Рвачом не порезали его своими ножами и не затоптали во время драки. Еще он боялся за девочку. Хотя она была плохой, Ух не хотел, чтобы дерущиеся охотники поранили ее.

Зажав в каждом кулаке по ножу, Рвач теснил Кая к стене. Он с такой скоростью размахивал руками, что Ух иногда даже не мог разглядеть мелькающих во воздухе клинков. Каю с трудом удавалось избегать его выпадов, но Ух понимал, что это продлится ровно до того момента, как Рвач зажмет Кая в углу или прижмет к стене. Внезапно одно из рубящих воздух лезвий задело безоружную руку Кая, и оттуда брызнула кровь. Охотник побледнел, а его противник, наоборот, довольно оскалился. Кай еще отмахивался своим ножом, но его силы уходили вместе с капающей из раны кровью. Ух подумал, что скоро Рвач убьет Кая. Он не хотел этого, но ничем не мог помочь истекающему кровью охотнику. Никто из детей не мог.

Но тут за спинами собравшихся раздался повелительный голос жреца:

— Стойте!

Рвач проворчал что-то неразборчивое – возможно, это были даже не слова, а скрежет его зубов. Рвачу не терпелось добить раненого противника, но он не посмел ослушаться приказа и опустил руки. Кай вставил свой нож в ножны и зажал ладонью полученную рану. Он все еще с опаской поглядывал на Рвача, а тот буравил его ненавидящим взглядом.

Тем временем жрец прошел через толпу расступившихся детей, которые при его приближении виновато опускали головы, но не подошел к затеявшим драку охотникам, а остановился перед лежащей на земле девочкой. Его хмурое лицо осветилось радостной улыбкой.

— Ты поймал ее? – спросил жрец у Кая.

Тот еще тяжело дышал после драки и не смог ответить, поэтому лишь утвердительно кивнул.

Жрец опустился возле девочки на колени, как это недавно сделал Ух, снял с нее бледно-красную куртку, ощупал худенькое тельце и проверил пульс на запястье.

— Она жива! – заключил он. – Хорошая добыча. Родитель радуется. Мы радуемся.

— Мы радуемся! – хором повторили дети вместе с Ухом.

Жрец поднял девочку с земли, заботливо убрал упавшие на лицо волосы и объявил:

— Кай хороший охотник! Кай заслужил награду!

Приободрившийся Кай тут же коснулся ножа на боку и спросил:

— Мой?

— Оставь себе, – ответил жрец, даже не взглянув на него.

Но такое решение не понравилось Рвачу. Он ударил себя в грудь и заявил:

— Я сильный! – потом показал на окровавленную руку своего противника и добавил. – Кай нет! Я убить Кай! Нож мой!

Жрец покачал головой, потом поднял с земли куртку плохой девочки и швырнул ему.

— Ты хороший охотник. Вот твоя награда.

К удивлению Уха, Рвач не обрадовался подарку. Его лицо налилось кровью, он злобно взглянул на Кая, разорвал пополам полученную в награду куртку, бросил обрывки под ноги и зашагал прочь. К Каю тут же подбежала Леда и зажала рану специально приготовленной тряпкой.

Ух вздохнул. Он понимал, что Леда никогда не посмотрит на него таким взглядом, каким она сейчас смотрела на Кая. Хоть обе руки себе изрежь, все пальцы поотрубай – не посмотрит. А ему так этого хотелось. Он поискал глазами принесенную Каем девочку. Та так и не пришла в себя и неподвижно лежала на руках у жреца, который направлялся к родительскому храму.

«Как же она крепко спит», – подумал Ух о маленькой незнакомке и, не осознавая, зачем это делает, пошел следом.

* * *

Перед входом в храм стояли два врытых в землю тотема. Ух не знал, что это такое, а спросить у жреца не решался, чтобы ненароком не рассердить его и, что еще хуже, не разгневать Родителя. Дети, которые словами или своим поведением злили Родителя, умирали в страшных мучениях. Ух предпочел бы погибнуть от ножа Рвача или в когтях злобных оргов, чем почувствовать на себе родительский гнев.

Стоило Уху подумать, что он случайно или по незнанию может рассердить Родителя, как его охватила дрожь. Однажды во сне он даже описался от страха. Хорошо, что, кроме Леды, об этом никто не узнал, особенно Родитель. Он не любит трусливых детей и непременно наказал описавшегося малыша, если бы узнал о его страхах. Но Ух спрятался в шалаше у Леды, пока та стирала его штанишки, а она никому не сказала о его проступке. Среди больших девочек Леда больше всех нравилась Уху. Не только потому, что она учила маленьких: рассказывала, какие грибы годятся в пищу, а какие нет, показывала, как брать жгучих улиток, чтобы не обжечь пальцы, объясняла, как не заблудиться на охотничьих тропах, а главное за то, что Леда была доброй. Доброй и смелой. Ведь умолчав об описавшемся малыше, она тоже могла разгневать Родителя, как и испугавшийся Ух.

Приблизившись к тотемам, которые походили на деревянные столбы с вырезанным изображением Родителя, Ух отбежал в сторону. Он горячо любил Родителя, но боялся его сильнее, чем любил, поэтому старался не попадаться на глаза даже вырезанному на столбах изображению. В отличие от Уха, жрец с девочкой на руках смело направился к тотемам. Еще бы! Ведь он день и ночь разговаривает с Родителем в храме и, наверняка, знает, что делать, чтобы не злить его.

Прежде чем войти в храм жрец всегда клал на столбы руки и просил Родителя о помощи и защите. Ух видел это множество раз, но сейчас жрец прошел мимо, даже не взглянув на тотемы. Ух застыл на месте, вытаращив глаза, даже рот открыл от изумления! В голове пронеслись дикие, жуткие мысли: «Жрец забыл о Родителе?!» Но такого просто не могло быть! «Или он спешит… — Уха бросило в жар, и стало трудно дышать, — отдать плохую девочку Родителю на съедение?!»

Если бы Ух сумел глотнуть воздуха, то, наверное, закричал – настолько ужасным было его собственное предположение. Когда ему все-таки удалось сделать вдох, кричать стало уже поздно – жрец с девочкой на руках скрылся за пологом из звериных шкур, прибитых над входом в храм. Лишь он один мог входить внутрь. Так объявил Родитель! Никто из детей не осмелился бы нарушить родительское повеление. Ух знал, что жрец не простит неповиновения, а Родитель – и подавно. Поэтому он оббежал вокруг храма и, навострив свои чуткие уши, прижался щекой к боковой стене.

Сначала за стеной раздавались только торопливые, шаркающие шаги. Потом Ух услышал шелест одежды, учащенное дыхание жреца, а затем и его сбивчивый, взволнованный голос:

— Какая ты… хорошенькая…

Ух насторожился. Вроде бы обычные слова. Леда тоже называла его хорошим. Но когда она говорила с ним, ее голос звучал по-другому, совсем не так, как у жреца. Леду было приятно слушать, а сейчас Уху хотелось убежать. Убежать и спрятаться, как он спрятался, когда обмочил свои штанишки.

— мягкая…

Убежать захотелось еще сильнее. Но девочка, которую жрец принес в храм, не могла убежать. Она вообще не могла пошевелиться! Даже закричать не могла!

Заметив на стене щель между неплотно пригнанными железными листами, из которых был сооружен храм, Ух приподнялся на цыпочки и заглянул внутрь.

Храм освещался светлячками, посаженными в пустые стеклянные бутылки, но, видимо, их света жрецу было мало, и он зажег несколько сальных свечей. Они горели так ярко, что Ух невольно зажмурился, а когда проморгался, увидел жреца. Тот стоял боком к стене, за которой притаился Ух, а перед ним на большом, широком столе лежала спящая девочка с мягкими волосами. Только на ней уже не было одежды. Жрец гладил ее голое тельце и часто дышал, как преследующий добычу зверь. Ух испугался, что он сейчас зарычит. Но жрец не зарычал. Одна его рука скользнула куда-то вниз, другая стиснула колено девочки, так что пальцы впились в гладкую кожу. Жрец задрожал, будто ему внезапно стало холодно, и принялся тихо по-звериному подвывать.

Глядя на лежащую на столе девочку, Ух вдруг увидел на ее месте себя – смертельно испуганного и беззащитного. Он не хотел на это смотреть. Ему было больно и страшно. Жрец что-то говорил, но Ух не разбирал слов.

Он в ужасе замотал головой и ударился лбом в железную обшивку. Металл глухо загудел. Стоящий посреди храма жрец выпустил ногу девочки, втянул голову в плечи и обернулся на звук. На его обвисших щеках горели красные пятна, лоб покрылся каплями пота, а пальцы левой руки – той, которой он тискал девочку, сжались в костлявый кулак. Ух скорее зажал ладошками рот, чтобы не пустить рвущийся наружу крик, и со всей своей прытью, на которую только был способен, бросился прочь от храма.

Часть 1 Не видя свет

И проживая на удачу, закрыв глаза, не видя свет,

Стас Михайлов

Глава 1 Чужая, плохая, хорошая

— Я защитила тебя и твоих друзей от чудовищ. Спасла вас! Разве я плохая? – сказала чужая охотница.

— Дети махин охи́е, – прошептал Ух. Это было правильно, потому что так говорили жрец и Родитель! Но, чужие охотники, защитили хороших детей от злых оргов, спасли их! Если бы не чужие охотники, орги убили хороших детей, как они убили Леду. И Уха тоже бы убили! Но зачем чужим охотникам спасать его, если они плохие? Ух совсем растерялся, и чужая сразу это заметила.

К ней подошел большой охотник. В отличие от дочери машин, он не умел ходить по звериным тропам. Его тяжелые ботинки громко стучали по земле.

— Делать мне больше нечего, как за тобой… бегать… Ты чего за ним понеслась?

Дочь машин не ответила большому охотнику. Она не сводила глаз с пойманного малыша. Ее сильные руки ослабли. Самое время было вырваться и убежать, но Ух почему-то не стал этого делать.

— Девочка, моя дочь, – повторила охотница. – Зеленые глаза, светлые волосы. Ты мог ее видеть. На ней была куртка розовая, большая…

Слова охотницы вернули Уха к щели в стене родительского храма и тому, что он увидел за этой щелью – как жрец, вместо того, чтобы разговаривать с Родителем, трогал и гладил раздетую девочку, пока она спала. Ту самую девочку с длинными и мягкими волосами, которую поймал на охоте Кай и принес домой, завернув в бледно-красную куртку!

— Ку́ка, – прошептал Ух. Неужели она дочь чужой охотницы. Но такого не может быть!

— Да, куртка! С длинными рукавами и капюшоном! Знаешь, что такое капюшон? – заговорила дочь машин.

— Откуда? – проворчал большой охотник. – Он же двух слов связать не может. Как сюда попал? Откуда вообще здесь дети? Мы же черте куда…

За разговорами дети машин не услышали приближения хороших детей и заметили их, только когда в воздухе засвистели иглы. Первым упал большой охотник. Дочь машин могла спастись, если бы сразу убежала, но она почему-то промедлила. Ух увидел, как заметался ее взгляд, в этот момент пущенная Каем игла вонзилась ей в руку. Охотница замерла – Уху показалось, что она пытается разглядеть среди окруживших ее хороших детей ту, которую называла своей дочерью. А потом упала.

* * *

Ух хотел рассказать Каю, как ему жалко Леду, какая она была добрая, как заботилась о малышах, как помогала им. И еще о том, что понимает, как больно Каю оттого, что Леда погибла. И что ему самому тоже больно. Но из всего, что он собирался сказать, получилось только:

— Леда о́шая. Я па́чу. – И Ух действительно заплакал.

Кай не ответил. Он молча смотрел на растерзанное оргами тело, потом поднял с земли останки Леды и, так и не сказав ни слова, зашагал к дому, куда унесли обоих детей машин.

Ух снова всхлипнул, хотел вытереть слезы, но только размазал их по лицу. Жрец называл Родителя Великим и Всемогущим. Тот мог бы оживить Леду, но Родитель никогда не оживлял погибших детей – видимо, не хотел. А вот Ух хотел, но не мог. Он даже не смог отомстить за Леду, убив злого орга, который откусил ей голову. Орга убила чужая охотница из своего плюющегося огнем и дымом механического оружия. Ух подошел к мертвому зверю, разглядывая глубокие раны, которые оставило оружие охотницы на его теле. Чтобы убить орга требовалось много жалящих игл, потому что не каждая из них могла пробить его толстую шкуру, а чужая убила зверя первым же выстрелом. Значит, она хорошая охотница… хоть и плохая, как все дети машин.

Неожиданный вывод удивил Уха. Он не понимал, как можно быть сразу и плохой, и хорошей? Это мог объяснить жрец. Он все знал, потому что говорил с Родителем. Но после того, что увидел Ух через щель в стене родительского храма, он не хотел ни о чем спрашивать жреца. Даже подходить к нему не хотел, потому что боялся его. Почти также сильно, как боялся самого Родителя.

Из глубины запретного хода, ведущего в недосягаемую темноту, куда не отваживался забираться ни один охотник, донесся шепот. Ух всегда прислушивался к голосам подземелий и не переставал удивляться, почему, кроме него, их никто не слышит. Иногда ему даже удавалось разобрать слова, чаще – нет. Но сейчас он отчетливо услышал: Беги! И побежал. За спиной что-то клацнуло. Наверное, столкнулись вылетевшие из-под ног камешки, но Уху показалось, что это один из убитых оргов щелкнул зубами.

Он несся во весь дух, так что сердце едва не выскочило из груди, но когда примчался домой, тела детей машин уже уложили на каменные плиты у входа в родительский храм. Перед храмом собрались все хорошие дети, как это бывало во время речей жреца, которые он называл непонятным словом проповедь. В первых рядах расположились большие, Маленькие толклись за их спинами. Им почти ничего не было видно, и малыши старались пролезть вперед, но при этом особенно не напирали – никому не хотелось, чтобы большие поколотили их.

Ух отыскал взглядом Куку – она оказалась сообразительнее большинства детей и залезла на большой плоский камень, откуда через головы остальных можно было наблюдать за происходящим. Возле камня крутилась стайка таких же малышей, пытающихся сбросить шуструю девочку и занять ее место, но пока это никому не удавалось. Стоило какому-нибудь самозванцу вскарабкаться на камень, Кука решительно отталкивала соперника ногой. Для девочки, недавно вернувшейся домой, она была ужасно смелой и ловкой, наверное, поэтому и нравилась Уху.

— Кука! – крикнул он, расталкивая штурмующих камень малышей. «Мне надо поговорить с тобой!» Но выстроившиеся в голове слова разбежались, словно крысы при свете факела, и получилось лишь. – Ме г'ить.

Кука обернулась на голос, и один из детей, воспользовавшись невнимательностью удачливой соперницы, сейчас же укусил ее за пятку. Из прокушенной ноги брызнула кровь, Кука сморщилась от боли, но не заревела — она никогда не плакала! — и врезала противнику ногой в лоб. Да так сильно, что тот опрокинулся на спину, а когда поднялся на ноги, уже не помышлял занять Кукино место.

«Чужая охотница искала дочь», – попытался сказать ей Ух, но выговорил только:

— Чуха́я ика́а.

Кука хмыкнула и отвернулась – она ничего не поняла. Только одна Леда умела разбирать лепет Уха. Иногда она даже поправляла его слова, чтобы их могли понять остальные.

— Чуха́я дочь, – сделал новую попытку Ух.

Кука и на этот раз не ответила, но протянула руку и сама помогла Уху забраться на камень.

— Чуха́я дочь ика́а, – собрав все свои силы, с третьего раза выдал Ух. Теперь бы уже любой догадался, что он хотел сказать. Но Кука закрыла ему ладошкой рот и указала на родительский храм, откуда только что вышел жрец.

Пробежав взглядом по толпе хороших детей, он подошел к мертвым пришельцам, долго смотрел на них, после чего объявил:

— Дети машин построили механизмы, которые огнем и дымом оскверняют подземные ходы, но даже этого им показалось мало! Они пришли к нам, чтобы изгнать нас из нашего дома! Выгнать и убить! Дети машин – плохие!

— Охи́е! Охи́е! Охи́е! – дружно подхватила слушающая жреца толпа.

Кричали все: большие и маленькие. Кричала забравшаяся на камень Кука, стоящий рядом с ней Ух тоже кричал, хотя еще недавно сомневался: плохая чужая охотница или хорошая. Но жрец все объяснил. После его простых и понятных слов все сомнения исчезли. Ух даже удивился, как он не понял этого раньше.

— А что делать с теми, кто отверг своего Родителя, кто отравляет прорытые им ходы дымом своих машин, кто тайно проник в наш дом? Что делать с плохими детьми?! Ответьте!

— Убить! Убить! Убить! – взревела толпа. В этом реве Ух с трудом различал собственный голос, вторящий десяткам других голосов.

— Так велел нам Великий Червь! Наш Родитель жесток, но справедлив! Всех, кто противится его воле, постигнет родительский гнев и жестокая кара! Наши отважные охотники исполнили волю Родителя и расправились с подлыми лазутчиками!

С этими словами жрец вытянул руки и указал на детей машин, лежащих перед храмом. Толпа вновь заревела, и те, кто стоял ближе всех, принялись плевать в чужаков, швырять в них землю и попадающиеся под руку камни. Ух заметил в трещине под ногами отколовшийся кусок, но Кука опередила его, выхватив обломок буквально из-под носа. Зажав в кулаке подобранный осколок, она спрыгнула на землю и ринулась сквозь толпу, чтобы бросить его в ненавистных пришельцев.

Ух чуть не расплакался от зависти и досады, и только ненависть к детям машин удержала его от слез. Он принялся лихорадочно ощупывать трещину в поисках другого подходящего осколка, и в этот момент по негодующей толпе прокатился вздох изумления. Ух вскинул голову, заметил, как первые ряды в ужасе пятятся назад, а когда перевел взгляд на мертвых пришельцев, увидел, что убитая охотница — он собственными глазами видел, как в нее вонзилась жалящая игла! — упирается руками в пол и мотает головой.

* * *

Жгучая боль волнами растекалась по телу. Болело все, но особенно сильно правая рука. Гончая повернула голову направо, изумленно моргнула и… закричала от ужаса. Руки не было! От нее осталась лишь перетянутая ржавой проволокой, сочащаяся кровью культя. Между размочаленных мышечных волокон торчал обломок кости.

Девушку замутило, она закашлялась, но от этого стало еще хуже, а боль в отгрызенной (откушенной?) руке не позволила погрузиться в спасительное небытие, потеряв сознание.

— Проснулась, мамочка? – раздался поблизости довольный детский голосок, напомнивший ей голос пропавшей дочери.

Стиснув зубы, чтобы заглушить собственный крик, Гончая заставила себя обернуться. Все плыло перед глазами, но, в конце концов, взгляд сфокусировался на пламени костра, горящем в какой-то пещере, совсем не похожей на туннель метро. Перед костром, спиной к ней, на четвереньках сидел… сидело полуголое существо, больше похожее на безволосого паука, чем на человека. Если бы не короткие, обрезанные до колен штаны, которые заметила Гончая на незнакомце, она решила, что перед ней мутировавший четвероногий паук, выросший до гигантских размеров. Но тут существо подняло обритую голову, обернулось, и все сомнения отпали. У костра сидел человек. Не просто человек – ребенок. Девочка с зелеными глазами!

— Хорошо выспалась? – спросила та и засмеялась, кривя измазанные кровью губы.

Одной рукой девочка опиралась на землю, что придавало ее неестественной позе по-настоящему звериный вид, а в другой что-то держала. Гончая не смогла разглядеть, что это такое, да и не хотела этого делать, но тут девочка полностью развернулась к ней, и Гончая увидела, что та держит металлический прут с насаженной на него человеческой — женской! — рукой.

— Я проголодалась, пока тебя ждала, — сказала девочка и впилась в пронзенную прутом руку мелкими, но острыми зубами. Из прокушенной плоти ей на щеки брызнула кровь, но девочка ловко и привычно слизнула ее языком.

Все это Гончая уже видела однажды: и разведенный костер, и зажаренную на огне руку, и пожирающее человечину существо. Но тем людоедом был сбежавший с охотничьего полигона дикарь, а рука принадлежала убитому фашистскому штурмовику. А сейчас на самодельный вертел была насажена ее рука! И эту руку ела ее собственная…

— Ты сладкая, мамочка. Слаще шоколада. – Девочка широко открыла залитый кровью рот (пасть!) и рассмеялась. – Хочешь сама попробовать? На!

С этими словами зеленоглазая людоедка откусила от своего жуткого кушанья сморщенный мизинец, выплюнула его себе на ладонь и бросила матери в лицо.

— Ешь! Мяса много, – добавила она и снова хихикнула.

Гончая замотала головой. Нет. Нет! Этого не может быть!

— Ну, что же ты, мамочка? Попробуй, какая ты вкусная.

Не поднимаясь на ноги, девочка на четвереньках, по-паучьему, ловко перебежала к ней и стала тыкать в лицо обгрызенной кистью запеченной на огне руки.

— Попробуй! Тебе понравится! Ешь! Мяса много!

Девушка зажмурилась. Больше всего на свете ей сейчас хотелось умереть. Даже не сейчас, а за мгновение, за миг до того, как она пришла в себя, чтобы не видеть и не знать, в какое чудовище превратилась ее пропавшая дочь.

* * *

Гончая попыталась оттолкнуть наседающую на нее людоедку, но так ослабела от потери крови, что вместо этого опрокинулась на спину, а та все продолжала совать ей в рот свое жуткое кушанье. От каждого прикосновения собственной обгорелой плоти девушку бросало в дрожь. Людоедке это не понравилось. Она уперлась коленом матери в грудь, крепко обхватила ладонью голову и прижала к земле.

— Спокойно, не дергайся… — Голос маленького чудовища изменился. Теперь он звучал грубо, по-мужски. — И не шуми, а то пристрелят.

Пусть! Пусть пристрелят! Тогда закончится эта мучительная пытка, и ей не придется наблюдать, как превратившаяся в людоеда дочь пожирает ее по кускам. Гончая открыла глаза, но вместо оскаленной пасти и окровавленных губ дочери-монстра увидела перед собой незнакомое мужское лицо с крупным, перебитым носом и вытаращенными, озабоченными глазами, глядящими на нее из-под густых бровей.

— Этих лучше не злить, – шепнул ей незнакомец и кивнул головой в сторону.

Гончая скосила глаза в указанном направлении, но первым, что увидела, оказалась ее собственная правая рука – та самая, которую только что с аппетитом уплетала маленькая людоедка. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза. Рука осталась на месте. Девушка даже смогла пошевелить пальцами и, превозмогая боль, сжать ладонь в кулак.

Значит, все пережитое в пещере: костер, обмотанная проволокой культя с обломком кости, торчащим из разорванных мышц, насаженная на вертел отрубленная рука и превратившаяся в людоеда дочь, пожирающая плоть своей матери, было болезненным бредом.

«Но почему так болит рука, и ломит все тело? Стрела! В руку попала отравленная стрела!» — озарила сознание внезапная догадка. Сразу возникли новые вопросы: откуда прилетела стрела, и кто ее пустил? Гончая решила, что подумает об этом позже. Сначала нужно было разобраться с нынешним положением.

Опираясь левой рукой о землю — правая, после попадания стрелы, все еще слушалась плохо — девушка попыталась сесть. Незнакомец тут же убрал колено с ее груди и предусмотрительно поддержал за плечи, чтобы она не упала. Гончая кивнула, но благодарить его за заботу не стала – пока было не до этого.

Она уже поняла, что сидит на растрескавшемся бетонном полу, а, оглянувшись, увидела вокруг стальную решетку. Зарешеченное пространство напоминало клетку в фашистском концлагере, куда Гончая однажды попала вместе с дочерью. Сейчас компанию ей составляли двое мужчин – в углу клетки обнаружился еще один незнакомец, худосочнее и моложе первого. Он тоже сидел на полу, обхватив руками колени, и беспрестанно дрожал то ли от холода, то ли от страха.

Гончая решила, что парень боится обритого налысо, босоногого стражника, неподвижно застывшего с другой стороны решетки и наблюдающего оттуда за пленниками с мрачной ухмылкой, больше похожей на звериный оскал, чем на человеческую улыбку. Впрочем, стражник и сам мало походил на человека. В полумраке его кожа казалась землисто серой, а широкое, плоское лицо с неизменным выражением и неподвижным взглядом – лицом мертвеца или, скорее, картонной маской с пробитыми дырами вместо глаз и грубо прорезанным ртом. Из одежды на нем были только плотные штаны от какого-то рабочего комбинезона, подпоясанные широким кожаным ремнем, на котором у каждого бедра висело по внушительному ножу с массивными, тяжелыми рукоятями.

— Дикарь! – непроизвольно выдохнула Гончая, вспомнив свою схватку с людоедом, сгинувшим в пасти подземного чудовища.

В ответ на ее возглас стражник вскинул и зачем-то прижал ко рту тонкую самодельную «дубинку», которой ему служил метровый отрезок экранированного электрического кабеля. Дикарь держал ее довольно своеобразно – одними пальцами, наподобие свирели. Все это выглядело настолько нелепо, что Гончая, наверное, не удивилась, если бы сейчас зазвучала приятная успокаивающая музыка. «Интересно, со своими ножами он также нежно обращается?» Девушке снова вспомнилась схватка с людоедом в подземельях между Таганской и Пролетарской, где она едва не лишилась жизни. Мальчишка-дикарь тоже не производил впечатления опытного бойца, но, если бы не незримая помощь Майки, то рано или поздно прикончил более опытную, но безоружную соперницу, несмотря на незнание приемов ножевого боя.

Оба сокамерника самым серьезным образом отнеслись к безмолвной пантомиме стражника. Парень в углу буквально вжался в прутья решетки, а тот, что обнимал Гончую за плечи, отпрянул в сторону и согнулся в неуклюжем поклоне, демонстрируя охраннику пустые ладони.

— Замри, и ни звука, а то пристрелит, – прошептал мужчина в сторону сокамерницы, еле заметно шевеля губами.

Он уже второй раз говорил о стрельбе! Гончая присмотрелась к орудию в руках стражника. То, что она приняла за дубинку, оказалось всего лишь снятой с кабеля оболочкой — пустой пластиковой трубкой. Но ни одна пластмассовая, как и металлическая, трубка сама по себе стрелять не может. Для этого нужен порох или хотя бы селитра, или… Внезапно все сложилось. Гончая вспомнила летающие металлические иглы, которые сразили Шахтера и, судя по всему, ее. Точно такую же иглу она вытащила из шеи объеденного крысами разложившегося трупа. Несмотря на имеющееся оперение, игла не годилась для стрельбы из лука, зато для таких вот полых трубок очень даже подходила.

«Духовое оружие», – сложила Гончая в голове новое для себя словосочетание. Заряженный смертью ствол смотрел ей в лицо, а в глазах стражника отчетливо читалось желание убить, но что-то удержало его от выстрела. Через несколько мгновений дикарь опустил свое оружие, обернулся назад и что-то прокричал на непонятном, отрывистом языке, больше похожем на собачий лай, чем на человеческую речь.

Гончая не поняла ни слова, но те, к кому обращался дикарь, отлично его поняли. Тьма за спиной стражника пришла в движение, и Гончая с изумлением обнаружила, что издали за пленниками наблюдают не менее дюжины, а то и больше, таких же полуголых существ. Видимо, реакция наблюдателей не понравилась охраннику. Он снова пролаял им свою просьбу или приказ, затем выругался — Гончая решила, что последнее произнесенное слово было ругательством, — поднялся на ноги и, растолкав соплеменников, скрылся в темноте.

Никто из толпящихся поодаль дикарей не покинул наблюдательную позицию, хотя Гончая не поручилась бы за это наверняка, но и не приблизился к клетке. Что бы они ни замышляли, на какое-то время пленники оказались предоставлены сами себе. Другого такого момента могло и не представиться. Не теряя времени, Гончая провела ладонями по телу. Как она и предположила, карманы оказались пусты. Оружие, патроны, медикаменты, вместе с платежной распиской Стратега на тысячу патронов, – все исчезло. Впрочем, обыск лишь подтвердил то, о чем она давно догадалась. Глупо недооценивать похитителей, кем бы они ни были.

Девушка повернулась к сокамерникам.

— Вы сталкеры с Киевской? Из команды Шахтера?

Мужчины друг за другом кивнули.

— А ты кто? Откуда нас знаешь? – спросил тот, что постарше и покрупнее. Его напарник так и не вышел из угла клетки, хотя и перестал дрожать от страха.

— Командир ваш рассказал. Искала вас с ним на пару, вот и нашла.

— И Шахтер здесь?! – с надеждой спросил все тот же сталкер.

Гончая вздохнула, потом провела языком по пересохшим губам. С тех пор, как она очнулась, ей нестерпимо хотелось пить.

— Наверное. Мы были вместе, когда нас обстреляли отравленными иглами. Одна попала мне в руку, я потеряла сознание, больше ничего не помню.

— А Шахтер? В него тоже попали?

Гончая кивнула.

— В него первого. Трижды: в шею, плечо и ухо. Потом в меня.

Сталкер переменился в лице и замолчал, но тут из угла подал голос его напарник:

— Не слушай ее, Кунак. Откуда здесь Шахтеру взяться? Как бы он нас нашел? Врет она все. Ты только взгляни на нее! У нее же на голове волос нет, как у этих. Она одна из них.

* * *

— Она одна из них, – сказал посаженный в клетку враг, и сердце Уха радостно забилось.

Когда мертвая охотница внезапно ожила, Ух страшно испугался. Да и не он один – все испугались. Даже жрец, говоривший о родительском гневе и наказании, которое настигнет врагов Великого Червя, замолчал на полуслове и переменился в лице, а когда охотница снова пошевелилась, в ужасе отшатнулся от нее и едва не упал.

Что тут началось! Все дети: большие и маленькие кричали, плакали, заламывали руки и опускались на колени. А потом над толпой пронесся вопль:

— Великий Червь оживил дочь машин!

— Живил, — шепотом повторил Ух, глядя, как чужая охотница скребет руками по полу. Он не заметил, кто из детей назвал имя Родителя. Да, это было и неважно, потому что через мгновение те же слова кричали все!

— Великий Червь оживил! Великий Червь любит дочь машин!

У Уха защипало глаза, и по щекам покатились слезы.

«Как же так? — С обидой подумал он. — Родитель не стал оживлять Леду – хотя та, как никто другой, заслуживала его милости! – но вернул к жизни чужую охотницу – дочь машин. Почему? Почему Родитель так несправедлив?!»

Уху еще сильнее захотелось бросить в чужую камень. И он бы обязательно сделал это, если бы нашел подходящий обломок и не боялся навлечь на себя родительский гнев.

— Нет! — закричал жрец. Он старался перекрыть шум толпы, но это ему плохо удавалось. Половина детей от волнения даже не услышали его. – Великий Червь не любит врагов! Великий Червь наказывает врагов! Убивает их!

— Дочь машин не враг? – спросил кто-то.

— Дочь машин не враг! – подхватили в толпе на разные голоса.

— Нет! — снова закричал жрец. Его побледневшее в первый момент лицо раскраснелось от гнева. — Дочь машин наш враг и враг Великого Червя! Она лазутчица! Она пришла к нам домой…

Но даже жрецу не удалось переспорить детей, которые собственными глазами видели, как по воле Родителя ожила мертвая охотница.

— Дочь машин пришла домой! — Вновь выкрикнул кто-то в толпе.

— Великий Червь любит дочь! Дочь не враг! – поддержали его десятки голосов.

Злость и обида, заставлявшие Уха сжимать кулаки, куда-то пропали. Он даже забыл, как искал подходящий камень, чтобы швырнуть его в чужую. И какая же она чужая, если пришла — вернулась! — домой?

Только жрец думал иначе.

— Нет! Она плохая! Бейте ее! – закричал он.

Рвач и еще несколько больших бросились к ожившей охотнице, но, оказавшись в меньшинстве, остановились в нерешительности, а затем и вовсе вернулись назад, когда увидели, что остальные дети остались на месте. На Уха никто не смотрел, но на всякий случай он отряхнул ладони от налипших каменных крошек и спрятал руки за спину.

— Вы что, не верите мне?! – жрец обвел гневным взглядом собравшуюся перед храмом толпу больших и маленьких детей. – Переча мне, вы перечите Великому Червю – нашему Родителю!

Ух не знал, что такое «переча» и «перечите». Он понял только, что жрец недоволен поведением детей, хотя никак не мог взять в толк, чем вызвано недовольство. У него даже голова заболела от напряжения.

— Родитель оживил, – ответили жрецу из толпы. – Бить нельзя. Великий Червь любит дочь.

— Вы… вы… – жрец повторил это несколько раз и замолчал, видимо, у него закончились слова. Ух снова взглянул на ожившую охотницу, та по-прежнему корчилась на полу, не открывая глаз. Наверное, оживать заново – очень тяжело и больно. Уху стало жалко страдающую охотницу, но как он мог ей помочь?

Тем временем жрец отдышался и заговорил снова:

— Родитель учит нас. Мы слушаем его и подчиняемся… – Теперь его голос звучал иначе. Страх и растерянность, которые недавно ощущал Ух полностью исчезли.

— Слушаем и подчиняемся, – прошептал он.

— Слушаем и подчиняемся, – подхватили толпящиеся перед храмом дети.

— Скоро Родитель объявит нам свою волю, и мы с радостью примем ее!

— Радостью примем, – хором ответила толпа.

— Мы не станем убивать дочь машин. Мы посадим ее в клетку к чужим. Так хочет наш Родитель, Великий Червь. Там он объявит нам свою волю.

— Дочь машин к чужим, – повторил за жрецом Ух.

— Так хочет Великий Червь, – поддержала толпа.

Десятки рук протянулись к бьющейся в судорогах охотнице. Ее подняли с пола и понесли в кладовую, где в железной клетке сидела недавно пойманная добыча – свежее мясо.

Толпа двигалась медленно. Всем хотелось нести ожившую охотницу или хотя бы дотронуться до нее. Те счастливцы, кому это удавалось, радовались и выкрикивали слова благодарности Родителю, но на их место лезли другие. Большие боролись между собой, яростно отталкивая и царапая друг друга. Маленьким вообще не нашлось места рядом с ожившей охотницей, и они понуро брели следом. Изредка какой-нибудь нетерпеливый или самый отчаянный из малышей, набравшись смелости, бросался в толпу, но схлопотав оплеуху, тут же выныривал обратно.

Одним из таких смельчаков оказалась Кука. Улучив момент, она проскочила у охотников между ног и оказалась в самой гуще больших детей, тянущихся к охотнице. На какой-то момент Ух потерял девочку из вида, а когда увидел вновь, Кука опять брела позади толпы, прижимая ладонь к окровавленной щеке. Ух пристроился рядом, придержал ее за локоть и указал на щеку.

— Кто?

Вместо ответа девочка пожала плечами.

— Бо́но?

Кука отмахнулась.

— Я ее видела. Дочь машин. Близко, как тебя. Лицо, губы… Только потрогать не успела, даже дотянуться не смогла.

Она взглянула на измазанную кровью ладонь и снова зажала расцарапанную щеку.

— Узнала? – собрав все свои силы, выговорил Ух.

Он отчаянно завидовал Куке, из-за того что та говорила быстро и без ошибок. Сложные и длинные слова давались ей легко, безо всяких усилий с ее стороны, а Ух, хотя и прожил в Доме с хорошими детьми дольше, чем Кука, постоянно спотыкался на каждом слове, не говоря уже о трудных и длинных. Сейчас он мог с полным основанием гордиться собой, но Кука все равно ничего не поняла. Она недоуменно уставилась на него, и Уху пришлось заново все объяснять.

— Дочь машин говои́а о тебе. Спа́шиваа.

Кука опять промолчала. Только изумление на ее лице стало заметнее.

— Дочь машин ика́а дочь, – терпеливо повторил Ух и добавил. – Сою́.

На ее месте любой бы понял: «Дочь машин искала свою дочь», но Кука по-прежнему молчала и изумленно хлопала глазами. Уху захотелось треснуть ее по другой щеке. Вместо этого он сказал:

— Дочь машин ика́а тебя.

Девочка ткнула себя пальцем в грудь, открыла рот и… промолчала. Ух и так понял, что она собиралась сказать.

«Да!» – мысленно возликовал он. Кем бы ни оказалась ожившая охотница – врагом или преданным почитателем Великого Червя, она пришла в Дом хороших детей за своей дочерью! И этой дочерью она считает девочку в бледно-красной куртке, которую Кай однажды принес с охоты!

Глава 2 Враги

тремя неделями ранее…

Длинноволосая девочка провела в родительском храме весь день и всю ночь. Ух решил, что уже никогда не увидит ее, но на следующее утро жрец вывел пленницу наружу.

Прежде чем сделать это, он много раз ударил в священный барабан, созывая к храму всех детей. Ух примчался одним из первых, да и остальные не заставили себя ждать. Никто не осмелился бы противиться родительскому зову. Родитель жестоко наказывал даже за промедление и нерасторопность, не говоря уже об открытом неповиновении. Все подумали, что жрец собирается обратиться к ним с одной из своих речей или даже очередным наказом Великого Червя, как он делал это каждое утро. Но тот ничего не сказав, молча вернулся в храм и вышел оттуда с маленькой незнакомкой, которую принес Кай с последней охоты.

Теперь она походила на хороших детей, потому что была босиком и в обрезанных до колена штанишках. На недавно обритой голове виднелись свежие царапины. Ух с грустью вспомнил ее длинные мягкие волосы. Ему даже стало жаль незнакомку, хотя, как все дети машин, она не заслуживала жалости.

Девочка шла неуклюже, видимо совсем не умела ходить без своих мерзких ботинок, шагала медленно и неуверенно, жрецу даже приходилось поддерживать ее, чтобы она не упала. В прикосновениях рук жреца к худеньким плечам пленницы Уху почудилось что-то плохое: грязное, липкое и страшное, хотя он так и не смог понять, откуда у него это странное чувство. Наверное, ночью ему приснился страшный сон, который после пробуждения стерся из памяти. Отчего-то и сама девочка вздрагивала всякий раз, когда жрец прикасался к ней, словно видела тот же самый кошмар. Но как такое возможно? Разве разным детям могут сниться одинаковые сны?

— Сегодня у нас большая радость! – объявил жрец, не выпуская из рук плечи маленькой незнакомки. – Наша дружная семья пополнилась новым ребенком! Это юное создание отвернулось от машин, отвергло мерзости механизированного мира и присоединилась к добрым, хорошим детям! Отныне она наша сестра! Великий Червь, наш Родитель, радуется этому, и мы, его послушные дети, радуемся вместе с ним!

— Мы радуемся! – взревела собравшаяся у храма толпа на разные голоса.

Ух кричал, наверное, громче всех, и не столько от страха перед Великим Червем, хотя страх никуда не делся, сколько от радости за свою новую сестру.

Редко кому из чужих детей, которых ловили и приносили домой охотники, удавалось выжить. Для большинства малышей разговор с Родителем в его храме заканчивался смертью. На памяти Уха длинноволосая девочка оказалась единственной, кто избежал этого.

— Как тебя зовут, дитя? – спросил у новенькой жрец.

Он широко улыбался, но от его улыбки Уху вновь стало не по себе. Девочка почему-то задрожала, словно ее затрясло от холода, обхватила себя руками и тихо-тихо прошептала. Но Ух все равно ее услышал.

— Где моя куртка?

— Она говорит, ее зовут Кука! – Громко объявил жрец.

— Кука, – раздалось в ответ несколько разрозненных голосов.

Многие из собравшихся перед храмом детей даже не раскрыли рта. Новенькая была всего лишь маленькой девочкой, одной из десятка таких же малышей, и, по мнению больших, не заслуживала внимания. Ух оказался одним из немногих, а может и единственным из детей, кто выкрикнул ее имя с радостью.

* * *

Спорить со сталкерами и убеждать их, что она такая же жительница метро, как и они, Гончая не стала. Доказывать очевидное было просто глупо, а если у этих двоих в заточении окончательно поехала крыша, то и бесполезно. Чтобы не тратить время попусту, девушка поднялась на ноги – мышцы еще болели, особенно на правой руке, куда вонзилась отравленная стрела, но, по крайней мере, тело слушалось ее – и обошла клетку, придирчиво осматривая решетку.

Клетку соорудили уже после крушения прежнего мира. К ней приложили руки либо сами дикари, либо те, кто не имел сварочного аппарата или принципиально не пользовались им. Вместо знакомых Гончей сварных швов, части решетки связывали бесчисленные мотки толстой проволоки. Судя по ее количеству, на то, чтобы распутать узлы и освободиться, пленникам пришлось бы потратить целый день, причем, при условии, что они будут работать вместе, и им никто не помешает.

Пока она разглядывала свою темницу, толпа дикарей вдали снова пришла в движение. Гончая решила, что возвращается прежний охранник, но вместо него к клетке приблизился колоритный субъект, разительно отличающийся от скрывшегося стража.

Он оказался лыс, как и все обитатели неведомого подземелья, но в отличие от них пользовался одеждой! На нем был длинный, в пол, распахнутый кожаный плащ, изрядно потертая байковая толстовка с капюшоном и крепкие брюки довоенного пошива! К обуви, визитер явно относился менее притязательно, на его босых ногах были открытые шлепанцы из тех, что до крушения мира называли сланцами. Шлепанцы особой ценности не представляли, зато за остальной комплект на рынках метро покупателям пришлось бы выложить приличную сумму. Такую одежду могли позволить себе разве что преуспевающие торговцы, высокопоставленные чиновники, командиры элитных подразделений или удачливые сталкеры. Последние, впрочем, предпочитали более практичную униформу.

Подходить к клетке вплотную посетитель или, скорее, зритель не стал и остановился в нескольких шагах от решетки. Порывшись в карманах своего шикарного плаща, он вынул оттуда увесистую металлическую зажигалку, не кустарную самоделку, какие клепали в метро все, кому не лень, а промышленный экземпляр довоенной поры, и толстую сальную свечу. После использования, мужчина вернул зажигалку обратно в карман, а зажженную свечу, мужчина оставил в руке.

Теперь Гончая смогла как следует рассмотреть его. На вид ему было никак не меньше пятидесяти лет. Морщинистое лицо с высоким, покатым лбом выглядело не то, чтобы злым, а скорее недовольным, словно человека оторвали от какого-то важного или приятного дела. Он тоже разглядывал запертую в клетке женщину. Судя по направленности взгляда, ее сокамерники визитера не заинтересовали.

У Гончей имелось масса вопросов, но она решила повременить с ними. Опыт охотницы за головами подсказывал, что в данном случае молчание может оказаться полезнее и результативнее допроса с пристрастием. Тем более что для проведения такого допроса им сначала нужно было поменяться местами.

Молодой сталкер рассудил иначе.

— Кто вы? Почему вас пропустили? – набросился он с вопросами на странного посетителя.

Тот даже не взглянул в сторону сталкера – Гончая посчитала это плохим знаком, но, открыв рот, парень уже не мог или не хотел остановиться.

— Вас тоже схватили, но вы выбрались? Они вас слушаются, да?!

Визитер поморщился.

— Замолчи! Наговоришься еще, в свое время. В конце концов, это невежливо: отвлекать человека, когда он знакомится с дамой.

«Невежливо… с дамой…» По крайней мере, таинственный посетитель владел развернутой речью. Гончая ждала продолжения, и оно последовало. Визитер снова запустил свободную руку в карман и, порывшись там, вынул несколько упаковок медицинских спецпрепаратов.

— Благодаря этому ты осталась жива? Что принимала?

— Универсальный антидот.

Человек в плаще усмехнулся, но не весело, а, скорее, разочарованно.

— Я так и думал. А что же напарнику своему не дала, пожалела?

— Что с ним?! – не сдержалась Гончая, хотя уже из самого вопроса можно было понять, что Шахтера нет в живых.

— Умер, что же еще? Сдох, окочурился, загнулся, ласты склеил, отбросил копыта, или как вы там, у себя, это называете?

— У себя, – повторил за визитером молодой сталкер. – Что значит «у себя»? О чем вы говорите?

— О Шахтере, которого убили отравленными стрелами подчиняющиеся ему дикари, — ответила за посетителя Гончая.

В «подчинении» она не была уверена, лишь проверила возникшие подозрения, но, сделав пробный выпад, попала в точку. Глаза гостя вспыхнули, или это пламя свечи отразилось в его зрачках. В то же мгновение Гончая почувствовала, как волосатые пальцы, похожие на паучьи лапы, ощупывают ее голову. Она замотала головой, стряхивая невидимые руки, и ощущение чужого прикосновения постепенно исчезло.

— Значит, его звали Шахтер, – сказал вождь дикарей и не то оскалился, не то улыбнулся. – Символично. Туда ему мерзавцу и дорога.

— Что вы такое говорите?! – Молодой сталкер вскочил на ноги.

«Оставайся на месте!» Гончей вдруг показалось, что визитер специально провоцирует пленников, так до крушения мира дети в московском зоопарке дразнили запертых в клетках зверей. Но она опоздала со своим предупреждением – сталкер вцепился в решетку и, просунув руку между прутьев, попытался дотянуться до человека в плаще.

— Шахтер был нашим товарищем и командиром! Он бы…

Никого парень, конечно, не достал. Визитер не случайно остановился на безопасном расстоянии от клетки. Видимо, ему доставляло удовольствие дразнить пленников, а может быть, он делал это с иной, неведомой Гончей целью.

— И что бы он сделал? – перебил сталкера местный вождь. – Убил меня? Вы только это и умеете. Как начали убивать двадцать лет назад, так и не можете остановиться. И не остановитесь, пока полностью не перебьете друг друга!

— Мы что ли начали войну?! – в запале спросил сталкер.

Этот бессмысленный, по мнению Гончей, вопрос привел вождя в настоящее бешенство. Он затопал ногами, да так, что потерял один из своих шлепанцев – со стороны это выглядело комично, но смеяться никому не хотелось – и заорал во всю глотку:

— Вы! Вы, дети машин! Вы загадили смрадом весь мир, залили его грязью, дерьмом и испражнениями своих механических чудовищ! Но даже этого вам показалось мало, и вы принялись разрушать его!

«Еще один сумасшедший», – подумала Гончая, наблюдая за негодующим вождем. Но по мере того, как он кричал и топал ногами, ее мнение переменилось.

В голосе визитера и, особенно, в его размашистых движениях чувствовалась нарочитость. Все вместе это походило на актерскую игру – очень убедительную, но все-таки игру! Сталкеры, как и глазеющие на вождя дикари, не заметили обмана, но дочь театральной актрисы, с детства наблюдавшая за репетициями и творческими потугами своей матери, безошибочно распознала фальшь. Гончая только никак не могла понять, на кого рассчитана игра вождя: на захваченных пленников или на столпившихся вдали дикарей.

Выдав до конца всю обличительную тираду, местный предводитель заставил себя «успокоиться».

— Но вы ответите за свои злодеяния. Все враги Великого Червя будут уничтожены! Скоро и вы почувствуете на себе родительский гнев.

На этом вождь завершил свою публичное выступление и, задув горящую свечу, величественно удалился. Двое запертых в клетке мужчин и девушка наблюдали за ним, пока он не скрылся в темноте.

* * *

Ух так и не понял, считает жрец ожившую охотницу врагом Великого Червя или нет. В отличие от других детей, которые только наблюдали за разговором жреца с пленниками, Ух разбирал слова и услышал почти все из того, что сказал жрец, но острый слух никак не помог ему, потому что почти все слова оказались незнакомыми. Жрец разозлился на чужих охотников, но это и без слов было понятно. Чужие являлись врагами Великого Червя и не заслуживали ничего, кроме смерти. А вот охотница?

Все видели, как Великий Червь оживил ее, но жрец почему-то решил, что она ожила без родительского вмешательства. Благодаря этому ты осталась жива? Самое удивительное, что охотница это подтвердила. Универсальный антидот, сказала она. Ух ничего не понял из ее слов и решил, что дочь машин (или после оживления ее следовало называть дочерью Великого Червя?) произнесла какое-то хитрое заклинание. Но все дети – и большие, и маленькие знали, что никакое заклинание не подействует, если на то не будет воли Родителя. Однако, ни жрец, ни охотница в разговоре даже не упомянули о нем.

Потом жрец ушел, оставив пленницу в одной клетке с врагами. Уху это не понравилось. «Раз Родитель оживил охотницу, значит, не считает ее своим врагом. Но именно Родитель велел посадить ее к чужим, если…» Уху стало страшно от внезапно пришедшей в голову мысли, но он все-таки довел ее до конца. «Если только жрец сказал правду?!»

Он снова взглянул на запертую в клетке пленницу. Ее совершенно не пугала компания врагов. Ух решил, что она очень смелая. Он заметил это еще на тропе светлячков, когда охотница бесстрашно вступила в схватку с оргами.

Я защитила тебя и твоих друзей от чудовищ. Спасла вас!

Чужая сказала правду. Спасла. Иначе бы орги убили всех маленьких детей. Убили и съели. В тот же миг Уха осенило. Неожиданно для себя он внезапно понял, почему Родитель оживил чужую охотницу. «В награду! За то, что она спасла его детей! А жрец ее в клетку, к врагам – нехорошо. Неправильно! Надо сказать жрецу! Все объяснить, чтобы тот освободил защитницу детей!»

Жрец как раз направлялся к храму, Ух со всех ног припустил за ним, но не успел заговорить, как тот окликнул проходившего мимо Кая и велел следовать за собой. Перебить жреца или хотя бы встрять в его разговор Ух не отважился бы никогда в жизни. Он удрученно вздохнул, перешел на шаг и поплелся следом.

— Чужую ты подстрелил? – спросил у Кая жрец.

— Чужую стре-лил… – с трудом повторил за ним Кай, – не знаю.

Ух подумал, что Кука справилась бы с трудным словом гораздо легче. Она недавно появилась в доме, однако говорила лучше остальных детей: больших и маленьких.

— Твоя игла в нее попала? – повысил голос жрец. Он отчего-то разозлился. Кай тоже заметил недовольство жреца и поспешно кивнул.

— Игла мой.

— Что за яд: старый, слабый? Почему ее только парализовало?

Ух ничего не понял, Кай тоже.

— Яд?

— Забудь, – отмахнулся от него жрец и затем забормотал уже совсем непонятное. –Парализующий яд – это же такие возможности! Не убивать, а только обездвижить жертву, чтобы мясо оставалось свежим и не портилось… Забивать непосредственно перед употреблением… Надо обновить рецепт, уменьшить токсичность… И два типа игл: со смертельным и парализующим ядом!

Со стороны казалось, что жрец говорит сам с собой, но Ух знал, что на самом деле он разговаривает с Родителем! В это время ему ни в коем случае нельзя было мешать. Увлеченный незримым общением с Великим Червем жрец скрылся в храме, его спутники остались снаружи.

Кай, наконец, заметил следовавшего за ним малыша, печально улыбнулся ему – видимо, все еще тосковал по Леде, и вернулся к своим делам. В другой раз Уха это опечалило бы, хотя охотник и прежде не баловал его своим вниманием, но сейчас Уха больше волновало положение своей спасительницы. Только жрец может выпустить ее из клетки, а тот общается с Родителем. Да и как с ним поговорить? В храм заходить нельзя. Нужно ждать, когда жрец сам выйдет оттуда. А до этого момента охотнице придется сидеть в клетке с врагами.

Ух не боялся за нее. Откуда-то пришла уверенность, что бесстрашная спасительница детей и победительница оргов сумеет себя защитить. Только само ожидание было невыносимо. Уху не терпелось рассказать о своем открытии – поделиться им. Но с кем? Если бы Леда осталась жива… Он задумался, но колебался недолго. «Кука! Та, кого охотница считает своей дочерью! И неважно, что это не так».

Кука почти не общалась с другими детьми. Ух вообще не видел, чтобы она с кем-нибудь разговаривала, кроме жреца. Но для Уха девочка делала исключение. Наверное, потому что он первым подошел к ней после того, как она обрела свое имя…

* * *

тремя неделями ранее…

Представив новенькую, жрец вернулся в храм, и собравшиеся дети сразу начали расходиться. Многие косились на Куку, но никто не заговорил, а она так и стояла на прежнем месте, обхватив себя руками за голые плечи. Стояла совсем одна! Уху стало нестерпимо жалко девочку, особенно когда он увидел ее затравленный, испуганный взгляд.

Путь к Куке преграждал страшный тотем – деревянный столб с вырезанным на нем изображением Великого Червя. Еще недавно Ух и помыслить не мог, что рискнет приблизиться к нему. Но он все-таки пересилил себя и, обойдя жуткий столб по широкой дуге, подошел к девочке.

— Ты жива. Я адуюсь, – сказал он и улыбнулся.

Она не ответила, но посмотрела на него так, словно хотела о чем-то попросить, но не решалась.

— Кука. – Ух осторожно дотронулся рукой до плеча девочки, она вздрогнула, но не отстранилась, потом хлопнул себя ладонью в грудь. – Ух.

— Кука? – повторила новенькая за ним, словно хотела попробовать слово на вкус, а когда Ух энергично кивнул, отрицательно покачала головой. – Это не мое имя.

Ух буквально остолбенел от ее ответа. Не потому, что Кука забыла свое имя – с маленькими детьми такое случалось часто. Даже большие иногда забывали, как их зовут. А потому что она смогла сразу — с первой попытки! — произнести фразу из нескольких слов, да еще и выговорила их правильно – без единой ошибки! Чего-чего, а такого от новенькой Ух никак не ожидал. «Ты так хорошо говоришь!» – воскликнул он, но на словах вышло лишь:

— Ты хоошо́… говои́шь.

Девочка оказалась сообразительной, в чем Ух в дальнейшем не раз убеждался. Она улыбнулась и спросила:

— А ты разве не говоришь?

— П'охо, – признался Ух. – Хоо́шие дети: бо́шие, ма́енькие п'охо говоить – все. Ты – нет. Говои́шь хоошо. Ты лу́че всех.

— Спасибо. – Девочка снова улыбнулась, оглянулась по сторонам и спросила. – Где мы? Как я сюда попала?

— Дома, – принялся объяснять Ух. – Хоошие дети живут десь...

Кука не дослушала его. В этот момент она наткнулась взглядом на деревянный столб с вырезанным на нем изображением и испуганно вскрикнула.

— Это… это?

— Веикий Чейвь. – На всякий случай Ух понизил голос до шепота, чтобы не прогневить того, о ком говорил. – Наш Одитель.

Кука отступила от тотема подальше. Ух не мог ее за это винить – даже вырезанный из дерева Родитель выглядел жутко.

— Какой страшный.

«И жестокий», – добавил бы Уж, если бы мог выговорить такое длинное слово и отважился это сделать.

— Я не хочу оставаться здесь. Мне страшно, – призналась Кука. От ее недавней улыбки не осталось и следа. – Давай уйдем отсюда. Пожалуйста.

Ух кивнул – ему тоже было страшно стоять возле тотемов, поэтому он взял Куку за руку и повел за собой. В укромной маленькой норке, куда никогда не заглядывали другие дети, он усадил девочку на подстилку из сухих стеблей и с гордостью сказал:

— Ст'ашно – я п'ячусь десь. Д'угие нет. Ты тоже п'ячься.

По сравнению со словами девочки, у него вышла полная нелепица, но Кука как-то разобралась в ней.

— Спасибо, – прошептала она и, когда Ух зарделся от гордости, спросила. – Тебе часто бывает страшно?

«Всегда», – мысленно ответил Ух, но пока он придумывал, как сказать об этом Куке, чтобы еще сильнее не напугать ее, она сама повторила его ответ вслух:

— Всегда?

До этого момента только жрец заглядывал Уху в голову. По ощущениям это было похоже на то, будто провалился в вязкую трясину и медленно тонешь в ней. Всякий раз Ух начинал задыхаться, нередко даже терял сознание и приходил в себя в холодном поту. Но сейчас ничего неприятного не произошло. Кука просто прочитала его мысли. Тем не менее, Уху стало не по себе.

— Кто ты? – шепотом спросил он.

— Я… – девочка растерялась. Ее взгляд забегал по сторонам, но, видимо, она не нашла там того, что искала. – Я не помню.

— Что помнишь?

Иногда, очень редко, Уху удавалось произнести всю фразу целиком. Сейчас оказался именно такой случай. Но Кука не заметила его стараний. Девочка закусила нижнюю губу, Ух заметил, как ее глаза наполнились слезами, и выдала:

— Чудовище! Огромное! Оно разрушает все и ест людей! Только я не знаю, где я его видела…

— Еще? – спросил Ух и тут же пожалел о своем вопросе.

Глаза девочки закатились, она затряслась и глухо, словно ей тоже стало тяжело дышать, зашептала:

— Отстань! Уйди! Не трогай! Убери руки! Мама! Мама! Спаси меня!

Ух хотел успокоить Куку, но когда попытался взять ее за плечи, она с неожиданным проворством вывернулась из его рук, цапнула зубами за палец, да еще и расцарапала ногтями шею. И все это с закатившимися, невидящими глазами!

* * *

— Ты прости нас за то, что мы тебе не поверили, – обратился к Гончей сталкер, которого его молодой напарник назвал Кунаком. Он первым нарушил молчание, когда познакомившийся с пленниками местный предводитель убрался восвояси. – Скажи: Петро с Василичем тоже с вами были?

Гончая вспомнила названных сталкеров из команды Шахтера, которые бросили своего командира и пропавших напарников.

— Они не пошли, – ответила она, не вдаваясь в подробности.

Кунак понимающе кивнул.

— Рисковать не захотели.

Гончая присмотрелась к нему. Заросшее щетиной морщинистое лицо с густыми черными бровями и широким хрящеватым носом придавало ему довольно зловещий вид. Его можно было бы принять за грозного, не знающего жалости бандита, если бы не проницательный, печальный взгляд много повидавшего человека, не понаслышке знающего жизнь в рухнувшем мире.

— А ты, значит, пошла? – воскликнул молодой сталкер. Он все еще смотрел на сокамерницу волком, хотя недоверия в глазах поубавилось.

— Не ради вашего спасения, – призналась девушка. – Я искала дочь, шестилетнюю девочку, которую вы потеряли.

— Чего? – вскинулся сталкер. Гончая никак не могла вспомнить имя парня, хотя Шахтер или кто-то из команды называл его.

— Погоди, – остановил напарника Кунак. – Ты про ту малышку, которую нам велели увезти из Москвы?

— Да! Вы видели ее?!

Но вспыхнувшая надежда тут же погасла. Сталкер отрицательно покачал головой.

— После того, как она пропала, нет. Да, и до этого лишь мельком. Она же, вроде как, без сознания была. Я-то вначале подумал: спит. Еще удивился: ну, и сон у девчонки крепкий.

Гончая зажмурилась, чтобы сдержать собравшиеся в глазах слезы.

— Ее… – голос дрогнул, но усилием воли она справилась со своим волнением, – схватили дикари. Убили охранников отравленными стрелами, а мою дочь похитили.

— Нас вот тоже… – признался молодой сталкер. – Дали по башке чем-то тяжелым, потом мешок на голову, и вот мы здесь. А где «здесь»?

— Не понял что ли? – спросил у парня Кунак. – Парк Победы это. Следующая за Киевской станция.

— Как Парк Победы? – растерялся тот. – Ее же завалило!

— Да, не ее, а туннели, что к Киевской вели. В метро думают, что все обитатели Парка Победы погибли, а те, видишь, выжили.

— Это не они, – вмешалась в разговор Гончая. – Не прежние жители. Среди дикарей нет стариков. Тот, кто сейчас приходил, скорее всего, единственный. Остальные – молодые люди, подростки и дети.

— Откуда знаешь? – удивился Кунак. – Уже встречалась с ними?

— Только с одним. Пацан лет восемнадцати. Его ганзейские егеря в туннеле поймали, выпустили на охотничий полигон в качестве дичи, а он оттуда сбежал и сам охотиться начал. На людей. Меня поймал, собирался убить. И убил бы, если бы моя дочь не вмешалась и не спасла меня.

— А с парнем что стало?

— Сорвался в пропасть, – умолчав о чудовище, пробурившем земные недра, ответила Гончая.

— Ладно, пусть дикари, это я понял! – перебил ее молодой сталкер, имя которого она никак не могла вспомнить. – Ты скажи: зачем они людей похищают?

У Гончей имелся только один ответ на этот вопрос, но она не решалась произнести его вслух. Потому что эти слова означали, что и Майка – ее любимая дочь! – разделила страшную судьбу остальных жертв подземных дикарей-людоедов.

Потянувшийся с платформы дымок заставил Гончую вскочить на ноги и прижаться лицом к решетке. На высоте ее роста воздушный поток оказался сильнее, а дым – гуще, но не настолько, чтобы заглушить примешивающийся к нему сладковатый запах жарящегося мяса, подтверждающий ужасную догадку. Из глаз брызнули слезы, а из горла рванулся крик, но она не пустила его наружу, впившись зубами в собственную ладонь. На этом силы оставили ее, и девушка в изнеможении опустилась на пол.

* * *

Оставшись в одиночестве, худой, жилистый человек в кожаном плаще и довоенных брюках, которого несколько десятков детей и взрослых считали жрецом мстительного и жестокого подземного бога, наполнил водой большую жестяную кружку и жадно выпил. Разговор с пленниками не на шутку взволновал его, и ходящий ходуном кадык подтверждал поставленный себе диагноз. Лидер общины должен беречь душевное и физическое здоровье, и жрец четко следовал этому правилу.

За последние годы он настолько привык к своему титулу, что даже не вспоминал настоящее имя. Да и зачем, когда титул дает полную, абсолютную власть над каждым обитателем Парка Победы, переименованного с его легкой руки в Дом хороших детей, он же Дом Великого Червя. Но появление чужаков, а особенно внезапно и так некстати очнувшейся девки грозило серьезными проблемами. Не хватало еще, чтобы она своим «воскрешением» посеяла смуту в мозгах жителей виртуозно реконструированной первобытной общины. Дикари – они же, как дети! Возвращение к жизни убитых врагов для их психики противопоказано. Сегодня они засомневались, что ожившая незнакомка – враг Великого Червя, а что будет завтра?

Жрец снова налил в кружку воды, но пить не стал. Если бы у него имелся настоящий коньяк или хотя бы водка! Сгодился бы и самый паршивый самогон. Но беженцы с Парка Победы забрали с собой почти весь алкоголь, кода покидали станцию, а те жалкие запасы спиртного, которые обнаружились у оставшихся жителей, давно закончились. Дикари же, в силу отсутствия необходимых знаний, не моли изготовить даже элементарную брагу, не говоря уже о производстве высокотехнологичной спиртосодержащей продукции. Крепкую выпивку неплохо заменял отвар из токсичных пластинчатых грибов, растущих в обваленных туннелях и примыкающих к ним карстовых пещерах, но вкус у такого отвара был, конечно, не тот. К тому же содержащиеся в грибах токсины влияли на мозг, а жрецу хотелось сохранить ясность ума.

Сегодня ему удалось утихомирить дикарей, хотя толпа, взбудораженная воскрешением подстреленной девки, едва не вышла из-под контроля. Хорошо, что сучка пришла в себя не сразу, а постепенно, и не успела пообщаться с червепоклонниками. Но от нее все равно необходимо избавиться, и чем скорее, тем лучше.

Несколько минут, проведенных возле клетки с пленниками, окончательно убедили жреца, что незнакомка опасна даже за решеткой. Для бабы она оказалась неожиданно сообразительной и на редкость проницательной. Как он ни вынуждал ее проявить агрессию: оскорбить, разораться, а еще лучше броситься в драку – тогда бы все почитатели Великого Червя увидели, что она его злейший враг! – незнакомка не поддалась на провокации.

Жрец прошелся по своему жилищу и уселся за установленный в центре длинный стол. После заселения Парка Победы червепоклонниками здесь все пришлось переделать. Примитивным последователям первобытного пещерного культа с минимумом потребностей не пристало жить в палатках и запирающихся на засовы каморках, поэтому он приказал разобрать на станции все постройки, а из их материалов возвести в центре платформы Родительский храм, чтобы в уединении разговаривать с Великим Червем и обращать новичков в правильную веру. Но дикари, как и их жившие в пещерах предки, оказались никудышными строителями, и сооруженный ими храм больше походил на крытый загон для скота со множеством щелей, чем на величественное культовое сооружение. Зато он получился просторным. А самое главное – ни один дикарь, как взрослый, так и ребенок, не мог войти сюда без личного указания жреца! Любого отступника от этого правила неминуемо постигла бы жестокая кара. Чтобы червепоклонники не забывали о своем страхе, жрец распорядился установить перед входом два деревянных изваяния Великого Червя. Теперь эти идолы надежно охраняли храм и его единственного обитателя.

Жрецу вспомнился его врачебный кабинет в Москва-сити. Интерьер кабинета модного в кругах московской богемы практикующего психиатра не шел ни в какое сравнение с жалкой обстановкой его последнего жилища. Там имелось мягкое кожаное кресло с вибромассажем, удобная кушетка и прочие приятные мелочи вроде модульных картин на стенах, дорого настольного письменного прибора и музыкальной акустической системы с безупречным звуком. Во встроенном баре всегда стояла бутылочка хорошего коньяка и другие напитки, а бесшумно работающий кондиционер круглый год поддерживал комфортную температуру. Впрочем, все познается в сравнении. Много ли нынешних обитателей московского метро могут похвастаться собственным отдельным углом. А в его распоряжении вовсе не угол, а целый божественный храм. Даже целая станция вместе со всеми ее жителями!

К тому же, стоило ему позволить себе немного лишнего с загипнотизированной пациенткой, совсем чуть-чуть (в конце концов, от девчонки не убыло), как ее взбалмошная мамаша учинила такой скандал, что и с кабинетом, и психиатрической практикой пришлось расстаться. Запахло судебным разбирательством. Так что, если бы не разразившаяся ядерная война, модный психиатр вполне мог оказаться на тюремных нарах.

Жрец не любил вспоминать этот факт своей биографии, тем более что сейчас мог проделывать то же самое и даже больше с любым из проживающих на станции малышей, причем совершенно безнаказанно.

Мысли о детях, безоговорочно подчиняющихся его воле, подняли бывшему психиатру настроение и развеяли тревогу, связанную с проникшей на станцию незнакомкой. Кто она такая?! Баба, которой просто повезло вовремя принять нейтрализующий яды антидот! К тому же, она заперта в клетке вместе с «живым мясом» и повторит его судьбу. Стоит ли из-за нее беспокоиться?

Ответ напрашивался сам собой. Жрец окончательно расслабился, погрузившись в сладкие грезы, где забавлялся с очередным юным «воспитанником».

* * *

Путь от безработного психиатра, подозреваемого в развратных действиях в отношении несовершеннолетней пациентки, до жреца и основателя культа Великого Червя был долог и труден и занял целое десятилетие.

Они как раз ехали на очередной допрос – сидящий за рулем адвокат что-то монотонно бубнил о линии защиты, хотя было ясно, толку от него не будет – когда из включенной автомагнитолы прозвучало предупреждение о ракетном ударе, а по всему городу завыли сирены воздушной тревоги. С перепугу ехавший сзади водила врезался на своем «форде» в адвокатский «мерс», а жадный до денег юрист, вместо того чтобы спасаться, принялся качать права. Он еще надеялся получить с владельца «форда» компенсацию – придурок! Его подзащитный не стал дожидаться, чем закончится эта бессмысленная разборка, и, несмотря на протесты адвоката, надеявшегося сделать из него свидетеля ДТП, рванул к ближайшему входу в метро. Успел как раз вовремя – вход перекрыли буквально за ним. Адвокат с миллионами таких же нерасторопных неудачников остался снаружи.

Поначалу все думали, что это ненадолго. Ну, посидят под землей месяц-другой. Однако время шло, сроки сдвигались, а ситуация не выправлялась. Постепенно даже самым упертым оптимистам стало ясно, что уровень радиации на поверхности не собирается спадать, а вымерший город окончательно захватили одичавшие собаки, кошки, хищные птицы и какие-то невиданные ранее твари.

Спасшиеся кое-как налаживали быт, постепенно обживаясь в метро. Соседи приспосабливались к изменившимся условиям, а у бывшего психиатра, как назло, началась черная полоса.

«Врач? Давай в медчасть!» А какой из психиатра врач? Он же не терапевт, не травматолог, тем более не хирург! Сначала умер один подранный мутантами идиот, потом другой. Кто-то от радиации загнулся, кто-то – от отравления. А друзья и родственники недовольны! Какой, орут, из тебя доктор, если больные и раненые мрут, как мухи?! На окраине какая-то инфекция чуть не полстанции выкосила, и ничего – к докторам никаких претензий! А тут из-за каждого окочурившегося скандал! Пришлось уйти.

На новой станции врачом больше не назывался, так поставили обслуживать трубы и прочищать дренажные каналы. Это по колено в ледяной воде! Его, знаменитого московского психиатра, у которого пациенты записывались на прием за месяц вперед, а разные расфуфыренные светские львицы со своими зажравшимися отпрысками почитали за честь получить консультацию, пройти курс терапии или реабилитации, — в ледяную воду! Где нужно было чуть ли не руками вычерпывать мусор и прочее дерьмо! Сбежал и оттуда.

Куда бы ни подался, везде встречал одно и то же – равнодушие, а то и открытую неприязнь жителей и станционного руководства, предлагающего непосильно тяжелую и одинаково низкооплачиваемую работу. Наконец осел в рейхе. Думал, что осел, расположив к себе одного из идеологов неонацистов и став его личным советником. С поддержкой опытного психиатра его протеже через год-другой должен был стать безоговорочным лидером, новым фюрером! Ошибка заключалась в том, что он сделал ставку не на того фаворита. Молодой и нетерпеливый интриган ловко подставил, а затем ликвидировал опасного конкурента, после чего советнику несостоявшегося лидера пришлось срочно покинуть рейх, чтобы сохранить свою жизнь.

Куда было податься презираемому, всеми отвергнутому изгою? Пришлось снова скитаться по станциям, довольствуясь жалкими объедками, которые с помощью гипноза иногда удавалось выманить попрошайничеством. Так бывший психиатр оказался на западе Синей ветки, но дальше Славянского бульвара не пошел — за ним начинались совершенно дикие края. Близость к поверхности, радиация, зараженная вода и пища, повсюду грязь и толпы полубезумных, изуродованных мутантов, прущих с Кунцевской и Молодежной, которых и людьми-то трудно назвать – худшее место во всем метро!

Но оказалось, что спятившие уроды очень хорошо поддаются гипнозу, и в таком состоянии их можно принудить делать все, что угодно. Как только психиатр это понял, его жизнь резко переменилась. Теперь у него всегда была еда, питье, теплая постель и обожание преданной толпы. Правда, те, кто демонстрировал любовь и преданность, мало походили на людей, но какая, в сущности, разница?

Экспериментируя с сознанием уродов – надо же было чем-то себя занять в свободное время – он выяснил, что некоторые мутанты не только сами восприимчивы к гипнозу, но еще и полностью подавляют сопротивляемость к ментальному воздействию у окружающих людей. Причем даже у тех, кого иначе вообще невозможно было загипнотизировать! Психиатр назвал таких мутантов «ретрансляторами» и с их помощью окончательно утвердился на станции, подчинив себе все ее население от мала до велика. К сожалению, гипноз быстро ослабевал. Уже на следующий день обычные люди, не мутанты, забывали полученные установки, и все приходилось повторять заново.

Тогда он придумал гениальный ход – корректировать загипнотизированным память, проще говоря, стирать их воспоминания. Но оказалось, что человеческое сознание, как и природа, не терпит пустоты. Людям просто жизненно необходимо знать свое прошлое и во что-то верить. Иначе наступает полная деградация личности, атрофия центральной нервной системы, а затем и смерть. Он долго думал, как выбраться из этого научно-практического тупика, а ответ лежал на поверхности. Толпе нужен идол, бог! Только такой, который развеет все сомнения и ответит на все вопросы, возникающие в головах людей, отупевших до первобытного состояния. И он придумал такого первобытного бога — червя-прародителя! В самый раз для забившихся под землю дикарей.

Вскоре представился случай проверить результаты психологического эксперимента на практике, когда из восточного туннеля вывалила толпа оголодавших и оборванных доходяг. Оказалось, все они беженцы с Парка Победы, отправившиеся на поиски выживших после того, как случившийся в метро обвал отрезал их станцию от остальной ветки. Никто из них, разумеется, не знал о культе Великого Червя, поэтому все были объявлены его врагами и мгновенно передушены. При этом участвовавшие в экзекуции дикари продемонстрировали феноменальную силу и ловкость.

За неимением других объяснений жрец предположил, что гипнотические сеансы с участием менталов-ретрансляторов расширяют нервную систему, обогащая ее дополнительными связями между нейронами, что в свою очередь увеличивает скорость передачи импульсов. Так или иначе, в результате произошедших изменений подопытные приобретали поистине уникальные способности. Они почти не чувствовали холода, могли подолгу обходиться без еды и отдыха, а их стойкости и выносливости позавидовали бы даже закаленные в боях ветераны. Не обошлось и без побочных эффектов. После изменения сознания абсолютно у всех дикарей нарушилась речь. Теперь они могли запоминать и воспроизводить лишь отдельные слова и простейшие фразы, что еще больше роднило их с пещерными людьми. По-своему это было даже забавно.

Но пещерные люди должны жить в пещерах, а не на выныривающей на поверхность линии метро, так завещал своим детям Родитель – Великий Червь. Поэтому жрец и глашатай воли Великого Червя увел его преданных детей, которыми оказались самые крепкие и выносливые жители Славянсого бульвара — кто бы мог подумать? — на покинутый беженцами Парк Победы, где основал собственную обитель, торжественно провозглашенную Домом хороших детей! Самые сообразительные из числа прежних обитателей станции, которых обнаружили червепоклонники на новом месте, поддержали культ Великого червя, пополнив ряды его преданных почитателей, менее догадливые разделили участь его врагов.

Годами жрец своей волей, личным обаянием и страхом перед Великим Червем поддерживал в Доме установленный порядок, пока какая-то незваная девка не вломилась сюда и не переполошила жильцов. Но какие бы планы ни вынашивала лазутчица, этому не бывать!

Бывший психиатр поднялся из-за стола и прошелся по храму-сараю из стороны в сторону, разминая затекшие ноги. Это все от недостатка витаминов. А где их взять? Также как клетчатку и углеводы? Одних белков и жиров для полноценного рациона недостаточно. Хотя дикари как-то выживают.

Настроение снова испортилось. Надо было как-то отвлечься. И самое главное – отвлечь червепоклонников от мыслей о воскресшей бабе! Заставить их забыть о ней. Например, устроить дикарям Праздник! Тем более что для этого есть и повод, и мясо для праздничного блюда.

Глава 3 Когда любят

В Доме готовились к Празднику. Перед родительским храмом ярко пылал недавно разведенный костер. Рядом с огнем выбранные жрецом дети рубили на куски высушенные корни и смазывали жиром решетку, использующуюся для жарки мяса. Сегодня Родитель сам послал своим детям еду, а не указал того, на кого пал его выбор, поэтому все радовались и веселились. Приготовлениями, как всегда, занимались большие – маленьким оставалось только наблюдать за ними, глотая слюну и слушая бурчание пустых животов.

К своему удивлению Ух не обнаружил среди маленьких Куку, хотя обычно подготовка к Празднику собирала всех детей без исключения. Еще бы! Кому захочется разгневать Родителя своим невниманием? Но Кука, похоже, рискнула. И хотя в ее поступке не было ничего достойного подражанию, Ух ощутил нечто похожее на зависть.

Она такая же смелая, как чужая охотница! Ух печально вздохнул. Он бы никогда не осмелился пропустить приготовления к Празднику из страха разгневать Великого Червя. Никто бы не осмелился! А Кука смогла. Вся в… «маму», – едва не закончил Ух свою мысль и сам испугался такого предположения. Но шальная мысль, вопреки его воле и желанию, уже засела в мозгу. Ух гнал ее от себя, но она упрямо прорывалась и лезла наружу. «А может… Может, охотница не ошибается? Может, девочка и вправду ее дочь?»

Он нашел Куку в дальнем углу, где заканчивался Дом хороших детей, и начинался ход, прорытый Великим Червем. Она сидела на корточках в темноте и грызла сухой, чуть-чуть заплесневший гриб. От вида еды Ух начисто забыл, о чем собирался рассказать. Он жадно сглотнул.

— Оку́да?

— Жрец дал. – Кука посмотрела на гриб, потом вдруг отломила от него остатки шляпки и протянула Уху. – Ешь.

Это оказалось настолько неожиданно, что он даже растерялся. Никто и никогда не угощал маленьких детей и не делился своей едой. Никто и никогда! Да и кто станет это делать, если самим всегда не хватает. Лишь по Праздникам Уху доводилось наедаться досыта.

— А ты? – спросил он, не решаясь дотронуться до предложенного кусочка.

— Обещал еще дать, – ответила Кука и почему-то поморщилась. – И грибы, и мясо. После Праздника. Когда приду.

Уху вдруг стало не по себе, словно Кука говорила о чем-то страшном.

— Куда? – шепотом спросил он, хотя поблизости не было никого, кто мог бы подслушать их разговор.

— В храм. – Кука снова поморщилась.

Ух в ужасе замотал головой.

— В хам незя́! Оди́тель убьет!

— Жрец сказал: мне можно. Но я не хочу идти.

— Не ходи, – захныкал мальчик. – Хам ст'ашный, и ж'ец ст'ашный… и Одитель тоже ст'ашный.

Ух не понял, как осмелился сказать такое про Великого Червя, да, еще вслух? Он зажмурился, ожидая камнепада или вспышки пламени, которым разгневанный Родитель сейчас поразит его. Но прошло несколько мгновений, а ничего не случилось. «Может, я уже умер?» – подумал он и открыл глаза.

Вокруг все было по-прежнему. Только Кука изумленно смотрела на него и молча хлопала глазами.

— Ешь, – сказа ей Ух и оттолкнул от себя грибную шляпку, которую девочка предложила ему. – Пусть гибы, пусть мясо. Не ходи. Я боюсь.

«За тебя», – добавил бы он, если бы смог. Но Кука и так все поняла. Она закинула остатки еды в рот, разжевала и кивнула.

— Не пойду.

Ух расцвел. Губы сами собой растянулись в улыбке, и он сразу вспомнил, зачем искал девочку.

— Чужая уби́а о́гов, спас'а меня! И Веикий Чейвь живил чужую!

У него еще никогда не получалось так складно говорить. Даже трудное слово «чужая» он впервые произнес без ошибки. Но вместо того, чтобы похвалить его, Кука заливисто рассмеялась:

— Очень надо! Червю плевать на тебя.

Она так и сказала: «Червю», без упоминания о его величии. Ух опять ожидал раската грома или вспышки пламени, которое должно было испепелить Куку, но и на этот раз ничего не случилось. Родитель вновь проявил невиданное для него милосердие! Или он просто не слышал?!

— Чужая спас'а детей, – закончил Ух то, что собирался сказать, хотя думал в этот момент о другом.

— И на детей плевать, – ответила Кука. Да, она специально что-ли решила разозлить Родителя? Не может же он быть настолько глухим!

Ух отчаянно замотал головой и, чтобы защитить Куку, крикнул во весь голос:

— Веикий Чейвь юбит детей!

Кука хмыкнула и уже без всякой насмешки сказала:

— Когда любят, не убивают.

Ух не нашел, что ей ответить, потому что всегда думал точно также, только боялся признаться в этом. Сейчас ему вспомнились и другие слова – те, что сказала в пещере чужая охотница после схватки с оргами.

Я ищу девочку, свою дочь.

Она проделала долгий и опасный путь в поисках пропавшей дочери. Не испугалась страшных, зубастых оргов. Не испугалась самого Великого Червя, объявившего всех детей машин своими врагами. Она по собственной воле пришла туда, где ее могли убить. Где ее и убили! Значит… любила свою дочь больше жизни.

Ух вдруг почувствовал, как его глаза наполняются слезами. Так вот что такое любовь. Тот, кто любит, сам готов умереть за тебя! Уху вдруг представилось, что где-то далеко-далеко, возможно там, где поселились дети машин, живет его мама, которая любит пропавшего сына также, как бесстрашная охотница любит свою пропавшую дочь. И еще он подумал, что Родитель никогда не любил по-настоящему детей и не станет, да и не захочет этого делать. «Так, может… – Уху снова стало страшно от собственного невероятного предположения, но он вспомнил слова Куки: когда любят, не убивают, и закончил мысль – Великий Червь никакой не Родитель?»

— Кука, – осторожно сказал он. – Ты по́мишь маму?

Та нахмурилась и покачала головой.

— У меня нет мамы.

Ух вздохнул. До недавнего времени он тоже так думал. У хороших детей был только один Родитель – Великий Червь. Один на всех! Но встреча с чужой охотницей все изменила. Теперь он думал… Нет! Он точно знал, как же это хорошо – иметь маму, даже если она очень далеко. Ведь достаточно знать, что мама любит, ждет и, может быть, тоже ищет своего пропавшего сына. И до слез завидовал дочери чужой охотницы.

— А чужая?

— Что? – Кука не поняла его.

— Чужая – мама.

Кука недоуменно прищурилась, но затем сообразила, что он пытается сказать, и ткнула себя пальцем в грудь.

— Моя?

Ух радостно кивнул. Но девочка не разделила его восторга. Наоборот, она нахмурилась еще сильнее, а затем – Ух никак этого не ожидал – ударила его по лицу, разбив до крови верхнюю губу.

— За что? – взвыл он.

— Она не мама! – ощерилась Кука. – Не моя! Она – дочь машин! Враг! Зря червь оживил ее!

Уху стало больно, не потому что по губам текла кровь – от Рвача ему попадало и сильнее, а от обиды.

— Нет, – он упрямо помотал головой. – Чужая не в'аг. Чужая спас'а меня. Она хоошая... как мама. – И неожиданно для себя добавил, – ж'ец в'ёт.

Он приготовился поспешно отскочить, на тот случай если Кука вновь вздумает его ударить. Но та не стала распускать руки, демонстративно отвернулась и принялась рисовать пальцем на песке.

Ух не раз заставал ее за этим занятием, но Кука никому не показывала своих рисунков. Как-то раз он не удержался и спросил, что она делает. Вместо ответа Кука накричала на него, швырнула землей в лицо, а потом размазала по полу весь рисунок.

— Я говоить чужой. Идем, – предложил он и, чтобы убедить Куку последовать его совету, добавил. – Чужая юбит дочь. Идем.

Кука нагребла в каждую ладошку по горсти песка. Сейчас кинет! – решил Ух и на всякий случай заслонил рукою глаза. Но Кука не стала бросаться песком, даже не пошевелилась.

— Отстань! – крикнула она, не поднимая головы, и зачем-то принялась царапать пальцами землю.

* * *

Гончая не поняла, что с ней произошло – обморок, оцепенение или сон наяву с открытыми глазами, но в какой-то момент она вынырнула из своего бессознательного состояния. В клетке и вокруг стало еще темнее – она с трудом различала прутья решетки. Запах дыма больше не ощущался. Видимо, прошло порядочно времени, и дикари затушили разведенные на платформе костры. Рядом о чем-то шепотом переговаривались сокамерники.

— Вроде, крадется кто-то, – предположил Кунак.

— Не, показалось, – ответил ему безымянный сталкер, но через секунду поправился. – Хотя, погоди ка…

Гончая прислушалась. С той стороны, откуда недавно тянуло дымом, донесся едва различимый шорох. Если это был звуком шагов, то очень осторожных, почти невесомых. Гончая вся обратилась в слух, но шорох больше не повторился, когда же она и оба сталкера решили, что шаги им только послышались, перед решеткой, прямо из темноты, внезапно возникла щуплая детская фигурка. Кунак и его напарник отпрянули от прутьев, но испугались напрасно – фигурка принадлежала мальчику лет шести-семи. Из-за наголо обритой головы определить пол ребенка было затруднительно, но Гончая узнала мальчишку, которого схватила в туннеле, отбив нападение хищных чешуйчатых тварей.

— Ты? – Чего-чего, а того, что ребенок явится поглазеть на пленников, она никак не ожидала.

— Ух, – сказал мальчик и стукнул себя кулачком в грудь. Видимо, его так звали.

— Гончая, – представилась девушка за решеткой и усмехнулась. Со стороны они, наверное, выглядели забавно.

Мальчишка кивнул, то ли понял, то ли нет – поди, разбери, а потом просунул между прутьев ручонку с большим запеченным грибом. Надо было видеть его лицо, чтобы понять, как жалко малышу расставаться с угощением, но он переборол себя:

— Ешь. Я адуюсь.

— Радуешься? – насторожилась Гончая. Ничто не мешало ей схватить мальчишку за руку, но что-то подсказывало, что из него не получится заложника.

— Адуюсь, – повторил он. – Ты спас'а… – не закончив фразы, малыш хлопнул себя свободной рукой по груди. – Уби'а огов. Ух адуется. Одитель адуется. Одитель живил тебя. Ты не в'аг.

— Чего? – подал голос Кунак. – Какой еще одитель? Какой враг?

Мальчишка даже не взглянул на него.

— Ты не чужая. Ешь, – повторил он уже без сожаления. Гончая благодарно улыбнулась. «Надо же, хоть и дикарь, а запомнил добро».

— А ты?

— Я ел, – ответил малыш и в доказательство своих слов погладил себя другой ладонью по тощему животу. – Мясо. Много.

— Мясо?

Мальчик закивал.

— П'адник. Одитель дал еду. Чужой отик, сын машин, похой – мясо хоошее. Дети едят, адуются.

Гончая стиснула зубы: она все поняла. И сталкеры тоже.

— Ты про кого говоришь? – воскликнул Кунак и, вскочив со своего места, попытался сделать то, о чем недавно размышляла Гончая, схватить мальчишку за руку. Девушка оказалась быстрее. Заслонив ребенка собой, она оттолкнула его от прутьев решетки.

— Нет, пусть ответит! Пусть скажет, о ком говорил! – ревел за спиной Кунак.

— Что тебе сказать? – не оборачиваясь, ответила Гончая. – Ты уже сам все понял. Шахтера они съели.

— Ах ты, сучонок! – Сталкер схватил с пола выкрошившуюся из бетона гальку и в ярости швырнул в мальчишку. Хорошо, промахнулся. Попади он малышу в голову, наверняка, пробил бы ему череп.

— Остынь! – повысила голос Гончая. – Ребенок-то при чем? Он Шахтера не убивал.

— Все они одинаковые. Людоеды чертовы, – прошипел Кунак. Он по-прежнему смотрел на мальчишку с ненавистью, но швыряться камнями, похоже, раздумал. А может просто камни закончились. – Ну как, гаденыш, понравилась человечина?

«Гаденыш» совершенно не смутился.

— Чужой похой, в'аг, – с искренней убежденностью повторил он. – Хоошие дети едят похих, хооших – нет.

— А наш товарищ, которого вы убили, значит, плохой? – спросил Кунак.

Мальчишка кивнул.

— Похой. Сын машин, в'аг.

— Враг, а тебя спас, – напомнила Гончая. – Как же так?

— Ты спас'а! – закричал мальчишка. Гончей показалось, что он рассердился. – Ты хоошая!

— Мы вместе спасали. Если бы не мой товарищ, эти зубастые твари разорвали бы меня. И потом и тебя.

Малыш открыл рот, чтобы возразить, но, видно, ничего не придумал и промолчал.

— Не хлопай глазами, – пошла в наступление Гончая. – Так бы все и было. Запомни: человека, который тебя спас, звали Шахтер. Он такой же враг, как и я. А вы его убили и съели.

— Ты не в'аг, – повторил малыш.

— И Шахтер не был врагом. Он искал своих пропавших товарищей, – Гончая кивнула на притихших сталкеров. – Только и всего.

— Дети машин в'аги, – пролепетал малыш, но Гончая готова была поспорить на что угодно, что в его голосе поубавилось уверенности.

— И что же плохого сделали вам дети машин? Убили кого-нибудь из ваших? Или похитили? Посадили в клетку? Съели? За что ты нас ненавидишь?

— Ж'ец говоит: дети машин похие, – кое-как прошептал ребенок, но Гончая все равно услышала.

— Тот грязный, долговязый старик в плаще и шлепанцах? – Недавний визитер не выглядел стариком, но Гончая намеренно «состарила» его. – Все врет ваш жрец, а вы и уши развесили.

Малыш потер свои оттопыренные уши, которые в точности подходили под приведенное определение, и, глядя в глаза пленнице, изумленно пробормотал:

— Ж'ец все в'ёт?

Она усмехнулась.

— Вот ты и сам догадался.

Мальчишка не ответил, только часто и тяжело дышал.

— Ты чей, пацан? – воспользовавшись моментом, спросил Кунак. – Кто твои родители?

— Мой одитель Веикий Чейвь, а… а мамы нет!

Мальчик взглянул в глаза спасшей его девушке, а потом жалобно и горько заплакал. Это было так неожиданно, что смутился даже кипящий гневом Кунак.

— Ты это, пацан… не реви. Время сейчас такое, сиротское. У одних матери нет, у других отца, а у кого и обоих. На каждой станции так, не только у вас.

Малыш не ответил – Гончей показалось, что он и не услышал сталкера – молча повернулся и неуклюже побрел прочь. Когда детские всхлипы смолкли в темноте, Кунак вздохнул.

— Вот ведь, хоть и нелюдь, а все равно жалко. Ребенок все-таки. Мать, вон, потерял. Я только не понял, чего он про отца-то говорил?

— Он не терял, – поправила сталкера Гончая. – Его самого украли. Вот почему на Киевской дети пропадают. Здешние дикари их воруют. Только зачем?

* * *

Сказать Куке, что он пойдет к чужой, оказалось проще, чем сделать это. Если заметит Рвач? Если узнает жрец?! Если накажет Родитель?!! Все эти «если» сдерживали Уха и уже после первых нерешительных шагов разворачивали назад. Но на сытый живот чувство страха притупилось, и под конец Праздника, когда дети доедали дарованное Родителем угощение, запивая его горьковатым грибным отваром, Ух выскользнул из жующей и сыто отрыгивающей толпы и, прихватив сбереженный гриб, направился к запертым в клетке пленникам.

Вскоре он обнаружил, что его исчезновение не осталось незамеченным. Сначала Ух услышал звук крадущихся шагов позади себя, а затем узнал по ним Куку. Девочка еще не научилась маскироваться и, несмотря на все свои старания, ступала неаккуратно, шуршала песком или попадающими под ноги камнями. Своей неосторожной поступью она могла выдать себя и его, но, Ух все равно обрадовался тому, что Кука решила последовать за ним.

Он не стал говорить Куке, что заметил ее, и даже не обернулся – та могла испугаться и убежать. Но после разговора с охотницей, Ух начисто забыл о девочке и вспомнил только, когда она сама остановила его.

— Ты… – сердито начала Кука, но, увидев зареванные глаза приятеля, переменилась в лице, – плачешь?!

— Я хочу… к маме, – всхлипнул Ух, и слезы вновь покатились у него из глаз.

Кука нахмурилась еще сильнее.

— У тебя нет мамы! И у меня нет!

Лучше бы она промолчала. От ее слов Уху стало совсем плохо.

— Хочу к маме, – как заклинание повторил он. – Почему мама меня не ищет? Чужая ищет, а моя нет…

Ему стало безразлично, что скажет Кука, что подумают другие дети, когда узнают о его слезах, как накажут плаксу жрец и Родитель. Все равно, пусть даже убьют! Лучше смерть, чем та боль, которая разрывает грудь!

Кука ничего не сказала. Она крепко сжала ему руку и потащила обратно к клетке, где сидели пойманные пленники и разыскивающая дочь бесстрашная охотница.

— Ты! – выкрикнула Кука пленнице, которая при ее появлении вскочила на ноги и вцепилась руками в прутья решетки. – Ты все врешь! Ты не моя мама! Ты плохая! Лучше бы ты умерла!

И тут произошло то, чего Ух никогда не видел и даже не представлял, что такое возможно. Хмурое лицо охотницы осветилось сияющей улыбкой и еще чем-то невидимым, но явно ощутимым, что, наверное, и зовется любовью. За один миг она преобразилась так, что от нее стало невозможно оторвать глаз. Нет, ее одежда осталась такой же грязной, и ссадины на лице никуда не делись, но… «Она прекрасна!» – с восхищением подумал Ух, глядя в сияющее лицо охотницы и блестящие от слез глаза.

Кука изо всех сил ругала пленницу, а та смотрела на нее сквозь прутья решетки, плакала и улыбалась. А потом Ух услышал ее голос. И это был уже другой голос! Он изменился также, как изменилась сама охотница. Так звучать мог только нежный голос любящей мамы!

— Майка, ты жива. Ты все-таки жива. Я надеялась, но боялась в это поверить. Каждую секунду думала о тебе, пока искала! Там – возле воронки, и здесь – в метро. Искала и нашла. Значит, крысы, сатанисты, бандиты, красные – все это было не зря.

Охотница говорила тихо, почти шепотом, но Ух слышал ее так, словно она кричала. А вот Кука ничего не слышала или не хотела слышать.

— Зачем ты пришла?! Я тебя не знаю! Чего тебе надо?!

Лицо охотницы исказилось от боли, хотя ее никто не бил.

— Как же так, милая? Ты меня забыла? Это же я, твоя мама.

— Нет!!! – во весь голос закричала Кука. Она раскраснелась, изо рта летели даже не слюни, а хлопья пены. – Ты никто! Никто! Никто!!!

— Майка! – охотница за решеткой тоже перешла на крик. – Что ты такое говоришь?! Помнишь песенку про глупую принцессу? А шоколад? Неужели не помнишь? Чай на Белорусской? Фокусы? Рисунки свои помнишь? Как нарисовала мой портрет? Как сравнила меня с кошкой? Не может быть, чтобы ты все забыла! Я в это не верю! Я люблю тебя, Майка! Люблю!

— Не надрывай глотку, – раздалось рядом. – Не поможет.

Ух обернулся. К клетке приближался жрец в компании Рвача и еще нескольких больших детей. Он хотел тут же сбежать, пока большие не схватили его, но потом взглянул на запыхавшуюся, тяжело дышащую Куку и остался на месте.

— Так вот кто у нас здесь, – сказал жрец, разглядывая жмущихся друг к другу малышей. – Воспитанница Кука со своим приятелем. А ну брысь отсюда оба! Позже поговорим!

Ух впервые услышал слово «брысь», но, сразу понял, что оно означает. Особенно, когда Рвач замахнулся, чтобы по своей излюбленной привычке отвесить малышам затрещину. Кука оказалась ближе к нему, и, Ух обнял ее за плечи, чтобы увести, пока не поздно. В этот момент из клетки раздался грозный окрик охотницы.

— Стой, урод! Не смей прикасаться к моей дочери! И к мальчишке тоже!

Рвач действительно был злобным и жестоким уродом, но никто из детей – больших и маленьких не решился бы сказать ему об этом. Но Уха поразило не бесстрашие охотницы, а ее последние слова. И к мальчишке тоже! Она не считала его своим сыном, но снова – уже второй раз! – встала на его защиту.

Рвач изумился не меньше. Никто, кроме жреца, не приказывал ему, и уж тем более не называл уродом. Его лицо перекосило от ярости, а Ух даже услышал, как клацают во рту оскаленные зубы. Рвач зарычал и прыгнул на охотницу, но его остановили прутья решетки. Не сумев проломить телом железную клетку, Рвач просунул руки между прутьев и попытался схватить пленницу за горло. Та, видимо, ожидала подобного и отступила назад, так что противник не смог дотянуться до нее.

Рвач зарычал еще сильнее. Он разбил лоб, ударившись о прутья, но даже не заметил этого, как и не прекратил попыток схватить унизившую его пленницу. Ух с ужасом представил, что будет, если он все-таки сумеет до нее добраться. Ослепленный яростью Рвач не ограничится одной затрещиной. Он буквально растерзает охотницу!

Но тут произошло то, чего Ух никак не ожидал и поначалу даже не понял – чужая вдруг сама прыгнула на своего противника, и ладонь Рвача оказалась в ее руках. Тот резко дернул рукой, словно стряхивал налипшие комья грязи, и ему почти удалось освободиться. Но только почти! Ух услышал короткий хруст с каким лопается панцирь улитки, а затем по ушам ударил пронзительный вой Рвача. Слышать его крик было вдвойне удивительно, потому что охотница ничего не делала. Она только держала Рвача за согнутый палец, который почему-то согнулся не внутрь ладони, а наружу.

На этом удивительное не закончилось! Пленники, запертые в клетке с охотницей, или ожидали чего-то подобного, или воспользовались моментом. Но когда Рвач взвыл от боли, они с двух сторон бросились на него. Тот, кто назвал Уха пацаном, выхватил из ножен на поясе Рвача один нож, а пленник помладше – другой. Через мгновение одно из лезвий оказалось у Рвача под подбородком.

— Заткнись, если хочешь жить! – Приказала ему охотница, и Рвач сейчас же замолчал.

— Открывай клетку, старик, или мой товарищ перережет горло твоему псу.

Теперь она приказывала жрецу! С ее стороны такой поступок был настоящим безумием, но Ух просто не мог не восхищаться смелостью своей спасительницы.

Жрец не испугался угрозы, это-то как раз оказалось неудивительным. Он взял за руку одного из сопровождающих, горбатого молчуна Варана, и сказал:

— Отоприте.

Все остальные бросились к клетке и принялись разматывать опутывающую прутья проволоку. Ух и Кука тоже присоединись к большим детям. На этот раз никто не прогонял малышей, только чужая охотница удивленно сказала:

— Майка, остановись. Что ты делаешь? Зачем?

Ей никто не ответил. Ух, Кука и остальные дети чувствовали, что им нужно спешить, а разговоры только отвлекали. Наконец, они размотали все проволочные узлы и вынули часть решетки. Теперь пленники могли выйти из клетки, но никто из них даже не пошевелился. Жрец что-то сказал, но Ух почему-то не услышал слов, зато увидел, как охотница разжала кулак и отпустила палец Рвача. Затем пленники, которых она назвала товарищами, опустили ножи и вставили в ножны.

«Сейчас Рвач их убьет», – подумал Ух, когда оба ножа вернулись к прежнему хозяину, но мысль оказалась вялой и медленной, как пещерная улитка. К тому же судьба чужих охотников и своей спасительницы перестала волновать его.

Рвач не стал никого убивать – Уху показалось, что он даже не заметил, как ему вернули оружие – молча, отступил от решетки и застыл на месте. Потом зашевелилась охотница. Она повела пустым взглядом по сторонам и вышла из клетки, но направилась не к Куке, которую считала своей дочерью, а к жрецу. Затем… Затем Ух уснул, хотя по-прежнему твердо стоял на ногах, а когда проснулся, обнаружил, что вместе с остальными детьми приматывает проволокой снятую решетку обратно, а двое пленников в клетке молча наблюдают за этим. Может, все, что произошло раньше, ему тоже приснилось?

Любопытство заставило его обернуться, хотя руки продолжали скручивать проволоку в узлы. Бок о бок с ним возилась с проволокой Кука. Даже Рвач, несмотря на опухший и посиневший палец, не остался в стороне. Ух поискал взглядом свою спасительницу и нашел. Та медленно брела в сторону храма, а позади нее шагал жрец под руку с горбатым Вараном.

* * *

Она снова куда-то шла по темному туннелю, только сейчас его стены не были отлиты из бетона или вырублены в камне, а сотканы из плотного и черного тумана. «Нет, не тумана», – поправила себя Гончая. Из дыма с удушливым запахом запеченной человеческой плоти.

Дым клубился вокруг нее: над головой и под ногами, на уровне колен. Он походил на липкую грязь – девушка чувствовала, как ее ноги засасывает эта вязкая масса, – поэтому каждый шаг давался с трудом. Туннель уходил вниз, под землю, в вечный и непроглядный мрак, а ей нужно было наверх – к свету! Но сзади накатывала волна густой дымной мерзости, и приходилось идти вперед, глубже и глубже погружаясь в пучину мрака.

— Фу, мамочка, какая же ты мерзкая! – раздалось из бурлящей вокруг черной пелены. – И грязная! Меня чуть не стошнило.

Надувшийся пузырем дымный сгусток лопнул с чавкающим звуком, отрыгнув из себя бледное босоногое существо с обритой головой и горящими зелеными глазами. Оно повернуло голову к бредущей в дыму женщине, сморщило узкое и без того морщинистое личико, а затем выблевало груду обглоданных костей вперемешку с кусками тухлого мяса и облепленными пузырящейся слизью потрохами. Монстр склонился над этой кучей, принюхался к ее запаху, широко раздувая черные ноздри, потом зачерпнул ладошкой слипшиеся потроха и отправил обратно в рот.

— Бе-е, мерзость! Но есть-то надо.

Гончую передернуло от этой картины, а по всему телу пробежала судорога.

— Кто ты? – спросила она, не в силах отвести взгляд от зеленоглазого пожирателя гниющей плоти.

— Его дочь, – ответило существо, скаля залепленные слизью зубы.

— Кого – его?

— Великого Червя – нашего Родителя!

Монстр еще шире разинул рот, и Гончая только сейчас заметила, что у него нет губ. И щек – тоже! Оскаленная пасть растянулась от уха до уха.

— Ты тоже станешь его дочерью. Но для того, чтобы родить, тебя сначала надо съесть, – добавило маленькое чудовище и захохотало. – Давай, пошевеливайся! Там тебя уже заждались.

Гончая замотала головой.

— Врешь! Я еще живая.

В ответ вынырнувшее из дыма существо разразилось истерическим смехом.

— Живая? Какая же ты глупая, мамочка. Ты давно уже труп! Мы все трупы! Погляди вокруг. – Как по заказу на поверхности дымной пелены стали вспухать и лопаться новые пузыри, а оттуда посыпались обезображенные тела с искаженными мукой и ужасом лицами Шахтера, Гулливера, Левши, Палача, Лолы, Толстой Жанны, Шерифа, Коленвала, Дока, браминов, Маэстро, Баяна, Попа, фюрера и даже Стратега1. – Ты одна никак не хочешь в это поверить. Глупая, мерзкая мамочка! Но ты поверишь, когда поймешь. Когда станешь частью Великого Червя, как и все мы. Как весь принадлежащий нашему Родителю мир!

— Тот, о ком ты говоришь, не родитель, а безмозглый паразит-переросток, пожирающий мир, как червяк пожирает гнилое яблоко.

* * *

— Любопытно. Очень любопытно…

Пелена постепенно развеивалась, и вокруг стали проступать контуры предметов, прежде скрытых за дымовой завесой. Гончая разглядела перед собой массивный письменный… нет, скорее, обеденный стол на толстых, как телеграфные столбы, ножках. Позади стола возвышался металлический стеллаж, забитый каким-то барахлом, рядом с ним громоздился неумело сколоченный самодельный шкаф, а потом шел ряд железных ящиков, похожих на древние сундуки.

Окончательно стряхнув с себя сонный дурман, она поняла, что сидит на жестком стуле внутри огромного шалаша, сооруженного из листов железа, вагонной обшивки, снятых с петель дверей и пластиковых панелей. Шалаш освещался зажженными свечами. Две из них горели на столе, остальные – в расставленных вдоль стен напольных канделябрах. Больше Гончая ничего не успела рассмотреть. Ее взгляд наткнулся на железное блюдо с кусками зажаренного мяса на краю стола и застыл на месте. «Так вот откуда этот запах», – сообразила она, вспомнив тяжелый дух опаленной человеческой плоти из недавнего кошмара.

— Не пялься, не для тебя поставлено, – раздалось рядом.

Гончая мгновенно обернулась. В двух шагах от нее стоял предводитель местных дикарей, сменивший свой кожаный плащ на чей-то растянутый свитер, мешком висящий на его узких плечах. Со стороны вождя было роковой ошибкой остаться с ней наедине. Впрочем, и полдюжины охранников не защитили бы его от молниеносного броска женщины-кошки. Гончая взвилась в воздух. В своем воображении она представила, как сдавливает ладонями морщинистое горло людоеда. Как бы ни хотелось прикончить мерзавца, нельзя переборщить. Вождь – это не рядовой дикарь! Из него получится отличный заложник.

Через секунду пришло осознание реальности, и девушка с изумлением увидела, что сидит в прежней позе: левая рука на коленях, правая свободно свисает вдоль тела. Она снова попыталась вскочить со стула, но опять безуспешно – ниже плеч тело буквально онемело, словно стало чужим. Гончая не ощущала боли, свободно дышала, но при этом не могла пошевелиться!

Предводитель дикарей подошел к ней вплотную, нагнулся, так что его нос едва не коснулся ее лица, и заглянул в глаза. Он совершенно не боялся строптивой пленницы, потому что точно знал: она ему ничего не сделает.

— Не слушаются ручки-ножки? – Судя по самодовольной улыбке, людоед упивался ее беспомощностью и собственной неуязвимостью. – А ты уж, наверное, вообразила, что самая хитрая, что можешь понукать моими детьми? Меня хотела убить. Признайся: хотела?

— Хотела, – сказала Гончая. Вопреки ожиданиям, ответ не потребовал от нее никаких усилий, да и голос ничуть не изменился.

— А вот тебе!

Людоед оскалился и сунул под нос пленницы сложенный кукиш. Гончая брезгливо сморщилась – от жирных пальцев пахло застарелым потом и въевшимся в кожу и под ногти мужским семенем.

— Думала, сможешь вот так запросто вломиться в чужой дом с каким-то громилой? – продолжал негодовать вождь. – Только у меня тут строгий порядок, и чужие мне в доме не нужны!

— Плевала я на твой порядок, – ответила Гончая. – Я пришла за дочерью, которую похитили твои дикари.

— Ты про мою новую воспитанницу?

— Ее зовут Майка! И она не твоя воспитанница, а моя дочь!

После этих слов людоед распрямился, упер руки в бока и ехидно захохотал. У него оказался на редкость противный, режущий уши смех. Гончая с удовольствием заколотила бы все смешки ему обратно в глотку, если бы только могла пошевелить руками.

— Ошибаешься, дорогуша. Эта девчонка давно уже тебе не дочь! С того самого момента, как мы с ней познакомились. Она не помнит ни отца, ни мать, ни того, что с ней прежде происходило, потому что я стер у нее эти воспоминания. Девочка буквально возродилась заново. Теперь ты для нее не мать, а вражеская лазутчица, пробравшаяся в дом хороших детей. Такой для нее и останешься. А любить она будет Великого Червя и меня - его жреца и глашатая. Любить и бояться! Пока мы с ней не так близки, как мне бы хотелось, но еще пара-тройка индивидуальных занятий…

Кровь ударила Гончей в голову – она вспомнила кислый запах от ладоней старика.

— Что ты ей сделал, гад?!

— Во-первых, привел малышку в чувство, – хихикнул старый онанист. – Она же была без сознания, когда ее принесли, но гипноз, как ты уже убедилась, творит чудеса. Во-вторых, открыл ей глаза на грехи и пороки мира машин, в котором она пребывала. И наконец, принял ее в семью хороших детей, живущих в радости и согласии под строгим надзором нашего Родителя – Великого Червя. Впрочем, юное создание еще не познало всех радостей жизни. В части утоления голода плоти малышка только в начале пути, но в самое ближайшее время я заполню в ней этот пробел.

Маньяк откровенно издевался. Каждая его фраза вонзалась девушке в сердце, словно раскаленное шило на допросе у Палача. За свои слова, за то, что этот грязный похотливый урод хотел сделать с Майкой — что он с ней уже сделал! — он не заслуживал ничего, кроме смерти. Мучительной смерти! Наемница Катана, фашистская шпионка Валькирия и ищейка Стратега по прозвищу Гончая знали множество способов заставить человека корчиться и вопить от боли. Любая из них стерла бы старого хрыча в порошок, причем голыми руками. Если бы сумела подняться со стула.

Ты настоящий воин! Прозвучал в голове Гончей голос спасенного священника. «Видно, хреновый воин, раз какой-то похотливый мерзавец одним своим словом приковал меня к стулу», – ответила она и задумалась: «Что сказал бы на это отец Ярослав?» Ответ пришел незамедлительно. Гончая подняла глаза кверху, чтобы не видеть маячившего перед ней выродка, и прошептала: «Господи, защити мою дочь. Умоляю!»

Снаружи раздался однократный стук, словно кто-то или что-то негромко ударило в стену, но девушка услышала в этом звуке одобрение своих слов. Людоед тоже услышал стук. Он в недоумении закрутил головой по сторонам, а когда снова повернулся к пленнице, встретил ее пылающий гневом взгляд.

— Ты ничего не сделаешь моей дочери, старый извращенец! Потому что я тебе этого не позволю!

Уверенность, с которой Гончая произнесла последнюю фразу, стерла самодовольную улыбку с лица негодяя. Мерзавец не просто поверил ее словам – он испугался! Через секунду маньяк-людоед справился со страхом и снова взял себя в руки. Но он больше не улыбался! Одно это уже можно было считать маленькой победой.

* * *

Бежать, спасаться? Или выбросить из сердца страх, как это сделала вступившаяся за него охотница, и остаться на месте? Детям строго запрещено приближаться к храму. За непослушание одно наказание – смерть! А Ух мало того, что нарушил этот запрет, так еще и подслушивал разговор жреца. Но уж очень хотелось узнать, зачем жрец увел с собой чужую охотницу, и он незаметно последовал за ними, а когда те вошли в храм, оббежал вокруг и приник к щели в задней стене.

Избавиться от страха не получилось. Сердце так колотилось в груди, что, наверное, даже в храме было слышно. Но пока Ух раздумывал, как поступить после того, как он по неосторожности — и уже второй раз! — ударился лбом в стену, жрец снова повернулся к пленнице.

— Ты ничего не сделаешь моей дочери, старый извращенец! Потому что я тебе этого не позволю! – сказала охотница в лицо жрецу.

Она совершенно не боялась его, хотя не могла даже пошевелиться. Может, чувствовала поддержку оживившего ее Родителя? Но Ух подозревал, что дело в другом. Это любовь к дочери сделала охотницу такой смелой. А вот жрец испугался ее слов! Испугался, несмотря на то, что мог сделать с неподвижной пленницей все, что угодно. Наверное, охотница этого не заметила, но Ух знал жреца гораздо дольше, и сразу почувствовал его страх.

— Ты и так уже много чего натворила, – ответил ей жрец. Он перестал улыбаться и смотрел на пленницу с откровенной ненавистью. – Чуть всю мою религию не погубила. Жанна д'Арк доморощенная. А как было замечательно придумано: в качестве образа для поклонения – Великий Червь, творец мира, заботящийся о любящих детях и примерно наказывающий отступников, жрец Великого Червя в моем лице и беззаветно преданная паства. Но явилась ты со своим антидотом и вместо того чтобы сдохнуть от яда очнулась на глазах у всех! А эти наивные простаки вообразили, что Великий Червь оживил тебя. Такие чудеса моим деткам противопоказаны. Если бы я не вмешался, они бы тебя, чего доброго, и в святые зачислили.

— Как можно поклоняться червю?! – Опешила охотница. – Он же…

Ух с удовольствием бы послушал, что она думает о Великом Черве, но жрец перебил ее.

— Мой бог не хуже любого другого. А для прячущихся в метро и прочих катакомбах так вообще в самый раз.

— Да вы все просто спятили, раз считаете богом чудовище! – воскликнула охотница. – Это же монстр! Паразит, исполинских размеров, истребляющий все живое! Пожиратель рухнувшего мира!

Уху за стеной стало не по себе от этих слов. Его даже затрясло от ужаса! А жрец только усмехнулся.

— Ты говоришь так, будто видела моего червя воочию.

— Дважды. Здесь, в московском метро, и за городом, на товарной станции.

«Дважды», – повторил за охотницей Ух. Она два раза встречала Великого Червя и осталась жива! А ведь жрец говорил, что любой человек или зверь от одного взгляда Родителя тут же превратится в пепел! Но дальше Ух услышал такое, что повергло его в настоящий шок.

— Хватит пороть чушь! – закричал жрец. – Кого ты видела?! Я сам придумал червя! Сам, лично! Потому что напуганным людишкам во все времена было нужно божество, чтобы списать на него свои несчастья и беды. Нужно оно и правителю, чтобы держать свой народ в повиновении. Я, как социальный психолог и практикующий психиатр, это знаю. Слышала такое: «Если бы бога не было, его следовало выдумать». Вот я и выдумал такого бога!

Ух ничего не понимал. Если Великий Червь – выдумка, как только что сказал жрец, значит… Он так и смог разобраться, что это значит. Охотница его опередила.

— Не знаю, что ты там выдумал, – сказала она жрецу. – Только гигантский червь существует. И он действительно огромен. Я видела только его разинутую пасть, и та была размером со стадион.

Ух за стеной храма судорожно сглотнул. Последнего слова он не знал, но что-то подсказывало ему, что чудовище, о котором говорила охотница, гораздо больше вымышленного Великого Червя. Больше и страшнее.

— Я понял, – прошептал жрец. Его губы вновь растянулись в улыбку, хотя улыбаться жрецу совсем не хотелось. – Это очередная уловка. После того, что ты устроила в клетке, меня уже ничто не удивляет. Решила сбить меня с толку своими россказнями? Напугать воображаемым монстром? Такая была задумка? Можешь не отвечать – я и так знаю. Так вот, ничего у тебя не выйдет! Я как-никак психолог и отлично разбираюсь в нейролингвистическом программировании. Вздумала тягаться со мной! Против меня твои жалкие попытки бесполезны. Да, если я захочу, ты будешь ноги мне целовать!

Охотница смерила жреца презрительным взглядом.

— Попробуй. И увидишь, что из этого выйдет.

Жрец не нашелся, что ей ответить. Какое-то время он молча смотрел на сидящую перед ним пленницу, потом развернулся и, так и не сказав ни слова, бросился к выходу. Ух едва успел нырнуть в тень, когда выбежавший из храма жрец промчался мимо.

1 Персонажи романов Пифия и Пифия 2 (В грязи и крови).

Глава 4 Спасти маму

Извращенец куда-то свалил, значит, она его все-таки достала. Гончая довольно усмехнулась, хотя веселиться было не с чего. Псих-психиатр и по совместительству создатель культа Великого Червя отправился явно не за цветами и подарками для парализованной пленницы. Наверное, ищет того любителя холодного оружия, которому она сломала палец, или какого-нибудь другого местного упыря, чтобы самому не марать руки. Хотя… маньяки не отличаются брезгливостью, а уж предводитель людоедов точно не станет пугаться вида крови.

Однако вопрос, куда и зачем сбежал вождь дикарей, занимал Гончую гораздо меньше того, что происходит с ее телом. Во время разговора с маньяком она так и не смогла пошевелиться – хотя очень старалась! – и после того, как тот выбежал наружу, ее состояние ничуть не изменилось. Ни руки, ни ноги по-прежнему не двигались, и даже дышать удавалось с трудом, хотя боли и других неприятных ощущений Гончая не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала!

Но чем вызван паралич?! Все, что произошло с того момента, как она сломала палец негодяю, поднявшему руку на Майку, стерлось из памяти, превратившись в бессмысленные обрывки.

Вот она отпускает заложника, а сталкеры, которые только что обезоружили дикаря, возвращают ему отнятые ножи. Не просто отдают, а вставляют клинки обратно в ножны! Удивительно, что сам дикарь на это никак не реагирует. Даже не вопит! Хотя поначалу, когда она переломила ему палец, орал, как резаный. Ладно, дикарь, а что могло заставить сталкеров вернуть оружие? Ведь их никто не принуждал! Получается… они сделали это добровольно?!

Другая картина – дикари, разбирающие клетку пленников. Майка и ее приятель со смешным прозвищем трудятся наравне со взрослыми. И все это в полном молчании... Потом она куда-то идет – сама, без понуждения. Вокруг все, словно в тумане. А потом… Потом обнаруживает себя на этом стуле. Парализованной!

Поток мыслей прервал едва различимый шорох. Сшитый из звериных шкур тяжелый полог, за которым скрылся предводитель людоедов, слегка приоткрылся, и внутрь прошмыгнул Майкин спутник, о котором Гончая недавно вспоминала.

— Ты… – начала она, но пацаненок тут же приложил палец к губам и так выпучил испуганные глазенки, что она сейчас же замолчала.

Мальчишка стрельнул глазенками по сторонам и только после этого осторожно приблизился к сидящей на стуле девушке.

— Чейвь не? – шепотом спросил он.

— Чего? – Гончая тоже перешла на шепот.

— Не? – повторил малыш.

— Нет. Здесь его нет. – Гончая так и не поняла, чего опасается мальчишка, но постаралась его успокоить.

— Не убьет?

— Только если доберется.

Малыш немного успокоился, во всяком случае, перестал затравленно озираться и торопливо зачастил:

— Чейвь не. Ты о́шая. Ж'ец в'ёт. Беги. – С этими словами он взял сидящую на стуле девушку за руку и потянул за собой в сторону выхода, а когда заметил, что та не двигается, заторопил. – Беги. Бы́хо-бы́хо. Ж'ец ст'ашный.

— Не могу, – призналась Гончая. – Со мной что-то случилось. Я даже…

Мальчишка не дал ей договорить. Внезапно обернулся в сторону завешенного шкурами выхода, а когда снова взглянул на прикованную к стулу пленницу, его лицо перекосило от ужа.

— Ж'ец! – прошептали обескровленные губы.

Гончей все стало ясно.

— Прячься! – приказала она и, так как мальчишка медлил, сама указала взглядом в угол, где стояла обтянутая кожей железная бочка, напоминающая огромный барабан. Скорее всего, это и был самодельный барабан людоедов, но детали сейчас не имели значения. – Туда, живо!

Майкин приятель открыл рот – похоже, собирался возразить, но быстро сообразил, что если хочет остаться незамеченным, надо не болтать, а действовать, шмыгнул в угол и притаился там за бочкой-барабаном. Следовало отдать ему должное – прятаться пацаненок умел. При всем старании Гончая не смогла его рассмотреть. А вот сам мальчишка, скорее всего, видел все жилище, как на ладони. Значит, увидит и то, что сделает жрец с парализованной пленницей.

Мысль была глупой. Ребенок, живущий среди людоедов, наверняка, наблюдал и более жуткие картины. Но Гончей все равно не хотелось, чтобы он смотрел на то, как маньяк-извращенец со своими подручными будут ее истязать.

«Хоть бы глаза закрыл, — подумала она. — Так ведь не догадается».

* * *

Ух сам не понял, как это случилось. Тут уж одно из двух: либо от общения с чужой охотницей он заразился ее бесстрашием, либо в конец повредился умом. Скорее, второе, потому что нарушить запрет жреца, ослушаться Великого Червя и войти в родительский храм мог только безумец. Никто из хороших детей не отважился бы на такое! И Ух бы не отважился! До сегодняшнего дня он даже помыслить не мог, чтобы тайком проникнуть в родительский храм, но к своему ужасу сделал это! Выждав, когда жрец отойдет от храма подальше, Ух приоткрыл загораживающий вход полог и никем не замеченный проскользнул внутрь.

Великий Червь не сжег его огнем и дымом за неповиновение. Правда… жрец недавно сказал охотнице, что выдумал Червя. Наверное, опять соврал, поэтому Ух не поверил его словам. Да и сама охотница только что призналась, что собственными глазами видела Червя. Надо было скорее убегать из храма, пока Червь не добрался до них, о чем Ух и сказал охотнице, но та не смогла подняться на ноги – видно, жрец что-то с ней сделал. А потом бежать стало уже поздно.

К храму приближались двое: жрец и еще кто-то. От волнения Ух не узнал второго. Да это и неважно, если жрец его здесь обнаружит…

Видимо, он сказал о своих страхах вслух, потому что чужая охотница вновь пришла ему на помощь и велела спрятаться в углу за священным барабаном. Ух поначалу растерялся, но потом сообразил, что хуже уже не будет – он и так нарушил все мыслимые и немыслимые запреты, шмыгнул за барабан и затаился в углу.

Только присел на корточки, как зашуршала висящая перед входом шкура, и в храм вошел жрец, а следом за ним горбатый молчун Варан, которого жрец привел за руку.

Горбун был безобидным. Он никогда не кричал на детей: Ух вообще не помнил, чтобы Варан с кем-то разговаривал! При этом его все боялись, особенно маленькие. Выпирающий горб придавал приземистой, скрюченной фигуре Варана жутковатый вид, а неестественно длинные, мускулистые руки позволяли горбуну вставать на четвереньки, не опускаясь на колени. Когда он так стоял, то больше походил на хищного орга, чем на человека.

Но по-настоящему ужасными были его глаза. Они никогда не закрывались — потому что на глазах Варана не было век! — и смотрели везде, но в то же время в никуда. Уху всегда казалось, что Варан следит за детьми, как хищники следят за пробегающей мимо добычей, но когда он, набравшись храбрости, заглядывал горбуну в лицо, видел перед собой пустой, бессмысленный взгляд, направленный сквозь него, в пустоту. Иногда, к счастью это случалось нечасто, в глубине глаз Варана что-то загоралось. Зрачки вытягивались, превращаясь в щели или бездонные провалы с пылающим в глубине огнем. Белое вокруг зрачков становилось красным, а сами глаза светились, как раскаленные угли, и даже могли обжечь того, кто в этот момент на свою беду приближался к горбуну.

— Скучаешь, дорогуша? – обратился к охотнице жрец.

Ему не пришло в голову, что за время его отсутствия кто-то мог пробраться в храм, поэтому он не стал оглядываться по сторонам. Зато Варан сразу уставился в угол, где притаился Ух, но смотрел туда недолго и вскоре тоже перевел взгляд на неподвижную охотницу.

— Кто это? – спросила она у жреца.

В ответ тот разразился тихим свистящим смехом, напомнившим Уху шорох потревоженной крысы. Отсмеявшись, жрец покосился на стоящего рядом Варана и сказал:

— Мое слово и воля. Вернее, моя воля и твое слово!

Он слегка сжал руку Варану, и в тот же миг Ух услышал пустой, лишившийся чувств голос охотницы:

— Твоя воля и мое слово.

— Не ожидала, дорогуша? – снова рассмеялся жрец, на этот раз уже громче.

Охотница изумленно уставилась на него.

— Что это? Как… почему?

— А потому же, почему у тебя ручки-ножки не двигаются. По той же самой причине. Мой уникальный метод! Гениальное открытие, которым я по праву горжусь! Гипнотическое воздействие, усиленное ретранслятором!

— Не понимаю, – призналась охотница.

— Куда тебе! – отмахнулся жрец. – Вы же вообще не видите дальше своего носа. Вообразили себя хозяевами мира. Думали, машины все будут делать за вас. Вот и развалили его. А мир-то оказался сложнее и многообразнее, чем вы его себе представляли. Да, война породила множество уродливых созданий! Но некоторых их них она при этом наделила уникальными способностями, как того же Варана. Пусть он глуп, как пробка, но в качестве ментального усилителя этому глашатаю нет равных! Гипнотические посылы, пропущенные через его мозг, обретают форму приказов, которым, как ты убедилась, невозможно сопротивляться.

— Недавно я встретила такого же повелителя, – сказала охотница. – Только вместо мутанта-гипнотизера тот использовал отвар из ядовитых грибов.

— Отвар из ядовитых грибов? – с интересом переспросил жрец. – Очень любопытно. По крайней мере, этот человек понял, что механической цивилизации наступил конец, и обратился к природным источникам силы. Далеко пойдет.

— Не пойдет, – отрезала охотница. – Потому что никакие яды и отвары не заменят выколотых глаз.

— Угрожаешь? – нахмурился жрец. – Ты – мне? Самой-то не смешно?

Но охотнице не было смешно — Ух это видел. Да и жрец больше не смеялся.

— Посмотри на себя. Ты же овощ! Бревно, не способное шевелиться! И ты еще смеешь угрожать мне? Мне, пророку новой веры и спасителю выжившего человечества!

Уху стало не по себе от этих слов. А вот бесстрашная охотница ничуть не испугалась.

— На себя посмотри «спаситель», – ответила она жрецу. – Кого ты спасаешь? Похищенных у родителей детей, которым стираешь память и превращаешь в людоедов? Я тебе не угрожаю. Это бессмысленно, да и незачем, потому что когда-нибудь твои «спасенные» дикари сожрут тебя точно также, как вы жрете похищенных в метро людей, если только гигантский червь, которого ты объявил богом, не сделает этого раньше.

Жрец попытался улыбнуться, но добился лишь того, что у него искривились губы, и сморщился подбородок.

— Все-таки угрожаешь. Великий червь, наш Родитель, такого не прощает. – Он снова сжал руку Варана. – Встань и иди вперед.

В тот же миг охотница поднялась на ноги. По тому, как она взглянула на жреца, Ух понял, что она хочет что-то сказать, но та ничего не сказала и молча, направилась к выходу. Жрец, Ух и даже Варан, которого жрец по-прежнему крепко держал за руку, пристально наблюдали за ней.

* * *

Гончая снова оказалась в горячем тумане как тогда, когда спускалась в нору гигантского червя по склону образовавшейся после взрыва огромной ворони. Чтобы не сорваться в пропасть вместе с потоками осыпающейся земли и катящимися по склону камнями, приходилось крепко держаться руками за электрический кабель, который она закрепила на краю воронки, обвязав вокруг торчащей из земли железнодорожной оси.

Девушка вспомнила, как двигалась вниз по шаткому склону, а навстречу ей, из-под каменных и железных обломков, забивших отверстие воронки — гигантской норы! — вырывались струи раскаленного дыма, когда втянувшееся обратно под землю раненое, но недобитое чудовище делало очередной вздох. Если бы не разразившийся ливень, она наверняка изжарилась бы в этом дыму или задохнулась, попав под очередной смертельно ядовитый выброс. Но обрушившиеся на землю потоки воды остудили пышущие жаром камни, а сама вода превратилась в плотный и густой туман, заполнивший дно воронки еще до того, как Гончая успела туда спуститься, и ей пришлось вернуться.

Сейчас у нее также горело лицо. От жара на коже выступил пот. Девушка чувствовала, как его капли катятся по лбу, повисают на ресницах и срываются вниз, заливая глаза. Наверное, поэтому все вокруг кажется размытым, а лица и фигуры напирающих со всех сторон дикарей то приближаются, то наоборот отдаляются от нее. Если вытереть пот, все должно прийти в норму. Но руки не двигаются. Они так и висят вдоль тела, как две бесполезные плети.

— Зачем ты пришла в наш дом? Что тебе нужно? Отвечай!

Это говорит жрец. Гончая видит его за своей спиной. Нет, уже не за спиной: он отошел в сторону и теперь стоит слева от нее. Рядом со жрецом застыла какая-то бесформенная масса. «Зверь, человек?» Лицо и большая часть фигуры теряются в клубящемся тумане. Видны только выпирающий горб и неестественно длинные для человека руки со сведенными судорогой узловатыми пальцами.

— Я пришла за детьми…

«Кто это сказал?!» Голос показался очень знакомым. Гончая даже оглянулась, но кроме стоящего рядом жреца с его длинноруким, горбатым спутником и толпящихся вокруг дикарей разглядела за их спинами только неказистое угловатое сооружение с завешенным шкурами входом, из которого выскользнул щуплый босоногий малыш и тут же пропал из вида.

— Зачем тебе наши дети?

— Есть…

«Опять знакомый голос! Да, кто это говорит? Неужели?!» Мысль была невероятной. Она никак не укладывалась в голове, хотя Гончая отчетливо чувствовала, что слова – ужасные слова! – произносит ее собственный рот.

— Дети червя вкусные, мясо нежное.

— Дети машин едят своих детей?

— Своих, чужих, всех… Детей червя тоже… Они самые вкусные…

Собравшаяся вокруг толпа изумленно ахнула. Многие вскинули вверх руки. Но Гончую интересовал лишь ребенок, которого она только что видела, – мальчик! Она почему-то была уверена, что это именно мальчик. Только он и Майка — ее дочь, похищенная людоедами!

— Ты собиралась убить наших детей?

— Да… – ставший чужим язык против ее воли выдавал чужие слова. – Маленьких: одного, двух… Сколько получится… Убить и съесть…

— Все слышали, что хотела сделать чужая?! Зачем она пробралась в наш дом?! – обратился жрец к жадно внимающей толпе. – Дочь машин – убийца! Она ненавидит Великого Червя! Ненавидит его детей! Она наш враг!

— Враг! Враг! – подхватили последнее слово жреца десятки голосов.

— Если тебе есть, что сказать, говори! – приказал жрец.

Его спутник придвинулся к оцепеневшей девушке. Наконец она смогла разглядеть его лицо – плоское со вздернутым носом, похожим на свиной пятак, и толстыми щеками, раздувающимися и опадающими в такт дыханию. Вместо глаз на Гончую нацелились два студенистых нароста с вертикальными щелями-зарубками, похожие на куски раскаленного металла, вынутые из кузнечного горна. Она даже почувствовала на своей коже исходящий от них жар.

— Я поступила плохо… Я заслужила наказание…

Что бы она ни думала, это не имело значения, потому что произнесенные слова не были продолжением ее собственных мыслей. Для самой пленницы они были таким же откровением, как и для толпы людоедов, слушающих ее «признания».

Когда год назад шпионку Стратега схватили на Красной Линии, Палач превратил ее спину в кровавое месиво и пообещал содрать кожу, чтобы развязать ей язык. Но весь арсенал пыток следователя-садиста не шел ни в какое сравнение с приемами предводителя дикарей. Не прибегая к физическому насилию, жрец творил с пленницей все, что хотел, получая от нее нужные ему ответы.

— И ты будешь наказана! Скажите, дети, какое наказание заслужила дочь машин?!

Толпа молчала – похоже, дикари не поняли, чего хочет от них жрец. Спустя какое-то время из рядов людоедов донесся чей-то неуверенный возглас:

— Смерти?

Спустя мгновение его подхватили все.

— Смерти! Смерти!! Смерти!!! – в едином порыве скандировали дикари.

Гончая поискала взглядом дочь и ее приятеля, но в окутавшей ее горячей мгле мелькали только искаженные злобой незнакомые лица.

— Мы не станем убивать чужую! – неожиданно объявил жрец. – Ее судьбу решит Великий Червь, наш Родитель!

— Родитель! Великий Червь! – хором подхватили дикари. Сквозь туман к Гончей протянулось множество рук. Ее сорвали с места, дернули в одну сторону, в другую, потом подняли в воздух и куда-то понесли.

Где-то в этой толпе должна была находиться Майка, но, сколько ни пыталась Гончая разглядеть черты родного лица, повсюду натыкалась на одни и те же скалящиеся озверевшие морды.

* * *

У Уха екнуло в груди, когда рассерженные дети набросились на беззащитную охотницу. Так орги бросались на свою добычу. Они уже забыли, что еще совсем недавно называли дочь машин хорошей и даже спорили со жрецом, защищая ее. Но сейчас они все как один хотели ее смерти!

«Не трогайте ее! Она хорошая!» – хотел крикнуть Ух, но почему-то этого не сделал. Охотницу оторвали от земли, и через мгновение ее тонкая фигура замелькала среди множества тянущихся к ней рук.

«Только не к Щели!» – мысленно взмолился Ух, но жрец, под руку с Вараном шагающий во главе следующей за ним толпы, направился именно туда. «Не надо. Не отдавайте ее червю», – захныкал Ух. На этот раз он набрался смелости, но от волнения и страха сумел выдавить из себя лишь бессвязные рыдания.

Внезапно перед ним выросла Кука. Видимо, все это время крутилась где-то поблизости.

— Убедился? – спросила она, уставившись на него хмурым взглядом. – Чужая наш враг! Сама призналась!

— Нет! – замотал головой Ух. – Не в'аг! Ж'ец в'ет! Он зас… заста'ил чужую в'ать! Я видел в х'аме. И с'ышал.

Кука нахмурилась еще сильнее. В ее глазах появилось сомнение.

— Заставил? Как это?

— Ва'ан! – выпалил в ответ Ух.

Подражая жрецу, он сжал Куке локоть, потом замахал руками, повторяя действия жреца, которые подсмотрел из своего укрытия в углу родительского храма. Ух мало что понял из подслушанного разговора, но не сомневался, что жрец обманом заставил охотницу признаться в намерении убить маленьких детей.

— Чужая хо'ошая. П'авда. Чужая спас'а меня. Тепей я пасти ее.

Кука закусила нижнюю губу и молчала.

— Помоги мне. Поо́ешь? – поторопил ее Ух.

Он понятия не имел, как спасти чужую охотницу, и очень надеялся на помощь Куки, на ее сообразительность. Ведь это за ней охотница пришла в Дом детей червя. Ведь это же ее мама!

Но Кука зажмурилась и отрицательно мотнула головой.

— Че'вь убьет ее! – опешил Ух.

— Да! – с неожиданной яростью выпалила Кука. – А потом убьет тебя и меня! Ты этого хочешь?!

— Не хочу... Не хочу ты, я, чужая убивать… Убивать п'охо… Ст'ашно… Пасти, – захныкал Ух.

— Вот и сиди тихо! Спрячься где-нибудь! — Прикрикнула на него Кука.

Но как можно прятаться, если жрец хочет погубить бесстрашную охотницу? Ух обернулся к кричащим на разные голоса и размахивающим руками большим детям, которые вслед за жрецом добрались до Смотровой Щели. Сейчас охотницу свяжут и подвесят над Щелью, а потом…

Ух уже видел, как погибали нарушители установленных правил, которых по приказу жреца подвешивали над Смотровой Щелью. Жрец называл это непонятным словом испытание, но что бы оно ни означало, каждого из провинившихся детей (а сейчас Ух сомневался, так ли уж были они виноваты) ждал страшный и мучительный конец. Червь никого не щадил. Одних он убивал сразу, а других заставлял корчиться и стонать от боли, пока их тела превращались в рассыпающиеся угли.

Ноги сами собой понесли Уха вперед. Он опомнился только, когда оказался возле клетки с пойманными чужаками, где еще недавно сидела и бесстрашная охотница. Куки рядом не было – наверное, та вообразила, что он побежал прятаться по ее совету.

— Снова ты, пацан? Что у вас там за шум? – спросил один из пленников, тот, кто при первой встрече накричал на Уха и швырнул в него камнем, а затем, когда малыш расплакался, пожалел и попытался успокоить.

Ух испуганно оглянулся. Вдруг кто-нибудь заметит, что он разговаривает с врагами?! Но возле клетки больше никого не было. Даже охотники, которым жрец поручил стеречь врагов Великого червя, куда-то подевались. Видимо, со всеми остальными ушли смотреть, как червь расправится с бесстрашной охотницей.

— Ж'ец… чейвю… чужую… убить… – пролепетал Ух и чуть не разревелся от злости и обиды, что никак не научится правильно выговаривать слова.

Заговоривший с ним старый охотник озадаченно нахмурил густые брови, зато второй пленник, помоложе, все прекрасно понял.

— Ваш жрец собирается убить девушку, которая была с нами?!

Ух энергично закивал.

— Она хоошая! Низя убить! Надо пасти!

— Спасти, – повторил за ним старый охотник, потом взялся за прутья решетки и встряхнул их, клетка в ответ глухо загудела. – Как спасти-то, если мы даже выбраться отсюда не можем?! Вы же таких узлов навязали!

Ух перевел взгляд на проволочные узлы, связывающие части решетки, и в его глазах вспыхнула надежда.

— Я ке́тка пфф, – он показал руками, как раздвигает решетку. – Ты, ты чужую пасти, я пасти, месте.

— Клетку что-ли откроешь? – старый охотник недоверчиво прищурился. – Да как ты ее откроешь?..

Пленник еще что-то говорил, но Ух его больше не слушал. Надо было спешить – спасать Кукину маму от гибели, и Ух со всех ног помчался на тропу светлячков, где впервые встретил бесстрашную охотницу.

Там ничего не изменилось. Переливающимися огоньками кружили в воздухе крохотные светлячки, и лакомились отросшими грибами жгучие пещерные улитки. Может, и злые орги шныряли где-то поблизости. Ух настороженно прислушался. Топота когтистых лап, как и характерного дыхания, слышно не было, только где-то вдалеке журчала вода. Это еще ни о чем не говорило – орги подкрадывались настолько тихо, что даже Ух со своими чуткими ушами не мог их услышать.

Стоило ему вспомнить пещерных чудовищ, как под ногами что-то хрустнуло. Ух поспешно шарахнулся в сторону – хруст повторился. Тогда он опустился на корточки и, пошарив руками по земле, наткнулся на обглоданные кости. Они оказались слишком большими для человека, к тому же Кай забрал из пещеры тело Леды. Значит, орги обглодали кости своих погибших сородичей.

Этот вывод нисколько не успокоил Уха. Если бы только у него была такая возможность, он сбежал бы из опасного места сломя голову. Но в это время жрец и обманутые им дети собирались погубить бесстрашную охотницу, и он просто не мог оставить без помощи свою спасительницу.

Стиснув зубы, чтобы не выдать себя шумным дыханием, Ух раздвинул ногой кости на дне пещеры и выбрался на ровную землю. Целый рой светлячков окружил его, но он пришел сюда не за ними. На влажных стенах пещеры росли крупные морщинистые грибы. Они выглядели неприятно, даже безобразно, но вполне годились в пищу. Не случайно грибы так полюбились жгучим улиткам. Ух выбрал самый большой гриб. На нем уже сидело несколько улиток, он добавил к ним еще столько же. Улиток нужно было брать за крохотную скорлупку панциря, иначе можно было обжечь пальцы и даже лишиться их. Но Ух умел это делать – не зря погибшая Леда называла его самым старательным учеником.

Улитки крепко приклеились к шляпке гриба, и Ух с радостью припустил обратно. Больше всего он боялся попасться кому-нибудь на глаза со своей ношей. Тогда бы уже ничто не спасло бесстрашную охотницу от гибели, да и ему самому едва ли удалось избежать беды. А потом убьет тебя, вспомнил Ух слова Куки и еще быстрее заработал ногами.

До клетки с пленниками удалось добраться благополучно – видимо все дети собрались возле смотровой щели. Уха тоже тянуло туда – не для того, чтобы посмотреть на мучения своей спасительницы, а чтобы убедиться, что она еще жива – но своим присутствием он бы никак не смог ей помочь, и Ух не стал терять времени.

— Опять ты? – спросил у него старый охотник с волосами на лице, когда Ух, дрожа от волнения, подбежал к клетке. – Ты чего задумал?

Вместо объяснения Ух жестом попросил пленников отступить назад и, когда те сделали это, пересадил улиток с гриба на железную проволоку, связывающую части решетки.

Старый охотник брезгливо скривился:

— Что это за пакость? На кой ты их притащил?

Ух оставил вопрос без ответа. Аккуратно зажав двумя пальцами панцирь улитки, он натирал ее мягким брюшком проволочный узел.

— Ты чего, пацан, поганок объелся?

— Погоди! – остановил старого молодой охотник.

Он первым увидел, как пузырится попавшая на проволоку улиточная слизь, или, может, расслышал ее шипение. А потом разъеденная слизью проволока с треском лопнула, и все стало ясно без объяснений. После этого дело пошло быстрее. Сообразив, что от них требуется, охотники разорвали все проволочные витки, которые Ух намазал слизью жгучих улиток, выломали часть решетки и выбрались из клетки.

— Ну, спасибо тебе, парень! Выручил! Никогда этого не забуду.

Старый охотник попытался обнять малыша, но тот вывернулся из его рук и указал в сторону Смотровой Щели.

— Туда, туда! Чужую пасти! Ско'ее.

— Да погоди ты. Тут обмозговать надо.

Ух ничего не слушал. Он хватал охотников за руки и упрямо звал за собой. В конце концов, те неохотно, но все-таки последовали за ним.

* * *

Гончая потеряла ощущение времени – наверное, это тоже было следствием гипноза, но, в конце концов, несущая ее толпа остановилась, и дикари опустили пленницу на утоптанную каменистую землю. Прямо перед собой Гончая увидела широкую борозду, ров или канаву, откуда поднималось мерцающее багровое сияние. Так светятся в темноте погасшие, но еще пышущие жаром угли. Рядом возвышалась металлическая конструкция из кое-как соединенных между собой кусков железнодорожных рельсов. Толпящиеся дикари мешали ее рассмотреть, но Гончей и не хотелось разглядывать непонятное сооружение, потому что больше всего оно напоминало виселицу, на которые она насмотрелась в фашистском концлагере.

Сзади донесся шорох. Людоеды расступились в стороны, затем двое из них вынесли в центр образовавшегося круга обтянутую кожей железную бочку, которую Гончая видела в жилище жреца, и установили рядом с лежащей на земле пленницей. Тут же появился и сам жрец в своем длиннополом кожаном плаще и шлепанцах. В дополнение к знакомому наряду он водрузил на голову диковинный убор в виде проволочной короны, украшенной торчащими во все стороны звериными клыками и когтями. Гончую передернуло, но не от вида жутковатой короны самопровозглашенного предводителя людоедов, а от того, что он принес с собой. В левом кулаке жрец сжимал две очищенные от мяса и даже чем-то отполированные берцовые кости. Человеческие!

Назначение костей прояснилось, когда жрец ударил ими в обтянутую кожей пустую железную бочку. Самодельный барабан низко загудел, и окружившие пленницу дикари тут же попадали на колени. На ногах остались только их предводитель и горбатый урод с выпученными глазами, которого тот назвал «ментальным усилителем». Под монотонный бой барабана – теперь Гончая его узнала: это был тот самый звук, который они слышали с Шахтером, когда пробирались по катакомбам к жилищу людоедов – дикари принялись раскачиваться из стороны в сторону и подвывать или мычать сквозь стиснутые зубы. Многие к тому же еще и зажмурились.

В отличие от них Гончая не закрывала глаз, поэтому увидела, как из темноты, с противоположной стороны освещенного рва, показалась щуплая детская фигурка, а спустя какое-то время еще две фигуры покрупнее, принадлежащие взрослым. Сталкеры?! Гончая не смогла толком рассмотреть выбравшихся из темноты людей, но почему-то сразу подумала о товарищах Шахтера. Но как они сумели вырваться из клетки? Или это Майкин приятель им помог?

— О Великий Червь, наш Родитель! К тебе обращаются преданные дети твои! – Заголосил жрец, продолжая бить костями в свой барабан. Подобно фюреру и другим вождям московских подземелий, предводитель людоедов обожал зрелищность и театральные эффекты. – Услышь нас!

— Услышь нас! – хором подхватили раскачивающиеся дикари.

— Дочь машин пробралась в наш дом, чтобы убить твоих детей! – Продолжал жрец. При этом он смотрел не на обездвиженную пленницу и не на стоящих на коленях дикарей, внимающих каждому слову своего предводителя, а в освещенный ров. – Посмотри на нее и накажи, как она того заслуживает! Яви нам свою волю!

— Яви… свою волю! – откликнулась толпа разными голосами.

Гончая тоже обернулась ко рву. Невероятно, но бьющий оттуда свет стал ярче! Или так только казалось?

— Встань, чужая!

Девушку снова бросило в жар. Потом она увидела, как поднимается на ноги, хотя ничего при этом не чувствовала! Рядом тут же оказались несколько дикарей: видимо, жрец и им разрешил встать с колен. Гончая узнала обвешенного ножами звероподобного громилу, которому сломала палец. Несмотря на полученное увечье, он сноровисто обмотал запястья пленницы толстой проволокой и подтолкнул к собранной из рельсов «виселице». При ближайшем рассмотрении конструкция оказалась погрузочным краном с развернутой над провалом стрелой. Оттуда свисал намотанный на вращающийся барабан стальной трос с железным крюком на конце, который покрывал толстый слой жирной копоти.

При виде крюка Гончей стало не по себе. Она безошибочно догадалась, что это за копоть, и откуда та здесь взялась. Потом дикари подняли ее связанные руки, или, может, она сама подняла их, подчиняясь беззвучному приказу жреца. Людоед с распухшим сломанным пальцем зацепил крюком стягивающую запястья проволоку, кто-то провернул барабан, натягивая трос, и через мгновение Гончая закачалась надо рвом, освещенным горящим в глубине невидимым огнем.

Нет, это был не ров – теперь она это поняла, а трещина, образовавшаяся в результате подземного толчка или чего-то подобного и уходящая вниз на десятки, если не на сотни метров. Во всяком случае, люди точно не прилагали рук к ее появлению, потому что из глубины разлома поднимался жар, который не вынесло бы ничто живое. Капли пота на лице мгновенно высохли, а лицо заныло так, будто с него содрали кожу. Одежда и грубые походные ботинки пока защищали тело от боли, но и сквозь одежду Гончая чувствовала, как ее лижет невидимое пламя раскаленной бездны. Еще немного, и истлевшая ткань начнет разваливаться на куски. И тогда…

— Нет! – раздался неподалеку отчаянный детский крик.

Гончая дернулась и обернулась на голос, насколько позволяли зацепленные крюком связанные руки. Увидела Майкиного приятеля и замерших за его спиной сталкеров. На лицах обоих застыло одинаковое выражение ужаса и изумления. В следующее мгновение мужчины отпрянули от своего маленького проводника и, не сговариваясь, исчезли в темноте. Мальчишка что-то сердито крикнул им вслед – Гончая не разобрала слов, да это было и не важно: ему все равно никто не ответил.

— Чужие? – раздалось рядом.

— Враги сбежали! Великий Червь зол! Держи! Лови! – на разные голоса подхватила прозвучавший призыв взбудораженная толпа. Дикари сорвались с места и, расталкивая друг друга, бросились в погоню за сбежавшими пленниками.

Перед разломом началась настоящая давка. Дети и взрослые смешались в кучу. Какая-то тощая женщина, которую сбили с ног, повалилась прямо на Гончую. На миг та увидела перед собой бледное лицо дикарки с черной отметиной на лбу, изображающей гигантского червя, и вытаращенные безумные глаза. Женщина скользнула ладонями по бокам Гончей, но не смогла ухватиться за ее одежду и, сорвавшись вниз, исчезла в пышущей жаром бездне. Через секунду из расщелины раздался короткий душераздирающий крик, который сейчас же оборвался. Едва ли кто-нибудь, кроме висящей на крюке девушки, обратил на него внимание. Скорее всего, охваченные яростью дикари даже не заметили гибели своей соплеменницы.

Потребовалось всего несколько секунд, чтобы возле расщелины не осталось никого, кроме увенчанного проволочной кроной жреца и его безмолвного горбатого сопровождающего. Последний стоял с прежним невозмутимым видом, скорее всего, он вообще не осознавал, что происходит вокруг. Зато самого жреца внезапное появление освободившихся пленников застало врасплох. От жара и поднимающегося вверх едкого дыма у Гончей слезились глаза – судя по отвратительному запаху паленой резины, это дымились подошвы походных ботинок – но она все равно разглядела изумление и растерянность на лице предводителя людоедов. Впрочем, тот быстро взял себя в руки.

— Не надейся, никуда твои друзья не сбегут, – сказал он, обращаясь к висящей над расщелиной пленнице. – А если и сбегут, нипочем из той пещеры не выберутся, там такие лабиринты. Так что на их помощь не рассчитывай. Да и недолго тебе осталось. Из отданных на суд Великого Червя дольше пяти минут ни один не продержался. Но ты девка сильная! – жрец хихикнул. – Мне даже интересно, сколько протянешь.

«Пять минут, – мысленно повторила за ним Гончая, – едва ли». От нехватки воздуха у нее все сильнее кружилась голова, а лицо, руки и тело горели так, словно туда вонзили тысячи раскаленных игл или содрали кожу, как это собирался сделать садист-следователь.

— Ты что удумал, щенок?!

Последнее слово заставило Гончую разлепить глаза. Сейчас жрец едва ли обращался к ней. «Щенок», – это скорее в духе Стратега.

Превозмогая раздирающую тело боль, девушка сфокусировала взгляд на пятачке перед пышущим жаром разломом. Кроме безмолвного горбуна и жреца там появилась еще одна фигура, точнее щуплая фигурка Майкиного приятеля. Малыш поднял руки, и Гончая разглядела, что он держит пластиковую трубку, вроде той, что она впервые увидела у охраняющего пленников дикаря.

Совершенно безобидное на первый взгляд движение безоружного ребенка не на шутку испугало предводителя людоедов. С неожиданным проворством жрец отпрыгнул за спину горбуна и схватил его за запястье. Горбун даже не шелохнулся, а Майкин приятель наоборот затрясся на месте. Его голова дернулась в сторону, словно мальчишке влепили невидимую пощечину, а напугавшая жреца пластиковая трубка вывалилась из разжавшихся пальцев.

Но на этом происшествие не закончилось. Откуда ни возьмись, позади жреца появилась… Майка! «Беги отсюда!» – попыталась крикнуть дочери Гончая, но лишь обожгла себе горло, когда открыла рот и глотнула раскаленного воздуха. Дочь даже не взглянула на нее. Она смотрела только на жреца, и ее глаза были полны жгучей ненависти.

Потом девочка неумело размахнулась и швырнула что-то похожее на маленький камень в главаря людоедов. Предмет оказался слишком легким для камня, да и бросать камни Майка, в отличие от матери, так и не научилась, поэтому попала не в жреца, а в горб его безмолвного спутника. То, что она бросила, видимо было клейким, потому что прилипло или «присосалось» к спине горбуна.

Пока Гончая наблюдала за дочерью, жжение в глазах стало невыносимым. Она уже почти ничего не видела. Чтобы хоть немного смягчить эту боль, пришлось на мгновение зажмуриться. Но за этот миг ситуация возле разлома разительно переменилась.

* * *

Ничего не вышло! Дети машин сбежали, бросив бесстрашную охотницу – свою сестру! Даже не попытались ее спасти! Хотя видели, не могли не видеть, как ей больно! Видели, что она погибает!

Когда оба чужака, забыв о погибающей охотнице, бросились к тропе светлячков, Уху захотелось, чтобы их скорее догнали. Догнали и убили. Так разозлила его их трусость. Потом он взглянул на корчащуюся в судорогах дочь машин, и все посторонние мысли вылетели у него из головы, кроме одной, самой важной. «Пока бесстрашная охотница — Кукина мама! — жива, ее еще можно спасти!»

Ух стиснул духовую трубку, которую когда-то сделал себе, чтобы походить на больших и сильных охотников. К трубке полагались особые летающие иглы, но сделать их Ух не смог, хотя очень старался, поэтому, улучив момент, когда Кай радовался с Ледой в ее шалаше, стащил у него одну такую иглу.

До этого момента Ух никогда не пользовался своим оружием, но много раз видел, как Кай выплевывает из трубки смазанные ядом иглы, и не сомневался, что сумеет сделать также. Он не станет бояться, как не боялась Кукина мама, когда защищала детей от стаи злых оргов. Что делать, если жрец, Варан или кто-нибудь из больших попытается ему помешать, Ух совершенно не представлял, но думать об этом было некогда. Кукима мама умирала, и ему нельзя было мешкать.

За ним увязался кто-то еще. Преследователь не хотел показываться, поэтому держался в темноте, его выдал топот частых шагов и перестук вылетающих из-под ног мелких камней. Но Ух тут же забыл о нем, едва увидел перед собой грозную фигуру жреца.

— Ты что удумал, щенок?!

Ух машинально поднял заряженную трубку, но не успел донести до рта, как все тело пронзила судорога. Трубка стала нестерпимо горячей, так что он не смог удержать ее, и еще что-то горячее потекло по ногам. Несмотря на обещание «не бояться», Ух жутко перепугался и за себя, и за Кукину маму, которая выгибалась на цепи, силясь что-то сказать. Ей было гораздо больнее! Он и сам содрогнулся от боли, когда представил, как она страдает. А потом… потом все изменилось.

Внезапно исчезла боль, а вместе с ней и сотрясающие тело судороги. Зато стоявший неподвижно Варан вдруг закружился на месте, беспорядочно размахивая руками. Удивительно, но спрятавшийся за спину Варана жрец тоже стал размахивать руками, да еще и завыл от боли.

От изумления Ух вытаращил глаза, но тут Варан повернулся в очередной раз, и он увидел на спине горбуна прилипшую улитку. Кожи вокруг нее уже не осталось – ее сожгла выделяемая улиткой жгучая слизь! Слизь быстро разъедала дымящееся мясо, и жуткое пятно на спине горбуна разрасталось с каждым мгновением. Варан совсем обезумел от боли. Он трясся и царапал себе спину, пытаясь стряхнуть улитку, но у него ничего не получалось, потому что та все глубже и глубже проваливалась внутрь. В конце концов, Варан повалился на землю и принялся биться спиной о камни. Рядом упал жрец и тоже стал кататься по земле, вопя от боли.

— Чего застыл? Помогай!

Откуда ни возьмись, к Уху подлетела Кука. Он не успел удивиться, тем более ответить, как девочка подбежала к охотнице — своей маме! — и принялась разматывать цепь, на которой та висела.

— Держи ее!

На этот раз Ух сообразил, что от него требуется, и когда тело охотницы опустилось до уровня земли, затащил ее на край обрыва. Кукина мама что-то прошептала. Ее спекшиеся от крови губы почти не двигались, поэтому Ух не разобрал слов, но это было и не важно. Главное – она выжила! Он успел… они с Кукой успели ее спасти!

— Развязывай руки! – продолжала командовать девочка.

Удивительно, но после всего, что охотнице пришлось вынести, она как-то держалась на ногах, хотя ее и мотало из стороны в сторону, поэтому им вдвоем с Кукой довольно легко удалось освободить ей обмотанные проволокой руки.

— Спаси-бо, – выдохнула охотница и замолчала, глядя на катающихся по земле жреца и Варана.

Кука не дала ей осмотреться, тем более прийти в себя.

— Бежим. Надо спрятаться.

Она схватила маму за руку и потащила за собой, но не к тропе светлячков, а к Норе Великого Червя, куда хорошим детям запрещалось заходить под страхом смерти! Да, никто в своем уме и не отважился бы на такое!

— Чейвь! Незя! – опешил Ух.

Но Кука отмахнулась от него.

— Там не найдут.

Да еще взглянула так, что он сейчас же замолчал. Идти в Нору было ужасно страшно, но Кука под руку с мамой благополучно миновали белую черту, отмечающую границу жилища Великого Червя, а затем и вовсе скрылись в темноте подземного хода. Уху не осталось ничего другого, как стиснуть зубы и последовать за ними.

Глава 5 Знакомство

Нора Великого Червя почти не отличалась от тех ходов, где уже побывал Ух. От тропы светлячков, например. С чего он вообще вообразил, что жилище Великого Червя должно выглядеть как-то по-особенному? Ничего особенного здесь не было. Тот же каменный или земляной свод, сырые холодные стены, да капающая откуда-то сверху вода. Правда, в Нору они забрались неглубоко. Может, дальше там все по-другому – кто знает.

У Уха не было никакого желания проверять это на собственном опыте, поэтому он несказанно обрадовался, когда пришлось остановиться. Бредущая под руку с Кукой охотница внезапно споткнулась и, не сказав ни слова, повалилась на землю лицом вниз. Ух испуганно ахнул – в первый миг ему показалось, что это Червь поразил дочь машин своим смертельным взглядом. Кука тоже испугалась, но быстро взяла себя в руки, перевернула охотницу на спину, послушала, бьется ли у нее сердце, и оттащила в сторону, на сухое место.

— Ей п'охо? Бо'ит? Де? – шепотом спросил Ух.

Кука пожала плечами.

— Откуда я знаю. – Она злилась и не пыталась это скрывать.

— Се'дишься? Почему?

— Потому что! – огрызнулась Кука. – Все из-за тебя, зассанец! Вот что теперь делать?!

Уху стало нестерпимо стыдно за свои описанные штанишки. Потом он вспомнил, что так и не поблагодарил Куку за помощь, и совсем расстроился.

— Уи́тка, ты?

— Я, конечно. А ты думал, она сама прилетела? Я следила за тобой с того момента, как ты помог чужим сбежать из клетки. Не думала, что ты такой дурак, что бросишься в одиночку спасать ее! – Кука указала взглядом на неподвижную охотницу, недовольно засопела и опустилась возле нее на корточки. Уху давно хотелось передохнуть, и он уселся на землю рядом с ней. – Хорошо догадалась прихватить с собой улитку, иначе жрец со своим жутким горбуном прикончили бы тебя.

Скорее всего, так бы и случилось. Выходит, Кука спасла не только свою маму, но и его.

— Я адуюсь. Пасибо.

— Спасибо, – передразнила его девочка. Но ее голос потеплел, Кука больше не злилась. – Делать-то теперь чего? Возвращаться нельзя – убьют.

Ух вздохнул. Конечно, она права. Вот только еще раньше их всех троих может убить Великий Червь за то, что они забрались в его жилище. На всякий случай Ух прислушался к доносящимся из Норы звукам, но ничего похожего на приближение Червя не уловил. А вдруг тот умеет двигаться бесшумно?! Он внезапно вспомнил, как бесстрашная охотница рассказывала жрецу о своей встрече с Великим Червем.

— Кука, тоя мама ви́деа Чейвя…

— Не называй ее так! Она мне никто! Я… я…

Ух так и не понял, что Кука хотела ему сказать, – девочка внезапно замолчала.

— Майка, прости меня… прости, любимая… я не смогла… – раздался в тишине слабый голос охотницы.

Дети одновременно повернулись к ней, но глаза девушки оставались закрыты, шевелились только губы.

— Что она? – шепотом спросил Ух.

— А я почем знаю?! – огрызнулась Кука. У нее снова испортилось настроение. – Болтает что попало!

— Зовет дочь, – догадался он.

— Мне то что?! – Кука отвернулась от шепчущей охотницы и сердито фыркнула себе под нос.

Она, конечно, не забыла, как при первой встрече чужая назвала ее этим странным именем – Ух не забыл. Но всем своим видом изображала, что ей нет до раненой никакого дела.

— Пить… – прошептала охотница. – Майка… хочешь чаю?

— Пить п'осит.

Кука даже не шелохнулась. Тогда Ух поднялся на ноги, нашел по звуку капающую воду и в ладошках принес охотнице. Та так и не пришла в себя, и он после недолгого раздумья сам раздвинул ей пальцами губы и осторожно влил воду в приоткрытый рот.

— Зачем ты это делаешь? – прошипела Кука. – Она все равно умрет!

— Нет. – Ух почувствовал, как у него на глазах наворачиваются слезы, и от этого ужасно рассердился на Куку. Ну, почему она такая злая?!

— Умрет! Те, на кого смотрит Червь, всегда умирают.

Ух не стал с ней спорить, тем более она была права. Вместо этого снова сходил за водой и еще раз напоил охотницу. Она выпила все до последней капли, потом облизала мокрые губы. И открыла глаза!

— Где мы?

— Чейвь… Но'а.

— В жилище Червя. В его Норе, – пришла на помощь Кука.

Охотница тут же повернулась к ней.

— Майка! Ты жива… я… я… – Она с трудом сдерживала рыдания. Глядя на нее, Ух опять едва не расплакался. Только глаза Куки остались сухими.

— Не называй меня так! – выкрикнула она охотнице в лицо.

— Майка, почему ты так говоришь?

— Потому что я не твоя дочь! Я тебя не помню! И имени этого не помню! Я вообще ничего не помню! Как можно не помнить маму?! Так не бывает!

Охотница хотела взять Куку за руку, но та отпрянула от нее, как от огня.

— Прости меня, что я так поздно… Я думала, ты погибла… Я плохая мать… Но я все равно люблю тебя! Эти мерзавцы, поклоняющиеся червю, стерли тебе память. Ваш жрец сам мне об этом сказал, – призналась охотница. – Он поступает так с каждым похищенным ребенком. С твоим другом тоже.

— Другом? – насторожилась Кука.

— Конечно. Ведь этот мальчик твой друг? Смелый парнишка. Настоящий герой.

Последнего слова Ух не знал, но ему все равно стало хорошо и радостно. Даже внутри потеплело. Бесстрашная охотница назвала его смелым! Кука только хмыкнула в ответ. Но что-то подсказывало Уху, что ей тоже понравились последние слова охотницы!

— Ты тоже очень смелая. То, что ты сделал для меня и для своего товарища – это настоящий подвиг! Я горжусь тобой! Что ты бросила в горбуна?

Кука сначала не хотела отвечать, но пока Ух раздумывал, как объяснить охотнице что же произошло возле Щели, девочка все-таки заговорила.

— Жгучую улитку. Их слизь прожигает даже железо. Ух собрал улиток, посадив на шляпку гриба – на грибы их слизь почему-то не действует – чтобы выпустить чужих из клетки, а я потом подобрала одну... Ну, и бросила в жреца, когда Ух попался. Только промахнулась.

Охотница улыбнулась.

— Я видела. Получилось даже лучше. Горбун – ментал. С его помощью или таких, как он, жрец стирает память похищенным детям. И вообще делает с людьми все, что ему вздумается…

После каждой фразы охотница замолкала, чтобы смочить слюной кровоточащие губы, но слизнув кровь, продолжала снова.

— Когда ты попала улиткой в горбуна, тот в приступе боли вышел из-под контроля жреца, да еще и окатил его своей ментальной волной, или чем он там воздействует на людей. Я, наверное, непонятно объясняю… в общем горбун заставил вашего жреца чувствовать то же, что чувствовал сам. Ту же самую боль! Поэтому они и катались по земле вместе.

— Надо было из обоих забросать улитками, – ответила Кука. – Жаль, у меня с собой была только одна. А потом сбросить в Смотровую Щель.

От ее слов Уху стало не по себе. Кука ничего не выдумала. Она действительно жалела о том, что не забросала жреца с Вараном огненными улитками. Более того – хотела это сделать! Охотница внимательно посмотрела на девочку — Ух решил, что ее тоже удивил такой ответ — потом спросила:

— Смотровую щель?

— Отверстие в земле, через которое червь следит за нами и убивает взглядом тех, кого подвешивают над щелью, – ответила Кука.

Охотница хмыкнула в ответ, как это недавно сделала девочка. Если и не так, то очень похоже! Скорее уж, это Кука невольно повторила привычку, когда-то подсмотренную у своей мамы. Вот только как ей это объяснить?

— Значит, трещину, над которой я висела, вы называете Смотровой щелью. Жрец придумал? Для червя она слишком маленькая, потому что он невероятно огромен! И ни за кем он следит, ему это не нужно! Ваш червь не бог, а гигантское подземное чудовище, которое пожирает все, что окажется у него на пути. А убивает не взглядом – у червя вообще нет глаз! – а ядовитым дыханием и своим ревом, который сводит людей и животных с ума.

Кука недоверчиво прищурилась.

— Откуда ты все это знаешь?

— От тебя. Ты много раз видела червя в своих снах и рисовала на бумаге. Я тоже сначала не верила – да в такое и невозможно поверить! – пока сама не увидела чудовище. Тогда уже все сомнения отпали.

— Чейвь убил тебя, не?! – не выдержал Ух. По словам жреца встреча с Великим Червем для всех неизбежно заканчивалась смертью.

— Моя дочь спасла меня, – ответила бесстрашная охотница и посмотрела на Куку. – Благодаря ей мы обе до сих пор живы.

* * *

Майка изменилась не только внешне. За время расставания дочь словно повзрослела сразу на несколько лет. Стала жестче, грубее, злее. «Впрочем, чему удивляться? После того, что ей пришлось пережить в плену у людоедов: потерю памяти, домогательства похотливого мерзавца, такие перемены неудивительны. Но она выжила и не сломалась – это главное! Может быть, выжила благодаря этому мальчишке?»

В подземный ход почти не проникал свет, причем Гончая никак не могла определить его источник. В полумраке она не видела лица детей, только их размытые темнотой силуэты. Майка оказалась чуть выше своего приятеля, но когда они оба сидели на корточках, эта разница практически не ощущалась. Из-за отсутствия волос на обритых головах и другой одежды, за исключением коротких, обрезанных до колен штанишек, фигуры детей выглядели совершенно одинаково. В темноте их можно было различить разве что по голосам, хотя неразговорчивый Майкин приятель с забавным прозвищем Ух большей частью помалкивал.

В основном говорила Майка, но каждое ее слово ранило в самое сердце. Гончая понимала, что девочка не виновата в том, что какой-то урод лишил ее памяти. Но слушать дочь, которая не узнает мать и не верит ей, было просто невыносимо.

Похожее чувство Гончая испытала около полутора месяцев назад, когда Майка после откровений Стратега прогнала ее. Но в тот раз девочка, по крайней мере, не потеряла память и помнила не только плохое, но и хорошее, что позволило ей, в конце концов, простить и принять названную мать. А вот что делать сейчас, как помочь дочери, девушка совершенно не представляла.

Боль в обожженном, израненном теле, которую она чувствовала при каждом движении, мешала собраться с мыслями. Однако та, которую координатор взаимоотношений между фракциями московской подземки назвал «хитрой бестией» и «талантливой охотницей за головами», а один выживший священник – «настоящим воином», не собиралась сдаваться. Тем более, когда это касалось ее дочери.

Гончая перевела взгляд с Майки на ее приятеля.

— Значит, тебя зовут Ух?

Мальчишка не ответил, лишь кивнул в ответ, но для завязки разговора этого было достаточно.

— А тебя? – обратилась Гончая с тем же вопросом к дочери.

Майка промолчала. Выручил ее товарищ.

— Кука.

Так вот кто у нас здесь. Воспитанница Кука со своим приятелем.

Именно так назвал Майку предводитель людоедов. Что за гнусное прозвище?

— Помнишь, кто тебя так назвал?

Майка опять не ответила. Зато мальчишка не стал отмалчиваться.

— Ж'ец.

«Кто бы сомневался?»

— Он придумывает прозвища всем детям?

Ух заерзал на месте и кивнул. Тут Майка заговорила снова.

— Да, это не мое имя! Ну и что, если я своего не знаю?! Какая разница?!

— Не важно, как нас называют. Важно, кто мы на самом деле. — Так сказал однажды брамин, первым обнаруживший появление подземного чудовища по производимым им разрушениям. И сейчас Гончая повторила запомнившуюся фразу слово в слово.

— Я з'аю, – тут же выдал шустрый пацан. – Ты бест'ашная отица.

Гончая улыбнулась: «Пожалуй». От быстрой и ловкой охотницы осталась только «отица».

— Вот и познакомились.

Не видя лиц детей, сложно было понять, как они отреагировали на ее слова. Во всяком случае, презрительных усмешек Гончая не услышала.

— Я плохо помню, что произошло после того, как вы меня спасли, – продолжила она. – Как мы здесь оказались?

— Кука п'ивела.

«Вот как! Значит, не все потеряно».

— А почему вы называете этот ход норой червя?

— Чейвь живет десь. Но'а – дом. – Мальчишка зачем-то оглянулся и перешел на шепот. – Детям незя. Чейвь убьет!

В том, что чудовище убьет любого, до кого доберется, Гончая не сомневалась, но и нору Пожирателя рухнувшего мира представляла себе по-другому. Опираясь руками о влажную земляную стену, она поднялась на ноги. Ух попытался ей помочь, хотя от его помощи оказалось мало толку. Обиднее всего, что Майка осталась сидеть там же, где сидела, даже не пошевелилась.

— Нет, это не нора червя. В настоящей норе мы бы давно задохнулись от его ядовитого дыхания.

«А еще червь превращает землю и камни, и вообще все вокруг в нечто похожее на расплавленное, а затем застывшее стекло», — вспомнила Гончая, но говорить об этом детям не стала.

— Червь такой большой и толстый, что его настоящая нора должна быть гораздо шире.

Огромная воронка в Люберцах даже на дне – в самой узкой части! – оказалась более ста метров в диаметре! Но перепуганным детям совершенно незачем было знать такие подробности.

— П'авда? – спросил Ух. Его явно обрадовал рассказ «отицы».

— Правда. – Гончая потрепала его по голове. В отличие от Майки он не пытался отскочить или сбросить ее руку. – Откуда здесь свет? Светлячки?

— Светики не, – помотал головой пацаненок. – Гибы.

Он куда-то убежал и вернулся с пригоршней скользких морщинистых пластинок, пахнущих, как самые настоящие грибы. От этого запаха Гончая неожиданно почувствовала жуткий голод.

— Где ты их набрал?

Вместо ответа Ух обвел рукой вокруг. Приглядевшись, Гончая заметила на своде и стенах подземного хода такие же морщинистые наросты, от которых действительно шел слабый, едва различимый свет. Понятно: светящиеся грибы. С подобной «растительностью», порой появляющейся на земле или прямо на стенах в сырых туннелях, бывшая ищейка уже сталкивалась. Но сейчас ее интересовало другое.

— А есть их можно?

Ух помотал головой.

— Эти не. Д'угие.

— В храме есть еда, – неожиданно сказала Майка.

Ее товарищ ничего не успел ответить, но Гончая сразу почувствовала, как он испугался.

— В х'ам незя! Там ж'ец. Убьет.

Скорее всего. Если сумеет. В дееспособности жреца после случившегося возле разлома Гончая сомневалась. Может, он и не получил ожогов от ядовитой улитки, но удар ментальной волны своего подручного для него, наверняка, не прошел бесследно. К тому же Гончую интересовала не только еда. Гораздо важнее было другое.

Она обернулась к дочери.

— Хочешь вернуть себе память? – И так как Майка промолчала, ответила за нее. – Я так очень хочу.

* * *

Только благодаря Куке Ух понял, что нужно ее маме. Оружие! Кай и другие охотники пользовались особыми трубками, из которых выплевывали жалящие иглы, и еще ножами, добытыми на охоте. Но Кукина мама расспрашивала про другое.

— Ружье? – спросила у нее дочь. – У тебя было ружье?

— Ружье и пистолет. Твой друг видел.

«Это те грохочущие орудия, плюющиеся огнем и дымом, которыми чужие отбили нападение оргов», — сообразил Ух. Затем увидел, что Кука с мамой смотрят на него, и поспешно кивнул.

— Где они? Куда вы их дели?

— Махины п'охие. Б'ать незя, – постарался объяснить Ух, но Кукина мама, видимо, не поняла.

— И?

— Наверное, так и валяются в пещере, где ты их выронила, – предположила девочка.

— Сможете меня туда провести, но только так, чтобы нас никто не видел?

Кука промолчала, а Ух немного подумал и кивнул. Даже если на тропе светлячков окажутся другие дети, он услышит их прежде, чем те заметят его. Пока он раздумывал, охотница потянулась, несколько раз взмахнула руками, даже зачем-то попрыгала на месте, после чего снова обернулась к малышам.

— Идем.

И они пошли. Ух шагал первым, за ним Кука, последней – ее мама. Куке не хотелось идти рядом с мамой, и она постоянно забегала вперед, при этом босыми ногами топала так, как охотница своими тяжелыми ботинками. Если бы поблизости находились орги или охотники хороших детей, то давно бы уже услышали чужой топот. Хорошо, что из страха перед Червем в его Нору никто не заходил.

Перед белой чертой, за которой начинался Дом хороших детей, Ух остановился. В доме было тихо, хотя Ух уловил разговоры и шаги нескольких жильцов, и как обычно темно. Только сквозь щели храма пробивался свет зажженных свечей. «Значит, жрец сейчас там. А охотники? Все еще ищут сбежавших пленников или уже вернулись?»

— Ничего не вижу, – шепотом призналась Кукина мама. – А ты?

— С'ышу. Туда… надо.

Ух рукой показал направление. Он боялся, что Кука или ее мама начнут переспрашивать и голосами выдадут себя, но те молча последовали за ним.

Хотя охотница и сказала, что Нора – это не нора ужасного червя, Ух почувствовал облегчение, когда вернулся за запретную черту. Кто бы что ни говорил, все-таки дома было спокойнее. Через мгновение Ух сообразил, что после нападения на жреца и побега уже не может назвать дом своим. Ничего хорошего его здесь не ждет, также как Куку и ее маму. Если их сейчас заметят и поймают, то непременно убьют или подвесят связанных над Смотровой Щелью, а это та же верная смерть, только мучиться придется дольше.

Стараясь держаться подальше от Щели, он прокрался ко входу на тропу светлячков, прислушался и, убедившись, что внутри никого нет, подал остальным знак следовать за собой. На тропе охотница снова заговорила.

— Вы все так бесшумно… тихо ходите?

— Я, отики. Кука не.

Ее мама усмехнулась и посмотрела на дочь.

— Ничего, научится.

Ух понял: она хочет разговорить девочку, может быть даже заставить спорить. Но Кука упрямо молчала, и он подумал, что охотнице, наверное, очень больно это слышать.

На месте, где схватили детей машин, Ух остановился.

— Десь.

Кукина мама осмотрелась по сторонам.

— Ты уверен?

— Десь, – повторил он.

Та пожала плечами.

— Что ж, давайте искать. Майка… Кука, помнишь, как выглядят ружье с пистолетом?

— Найду, – пробурчала девочка и, уставившись под ноги, побрела в сторону.

— Только не уходи далеко, – предупредила ее мама. – Здесь водятся хищники.

— Орги, – подсказал Ух, но так и не дождался от Куки ответа.

Они долго лазили по камням, ощупывая щели. Живущие на тропе светлячки куда-то разлетелись, и в темноте приходилось больше полагаться на собственные руки и пальцы, чем на глаза. Наконец Уху попалось что-то холодное, гладкое, продолговатое – железное.

— Нашел! – сказал он.

Кукина мама тут же оказалась рядом. Приняв найденный предмет, который оказался довольно тяжелым, она приложила его к плечу и довольно выдохнула.

— Мой дробовик. – Потом чем-то щелкнула и добавила. – Зараза! Я же расстреляла все патроны. Надо искать еще.

Последнее относилось к детям, но, сколько они ни бродили по тропе, больше ничего не нашли. Выбившись из сил, охотница предложила передохнуть. Ух тут же устроился возле нее на камне. Кука тоже присела на корточки, но сначала отошла на несколько шагов. На тропе стало чуть-чуть светлее – наверное, часть светлячков вернулась домой, и Ух заметил, что Кука держит руки за спиной. Вскоре ее мама тоже это заметила.

— Что там у тебя? Покажи.

— Нет.

Ответ дочери удивил охотницу. Она даже встала на ноги.

— Майка, покажи мне, что ты нашла. Пожалуйста.

Кука нехотя вынула руки из-за спины, и Ух увидел, что она держит не очень большой но, видимо, тяжелый железный предмет с маленьким барабаном.

— Это же револьвер Шахтера! – воскликнула охотница. – Отдай его мне!

Она протянула руку, чтобы забрать Кукину находку, но не тут то было. Девочка проворно вскочила и направила на нее револьвер.

— Нет!

Ее мама этого никак не ожидала, у нее даже лицо вытянулось от изумления.

— Майка, что ты делаешь? Неужели ты… Ты же не умеешь стрелять. – Какое-то время они обе молчали, потом охотница сказала. – Пожалуйста, дай мне револьвер. Я верну его тебе. Обещаю.

Кука закусила нижнюю губу. Она всегда так делала, когда волновалась или думала о чем-то важном, потом подошла к маме и, молча, отдала ей свою находку. Охотница что-то сделала с револьвером, после чего его барабан откинулся в сторону. Она взглянула на него и радостно воскликнула:

— Отлично! Пять патронов, полный комплект! И спусковой механизм в порядке. Надо только все смазать и прочистить ствол. Без этого стрелять опасно, может разорвать. – С этими словами охотница опустошила барабан, высыпав вставленные туда патроны себе в ладонь, после чего вернула барабан на место, а сам револьвер протянула Куке. – Держи, только не потеряй.

Ух отметил, что тяжелый дробовик, который чем-то ей не понравился, она тоже оставила при себе.

Глава 6 Слово и дело

Боль отступила лишь, когда улитка выжгла в горбу Варана дыру размером с кулак, и мутант наконец-то сдох. Все еще не веря в свое «исцеление», жрец кое-как приподнялся на локте, потом сел и уставился на разбитые в кровь ладони. Видимо, поранился о камни, когда катался по земле. «Запросто мог и в трещину свалиться», — пришла запоздалая мысль.

Он уже не помнил, когда и при каких обстоятельствах на дне туннеля появилась пышущая жаром трещина, но быстро нашел ей применение, назвав «Смотровой Щелью», через которую Великий Червь наблюдает за своими детьми и вершит суд над отступниками и непокорными. Что-то там, в глубине постоянно горело – метан или еще какой-то природный газ, и из трещины вырывался поток раскаленного воздуха, в котором иногда можно было разглядеть отблески бушующего подземного пожара.

Жрец с опаской взглянул на край почти отвесного обрыва, до которого осталось всего несколько шагов, потом перевел взгляд на тело ментала, едва не погубившего его в приступе безумной боли. Но вспыхнувшая ярость быстро прошла. Не Варан виновник случившегося, а тот, кто швырнул в горбуна жгучую улитку. Мальчишка этого не делал – он все время был на виду. Не иначе улитку запустила его мелкая сообщница!

Несмотря на разрывающую тело боль жрец заметил, как дети сняли с крюка подвешенную пленницу, после чего скрылись вместе с ней в запретном ходу. После того как однажды несколько отправившихся туда смельчаков сгинули в лабиринте подземных ходов, он сам запретил дикарям заходить в этот туннель, объявив его Норой Великого Червя. Однако малолетки отважились сунуться туда! Отчаянная выходка детей, закончившаяся смертью Варана и побегом приговоренной пленницы, не укладывалась в мозгу. До этого момента жрец и представить не мог, что такое вообще возможно. Как?! Как это случилось?! Где он не доглядел за сопляками?! В чем допустил ошибку?!

У бывшего психиатра снова разболелась голова: слишком много проблем обрушилось на него в один момент. Но он во всем разберется и сурово накажет предателей. Как-никак он создатель культа великого и ужасного подземного бога и глашатай его воли! Надо только немного отлежаться и привести себя в форму.

Жрец оглянулся в поисках помощников, которые помогли бы добраться до храма, но никого не обнаружил. «Ах да, все же бросились ловить сбежавших из клетки пленников! Кстати, еще одна проблема». Превозмогая боль, он поднялся с земли и заковылял в сторону храма.

Этот путь отнял последние силы. Чтобы устоять на ногах, жрец ухватился за висящую на входе звериную шкуру и едва не сорвал ее. Настоящая входная дверь, конечно, смотрелась бы основательнее и надежнее, но безмозглые дикари так и не сумели установить ее.

Выругавшись в адрес окружающих его недоумков, жрец добрался до своей постели и повалился на гору тюфяков, сложенных друг на друга. Тюфяки и несколько пружинных матрасов остались на Парке Победы от прежних обитателей станции. Те, что сохранились более-менее, он забрал себе, а рваные и прогнившие раздал в качестве награды своим приближенным из числа дикарей. Кстати, один матрас получил Варан! Надо будет решить, кому передать наследство погибшего ментала. Но это потом, сначала отдых. Хорошо бы немного поспать.

Полному расслаблению мешали першение и сухость во рту, но сил, чтобы встать с постели, дойти до стоящей в углу трехлитровой банки с артезианской водой и смочить пересохшее горло, уже не осталось, и жрец просто прикрыл глаза.

* * *

Мрачное овальное сооружение в центре пассажирской платформы напоминало что угодно: баррикаду, заградительный барьер или наспех сооруженную линию укреплений из кое-как соединенных между собой кусков железа, но только не священный храм. Оно не имело ничего общего со светлыми зданиями московских церквей, которые Гончая помнила с детства. В этом безобразном, пропитанном страхом месте нельзя было молиться богу, здесь поклонялись пожирающему людей кровожадному чудовищу.

Гончая до боли стиснула зубы. Пусть ей не одолеть подземного монстра, но с его жрецом и мучителем детей она как-нибудь справится.

Женщина обернулась к притихшим детям, которые с опаской глядели в сторону храма.

— Помните наш уговор? Я иду первая, вы – за мной. И не входите внутрь, пока не позову.

Майка и ее товарищ кивнули.

Сквозь щели в стенах храма пробивался свет пламени горящих свечей или масляной лампы, но на всякий случай Гончая решила уточнить:

— Жрец там?

На этот раз Майкин друг кивнул без промедления.

— Там. Я его с'ышу.

Гончая потрепала его по голове. С тех пор, как она лучше узнала мальчишку, ей уже не в первый раз захотелось это сделать.

— Да, ты прирожденный разведчик.

Вряд ли малыш ее понял, но расплылся в улыбке.

— Все, я пошла.

Девушка бесшумно запрыгнула на станционную платформу, бегом пересекла открытое пространство и оказалась перед занавешенным шкурами входом. Из храма не доносилось ни звука. Как пацан услышал, что происходит внутри, да еще за десяток шагов? Это было непонятно и удивительно, но она верила словам Майкиного товарища.

* * *

Создатель культа Великого Червя проснулся оттого, что что-то твердое уперлось ему в грудь, а когда открыл глаза, увидел перед собой ту, которая должна была изжариться в невидимом пламени «Смотровой Щели». Ее и здоровенное ружье, ствол которого явившаяся из небытия незнакомка вдавила ему в грудь!

В первый миг бывший психиатр решил, что это кошмарный сон. Но все ощущения, особенно боль от упирающегося в ребра ствола, были подозрительно реальны. Он заморгал, чтобы прогнать жуткое видение, хотя пробудившееся сознание во весь голос вопило, что избавиться от незваной гостьи таким способом не удастся.

Откуда она здесь, и главное – как пробралась в храм незамеченной? Безжалостный мозг тут же выдал ответ на последний вопрос: пока дикари гоняются в катакомбах за сбежавшими пленниками, их жрец и предводитель беззащитен. Сейчас чертова баба может сделать с ним все, что угодно, причем совершенно безнаказанно!

Нужно было срочно придумать, как себя вести, но вооруженная гостья напрочь лишила хозяина мыслей, и он так и остался лежать с открытым ртом.

— С добрым утром, – сказала она, словно зашла в храм просто поболтать. – Очухался?

Если бы только смог, жрец сжался бы до размеров микроба, чтобы эта сука в него не попала, но такая трансформация была не по силам даже мутанту.

— А-а, – ценой неимоверных усилий выдавил из себя бывший психиатр, считавший себя непревзойденным мастером слова. Но прежде ему не приходилось отвечать на вопросы под дулом дробовика, а это оказалось невыносимо тяжело.

— Верни моей дочери память.

— Ч-что?

— Что слышал. – Ухмыльнулась гнусная баба. Она не теряла самообладания и внешне казалась абсолютно спокойной, словно только и делала, что тыкала в людей ружьем или пистолетом.

— Это с-совсем другое, – залепетал жрец. – Заблокировать у пациента воспоминания – одно, а снять наложенную блокировку… Целая процедура, причем одного сеанса может оказаться недостаточно, и даже в этом случае я не гарантирую успех. Если же амнезия необратима…

— Советую тебе постараться. Очень советую… – Ухмылка на лице женщины превратилась в оскал, от которого психиатра бросило в дрожь. Но на этом его мучения не закончились. Девка шевельнула руками, и ствол ружья вонзился ему в солнечное сплетение. У жреца перехватило дыхание, а глаза полезли из орбит как тогда, когда Варан обрушил на него свою боль.

— Не надо… п-пожалуйста… я все понял, – простонал он. – Я все сделаю.

Что ему удастся сделать без помощи мутанта-ментала, и будет ли такой гипноз результативным, бывший психиатр не представлял, но чтобы избавиться от боли, пообещал бы все, что угодно.

Незнакомка пристально взглянула ему в глаза. От этого взгляда жрец поежился и невольно сглотнул. Сейчас она поймет, что он солгал, или, как говорят окопавшиеся в метро головорезы, вроде нее, прогнал чернуху, и тогда… Вместо этого женщина отступила на шаг назад и негромко свистнула.

Прошло несколько бесконечно долгих секунд или минут (дрожащий от страха психиатр потерял счет времени), а потом из-за занавешивающей вход шкуры в храм друг за другом проскользнули освободившие девку сопляки. Причем девчонка держала в руках большой барабанный пистолет! «Вот уж верно говорят, яблоко от яблони...»

— Приступай, – приказала ее мать, не опуская ружья, словно это было так просто. – Но если вздумаешь что-нибудь выкинуть, навредишь моей дочери, или амнезия окажется необратимой, не обессудь.

Последние слова прозвучали, как приговор. Окончательный и не подлежащий обжалованию. А мать девчонки превратилась в палача, готового привести объявленный приговор в исполнение.

— Сядь туда… пожалуйста. – Жрец указал девчонке на стул, где еще недавно сидела ее обездвиженная мать, а когда та после довольно продолжительной паузы все-таки взгромоздилась на стул, обратился к ней со словами. – Твое тело расслаблено. Тебе хочется спать…

Для эффективной работы, особенно в начале сеанса, очень важен зрительный контакт с пациентом, но взгляд жреца постоянно соскальзывал на пистолет в руках девчонки, который та пристроила у себя на коленях.

* * *

Наверняка, еще ни одному профессиональному гипнотизеру не приходилось работать с вооруженными пациентами, пригрозившими пристрелить его, если что-то пойдет не так. Но, несмотря на ужасную обстановку: пистолет на коленях девчонки и направленное в спину ружье ее мамаши, маленькую ведьму все-таки удалось погрузить в гипнотический сон. Не зря добрая половина московской элиты считала создателя культа Великого Червя лучшим психиатром столицы.

Жрец облегченно перевел дыхание, но теперь предстояло самое сложное – восстановить девчонке заблокированные воспоминания. Располагая ментальной мощью Варана или другого мутанта-телепата, он, скорее всего, справился бы с этой задачей, а сейчас чувствовал себя сапером, бредущим по минному полю.

К тому же приходилось работать с необычной пациенткой. Единственной в своем роде! По неизвестной причине у девчонки сохранились речевые навыки. Прочие малолетки после блокировки памяти с трудом умудрялись связать несколько слов, а эта щеголяла развернутыми фразами.

Кроме двух сросшихся пальцев на левой ноге соплячка ничем не походила на мутантку, но с ее сознанием явно было что-то не так. Жрец почти не удивился, когда понял, что воспринимает воспоминания девчонки, как кадры кинохроники. Перед его мысленным взором промелькнули, сменяя друг друга, незнакомые мужчины и женщины. Чаще остальных появлялась стройная гибкая девушка с короткой стрижкой в чистой или забрызганной кровью одежде, в которой жрец не сразу, но все-таки узнал обритую наголо мать девчонки. Когда люди из воспоминаний что-то говорили, наблюдатель не слышал слов, словно действительно смотрел немое кино. Но внезапно на него обрушился чей-то повелительный голос.

— Кем ты себя возомнил?!

Ни сидящая на стуле загипнотизированная соплячка, ни ее мать не раскрывали рта. Более того, бывший психиатр вообще не был уверен, что незнакомый голос принадлежит человеку.

— Моим жрецом?! – продолжал допытываться невидимый незнакомец. – Тогда почему не прикончил мать девчонки и ее саму, когда у тебя была такая возможность?!

— А-а? – опешил жрец. Или он так только подумал?

— Ты лишь жалкий, никчемный исполнитель!

Чужой голос звучал сразу со всех сторон. Отовсюду! На мгновение жрецу даже показалось, что он находится внутри того, кто с ним говорит.

— А? – повторил он и зажмурился, чтобы ненароком не увидеть такое, что невозможно пережить.

— У тебя еще будет шанс! Используй его! Иначе…

Голоса воображаемых, невидимых собеседников являются одной из самых распространенных из описанных патологий больной психики. Тем не менее, бывший психиатр ни на миг не усомнился, что существо, которое разговаривает с ним – отдает приказы! – реально.

— Что мне с-сделать? – пролепетал он.

— Жертву!!!

В прозвучавшем ответе жрецу послышался грохот горного обвала и почему-то тяжелые удары множества шахтерских кирок, дробящих каменную породу.

— К-какую?

— Девчонку и ее мать!

Гипнотизер сделал бы это и без принуждения, по собственной воле. Вот только… без Варана с шустрой бабой не справиться, а ментал мертв.

Жрец едва не взвыл от отчаяния. Он не сомневался, что обладатель грохочущего голоса не потерпит отказа, но обман невидимого пришельца обошелся бы еще дороже.

— Она не внушаема, у меня не хватит сил, чтобы…

Пришелец не дал ему договорить.

— Хватит!!! – удары кирок в голове слились в непрерывный гул. – Узри мою силу!

Зажмурившийся психиатр разлепил веки. Ему не хотелось этого делать, но разве он мог ослушаться?

Перед глазами клубилось облако черного дыма, такого густого, что его можно было принять за кипящую смолу. И этот дым двигался! Что-то внутри заставляло его рывками перемещаться по огромному туннелю, пробуренному в толще земли. К изумлению жреца этими движителями оказались тысячи — нет, десятки тысяч! — шахтерских молотков, вылетающие из дыма и одновременно вгрызающиеся в стены туннеля! Только… они больше походили не на инструменты горняков, а на огромные зазубренные когти.

— Не разочаруй меня, червь! – приказал скрывающийся во мраке пришелец, и видение дымного хвоста, ощетинившегося тысячами ужасных когтей, сейчас же исчезло.

Жрец снова видел перед собой грязный пол своего жилища и застывшую на стуле девчонку с пистолетом на коленях. Кроме нее, ее мамаши и привязавшегося к девчонке лопоухого сопляка, который видно от страха забился в дальний угол, в храме больше никого не было. Только… в помещении стало темнее, чем было до этого. И еще воздух. Воздух тоже изменился! Стал гуще и… тяжелее? Жреца не покидало ощущение, будто что-то неосязаемое сдавливает его со всех сторон.

«Что за наваждение? Но был ли разговор с невидимым пришельцем наваждением?»

Узри мою силу!

Что-то подсказывало бывшему психиатру, что это не пустые слова. Он сконцентрировал взгляд на пламени одной из освещающих храм горящих свечей, и оно в ту же секунду погасло.

* * *

Внезапно стало темнее, но не потому что погасла одна свеча, а… Ух не понял причину случившегося, но ему показалось, что весь храм заполнился густым черным дымом, отчего фигуры жреца, Куки и ее мамы потеряли очертания, растворившись в дымной пелене.

Ух почувствовал, как покрывается потом, только не от жара близкого пламени – поблизости вообще не было огня, кроме язычков тускло горящих свечей! – а от страха. И еще он отчетливо понял, что в храме появился кто-то еще. Он или скорее оно проникло сюда вместе с дымом – невидимое, жуткое и смертельно опасное.

Остальные тоже почувствовали чужое присутствие, только отреагировали по-разному. Кука и ее мама застыли лицом к лицу, а жрец отступил в сторону и уставился на девочку. Только он не мог ее видеть, потому что его зрачки закатились, и глаза превратились в слепые бельма! Ух не разобрал слов, которые произнес жрец, хотя и напрягал слух, а Кука… Кука подняла с колен свое оружие, обхватила его двумя руками и направила на маму. В то же мгновение та нацелила ружье в лицо дочери!

Ух замотал головой, не веря увиденному: «Остановитесь! Что вы делаете?!» Но изо рта не вырвалось ни звука, потому что клубящийся в храме дым забил ему нос и горло, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть.

«Дым живой! Вернее, живое то невидимое, что прячется в дыму», — с ужасом сообразил Ух. Еще он понял, что сейчас умрет от удушья, если немедленно не освободится от заполнившего горло дыма. У него уже двоилось в глазах, а сердце колотилось с такой силой, что, наверное, еще немного, и выпрыгнуло бы из груди.

Ух судорожно зашарил руками по полу. Ладони наткнулась на большую стеклянную банку с водой под капроновой крышкой. Крышка никак не поддавалась, тогда Ух схватил банку, взметнул над головой, хотя та оказалась довольно тяжелой, и изо всех сил швырнул на пол. В полной тишине звон стекла показался ему настоящим грохотом. Банка разбилась вдребезги, а вода выплеснулась на стоящую рядом охотницу. Во все стороны полетели осколки стекла и водяные брызги. Несколько осколков впились Уху в голые ноги. Это оказалось больно, он даже негромко вскрикнул, зато, наконец, сумел вдохнуть полной грудью.

Кука и ее мама тоже пришли в себя, а наблюдающий за ними жрец втянул голову в плечи и оглянулся на звук. Его зрачки вернулись в глазницы, а лицо наполнилось таким гневом, что Уху вновь стало не по себе.

— Как… – начал жрец, но не успел договорить, потому что за это время охотница сделала два стремительных шага в его сторону и, оказавшись рядом, ударила жреца в ухо деревянной частью своего ружья.

Удар показался Уху не очень сильным, больше похожим на толчок. Но от этого «толчка» глаза жреца снова закатились, и он без чувств свалился на пол. Охотница тут же забросила ружье за спину. В отличие от Уха и своей дочери, которые только растерянно таращились на происходящее, она ни на миг не переставала двигаться, причем все ее движения отличались точностью и быстротой.

Первым делом охотница сгребла в охапку Куку, одной рукой крепко прижала к груди, а другую протянула Уху.

— Уходим. Живо.

Тот не заставил себя ждать и проворно обхватил ее крепкую ладонь, а когда их пальцы соприкоснулись, почувствовал, как его наполняет исходящая от охотницы неведомая сила, которой он не знал названия.

Глава 7 На ощупь

Гончая с уважением взглянула на шагающего рядом маленького спутника. После того, как она вместе с детьми выбежала из храма червя, малыш ни разу не пожаловался на усталость. Другой на его месте уже давно бы начал канючить, а то и вовсе свалился без сил. Сама Гончая с трудом переставляла ноги, и только желание оказаться как можно дальше от оккупированного червепоклонниками Парка Победы удерживало ее от того, чтобы устроить привал.

Чтобы не нарваться на разбежавшихся по туннелям людоедов, она нырнула в первый попавшийся подземный ход. Возможно, Майкин товарищ знал, куда ведет обнаруженный проход, но Гончая не догадалась его об этом спросить. В тот момент она вообще не думала, как будет выбираться из подземелий, а лишь о том, чтобы скрыться от дикарей-червепоклонников, повелевающего ими жреца и того неведомого, с чем столкнулась в храме.

Бетонное покрытие на дне неведомого хода подозрительно быстро сменилось неровной, каменистой землей — оставалось только догадываться, как босоногий мальчишка до сих пор не поранился об острые камни. Ноги Гончей защищали походные ботинки, но даже в них идти по выступающим камням было тяжело и неудобно. Споткнувшись два раза подряд, она остановилась. В конце концов, силы покидают даже тренированную и натасканную борзую.

— Больше не могу, – призналась Гончая ковыляющему рядом малышу и в изнеможении опустилась на землю. Майка тут же высвободилась из ее рук, но не стала отходить далеко, а уселась рядом плечом к плечу.

С того момента, как предводитель людоедов загипнотизировал ее, девочка не произнесла ни слова. Затянувшееся молчание дочери все сильнее беспокоило девушку, но она старалась не показывать детям своего волнения. Тем более что совершенно не представляла, как и чем помочь Майке. Одно она знала наверняка: оставаться в храме было смертельно опасно. Как и позволить жрецу загипнотизировать дочь! Ужасная ошибка, из-за которой они все трое едва не погибли.

Майкин друг будто прочитал ее мысли.

— Чейвь, да?

Гончая недоуменно обернулась к нему.

— В х'аме дым з'ой. Это чейвь?

«Злой дым?» Девушка пожала плечами.

— Не знаю. Но ты прав, когда жрец загипнотизировал мою дочь, там что-то появилось.

— Это чейвь, – повторил малыш. – З'ой.

Еще какой злой! Гончая улыбнулась, хотя в темноте подземного хода мальчик вряд ли заметил ее улыбку.

— Спасибо тебе. Если бы ты не разбил ту стеклянную банку, нам с Май… с Кукой пришлось бы туго.

При этих словах Майка вздрогнула, хотя Гончая была уверена, что дочь не прислушивается к разговору, шмыгнула носом, всхлипнула, а под конец, не справившись с переполняющими ее чувствами, заколотила кулачками по земле.

— Прости! Я не хотела стрелять в тебя! Не хотела! Оно само! Оно сильнее меня! Сильнее!

— Тс-с, все хорошо, маленькая. – Гончая снова обняла дочь и крепко прижала к себе. – Мы выбрались, мы живы. И потом, ничего бы не случилось, ведь я вынула из револьвера патроны. Помнишь?

Но Майка не слушала ее.

— Забери его! Не хочу, чтобы он был у меня! Вдруг оно опять, а я не справлюсь…

Гончая почувствовала, как девочка настойчиво сует ей револьвер, который до этого не выпускала из рук. Она забрала у дочери оружие и хотела спрятать в карман, но в последний момент откинула револьверный барабан и провела пальцем по пустым каморам. Пустым?! В одном из гнезд – как раз напротив ствола! – торчал капсуль застрявшего патрона. «Но ведь я полностью разрядила револьвер, прежде чем отдать его Майке! Или не полностью?»

Гончая побледнела, хорошо, что в темноте дети не заметили этого, и опустила руку в карман, куда спрятала извлеченные из револьвера патроны. Пальцы быстро пересчитали холодные металлические цилиндры: один, два, три, четыре... Только четыре! Пятый остался в барабане, и если бы не помощь своего товарища, Майка, не моргнув глазом, всадила бы крупнокалиберную пулю матери в грудь! После чего жрец при желании без труда расправился бы с обоими детьми.

Девушка нашла в темноте руку мальчика и сжала ее.

— В храме ты спас мне жизнь. И Куке тоже. Я этого не забуду, спасибо тебе. Моей дочери повезло, что у нее такой друг.

Майка снова шмыгнула носом.

— Ух смелый, только…

— Ду'ак?

— Нет, – ответила Майка. – Просто смелый.

Гончая улыбнулась. Кто бы мог подумать, что шестилетняя дочь со своим ровесником спасут ее от верной смерти, причем дважды?! Взрослые вообще недооценивают детей – их преданность, решительность и мужество. А ведь даже такие малыши, как Майка и ее верный друг, способны на настоящие подвиги.

После рассуждений о детях мысли девушки странным образом переключились на еду. А может просто после устроенного себе короткого отдыха вернулось чувство голода.

— Еду-то мы так и не раздобыли, – все еще продолжая улыбаться, сказала она. – А есть хочется по-прежнему.

— Я зял. – Мальчишка покопался в своих коротких штанишках и вытащил оттуда увесистый ломоть зажаренного мяса.

Гончая на мгновение онемела. Так вот о какой еде говорили дети! Размеры куска не оставляли сомнения, что это не крысиное мясо. Его можно было принять за свинину, вот только дикари не разводят свиней. Они питаются другим мясом. И Гончая точно знала, из чьего тела вырезан этот кусок.

Ни во время своего полуголодного детства на Театральной, ни позже, сбежав оттуда, она никогда не ела человечину. Скорее всего, не ела, потому что о пище, которую приходилось пробовать на диких станциях за пределами Кольца, ничего нельзя было сказать наверняка. Но если ей и доводилось пробовать человечину, можно было оправдаться, что она никогда не убивала людей ради еды. Сейчас эти оправдания не годились, потому что это было мясо Шахтера – человека, который искал вместе с ней ее пропавшую дочь, защитил во время нападения туннельных монстров, и которого она подставила под стрелы людоедов.

Но с другой стороны… и ей, и детям — особенно детям! — нужны силы, чтобы двигаться дальше, а для этого нужно поесть. В сложившихся обстоятельствах еда – это не просто пища, а средство выживания.

Гончая не видела, но почувствовала на себе вопросительные взгляды Майки и ее друга. Маленькие людоеды никак не могли взять в толк, почему она медлит. Их не терзала проблема морального выбора, а если что и удивляло, так это непонятные колебания взрослой спутницы. Скрепя сердце, Гончая взяла из рук мальчика предложенный кусок, разорвала его пополам и протянула детям.

— Ешьте.

Малыши с жадностью набросились на свои порции, но через некоторое время Ух перестал жевать и обратился к ней.

— Ты ням-ням.

— Я… – Гончая запнулась. – Я позже поем, сейчас не хочу.

Снова послышалось сопение и детское чавканье, а потом в темноте ее руки коснулась рука дочери. Девочка вложила ей в ладонь недоеденный кусок и сжала пальцы. Майка ничего не говорила, только терпеливо ждала, за что Гончая была ей благодарна. Она крепко зажмурилась: «Прости меня, Господи!» И положила в рот полученное от дочери угощение.

* * *

За едой Ух не забывал прислушиваться к тому, что происходит вокруг, поэтому заметил, как Кука перестала жевать, а еще через какое-то время с ее стороны донеслись приглушенные всхлипы. Это было так неожиданно, что он даже испугался.

— Кука, ты п'ачешь?!

Охотница тоже испугалась и обняла дочь.

— Милая. Что случилась?

— Я… Я ничего не вспомнила.

— Совсем ничего?

В голосе ее мамы слышалась надежда, но Кука только мотнула головой.

— Совсем. Ни кто я, ни как сюда попала… И тебя я тоже не помню! – Со злостью выкрикнула она.

— Это ничего. – Охотница погладила дочь по голове. Ее голос дрогнул, словно она тоже собралась расплакаться. – Главное, что мы снова вместе. Знай, что я люблю тебя и никогда не оставлю. И никому не дам тебя в обиду.

Кука снова всхлипнула. Мама погладила ее по плечу, но не так, как это делал жрец, а осторожно, словно боялась спугнуть, и добавила:

— Ты устала. Отдохни. Можешь даже поспать. Ложись ко мне на колени.

Девочка помолчала, потом свернулась клубком у мамы под боком и действительно положила голову к ней на колени. Охотница не ожидала этого, потому что замерла на мгновение, даже дышать перестала, но быстро справилась с волнением и ласково погладила дочь по обритой голове.

Ух подумал, что Кука непременно оттолкнет ее руки, но та этого не сделала, только еще раз шмыгнула носом и закрыла глаза. Вскоре она уже спала. А еще через какое-то время Ух услышал переливающийся, словно журчащий ручей, голос охотницы.

Девочка, помнишь ли ты свое имя,

А имена тех, кого ты убила?

Над чьими телами, как тонкие ветви,

Качаются стрелы в полном безветрии.

— Это?

— Песня, – ответила кукина мама. – Баллада. Раньше никогда не слышал?

Ух помотал головой, хотя в темноте охотница не могла его видеть.

— П'о Куку? Она уби'а не.

— Нет, не о ней, – поправила его охотница. – Скорее уж обо мне.

Ух ничего не понял, но песня-баллада ему очень понравилась, хотя от нее хотелось плакать. Но как сказать об этом охотнице?

— Еще.

— Однажды моя дочь тоже просила меня спеть, а я… – Кукина мама вздохнула. – Я вместо этого чуть не ударила ее. – Она помолчала, а потом ее струящийся голос зазвучал вновь.

Все тонет в пряной зелени леса:

Сомнения, память, песни из детства…

Чьи жизни ценнее, людей или леса?

Молчишь, безымянная злая принцесса.

Но в шорохе ветра звучит твое имя

И имена тех, кого ты забыла[1]

В песне-балладе были и другие слова, совсем непонятные. Зато Ух понял главное – охотнице нужна была эта грустная песня, чтобы вспомнить себя и свою дочь, которая, как и он, по воле злого жреца потеряла память.

— Ж'ец! Ты его уби'а?

— Вряд ли, – ответила охотница. – В тот момент я о нем и не думала. Только о том, как сбежать из храма. Иначе мы бы там все погибли. А жрец очухается. Пока он нужен Пожирателю мира, тот будет его оберегать. Думаю, что и культ Великого червя он не сам придумал. Его надоумил пожиратель.

— Пожи'атей?

— Чудовище, которое выползло из недр земли, чтобы уничтожить на поверхности и под землей все живое.

— Чейвь?

— Он самый. Пожиратель рухнувшего мира.

— Мне ст'ашно, – захныкал Ух.

— Я тоже его боюсь, – призналась охотница. – Только знаешь, червь уже давно охотится за моей дочерью, но мы еще живы… Только бы выбраться отсюда в метро.

— В метро? – повторила за ней Кука незнакомое слово. Оказывается, она уже проснулась, а Ух и не заметил.

— Так называются станции и туннели, где раньше ходили поезда, а теперь живут спрятавшиеся под землю люди, – ответила ей мама.

При этих словах Ух насторожился, но Кука опередила его.

— Дети машин? Они же злые!

Охотница печально вздохнула.

— Злых людей везде хватает. Но добрые тоже встречаются. Некоторые из них не раз помогали мне, да и тебе тоже. Когда выберемся, я тебя с ними познакомлю.

Надо было радоваться, но Уху наоборот стало грустно. Его-то никто не собирался знакомить с добрыми людьми. Он засопел, и Кукина мама это услышала.

— Не куксись. Тебя тоже познакомлю. Все будет хорошо.

Она сказала это так, что Ух ей сразу поверил, но все-таки переспросил.

— П'авда?

— Я не лгу детям, – ответила Кукина мама, помолчала и добавила. – Больше не лгу.

— Идем? – Уху уже не сиделось на месте, но охотница не спешила подниматься на ноги.

— Для начала надо определиться, куда идти. Ты знаешь, как отсюда попасть в метро… в широкие туннели с рельсами?

Про рельсы Ух слышал от жреца. Так назывались железные жерди, очень длинные и очень тяжелые. Дети машин проложили их в ходах червя и пустили по ним свои грохочущие машины. Так говорил жрец. Может, он врал про чужих детей и их грохочущие машины. Наверное, врал, раз Кукина мама хотела к ним попасть.

— Е́сы там, – Ух указал в сторону, где по его разумению находились ходы с уложенными рельсами.

— Тогда веди, раз «там», – улыбнулась охотница. – Когда выберемся, угощу тебя самой жирной крысой.

Малыш довольно облизнулся. Крыс он любил. Только они попадались редко, и даже охотникам из числа больших детей не часто удавалось их подстрелить.

Быстро добраться до ходов с рельсами, туннелей, как назвала их Кукина мама, не удалось. Видимо, Ух что-то перепутал. Надо было лучше слушать жреца и запоминать, что тот говорит. Они шли и шли вперед, а ход все не кончался. Темнота не особенно мешала Уху, ведь он слышал все, что происходит вокруг, но Кука и ее мама не слышали, поэтому беспокоились. А может им не нравилось, что они так долго идут.

Ход постепенно сузился, и охотница стала задевать головой за каменные выступы. В один из таких моментов она обшарила рукой нависающий каменный свод, сняла что-то оттуда и протянула Уху.

— Узнаешь?

Это оказался кусок сброшенной засохшей кожи с выветрившимся, но еще узнаваемым запахом.

— О́ги.

— Что?

— Орги, злые монстры из глубоких нор, – пришла на помощь Кука.

— Те огромные ящерицы, которые на вас напали? – сообразила охотница. – Это жрец их назвал оргами?

Ух кивнул.

— Оги убили Леду.

— А как они ориентируются в темноте? Здесь же нихре… нечего не видно.

— Запах. Чуют, – подсказал Ух. – Десь оги нет. Я не сышу.

Охотница о чем-то задумалась, потом достала найденный Кукой револьвер и принялась снаряжать его грохочущими, изрыгающими огонь патронами.

— Если мне придется стрелять, падайте на землю, чтобы не задело осколками.

Ух ничего не понял из ее слов, а Кука вроде бы поняла.

— Осколками?

— Да. Нечищеный револьвер может разорвать при выстреле, поэтому лучше поберегитесь. Боюсь только, что в темноте толку от оружия будет немного. Да и патронов всего пять. Так что вся надежда на нашего маленького проводника.

Ух опять ничего не понял, и Кука вновь пришла ему на помощь.

— Я в тебя верю, – сказала она, сжав в темноте ладонями его руку.

* * *

«Надо же, орги, — усмехнулась Гончая. — Жрецу людоедов не откажешь в воображении. Только вроде бы, злобные мифические существа, населяющие шахты и пещеры, в детских сказках назывались как-то иначе. Впрочем, какая разница?! Не об этом сейчас надо думать».

Впереди нее, не сбавляя темпа, упорно ковылял Майкин товарищ, хотя Гончая уже давно поняла, что малыш заблудился. Скорее всего, он и не знал, где оккупированные людоедами ходы соединяются с туннелями метро, и выбрал направление наобум. Однако в сложившихся обстоятельствах все равно приходилось полагаться на него, потому что сама Гончая, в отличие от мальчишки, в кромешной тьме ничего не видела, не слышала и даже не представляла, что происходит поблизости.

— Слышно что-нибудь?

Малыш что-то пробурчал в ответ, и ей пришлось повторить свой вопрос.

— Оги нет. Вода.

— Что вода? – Из-за скудной речи ребенка разобраться в его словах было непросто. – Льется? Капает? Журчит?

— Нет. П'осто вода.

Вот и пойми его.

— Далеко отсюда?

— Б'изко.

Его «б'изко» вылилось в полсотни метров – Гончая специально сосчитала шаги. Увы, ее надежда утолить жажду, напившись из подземного источника, оказалась преждевременной. Вода в луже или даже в небольшом озерце оказалась нестерпимо горячей, почти кипятком, и пахла серой. По краям водоема шныряли какие-то мелкие членистоногие существа, Гончая наткнулась на одного из них, когда опустила в воду руку. Но поймать никого не удалось. Почувствовав опасность, все насекомые или креветки тут же попрыгали в воду. Как только не сварились там?

Кое-как сполоснув горячей водой лицо и руки, двинулись дальше. От источника расходись в разные стороны несколько ходов, Гончая выбрала тот, что вел вверх, и не ошиблась. Ход не привел их к туннелю метро, но вывел в настоящую пещеру, на стенах которой росли светящиеся пластинчатые грибы. В их свете пещера выглядела устрашающе. На дне бугрились уродливые каменные образования, а со свода свисали еще более безобразные черные наросты, похожие на руки окоченевших трупов или чьи-то застывшие потроха. После недолгого размышления Гончая все же решила устроить здесь привал, посчитав, что в таком месте ни один хищник не сможет незаметно подкрасться к ней и детям.

Усевшись на землю спиной к стене и вытянув перед собой натруженные ноги, она предложила своим маленьким спутникам устраиваться рядом. На этот раз малыши не колебались ни секунды, тут же нырнули к ней в объятия и вскоре уснули.

Гончую тоже клонило в сон, но она мужественно боролась с дремотой, пока тишину подземелья не нарушил протяжный треск. Сон как рукой сняло. Девушка уже готова была вскочить на ноги, когда какое-то жужжащее насекомое размером с детскую ладошку пролетело над головой мальчишки и опустилось на стену пещеры. Примечательно, что пацаненок, хвастающийся отменным слухом, так и не проснулся, а лишь потянулся во сне и снова засопел.

Тем временем подземный жук или летающий таракан, как про себя назвала его Гончая, сложил прозрачные крылья (он и сам оказался прозрачным, так что сквозь кожу просвечивали колышущиеся внутренности) и принялся шнырять между растущими грибами. Время от времени насекомое останавливалось, хватало что-то передними лапами, отправляло в рот и явно с аппетитом жевало. Сам таракан из-за своего прозрачного панциря выглядел совершенно неаппетитно, но трем голодным путникам выбирать не приходилось. Гончая прикидывала, как поймать насекомое, не позволив ему улететь, когда из щели между камнями вынырнула маленькая зубастая головка на тонкой и длинной шее. Крохотная пасть схватила не подозревающего об опасности таракана поперек туловища и вместе с ним исчезла в трещине. Девушка и глазом не успела моргнуть, как все уже закончилось. Оставалось только позавидовать реакции длинношеего хищника, который, так быстро и ловко завладел добычей.

Больше в пещере не произошло ничего примечательного, но когда Майка со своим другом открыли глаза, Гончая рассказала им о скрывающемся в скальной трещине длинношеем существе и его успешной охоте. Дочь выслушала рассказ без особых эмоций, зато ее приятель расплылся в улыбке.

— Зе́мы! Зе́мы! – затараторил он. – Земы ку́хи! Ням-ням!

После Майкиных пояснений стало ясно, что речь идет о пещерных змейках, которые живут в скальных трещинах, между камнями и вполне годятся в пищу. Мальчишка чуть было не ринулся на поиски этих ползучих гадов, но Гончая остановила его. Пусть замеченный ею змееныш оказался невелик, но вот его зубы вполне способны прокусить человеческую кожу и впрыснуть в ранку яд. Гончая не была уверена, что пещерные змеи ядовиты, хотя вполне допускала такое – где-то же дикари брали яд для своих стрел, но опытным путем свои соображения решила не проверять. Малыш обиженно надулся – наверное, он хотел продемонстрировать подруге свое охотничье уменье, но своевольничать не стал.

— Кроме змей, еще что-нибудь съедобное в этих пещерах можно найти? – спросила она.

— К'ыс, ги́бы, ягоды, – тут же ответил малыш.

Гончая нахмурилась. Она с тринадцати лет скиталась по московским подземельям и порой забредала в такие места, где десятилетиями не ступала нога человека, но нигде не встречала растущих ягод и даже не слышала о них. Однако не похоже, что мальчишка начал заговариваться.

«Ладно, посмотрим, что у тебя за ягоды, и с чем их едят», – мысленно заметила она, глядя в искренние глаза маленького спутника.

* * *

Жрец очнулся от звона в ушах. На самом деле звенело не только в ушах. Вся голова превратилась в непрерывно гудящий колокол, что было неудивительно после того, как чертова баба огрела его прикладом.

Прояснившийся взгляд уперся в серый растрескавшийся бетон, заляпанный пятнами густой, как желе, наполовину засохшей крови. Пятен к счастью оказалось не очень много, значит, баба всего лишь оглушила его, а не проломила череп. Впрочем, в последнем случае он вообще едва ли очнулся бы.

Поводив глазами по сторонам, жрец понял, что лежит на полу в своем жилище – повезло, что разъяренная баба не стала его добивать, ограничившись одним ударом – и попробовал повернуть голову. Это оказалось не просто – может у него затекла шея от долгого лежания на холодном и твердом бетоне, а может эта сука ему что-то сломала – но все же удалось.

Встать с пола было еще сложнее, в конце концов, жрец справился и с этой задачей. Медленно обвел взглядом опустевший храм. Кроме него, там больше никого не было. Баба с обоими малышами, понятное дело, сбежали. Внезапно жрец вспомнил о своем видении или незримом госте. «Госте?» Внутренний голос подсказывал, что сюда явился сам хозяин храма. «Так тот объявил себя, и надо быть полным дураком, чтобы спорить с ним».

Жрец не считал себя дураком, поэтому еще раз осторожно огляделся по сторонам. Пусто. Значит, хозяин тоже покинул его. Или отправился вдогонку за сбежавшей сукой и детьми? Если так, у тех нет шансов спастись. Ни одного паршивого шанса! Бывший психиатр мстительно улыбнулся, но неожиданная и поначалу показавшаяся глупой мысль стерла улыбку с его лица. Если сила таинственного визитера настолько огромна – а жрец своими глазами убедился в этом! – зачем ему обращаться за помощью, чтобы разделаться с какой-то девкой и ее дочерью-малолеткой?

Шум за стенами отвлек его от опасных мыслей. Жрец кое-как добрел до порога — голова еще продолжала кружиться, — и выглянул наружу. На площадке, возле охраняющих храм деревянных идолов собралась внушительная толпа дикарей. Они что-то болтали и размахивали руками. От этого мельтешения и бессвязных выкриков боль в голове только усилилась.

Жрец отыскал взглядом в первых рядах широкоплечую фигуру Рвача, прижимающего к груди свою искалеченную руку, и ткнул в него пальцем.

— Говори! Остальные молчать!

— Враги бежать граница дома. Кай за ними. Больше никто. Боятся. Прикажи догнать.

Понятно, сбежавшие пленники пересекли границу, обозначающую Дом хороших детей, все жители которого, как объявил дикарям жрец, находятся под защитой Великого Червя. Дальше начинались неведомые земли, где обитают орги, и где путников подстерегает множество других опасностей. Вот дикари и побоялись сунуться туда без специального приказа. Лишь один Кай не испугался, а может после смерти подружки ему стало наплевать на собственную жизнь.

— Прикажи убить врагов, – напомнил о себе Рвач.

Жрец недовольно нахмурился, и гудящая голова сейчас же отозвалась на движение лицевых мышц новой вспышкой боли. Пусть Рвач его ближайший помощник, но как он смеет указывать своему повелителю?! То, что пленники сбежали, это конечно досадно, но ни о них сейчас надо думать. Тем более что те все равно никуда не денутся: или орги сожрут, или подземные аномалии прикончат. Куда важнее, что пока все почитатели Великого Червя гонялись за сбежавшими пленниками, пробравшаяся в храм подлая сука едва не прикончила их верховного жреца. Вот по-настоящему серьезная проблема! И ее надо немедленно решить, чтобы подобное не повторилось: выставить охрану и дозорных, защитить Дом хороших детей от посягательств извне. Особенно от детей машин, которые только и ищут момент, чтобы уничтожить преданных последователей Великого Червя и их мудрого, заботливого правителя.

— Великий Червь сам покарает сбежавших врагов! – объявил жрец притихшей толпе. – Так он сказал мне. Но Великий Червь хочет, чтобы мы защитили свой дом и его храм от врагов! Враги уже были здесь, и они придут снова! Враги придут, чтобы разрушать! Но мы не позволим им. Что нужно делать с врагами?!

— Убить! – в один голос взревела толпа.

— Да! – жрец кивнул и тут же пожалел об этом. Травмированная голова разболелась еще сильнее, пора было заканчивать проповедь. – Глядите в оба. Я вернусь в храм и буду говорить с Великим Червем. Скоро он объявит свою волю.

Задвинув полог обратно, жрец вернулся к своему ложу, но прежде чем опуститься на гору тюфяков долго массировал ноющий затылок. «Вот же мерзкая сука! Чтоб ей провалиться под землю вместе с детенышами! Попадись только мне!»

Однако, несмотря на проклятия, посылаемые в адрес сбежавшей незнакомки, бывший психиатр не испытывал никакого желания снова встретиться с непокорной девушкой. Более того, ему хотелось поскорее и навсегда забыть о ней.

* * *

Наверняка, из пещеры вели и другие выходы. «Гроты», – поправила себя Гончая. Но она просто физически не могла заставить себя вернуться в непроглядный мрак, где даже дышалось с трудом и на каждом шагу мерещились прячущиеся в засаде чудовища, поэтому выбрала освещенный путь.

На самом деле пластинчатые грибы, росшие на стенах пещеры, почти ничего не освещали, а лишь создавали иллюзию, что путники движутся не в полной темноте, но Гончая рада была так обманываться, и дети, похоже, тоже. Майкин товарищ честно предупредил ее, что грибы в подземных ходах встречаются редко. Где-то через полсотни шагов поросль «светлушек», как про себя обозвала их Гончая, поредела, однако света в пещере, как будто, прибавилось. Вскоре она уже не только различала количество пальцев на вытянутой руке, но и видела, куда ставит ноги. Ломать голову над этой загадкой не пришлось. Практически сразу Майка выдала ответ.

— Впереди огни.

В глубине пещеры — на глаз Гончая не смогла определить расстояние — разливалось мерцающее сияние, не похожее ни на пламя костра, ни тем более на свет электрического фонаря.

— Огни, – повторил за Майкой ее приятель, из чего Гончая сделала вывод, что он тоже видит открывшуюся картину впервые.

Еще через полсотни шагов взорам путников открылся новый грот, своды которого покрывали остроконечные известковые наросты. На концах этих образований периодически вспыхивали, разгорались, а затем гасли серебристые огни. Более всего они походили на светящиеся шары или наливающиеся капли, только по мере увеличения эти «капли» не срывались вниз, а просто исчезали, будто растворялись в воздухе. Впервые столкнувшаяся с подобным явлением Гончая вполне допускала, что именно так и было.

— Красиво, – прошептала Майка. Она, как завороженная, уставилась на переливающиеся огни, не в силах отвести от них глаз.

Гончая промолчала, потому что в отличие от дочери заметила еще кое-что. Те «каменные сосульки», на концах которых загорались огни, покрывали многочисленные трещины. Другие вообще оказались отбиты или расколоты, словно кто-то прошелся по ним автоматной очередью или взорвал поблизости пару осколочных гранат. Она перевела взгляд на Майкиного товарища, чтобы проверить реакцию ребенка, и поразилась выражению его лица.

— Что с тобой?!

— Бо́йно… – сморщился он и принялся тереть ладошками уши. – Шипят.

— Кто шипит? Где?

Вместо ответа малыш ткнул пальчиком в сторону загадочных светящихся образований. После его слов Гончей показалось, что и она слышит слабое, но вполне различимое потрескивание… или шипение! Входить в манящий огнями грот окончательно расхотелось. Выбрав на дне пещеры увесистый камень, Гончая размахнулась и метнула его в центр освещенного пространства. Громыхнуло так, будто она зашвырнула туда не булыжник, а ручную гранату. Огни, горящие на концах «каменных сосулек» взорвались, превратившись в дуговые электрические разряды, которые с разных сторон ударили в летящий камень.

Больше она ничего не успела рассмотреть, потому что одновременно с треском разрядов и грохотом взрывов стоящий рядом малыш завизжал, как раненый звереныш, и повалился на землю.

— Что?! Что с тобой?!

Ребенок не отвечал, а только плакал, стонал и тряс головой. Но Гончая и сама поняла, что с ним происходит, когда увидела измазанные кровью ладошки и бегущую из ушей кровь.

— За мной! Живо! – скомандовала она растерявшейся дочери, а сама подхватила на руки ее товарища и со всех ног бросилась прочь от смертельно опасного грота…

— Что это было? – спросила Майка, когда Гончая, убедившись в отсутствии опасности, наконец решила остановиться.

— Электрическая ловушка. Очередная туннельная… вернее, пещерная аномалия.

Туда, где они остановились, не долетал треск разрядов, и оглушенный малыш постепенно пришел в себя. Он перестал плакать и тереть ладошками кровоточащие уши, зато внимательно прислушивался к словам.

— Я уже слышала о подобных аномалиях, но лично столкнулась впервые.

— А если бы мы пошли в ту пещеру? – уточнила Майка.

— То там бы и остались. – Закончила Гончая. – А ведь я собиралась туда войти. Благодари своего друга за его слух и чувствительность. Слышишь, Ух? Ты снова нас спас.

Малыш шмыгнул носом и промолчал, а Майка спросила:

— Куда мы теперь?

— Найдем другой путь, – вздохнула Гончая.

О том, что другой путь придется искать в кромешной тьме, она говорить не стала, но дети, скорее всего, и так догадались.

* * *

Ух давно забыл о боли в ушах и о том, как он испугался, когда вся пещера впереди покрылась сетью грохочущих огненных трещин. Только голод не давал о себе забыть. В Доме детей червя тоже хотелось есть, но когда становилось совсем уж невмоготу, можно было попросить еды у Кая или у Леды. Леда всегда делилась с малышами, когда было чем. Кукина мама тоже поделилась бы, но у нее не было еды, и добывать ее в подземных ходах она не умела, потому что ничего не видела в темноте и не полагалась на слух, хотя слышала гораздо лучше своей дочери и даже лучше многих охотников из числа больших детей.

Ух все же надеялся, что Кукина мама научится слышать темноту, и когда та сбавила шаг, спросил:

— С'ышишь?

Охотница остановилась и настороженно обернулась к нему.

— Что?!

— Шум.

— Какой шум?

Она ничего не слышала, но как ей можно было объяснить? Ух напряг все свои разговорные способности и выдал:

— Дышит.

— Кто дышит? Где?

— Пе'еди.

— Зверь? Человек?

— Звей не…

Охотница помолчала, потом перехватила поудобнее свое тяжелое ружье.

— Ладно. Держитесь за мной. – И осторожно двинулась вперед.

Кука нащупала в темноте ладошку Уха и стиснула так, что ему даже стало немножко больно, но он был готов вытерпеть и не такую боль, лишь бы только Кука оставалась рядом.

Чем глубже они забирались в подземный ход или чью-то нору, тем громче и отчетливее становилось чужое дыхание, но ни Кука, ни ее мама никак на это не реагировали. Ух не выдержал и дернул шагающею перед ним охотницу за рукав.

— Оно б'изко! С'ышишь?!

— Кажется, слышу… Воздух движется… Воздушный поток!

Такое выражение Ух услышал впервые, но и без двух последних слов понял, что насторожило Кукину маму. Ход вел к отвесному обрыву или другой норе, которая была намного-намного шире и уходила под землю на такую глубину, куда не спускался ни зверь, ни человек!

— Но'а… низ… г'убоко-г'убоко… – Ух почувствовал, как дрожит его голос, но ничего не смог с этим поделать.

— Большая? – голос Кукиной мамы тоже дрогнул, а сама Кука еще сильнее сжала его ладонь.

— Бошая… ст'ашная.

— Не может быть! – прошептала охотница, потом опустилась на колени и зачем-то принялась перебирать разбросанные под ногами гладкие камни.

Из-под земли донесся нарастающий гул, словно что-то притаившееся в глубине, на самом дне огромной норы, сделало тяжелый вздох. Или это дышала сама нора?!

Внезапно содрогнулась земля. От толчка ружье вылетело у охотницы из рук и вместе с камнями покатилось в сторону обрыва, но Кукина мама даже не попыталась его поднять. Одной рукой она сгребла в охапку дочь, другой подхватила Уха и бросилась прочь от гигантской норы.

— Чейвь, да? – догадался он.

— Да, – не останавливаясь, ответила охотница на бегу и сердито добавила еще несколько незнакомых слов.

[1] Брокилон, сл. Яна Айнсанова

Глава 8 Уже близко

Гончая лежала на спине и глядела в потолок или в пещерный свод, а на самом деле в темноту, потому что кроме непроглядной черноты ни вверху, ни вокруг ничего не было видно. Еще тяжело, со свистом дышала, восстанавливая сбитое на бегу дыхание. Дети тихо сопели рядом, каждый в свои две дырочки. Все трое здорово перепугались. Она так уж точно! Да и малыши тоже, когда она подхватила их на руки и бросилась бежать.

— Слышишь… его? – Чтобы лишний раз не пугать себя и детей, Гончая опустила название подземного чудовища.

— У-у, – пискнул в темноте мальчишка. – Да'еко.

Он ошибался. Они совсем недалеко убежали от норы червя. Проход вскоре сузился, и Гончей пришлось опустить детей на землю, чтобы протиснуться в тесный лаз. Что такое сто-двести метров или даже километр для Пожирателя рухнувшего мира. Монстр гигантских размеров догнал бы беглецов в два счета. А если бы находился поблизости, то ему и гоняться не пришлось – достаточно было пошире разинуть свою бездонную пасть.

Гончая вспомнила, как убегала с дочерью от пропасти, в которую рухнул разрушенный червем подземный бункер, где Стратег прятал Майку.

«Может пропасть, о которой говорил мальчишка, вовсе не нора червя?! — С надеждой подумала Гончая, но безжалостный рассудок не позволил себя обмануть. — А как же оплавленные камни, напоминающие капли застывшего стекла, по краям обрыва? А доносящееся из бездны дыхание чудовища, которое услышал мальчишка? И наконец, подземный толчок, едва не сбросивший меня и детей в пропасть вслед за потерянным дробовиком! Нет, это была настоящая нора Пожирателя мира, еще один ход, проделанный им в толще земли!»

Внезапно Гончая поняла, что едва не погубила доверившихся ей детей. Вместо того чтобы вывести малышей в метро, к людям, она завела их на такую глубину, где нет ни людей, ни животных – только пожирающее все и вся подземное чудовище! Что она за мать, если не может защитить дочь?! Если сама привела детей к логову монстра?! Сначала электрическая аномалия, а теперь еще и это. Словно кто-то специально направляет ее вместе с детьми в пасть гигантского червя!

«Господи! – беззвучно взмолилась Гончая сквозь душащие ее слезы. – Защити мою дочь! Если ты слышишь меня, помоги! Укажи путь и дай мне сил вывести детей из этой бездны!»

Бог не ответил, зато заговорил маленький Майкин друг:

— Ты п'ачешь? Не п'ачь.

— Я не…

«плачу», – хотела сказать Гончая, но малыш, не дослушав, схватил ее за руку.

— С'ышу… к'ыса!

«Откуда здесь крысы? Мы в такой заднице!» – подумала она. Однако мальчишка как-то уж слишком уверенно и главное – настойчиво тянул ее за собой в темноту. Гончая прислушалась, ничего не услышала, но вместе с дочерью все-таки последовала за ним.

— Чего ты услышал? – спросила за нее Майка.

Но мальчишка только повторял «кысы», «кысы» и манил за собой. В темноте Гончая не сообразила, сколько прошла за ним, судя по количеству шагов, не так уж и мало, пока тот внезапно не остановился.

— К'ысы не… не с'ышу бо'ше.

«Заговаривается, или у пацана начались галлюцинации», — решила Гончая.

— Тут зем'я, – неожиданно выдал проводник, подтвердив ее последнее предположение. Но когда Гончая опустилась на корточки, то нащупала перед собой склон осыпавшейся рыхлой земли, по которому, как она тут же убедилась, можно было подняться. Подняться вверх!

Карабкаться по склону оказалось не то чтобы легко, но и не слишком трудно. Даже дети справились с этой задачей, хотя и перемазались в грязи с ног до головы. Наверное, протекающий где-то выше подземный ручей или река размыла породу, и грунт осыпался, решила Гончая, загребая растопыренными пальцами влажную землю. А потом ей под руку попался прямоугольный камень с плоскими гранями, вытеснив все прочие мысли. Его невозможно было спутать ни с чем другим даже в полной темноте. Это был знакомый каждому жителю метро строительный кирпич, и где-то выше располагалась кладка, из которой он вывалился!

Гончая не заметила, как обогнала взбирающихся на осыпь детей. Через миг они уже сопели у нее за спиной. Кирпичи в земле, одиночные и сцепленные раствором, стали попадаться чаще.

— Осторожней! Не пораньтесь о камни, – крикнула девушка следующим за ней малышам, а сама, как ни старалась сдерживать себя, еще быстрее заработала локтями.

Достигнув обвалившейся кирпичной стены, за которой начинался выложенный покосившимися бетонными плитами пол, она чуть не разрыдалась от счастья. Видимо, не смогла сдержаться, потому что карабкающийся по склону малыш испуганно воскликнул:

— Ты с'ова п'ачешь?

«Я не плачу, – мысленно ответила ему Гончая, размазывая по лицу пот, грязь и слезы. Говорить мешал образовавшийся в горле комок. – Я радуюсь».

* * *

Забравшись вслед за Кукиной мамой в пролом в каменной – кирпичной, как она сказала – стене, Ух решил, что именно этот ход она упорно искала. Однако сама охотница была другого мнения.

— Странный туннель. Никогда в таких не бывала.

— Почему? – удивился он. – Десь есы.

— Рельсы-то рельсы. – Вздохнула охотница. – Только они проложены на одном уровне с плитами. Словно здесь не только ходили поезда, а еще и ездили автомобили.

— Как ты сказал, Ух?! – неожиданно подала голос Кука. Что-то ее насторожило.

— А? – удивился он.

— Повтори, что ты сказал!

— Десь есы.

— Нет, с самого начала!

— Почему…

— Ты понял?! – Обрадовалась Кука, у нее даже голос изменился. – Раньше ты не говорил длинных слов. Ошибался. Скажи: рельсы!

— Ре'сы.

— Рельсы, Ух!

— Релсы.

— Мягче: рельсы.

— Рель-сы.

— Правильно! У тебя получилось! Ты смог… или вспомнил. – Кука захлопала в ладоши, но тут же остановилась и уже другим голосом закончила. – Может, и я когда-нибудь… вспомню.

Ух не сообразил, что ей ответить. Кукина мама тоже промолчала, потом сказала.

— Ладно, идем дальше.

От ее первоначальной радости ничего не осталось, и Уху это совсем не понравилось. Но как он мог помочь? Только слушать подземный ход.

— Десь пусто. Никого нет.

— Хорошо, если так, – ответила охотница, хотя ей было совсем не весело.

Они долго шли по плоским камням, которые Кукина мама назвала плитами, пока не уперлись в вертикальную стену. Охотница отчего-то сильно разволновалась, принялась ощупывать стену и стучать по ней сначала голой рукой, а затем своим железным револьвером.

— Гермоворота, – выдала она под конец новое слово. – Только запертые и, похоже, очень давно. Все щели и пазы забила ржавчина. Придется искать другой путь.

Она долго щупала и простукивала стены возле запертых гермоворот, но ничего не нашла. Там и не было никаких ходов, один сплошной твердый камень, иначе бы Ух что-нибудь непременно услышал.

— Тебе жалко ее? – шепотом спросила у него Кука, когда ее мама, устав от бесплодных поисков, в изнеможении опустилась на землю.

— А тебе? – тоже шепотом ответил Ух.

— Не знаю. Она старается, говорит, что любит меня, но я ее не помню. Я даже не знаю, чего она хочет.

— Пасти тебя.

— Я не просила ее меня спасать. И вообще, почему ты думаешь, что там, куда она хочет попасть, будет лучше?

— Она так казала.

— Она сказала не так! – повысила голос Кука. – Она сказала: злых людей везде хватает. Тогда зачем мы туда идем?

— А ку'а ам ийти? Я хочу ням-ням.

Ух внезапно расплакался, и тут Кука сделал то, чего он от нее никак не ожидал – обняла его и крепко прижала к себе. Рядом тут же появилась охотница, видимо, услышала, как он плачет.

— О чем вы тут шепчетесь?

— Ух есть хочет, и я тоже, – призналась Кука.

— Значит нас уже трое, – ответила ей мама. – Потерпите еще немного. Вот выберемся к людям, и я вас досыта накормлю.

Она старалась говорить бодро и уверенно, и это ей почти удалось, но только почти.

— Выберемся? Ты даже не знаешь, куда нужно идти!

— Не знаю. Но мы выбрались из пещер в проложенный людьми туннель. Это еще не метро, но оно уже близко. Может быть, прямо за этими воротами. Пойдем по туннелю в противоположную сторону. Куда-нибудь да он нас приведет.

— Куда-нибудь, – передразнила маму Кука, но после того, как Ух незаметно ущипнул ее, замолчала.

* * *

Выложенный плитами пол Ух бы не назвал ровным, но все-таки идти по нему было легче, чем по дну каменной пещеры. Только Кука морщилась и недовольно ворчала, когда наступала в жидкую грязь или в лужу – и то и другое довольно часто попадалось на пути. Вообще-то Кука не была плаксой. Наверное, ей просто хотелось, чтобы мама снова взяла ее на руки. Но охотница очень устала (достаточно было послушать, как она дышит, чтобы это понять) и больше не могла нести дочь на руках. Потом лужи закончились, и Куке стало не на что ворчать.

— Что слышно? – спросила охотница. Она старалась казаться бодрой, но тяжелое с хрипами и свистом дыхание выдавало что ей нелегко.

— Кыс.

Ух уже не в первый раз слышал крысиное попискивание. Но осторожные зверьки были далеко, а при приближении посторонних тут же убегали еще дальше.

— Крыс, Ух! Крыс! – набросилась на него Кука. – Говори нормально!

— Я и гово'ю: к'ыс…

Ему стало обидно, оттого что добрая и заботливая Кука иногда, вот как сейчас, превращается в настоящую злюку. Ну, почему она такая?

— Что ты мямлишь?!

— Цыц! Тихо! – внезапно сказала охотница.

Все сразу замолчали, вглядываясь и вслушиваясь в темноту. Ух не сразу догадался вытереть выступившие на глазах слезы, но когда сделал это, разглядел вдали едва различимый дрожащий огонек.

— Похоже, костер, – уточнила охотница, приготовила револьвер и добавила. – Держитесь за спиной. Начнется стрельба, сразу бросайтесь на землю.

Непривычно было видеть бесстрашную охотницу испуганной, но на этот раз она волновалась напрасно – стрельба так и не началась. Да и на счет костра она тоже ошиблась. Впереди действительно горел огонь, только костром его Ух не назвал бы. Огонь вырывался прямо из земли, точнее из щели между плитами, уложенными на дно подземного хода. Земля в этом месте просела, и плиты накренились, образовав неглубокую ямку, в которой бегали, словно гоняясь друг за другом, язычки разноцветного пламени.

Над огнем висела источающая ароматы запеченного мяса крысиная тушка. Сначала Уху показалось, что крыса висит в воздухе, потом он увидел пронзающую ее железный штырь, и лишь затем обратил внимание на две рослые фигуры, сидящие возле пылающей ямки.

Фигуры принадлежали чужим охотникам, которых он освободил из клетки, чтобы вместе с ними спасти Кукину маму, а те струсили и сбежали. Чужаки поздно заметили посторонних, поэтому не стали убегать и прятаться, а во все глаза уставились на возникшую в свете пламени охотницу и выглядывающих из-за ее спины детей. При этом оба смотрели не столько на нее саму, сколько на револьвер в ее руке.

Уха совсем не обрадовала эта неожиданная встреча, Куку тоже. Она нахмурилась и сжала губы в тонкую линию, что означало злость или недовольство, или и то и другое вместе. Только ее мама расплылась в радостной улыбке.

— Вот, я же говорила! – сказала она непонятно кому и также непонятно добавила. – Как вы здесь? Откуда?

Охотники переглянулись, и тот, кто постарше, сказал:

— Как с Парка Победы сбежали, это малец лучше знает. Где плутали, сейчас и не вспомнить. Да и не разглядели в темноте: ходы, переходы какие-то, норы… В норы-то мы, понятное дело, старались не соваться. Потом на этот туннель набрели. Там в конце задраенная герма. Уж мы и орали, и стучали, ждали сутки, не меньше, может даже двое. Ну, как откроют. Бесполезно… – Охотник махнул рукой. – Так и не открыли.

Кукина мама кивнула.

— Знаю. Мы были возле гермы… Крысу где поймали?

— Да тут они валяются. – Рассказчик оглянулся по сторонам. – Здесь по ходу какие-то горючие газы из-под земли выходят, вот крысы и травятся.

— А вы? – насторожилась Кукина мама.

— Ну, человек-то побольше размером будет. Главное низко не нагибаться: газ-то понизу стелется, а если припрет, дыхание задерживать.

— У меня дети голодные…

Она только начала говорить, как второй охотник снял с огня крысиную тушку и протянул ей.

— Ешьте. Я сейчас еще наберу.

— Да-да, ешьте, – поддержал его первый. – Если бы не твой малец, мы бы так в той клетке и остались. А может, и сдохли уже.

— Его зовут Ух! Запомните, – с гордостью ответила Кукина мама, разрывая на части полученную крысу. Но больше всего Уха удивило то, что первый кусок она протянула не дочери, а ему.

* * *

Гончая даже не заметила, как расправилась с двумя крысиными тушками. Оголодавшие дети не отстали от взрослой спутницы и «умяли» трех крыс на двоих. После еды ощущение усталости только усилилось. Гончая представила, как ложится на теплый бетон, подогреваемый пламенем естественной подземной «горелки», расслабляет мышцы, закрывает глаза и погружается в сон, потом вспомнила о скапливающемся на дне туннеля ядовитом газе и выбросила из головы смертельно опасные мысли.

Она покосилась на мальчишку, который увлеченно выковыривал из зубов застрявшее мясо, слегка подтолкнула в бок Майку, чтобы та не пялилась так откровенно враждебно на новых знакомых (никто из детей и не подумал поблагодарить хозяев за угощение, Гончая сделала это сама) и снова обернулась к сталкерам.

— В другую сторону ходили?

Щуплый, но жилистый парень, имя которого она так и не вспомнила, неопределенно пожал плечами. Его напарник по прозвищу Кунак угрюмо кивнул.

— И что там?

— Тупик, – сталкер отвел глаза. – За ним идет недостроенный туннель и где-то через сотню метров упирается в завал.

Он явно что-то недоговаривал.

— Больше никаких ходов?

— Ходов нет. Скорее норы, да только соваться в них себе дороже.

— Пойдем, покажешь.

— Без света там ни черта не разглядишь, – недовольно пробурчал Кунак, но все-таки поднялся на земли.

— Ничего, – успокоила его Гончая. – Что я не разгляжу, мой товарищ услышит.

Сообразительный мальчишка уже переминался рядом с ноги на ногу, а вот Майка осталась сидеть, как сидела.

— Идем, – позвала ее Гончая, но девочка не сдвинулась с места.

— Зачем нам куда-то идти? Здесь тепло, и есть еда. А что хорошего в метро, куда ты хочешь попасть?

«Крысы – это еда?!» – опешила Гончая, но вспомнив, что ела ее дочь в плену у дикарей, растерялась.

— Там… живут люди.

— Злые люди! Ты сама так сказала!

— Злые и добрые, отзывчивые и самолюбивые – разные. В том числе и те, которые тебе нравились. Ты просто забыла… Может метро и не самое подходящее место для жизни людей, но сейчас это наш дом, а дома всегда безопаснее. По крайней мере, там я смогу тебя защитить.

Майка даже не пошевелилась, только плотнее сжала губы, и тут Ух шагнул к ней и протянул руку.

— Идем, Кука. Я, ты, мама.

На какое-то время рука мальчишки повисла в воздухе, затем Майка обхватила его ладонь и поднялась на ноги.

Тупик, о котором говорил Кунак, представлял собой сложенные штабелем ржавые рельсы, рядом возвышалась куча беспорядочно наваленных кусков арматуры, а у противоположной стены лежали мешки цемента, давно уже превратившегося в камень. Сразу за штабелем из рельсов начинался настоящий подземный ход с земляным полом и стальными сваями, поддерживающими осыпающийся свод – у Гончей язык бы не повернулся назвать его туннелем – откуда тянуло сыростью и гнилью.

— Через сто метров завал, – напомнил Кунак. – Будешь смотреть?

Разглядеть что-либо в окружающей темноте было невозможно, поэтому другой сталкер, проявив благоразумие, не пошел со своим напарником, а остался греться возле огня. Гончая подумала о факеле. В куче арматуры наверняка найдется подходящий прут, но что использовать в качестве горючего материала: порванную на лоскуты собственную одежду? Без пропитки ее надолго не хватит. Нет, это на крайний случай.

— Ух, что слышишь?

Мальчишка, как заботливый товарищ державший подругу за руку, покрутил головой по сторонам.

— Вода кап-кап… кысы… ор-ги нет…

Гончая почувствовала в его голосе сомнения, но возможно ей просто послышалось.

— Уверен?

— Орги нет. Тихо, – после паузы повторил малыш.

— Тогда идем дальше, – объявила она. Но прежде чем продолжить путь, проверила, насколько быстро сможет выхватить из кармана револьвер.

Глава 9 Призрак тьмы

В нескольких метрах от мальчика из лагеря червепоколонников расположился другой слухач, который также пристально вслушивался во мрак, но делал это по-своему.

Окружающую темноту наполняли звуки: звонкие, глухие, шипящие – разные. Стучали коготками и попискивали шныряющие в туннеле крысы, мягко шлепались в раскисшую грязь или разбивались о твердый бетон срывающиеся с потолка капли воды, в пламени горящего метана, который тонкими струйками просачивался из-под земли, потрескивали раскаленные камни. Но распластавшийся по стене трехметровый силуэт не издавал звуков и был неразличимым в темноте. Он сам состоял из темноты, которая пропитала его насквозь, поэтому растворялся в ней без следа. Чтобы выжить, поглощая чужие жизни, а второе являлось необходимым условием первого, нужно было видеть добычу, оставаясь невидимым для жертв и врагов.

Существо не имело глаз и ушей, но каждый из полых волосков, покрывающих его сплюснутое мохнатое тело, восемь широко расставленных суставчатых лап и прижимающийся к стене гибкий хвост с острым жалом на конце, улавливали все колебания грунта, скальной породы и воздуха.Благодаря своим чувствительным сенсорам оно ощущало все, что происходит поблизости и на десяток метров вокруг.

Более суток оно неотрывно следило за незнакомыми особями, тела которых щедро наполняла густая питательная жидкость. Хищник не имел понятия о времени, но он умел выжидать. Вся его жизнь состояла из длительных периодов ожидания, предваряющих один молниеносный бросок, заканчивающийся парализующим жертву уколом ядовитого жала. Он бы прождал еще сутки, двое, сколько понадобится, потому что в отличие от крыс, его основной добычи, в телах незнакомцев питательной жидкости было много.

К двум существам, которых обнаружил хищник, через некоторое время добавились новые. Трое из числа незнакомцев лишь немного уступали в размерах пещерным ящерицам, что делало их опасной добычей, поэтому монстр сосредоточил внимание на двух особях поменьше, очевидно детенышах, держащихся парой. И когда те вслед за взрослыми направились в сторону запечатавшего ход завала, двинулся за ними. Волоски на его теле и конечностях имели на конце миниатюрный, но цепкий крюк, что позволяло хищнику передвигаться как по стенам, так и по потолку туннеля, оставаясь недосягаемым для большинства его жертв и врагов.

Скрывающееся во мраке чудовище, воплотившее в себе самые отвратительные черты скорпиона и огромного мохнатого паука, бесшумно скользило над головами людей, выжидая момент для атаки.

* * *

Прежде эта глина была сырая, когда жидким потоком хлынула в пробитый проходчиками туннель и закупорила его, как закупоривает бутылку хорошо подогнанная пробка. За десятилетия, минувшие с момента обвала, она высохла и затвердела, превратившись в настоящий камень. Гончей с трудом удалось разбить лежащий у подножия стены глиняный ком. Пробиться сквозь стену, не стоило и пытаться. Для вскрытия глиняной пробки понадобилась бы проходческая буровая машина, о которой ей рассказывал Шахтер, и целая бригада рабочих.

— Убедилась? – просил Кунак, словно прочитав ее мысли.

Гончая вздохнула.

— Ты говорил, вы обнаружили норы?

— Одну вверху, под самым сводом, и одну сбоку, возле стены. Но в нее разве что твой пацан пролезет, и то вряд ли.

Слова сталкера не оставили выбора. Гончая ощупала глиняную поверхность и полезла по слону. Он оказался гораздо круче того, на который она вскарабкалась вместе с детьми, один раз Гончая едва не сорвалась, но, в конце концов, добралась до описанной Кунаком норы.

Это действительно оказалось нора. Никакого другого объяснения в голову не приходило. Входное отверстие около полуметра в диаметре, может быть чуть больше. Девушка просунула туда руку и с удивлением обнаружила, что стены норы влажные и склизкие на ощупь – глина продавливалась сквозь пальцы, как жидкое мыло. Пожалуй, она смогла бы здесь пролезть, и дети тоже. Да и мужчины, если постараются. Вот только куда этот путь их приведет: на другую сторону завала или в логово очередного туннельного монстра?

Гончая прекрасно понимала сталкеров, которые не полезли в обнаруженную нору. Ей и самой не хотелось рисковать. Но если ничего другого не останется? Прежде чем принять окончательное решение она решила осмотреть весь туннель: в темноте сталкеры могли что-то и пропустить. Значит, все-таки придется пожертвовать какой-то частью одежды и соорудить факел.

Пора было спускаться. Девушка прикинула, как это лучше сделать: снова ползти по-пластунски, только уже ногами вперед или скатиться по слону на спине, когда снизу раздался пронзительный детский крик:

— А-а-а!!!

Кричала Майка. От боли, страха или от того и другого. Не просто кричала, а звала на помощь!

Через секунду Гончая уже была внизу. Чтобы не тратить время на спуск, она просто спрыгнула с откоса. О том, что может переломать в темноте ноги, не думала. А если бы и подумала, то это ее не остановило — Майка надрывалась все сильнее. Гончей даже показалось, что крик дочери доносится откуда-то сверху.

Она бросилась к девочке, крепко обхватила щуплое детское тельце. Дочь тут же начала отчаянно вырываться, а потом выкрикнула голосом Уха:

— Пусти-пусти! Кука в'ех!

— Где она? Куда делась?! – вторил мальчишке сбитый с толку Кунак.

«Вверх?!» Гончая подпрыгнула, но наткнувшись в темноте на что-то липкое и склизкое, напомнившее ей сгнивший мох, отдернула руки.

— А-а-а! — Надрывалась Майка.

— Де́жу, Кука! Де́жу! – Вопил Ух. Судя его по голосу, мальчишка перепугался не меньше.

Гончая снова подпрыгнула и на этот раз не промахнулась. Руки нащупали босые Майкины ножки, болтающиеся в двух метрах над землей. Какая-то неведомая сила тащила дочь вверх, но Гончая не собиралась уступать ей своего ребенка. Левой рукой она крепко обхватила Майку за щиколотку, а правой выдернула из кармана револьвер и, направив его в потолок, нажала на спуск.

Тьма озарилась вспышкой пламени, а туннель наполнился дымом и грохотом, от которого у Гончей заложило уши. Но за мгновение до этого она разглядела на потолке нечто похожее на восьмиконечную звезду, разбросавшее во все стороны мохнатые паучьи лапы и размахивающее кольчатым скорпионьим хвостом. Перебирая передними лапами, паукоскорпион подтягивал к себе длинный и узкий полупрозрачный кокон, в котором извивалась и кричала опутанная паутиной Майка. В следующий миг туннель и чудовище на потолке снова исчезли в непроглядном мраке, но Гончая запомнила место, где засел гигантский паук, и следующий выстрел направила именно туда.

Яркая вспышка вновь на мгновение разрезала тьму. Из брюха чудовища выплеснулась желтая жижа, хотя возможно она лишь выглядела такой в свете пламени. По ушам ударил грохот выстрела, и Гончая вместе с дочерью и мальчишкой, который так и не выпустил Майкину ладошку, повалилась на землю.

К ним наклонился Кунак. Сталкер что-то говорил или даже кричал, дети ревели в два голоса, но Гончая не разбирала слов. Она крепко обняла и прижала к себе дрожащую дочь, которая с остервенением срывала с себя налипшие клочья паутины.

— Я никому не дам тебя в обиду. Слышишь? Никому…

Вряд ли оглушенная выстрелами Майка ее услышала. Но Гончая не переставала повторять одни и те же слова.

* * *

— Паук! Охрененный паук!

В зрачках Кунака отражались пляшущие на земле язычки пламени, но Гончей казалось, что глаза сталкера горят сами по себе. Он то вскакивал на ноги, то снова садился на бетон, при этом то и дело сбивался и начинал рассказывать заново.

— Девчонка как закричит! Отчего, почему? Ничего ж не видно!

— Да, я слышал, – вставил молодой сталкер и снова покосился на Гончую. Он чувствовал свою вину оттого, что остался возле огня и никак не помог в спасении Майки. Хотя, вон его напарник находился рядом, но помощи от него оказалось не больше.

— А я видел! – перебил товарища Кунак. – Ее мать из револьвера выпалила. Две вспышки: одна за другой. Я глаза к потолку поднял, а там вот такой паучище! Сам, как боров, здоровый, а лапы по метру каждая, да еще хвост! Длинный такой, как у этого…

— Скорпиона, – тихо сказала Майка.

Услышав последнее слово, Гончая на мгновение застыла, отложила в сторону арматурный прут, который старательно обматывала оторванным рукавом своего свитера, и повернулась к дочери.

— Откуда ты знаешь про скорпионов, милая? Ты уже видела их?

— Видела? – Майка смутилась. – Нет, не знаю… В голове туман… кто-то говорил, а я услышала.

Скорпион! Гончая покосилась на майкиного товарища. Едва ли дикари-людоеды могли выговорить такое длинное и сложное слово.

— Ты что-то вспомнила?!

Она с надеждой взглянула в лицо дочери, но девочка покачала головой.

— Когда я попала в паутину… я не поняла, что это паутина… вдруг вся оказалась в чем-то густом и липком, а оно потащило меня вверх. Я очень испугалась и увидела…

— Что увидела?

— Людей… Не детей червя, а других… Наверное, это были дети машин… Они не смотрели на меня, просто шли по своим делам, но я их видела…

Гончая взяла дочь за плечи и осторожно, чтобы ни в коем случае не причинить ей боль, развернула лицом к себе.

— А меня? Меня ты видела?

— Не знаю, не помню... Это случилось очень быстро, а потом ты выстрелила, и все пропало… только скорпион…

— А куда он потом делся? – не вовремя влез молодой сталкер. Гончая готова была прибить его за это.

— После того как ему в брюхо засадили? – Кунак пожал плечами. – Мы не искали, не до того было. Смылся, наверное, в свое гнездо, или где эти твари прячутся.

Майка, словно устыдившись своих откровений, высвободилась из материнских рук и перебралась ближе к маленькому другу. Гончая не стала ей мешать: девочке еще нужно было прийти в себя. Но она определенно что-то вспомнила!

В тупик, где на Майку напал паукоскорпион, вернулись впятером. Сталкеры освещали дорогу факелами, на которые напарник Кунака по примеру Гончей пустил рукава своей рубахи. Сама Гончая с факелом в одной руке и револьвером в другой шагала следом. Взявшиеся за руки дети держались рядом.

— Вот, здесь этот паучище сидел! – Кунак поднял факел к потолку, где кроме трещин и известковых наростов больше ничего не было. – Или здесь… – покрутив головой по сторонам, добавил он.

Горящие факелы давали меньше света, чем электрические или карбидные фонари, но достаточно, чтобы убедиться, что в туннеле, возле завала, кроме людей, сейчас никого нет. Значит, паукоскорпион не сдох от полученной раны, на что в тайне надеялась Гончая, а куда-то сбежал. Вот только куда? Она подошла к глиняному откосу, на вершине которого, под сводом туннеля, чернело отверстие чьей-то норы. Снова взбираться туда не хотелось, к счастью это и не понадобилось.

— Вообще-то пауки сырые места не любят, – проследив за взглядом спутницы, сказал молодой сталкер.

— Миха, ты то откуда знаешь? – обернулся к нему Кунак.

— Шахтер рассказывал, – ответил парень, которого, как выяснилось, звали Миха.

Сама Гончая ни о чем подобном не слышала, но не доверять проходческому опыту командира сталкеров Арбатской конфедерации не было никаких оснований. Если не сырая нора и не узкие крысиные ходы, куда паукоскорпион не втиснулся бы из-за своих размеров, то…

— А это не паучьи тенета? – Миха рассматривал свисающие со стены туннеля лохмотья, напомнившие Гончей отслоившиеся обои. Вот только в туннелях никто не обклеивает стены обоями!

Вскоре уже все изучали «содранные обои». Сверху их покрывал толстый слой налипшей пыли, а под ней виднелись знакомые клейкие нити, наподобие тех, что Гончая с трудом отчистила с тела дочери. Она ткнула факелом в паутину, и та мгновенно занялась ярким, режущим глаза пламенем. Взрослые инстинктивно зажмурились, а дети еще и прикрыли мордашки растопыренными ладошками. Через несколько секунд пламя погасло, и на месте выгоревшей паутины открылось круглое отверстие, являющееся входом в веншахту или какой-то технологический колодец, за которым виднелись уходящие вверх стальные скобы.

— Ни х… – начал Кунак, но перехватив суровый взгляд Гончей, проглотил идущие от души слова.

* * *

Подниматься первым по колодезной лестнице вызвался Миха. Сам вызвался. Даже если бы среди сталкеров не нашлось добровольца, Гончая все равно послала вперед кого-то из них: чтобы защищать детей, нужно было самой остаться в живых. Бессмысленно рисковать собой она не собиралась, как и бросать безоружного сталкера на произвол судьбы, поэтому пролезла в колодец следом за ним. Третьим на лестницу встал Ух, за ним – Майка. После нападения паукоскорпиона девочка не вспоминала о своем желании остаться в туннеле, Гончая надеялась, что дочь окончательно избавилась от этой мысли. Кунаку досталось место замыкающего. Он не возражал, остальные тоже.

Гончая решила, что подъем будет недолгим (хотя и сама не поняла, откуда у нее возникло такое предположение), однако колодец все не заканчивался. Свой факел ей пришлось погасить, чтобы не подпалить Михе зад. Кунак последовал ее примеру, и факел Михи остался единственным источником света. О том, что впереди, парень помалкивал. Очевидно, ничего хорошего ему на глаза не попадалось, но к этому и взрослые, и дети, выживающие в московских подземельях, давно привыкли.

Гончая сосредоточила внимание на ржавых скобах, которые угрожающе скрипели и шатались даже под ее сравнительно небольшим весом, поэтому прозевала момент, когда Миха внезапно остановился, и ткнулась макушкой в его ботинки.

— Что там? Тупик?!

Сердце сжалось от ужасной догадки. Вместо ответа парень еще выше поднял факел над головой. Гончая увидела в свете пламени заполнившую колодец бугристую, бесформенную массу, преграждающую путь. В следующее мгновение та вспыхнула, ослепляющее пламя с треском и шипением рванулось вверх, а оттуда – выпрыгнуло, вывалилось? – бледное, поджарое существо с оскаленным ртом, скрюченными руками и ногами. Оно с грохотом пронеслось мимо прижавшихся к лестнице людей, вырвало несколько железных скоб и вместе с ними рухнуло на дно колодца.

Сразу наступила тишина. Только Кунак судорожно хватал ртом воздух. Он и заговорил первым.

— Что это было, а?! Вы заметили?

— Человек… вернее, высохшая мумия, – ответила Гончая.

— Какой человек?! У него хвост! Не видела что ли?! – заорал сверху Миха, словно сейчас это было самым важным.

Гончая не стала спорить.

— Ты что спалил: паутинный кокон?

— Вроде того… а этот, который вывалился, внутри висел.

— Тогда будь осторожнее, – предупредила сталкера девушка. – Тот, кто сплел кокон, наверняка где-то поблизости.

Выше они наткнулись еще на три таких же кокона. В двух из них оказались запечатаны незнакомые хвостатые существа, сморщенные и высосанные до последней капли крови, а в третьем – человек, погибший такой же ужасной смертью, всю одежду которого составляли сгнившие шорты или обрезанные до колен штаны. Возможно, Майка и ее товарищ даже узнали погибшего дикаря, но расспрашивать их Гончая не стала. Дети и так были слишком напуганы.

К счастью встречи с паукоскорпионом, развесившим в колодце тела своих жертв, удалось избежать. Возможно, его отпугнуло пламя горящего факела, или полученный опыт подсказал не связываться с людьми, владеющими огнестрельным оружием, или он уже околел в каком-нибудь темном углу. Гончую устраивал любой из этих вариантов.

Несколькими метрами выше спаленной паучьей кладовой колодец вывел в горизонтальный прямоугольный туннель, и Гончая на время забыла про напавшего на дочь членистоногого монстра.

По сравнению с узким колодцем новый туннель оказался гораздо шире – два человека свободно разошлись бы здесь, даже не задев друг друга локтями. Еще здесь имелась железнодорожная колея – узкая, словно для детских вагончиков в каком-нибудь парке атракционов.

— Гляди-ка, узкоколейка! – заметил Кунак, разглядывая рельсы на дне туннеля. – Может тут и вагонетки где-то поблизости.

Вагонеток, равно как и детских вагончиков, на обозримом пространстве не оказалось. Зато Гончая заметила, что факел Михи стал чадить и гаснуть. Пока пламя окончательно не потухло, она поспешила зажечь от него собственный факел. После долгого ожидания трикотажная обмотка кое-как занялась огнем, но пламя так и не разгорелось.

— Кислорода мало, – предположил Миха.

Гончая взглянула на жмущихся друг к дружке детей. Они побледнели и дышали с трудом. «Скорее всего, сталкер прав. Нужно убираться из опасного места».

— Ух, куда нам идти?

Мальчишка покрутил головой, может и вправду что-то услышал, махнул рукой сначала в одну сторону, потом в другую.

— Там г'ухо, там нет.

— Значит, туда и пойдем, – преувеличенно бодро ответила Гончая, выбрав второе направление, хотя совершенно не представляла, что для малыша значит «глухо».

Идти по туннелю оказалось несложно. Нужно было только следить, чтобы не запнуться за рельсы и узкие, будто игрушечные, шпалы. Вот только кислорода по пути не прибавилось. Вскоре и остальные почувствовали недостаток воздуха. Кунак стал часто и широко зевать, а Гончая то и дело вытирала выступающий на лице пот. Ее факел почти погас, да еще туннель неожиданно пошел вниз. Она всерьез задумалась о том, чтобы повернуть обратно, когда вырвавшийся вперед Миха неожиданно выругался и объявил.

— …тут герма! И опять запертая!

С его стороны донесся глухой металлический стук: наверное, парень врезал по двери прутом от своего факела. Приблизившись к нему, Гончая увидела перегораживающую туннель стальную плиту, под которую ныряли рельсы узкоколейки. Еще один тупик! Она тоже выругалась, но только про себя, молча. В этот момент ее руки коснулась ладошка Майкиного товарища.

— Там.

— Что?

— Там, – повторил малыш, указывая на запертую гермодверь, на которой, кстати, не было ни ручек, ни запирающего штурвала, только торчащий с краю шестигранный штырь непонятного назначения. Необычный гермозатвор. Гончая никогда таких не видела.

Старкеры пришли к такому же выводу. Кунак подошел к двери, попинал ее, потом ковырнул дно туннеля арматурным прутом, поднял с земли кривую поворотную рукоятку. И насадил ее на шестигранный штырь!

Звать никого не пришлось. Гончая с Михой одновременно бросились Кунаку на помощь, но управляться с рукоятью можно было только вдвоем, и мужчины вежливо отодвинули свою спутницу в сторону. Поначалу рукоять поворачивалась туго и медленно, но после двух оборотов шестерни механизма притерлись друг к другу, и дело пошло быстрее. Стальная плита-дверь сдвинулась с мертвой точки и поползла вверх, открывая залитое светом широкое пространство.

Глава 10 В западне

Вначале Ух зажмурился от яркого света. Или вдохнул подувший в лицо прохладный ветерок, а потом зажмурился? Он уже не помнил. Отдышавшись, снова приоткрыл глаза. Кука, ее мама, и оба охотника с открытыми ртами смотрели на то, что прежде скрывалось за поднявшейся железной стеной. Смотрели и не двигались, настолько их поразило увиденное. Кукина мама заговорила первой:

— Пещера?

— Не, – возразил ей охотник по имени Кунак. – Туннель недостроенный. Глянь: стены выровнены. Только без отделки и затопленный.

В туннеле, сразу за железной стеной, стояла вода. Но это была очень странная вода. Она светилась! Не вся и не постоянно. То там, то здесь на поверхности вспухали кольца или зигзаги, такие маленькие, невысокие волны, которые светились мутным зеленоватым светом. Когда поверхность разглаживалась, сияние пропадало, а светящиеся волны возникали в другом месте.

— А это что, болотные кочки? – Кукина мама указала на торчащие из воды бугорки, покрытые налетом желтоватого мха. Чем-то они ей не понравились.

— Наверное, – пожал плечами Кунак. – А может кучи камней или еще чего-нибудь, которые под водой оказались.

Нет, это что-то другое, подумал Ух. Он не раз встречал на затопленных тропах возвышающиеся над водой верхушки каменных глыб, и они совсем не походили на бугорки, которые Кукина мама назвала болотнымикочками. Уху даже показалось, что эти кочки не торчат из воды, а плавают на поверхности. К тому же, своим цветом они напоминали какашки оргов. Понятно, почему Кукиной маме эти кочки так не понравились.

Зато кружащие над водой стайки светлячков выглядели удивительно красиво. Они то собирались вместе, то разлетались в стороны, выписывая в воздухе причудливые сверкающие фигуры. Но про светлячков Кукина мама ничего спрашивать не стала – наверное, раньше уже встречала их.

— Так чего, идем? – обратился к ней молодой охотник. Он успел пролезть под железной стеной и нетерпеливо топтался у кромки воды.

Кукина мама не спешила отвечать. Сначала взглянула на дочь, потом на Уха.

— Знаешь, что это за место?

Тот помотал головой.

— Слышишь что-нибудь?

— Вода… буй-буй.

— Буй-буй, – передразнил его Кунак. – Да ты, парень, еще тот оратор.

Кукина мама сердито взглянула на Кунака, но тот не заметил ее хмурого взгляда. Молодому охотнику надоело ждать, и он без разрешения вступил в воду. Вступил и сразу провалился по пояс.

— Да тут глубоко! – закричал он, потом немного успокоился и добавил. – А вода-то… теплая.

— Точно? Не перепутал? – засмеялся Кунак. – А то может это не вода теплая, а ты обделался со страха?

— Да, ну тебя, – обиделся провалившийся в воду охотник. Только Кукина мама ничего не сказала и даже не шелохнулась: так внимательно смотрела на забравшегося в воду охотника, вокруг которого по поверхности расходились яркие переливающиеся круги.

— Боишься? – шепотом, чтобы не услышали остальные, спросила у нее Кука.

— В рухнувшем мире все незнакомое следует принимать с опаской, – ответила та. – А я еще не встречала светящихся подземных болот… да и не светящихся – тоже.

Переговорив с дочерью, она посадила девочку к себе на спину. Ух по ее совету забрался на закорки к молодому охотнику. Тот нравился ему больше, чем заросший волосами, похожий на зверя Кунак. В воду спустились в том же порядке, как карабкались по трубе с железными скобами: сначала молодой охотник с Ухом на спине, за ним Кукина мама с дочерью, последним одинокий Кунак.

— Скорее бы это болото миновать, – прошептала Кукина мама.

Она старалась не приближаться к плавающим на воде кочкам и вскоре отстала от шагающего впереди охотника, не обращающего на них внимания. Когда тот нечаянно задел рукой одну из них, кочка лопнула с оглушительным хлопком, засыпав его вместе с Ухом мелкой коричневой пылью. Малыш на какое-то время оглох, поэтому пропустил сорвавшееся у охотника ругательство и услышал только окончание фразы.

— …смыть эту дрянь. А чего? Я бы искупался. Где ты в метро еще такое место най…

Охотник вдруг замолчал на полуслове, и Ух почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Он рванулся в одну сторону, потом в другую, отчаянно замахал руками, будто пытался от чего-то освободиться. Это выглядело так, словно охотник запутался в паутине, как это случилось в Кукой. Но никакой паутины рядом не было! Ух это хорошо видел. Да и откуда ей было взяться на затопленной тропе?!

Ух хотел спросить у своего спутника, что происходит, но не успел. Тот внезапно оступился, вскрикнул от боли и, подняв тучу светящихся брызг, рухнул в воду. Малыш перелетел через него и тоже оказался в воде. Ему что-то кричали с разных сторон, он узнал голос Куки, но не разобрал, что она пыталась сказать.

Вода сомкнулась у Уха над головой. Он кое-как нащупал ногами дно, но что-то навалилось сверху, мешая распрямиться в полный рост. Перед глазами промелькнуло нечто извивающееся и длинное, похожее на его собственную руку с растопыренными пальцами. Только «пальцев» было гораздо больше!

Откуда-то вынырнула еще одна такая же «рука», и устремилась к Уху. Он увидел тянущиеся к нему короткие мускулистые «пальцы», а на месте ладони – круглый разинутый рот полный мелких, острых зубов.

Ух сразу понял, отчего закричал упавший в воду охотник, и тоже открыл рот, но вместо крика подавился хлынувшей в горло водой. «Рука» с оскаленным ртом была уже совсем рядом, но в этот момент какая-то сила подхватила его и выдернула из воды.

Он так перепугался, что даже не сразу понял, что происходит. Только когда увидел рядом Кукину маму, сообразил, что это она вытащила его из воды. Сама Кука, бледная от страха, вцепилась ей в плечи и глядела на происходящее широко раскрытыми от ужаса глазами. Сзади во весь голос кричал Кунак, что-то про вагонетку. Ух не понял, что это значит, а Кукина мама поняла. Она подхватила малыша на руки и бросилась к большому железному ящику, края которого торчали из воды.

В этот момент раздался еще один крик. Ух даже не понял: звериный или человеческий – настолько тот был страшен. Он поспешно оглянулся, но лучше бы этого не делал: настолько жуткая картина предстала перед глазами.

Кричал упавший в воду молодой охотник – Ух узнал его по перекошенному от боли лицу. Все остальное: руки, туловище и шея превратилось в клубок извивающихся живых отростков. Один из них даже вцепился охотнику в щеку. Ух узнал промелькнувшее перед глазами существо с «пальцами» на месте головы и оскаленным ртом. Не выдержав натиска хищных тварей, облепивших его со всех сторон, охотник снова упал в воду, его крик сейчас же оборвался. Вода на месте падения буквально вскипела – это водяные монстры рвали на куски живое или уже мертвое тело своей добычи.

* * *

Гончая с трудом перевалилась через борт вагонетки. С двумя детьми — одна на спине, другой на руках — это оказалось не просто, но она справилась. Примерно до половины вагонетка оказалась загружена гравием или щебнем, над которым стояла залившаяся в щели вода. Что под ногами, не имело значение – главное, что стальные борта вагонетки где-то на ширину ладони выступали из воды. Защитят ли они от болотных хищников, Гончая не знала. Она предпочла бы полуметровую или даже метровую преграду, но выбирать было не из чего.

Девушка поставила детей на камни — малыши тут же прижались друг к дружке — и обернулась к Кунаку. Того отделяло от вагонетки около десяти шагов, которые предстояло пройти по пояс в воде, тратя драгоценные секунды. Много! Слишком много и долго, особенно с учетом того, с какой скоростью передвигаются в воде болотные твари, атаковавшие его напарника. Миха уже исчез под водой, даже тела не было видно. Только в поглотившем сталкера водовороте мелькали скользкие вытянутые тела прожорливых монстров.

— Скорее! – крикнула Гончая Кунаку.

Тот и сам прекрасно понимал, что находится в смертельной опасности. Он пытался бежать, высоко вскидывая ноги, но лишь поднял тучу брызг, чем привлек внимание монстров. Водоворот, возникший на месте гибели Михи, сейчас же распался, и десятки неведомых, но от этого не менее опасных обитателей подземного болота устремились за новой добычей.

Стиснув зубы, Гончая наблюдала за Кунаком. Она только сейчас со всей ясностью осознала, что сама едва избежала ужасной гибели, когда вытаскивала из воды Майкиного товарища. Замешкайся она тогда на секунду, на одно лишнее мгновение, и ее вместе с дочерью и мальчишкой растерзали бы ненасытные твари.

В метре от вагонетки преследователи настигли сталкера. Он неестественно дернулся, открыл рот в безмолвном крике, всплеснул руками и повалился вперед. Его лицо исказилось от боли, а глаза полезли из орбит.

Гончая никогда не видела таких безумных глаз. Наверное, смертельный ужас у каждого на лице отражается по-своему. Но в отличие от Михи Кунак не упал в кишащую монстрами воду, потому что вытянувшаяся в струну девушка дотянулась до него и в последний момент поймала за запястье. Сталкер не успел ничего понять, но в его глазах вспыхнула надежда. Гончая изо всех сил рванула на себя барахтающееся тело. Кунак оказался гораздо тяжелее мальчишки, но окрыленный надеждой на спасение так замолотил ногами и свободной рукой, что пробкой вылетел из воды, сбил с ног свою спасительницу и вместе с ней рухнул в вагонетку.

Сейчас же пронзительно завизжала Майка. Проследив за взглядом дочери, Гончая увидела на бедре Кунака присосавшегося болотного монстра. Вблизи тварь напоминала бесхвостую, безголовую рыбину или раздувшуюся до невероятных размеров полуметровую пиявку. Девушка схватила маленькое чудовище поперек трепыхающегося туловища, дернула, что было сил, и вместе с куском кожи оторвала от жертвы. Монстр забился в ее руках, разевая круглую зубастую пасть, окруженную короткими мускулистыми щупальцами, и она с отвращением выбросила его за борт.

У Кунака очевидно от боли прорезался голос. Теперь он и Майка орали в две глотки. Недолго думая, Гончая влепила сталкеру звонкую пощечину. Прием подействовал – Кунак сразу замолчал. Как ни странно, Майка тоже.

— Ты чего творишь? – изумился сталкер и принялся щупать раненую ногу. – Вот зараза. Чуть ползадницы не отхватила.

— Не ной. До свадьбы заживет.

Куда больше ноги спутника Гончую занимали обитающие в болоте монстры. Они жадно кружили вокруг, вызывая свечение на поверхности воды. Хотя их стало заметно меньше, Гончая не сомневалась, что это лишь до тех пор, пока забравшиеся в вагонетку люди не спустятся в воду, где снова окажутся в пределах досягаемости болотных тварей.

— Слышь а, помоги кровь остановить.

Кунак оторвал лоскут от своей штанины, но вместо того, чтобы зажать им место укуса, только стирал вытекающую из раны кровь. Естественно, остановить кровотечение, между прочим, не такое уж обильное, это не помогало. Гончая забрала у сталкера тряпицу, свернула ее в плотный тампон и зажала им рану, а сверху для надежности затянула его собственным поясным ремнем. Не бог весть какая помощь, но в сложившихся обстоятельствах лучшего было не придумать.

— Спасибо, – поблагодарил ее Кунак. – За ногу, за то, что вытащила, не дала этим гадам меня сожрать, как Миху… и вообще за все.

Гончая не ответила. Спутник явно поспешил со словами благодарности. Они вовсе не вырвались из смертельной ловушки, а только отвоевали у смерти передышку.

— Вот же мерзость! – продолжал негодовать Кунак. После пережитого ужаса его потянуло на разговоры. – Плавников, даже башки нет! Ни рыба, ни мясо. Миноги какие-то, а ведь чуть не сожрали… Эх Миха, Миха.

— Кто? – повернулась к нему Гончая. Не то, чтобы ее так уж интересовало, как называются болотные монстры, но знания о них могли оказаться полезны.

— Миноги, рыбы-пиявки. Раньше, до катастрофы, жили в прудах и озерах на поверхности. Уж не помню в соленой воде или в пресной. А после, видно, и под землю забрались.

— А к нам они не заберутся? – тут же спросила Майка.

— Нет, милая. Борта железные, им их не прогрызть, а лазать по стенам они не умеют.

В последнем Гончая не была уверена, но пока миноги не пытались забраться в вагонетку, хотя это никак не облегчало положение попавших в западню людей.

* * *

Постепенно тяжесть сложившегося положения осознали даже дети, и среди спутников установилось угрюмое молчание. Лицо Кунака сделалось мрачнее тучи. Едва ли сейчас он испытывал теплые чувства к своей спасительнице.

Майка с Ухом устали стоять на ногах и в обнимку друг с другом уселись на кучу камней в центре вагонетки. При этом дочь уткнулась носом в сжатые коленки, а ее товарищ время от времени бросал на Гончую умоляющие взгляды, от которых ей всякий раз становилось не по себе. Чтобы не встречаться с мальчишкой глазами, она повернулась к сияющему болоту, над которым все также беззаботно кружили стайки светлячков, а в воде притаилась смерть.

Из задумчивости ее вывел голос Кунака.

— Интересно, эту воду пить можно?

— Я бы не стала. — Гончая обернулась к сталкеру. Кунак тоже сидел, но не внутри, а на борту вагонетки, поставив ноги на груду щебня и наклонившись вперед. При этом его зад оказался всего в нескольких сантиметрах над поверхностью болота, кишащего прожорливыми монстрами. Ни один человек не стал бы так рисковать. Тем более, опытный сталкер. Если только он в здравом уме. — Пересядь, а то и вправду задницу откусят.

— Раскомандовалась! — Огрызнулся Кунак. — Где ты была, когда эти гады Миху жрали?!

Гончая не ответила, но в своем нынешнем состоянии сталкер и не нуждался в ее ответе.

— Мы с Михой уже три года вместе. Где только не бывали: набережная, торговый центр, высотки, вокзал этот, шайтан его побери. Выручали друг друга и вообще. А сейчас… — Сталкер внезапно вскочил на ноги и закрутил головой по сторонам. — Миха! Где Миха?!

— Осторожно! Не вывались. — Гончая попыталась схватить его за руки, но он с яростью оттолкнул ее.

— Миха! Миха! Отзовись!

Гончая не раз слышала истории о том, как у людей в стрессовой ситуации порой «съезжает крыша», но сама столкнулась с таким феноменом впервые. Возможно, Кунак не собирался бросаться в болото, чтобы искать в воде пропавшего друга, но лучше было это не проверять. Улучив момент, Гончая расчетливо ударила сталкера под дых и, когда тот согнулся пополам, хватая ртом воздух, обхватила его поперек туловища, зафиксировав руки, и силой усадила в заполненную водой вагонетку.

— Ты… ты… ч-чего?

Девушка перехватила мечущийся взгляд Кунака.

— На меня смотри! На меня! Михе уже не помочь! Помнишь, что с ним случилось?!

Сталкер неуверенно кивнул.

— Хочешь к нему?! Отвечай!

— Н-не хочу. — Кунак мотнул головой. Его взгляд постепенно приобретал осмысленное выражение. Гончая перевела дыхание и ослабила объятия. Руки дрожали от напряжения, но она добилась своей цели.

— Я просто… — всхлипнул Кунак. — Мы же вместе с Михой… как теперь?... он… а я?

— А ты должен выбраться из этого болота! Выбраться наперекор тварям, которые убили твоего напарника! Иначе получится, что он умер напрасно. И ты выберешься отсюда, — повторила Гончая в лицо сталкеру, взглянула на жмущихся друг к дружке детей и добавила. — И мы тоже выберемся.

— Да, Кука. Выбе'емся, — поддержал ее Ух. Похоже, мальчишка безоговорочно верил словам «бесстрашной охотницы», хотя сама Гончая совершенно не представляла, как это сделать. — Не п'ачь.

— Чего пристал? Я и не собиралась! — Вспылила Майка и оттолкнула приятеля локтем.

Возня детей вызвала улыбку на лице Кунака, и у Гончей отлегло от сердца. На какое-то время им общими усилиями удалось разрядить обстановку.

Девушка снова перевела взгляд за борт. Наблюдая за кружащими вокруг вагонетки монстрами, она постепенно разобралась в причинах свечения воды. Всю поверхность болота затянула пленка микроскопических водорослей, которые начинали светиться, когда что-то нарушало их покой. Свечение быстро затухало, видимо, «батареек» водорослям хватало ненадолго, причем с одного края болота светящиеся круги на воде появлялись не дальше пятнадцати метров от вагонетки.

Чтобы проверить возникшую догадку, Гончая выбрала из кучи гравия под ногами несколько подходящих камней и друг за другом швырнула их в том направлении. Первые два камня упали в воду с отчетливым «бульк», вызвав ожидаемое свечение на поверхности, третий, пущенный дальше остальных, ударился о твердую преграду.

— Там земля, — объявила девушка результат своей проверки. – Через пятнадцать метров болото заканчивается.

— И как же нам, интересно, туда попасть? По воздуху что ли? – невесело усмехнулся Кунак.

Гончая только вздохнула в ответ. Посуху она промчалась бы эти пятнадцать метров, даже с двумя детьми на руках, за несколько секунд, Кунак, наверное, тоже. Но для людей в вагонетке, окруженных со всех сторон кишащими в воде кровожадными миногами, это расстояние было непреодолимо. Гончая невольно позавидовала паукоскорпиону, кравшемуся за Майкой по своду туннеля. «В отличие от многоногого мутанта люди не умеют передвигаться по потолку».

— Эх, нам бы пару гранат, – вздохнул Кунак. – Всех миног разом бы оглушили.

«Оглушили?» Последняя фраза сталкера заставила Гончую задуматься. Сразу вспомнилось, как тряс головой мальчишка после разрыва «болотной кочки». Никакая это конечно не кочка, а раздувшаяся от газов водоросль или неведомый болотный гриб. Но лопается он так, что оглушит кого угодно!

Гончая пригляделась к плавающим на воде пузырям. Между вагонеткой и берегом их оказалось ровно пять, причем последний почти на границе воды и суши. Если лопнуть все пять одновременно, их грохот, возможно, выгонит из этой части болота всех миног. Или не выгонит, но выяснить это можно лишь одним способом.

Когда девушка рассказала свой план Кунаку, тот отчаянно замотал головой.

— И думать не смей! Я обратно в воду не полезу! Сожрут как Миху!

— Предпочитаешь сдохнуть от голода в окружении этих тварей?

Сталкер промолчал, но по угрюмому лицу Гончая поняла, что его не убедила.

— Мне одной не справиться. Все нужно сделать быстро, пока оглушенные монстры не очухались.

— Я смогу, – сказал Ух. – Я бы́со бегать. Кука тоже.

Гончая, не отрываясь, смотрела на Кунака.

— А если промахнешься? – спросил тот.

— Я не промахнусь.

— Совсем очумела. Да последний пузырь еле видно!

— Я… не промахнусь, – раздельно повторила она.

Кунак разразился отборным матом, после чего сказал:

— Если выберемся, с меня… короче, проси, что хочешь!

— Сочтемся, – улыбнулась Гончая и принялась выбирать в куче гравия гладкие округлые камни. Сначала отобрала пять, потом добавила к ним еще три. Больше в двух ладонях не помещалось.

* * *

— Готов?

— Готов! – огрызнулся Кунак и, видимо, от волнения добавил еще несколько крепких слов. Гончая не обиделась. Сталкер доверил ей собственную жизнь. Как и она ему свою, а еще жизнь дочери и ее маленького друга.

Малыш, забравшийся к Кунаку на спину и обхвативший сталкера руками и ногами, не проронил ни слова, но по его побледневшему лицу не трудно было догадаться, что он смертельно напуган.

Гончая перевела взгляд на болото. Кружащих вокруг вагонетки миног нигде не было видно, но это вовсе не означало, что они оставили в покое ускользнувшую добычу. Болотные монстры не упустят возможности растерзать жертву, сколько бы этих жертв ни оказалось: одна, две или четыре.

— На счет «три», – напомнила Гончая Кунаку и принялась считать вслух. – Раз… два… три!

Отведенная для замаха рука подобно сорвавшейся с боевого взвода пружине устремилась вперед. В последний момент девушка разжала пальцы, и пущенный ею камень поразил ближайший к вагонетке пузырь. Одновременно с хлопком лопнувшего пузыря Кунак с Ухом на спине спрыгнул в воду и торопливо зашагал к спасительному берегу. А Гончая уже швырнула другой камень. Вторая «кочка-пузырь» разорвалась с тем же гулким хлопком.

Бросок и новый взрыв. Бросок и… тишина. Промах! Четвертый пузырь только закачался на волнах, поднятых упавшим в воду камнем. У Гончей все похолодело внутри, но она не позволила страху завладеть ею. «Ты справишься», – сказала она себе и швырнула пятый камень. И не промахнулась. Лопнувший пузырь огласил болото новым хлопком. Бросок! В левой ладони осталось еще два камня, последних. Надо было вручить несколько штук Майке, пришла разумная, хотя и запоздалая мысль. Но дополнительный резерв метательных снарядов не понадобился. Последний пятый пузырь с грохотом разлетелся на ошметки. В следующее мгновение Гончая подхватила дочь на руки и спрыгнула в воду.

Теперь только вперед! Пятнадцать метров… Болотная вода упиралась, не желая отпускать вырывающуюся жертву. Девушке приходилось продавливать жидкую стену перед собой. Десять… Она уже видела берег из-за спины шагающего впереди Кунака. А хищные миноги поблизости, к счастью, пока не появились. Пять метров… Майка завозилась в ее объятиях.

— Они догоняют!

«Догоняют!» — эхом отозвался в сознании девушки звенящий от ужаса крик ее дочери. Гончей нестерпимо захотелось обернуться, но она подавила в себе это желание, чтобы не сбиться с ритма. Отвечать не стала по той же причине. Только сильнее стиснула зубы.

Три метра… Два с половиной… «Ну, же! Последнее усилие!»

Кунак добрался до края болота, тут же запнулся за какую-то железную корягу и повалился на землю. Не в воду! «Растяпа», – беззлобно подумала Гончая, спеша к нему.

Сталкер благополучно поднялся на ноги, а когда девушка, собрав остатки сил, наконец, вырвалась из воды и шагнула на берег, сгреб ее в объятия и принялся осыпать поцелуями мокрое лицо.

— Ты моя красавица! Моя спасительница! – беспрестанно тараторил он. – Все, женюсь на тебе! Третьей женой будешь! Самой любимой!

Гончая улыбнулась. Перспектива стать третьей женой Кунака ее совершенно не прельщала. С другой стороны, хотя немало мужчин в ответ на физическую близость обещали ей свою защиту и покровительство, никто из них не предлагал выйти замуж. Если уж совсем начистоту, это было первое официальное предложение. Последняя мысль так развеселила ее, что она от души рассмеялась.

— Чего хохочешь? – обиделся Кунак.

— Все хорошо, – успокоила его Гончая. – Не бери в голову. Сначала нужно в большое метро выбраться.

— Теперь выберемся. Это я, Кунак, тебе говорю!

Гончая не стала оспаривать его самоуверенное заявление, только кивнула. Тем более что затопленная вагонетка, сложенные на берегу рельсы и сваи подтверждали, что беглецы находятся на верном пути.

* * *

Туннель полого поднимался вверх, и вся вода, которая просачивалась сюда сквозь земляные пласты и просевшую бетонную стяжку, стекала по дну вниз, в сторону подземного болота. Примерно в полусотне шагов от болота под ногами перестало хлюпать, и это не могло не радовать. Гончая уже по горло была сыта болотами, ручьями, грязью, лужами и населяющими их обитателями. Как и окружающей темнотой. Но с последним ничего нельзя было поделать. Свой факел она утопила, когда вытаскивала Уха из воды. Хорошо, хоть револьвер удалось сохранить. Правда, он тоже побывал в воде, как и его хозяйка. Выбравшись из болота, Гончая старательно протерла спусковой механизм и три последних патрона, но отнюдь не была уверена, что в критический момент оружие ее не подведет.

— Никогда больше не полезу ни в какие подземелья, – ворчал шагающий рядом Кунак. – Ну, их на фиг! На поверхности хоть видишь, куда идешь. И никакая тварь не подкрадется к тебе незамеченной.

«Ага, свет в болоте нам очень помог», – мысленно возразила Гончая, но обдумав слова сталкера, решила, что он все-таки прав. В темноте у них вообще не было бы шансов спастись. Ни единого. Без света они нипочем не нашли бы в болоте затопленную вагонетку и погибли следом за Михой. Девушку передернуло от этой мысли, но внезапно вспомнились слова отца Ярослава, которые он сказал ей на прощанье: «Храни тебя Бог», и на душе стало немного спокойнее.

— Слушай, а как вы-то сами в темноте ходите? – обратился к Уху Кунак. – Или людоедам червь особое ночное зрение открыл? Вроде третьего глаза.

— Прекрати, – сказала Гончая. Но малыш не обиделся.

— Глаза нет. Светики.

— Охотники ловят светлячков, запускают в большие прозрачные бутылки и с ними ходят в пещеры, – объяснила Майка. – Только светлячки в бутылках долго не живут. Умирают.

«Кому же захочется жить в заточении», — мысленно ответила дочери Гончая и тут же подумала, что будь у нее под рукой пластиковая бутылка или что-то подобное, она не поленилась бы вернуться к болоту и наловить вьющихся над водой светлячков. Однако без подходящей тары в этом не было никакого смысла.

Размышления о находчивости дикарей прервал раздавшийся рядом глухой удар по металлу, за которым последовал отборный мат Кунака.

— Чуть ноги не переломал! – справившись с болью, признался он. – Тут еще вагонетка! Да не одна…

На путях узкоколейки обнаружился целый состав из двух вагонеток и нескольких грузовых платформ с мешками застывшего цемента, аккуратно сложенными ржавыми рельсами и наваленными как попало строительными инструментами. Кунак тут же вооружился увесистым железным ломом. Гончая проявила больше настойчивости и терпения и отыскала оставленный или забытый проходчиками аккумуляторный фонарь, но за минувшие годы его батареи полностью разрядились, и она оставила фонарь на месте.

— Ничего, – успокоил ее Кунак. – Все у нас будет: и фонари, и патроны. И людей найдем.

— Конечно, – в тон ему бодро ответила Гончая. Она не разделяла самоуверенности сталкера, но ее слова предназначались не ему, а измученным детям, которые с трудом переставляли ноги от усталости.

* * *

После привала, устроенного специально для малышей, двинулись дальше, но прошли недалеко. На этот раз уже сама Гончая споткнулась о прямоугольный валун, который при ближайшем рассмотрении оказался вывалившимся из стены бетонным блоком. Сама стена отыскалась неподалеку. В ней имелась внушительная щель, через которую без труда смогли протиснуться и дети, и взрослые. Кунак даже расстроился, что ему не удалось опробовать в деле подобранный лом.

За бетонной стеной обнаружился пешеходный коридор, который, в конце концов, вывел в новый туннель, гораздо шире предыдущего. Чтобы попасть туда пришлось выломать ржавую решетку, но Кунак, орудуя своим ломом, справился с этой задачей без труда.

Интуиция подсказывала Гончей, что они, наконец, выбрались в обитаемую часть московской подземки, или, как минимум, находятся где-то поблизости. Здесь даже пахло по-другому! Не плесенью и болотом, а чем-то иным, до боли знакомым. Кунак тоже это почувствовал.

— Чуете? – спросил он, с шумом втянув ноздрями воздух. – Дымом тянет.

— Да, – подтвердила Майка, а ее приятель даже указал направление.

Там в темноте действительно что-то поблескивало. Слабый, едва различимый отблеск в лучшем случае походил на огонек горящей свечи. Но это был свет, которого они уже давно не видели и о котором мечтали даже больше, чем о сытной еде. Не сговариваясь, все четверо дружно зашагали вперед.

Глава 11 Не плачь

Великий Червь силен, потому что безжалостен к врагам. Упустить врага, позволить ему уйти – значит проявить слабость. Так говорит Великий Червь. Он никогда не прекращает преследование и всегда настигает врагов, куда бы те от него не сбежали. Поэтому Великий Червь непобедим!

К сожалению, его дети не такие. И Кай не такой. Он слабый. А после смерти Леды ослаб еще больше. Леда придавала ему силы. С Ледой было хорошо. Без нее стало совсем плохо. Кай просил помощи у Великого Червя, но Родитель не стал ему помогать. Жрец сказал, что он этого не заслужил. Зато жрец подсказал, как вернуть силы, как побороть боль внутри, которая неотступно мучила Кая после гибели любимой. Нужно выполнить волю Великого Червя, и тогда тот наградит своего послушно сына за старания.

Сейчас Великий Червь хотел покарать беглецов: выследить, догнать, а затем убить, потому что дети машин – его враги. Кай решил, что если убьет сбежавших пленников, Великому Червю это понравится. Тогда Великий Червь отблагодарит его. Излечит боль в груди и может быть… может быть даже поможет ему забыть Леду!

Кай не последовал за беглецами в незнакомые ходы. Там было слишком темно, чтобы видеть их след, и опасно. Кроме оргов, убивших Леду, там могли встретиться и другие, неведомые хищники. Он рассудил иначе. Если беглецы выберутся из незнакомых ходов, то рано или поздно вернутся к себе домой. Где находится их дом, Кай хорошо знал. Он уже пробирался к детям машин, когда по приказу жреца ловил их малышей.

Попасть в Дом детей машин, который те между собой называли станцией, можно было двумя путями: верхним и нижним. Кай выбрал нижний. Этот путь был длиннее верхнего, идти здесь нужно было по колено, а кое-где и по пояс в грязной, гнилой воде, зато сами дети машин никогда сюда не спускались. Видимо их пугала широкая железная труба, которую они проложили из своего дома в нижний ход, а может им не хватало сил, чтобы спускаться и подниматься по скользкой трубе.

Кая такое препятствие не могло остановить. Нужно было только выбрать момент, когда дети машин не сливают в трубу воду. Однажды хлынувший сверху поток сбросил Кая вниз, на самое дно подземного хода, и он чуть не переломал себе кости. Его спасло то, что он успел подняться лишь на высоту своего роста, притом, что вся труба была в четыре раза длиннее.

Добравшись до трубы, Кай засунул туда голову и прислушался. Шума падающей воды, как и голосов жителей станции не было слышно. Но это еще не означало, что подъем будет безопасным. Только маленький Ух с его чутким слухом мог сказать наверняка, что сейчас происходит наверху. Вспомнив добродушного малыша, любившего играть и разговаривать с Ледой, Кай невольно улыбнулся. Ему тоже нравился Ух, наверное потому, что Леда выделяла его среди всех остальных малышей.

«А ведь это Ух первым обнаружил, что запертые в клетке враги сбежали оттуда. Как он кричал им вслед, требуя, чтобы они остановились. Но те даже не обернулись». Кай решил, что когда убьет сбежавших пленников, непременно расскажет об этом Уху. То-то мальчишка обрадуется.

Охотник уперся ладонями и босыми ногами в противоположные стенки внутренней части трубы и в таком положении полез вверх. Добытый на прошлой охоте нож крепко пристегнут к поясу, а духовую трубку, свое любимое оружие, он предусмотрительно зажал в зубах.

Выбравшись из трубы в верхний ход, Кай припал к земле и отдышался. Он очень спешил, чтобы не упустить беглецов, поэтому подъем дался ему нелегко. Это ничего, главное, что жители станции не обнаружили его, хотя трое из них расположились ближе одного полета оперенной иглы.

Они сидели на мешках с землей, уложенных вокруг горящего костра и о чем-то переговаривались на своем непонятном языке. Все трое были вооружены плюющимся огнем, грохочущим оружием, но Кай так и не понял, зачем они сюда пришли и чем занимаются, потому что дети машин не смотрели по сторонам и само собой не заметили появления чужака. Никто даже не обернулся в его сторону! Наверное, от шума машин и грохота оружия у них заложило уши.

Кай не стал приближаться к костру. Зачем? О чем говорят дети машин, он не понимал, а направляющиеся домой беглецы все равно не пройдут мимо него. Выбрав подходящее укрытие, он зарядил духовую трубку и затаился. Ожидание могло затянуться, но Кай был к этому готов. Не зря Леда, малыш Ух, да и не только они, считали его лучшим охотником.

* * *

Чем ближе они подходили к огню, тем больше становилось видно. Сначала Ух разглядел костер, горящий внутри большой железной бочки, затем – трех чужих охотников, греющихся возле огня. Он понял, что это охотники, потому что все трое были с железным оружием детей машин. Стало немного страшно. Вдруг дети машин, заметив чужих, сразу начнут стрелять. Но те никого не заметили – наверное, были плохими охотниками.

Ух покосился на Кукину маму. Та тоже не сводила глаз с охотников. Интересно, что она о них думает? Но Ух так и не решился задать свой вопрос. Вместо него заговорил Кунак, который больше поглядывал на рельсы, чем на детей машин возле огня.

— Слушай, так ведь это наш туннель. Мы, по ходу, прямо к Киевской вышли! – Кукина мама не ответила, но Кунака это не остановило. – Я тебе точно говорю! Уж свой-то перегон я узнаю. Вон и распредкоробка на стене! А вон там тюбинги разъехались!

В тот же миг из того места, куда указал Кунак, взметнулась тень. Причем гибкий, подвижный силуэт показался Уху знакомым…

* * *

Больше всего Кай опасался не узнать сбежавших пленников или перепутать их с кем-то еще. Тогда пришлось бы уходить, бросив укромное место в щели между покосившихся каменных колец, и искать новое. Но все вышло, как нельзя лучше. Беглецов выдал голос.

Это был голос одного из врагов Великого Червя. Кай запомнил его, когда караулил запертых в клетке пленников. Он даже вспомнил заросшее волосами безобразное лицо чужака, похожее на морду хищного зверя, и выпрыгнул из темноты навстречу врагам. Заряженная трубка прижата ко рту. Выплюнуть жалящую иглу – одно мгновение. Выплюнуть и сразу вставить другую, пока второй беглец не успел опомниться.

К изумлению Кая врагов перед ним оказалось не двое, а два раза по двое. И один из них назвал его по имени…

* * *

— Кай?

Ух в изумлении уставился на внезапно выросшую перед ним фигуру молодого охотника. Пламя костра освещало его сзади, поэтому Ух не разглядел лица Кая, зато узнал висящий на поясе нож, из-за которого тот подрался с Рвачом, и его бьющую без промаха духовую трубку, которую Кай угрожающе выставил перед собой. Но зачем Каю духовая трубка? В кого он собирается плевать? Ух хотел спросить об этом охотника, но Кука его опередила.

— Нет!!! – пронзительно закричала она.

От ее звонкого голоса заложило уши. Кай вздрогнул и… направил свое оружие на Куку. Он не понял, кто перед ним! Не узнал Куку! Нужно объяснить, рассказать… Как назло, у Уха не нашлось нужных слов, да и говорить толком он так и не научился. Все что оставалось – это броситься к девочке и оттолкнуть ее в сторону.

Что-то просвистело в воздухе. Ух почувствовал легкий укол в бок, от которого у него тут же онемела левая часть тела, и отнялись ноги. Падая, он увидел, как Кукина мама вскинула правую руку, в которой, откуда ни возьмись, появился грохочущий револьвер, и несколько раз сжала пальцы. Три последовавшие за этим огненные вспышки отбросили Кая к стене, где тот остался лежать неподвижно. Это было неправильно и очень обидно. Кай был хорошим, и Ух не хотел, чтобы Кукина мама его убила. Но еще больше не хотел, чтобы погибла Кука. Дети не должны умирать из-за чужих ошибок.

Стоило Уху подумать о Куке, как ее залитое слезами лицо появилось у него перед глазами. Одной рукой девочка трясла его за плечи, а другой что-то показывала и при этом сердито говорила: наверное, ругалась. Ух вспомнил, что никогда раньше не видел Куку плачущей, но удивило его не это, а то что он не слышит ее слов. И вообще ничего не слышит!

Ух с удивлением обвел взглядом по сторонам. Увидел, что лежит на земле, а потом разглядел то, что зажала в кулачке Кука. Это была жалящая игла Кая с крохотной капелькой крови на острие. Вот, что это был за укол, сообразил Ух. «В меня воткнулась жалящая игла, но Кука выдернула ее. Это хорошо».

— Кука, не плачь. Мне не больно, – сказал Ух и сам удивился, как хорошо и чисто это у него получилось.

Но Кука еще больше расстроилась и еще сильнее заругалась. Смотреть на нее плачущую было тяжело, и Ух закрыл глаза. Оказалось, что он может видеть и с закрытыми глазами. Причем гораздо лучше.

Под новым взглядом туннель неузнаваемо преобразился. Холодные каменные стены и угрожающе нависающий свод исчезли, а все открывшееся пространство осветилось незнакомым Уху, но очень приятным согревающим светом. Проложенные по дну туннеля железные рельсы тоже пропали, вместо них на земле вырос мягкий мох или что-то похожее на мох, такое же зеленое и яркое, как сияющие глаза Куки. Среди этой зелени шныряли незнакомые звери, но не злые, как хищные орги, а веселые и совсем не страшные. Ух взял девочку за руку, и они, смеясь и весело болтая друг с другом, побежали навстречу согревающему свету, причем у него получалось складывать слова не хуже, чем это делала Кука.

Вокруг скакали улыбающиеся звери, это было так хорошо и здорово, что Ух решил больше не открывать глаз, чтобы не заблудиться в темных и мрачных ходах гигантского червя и не потерять такое светлое и радостное место.

* * *

— Почему?! Почему?! Почему?!

Кусая губы, Гончая наблюдала, как Майка рыдает у тела своего друга и спасителя, заслонившего ее от отравленной стрелы.

— Зачем ты так?! Я тебя не просила!

«Тогда бы умерла ты. И я тоже», – мысленно ответила дочери Гончая, а вслух сказала:

— Чтобы ты жила. Он так хотел. Поэтому защитил тебя.

— Ух защитил, а я его нет, – всхлипнула Майка. – Я ничего не могу… Я плохая, плохая, плохая!

— Нет. Это моя вина. Я поклялась защищать тебя, и не справилась. Из-за меня погиб твой товарищ. Я не рассчитываю на твое прощение, но хочу, чтобы ты знала: я признаю свою вину.

— Причем тут ты? – Майка отпустила плечи мальчика и подняла голову. – Ты даже не заметила Кая.

— Не заметила. А должна была. Еще недавно меня считали одной из лучших ищеек в метро.

— Ищеек?

— Ищеек, наемников, охотников за головами – неважно. Я должна была обнаружить опасность до того, как случилось непоправимое.

Майка снова всхлипнула и вытерла кулачком мокрые щеки и нос.

— Кая тоже считали лучшим охотником. Ух говорил, это он принес меня.

— Он?!

Гончая обернулась к застреленному дикарю, мельком взглянула на залитую кровью грудь, продырявленную тремя крупнокалиберными пулями, и перевела взгляд на бледное лицо, на котором застыло изумленное, растерянное выражение. По сравнению с ним погибший Майкин спаситель выглядел умиротворенным и… даже счастливым.

Глядя на молодое, совсем еще юношеское лицо мертвого дикаря, Гончая поймала себя на мысли, что не испытывает к нему ненависти. Да, он похитил ее дочь и убил единственного Майкиного друга, но действовал не сам по себе, а лишь выполнял волю одурачившего его извращенца-гипнотизера. Вот кому она без колебаний прострелила бы башку!

Рядом остановился Кунак, о котором Гончая напрочь забыла во время короткой схватки. Он тоже взглянул на труп дикаря, но долго разглядывать не стал.

— Надеюсь, этот был один, остальные уже не появятся. Не хотелось бы погибнуть на пороге собственного дома.

Со стороны станции к месту стрельбы как раз приближались дозорные. Гончая заметила три световых луча, шарящих по дну и стенам туннеля. При этом охрана не проявляла расторопности – никому из бойцов не хотелось подставляться под пули незнакомцев. Однако убедившись, что те не проявляют агрессии, охранники осмелели.

— Выйти на свет! Кто такие?! – раздался грозный окрик из темноты.

— Сталкеры с Киевской! – крикнул в ответ Кунак. – Команда Шахтера!

— Ишь ты, шахтеры…

Услышав, как потеплел голос дозорного, Гончая решила, что обстановка разрядилась. Это было весьма кстати, так как в револьвере закончились патроны, но признаваться в этом ни Кунаку, ни местным охранникам она не собиралась.

— А чего шмаляете?

— Чего-чего! – передразнил бойца Кунак. – Иди, глянь: чего! Сами мутантов развели, а еще спрашивают.

— Какие у нас мутанты. Не бреши, – хохотнул охранник. – Разве что двуногие.

Приблизившись, он осветил фонарем вышедших из туннеля людей, поздоровался с Кунаком – видимо, узнал его – хотя и без особой теплоты, после чего перевел луч на залитую кровью фигуру полуголого дикаря.

— Этот что ли на вас напал? Ну и рожа! А девчонка на него похожа. И обритая баба тоже.

Гончая напряглась, мысленно перебирая варианты, как завладеть автоматом дозорного, который тот повесил на правое плечо, но за нее решительно заступился Кунак.

— Слова прибери! Эта женщина наш сталкер. Ее лично Шахтер отобрал! А девчонка – дочка ее.

— А пацан?

— Не твое дело! Наши где: Василич, Петро?

— А я почем знаю? Мне они не докладываются. Ладно, заваливайте.

Гончая обернулась к Майке. Та по-прежнему сидела на коленях возле погибшего друга, и вставать, похоже, не собиралась.

— Пойдем, – тихо сказала она дочери. – Я понесу Уха.

— Да, – присоединился к ней Кунак. – Отчаянный был малыш и смышленый. Негоже его здесь бросать.

— Нет! – дернула головой Майка и сжала пальцы в маленькие кулачки. – Я не дам его съесть!

— Э-э, куда хватила! – опешил дозорный. – Может, на каких станциях покойников и едят, где другой жратвы не хватает, но только не у нас. Ты это брось! Похоронят твоего братишку – или кто он тебе? – как положено. Священник еще и молитву прочитает.

— Священник?! – сердце Гончей радостно забилось.

— Ага, – с гордостью ответил дозорный. – Недавно появился. Все искал кого-то, да видно не нашел, вот и остался.

— Где он?!

— На станции, должно быть. Если на Синюю ветку не ушел.

Часть 2 Молись, дитя

Молись, дитя: тебе внимает

Творец бесчисленных миров,

И капли слез твоих считает,

И отвечать тебе готов.

Иван Никитин, 1853

Глава 12 Старые раны

Прежде чем идти в пропахший дымом и железом дом детей машин, девочка вынула из ножен Кая его нож и спрятала к себе в карман. Лезвие проткнуло подкладку, но она решила, что это ничего, пускай. Зато нож никто не увидит, а уж она его не потеряет. Правда, охотница, которая называла себя ее мамой, видела, как она прятала нож, но ничего не сказала, потому что тоже не захотела расстаться со своим оружием.

Девочке, откликающейся на имя Кука, это показалось подозрительным. Ведь дом детей машин был и домом охотницы. Но та и сама выглядела подозрительно. Еще больше удивили Куку ее слова.

Я поклялась защищать тебя, и не справилась. Это из-за меня погиб твой товарищ.

Охотница не солгала. Она вправду винила себя в смерти Уха. И переживала его смерть тоже по-настоящему, без притворства.

Кука покосилась на шагающую рядом девушку, которая несла на руках тело ее маленького друга. А ведь Ух хотел, чтобы у него была такая мама, и даже завидовал подруге, которую охотница считала своей дочерью. Та была сильной, ловкой и смелой, а еще доброй и ласковой с маленькими детьми. За все это ее можно было полюбить. Вот только она не мама! Родная мама приходила к Куке во сне, и она совсем не походила на бесстрашную охотницу! Разве только чуть-чуть.

Маму отличала гибкая, стройная фигура, аккуратно подстриженные темные волосы с короткой челкой, крепкие, сильные руки и звонкий голос, который становился грозным, когда она сердилась, или веселым и приветливым, когда радовалась. Мама была самой-самой красивой, несмотря на ужасные раны на спине, который оставил ей злой и жестокий человек. Только ее лицо Куке никак не удавалось разглядеть. Когда мама поворачивала к ней голову, девочка тут же бросалась к ней в объятия, но в последний момент почему-то всегда просыпалась.

Зато она запомнила слова, которые слышала от мамы во сне. Всехорошо, милая. Мама с тобой. Мама рядом… Я никогда не сделаю тебе больно… Я не дам тебя в обиду. Ее шутливое пророчество. Пройдет еще несколько лет, и молодые люди будут сворачивать себе шеи, оглядываясь тебе вслед. И однажды данное дочери обещание. Я вернусь.

О своих снах Кука не рассказывала никому. Это была ее сокровенная тайна. Только надежда на возвращение мамы и дружба с Ухом помогли ей выжить среди тех, кто называл себя детьми червя. Мама не могла обмануть ее, и если обещала, то обязательно вернется. Кука снова оглянулась на охотницу из дома машин: «Так может?…» Не позволив себе закончить мысль, она сейчас же отогнала напугавшее ее неожиданное предположение, слишком хорошее, чтобы быть правдой. И чтобы подобные мысли снова не залезли в голову, принялась смотреть по сторонам. А посмотреть было на что.

Свой дом дети машин освещали с помощью свисающих с потолка очень ярких светильников. Посаженные в бутылки светлячки и свечи, которые зажигал в своем храме жрец, даже близко не походили на них. Электрические лампы, всплыли из глубин памяти незнакомые слова, но Кука откуда-то знала, что они означают. Сами дети машин не обращали внимания на свои лампы – видимо, давно привыкли к ним. Зато во все глаза таращились на незнакомцев. Некоторые даже показывали пальцами и что-то шептали друг другу на ухо. Кука услышала несколько сочувствующих вздохов и чьи-то слова:

— А малышка-то бедная, совсем голенькая.

То, что местные жители не проявляют враждебности к чужакам, удивило ее. В доме червя только Ух относился к ней по-доброму. Остальные же постоянно норовили обидеть или отнять еду. Кука научилась справляться с малышами, даже с теми, кто был крупнее и сильнее ее – мама гордилась бы ею, если увидела. В отличие от малышей, большие дети червя не обращали внимания на укусы, царапины и удары, которыми она, защищаясь, осыпала их, и били очень больно, особенно Рвач. Поэтому приходилось убегать и прятаться. Ух показал ей несколько укромных мест в доме червя и ближних пещерах, о которых больше никто не знал, где они чувствовали себя в безопасности.

В чужом доме все выглядело иначе. Кука печально вздохнула. Скорее всего, дети машин совсем не такие ужасные, как рассказывал о них жрец. Последнее соображение не удивило беглянку. Она давно подозревала, что слова жреца о Великом Черве и созданном им мире были ложью, а охотница из дома машин окончательно разоблачила его обман. Сама едва не погибла при этом, но охотнице смелости было не занимать. Не зря Ух назвал ее бесстрашной. Только она не мама! Кука всхлипнула, и этот звук не остался для ее спутницы незамеченным.

— Поплачь. Потеря близкого человека – это, наверное, самое большое горе. Поэтому не надо стесняться своих слез, – сказала она.

Куке стало стыдно, оттого что, думая о пропавшей маме, совсем забыла об Ухе, который погиб, защищая ее, и она по-настоящему разрыдалась.

Слезы мешали видеть, что происходит вокруг. Кука заметила только, что дом машин гораздо больше того места, где жили дети червя. Здесь было много разных сооружений непонятного назначения. В матерчатых шатрах, видимо, жили люди – оттуда доносились приглушенные голоса. Такие же голоса Кука слышала, когда проходила мимо закрытых дверей. В отличие от детей червя, дети машин любили поговорить и, похоже, вообще не закрывали рта. Тем более странным ей показались удивление и слова Кунака о том, что на станции подозрительно тихо. При всем старании Кука не смогла представить, как выглядит чужой дом, когда там бывает шумно.

Охотница и Кунак долго шли, при этом Кунак часто заговаривал со встречными людьми – видимо, его здесь хорошо знали, а охотница по большей части молчала.

Наконец все остановились возле самодельного фанерного сооружения, немного похожего на храм червя, только гораздо меньше и аккуратнее, без дыр и щелей. Не успел Кунак открыть входную дверь, как оттуда, навстречу ему выбежали две женщины: одна с темными волосами под наспех повязанным на голову платком, другая со светлыми и без платка. Та, что в платке, прижимала к груди тряпичный сверток, в котором Кука разглядела сморщенное личико спящего ребенка.

Обе женщины стали что-то громко говорить, перебивая друг друга, а еще смеяться и плакать одновременно. Малыш проснулся и обиженно захныкал, а затем и заревел во все горло, потому что ни та, ни другая женщина не заметили его пробуждения. Удивительно, но младенец своим плачем не остановил всхлипы и причитания женщин. В конце концов, Кунаку пришлось вмешаться, чтобы прекратить этот нескончаемый вой.

Воспользовавшись паузой, охотница опустилась на корточки и заглянула Куке в глаза.

— Мне нужно найти одного человека. Можешь пойти со мной или остаться с дядей Кунаком, пока его жены позаботятся об Ухе.

Кука взглянула на притихших женщин, на своего погибшего защитника, тело которого охотница аккуратно уложила на пол, и кивнула.

— Я останусь.

— Хорошо, – не стала спорить охотница. – Я скоро вернусь. Обещаю.

Случайно или нет, но она в точности повторила мамину фразу из Кукиных снов. Причем, не только слова, но и их интонацию.

* * *

За те дни, что Гончая провела в плену у людоедов-червепоклонников, а затем блуждала с детьми и сталкерами по заброшенным катакомбам в поисках выхода, обстановка на станциях Конфедерации разительно переменилась. Облегчение, которое она испытала после встречи с киевскими дозорными, притупило ее внимание, поэтому поначалу Гончая не заметила произошедших перемен, но сейчас они бросались в глаза на каждом шагу.

В переходе, соединяющем Филевскую и Арбатскую линии, стояли вооруженные патрульные, но, похоже, и сами не знали, зачем здесь находятся. Они лишь таращились по сторонам и, хотя проводили незнакомую девушку настороженными взглядами, даже не попытались остановить ее или проверить документы. Металлические барьеры, еще недавно перегораживающие переход, словно ненужный хлам, валялись на полу. Впрочем, в заграждениях не было нужды, так как Гончая оказалась единственной желающей перейти с одной смежной станции на другую.

На платформе Синей ветки метро тоже оказалось полно вооруженных людей с такими же, как у охранников в переходе, растерянными взглядами. А вот продавцы из торговых рядов исчезли практически полностью. Осиротевшие прилавки стояли пустыми, и, судя по количеству скопившейся в проходах пыли, пустовали они уже давно. Редкие торговцы вели себя на удивление тихо и скромно: не зазывали покупателей, расхваливая на все лады выставленный на продажу товар, которого тоже оказалось немного, а лишь скромно, скорее даже робко, поглядывали на прохожих. И никто-никто не улыбался! Зато со всех сторон мелькали озабоченные, угрюмые, а чаще всего испуганные лица мужчин, женщин и стариков. Гончая отметила, что на платформе почти не видно детей, что на такой густонаселенной станции, как Киевская, выглядело очень странно.

Первый мужчина, которого она попыталась расспросить о появившемся на станции священнике, испуганно шарахнулся от нее, ничего не объяснив. Начальник патруля, не дослушав, прогнал прочь настырную незнакомку, а две женщины, хотя и выслушали вопрос до конца, понесли какую-то чушь о конце света, и Гончая поспешила сама закончить бесполезный разговор. Ничего не добившись от местных жителей, она решительно направилась к коменданту станции.

Уж он-то должен ее помнить. Правда после того, как в прошлый раз она угрожала ему оружием, он едва ли обрадуется ее появлению. Зато не придется объяснять, кто она такая и что ей от него нужно.

Как назло, коменданта на месте не оказалось. В прокуренном кабинете шуршала бумагами знакомая Гончей по прошлому визиту молодая женщина – жена, любовница или приживалка начальника станции. Рядом с ней, на полу стояло ведро с водой и мокрой тряпкой.

— Аркадия Семеновича нет. Зайдите позже. – Недовольно сказала женщина и хотела вернуться к уборке, но в последний момент узнала посетительницу. – Это вы… ты?! Вернулась?

— Как видишь, Катя. – Гончая кивнула.

— А дочку… нашла?

Гончая закусила губу, чтобы не разрыдаться, но это мало помогло.

— Нашла… Только она не узнает меня. Даже не помнит. Мерзавцы, которые похитили ее, лишили мою девочку памяти.

И тут Катерина сделала такое, чего Гончая от нее никак не ожидала – швырнула собранные бумаги на стол, несколько листов при этом разлетелись по полу, но та не обратила на них внимания, потом подошла и крепко обняла заплаканную гостью.

— Все будет хорошо. Вот увидишь.

— Не знаю… Я держусь из последних сил, – призналась Гончая, хотя еще мгновение назад не собиралась раскрывать душу перед малознакомой женщиной. Дочь рядом, но будто бы нет. Мне так ее не хватает.

— Соберись сейчас же! – повысила голос Катерина. Оказалось, она может быть не только сочувствующей, но и властной. – Твоя дочь жива! Жива, понимаешь? И ты ее вернула! Это главное. А память что, память вернется. Да даже, если и нет, ведь ты по-прежнему ее любишь.

— Очень люблю! Я… Спасибо тебе… – Гончая уткнулась Катерине лицом в плечо, и они долго стояли в тишине, обняв друг друга и прислушиваясь к собственному дыханию. – А Аркадий когда вернется?

— Не знаю. – Катерина вздохнула, разомкнула объятия и принялась собирать с пола разлетевшиеся бумаги. – Его наш президент к себе на станцию вызвал. С утра уже совещаются. – Последнее слово женщина произнесла с явным неодобрением. – Он тебе нужен?

— Вообще-то, я ищу своего друга, священника…

— Отца Ярослава?! – всплеснула руками Катерина, и листы, которые она успела подобрать, снова разлетелись по полу.

— Да! Где он?!

— Тут, у нас. В церкви, должно быть.

— В церкви?! – опешила Гончая, но Катерина не шутила.

— Да. Отец Ярослав на складе старую палатку выпросил. Сам ее подлатал, женщины наши ему помогли, я тоже немного, и на краю платформы, перед путями, установил. Алтарь там небольшой сделал. Вот и получилась церковь, маленькая, но уютная. Люди туда ходят. Не все конечно, некоторые. Аркаша вот не стал.

— А ты?

— А я хожу. Здесь-то на станции страх один, а сходишь в церковь, поговоришь с отцом Ярославом, помолишься, и, знаешь, как-то легче становится, спокойнее.

— Знаю, – улыбнулась Гончая. – Еще как знаю.

* * *

На краю платформы возил метлой по полу невысокий сутулый человек в черном матерчатом халате и широких брезентовых рукавицах. С непривычки дело у него шло медленно, но уборщик не сдавался и старательно выгребал из трещин песок и застрявший мусор. И хотя чужая, не по размеру одежда зрительно изменила фигуру отца Ярослава, но основной причиной изменений, скорее всего, стала рана, полученная им в схватке со змеекрысой. Но несмотря на ранение он остался тем же настойчивым и упрямым священником.

Гончая долго смотрела на своего друга, не решаясь окликнуть его и радуясь тому, что он не только оправился от полученных ран, но и сумел добраться до Киевской, выполнив данное ей обещание. Через какое-то время отец Ярослав почувствовал на себе чужой взгляд, обернулся, подслеповато прищурился, после чего бросил на пол метлу и с радостной улыбкой поспешил навстречу нежданной гостье.

— Ты вернулась! Слава тебе, Господи, – услышала девушка, прежде чем священник заключил ее в крепкие объятия.

— Как же ты справляешься с покалеченной рукой? – спросила она у него после череды взаимных и довольно бессвязных приветствий.

Отец Ярослав сдернул с правой руки рукавицу и критически осмотрел замотанную бинтом двупалую культю.

— Привыкаю понемногу. Работа, кстати, очень помогает.

— Поэтому-то ты и взялся платформу подметать? – сострила Гончая, но ее друг отчего-то наоборот помрачнел.

— Грязно здесь. Грязно и страшно. Грязь всегда сопутствует страху и отчаянию, поэтому человек в грязи жить не должен.

Гончая вспомнила опустевшие и замусоренные прилавки, угрюмых, неразговорчивых жителей Киевской, давящую атмосферу страха и всеобщей подозрительности, с недавних пор установившуюся на станции, и не могла не согласиться с последним замечанием священника. По контрасту с остальной частью платформы на выметенном пятачке, возле палатки отца Ярослава – надо полагать той самой самодельной церкви, о которой говорила Катерина – было уютнее и как-то спокойнее.

— Надо всех сюда позвать, успокоить.

Отец Ярослав пытливо взглянул на свою собеседницу.

— Тоже почувствовала? Днем здесь еще ничего, а по ночам, когда выключают основное освещение, настоящая жуть начинается. Из туннелей клубящийся туман выползает. Доберется до платформы, оближет перрон или ступени лестницы и обратно втягивается. Точно чей-то огромный язык. А из недр этой пелены, из самой пучины порой прорываются огненные сполохи и звуки.

— Какие звуки? – понизила голос Гончая.

— Мерзкие. То ли бульканье густой кипящей жижи, то ли чавканье. Иногда это похоже на сытое звериное урчание или наоборот чей-то голодный рев.

— Рев, – повторила за священником Гончая. – Это ревет он, гигантский червь – пожиратель рухнувшего мира.

— То дьявольское создание, о котором ты говорила? Понятно, почему люди отсюда уходят. Их гонит страх. Твой развращенный знакомый, что со мной отправился, еще на Краснопресненеской его почувствовал.

— Стратег тоже здесь?! – перебила собеседника Гончая.

— Мы на Краснопресненской расстались. Я там в лазарет попал, а пока в себя приходил и сил набирался, тот уже уехал, вместе со своими охранниками. Вроде бы обратно в Рейх или еще куда… Ты не суди его строго. Он очень напуган, а от страха люди порой и вовсе теряют рассудок.

Гончая хмыкнула: «Напуган он». На состояние рассудка Стратега ей было наплевать. Беспокоило отсутствие железнодорожной дрезины, которую тот обещал организовать для нее и Майки на Киевском вокзале. Но сейчас перед Гончей стояла более насущная проблема.

— Беда у меня, отец Ярослав, – призналась она. – Дочь не узнает меня. Совсем-совсем не помнит.

Священник заглянул ей в глаза, Гончей отчего-то почудилось в его взгляде осуждение.

— Что же ты сразу не сказала? Идем к ней, – скомандовал отец Ярослав и, опередив замешкавшуюся девушку, решительно зашагал к жилой части платформы, где располагался переход на Филевскую линию.

* * *

Обернув тело Уха плотной тканью, Кунак и обе дочери машин, которых охотница назвала его женами, скрылись за дверью — убаюканного младенца темненькая отнесла туда еще раньше. Куку тоже позвали с собой, но она не пошла. Было немного страшновато, да и как она могла оставить своего погибшего друга? Одна из жен – та, что со светлыми волосами, вскоре вышла наружу и вручила Куке миску с каким-то жидким тепловатым варевом. Девочке не понравилось, что светловолосая смотрит на нее с жалостью – бесстрашная охотница никогда так не смотрела! – но миску все-таки взяла, уж очень хотелось есть.

Предложенная еда оказалась жирной водой, в которой что-то плавало. Кука выловила один из плавающих кусков и тут же отправила его в рот. Гриб! Обычный гриб, но на удивление мягкий и сочный. В доме червя она таких не ела.

— Зачем же руками? – улыбнулась наблюдающая за ней женщина. – Ложка же есть.

Увидев крохотный железный черпак, который та гордо назвала ложкой, Кука сама едва не прыснула от смеха. Такой бесполезный инструмент могли придумать только дети машин. Однако светловолосая ловко зачерпнула им воду из миски и поднесла Куке ко рту. Девочка осторожно втянула губами теплую жидкость. Она оказалась приятной, хотя и непривычной на вкус. Но уже через мгновение Кука со всей ясностью поняла, что когда-то и где-то уже пробовала что-то подобное!

— Это…

— Бульон, – подсказала светловолосая.

В голове вертелось другое слово: суп! Хотя Кука никак не могла вспомнить, где и от кого его слышала. Отодвинув в сторону ложку-черпак, которую светловолосая жена пыталась вложить ей в руки, девочка проворно выхлебала из миски всю воду, а потом выгребла и проглотила оставшиеся на дне мокрые грибы.

— Понравилось? Хочешь еще? – спросила светловолосая, чем еще больше насмешила Куку. Как можно не хотеть есть? В доме червя есть хотелось всем и всегда и большим детям, и маленьким. Поэтому никто не задавал таких глупых вопросов.

— Сейчас принесу. – Сказала дочь машин, забрала пустую миску и тут же вернулась с новой порцией бульона.

«Они ненормальные! – подумала Кука, наблюдая за ней. – Дети червя охотятся на них, как на зверей, отнимают малышей. А они кормят меня – своего врага! – вкусным супом! Вот и бесстрашная охотница готова была поделиться с малышами последним куском еды. Но она хотя бы считала… считает меня своей дочерью».

Вспомнив о названой матери, Кука перестала хлебать и поставила на пол изрядно опустевшую миску. Бесстрашная охотница тоже давно не ела и конечно не заслуживала ходить голодной.

— Оставь, если не хочешь, – сказала светловолосая, подтвердив непроходимую глупость детей машин. – Сейчас Гуля воду нагреет, вымоетесь с мамой, потом вместе чего-нибудь вкусненького поедим. Меня, кстати, Маша зовут. А тебя?

Куке стало до слез обидно, что она не помнит своего настоящего имени. Она даже всхлипнула.

— Что ты? Что случилось? – растерялась Маша.

— Я… я не знаю.

— Не знаешь, как тебя зовут?

Девочка не ответила, только мотнула головой.

— А мама что говорит?

«Она мне не мама!» – хотела крикнуть Кука в лицо глупой дочери машин, но вместо этого разрыдалась навзрыд. Даже не заметила возвращения охотницы. Так и ревела, пока не услышала рядом ее грозный голос:

— Что здесь происходит?!

Кука тут же вытерла глаза ладошкой, увидела, как жена Кунака переменилась в лице и отодвинулась к двери своего жилища – она не на шутку испугалась гнева охотницы.

— Ничего. Я просто покормила девочку, а потом спросила, как ее зовут, – залепетала та.

Но охотница не поверила ей на слово. Она опустилась возле Куки на корточки и спросила:

— Что случилось, милая? Кто тебя обидел?

— Никто. – Кука мотнула головой, потом взяла с пола и протянула охотнице миску с недоеденным бульоном. – Вот. Это тебе.

— Спасибо. – Охотница отпила из миски, сделала большой глоток и поставила ее на место. – Очень вкусно. – Потом улыбнулась и продолжила. – Я нашла своего друга. Хочу тебя с ним познакомить. Он священник… хотя ты, наверное, не знаешь этого слова.

Охотница сбилась, но ее выручил человек, которого она привела с собой.

— Отец Ярослав. – Он тоже присел рядом с Кукой на корточки и протянул ей левую руку. Другая его рука была замотана грязной тряпкой, причем Куке показалось, что правая кисть у него меньше, чем левая. Она хмуро уставилась на друга охотницы, хотя тот не выглядел страшным. Наверное, потому что совсем не походил на жреца из храма Великого червя. Человек не обиделся, улыбнулся так, что Куке захотелось улыбнуться в ответ, и убрал руку.

— А ты похожа на свою маму. Она тоже не говорит свое настоящее имя.

Девочка обернулась к охотнице. Она не говорит другу свое имя? Почему? Неужели, тоже не помнит?!

Охотница опустила глаза, чтобы не встречаться взглядом со своим другом. Она не испугалась – скорее всего, она вообще не боялась никого из людей, как не испугалась жреца, который хотел сжечь ее в пламени «Смотровой Щели» – но ей отчего-то стало не по себе. «Ей стыдно!» – внезапно сообразила Кука, хотя еще мгновение назад не помнила этого слова. Любопытно, что ответит охотница? Тут не к месту из двери выглянула вторая жена Кунака, видимо, та самая Гуля.

— Вода согрелась, – с порога объявила она и, похоже, собиралась еще что-то добавить, но не успела.

Перед глазами Куки пронеслась еще одна дочь машин в резиновых сапогах и длинном черном халате, от которого почему-то пахло грибами. За спиной у нее развевалась съехавшая с головы косынка, но дочь машин не замечала этого. Кука решила, что ей все равно, как она выглядит. Даже не взглянув на охотницу и едва не сбив с ног ее друга, представившегося отцом Ярославом, чужая набросилась на Машу с Гулей.

— Где он?! Где Миша?! Мне сказали, Кунак вернулся! А Миша?! Он с ним?!

Ей никто не ответил. Маша мелкими шажками попятилась в сторону. Гуле отступать было некуда, и она опустила глаза, но это не уберегло ее от гнева взволнованной дочери машин. Чужая выглядела младше Маши и Гули и, наверняка, была слабее, так как оказалась ниже их на целую голову. Тем не менее, она бесстрашно схватила Гулю за плечи и начала трясти.

— Чего ты молчишь?! Отвечай!

Гуля так и не ответила, но пока чужая трясла ее, за дверью послышались тяжелые шаги, а затем на порог вышел Кунак.

— Нет больше Михи. Прости, Ань. Мы в болото угодили, а там твари хищные. Он первым среагировал. Защитил нас. Спас. Можно сказать, собой закрыл. Если бы не Миха, те твари болотные нас всех порешили бы. Ты прости, Ань, если сможешь.

Все произошло совсем не так, как рассказал Кунак, и чужая дочь машин это поняла. Она отступила назад и замотала головой.

— Нет. Я тебе не верю. Это ты во всем виноват! Из-за тебя мой Миша погиб! Ты… ты… Ненавижу! — Выкрикнула чужая и со всех ног бросилась прочь.

— Ань, постой! — Крикнул ей вслед Кунак, но та так и не остановилась.

Кунак переглянулся с охотницей.

— Сестра Михина. Младшая.

— Я поняла.

Отец Ярослав вздохнул.

— Я буду молиться за Анну и ее брата, безвременно ушедшего Михаила. Надеюсь, она справится со своим горем.

Охотница ничего не ответила своему другу, но в ее взгляде Кука прочитала сомнение. Затянувшееся молчание нарушила Гуля.

— Вода вскипела, — напомнила она. — Можете мыться. Малышка, наверное, совсем продрогла. А мы пока на стол соберем.

Кука вовсе не чувствовала холода, но охотница тут же ухватилась за Гулино предложение.

— Идем, милая.

— Ступай с мамой, – поддержал охотницу отец Ярослав. – А я тем временем помолюсь о душе твоего погибшего друга.

— Разве Ух еще что-нибудь чувствует? – удивилась Кука.

— Умирает только тело, а душа твоего друга, как и твоя, и твоей мамы, бессмертна. Она все чувствует: и любовь, и доброту, и заботу, и гнев.

Из всех этих мудреных слов Кука поняла, что друг бесстрашной охотницы собирается помочь Уху и, похоже, знает, как это сделать.

* * *

В Арбатской конфедерации своих сталкеров ценили. Во всяком случае, жилище Кунака по меркам метро выглядело совсем неплохо. Конечно, оно не шло ни в какое сравнение с резиденцией фюрера или личными апартаментами Стратега, куда тот так и не пригласил свою быстроногую ищейку, но просторная комната с широкими нарами, обеденным столом, растапливаемой дровами железной плитой в углу и отгороженной занавеской ванной комнатой произвели на Гончую впечатление.

Никакой ванны за занавеской, разумеется, не было. Зато имелись две жестяные шайки, невысокая деревянная скамеечка – как раз под Майкин рост, ковшик, мочалка, увесистый кусок мыла и даже средних размеров зеркало на стене. А жены Кунака: Маша и Гуля еще принесли два ведра горячей воды.

Гончая окатила кипятком скамейку и подмигнула переминающейся с ноги на ногу девочке.

— Если ты не забыла, моются без одежды. Смелее раздевайся.

Подавая пример дочери, она стянула через голову изодранный свитер, который после скитаний в подземельях превратился в лохмотья, а затем и обе полученные от ганзейских пограничников майки. По-хорошему эти пропитавшиеся потом тряпки следовало отправить в топку вместе со свитером, но за отсутствием сменного белья приходилось довольствоваться тем, что было. Гончая оглянулась вокруг себя, выбирая место, куда пристроить свои вещи – одежду можно было бросить прямо на пол, грязнее от этого она бы не стала, а вот револьвер следовало беречь от воды – когда услышала за спиной короткий вскрик и частое, похожее на судорожный хрип, Майкино дыхание. Девушка мгновенно обернулась.

— Что?! Что с тобой?!

Девочка не отвечала, только тыкала в нее дрожащим пальчиком. В глазах Майки застыл ужас, она силилась что-то сказать, но из перекошенного судорогой рта доносился только свистящий хрип. Гончая схватила дочь за плечи и коротко встряхнула. Детская головка безвольно мотнулась на тонкой шейке.

— Ты… – выдохнула девочка, потом глаза ее закатились, и она обмякла в руках матери.

Гончая подхватила бесчувственное тельце, крепко прижав к груди, и выбежала наружу. Свитер и обе майки остались лежать в ванной на полу, но она не думала о сброшенной одежде, забыв о ней в тот миг, когда дочь потеряла сознание.

— Помогите! Кто-нибудь помогите!

Накрывавшие на стол жены Кунака испуганно уставились на раздетую до пояса молодую женщину с девочкой на руках, их муж тоже растерялся от неожиданности, но с порога к Гончей уже спешил отец Ярослав – единственный, кто не потерял присутствия духа.

— Положите девочку на постель. Холодный компресс на голову! – скомандовал он.

— И врача приведите, – добавила Гончая, чувствуя, как к ней возвращается способность трезво соображать. Священник не сделал ничего особенного, но именно его своевременное вмешательство и разумный совет помогли ей справиться с приступом паники и прийти в себя.

Кунак тут же бросился выполнять ее поручение и вскоре вернулся с запыхавшимся очкариком неопределенного возраста в криво сидящем белом халате – надо полагать, станционным врачом.

— Ничего страшного, обычный обморок... Нечего было горячку пороть, – объявил тот, пощупав пульс у Майки на руке. Он лишь мельком посмотрел в лицо девочки. Даже не заглянул под одеяло, которым Гончая заботливо укрыла дочь! Пока Кунак бегал за врачом, а отец Ярослав молился о Майкином исцелении, она не отходила от девочки, только накинула клетчатую мужскую рубашку из хозяйских запасов, предложенную женами сталкера, вместо своих грязных обносков.

— Когда моя дочь придет в себя?

Лепила пожал плечами.

— Полежит и очнется.

Гончая сжала кулаки, в этот момент Майка открыла глаза. Их взгляды встретились.

— Прости меня, мама, – всхлипнула девочка.

Мама! Гончая растерялась от неожиданности. Нужно было ответить, но в горле застрял ком, и она так и стояла с приоткрытым ртом, пока что-то мокрое не потекло по щекам.

— Слава тебе, Господи, – прошептал отец Ярослав. Девушке показалось, он тоже всхлипнул.

Врач, примостившийся на краю Майкиной постели, поднялся на ноги.

— Меня, между прочим, пациенты ждут… – Он еще что-то добавил недовольным тоном, Гончая не слушала и даже не оглянулась в его сторону, когда он скрылся за дверью.

Дочь нащупала ее ладонь и стиснула своими худыми пальчиками.

— Прости… Я ждала тебя. Каждый день ждала! Верила, что ты придешь. А когда ты пришла… пришла спасти меня, не узнала. Прости, мамочка… Как я могла тебя забыть? Почему?! Я плохая, да?

— Что ты такое говоришь? – Воскликнула Гончая. – Ты замечательная! Самая лучшая! Самое дорогое, что есть в моей жизни! И ты ни в чем не виновата.

Майка упрямо мотнула головой.

— Виновата. Я же забыла… твой голос, твои руки… даже лицо. Вспомнила только раны у тебя на спине, когда увидела.

«Вот оно! – Гончая замерла, озаренная внезапной догадкой. – Раны на спине! Шрамы, которые оставил Палач своей железной плетью! Случайно увиденные, они так поразили Майкино воображение, что даже жрец-гипнотизер не смог стереть их из детской памяти!» Глядя в заплаканное лицо дочери, Гончая неожиданно для себя подумала, что все ее муки и вопли в камере пыток не были напрасными. Более того, чтобы вернуть дочери память, она, не задумываясь, согласилась бы пережить их снова.

Девушка наклонилась и крепко обняла лежащую на постели дочь.

— Все хорошо, любимая. Я никогда тебя не оставлю.

— А я никогда тебя не забуду. Обещаю. Только… – Майка снова всхлипнула.

— Что?

— Я еще кое-что вспомнила… подземное чудовище, которое…

«Преследует тебя», – мысленно закончила за дочь Гончая.

Глава 13 Скрытая угроза

Прежде чем усесться за стол, мать старательно вымыла вновь обретенную дочь и также старательно вымылась сама. Глядя на них, отец Ярослав удивился, как купание преобразило обеих. Хотя, скорее всего, дело было не только в воде и мыле. После возвращение памяти к девочке, и она, и ее мать избавились от значительной части своих тревог. По мнению священника это и стало основной причиной произошедшего с ними преображения.

Отец Ярослав всегда подозревал, что девушка, спасшая его от голодной смерти в плену у сатанистов, очень красива. Красива не только своей израненной, но не сломленной душой, а еще и внешне! И когда та, улыбаясь, вышла из ванной комнаты за руку с дочерью, окончательно убедился в этом. Хотя ее худоба никуда не делась, а к старым шрамам и ссадинам добавились новые, но выражение тоски и боли на лице, как печать страданий ее души, сменились радостью, а в глазах появился свет, которого отец Ярослав у нее прежде не видел. «Это искра божья!» – мысленно произнес священник, встретившись взглядом со своей спасительницей. Все, кто находился вокруг, тоже повернулись к ней, любуясь ее гибкой, стройной фигурой и счастливой улыбкой.

Даже в мешковатой, не по размеру свободной одежде с чужого плеча: широких мужских штанах сталкера и кофточке одной из его жен, с короткой щетиной едва отросших волос на обритой голове молодая мать выглядела прекрасно, и отец Ярослав прямо сказал ей об этом. Хозяин дома и обе его жены согласно кивнули, а светловолосая женщина еще и подмигнула переодевшейся гостье.

Девочка оценивающе взглянула на мать.

— Моя мама самая красивая, – помолчала и добавила. – И самая смелая.

— Кто ж спорит? – усмехнулся хозяин. – Давайте уже, наконец, есть!

В честь возвращения мужа, которого женщины уже не чаяли увидеть живым, они приготовили большую кастрюлю тушеных грибов и запекли раздобытую где-то курицу, однако сами не стали садиться за накрытый стол, а устроились в углу комнаты, на скамье, где сладко посапывал новорожденный младенец.

Отец Ярослав направился к двери, чтобы не смущать хозяев своим присутствием во время трапезы, но сталкер остановил его.

— Эй, как тебя, священник! Давай тоже к столу! Отметим наше с твоей подругой благополучное возвращение. Ну, я тебе скажу, и баба! Огонь! Вот честно, если бы не она, меня здесь не было! Слыхали?! – обратился он к притихшим женам. – Вот кого надо благодарить! А ты, Гулька, для нее паршивую кофту пожалела.

При этих словах темноволосая женщина виновато опустила голову, а разошедшийся сталкер ударил себя кулаком в грудь и обернулся к спасительнице.

— Ты на Гульку с Машкой внимания не обращай. Меня держись. Мне для тебя ничего не жалко. Снаряга, оружие – что будет нужно, только скажи. Кунака в Конфедерации уважают! Меня сам президент знает…

Позже, разделив хрустящую курицу на четыре части, он подложил гостье самый большой кусок – себя, впрочем, тоже не обидел – девочке и самому священнику достались куски поменьше. Молодая женщина с осторожностью отнеслась к жареной птице, в основном налегала на тушеные грибы, зато ее дочь уписывала мясо за обе щеки. Только хруст стоял, когда она обгладывала куриные кости.

Мать сказала, что ее дочери шесть лет, но, несмотря на худобу и невысокий рост, девочка выглядела старше. Старше и мудрее малышей-одногодков. У нее было лицо ребенка, видевшего в жизни много горя и мало радости. Конечно, и у других детей, родившихся в метро, жизнь не сахар. Но этой малышке вместе со своей матерью пришлось пройти через такие испытания, которые выдержал бы не каждый взрослый. Далеко не каждый! А ведь ее мать рассказала не обо всех злоключениях дочери.

На глазах отца Ярослава девочка неожиданно выронила недоеденное куриное крыло, побледнела и задрожала, словно ее внезапно прошиб озноб. Зрачки малышки закатились, на их месте появились жуткие слепые белки, и она без чувств соскользнула в руки сидящей рядом матери.

— Что с ней?! – переполошился священник. – Опять обморок?!

— Костью подавилась? – предположил Кунак.

Мать отрицательно покачала головой.

— Нет. Это другое. Она снова увидела его.

— Кого? – одновременно спросили Кунак с отцом Ярославом. Священник шепотом, сталкер в полный голос.

— Чудовище, – с болью в голосе выговорила обнимающая дочь девушка. – Пожирателя рухнувшего мира.

* * *

Темнота. Непроглядный мрак подземелий. И среди этого мрака само порождение тьмы – безразмерно огромная пасть и бездонная ненасытная глотка, окруженная кольцами сочащейся ядом плоти и защищенная снаружи бесчисленными рядами подвижных когтей, неустанно дробящих земные недра.

Создание из подземного мрака не воспринимало течение времени и не помнило о ране, полученной в тот момент, когда оно пробилось сквозь земную толщу к поверхности, преследуя ускользающую добычу. Рана постепенно затянулась, опаленная пламенем плоть сменилась новой, а на месте сломанных когтей выросли другие. Чудовище не умело думать и анализировать происходящее, так как не имело необходимых для этого органов чувств. Оно было создано для другого – уничтожать жизнь во всех ее проявлениях.

Непроглядная тьма и облако ядовитых выделений окружали тушу подземного монстра, тем не менее, Майка отчетливо видела, как его уродливое кольчатое тело ворочается в недрах земли. В паутине пересекающихся ходов невозможно было понять, куда ползет гигантский червь, но Майке этого и не требовалось. Она точно знала — всегда знала! — куда он направляется. Как знала о том, кого подземное чудовище выбрало себе в жертву. И во всем мире не было сил, чтобы противостоять ему, чтобы спасти маленькую беззащитную девочку.

Лицо окутал смрад разложения, нестерпимый жар опалил кожу. Майка почувствовала, что задыхается. Сердце отчаянно забилось в груди. Она попыталась закричать, но слова застряли внутри, задавленные невыносимой тяжестью.

— Держись, милая. Я с тобой, – услышала Майка сквозь собственный судорожный хрип едва различимый голос мамы. Но уже в следующее мгновение голос окреп, а ощетинившееся когтями чудовище, прорывающееся сквозь земные недра, растаяло в мутной пелене.

Майка вынырнула из засасывающей удушливой темноты и открыла глаза. Мама была рядом. Она крепко держала дочь в своих сильных руках, как всегда готовая прийти ей на помощь и защитить от любой опасности. Но мама не догадывалась о своей роли, а Майка точно знала, что лишь благодаря маминому голосу смогла вернуться в реальность из подземного мрака, где обитал источающий яд и пышущий жаром ужасный монстр!

— Все хорошо. Я с тобой, – повторила мама.

Майка еще теснее прижалась к ней. Она не сомневалась, что если бы гигантский червь настиг и растерзал ее в воображении, это убило бы ее и наяву. Только маме об этом лучше не говорить.

— Червь? – спросила та.

Девочка всхлипнула.

— Его раны зажили, и… он снова охотится за мной.

— Раны?! – переспросила мама. – Те, что монстр получил при взрыве вагона с бомбами? – И когда Майка кивнула, добавила. – Значит, его все-таки можно убить.

В последнем она ошибалась. Майка снова всхлипнула.

— Нет, он такой большой, что никто не сможет его победить.

Мама не ответила, занятая своими мыслями. Остальные сидящие за столом тоже молчали, скорее всего, они и не поняли, о чем идет речь. Только старый мамин товарищ, назвавшийся отцом Ярославом, сказал со вздохом:

— В отличие от Бога люди не всемогущи.

Майка хотела ответить, но промолчала, внезапно почувствовав отвратительный запах, окутавший ее в логове подземного чудовища. Слабый, но вполне отчетливый! В носу защипало, а из горла, сам собою, вырвался крик:

— Мама! Спаси! Червь уже здесь!

* * *

Проследив за наполнившимися ужасом глазами Майки, Гончая увидела струйки дыма, просачивающиеся внутрь сквозь щели входной двери. Пока остальные растерянно озирались вокруг, она вскочила из-за стола, подхватила на руки дочь и бросилась к выходу. Следом за ней среагировал Кунак – все-таки он был и остался сталкером.

— Это что, пожар? – услышала Гончая за спиной его голос.

«Пожар? — Она притормозила. — Если на Киевскую вломился червь, почему не слышно грохота обвала и криков гибнущих людей? Почему не трещат перекрытия, и земля не дрожит под ногами, как это было при разрушении охотничьего полигона и тайного убежища Стратега? Может, в этот раз Майка ошиблась?!»

Она обратилась в слух, и почти сразу услышала:

— Откуда дым? Смотрите! Дверь, дверь горит!

Люди на станции были напуганы, но Гончая не сомневалась, что при нападении гигантского червя они кричали бы по-другому.

Входная дверь распахнулась после первого же удара ногой, но девушка не стала выбегать наружу, а когда дочь завозилась на руках, шикнула на нее, призывая к молчанию. Ее многолетний опыт выживания в рухнувшем мире и отточенные инстинкты охотницы указывали, что за порогом притаилась опасность. Развернувшись так, чтобы прикрыть дочь своим телом, Гончая пробежала взглядом по мелькающим в дыму лицам людей. Дыма, кстати, оказалось совсем немного, а когда она резко распахнула дверь, налетевший сквозняк отнес его в сторону. Возле сталкерского жилища собралась небольшая толпа, никто не проявлял враждебности, но это еще ничего не доказывало.

Тем временем Кунак выбежал из каморки на платформу, раздвинул собравшуюся перед входом толпу и, потолкавшись среди людей, поднял с пола какой-то тлеющий комок.

— Вон, что загорелось, – объявил он, вертя в руках странную находку. – Как только сюда попало?

Гончая поставила Майку на пол, подмигнула дочери в ответ на предупреждение «Осторожно, мама» и подошла к нему.

Обгоревший комок в руках сталкера оказался пропитанным маслом или жиром клочком ваты. Надо полагать, до возгорания клок был гораздо больше, часть его успела истлеть.

— Я не пойму, это что шутка такая? – обратился к собравшимся Кунак.

До него, наконец, дошло, что горящая вата оказалась возле его жилища не случайно. Ее кто-то поджег и подсунул под дверь. Вопрос: зачем? Для поджога не годится – не тот материал: дыма много, а пламени мало. Значит, поджигателям был нужен только дым. Дым – это имитация пожара. Зачем кому-то понадобилось устраивать такую имитацию? Ответ пришел практически сразу: «Чтобы выманить нас наружу. Но кого именно: Кунака, меня или Майку?»

— У тебя есть враги? – шепнула она на ухо сталкеру.

— Ты что, смеешься?! – тот даже опешил от неожиданности. – Да я здесь каждого знаю! И меня – каждый… то есть, все! Кто может мне зла желать?

— Сестра Михи, например?

— Анька?! Она конечно не в себе была, но нет. Не похоже на нее. Ну, в рожу плюнуть, помоями окатить. А горящую вату под дверь? Слишком сложно для нее. Да и зачем? Плюнуть в рожу можно без всякого представления.

Гончая кивнула. Она уже жалела, что начала этот разговор. Сталкер, наверняка, не причем. Скорее всего, поджигателю была нужна она или Майка. Гончая вновь вспомнила о Стратеге. «Что если бывший наниматель передумал и вновь решил захватить Пифию? Мог он передумать? Мог. Вот только Стратег смертельно боится червя и считает Майку, причем, совершенно справедливо, приманкой для чудовища… А если не захватить, а убить? Как раз для того, чтобы избавиться от приманки!»

Гончая поспешила к дочери, глядящей на нее испуганными глазенками.

— Это не червь, мама?

— Нет, милая. Просто чья-то глупая шутка, – она постаралась улыбнуться, но провести Майку оказалось не так-то просто.

— Шутка?

— Может и нет… А ты сама не можешь «посмотреть», как ты это умеешь?

Девочка тяжело вздохнула.

— Не знаю. Я боюсь, что если буду смотреть, червь тоже увидит меня. Тогда я… уже не смогу вернуться обратно.

— Тогда не надо, – ответила Гончая и, заметив слезы в глазах дочери, поспешила добавить. – Не вздумай заглядывать! Я сама во всем разберусь.

Ради безопасности Майки это нужно было сделать как можно скорее.

* * *

После торжественного обеда, устроенного женами Кунака в честь благополучного возвращения супруга, Гончая вместе с дочерью отправилась проводить отца Ярослава, тем более сталкер недвусмысленно намекнул ей, что хотел бы остаться со своими женщинами наедине.

Всю дорогу до палатки священника она внимательно следила за обстановкой вокруг, вглядываясь в лица прохожих в поисках враждебных или настороженных взглядов, но не заметила ничего подозрительного. Отец Ярослав пытался занять разговорами Майку, но девочка отвечала невпопад или вовсе отмалчивалась, видимо, тоже думала о чем-то своем. В конце концов, тот признал бесполезность своих попыток, и когда все добрались до его самодельной церкви, прямо спросил:

— Что тебя беспокоит, сестра?

— Недавний поджог, – не стала запираться Гончая. – Кто-то подсунул под дверь клок зажженной ваты, чтобы выкурить нас наружу, а затем похитить или убить.

— Вас?

Гончей понравилось, что священник сразу ухватил суть.

— Ты уже несколько дней на станции. Маша и Гуля живут здесь постоянно. Сегодня появились мы трое, но Кунак утверждает, что у него на Киевской нет врагов. Остаемся я и Майка.

«Сейчас он спросит, кому могла помешать шестилетняя девочка?» – подумала Гончая, но отец Ярослав снова удивил ее.

— Тогда вы в серьезной опасности. После сегодняшнего неудачного покушения те, кто его организовал, попытаются снова. Догадываешься, кто это может быть?

«Если бы!» Обнаружив в руках Кунака клок истлевшей ваты, Гончая постоянно думала о возможном поджигателе, но после упорных размышлений исключила из списка подозреваемых лишь дикарей-червепоклонников. Месть – серьезный мотив, но уж слишком изобретательно для них. К тому же ни один обритый наголо полуголый дикарь не смог бы остаться в толпе незамеченным. Нет, поджигатель – житель заселенной части метро, причем обладающий изрядной долей смекалки и воображения.

Отец Ярослав как-будто прочитал ее мысли.

— Не думаю, что за сегодняшним покушением стоит твой бывший наниматель.

— Вот как?! – Гончая отчего-то почувствовала облегчение. Неужели ей настолько не хочется разочаровываться в Стратеге после его признаний?

— Мне кажется, он искренне хотел помочь тебе и девочке. Лишь страх и собственная трусость помешали ему это сделать.

«Не нам он хотел помочь, а заботился о собственной шкуре», – мысленно возразила священнику Гончая. Как ни странно, сделанное умозаключение не вызвало у нее обиды, злости или раздражение. Наверное, потому что она давно уже привыкла полагаться только на себя и никогда всерьез не рассчитывала на помощь Стратега. Но если не Стратег и не дикари, тогда кто?

Девушка вспомнила внезапное нападение наемника Клеща, обстрелявшего ее на Третьяковской, которое тоже оставило много вопросов. Как Клещ узнал о ее появлении? Где раздобыл автомат с отравленными пулями, вызывающими страшную, мучительную смерть даже в результате легкого, касательного ранения? Зачем вообще пытался убить свидетельницу своих прошлых преступлений, вместо того чтобы избежать встречи с ней? И самое главное – она так и не узнала, что стало с наемником после того, как он сбежал с Третьяковской в заполненные морлоками подземелья! Что если тому удалось отбиться от людоедов и каким-то образом пробраться на Киевскую? «Но зачем? Зачем Клещу таскаться за мной по всему метро?! Это рискованно… и просто глупо!»

Тем временем отец Ярослав гостеприимно отодвинул полог палатки, но Гончая отрицательно покачала головой.

После сегодняшнего неудачного покушения те, кто его организовал, попытаются снова.

В иных обстоятельствах она охотно взглянула бы на жилище священника, которое, если верить Катерине, тот превратил в настоящую церковь, но уж слишком пусто было вокруг. Бывшие соседи перебрались в покинутые палатки ближе к центру платформы или вовсе убрались со станции. Для злоумышленника не составит никакого труда незаметно подобраться к палатке священника, если жертва будет внутри.

Отца Ярослава огорчил отказ гостьи, но Гончая уклонилась от ответа.

— В другой раз. Пойдем, милая.

Майке тоже хотелось заглянуть в жилище к новому знакомому, но Гончая осталась непреклонна.

…те, кто его организовал, попытаются снова.

Что-то в словах священника заставило ее остановиться, она даже повторила вслух начало фразы.

— Те, кто его организовал… Почему ты уверен, что это был не один человек?!

— Я… я не уверен, просто…

— Говори уже! – Девушка поторопила замешкавшегося товарища.

— Вскоре после того, как я устроился здесь на станции, мне встретились два человека: чужие, не местные, похожие на пришлых торговцев.

— Похожие? – выделила ключевое слово Гончая.

— В первый раз я не обратил на них внимания, – продолжал священник. – Они выглядели, как обычные коробейники. Как ты, наверное, уже заметила, чужаки на Киевкой сейчас надолго не задерживаются, особенно торговцы. А накануне твоего возвращения я встретил одного из них снова, и он расспрашивал про женщину, которая ушла вместе с местными сталкерами.

— Как он выглядел?

— Среднего роста, крепкий, лет тридцати-сорока, возможно младше. Я не очень хорошо умею описывать внешность. Обычный мужчина в ватнике.

— В ватнике?

Отец Ярослав изумленно моргнул.

— Ты думаешь, что клок ваты, использованный для поджога, из его телогрейки?!

Гончая пожала плечами.

— Какой у него голос?

— Неприятный и грубый.

— Сиплый? – назвала Гончая особую примету своего преследователя, за которую тот и получил предыдущее прозвище, прежде чем превратился в Клеща. Но ответ священника разочаровал ее.

— Сиплый? Н-нет, скорее, простуженный.

В равной степени это могло относиться как к Клещу, так и кому-то другому. Но кто еще, кроме наемного убийцы, мог наводить справки о женщине, отправившейся на поиски пропавших сталкеров.

— Мама, о ком ты говоришь? – вмешалась в разговор Майка.

— Не бери в голову. Ты его не знаешь.

— Он плохой человек?

— Плохой… и опасный, – добавила Гончая, подумав, что Клещ, если это все-таки он, может действовать и не сам по себе, а выполнять чей-то приказ. «Знать бы еще: чей?»

* * *

Револьвер оттягивал карман широких брезентовых штанов, выданных Кунаком своей спасительнице, но толку от разряженного револьвера было не больше чем от обыкновенного кастета. Даже меньше. Оставалось полагаться на трофейный нож застреленного дикаря, который Майка вручила «охотнице из дома машин» сразу, как только признала в ней свою маму. Лезвие ножа Гончая заткнула за пояс, прижав к телу брючным ремнем, а рукоятку прикрыла полой кофты одной из сталкерских жен — конкретно Гули, если вся одежда не была у женщин общей.

Нож оказался неплох. Очень даже не плох. Форма рукояти, заточка лезвия, длина и ширина клинка практически идеальны. У головорезов, служивших у Стратега телохранителями, по-другому и быть не могло — а после того, что Майка рассказала о застреленном дикаре, Гончая не сомневалась, что боевой нож тот забрал с трупа одного из них.

В умелых руках добытый трофей мог стать решающим аргументом в схватке с любым противником. Но только на ближней, предельно короткой дистанции, измеряемой длиной вытянутой руки! Чтобы окончательно уравнять шансы требовалось огнестрельное оружие, а в доме Кунака как назло не оказалось крупнокалиберных револьверных патронов. Так обстояло дело со слов самого хозяна дома, но зачем сталкеру обманывать свою гостью и спасительницу? Да и поводов для этого она не давала. Все же имелось одно обстоятельство, которое насторожило Гончую. В жилище Кунака она вообще не заметила оружия — даже паршивой двустволки или какого-нибудь старого нагана. Беря во внимание род его занятий, это было не просто удивительно — невозможно!

Шагая по станционной платформе без оружия — лишь с одним боевым ножом за поясом — Гончая чувствовала себя не то чтобы голой, а полураздетой. Однако, для победы в бою одного огнестрельного оружия недостаточно. Победу в скоротечной схватке один на один в первую очередь определяют внимание, расчет, ловкость и скорость реакции. Поэтому Гончая прощупывала оценивающим взглядом всех прохожих, попадающих в поле зрения, а после разговора с отцом Ярославом появилось хоть какое-то представление о возможных противниках. «Двое мужчин среднего роста, лет тридцати-сорока или младше, как минимум один из них в ватнике. Если не переоделся после сорвавшегося покушения, — поправила себя Гончая. — Не так уж и мало».

Навстречу двигались мужчина и две женщины, катящие самодельные тачки с железным ломом — а может запчастями? — в сторону отгороженной ремонтно-производственной зоны. Все трое в ватниках! Но их телогрейки, особенно у мужика, настолько перепачкались мазутом и смазкой, что даже блестели. Торговцы, как настоящие, так и маскирующиеся под них, нипочем не напялили бы такую одежду. «Кстати, о торговцах!»

Гончая повернулась к шагающей рядом дочери. Майка тоже переоделась в обновки, выданные сталкерскими женами. Одежда оказалась велика для шестилетней девочки, но черненькая Гуля обрезала и подшила тренировочные штаны, также ловко укоротила майку и свитер. Светленькая Маша напихала побольше стелек в презентованные Майке резиновые сапожки. А обрезанные штаны-шорты, в которых дочь сбежала из лагеря червепоклонников, Гончая собственноручно бросила в печь.

— Заглянем на рынок.

— Рынок? — Майка вспомнила еще не все слова из речи «детей машин», но быстро восстанавливала словарный запас.

— Место, где продают и обменивают нужное на ненужное, то есть наоборот… — Гончая окончательно запуталась в своих объяснениях, но дочь переспрашивать не стала.

Киевский рынок, по примеру ганзейских станций, разделялся на продуктовый, скобяной, где помимо бытовой утвари также торговали одеждой и обувью, и оружейный. Больше всего народа толклось возле хозяйственного барахла и одежды. Крепко сбитые мужчины средних лет встречались как среди покупателей, так и среди продавцов. Несколько раз перед глазами Гончей промелькнули ватники.

На подошедшую девушку с маленькой девочкой никто не пялился, хотя их появление не осталось без внимания местных. Наверняка, жители иначе отреагировали на незнакомцев, если бы увидели их обритые головы. Чтобы избежать повышенного интереса к своей персоне, Гончая выпросила у Кунака вязаную шапку, а на голову Майки повязала один из Машиных цветастых платков. Тем не менее, она не рискнула погрузиться в толпу и свернула к оружейным развалам.

Из шести лотков сейчас работали три — ровно половина. На двух прилавках торговцы разложили огнестрел, в основном побывавшее в употреблении и сменившее нескольких владельцев старье и кустарные самоделки. Один из таких самопалов — шестизарядный дробовик револьверного типа — выглядел очень даже неплохо, но Гончая, не понаслышке знающая о ненадежности подобных конструкции, ни за что не купила бы это оружие. Скользнув взглядом по фигурам продавцов — один подходил под описание отца Ярослава, хотя был не в ватнике, а в брезентовой куртке со множеством карманов — Гончая остановилась у лотка с боеприпасами, последнего в ряду.

— Пистолетные есть? — спросила она у стоящего за прилавком смуглого торговца с пышными черными усами.

Среди автоматных патронов с остроконечными пулями и начиненных дробью или картечью зарядов для гладкоствола на прилавке лежало несколько распечатанных пачек знакомых всем жителям метро патронов 9х18 ПМ, но Гончую интересовали не они. Черноусый хозяин прилавка заметил, куда направлен взгляд покупательницы и добавил гортанным голосом.

— Для ТТ эще могу достать.

— А большой калибр: 11-12 мм?

Оружейник прищурился.

— Покажи.

Гончая поколебалась мгновение, потом достала из кармана и продемонстрировала ему свой револьвер.

— Вах, никогда таких не видел, — признался торговец. Явно нарочитый гортанный акцент исчез из его голоса, из чего Гончая сделала вывод, что продавец сказал правду.

— Так может у других найдется?

— Не, у наших точно нет. Здесь такими пулями и стрелять не из чего. Сама глянь. — Черноусый покосился на соседние прилавки.

— А у челноков? — не унималась Гончая. — У пары залетных, что недавно объявились?

— Не. — Собеседник мотнул головой, наклонился пониже и доверительно добавил. — Я думаю, эти двое вообще сюда не торговать пришли.

— А зачем? — изобразила удивление Гончая.

— Украсть что-нибудь. Так думаю.

— Почему?

— Опыт. — Черноусый молодец вновь заговорил с акцентом. Гончая поняла, что больше от него ничего не добьется.

* * *

Выйдя с рынка, Майка взяла мать за руку.

— Мама, кого ты искала?

— Плохих людей, — не стала вдаваться в подробности Гончая. Она продолжала процеживать взглядом встречающихся на пути обитателей Киевской и не была расположена к разговорам.

— Зачем? — удивилась дочь.

«Действительно! — Опешила Гончая. — Если целенаправленно искать встречи с убийцами, то рано или поздно столкнешься с ними. Причем, вместе с дочерью! Надо быть полной дурой или конченой эгоисткой, чтобы подвергать собственного ребенка такой опасности».

— Ты права. Хватит поисков. Возвращаемся домой.

— Домой? — Переспросила Майка. — А где наш дом?

Гончей стало стыдно. Дочь снова заставила задуматься об основополагающих вещах, на которые девушка прежде не обращала внимания.

Где наш дом?

У ищейки, рыскающей по туннелям и станциям московской подземки, никогда не было дома. Он был ей и не нужен. В зависимости от обстоятельств и наличия средств Гончая останавливалась в ночлежках или съемных апартаментах, могла заночевать и в заброшенном туннеле у разведенного костра или в полной темноте, принимая, как должное, вынужденные бытовые неудобства. Но так обстояло дело ровно до тех пор, пока у нее не появилась дочь.

«Мать и дочь — это уже семья. А семье нужен собственный дом. Уютный и безопасный. Но пока Майку преследует гигантский червь, для нее нет и не будет безопасного места во всей московской подземке. Нужно вывезти девочку из Москвы. — Мысленно повторила Гончая. — А для этого придется найти Стратега».

— У нас будет дом. Пока не знаю: где. Но мы обязательно его найдем. Ты и я, вместе.

Майка внимательно выслушала мать и кивнула с самым серьезным видом.

— А пока можно остаться у дяди Кунака?

— Конечно, — улыбнулась Гончая.

В жилище сталкера гостей встретили его жены, сам хозяин вернулся позже. Выглядел он довольно мрачно, но начать решил с хорошей новости.

— Вот, это тебе. — С этими словами Кунак высыпал на стол горсть крупнокалиберных револьверных патронов.

— Только десять? — Уточнила Гончая, быстро пересчитав раскатившиеся латунные цилиндры.

— Эти-то кое-как в оружейке выпросил, — пробурчал Кунак. — У нас с оружием и боеприпасами строго.

Он замолчал, но Гончая почувствовала недосказанность и оказалась права. После продолжительной паузы Кунак заговорил снова.

— Начстанции не разрешил пацана на нашем кладбище хоронить. Говорит, без распоряжения президента нельзя. А того нет! В Полисе сейчас или еще где.

Он продолжал говорить, но Майка уже была на ногах, детские глазенки метали молнии. Гончей пришлось взять дочь за руку, чтобы та, чего доброго, не бросилась на сталкера с кулачками.

— Я знаю, кто нам поможет. Аркадий Колпаков, начальник станции со смежной ветки.

Интуиция подсказывала девушке, что вдвоем с Катериной, молодой женой Аркадия Семеновича, им удастся убедить несговорчивого главу соседней Киевской.

* * *

Кроме мамы, отца Ярослава и самой Майки, проститься с ее погибшим другом пришли обе жены Кунака: Маша и Гуля со своим малышом — сам Кунак отправился куда-то по делам – и незнакомая женщина по имени Катя. От нее Майка узнала, что Аркадий Семенович, начальник этой станции, разрешил похоронить Уха в заброшенном туннеле. Его обернутое тканью тело положили в неглубокую яму, засыпали землей и заложили камнями, соорудив из них небольшой холмик, на котором отец Ярослав с помощью мамы установил самодельный деревянный крест. Мама работала в полном молчании. Ей было очень тяжело – Майка чувствовала ее внутреннюю боль – но она держалась, плотно стиснув губы. Остальные женщины не скрывали слез. Майка тоже несколько раз порывалась заплакать, но отец Ярослав, заметив это, сказал, что Ух попал в лучший из миров, откуда сейчас наблюдает за ней, и ему было бы тяжело видеть ее слезы.

— А червь не доберется до него? – на всякий случай спросила Майка, глядя на свежую могилу.

Отец Ярослав покачал головой.

— Не доберется. Сейчас душа твоего друга под защитой Бога, а Бог сильнее всякого зла.

— Сильнее всякого зла, – повторила Майка.

В отличие от Бога люди не всемогущи.

«В отличие от Бога…» Она дернула маминого товарища за рукав.

— Почему же тогда Бог не убьет червя, если он сильнее его?

Отец Ярослав тяжело вздохнул.

— Никому не дано понять промысел божий. Могу лишь предположить, что Бог не уничтожил червя, чтобы показать живущим в метро людям истинный лик зла. Чтобы хотя бы перед лицом смертельной опасности мы задумались о своих грехах, обо всех тех ужасах, которые натворили и продолжаем творить. И наконец, изменили… или хоты бы попытались изменить свою жизнь к лучшему. Возможно, появление гигантского подземного монстра – это предупреждение и… наказание.

— Наказание?! – воскликнула мама, которая оказывается все это время прислушивалась к словам своего друга. – В мире действительно полно разных мерзавцев, отравляющих жизнь людям! Некоторых из них я прикончила собственными руками и нисколько не жалею об этом! Но ответь мне, чем заслужила такое ужасное наказание моя дочь?! Или этот малыш, пожертвовавший ради нее своей жизнью?! Или мои старые товарищи, не раз выручавшие нас, о которых я рассказывала тебе в яме у сатанистов?! Поверь, я побывала в разных уголках метро и знаю, какое это гнилое болото! Но даже в таком болоте, среди множества подонков и негодяев, встречаются честные и порядочные люди! А червь, кстати, охотится не за кровожадными маньяками и трусами, вроде Палача и Стратега, а за моей дочерью, которая в жизни никому не сделала ничего плохого!

«Это не так, – мысленно возразила ей Майка. – Я бросила в Варана жгучую улитку, и он умер от боли… Но если бы я этого не сделала, жрец с Вараном убили бы маму, а потом и нас с Ухом».

— Ты конечно права, – отец Ярослав снова вздохнул. – Но, повторяю еще раз, нам не дано понять замысел Бога. Надеюсь только, то, что происходит сейчас, что произойдет в московском метро, послужит уроком и предупреждением для выживших.

— Зато намерения червя не вызывают сомнения! – оборвала его мама. – И я никому не позволю убить мою дочь даже ради урока и предупреждения выжившим! Так и передай это своему богу!

Так и передай это своему богу! Майка изумленно уставилась на отца Ярослава.

— Ты можешь разговаривать с богом?!

Тот улыбнулся в ответ. К немалому Майкиному удивлению, его совершенно не обидели сердитые мамины слова.

— Каждый человек может. Разговор с Богом называется молитвой. Когда мы молимся и в своих молитвах просим Бога о помощи, он слышит каждое наше слово.

Майка перевела удивленный взгляд на маму: «Интересно, она тоже об этом знала?»

* * *

— А о чем можно попросить Бога?

— О чем угодно, ведь Бог всемогущ. Но он помогает только людям с чистыми помыслами.

— Так давайте попросим Бога убить червя! – воскликнула Майка. Она никак не могла понять, почему мама и ее мудрый друг не додумались до этого сами. – Пусть он убьет это чудовище и защитит от него людей в метро: хороших и плохих, ведь они тоже могут стать хорошими. Правда, мама?

Мама продолжая молча смотреть на своего друга. Она, как и Майка, ждала от него ответа.

— Понимаешь, девочка, – отец Ярослав опустил глаза. Видимо, ему трудно было об этом говорить. – Бога нельзя заставить сделать то, что мы хотим.

— Но можно попросить! Ты же сам сказал, что можно!

— Да, но чтобы Бог изменил свои первоначальные намерения… если конечно он собирается поступить с московским метро, как с ветхозаветными Содомом и Гоморрой… – пробормотав непонятные слова, отец Ярослав замолчал и все-таки поднял глаза. – Придется доказать ему, что наша просьба – не пустые слова, не жест отчаяния обреченных, а осмысленный и осознанный выбор. Во все времена святые, прежде чем заручиться поддержкой Бога, добровольно подвергали себя суровым испытаниям. Так и сейчас нужно доказать серьезность намерений решительным и отважным поступком. Обычная молитва для этого точно не годится.

— А молитва в главном храме, в доме Бога? – спросила мама.

— Ты говоришь о Храме Христа-Спасителя?!

Майка почти ничего не поняла из последних слов, лишь переводила взгляд с обманчиво спокойного лица матери, на взволнованное лицо священника.

— Но это же очень опасно! Ты же сама говорила…

— Я помню, что я говорила, – перебила мама своего друга. – И всегда выполняю свои обещания.

Тут произошло такое, чего Майка никак не ожидала. Отец Ярослав расплакался, словно маленький, а потом обнял маму и крепко прижал к груди.

— Спасибо тебе, сестра. Спасибо. Я с радостью пойду туда и сделаю все, чтобы помочь тебе и твоей дочери.

— Я тоже пойду, – объявила Майка, чтобы порадовать маму и ее рыдающего друга. Но мама почему-то не обрадовалась, она отстранилась от отца Ярослава и сурово взглянула на дочь.

— Храм на поверхности. Для тебя там слишком опасно.

— Все равно пойду, – захныкала Майка. У нее на глазах тоже выступили слезы, хотя причина их появления была совсем другая.

— Придется отбиваться от монстров, обитающих вокруг и внутри храма. Одного человека я еще смогу прикрыть, защищать двоих гораздо тяжелее, – продолжала упираться мама, но Майка ничего не хотела слушать.

— Ты обещала, что больше никогда не оставишь меня! Ты обещала!

Мама растерялась. Девочка заметила это по ее глазам, и тут на помощь Майке неожиданно пришел отец Ярослав.

— Ты не раз говорила, что твоя дочь не такая как все, и вчера я сам в этом убедился. В Храме нам, скорее всего, тоже понадобится ее помощь.

— Какая помощь?! О чем ты говоришь?! Она лишь маленькая девочка! Ей всего шесть лет!

— Она не просто маленькая девочка. Она особенная. Единственная на все метро! К тому же, детская молитва в христианстве традиционно сильнее и действеннее молитв взрослых.

Мама не ожидала такого ответа от своего друга, да и Майка, если признаться, тоже. Воспользовавшись маминым замешательством, она взяла отца Ярослава за здоровую руку и встала рядом. Так и стояла с ним бок о бок, глядя маме в глаза, пока та не отвела взгляд.

Глава 14 Покушение

Влад так и не полюбил темноту, хотя инструктор по боевой подготовке и комиссар упорно повторяли, что темнота – лучший друг диверсанта. Но Влад больше доверял старшему брату, а тот тоже не любил темноту. Действительно, что в ней хорошего? Да, в темноте легче остаться незамеченным, только для незаметности темнота совсем необязательна. С таким же успехом можно скрываться в толпе, среди людей, и при свете. Главное – не выделяться! Быть, как все. Этому Влад тоже научился у брата и с тех пор не раз убеждался в верности его слов.

В киевскую клоаку (как на Красной Линии называли одноименные станции Арбатской Конфедерации) диверсанты пробрались под видом челноков-коробейников. Чтобы не терять времени, на чем настаивал комиссар, прошли по Синей ветке с Площади Революции. Охрана Смоленской нипочем бы не пропустила через свои посты боевой отряд, другое дело – парочку безоружных торговцев. Ну, что такое один ржавый наган на двоих? Про разобранный на части и надежно спрятанный среди барахла мелкокалиберный ПСМ[1] братья, понятно, рассказывать охранникам не стали, а те пистолет не нашли – это уже Влад постарался. В общем, проскочили.

Когда оказались на Киевской, Влад сразу понял: надо скорее делать дело, да сваливать. Нехорошо было на станции, опасно. Хотя к риску братьям было не привыкать – красным разведчикам и диверсантам всегда приходится действовать в окружении врагов, но здесь опасность оказалась иного рода.

В этот раз разоблачения можно было не опасаться – киевские патрули только глазами хлопали. Тем не менее, Влад остро чувствовал страх. Страх – не страх, тревогу – не тревогу... Он так и не смог найти для своих ощущений подходящего названия, но по ночам, когда на станции отключали все лампы, кроме дежурного освещения, ему становилось просто невмоготу! Хотелось бежать без оглядки – не важно, куда, лишь бы оказаться как можно дальше от проклятой станции – или, наоборот, забиться в какую-нибудь щель и ждать неминуемого конца. Влад оказался не одинок в своих ощущениях. Преследующий людей страх проявлялся в их суетливых, неуклюжих движениях и особенно в испуганных, затравленных взглядах.

Если у местных жителей имелся выбор: остаться или покинуть жуткую станцию, то у двух диверсантов с Красной Линии, выполняющих специальное задание, такого выбора не было. Однако отыскать фашистскую шпионку, устроившую теракт на Площади Революции, убившую главного следователя Красной Линии и сбежавшую от справедливого возмездия в киевскую клоаку, оказалось непросто.

В результате осторожных расспросов – не объявишь же местным, что чужаки ищут скрывающуюся среди них фашистскую гадину, чтобы уничтожить ее – братья выяснили, что террористка отправилась куда-то с командиром местных сталкеров. Причем, не на поверхность, как можно было предположить, а, наоборот, в подземные катакомбы, вроде как на помощь его пропавшим товарищам. Последнему Влад не поверил. Чтобы фашистская сука решила кому-то помочь? Ага, сейчас! Держи карман шире. Наверняка, эта тварь подрядила командира сталкеров показать ей тайные подземные ходы, чтобы незаметно пробираться на станции Красной Линии.

Других наводок на улизнувшую шпионку братья не нашли, поэтому посовещавшись друг с другом, решили дожидаться ее на Киевской. Не под землю же за ней лезть. Еще неизвестно, куда залезешь – по словам тех же сталкеров, которые остались на станции, под Киевским вокзалом ходов понарыто видимо-невидимо, а уж куда они ведут – одному богу известно, ну или вообще никому. Про бога у Влада случайно вырвалось, видимо, оттого, что на одной из Киевских станций обосновался бродячий проповедник, устроивший церковь в своей палатке. Тьфу!

Шпионка вернулась неожиданно и не на ту станцию, с которой ушла, – на соседнюю. Причем не одна, а с одним из пропавших сталкеров и какой-то малолетней, полоумной девчонкой. Про малолетку Влад узнал позже, сначала только про сталкера.

Пока братья бегали туда-сюда в поисках возвратившейся фашистской гадины, та укрылась в каморке спасенного сталкера. Судя по подслушанным разговорам местных, шпионка его действительно спасла, чуть ли не вырвала из лап мутантов-людоедов, в то время как командир сталкеров по прозвищу Шахтер сгинул в схватке с монстрами. Послушать местных, так она совершила если не подвиг, то, как минимум, героический поступок. Никто из них не видел, как все произошло на самом деле, но жители Киевской отчего-то безоговорочно поверили в рассказанную историю.

Влад с братом прикинули, что на помощь местных в изобличении фашисткой шпионки надеяться глупо – за спасение своего сталкера те горой встали бы на ее защиту, поэтому решили действовать тайно. Старший выдрал из подкладки своей телогрейки клок ваты, соорудил из нее дымовуху и подсунул под дверь сталкерской хибары. Расчет был на то, что все, кто находился внутри, испугавшись пожара, ломанутся наружу, тогда в суматохе и неразберихе Влад или его брат – тот, кто окажется ближе к фашистской гадине – «угостит» ее ножом под лопатку.

Вот только гадина появилась не одна, а с обритой наголо девчонкой лет шести-семи на руках. Понятное дело, присутствие ребенка никакой роли не играло – Влад бы все равно зарезал убийцу, представься ему такая возможность. Но осторожная вражина остановилась на пороге, в полудюжине шагов от него. Брат стоял ближе и мог успеть, но увидев девчонку и то, как она прижимается к женщине – Влад подумал, что мелкая жмется не просто так: надеется на защиту или безоговорочно доверяет – замешкался, а потом атаковать шпионку стало уже поздно. Сталкер, выбежавший наружу одним из первых, обнаружил самопальную дымовуху. Ушлая сука, конечно, сразу все просекла и поспешила укрыться в его жилище.

Удача улыбнулась братьям на следующий день после провалившегося плана с дымовухой. Пришлый проповедник в компании с несколькими бабами, к которым зачем-то присоединилась фашистская шпионка с девчонкой-малолеткой, отправились в заброшенный тупиковый туннель, чтобы похоронить там какого-то умершего пацана. Видно священник совсем ошалел от безделья или от страха, раз предпринял такой бессмысленный поступок. Зачем такие сложности? В отличие от киевлян, на Красной Линии от покойников избавлялись куда проще и эффективнее. Главное, что осторожная шпионка покинула станцию ради похорон. Такой момент нельзя было упустить.

Долго не раздумывая, братья решили прикончить ее на обратном пути. Пока местные бабы под предводительством попа рыли могилу, братья подыскали в туннеле укромное место для засады. Собственно таких мест оказалось два – две щели между разъехавшимися тюбингами. Чтобы не перекрывать обзор и не мешать друг другу, решили использовать оба схрона. Влад втиснулся в первую щель, брат – во вторую, ближе к станции. У него и задача сложнее: если Влад промахнется или по какой-то иной причине не сумеет быстро прикончить фашистскую гадину, старший придет ему на помощь.

* * *

Хорошее место выбрали. Шпионке деваться некуда. Как ни осторожничай, а придется пройти мимо засады – другого-то пути нет. Тут ей и конец! Хорошее место, только ни черта не видно! А фонари зажигать нельзя, чтобы не выдать себя.

Влад ждал, когда участники похорон повернут назад, и почти не волновался. Он и дальше бы так стоял, если бы не темнота, будь она неладна! Вроде бы смелый парень, даже отчаянный, о чем сам товарищ комиссар говорил, но с каждой минутой ожидания, даже с каждой секундой, ему все больше становилось не по себе. Если бы можно было поговорить с братом. Пара простых, ничего не значащих фраз его бы наверняка успокоила. Но диверсанты на задании, тем более в засаде, должны соблюдать полную тишину. Приходилось терпеть, хотя с каждым мгновением это становилось все тяжелее.

Влад покрылся холодным потом: сначала лицо, потом ладони, потом почему-то спина. Зато глаза понемногу стали привыкать к темноте. Или это в туннеле стало чуть светлее? Влад обернулся к брату, но увидел все ту же ненавистную темноту. Посмотрел в другую сторону – там сквозь мрак пробивались язычки горящего пламени. Факелы! Значит, похоронная процессия возвращается. Надо предупредить брата.

Справа, как раз оттуда, где располагалась его огневая позиция, потянуло холодом. Вроде как сквозняк, хотя никакого ветра, даже слабого, Влад не чувствовал. Зато неожиданно услышал шорох. Поначалу он принял его за звук шагов возвращающихся на станцию людей, но шорох доносился из противоположного конца туннеля. Даже не из туннеля, а откуда-то из-под земли! Нехороший это был звук. Вроде бы тихий, едва слышный, а жуткий. Владу очень хотелось узнать у брата, что тот думает об этом звуке, но брат молчал. Да и не время сейчас разговаривать – шпионка вот-вот появится перед засадой.

Влад медленно опустил руку в карман и вынул оттуда готовый к бою ПСМ. «Не сжимать оружие, иначе можно и в упор промахнуться, расслабить мышцы, как учили…» Влад помнил все наставления по стрелковому делу, но мышцы почему-то не расслаблялись. Более того, он внезапно почувствовал дрожь в руках. Или это задрожали стены туннеля?!

Додумать до конца свою мысль диверсант не успел. Справа, где стоял в засаде напарник, раздался исполненный болью и ужасом пронзительный вопль. Через мгновение, показавшееся Владу вечностью, дважды громыхнул револьвер брата. Влад пулей вылетел из своего укрытия. Фонарь, который должен был лежать в левом боковом кармане, как назло, куда-то запропастился. Брат больше не стрелял, но через забитые грохотом уши Влад по-прежнему слышал его крик, хотя и не разбирал слов. Или это звучало эхо в его голове?!

Наконец он нащупал свой фонарь – тот оказался не в боком кармане, а в нагрудном. Влад буквально выдрал фонарь из кармана и судорожно вдавил кнопку-выключатель. Световой луч разогнал ненавистную темноту, обозначив вяло копошащуюся фигуру брата, прижатого к земле отвратительно мерзким существом. Влад разглядел вздыбленную шерсть на горбатом загривке — или это были торчащие иглы?! — по-змеиному извивающийся чешуйчатый хвост и зубастые челюсти, вцепившиеся в правый локоть брата.

Тут челюсти сомкнулись, на мгновение послышался хруст переламываемых костей, который заглушил пронзительный крик. Влад вскинул пистолет, целясь в ощетинившийся загривок, но лишь успел подумать, что малокалиберные пули ПСМ вряд ли остановят звероподобную тварь, как превратившийся в атакующую змею хвост хлестнул его по ногам и опрокинул на землю. Каким-то чудом Влад сумел удержать в руке фонарь, зато пистолет отлетел куда-то в сторону. Он проворно перевернулся на живот – правую щиколотку пронзила боль, а по икре, как раз в том месте, куда пришелся удар звериного хвоста, текло что-то горячее и липкое, похоже, кровь – и зашарил лучом по сторонам в поисках выроненного оружия. Вокруг были только земля и камни, а потом Влад увидел вспыхнувшие алым цветом глаза и оскаленную пасть еще одной такой же мерзкой твари ринувшейся на него из темноты.

Он открыл рот и закричал, но не услышал собственного голоса — его заглушил грохот выстрелов. Стреляли сзади и немного сбоку. Влад не разглядел – кто, зато увидел, как вместе с клочьями отлетевшей шерсти из морды атакующего чудовища брызнула кровь. Монстр метнулся в сторону и пропал из луча света, но выстрелы за спиной не прекратились. Влад направил фонарь туда, где лежал его брат. Успел увидеть, как приземистое лохматое тело, похожее на гигантскую крысу, но с гибким змеиным хвостом нырнуло в щель между разъехавшимися — или раздвинутыми?! — тюбингами, и лишь затем, когда монстр бесследно исчез в норе, разглядел на земле ворох тряпья, который никак не мог быть человеком!

Почти сразу на свет выбежала разыскиваемая шпионка. В левой руке она держала горящий факел, в правой – крупнокалиберный револьвер, казавшийся просто огромным в ее узкой, но по всему видно крепкой ладони. Следом показалась бритоголовая девчонка, но женщина остановила ее резким окриком, после чего склонилась над неподвижным телом лежащего ничком старшего брата.

— Живой. Без сознания, — услышал Влад самые радостные для него в этот момент слова.

Задерживаться возле его брата шпионка не стала. С револьвером на изготовку она осторожно приблизилась к звериной норе и осветила ее своим факелом.

— Сбежали, — донесся оттуда ее разочарованный голос. — Я думала, что одну змеекрысу наверняка завалила. Живучие гады.

Сказано это было так, словно она уже встречала подобных монстров. Причем не раз. Даже придумала им название – змеекрысы. Но сейчас Влада интересовало другое.

— Как мой брат? — спросил он. Голос дрожал от волнения. Да еще от потери крови начала кружиться готова.

Шпионка мгновенно развернулась к нему, черный зрачок револьверного ствола нацелился точно в лоб.

— Кто такие? На кого работаете? На Стратега?!

Влад помотал головой.

— Не знаю такого.

Раненая нога болела все сильнее, разорванная штанина ниже колена быстро пропитывалась кровью, а свое оружие он потерял, поэтому исполнить вынесенный шпионке и убийце приговор был просто не в состоянии. К тому же стоящая напротив женщина только что спасла жизнь его брату — единственному родному и самому дорогому для Влада человеку. Его самого, кстати, тоже спасла, если начистоту.

— Здесь кого караулили? Меня или Майку? – не унималась шпионка.

Влад не сумел ответить. Голова кружилась все сильнее, а к горлу неожиданно подкатила тошнота. Выручила девчонка. Она подошла к женщине, взяла ее за руку и не без усилий отвела револьвер в сторону.

— Он говорит правду, мама.

«Все-таки мать, – сообразил Влад, прежде чем ускользающее сознание окончательно покинуло его. – Повезло мелкой».

* * *

Рядом кто-то неразборчиво и монотонно бубнил. Влад не разобрал слов, но голос звучал успокаивающе. Ему стало любопытно, и он открыл глаза. Напротив увидел фашистскую шпионку и свою спасительницу – ну а кого еще? – но та молчала. Губы молодой женщины были плотно сжаты.

Она сидела на самодельном сборном пластиковом стуле, подобные стулья клепали станционные умельцы по всему метро, и выжидающе смотрела на очнувшегося диверсанта.

Наконец Влад сумел разглядеть ее вблизи. Из-за худобы и хрупкого, совсем не богатырского телосложения она казалась девчонкой-подростком. Но Влад помнил, как эти худые руки управлялись с тяжелым револьвером во время схватки с подземными чудовищами. Одного этого факта было достаточно, чтобы понять, что ее внешняя хрупкость обманчива. Впрочем, как следует рассмотреть фигуру сидящей на стуле женщины мешали тонкая водолазка с высоким воротом под самое горло, мужская рубашка, которую та надела поверх водолазки, и широченные, не по размеру, брезентовые штаны, стянутые на талии широким ремнем. Зато Влад заметил свежие и уже зарубцевавшиеся царапины на руках и лице шпионки. Их было много. Даже слишком много для обычного человека. А ведь под одеждой наверняка скрыты и другие шрамы. Это наблюдение неожиданно заставило Влада задуматься, сколько боли ей пришлось вытерпеть в своей жизни, через какие страдания пройти, прежде чем оказать лицом к лицу с разыскивающим ее диверсантом.

Влад попробовал пошевелить руками и ногами – это удалось без труда. Значит, он не связан, не закован в наручники или в кандалы, да и помещение не похоже на тюремную камеру – любопытно. Влад скосил глаза в сторону, откуда доносился посторонний голос. Наблюдающая за ним шпионка никак на это не прореагировала, даже головой не повела.

— Где я? – спросил он. Во рту чувствовалась горечь, зато ощущение тошноты исчезло. Да и голова больше не кружилась.

— Очнулся, брат мой? – перед глазами Влада появился киевский проповедник. – Значит, не зря я молился за твое выздоровление. Внял Господь.

— Не обращай внимания, – сказала сидящая на стуле шпионка. – Для отца Ярослава все мужчины братья… а женщины сестры.

Проповедник взглянул на нее, словно хотел возразить или что-то добавить к ее словам, но только вздохнул.

— Где я? – повторил Влад.

— В лазарете. На станции, – уточнил проповедник.

— А мой брат?

— Тоже здесь.

— Только ему меньше повезло, – вставила шпионка. – Руку, которую перегрызла змеекрыса, пришлось ампутировать.

— Ампутировать? – повторил за ней Влад.

Ужасный смысл сказанного постепенно начал доходить до него, но тут сидящую на стуле женщину заслонил собой приблизившийся проповедник и протянул Владу искалеченную кисть правой руки.

— Мне вот тоже не повезло. Между прочим, пальцы такая же тварь откусила, что на вас напали. Зато вы оба живы, а это главное. Можно и без руки прожить, если голова на плечах есть. Трудно, но можно.

Влад вспомнил горящие в темноте глаза подземного чудовища, его оскаленную пасть и содрогнулся. Проповедник прав, они с братом были на волосок от смерти. Только вмешательство шпионки спасло их от мучительной гибели.

— Откуда взялись эти… змеекрысы? – спросил он. – Я никогда не слышал о таких тварях.

— Отец Ярослав считает, что за мной охотятся, – ответила его спасительница. – Только в этот раз они нарвались на других охотников. Так?!

Женщина требовательно взглянула на Влада, и тот кивнул – не смог солгать. Или не захотел.

— За мной явились или за дочерью?!

— За тобой. Про дочь уже здесь узнали, на станции, когда ты с ней из подземелий вернулась.

— Что собирались сделать, убить?!

Влад снова кивнул. Глупо запираться, когда и так все ясно: засада в туннеле, а перед этим попытка выманить из жилища сталкера с помощью дымовухи.

Шпионка как будто прочитала его мысли.

— Горящая вата под дверью тоже ваших рук дело?

Влад кивнул в третий раз.

— Приказ командования. За теракт на Площади Революции и убийство главного следователя – смерть!

Женщина и проповедник переглянулись.

— Честно, – сказала она. Странно, но в ее голосе Владу послышалось уважение. – Теперь ясно, что Стратег не имеет отношения к покушению.

Проповедник нахмурился и покачал головой.

— Не Стратега тебе следует опасаться и не руководителей Красной Линии. Твой враг намного сильнее и гораздо опаснее.

Его волнение передалось сидящей на стуле женщине. Влад заметил, как напряглись ее мышцы, а выражение лица мгновенно изменилось.

— Ты говоришь о черве?

— О его создателе, о том кто отправил змеекрыс по твоему следу, о главном враге рода человеческого – о дьяволе!

К удивлению Влада женщина не подняла проповедника на смех, только спросила:

— Какое дело дьяволу до меня и моей дочери?

— А ты задумайся, почему червь так упорно преследует твою дочь, где бы та не находилась.

Женщина вскочила на ноги, опрокинутый ею стул отлетел к стене.

— Да я только и думаю об этом!

— А ведь ответ очевиден, хотя я сам только недавно это понял, – печально улыбнулся проповедник. Неожиданно для себя Влад заметил, что тот смотрит на молодую женщину, как на родную сестру – точно такими же глазами Влад смотрел на своего брата. На своенравную, упрямую, но все равно горячо любимую младшую сестру! — Твоя дочь – посланник божий. Или даже пророк.

— Что… – запнулась девушка. Вот теперь в ее взгляде отчетливо читалось недоверие. — Майка пророк?

Проповедник снова улыбнулся.

— А как еще называть человека, способного видеть будущее? Того, кто первым узнал и поведал о появившемся в недрах земли подземном чудовище – гигантском черве, угрожающем всем без исключения жителям метро? Во времена тяжких бед Бог всегда посылал к людям пророков, чтобы объяснить, подсказать, как преодолеть несчастья и избежать гибели. Только мы в большинстве своем не слушаем божьих посланников. Может быть, пора прислушаться к голосу маленькой девочки?

— Но Майка... Она же совсем ребенок!

— Бог отметил ее своим даром. Главное, она любит тебя, любит нас и стремится всех защитить. И если уж на то пошло, дьявол тоже чувствует ее силу и всячески стремится ей помешать. Именно поэтому червь постоянно преследует девочку.

— Помешать Майке? В чем? Какую угрозу шестилетняя девочка может представлять для гигантского червя, такого огромного, что его просто невозможно убить?! — Девушка провела рукой по лицу. Она никак не могла собраться с мыслями. Влада это не удивило, он тоже мало что понял из слов проповедника. — Разве что… обратиться к Богу за помощью?

— В кафедральном соборе, главном столичном храме, в центре Москвы.

— Нет! Только не это! Ты даже не представляешь, какие опасности подстерегают людей на поверхности, и с какими чудовищами нам придется столкнуть по дороге к храму! — Впервые за время разговора в глазах девушки промелькнул страх. Но не за себя. Влад не сомневался, что за себя бы она точно бояться не стала. — Не заставляй меня вести туда дочь.

— Разве у нас есть выбор? — развел руками проповедник. — Ты же сама понимаешь, что девочка не избавится от преследования червя, даже если тебе удастся увезти ее из Москвы.

[1] ПСМ — пистолет самозарядный малогабаритный калибра 5,45 мм

Глава 15 Сборы

Майка и отец Ярослав разглядывали сталкерское снаряжение, которое Кунак вывалил из своего баула прямо на пол посреди комнаты, Гончая – выложенное на стол оружие: громоздкий автомат с увеличенным рожковым магазином на сорок патронов и закрепленным перед магазином дополнительным приспособлением, похожим на сигнальную ракетницу, только без рукоятки. До этого момента Гончая считала себя если не экспертом, то, по крайней мере, знатоком стрелкового оружия, так как побывала на всех известных оружейных развалах от мастерских Кузнецкого моста до барахолок анархистов с Гуляй поля, но такой автоматный обвес увидела впервые.

— …патроны с трассирующе-зажигательными пулями. В темноте по трассерам сразу видно, куда стреляешь.

— Это что? — Перебила сталкера Гончая, указав пальцем на «ракетницу».

— Подствольный гранатомет! — С гордым видом объявил Кунак.

Гончая скривилась – она не любила громыхающего оружия. Попадешь в цель из такой штуки или нет – еще неизвестно, зато точно выдашь врагу свое местоположение. А на поверхности еще и привлечешь внимание всех окрестных хищников. По тем же соображениям и трассирующе-зажигательные пули не вызвали у нее восторга.

Гордость Кунака тоже длилась не долго.

— Заряд для подствольника, правда, только один, — признался он и продемонстрировал совсем не выразительный продолговатый предмет, меньше ручной гранаты. Заметив разочарование на лице собеседницы, сталкер поспешил добавить. — Зато стреляет на четыреста метров. А потом бах, и всех вокруг…

— Я видела, как взрываются гранаты, — остановила его Гончая.

Куда больше ее интересовало, почему автомат только один? Возможно, отца Ярослава сложно представить с оружием в руках, но о боевых то навыках своей гостьи Кунак знает не понаслышке! В отличие от сталкера сама Гончая, будь ее воля, вооружила бы всех участников экспедиции – даже Майку. Но Кунак видимо считал по-другому.

— Это все?

— Да. Тут такое дело… — замялся сталкер. Ему явно не хотелось отвечать, но требовательный взгляд девушки не оставил выбора. — Короче, после нападения красных диверсантов на всех станциях конфедерации объявлено военное положение!

— Это не они, а на них напали.

— Да какая разница: они – не они? — поморщился Кунак. — У нас на Киевской обнаружены диверсанты с Красной линии! Вот и результат. А раз военное положение, все оружие на особый контроль! Мне даже один ствол с трудом удалось получить. Если бы твои крысы этих красных в туннеле загрызли, вот ей богу, проще бы было. И зачем ты влезла?

— Грешно так говорить, брат мой, — тут же встрял в разговор отец Ярослав, Гончая даже не сомневалась. — Они же люди, как мы с тобой.

— А если бы эти люди в том туннеле твою любимую «сестру» пристрелили, ты бы о них также переживал?! — огрызнулся Кунак, затем обреченно махнул рукой и перевел взгляд на обделенную гостью. — Ладно, что теперь говорить. У тебя, у самой, чего есть?

Гончая молча продемонстрировала ему свой арсенал: крупнокалиберный револьвер, выручивший в схватке со змеекрысами, и последний трофей – ПСМ одного из диверсантов.

— Револьвер, кстати, тоже придется вернуть в оружейку. Он за нашей группой числится. Служебное оружие.

«Отлично!» Гончая в сердцах швырнула револьвер на стол. От трофейного пистолетика на поверхности толку будет не больше, чем от детской игрушки. Его убойности хватит от силы на пару-тройку диких собак, а для той же змеекрысы или зверя аналогичного размера требуется совсем другое оружие. Если бы не Майка, Гончая, не стесняясь в выражениях, высказала Кунаку все, что думает о руководителях Арбатской конфедерации и их бессмысленных требованиях, даже священника не постыдилась бы. Но присутствие дочери меняло дело.

Пока она подбирала слова для ответа, заговорил отец Ярослав.

— Насколько я знаю, все звери боятся огня.

— Так я же не просто так выбрал патроны с зажигательными пулями, — принялся оправдываться Кунак.

— Да, но нужно что-то еще.

— Огнемет! — Не сдержалась Гончая.

— Э-э, куда хватила! Скажешь тоже, огнемет! — Сталкер закатил глаза и развел руками. — У нас всего один огнемет. Да его и не поднимешь! Втроем-вчетвером, разве что. На передвижной платформе возят.

— Нет-нет, конечно не огнемет, — примирительно сказал отец Ярослав. — Может быть, хотя бы факел.

— Это пожалуйста. — Кунак повеселел и даже подмигнул отцу Ярославу. — А ты соображаешь, священник.

Гончая только головой покачала. «Один автомат и факел вместо огнемета — самое то для вылазки на поверхность!»

— С оружием ясно, — сказала она, справившись с приступом гнева. — Что со снаряжением?

Сталкер сразу оживился.

— Снаряга что надо! Гляди! Кунака на Киевской уважают! — Отодвинув в сторону отца Ярослава и Майку, он принялся перебирать вываленные на пол вещи. — Противогазы, четыре штуки. Маска регулируется, так что и твоей дочурке подойдет… Комбезы. Для вас двоих выбрал самые маленькие. Тебе в самый раз будет, а девочке Маша с Гулей ушьют, в крайнем случае, штанины и рукава обрежут.

Жены Кунака со смурыми лицами наблюдали за происходящим из-за занавески, но в разговор не вмешивались, хотя Гончая чувствовала нарастающее за занавеской напряжение.

— Так, это разгрузки, пара. Тебе и мне, — продолжал перечислять сталкер. — Каски армейские. Тоже две штуки. Ну, и по мелочи: ремни, фонари, подсумки.

Девушка кивнула.

— Когда выходим?

— Лучше скорее. А то как бы наши из-за военного положения границы не закрыли.

При этих словах из-за занавески донесся женский всхлип – Гончая не разобрала, чей – а затем Гуля запричитала:

— И охота вам на поверхность лезть? Ведь только вернулись! Да еще малышку с собой тащить! Ее то хоть пожалейте!

— Ты не понимаешь. Так нужно, — вступилась за себя Майка.

Но Гуля разрыдалась не на шутку и вряд ли могла воспринимать слова. Да и у Маши глаза были на мокром месте. Если бы не вмешательство Кунака, спор мог закончиться грандиозным ревом.

— А ну цыц! — прикрикнул он на своих женщин. — Без вас разберемся. Тем более, мы уже все решили.

Последние слова прозвучали не очень убедительно, но Гончая решила не вмешиваться в отношения сталкера и его жен.

— Примерьте и подгоните снаряжение, чтобы ничего не брякало и не мешало при ходьбе. Я схожу к Катерине и вернусь, — сказала она.

Больше всего Гончей не хотелось слушать вой и причитания кунаковских жен, но и к Катерине с Колпаковым действительно следовало зайти. Поле того как сталкер признался, что не сможет раздобыть оружие, надеяться можно было только на них. У священника, видимо, имелись свои дела, потому что он тоже поднялся на ноги.

— Мне нужно кое с кем проститься.

Гончая пожала плечами.

— Не задерживайся.

* * *

Прежде чем идти к Катерине, Гончая заглянула в станционный лазарет, представляющий собой сколоченный из листов железа и фанеры и разделенный на отсеки закуток на краю платформы. Дежурного врача на месте не оказалось, но по голосу, доносящемуся из глубины помещения, она без труда отыскала того, кого хотела видеть.

Младший из диверсантов сидел на стуле возле койки старшего брата и пытался его разговорить, но, похоже, без какого-либо успеха. Когда девушка появилась на пороге больничной палаты, искалеченный диверсант, потерявший руку в схватке со змеекрысой, молча лежал на боку, уставившись в стену. Гончая невольно вспомнила свой болезненный бред, в котором превратившаяся в монстра дочь грызла ее отрубленную руку. К счастью брат раненого не позволил ей погрузиться в эти жуткие воспоминания. Он тут же вскочил со стула и вывел ее в коридор.

— Чего тебе?

— Попрощаться зашла.

— Уходишь, значит. — Парень вздохнул. Вражды и ненависти в его голосе девушка не заметила. А как на самом деле – кто знает. — Куда, не спрашиваю. Но все равно, счастливо. И… спасибо тебе за брата, за нас обоих.

— Как он? — Гончая указала взглядом на вход в отсек, где лежал раненый.

— Плохо. Даже не смотрит на меня и все время молчит.

— Ты рассказал ему о том, что произошло в туннеле?

Парень кивнул.

— А обо мне?

В ответ последовал новый кивок. «Ну и зря, – подумала Гончая. – Мало было человеку узнать, что он лишился руки, так еще его и спасла приговоренная к смерти преступница». Но вслух сказала другое.

— Отец Ярослав прав: и с одной рукой можно жить.

— Не знаю, не пробовал. — Ее собеседник дернул головой и неожиданно спросил. — У тебя закурить есть?

— Не курю.

— Правильная, да?

Гончая удивилась – никто прежде о ней такое не говорил.

— Какая есть. — Она помолчала, но затем решилась. В конце концов, именно ради этого она сюда пришла! — Мне нужна помощь.

Обезвреженный диверсант изумленно вытаращил глаза. Но хотя бы не послал незваную гостью куда подальше.

— Это чем же пленный боец может помочь матерой шпионке?

— Не ври. Никакой ты не пленный. Я с Колпаковым разговаривала.

— Это начстанции? Да, он заходил сюда. Сказал, что можем уйти в любое время. Только куда идти? — Парень снова опустил взгляд. — Брат без руки, задание провалено, да и вообще… Ладно, чего тебе нужно?

— Оружие, — призналась Гончая.

— Ты же и так забрала у меня, — удивился несостоявшийся убийца. — Или местные отобрали.

— Не отобрали. — Покачала головой Гончая. «Попробовали бы!» — Я иду на поверхность, поэтому нужно другое. Мощное и убойное: автомат или боевой дробовик.

— На поверхность?! — Парень присвистнул. — Зачем тебе туда?

— Чтобы спасти дочь.

— Вот как… понятно, — задумчиво протянул парень, но уточнять не стал. — Я бы помог, правда. Девчонка у тебя славная. Но, увы. У нас только то, что было. Мы же сюда не воевать шли.

— Какой-нибудь схрон? В туннеле или на поверхности?! — с надеждой спросила Гончая. Диверсант не ответил, но по его глазам и так все было ясно. — Ладно, я поняла.

Гончая вздохнула: «Зря сюда пришла. С самого начала не стоило тешить себя напрасной надеждой». Она собралась уходить, но в последний момент парень остановил ее.

— Ты это, если все-таки пойдешь наверх, осторожней там. А то, если что… как дочь без тебя?

— Мы идем вместе, — ответила Гончая. Удивительно, но после этих слов ей почему-то стало спокойнее.

* * *

Катерина снова мыла свою каморку. Посреди комнаты стояло знакомое железное ведро, а сама хозяйка, присев на корточки, натирала мокрой тряпкой ножки обеденного стола. В первый миг Гончую испытала разочарование, даже злость, но затем вспомнила слова отца Ярослава о грязи и чистоте «Грязь всегда сопутствует страху и отчаянию, поэтому человек в грязи жить не должен», и устыдилась своих мыслей. Катерина тоже заметила гостью, отложила тряпку и поднялась на ноги.

— Привет. Я слышала, вы уходите. И Кунак в каптерку за снаряжением приходил. Он тоже с вами?

Гончая кивнула.

— Обещал проводить.

— А куда, если не секрет?

— Наверх, в храм Христа Спасителя.

Катерина ахнула и зажала руками рот.

— Это ж…

— Далеко. И опасно. Я знаю. Но отец Ярослав считает, что там можно попросить Бога. Что в храме Бог обязательно услышит наши молитвы и… поможет. Наверное.

Затаив дыхание, Катерина ждала продолжения, а у Гончей ком застрял в горле.

— Доберемся до Полиса, там через Арбатскую или Боровицкую наружу… Катя, у меня дочь! Мне нужно оружие, чтобы отбиться от зверья на поверхности.

— У меня нет, — со слезами на глазах прошептала Катерина.

— Я понимаю, но вдруг ты знаешь, где можно достать?! Я бы заплатила, но у меня ничего нет, одежда и та, из дома Кунака. Только вот этот трофей. — Гончая протянула на ладони отбитый у диверсантов пистолет. — Но за него много не выручишь.

При этих словах Катерина метнулась к шкафу для одежды, стоящему в углу, и порывшись там, среди вещей, вернулась с позвякивающим металлом холщовым мешочком. Еще до того как хозяйка заговорила, гостья поняла, что в мешочке автоматные патроны – универсальная волюта метро.

— Вот, бери. Это мои деньги, не Аркадия. Тут не много, но на какое-нибудь ружье должно хватить. Купишь в Полисе или на Смоленской. Аркадий говорил, там база у военных, и оружия много.

Гончая взвесила в ладонях полученный мешочек. «Судя по весу, наличности хватит разве что на охотничью двустволку. А ведь нужны еще и патроны! Но можно загнать торговцам трофейный ПСМ, в крайнем случае, продать что-нибудь из снаряжения». Она обняла неравнодушную женщину.

— Спасибо тебе, Катя.

Та всхлипнула, но через силу все-таки выдавила улыбку.

— Храни вас Бог. Я тоже буду за вас молиться. Меня отец Ярослав научил.

* * *

В ушитом комбинезоне с загнутыми рукавами и штанинами (жены Кунака решили их не обрезать) и пушистой вязаной шапке на голове Майка напоминала неуклюжего медвежонка. Широкие штанины терлись друг об друга при ходьбе, а толстые рукава позволяли согнуть руки в локтях только до половины. «А если придется бежать?» — с тревогой подумала Гончая. Но дочь в своих обновках выглядела так забавно, что она не смогла сдержать улыбки.

Майка сразу это заметила.

— Я красивая, мама?

— Не то слово.

Девушка обвела взглядом остальных участников экспедиции. Защитный комбинезон оказался впору отцу Ярославу только по росту, но из-за худобы священника висел на нем, как на вешалке. Тяжелый армейский шлем сползал на глаза, перекрывая обзор, поэтому после примерки отец Ярослав снял его.

По сравнению со священником, впервые облачившемся в сталкерское снаряжение, Кунак в подогнанной по фигуре форме и автоматом за спиной выглядел просто образцовым бойцом. Гончая только никак не могла взять в толк, почему он помогает в их рискованном, даже смертельно опасном, без преувеличения, предприятии.

А ведь он не только раздобыл для гостьи и ее маленького отряда защитное снаряжение, что можно было бы объяснить благодарностью за собственное спасение, но и вызвался лично участвовать в экспедиции. Что это было: граничащая с безрассудством самоуверенность, пустое бахвальство в результате выпитого на радости от возвращения домой алкоголя, или она недооценила размеры благодарности и степень сопереживания кавказского мужчины? Как бы там ни было, с Кунаком шансы на успех задуманного значительно возрастали.

Напоследок Гончая глянула на себя в зеркало, что висело на стене возле входной двери. Вопреки заверениям Кунака, выданный им защитный комбинезон оказался великоват, но она стянула его поясным армейским ремнем, для чего пришлось пробить в ремне пару лишних дырок, а рукава и штанины подвязала тесемками. В целом получилось неплохо. Даже лучше, чем можно было ожидать. Гончая удовлетворенно кивнула и, не удержавшись, подмигнула своему отражению.

— Все гости нарядно одеты, невеста всех краше была.

— А невеста – это кто? — живо выдала Майка.

— Узнаешь, когда вырастешь, — с напускной строгостью ответила Гончая.

Майка сразу надулась, хотя любому было ясно, что она обиделась не всерьез. Сталкер хмыкнул и отвернулся, чтобы не смущать девочку. Отец Ярослав по той же причине прикрыл ладонью улыбающееся лицо. Только жены Кунака: Маша и Гуля не сводили глаз со своего мужа. На их лицах Гончая не заметила даже тени улыбки, лишь одну печаль и тревогу.

— Выходим! — скомандовала она, а про себя добавила: «Долгие проводы – лишние слезы». Смотреть в заплаканные глаза и лица сталкерских жен Гончей совсем не хотелось.

* * *

Даже в стесняющем движения комбинезоне Майка шагала по шпалам на удивление ходко и вскоре вырвалась вперед, опередив не только замешкавшегося отца Ярослава, но и саму Гончую. При этом у девочки хватило элементарной осторожности, чтобы не обгонять возглавляющего группу Кунака, иначе Гончая немедленно вернула бы дочь назад.

Глядя на Майку, она не переставала удивляться, как изменилась девочка в плену у людоедов-червепоклонников. Или дело было в другом — ее дочь повзрослела! Майка стала не только крепче, сильнее и выносливее, что еще во время скитаний по подземельям отметила Гончая. На детском личике и особенно в глазах порой появлялось выражение, свидетельствующее о немалом жизненном опыте.

Но было еще кое-что, чему Гончая не знала названия. Майка больше не пыталась рисовать во сне, не закатывала глаза, как с ней случалось во время прошлых приступов. Но когда погружалась в себя, уходила в собственные мысли, ее взгляд разительно менялся. Со стороны это выглядело так, словно девочка чувствует или знает нечто такое, что недоступно ее матери и другим взрослым. Возможно, отец Ярослав нашел бы объяснение произошедшей с Майкой перемены, но девушка не решалась заговорить с ним о дочери, потому что больше всего боялась прочесть в ее взгляде печаль обреченности. Однако игнорируя опасность и делая вид, что ничего не происходит, невозможно избежать беды!

Гончая чуть замедлила шаг и оказалась рядом со священником. Тот старался держаться бодро, но судя по участившемуся дыханию, успел запыхаться. А ведь они лишь недавно вышли с Киевской и даже не успели дойти до Смоленской! Гончей стало не по себе. «О чем я вообще думала, решившись вести на поверхность – на поверхность! – шестилетнею девчонку и беспалого калеку?!»

Отец Ярослав как-будто прочитал ее мысли.

— За меня не переживай… Просто шпалы неровно положены, шагать неудобно. Никак не привыкну… Наверху-то шпал не будет. — Он еще пытался шутить.

— И второе дыхание откроется.

Отец Ярослав не оценил или изобразил, что не понял ответной шутки.

— Во-во.

Гончая не ответила. Какое-то время они шагали молча, но надолго священника не хватило.

— Тебя что-то беспокоит, сестра?

«Далась ему эта: сестра?!»

— Майка уже несколько дней не вспоминала червя.

— Я заметил. — Отец Ярослав ждал продолжения. Девушка давно убедилась, что он умеет слушать и всегда выделяет главное, даже то, что собеседник порой старается скрыть.

— Может и червь тоже забыл о ней? Ведь может же быть такое, а?!

Священник тяжело вздохнул. Он еще не начал говорить, но Гончая уже знала, что сейчас услышит.

— Ты переживаешь за дочь. Боишься идти с ней к Храму… Я тебя понимаю. Страх – это нормально. Я ведь тоже боюсь… Но то, о чем ты говоришь, это ложная надежда… Черь не забыл о твоей дочери. Никогда не забудет и не прекратит преследование. Он сама смерть.

«Пожиратель рухнувшего мира. Питается самой жизнью», — мысленно повторила Гончая.

— Червь – воплощение дьявола, а дьявол никогда не прекращает охоту за нашими душами. И не прекратит до полного истребления человечества. Поэтому остановить червя можно только одним способом, победив его!

Гончая с удивлением отметила, что у отца Ярослава странным образом пропала одышка. Голос священника звучал ровно и уверенно. Вот только он никогда не видел червя! Не висел с Майкой над его разверзшейся пастью!

— Стратег уже пытался убить червя, пожертвовав ради этого моей дочерью! Только ничего у него не вышло, а Майка едва не погибла!

— Твой наниматель повел себя необдуманно и самонадеянно. Лишь с божьей помощью можно победить дьявола. Но Бог милосерден и не требует человеческих жертв. Ему достаточно нашей веры.

Гончая на мгновение зажмурилась, вспомнив себя и Майку, висящих над бездной, в которую превратилась пасть подземного монстра.

— Значит, без боя… без схватки с червем не обойтись?

— Мужайся, сестра. Ты уже давно на этой войне. — Отец Ярослав замолчал. девушка решила, что продолжения не будет, но поборов сомнения, священник закончил свою мысль. — Я уверен, эта схватка будет последней. Или мы одолеем чудовище…

— Или умрем, — закончила Гончая. — Причем все.

Глава 16 ЧП

Майка не прислушивалась к разговору мамы со своим другом, хотя до нее долетали отдельные слова, а иногда и целые фразы, потому что и так знала, о чем они говорят. О гигантском черве – подземном чудовище, собравшемся проглотить Майку, маму, ее друзей и всех жителей метро. Вообще всех выживших людей: больших и маленьких, больных и здоровых, добрых и злых – всех! Мама тоже знала это, а если не знала, то догадывалась. Поэтому и решила сражаться с червем, хотя ей было очень страшно.

Майке тоже было страшно, но она старалась этого не показывать, специально ушла вперед, чтобы мама не видела ее лица. Всем было страшно – и отцу Ярославу, маминому другу, и сталкеру дяде Кунаку, у которого в доме машин – на станции Киевская – остались две жены и маленький сын, которого недавно родила Гуля. Именно о них он сейчас и думал. Кунак не сказал об этом Майке, она сама догадалась. Он вообще ничего не сказал, после того как они вышли со станции и углубились в туннель, только поздоровался с охранниками, которые сидели у костра за грудой мешков с песком и землей. Произнес что-то невнятное – то ли поздоровался, то ли наоборот попрощался. Странно, что мама не обратила на это внимание, хотя обычно все всегда замечала. А вот Майка обратила.

Еще она заметила, что сталкер часто хмурится, хотя после возвращения домой улыбался каждому встречному и почти не закрывал рта, чем раздражал и даже злил Майку, привыкшую к немногословности «детей червя». Сейчас она наоборот хотела, чтобы дядя Кунак заговорил с ней или мамой, рассказал о том, что его тревожит. Но тот молчал.

«Может, его беспокоит туннель?» Сама Майка не видела поблизости опасности – ни впереди, куда был направлен фонарь сталкера, ни сзади, ни по бокам. Только рельсы, шпалы, да голые шершавые стены. Иногда между рельсами шмыгали крысы. Но это были обычные серые крысы, самого обычного размера, а не те злобные чудовища со змеиными хвостами, которых мама отогнала выстрелами в туннеле у Киевской. Сам дядя Кунак кстати смотрел только вперед, ни разу не повернул голову в сторону, но люди, когда чувствуют опасность или ожидают нападения, так себя не ведут. Значит, дело не в туннеле!

Майка догнала шагающего впереди сталкера и осторожно дернула его за рукав.

— Дядя… Кунак. — Благодаря беседам с мамой и отцом Ярославом она говорила уже почти также бойко, как и до похищения «детьми червя», лишь иногда запиналась между словами.

— Чего тебе?

— Ты… сказал дома, кто вас поймал?

Майка расстроилась оттого, что не смогла выразиться яснее, но Кунак отлично ее понял.

— Ты про живодеров этих, что людей жрут, да червю своему поклоняются? Не-а… Колпакова не застал, а Машке с Гулей незачем все знать, они и так… Потом, может, расскажу… когда вернусь. — Он сплюнул в сторону и замолчал. Так и не сказал, что Маша с Гулей «и так…», а Майке очень хотелось это узнать.

Сообразив, что ответа не будет, она снова дернула сталкера за рукав.

— Дядя…

На этот раз Майка не запнулась. Она просто не успела закончить вопрос. Впереди вспыхнул здоровенный фонарь («прожектор!» – вспомнила девочка верное слово) резанув ее по глазам и высветив четыре бредущие по шпалам фигуры.

— Ложись! — крикнула сзади мама, но никто не успел выполнить ее команду.

— Стоять! Всем оставаться на местах! — прозвучал в ответ усиленный рупором голос. — Кто такие?! И руки держать на виду, чтобы я видел!

Последние слова прячущийся за прожектором человек произнес уже другим, более спокойным голосом. Майка сообразила, что он не злой и не собирается в них стрелять. Кунак тоже это понял.

— Я сталкер с Киевской! — громко сказал он. — Могу жетон показать. Остальные со мной. В Полис идем.

— Ишь ты, в Полис, — ответили за прожектором. — И зачем вам туда?

На плечо Майке легла мамина рука, и она послушно отступила маме за спину. Из-за слепящего глаза прожектора, все равно невозможно было разглядеть, что там впереди, а слушать разговор она могла и отсюда.

— Снаряга нужна и оружие. Вот и пошли.

«Зря он сказал про оружие», — подумала Майка, но того или тех, кто стоял за прожектором насторожило не это.

— А химза вам зачем? Или только с поверхности?

— Нам нужно в храм. Я священник, — выступил вперед отец Ярослав.

— Сталкер, священник, да баба с малышом. Ну и компания.

«Я не малыш», — надулась Майка, но все-таки услышала, как мама еле слышно шепнула на ухо Кунаку:

— Это кто, охрана Смоленской? — и после его утвердительного ответа громко крикнула. — Кто старший?! Представьтесь!

— Ишь ты, еще представляться ей, — пробурчал стоящий за прожектором незлой человек. Но тут в разговор вступил другой, грубый и требовательный голос. — Смоленская-Периметр, сержант Алимов, начальник караула.

— Алим! Шайтан тебя побери! — крикнул в ответ Кунак и, больше не обращая внимания на предупреждение, зашагал вперед. — Это ж я, Кунак! Не узнаешь что ли?!

Луч прожектора опустился к земле – видимо, Алим узнал дядю Кунака. Теперь, когда свет не слепил глаза, Майка смогла разглядеть впереди ряд уложенных друг на друга мешков с землей, за которыми располагалась переносная железная тренога с прожектором. Рядом стояли два человека в форме и с автоматами. Еще один расположился за стеной из одинаковых каменных блоков – Майка не знала, как они называются – возведенной слева от рельсов. У него тоже было оружие, но не автомат, а что-то большое и тяжелое с длинным стволом, установленное на железном станке.

— Что у вас тут за шухер, Алим? — продолжал допытываться Кунак.

Вслед за ним мама и отец Ярослав тоже приблизились к вооруженным людям. Майка не отставала от них. «Раз мама решила, что это безопасно».

— ЧП. Весь караул в ружье, — ответил сталкеру один из автоматчиков с черными короткими, как у мамы, волосами и скуластым лицом. Наверное, тот самый Алим. — Красные диверсанты прорвались.

— А то я не знаю? Это ж наши тревогу объявили. А диверсантов твоих мы еще вчера взяли. Вон, она, — Кунак покосился на маму, — обоих обезоружила.

Алим нахмурился.

— Про ваших вчерашних я ничего не знаю. Может, начальство в курсе, мне не доводили. А у нас час назад один прорвался. Неизвестно, как на станцию проник – никто не видел. На выходе только заметили. Хотели задержать, а он автомат из-под полы выхватил и давай поливать! Двух моих парней уложил, а сам в туннель. Только его и видели. Прожектора еще не было. Потом установили. На случай, если этот гад обратно сунется.

Сталкер переменился в лице.

— А куда он сбежал? В какую сторону?

— В вашу! Вы по пути ничего подозрительного не видели: следы там или еще что?

Дядя Кунак, отец Ярослав и Майка одновременно покачали головами, а мама спросила:

— Убийца во что одет?! Как выглядел?!

* * *

— Убийца во что одет?! Как выглядел?! — требовательно спросила Гончая. После рассказа о вспыхнувшей на станции стрельбе «автомат из-под полы выхватил и давай поливать!» у нее неприятно засосало под ложечкой, а она привыкла доверять своим чувствам.

— Во что одет, — переспросил начкар. — Хламида какая-то ниже колен, вроде плаща. Свободная. Он, когда ее распахнул, словно крылья взмахнули.

«Крылья взмахнули!» Однажды Гончая это уже видела – на Третьяковской, где наемник по прозвищу Клещ, он же Сиплый, внезапно открыл огонь из автомата по ней и ее спутнику.

— Я не разглядел его толком. Далеко было, — продолжал начкар. — Только хламиду эту грязную запомнил. Его мои парни остановили, он их и положил одной очередью.

— Насмерть?

— Одного на месте, сразу. А другому… бок зацепило. Пуля навылет. Лепила пощупал, говорит: ребра целы, только мягкие ткани, а парень загибается! Рана какая-то… — недоговорив, начкар замолчал и отвернулся. Караульные тоже притихли.

— Покажите мне вашего раненого! — потребовала Гончая и, чтобы опередить возражения начкара, поспешно заговорила. — Я видела похожую рану и если не ошибаюсь, то уже встречалась с убийцей и знаю, кто он!

— Станция закрыта. У меня строгий приказ: никого не впускать.

Начкар отвечал четко, как и положено солдату, но при этом отводил взгляд. А значит – колебался! Да еще Майка сзади незаметно дернула за руку, чтобы обратить на это внимание.

— Вдруг я смогу помочь вашему товарищу. А если и нет, вы узнаете имя убийцы.

Начкар молчал, он по-прежнему колебался. Тут неожиданно на помощь пришла Майка.

— Дядя Алим, не бойтесь маму. Она хорошая.

Гончая вынула из кармана трофейный ПСМ и передала пистолет Кунаку.

— У меня нет оружия, можете обыскать. — Она подняла руки. — Пожалуйста! Это же ваш товарищ!

И начкар сдался.

— Ладно. Под мою ответственность. Но только ты. Остальные ждут здесь.

— Конечно. — Гончая кивнула. Майка ринулась следом, но отец Ярослав удержал девочку на месте.

Следуя указаниям начкара, Гончая вскарабкалась на платфому, быстро прошла между рядами многоместных армейских палаток и нырнула в ту, что была отмечена красным крестом. Здесь было гораздо светлее, чем на платформе, хотя из развешенных под брезентовым сводом электрических ламп горела только одна – в дальнем конце палатки. Очевидно, вся электроэнергия на Смоленской распределялась между экстренными службами.

Под лампой, в круге света, на застеленном топчане лежал укрытый простыней человек. Еще один, в такой же, как у начкара армейской форме, но в белой матерчатой косынке вместо стального шлема на голове стирал или отмачивал использованные бинты в большом железном тазу. Он поднял усталые глаза на вошедших, но похоже, совсем не удивился, увидев перед собой незнакомку. Начкар не стал ему ничего объяснять, только спросил:

— Как он?

Человек в косынке обернулся к лежащему.

— Плохо. Чувствуете запах?

Войдя в палатку, Гончая сразу почувствовала запах гнили, но не решилась об этом спросить. Однако ухаживающий за раненым военврач или санитар только что сам указал на источник запаха.

Начкар поморщился.

— От убийцы тоже гнилым мясом несло. Даже когда он сбежал, вонь еще долго не выветривалась с платформы. Разреши взглянуть. Вот она, — начкар кивнул на свою спутницу, — возможно, сможет помочь.

— Помочь? Вряд ли. Вы врач? — Гончей не хотелось обманывать, но смоленский медик не стал дожидаться ее ответа. — Смотрите, хуже уже не сделаете.

Сначала она услышала стон – слабый, едва различимый. Раненый оставался в сознании, но уже не видел, не слышал и едва ли понимал, что происходит вокруг. Его губы и веки были плотно сжаты, а лицо исказила гримаса невыносимой боли. Лишь протяжный, на грани восприятия стон, доносящийся из стиснутого рта, указывал, что человек еще жив. Гончая осторожно приподняла простыню, открыв торс раненого с наложенными повязками. И застыла на месте, пораженная увиденным.

— Говорите, его ранили час назад?

Военный медик кивнул.

— Около того.

Всю грудь раненого, его левый бок, плечо, руку до локтя и даже часть шеи покрывали черные переплетающиеся линии, напоминающие щупальца или клубок змей. Такой же расползшийся клубок черноты Гончая обнаружила на трупе Гулливера. Но Гулливер прожил несколько суток после ранения, а караульного Смоленской подстрелили всего час назад! «Может, пуля повредила артерию или другой важный кровеносный сосуд?... Или яд стал сильнее!»

Смирись, и твоя смерть будет легкой.

Гончая вздрогнула и стремительно окинула взглядом лица стоящих рядом мужчин. Похоже, никто кроме нее не слышал отчетливо прозвучавший в тишине чужой – нечеловеческий! – голос. Она осторожно опустила простыню на грудь умирающего.

— Это яд. Смертельный. Он поражает кровеносную систему и быстро распространяется по телу. Очень быстро. Я не могу помочь вашему товарищу.

Полученный от Стратега антидот отсрочил гибель Гулливера на пару дней, но антидот с остальными препаратами остался в лагере людоедов-червепоклонников.

— Какой еще яд?! — возмутился начкар. — Откуда?! Что ты несешь?!

— Убийца, его зовут Клещ, использует автомат с отравленными пулями. И он не диверсант с Красной Линии, а наемник, берущийся за любые грязные поручения… Только я не знаю, на кого он сейчас работает, — закончила Гончая.

Последнее было не совсем верным. Она действительно не знала наверняка, на кого работает наемный убийца, и кто снабдил его автоматом с отравленными пулями. Не знала, но начинала догадываться.

* * *

В Полис Клеща не пустили. Не позволили даже приблизиться к платформе.

— Куда прешь, чучело? — остановил его охранник внешнего поста. — Проваливай отсюда. — А для своих напарников еще и добавил. — Достали уже эти бродяги. Из всех щелей лезут.

Охранник не повышал голос, не топал ногами и не брызгал слюной. Для него появление у поста оборванного чумазого незнакомца – обычное дело, рутина.

Клещу было плевать на то, что тот говорит. Зато он заметил, как караульный на всякий случай положил ладонь на ствольную коробку своего автомата, пальцы, будто невзначай, коснулись предохранителя, и вот это уже имело значение. Клещ сам мог перестрелять охрану внешнего поста: и недолюбливающего бродяг караульного, и двух его напарников – полностью готовый к стрельбе автомат висел у него на правом плече, под полой широкого плаща. Но голос, который после визита на Полянку прочно поселился в голове Клеща, молчал, а без его приказа делать ничего нельзя.

Голос принадлежал тому, кто хотел уничтожить шуструю суку, избежавшую верной смерти на Третьяковской. Клещ уже не помнил, почему собирался убить ее, но это было неважно. Голос все знал за него. Именно голос провел его по лабиринтам подземных ходов, обезопасил от хищников и промышляющих в туннелях грабителей и, в конце концов, вывел к Полису.

— Вали, говорю! Живо! — Остановивший бродягу охранник щелкнул предохранителем, после чего перехватил автомат, как положено: за цевье и рукоятку, положив указательный палец на спусковой крючок.

Клещ не испугался. После памятной встречи на Полянке с призрачным нанимателем он вообще никого не боялся. Никого, кроме своего нового хозяина. И тут голос дал о себе знать.

Уходи!

Клещ послушно повернулся спиной к караульным и зашагал в темноту. У него не было фонаря или факела, не было даже зажигалки, чтобы освещать себе путь, но ничего из этого ему не требовалось – его вел голос. Голос подсказывал, куда следует повернуть, и Клещ послушно следовал ему.

Пройдя по шпалам пару десятков шагов, он свернул в неприметный боковой проход.

— Куда этот доходяга направился? — Услышал Клещ голос одного из местных охранников. — Туда же та огромная крыса шмыгнула!

— Да и черт с ним, — ответил ему другой. — Сожрет, так больше не увидим это чучело.

«Черт с ним», — мысленно повторил Клещ услышанные слова, или их произнес поселившийся в голове голос, но ему почему-то стало весело.

Пост охраны давно скрылся из вида. Сначала Клещ шагал по камням и растрескавшемуся бетону, потом под ногами зачавкала сырая земля, которую через какое-то время сменили плохо подогнанные друг к другу бетонные плиты. Клещ не запомнил, сколько так шел – он давно потерял счет времени и постепенно стал забывать, что это такое. Зато чувствовал, как устал: ноги налились тяжестью, ремень автомата до крови натер плечо, а распухшая после укуса хищной твари левая рука при каждом шаге содрогалась от боли. Но голос не позволял ему останавливаться и требовал продолжать путь. Клещ и не останавливался, потому что ни за что и никогда не решился бы ослушаться приказа невидимого хозяина.

Он брел вперед, не обращая внимания на доносящиеся из темноты шорохи, сопровождающие его на всем пути. В какой-то момент, ставший привычным, шорох сменился звуком, похожим на перестук костей, а затем где-то рядом раздался металлический скрежет. Не такой, как железо скребет по железу – так царапают сталь звериные когти! Клещ похолодел, но не остановился, потому что не получил такого приказа. Через несколько шагов он почувствовал чужой запах и дыхание неведомого существа. Зверь тоже заметил постороннего и повернул к нему голову. Пылающими углями во тьме вспыхнули два красных глаза и буквально осветили все вокруг.

Клещ увидел перед собой покрытое грубой шерстью или жесткой щетиной существо, размером с крупную собаку, но не с собачьей головой, а крысиной мордой и гибким мускулистым хвостом, увенчанным костяными шипами.

Зверь тоже посмотрел на него, высунул из пасти узкий черный язык, как это делают настоящие змеи, и облизнулся. Клещ непроизвольно попятился, в ответ крысиная пасть оскалилась, оттуда донеслось угрожающее рычание, змеиный хвост яростно хлестнул из стороны в сторону, и он остался на месте.

Похоже, этого зверь и добивался. Он сразу утратил интерес к человеку, поднялся на задние лапы, при этом оказался почти одного роста с Клещом, а передними уперся в железную дверь, которой заканчивался узкий проход. Когтистые лапы отчаянно заскребли по металлу, и дверь со скрипом распахнулась. Зверь на мгновение обернулся к Клещу, словно звал его за собой, и исчез в дверном проеме. Подземный ход вновь погрузился во тьму. Но Клещ уже не сомневался, что ему нужно туда – за эту железную дверь, специально открытую для него змеем-крысой.

* * *

Майка вся извелась от нетерпения в ожидании мамы. Отец Ярослав и дядя Кунак тоже волновались, хотя старались этого не показывать, но Майка чувствовала. Даже остановившие их солдаты нет-нет да и поглядывали в темноту туннеля, куда их командир увел маму.

Там вдалеке располагалась платформа еще одной жилой станции, хотя разглядеть ее было непросто. Вот дядя Кунак и отец Ярослав, скорее всего, не видели станцию. Для их слабых глаз в туннеле было слишком темно. Но Ух научил Майку «смотреть в темноту». Для этого нужно было особым образом прищуриться, поэтому в отличие от взрослых она видела и платформу, и спущенную на рельсы железную лестницу, и установленные на платформе большие палатки. Жаль, что не все, потому что мама ушла дальше, но что находится за этими крайними палатками, Майка уже не могла разглядеть.

— Что-то долго они, — сказал один солдат другому. Тот, что стоял у станка с длинноствольным оружием.

«Так пустите меня! Я быстро все узнаю и вернусь!» — хотела сказать Майка, но не сказала, потому что в этот момент увидела, как мама спрыгнула с платформы на рельсы и быстро зашагала обратно. Следом спешил командир Алим. Вскоре солдаты услышали приближающиеся шаги, а затем из темноты появилась и мама со своим сопровождающим.

Увидев ее хмурое лицо и опущенный в землю взгляд, Майка сразу поняла, что она узнала что-то плохое. Остальные тоже это заметили.

— Что у них случилось? Что ты выяснила? — подступился к маме Кунак. Отец Ярослав ничего не сказал, только смотрел на маму вопросительным взглядом.

— Караульных расстрелял тот же бандит, который пытался убить меня на Третьяковской. — Мама переглянулась с отцом Ярославом и добавила. — И раз мы не встретили его в туннеле по пути сюда, значит, он где-то скрывается.

— Погоди… — Кунак наморщил лоб и почесал заросший щетиной подбородок. Майка решила, что это помогает ему лучше думать. — По-твоему, он спецом преследует тебя, раз сейчас здесь оказался? Так, да?

Мама не ответила, но сталкер продолжал заваливать ее вопросами.

— Значит, и про Полис знает? И про Киевскую? Что тут пойдешь, этой дорогой? Как?!

«А как червь чует всех нас?» — хотела сказать Майка, но ее опередил отец Ярослав.

— Так же, как змеекрысы. Тех адских созданий и этого убийцу направляет одна рука.

Сталкер переменился в лице и оступил в сторону.

— Э-э! Чего такое говоришь, священник? Какая рука?

— Демона, шайтана. Называй, как хочешь. Того, кто изо всех сил старается убить нашу сестру, чтобы помешать ей выполнить свое предназначение.

Мама не слушала их разговор и, пока отец Ярослав и дядя Кунак спорили между собой, обратилась к командиру Алиму:

— До Киевской убийца не добрался, и в туннеле мы его не встретили. Куда он мог скрыться?

— В шахту, больше некуда, — ответил разговорчивый солдат, который управлял прожектором. Майка узнала его по голосу.

— Что за шахта?

— Старая вентиляционная, — уточнил Алим. — Метров триста отсюда. Если не знаешь, где проходит, нипочем не найдешь. Мы не стали ее заваливать. Держим в качестве аварийного выхода.

— Значит, на поверхность через эту шахту выбраться можно? — уточнила мама.

— Само собой. Я ж говорю: аварийный выход.

Мама не успела ответить командиру Алиму, потому что в следующее мгновением дядя Кунак схватил ее за плечо и развернул к себе.

— Э-э! Ты что задумала?! Какая поверхность?! В Полис надо идти! Сама же говорила: дойдем до Боровицкой, и уже оттуда наверх!

— Нам нужно попасть в Храм, но дальше нас не пропустят – Смоленская закрыта, — объяснила мама.

— Прости, брат. Приказ, — подтвердил Алим.

Но сталкер не хотел никого слушать.

— Что значит: закрыта?! Не навсегда же! Через день-два успокоятся и пропустят! Нужно только подождать! Всего-то!

Дядя Кунак ошибался. Майка это чувствовала, хотя и не представляла, как ему возразить. Сталкеру возразила мама:

— Боюсь, у нас нет этих дней. Даже одного.

— Она права, — добавил отец Ярослав. — Если о нашем появлении узнал убийца, значит, скоро нас обнаружит и червь. Если уже не обнаружил. Нужно торопиться.

* * *

За дверью было также темно, как в подземелье, где Клещ встретил неведомого зверя со змеиным хвостом и крысиной мордой, но проход расширился, и стало суше. На полу исчезли лужи, и с потолка больше не капало. К обычной для подземелий вони тухлой воды и плесени добавились запахи дыма, строительной пыли и машинного масла. Клещ понял, что вернулся в обжитую часть метро или оказался поблизости.

Пройдя дальше вперед, он заметил, что различает звуки шагов и обрывки неразборчивых фраз. Через несколько поворотов его взору открылась пассажирская платформа какой-то станции. По краям платформы тянулись ровные ряды армейских палаток, между которыми был оставлен широкий проход. Клещ свернул налево и пошел по этому проходу, как велел ему голос.

Он не смотрел по сторонам – зачем, если голос ведет его? – поэтому заметил двух караульных, только когда те попытались его остановить. Голос запретил останавливаться, поэтому Клещ, не раздумывая, разрядил в мешающих ему глупых людей свой автомат, спрыгнул с платформы и помчался по путям в темноту.

То ли станционная охрана замешкалась от неожиданности, то ли это хозяин хранил своего послушного исполнителя, но со станции удалось ускользнуть. Клещ забежал в какой-то расчищенный от хлама тупик и затаился. Место показалось подходящим, чтобы переждать преследование. Он прислушался к голосу, но ничего не услышал. Только сердце бешено колотилось в груди, да кровь стучала в висках от напряжения. К тому же он очень устал, и хозяин не мог этого не знать.

Клещ снова прислушался и, лишь убедившись в отсутствии нового приказа, с облегчением уселся на цементный пол и привалился к шершавой стене. По стене куда-то вверх уходили установленные друг над другом железные скобы, но Клещу было на это плевать. Он вытянул перед собой натруженные ноги, положил на колени автомат – ствол был горячий от недавней стрельбы, но уже начал остывать – и закрыл глаза.

Глава 17 К поверхности

Кунак переводил взгляд с женщины на ее спутников: упертого священника, шуструю не по годам девчонку и молчал. Он просто не находил слов! Все трое предлагали полную дичь. Девчонка пока помалкивала, но по ее недовольной рожице и горящим глазенкам было видно, что она заодно с остальными. Все они просто не слышали разумных доводов!

Даже первоначальный план, предложенный матерью девчонки, по мнению Кунака был страшно рискованным, а нынешний – пробираться к Храму от Смоленской – так просто безумным! Но Кунак не был склонен к безумию и сходить с ума вслед за своей спасительницей и ее бандой не собирался.

Он вспомнил свой последний разговор с Машкой и Гулькой, которые умоляли его не ходить к Храму. Гулька так вообще рыдала навзрыд. Он прикрикнул на них, чтобы те заткнулись, но уже тогда понимал, что бабы правы. «Что я забыл в старом храме, тем более давно разрушенном? Зачем, ради чего мне туда идти? Конечно, мужчина должен отвечать за свои слова. С другой стороны…»

Кунак помнил, как искренне желая отблагодарить мать девчонки за свое спасение, сказал, что пойдет в храм вместе с ней. Но она собиралась идти туда через Полис, откуда до храма было если не близко, то и недалеко! К тому же все улицы и переулки вокруг Арбатской и Боровицкой давно исследованы местными сталкерами. Путь от Смоленской в два раза длиннее, да еще по незнакомым местам, значит в два, а то и в три раза опаснее. Но если мать девчонки с легкостью меняет собственные планы, то это не значит, что остальные должны безоговорочно подчиняться ей!

«Мы об этом не договаривались. Мы вообще ни о чем не договаривались! Я просто решил помочь. И разве не помог? Разве мало для нее сделал? Одел, напоил, накормил. Причем, не только ее, но и малолетку-дочь! Раздобыл защитное снаряжение. С Киевской вывел, сюда привел! Разве мало?!»

— Ты, это… — Кунак прочистил горло. — Делай, как знаешь. Решила дурить – дури, если дочку не жалко. Но без меня. У меня своя семья. Мне ее есть… кормить-одевать надо.

Больше всего Кунак опасался уговоров, причитаний и женских слез, но мать девчонки молчала. Сталкер начал терять терпение.

— Ясно?!

В ответ то же молчание. Зато не выдержал присоединившийся к бабе священник:

— Как же так, брат? Ты нам нужен!

«Нашел брата!» Кунак даже не взглянул на священника. Он не сводил глаз с матери девчонки, так как все решения в этой компании поехавших крышей самоубийц принимала она.

— Зачем вам вообще туда идти? Там и храма-то давно нет, одни стены остались. Черь-мервь – кто его вообще видел? Может, твоя дочь его придумала?

— Я видела червя! — сказала прижавшаяся к матери девчонка. — И мама тоже.

— Автомат дашь?

Это были первые слова, произнесенные женщиной, после того как Кунак заявил о своем нежелании топать к заброшенному храму. Ему сразу стало легко, словно тяжеленный груз свалился с плеч. Сталкер даже улыбнулся от облегчения.

— Конечно. — Он тут же снял с плеча автомат, вынул из кармана разгрузки запасной магазин и вместе с оружием вручил ей. — Фонарь вот, тоже возьми.

— Оставь себе.

Вообще-то она была права: ему еще возвращаться на Киевскую, а как идти по темному туннелю без фонаря?

— Тогда, может, воды?

Женщина промолчала, но и не возразила, когда ее дочь, приняла протянутую фляжку.

Интуиция или внутренний голос подсказывали Кунаку, что он все сделал правильно. «Кстати, мать девчонки это поняла!» Только ему все равно хотелось поскорее расстаться с женщиной и ее спутниками.

— Прощайте. И это… удачи вам, — торопливо пробормотал Кунак, также быстро развернулся и зашагал прочь. Лицо недавней знакомой осталось непроницаемым – Кунак так и не понял, о чем она думает. Зато прощальный взгляд Алима не вызывал сомнений и совсем не понравился сталкеру.

— Храни тебя Бог! — донесся сзади голос священника.

Кунак не стал оборачиваться, вместо этого втянул голову в плечи и зашагал еще быстрее.

* * *

Наткнуться на вход в вентиляционную шахту можно было лишь случайно, тут смоленский начкар не солгал. Выручила Майка.

— Мама, чувствуешь запах?

Гончая принюхалась. В спертом воздухе слабо, но вполне отчетливо пахло гнилью. Ничего необычного в этом не было. В туннелях метро всегда чем-нибудь да пахнет, а в сырых и заброшенных подземельях витали запахи и похуже. Только этот запах подозрительно напоминал тот, что почувствовала Гончая в лазарете на Смоленской, у лежанки смертельно раненого караульного.

Она заглянула за кучу хлама, сваленного у стены туннеля. Там обнаружился ведущий в темноту узкий проход. Рядом с ним, на краю скопившейся лужи стоячей воды, остался смазанный след. Вода сильно размыла его, и Гончая не смогла определить, в какую сторону направлялся тот, кто наследил возле лужи. Но то, что это отпечаток обутой человеческой ноги не вызывало сомнений.

— Здесь сильнее пахнет, — понизив голос, прошептала Майка.

Гончая тоже это почувствовала. Ей вспомнились слова начкара, заметившего, что от убийцы на Смоленской пахло гнилым мясом.

— Оставайтесь на месте, — шепотом приказала она своим спутникам и с пистолетом в одной руке, фонарем в другой нырнула в проход.

В схватке с убийцей, который сейчас вполне мог поджидать свою жертву где-нибудь в темноте, автомат оказался бы эффективнее пистолета. Но использовать одновременно фонарь и автомат было невозможно, поэтому Гончая предпочла одноручное оружие.

Растрескавшийся бетонный пол, глухие стены, низкий потолок со свисающими клочьями пыли или оборванной паутины. Гончая быстро шла вперед, не обращая внимания на хрустящее под ногами цементное крошево. Соблюдать тишину не имело смысла, зажженный фонарь выдавал ее с головой.Как назло в узком проходе совершенно негде было укрыться, оставалось надеяться на скорость реакции, собственную меткость и божью помощь.

Из темноты донесся звук приближающихся шагов. Только не впереди, а сзади! Гончая мгновенно обернулась. Луч ее фонаря упал на невысокую детскую фигурку в нелепой одежде и бледное Майкино лицо.

— Я же велела тебе оставаться снаружи! — сердито прошептала девушка.

— Никого нет. — Майка замотала головой, потом вытянула ручку и ткнула пальцем за спину матери. — Там пусто.

— Уверена?

Девочка кивнула.

— Откуда знаешь? Смотрела?

Только мать и дочь знали истинный смысл последнего вопроса. Майка испуганно замотала головой.

— Нет, просто услышала.

«Услышала!» Гончая так и не поняла, как похитившие Майку червепоклонники развили в себе способность «слушать пустоту», и как дочь переняла у них этот навык, но переспрашивать не стала.

— Держись за мной и ни шагу в сторону.

«По-хорошему Майку следовало отправить к отцу Ярославу, но та разве послушается». Теперь Гончая волновалась не столько за себя, сколько за дочь. К счастью идти по бетонной кишке пришлось недолго. Вскоре стены прохода раздвинулись, и мать с дочерью оказались в похожем на колодец тупике. Собственно это и был самый настоящий колодец с вмурованными в стену железными скобами.

Пока Гончая осматривала стены и проверяла прочность скоб, Майка опустилась на корточки, поводила носом по сторонам и объявила:

— Он лежал здесь. Ждал. Потом ушел.

«Ушел, — мысленно повторила Гончая. — Еще бы знать: куда?» Пустой колодец и обнаруженная Майкой лежка указывали, что она разминулась с убийцей. Возможно даже, он на какое-то время потерял след своей жертвы. «Нужно воспользоваться моментом и покинуть метро, пока убийца рыщет по туннелям в поисках потерянной жертвы, — сообразила Гончая. — Нельзя упускать такой шанс».

— Забираем отца Ярослава и поднимаемся.

Майка с готовностью вскочила на ноги.

— Я могу сбегать, позвать.

— Нет, — отрезала Гончая. — От меня ни шагу.

* * *

Клещ проснулся от резкого толчка – если вообще спал. В бетонном мешке, где он укрылся, дрожали пол и стены, а сверху, на голову и за шиворот сыпались песок и раскрошенные камни. Клещ не обратил на это внимание. Главное, что автомат был на месте. Ствол успел остыть, значит, пора в путь.

Клещ поднялся на ноги. Никакого облегчения он не чувствовал. Тело ломило по-прежнему, а укушенная левая рука разболелась еще сильнее. Но хозяину не нужны оправдания, ему важен результат! Он дал поручение – приказ! – уничтожить строптивую суку и не потерпит неповиновения. Клещ даже боялся представить, что сделает с ним хозяин, если заподозрит в сомнениях или нерасторопности.

Липкий, ползучий страх, просочившийся под кожу и проникший в каждую мышцу, каждую клетку его измученного тела после встречи с хозяином на Полянке, заставлял спешить. Клещ снова повесил автомат на плечо, привычно прикрыв оружие своим плащом, выбрался из тупика обратно в туннель и зашагал по шпалам к станции, где скрывалась сука, которую нужно было убить.

В туннеле постепенно становилось светлее, хотя по представлениям Клеща до станции было еще далеко. Прежде чем впервые встретиться с хозяином – Клещ уже не помнил, где и когда это произошло – он немало исходил по туннелям метро. Тогда станции не располагались рядом друг с другом, да и сейчас их взаимное расположение вряд ли изменилось. Однако в туннеле точно стало светлее. Клещ уже различал округлые бетонные стены с обвисшими жгутами электрических кабелей, сменяющие друг друга растрескавшиеся шпалы под ногами и скользящую перед ним собственную тень. Свет приближался сзади и довольно быстро.

Клещ прошел еще несколько шагов, пока не понял – это погоня! Его догоняют! Он отпрянул в сторону, чтобы вырваться из вцепившегося в спину светового луча, и развернулся лицом к преследователям, одновременно выхватывая из-под полы свой автомат. Преследователь оказался только один и вообще без оружия, лишь с электрическим фонарем. Для Клеща не имело никакого значения ни количество преследователей, ни их вооружение или его отсутствие.

Убей всех, кто попытается остановить тебя, кто мешает выполнить мой приказ, кто противится моей воле!

Кто это сказал – голос, передающий волю хозяина, или сам хозяин при встрече – Клещ уже не помнил. Зато запомнил другое: враги хозяина должны быть уничтожены! Вот какая-то сучка разгневала хозяина, поэтому умрет. Рано или поздно. Клещ собственноручно прикончит ее и любого, кто попытается ему в этом помешать. Сейчас помехой оказался незнакомец в защитном комбинезоне, преграждающий путь к цели. Автомат уже смотрел ему в грудь, Клещу оставалось только нажать на спуск.

Ба-Бах! Прокатился по туннелю грохот сдвоенного выстрела. Клещ даже не шелохнулся. Зато его противник нелепо всплеснул руками и опрокинулся на спину. Убийца подобрал отлетевший в сторону фонарь и посветил упавшему человеку в лицо. Нужно было убедиться, что тот мертв, оставлять недобитого врага за спиной Клещ не собирался. Лицо незнакомца не пострадало – обе пули попали ему в грудь, но то, что он сдох, не вызывало сомнений. Значит, можно уходить. Клещ снова двинулся к цели, даже успел сделать несколько шагов. Кажется…

Назад!… Она наверху!… Забери комбинезон – пригодится!

Клещ застыл на месте. Голос хозяина гремел так – куда до него автоматным выстрелам! – что голова буквально разрывалась на части. Значит, хозяин очень зол на своего слугу! Зол за его медлительность и нерасторопность. Еще за то, что он неправильно выбрал направление.

Назад!

Значит, приговоренная сука обхитрила его.

Она наверху!

И выбралась на поверхность.

Забери комбинезон – пригодится!

Сообразив, что требует от него хозяин, Клещ бросился к застреленному незнакомцу и принялся стаскивать с него защитный комбинезон, специальную одежду сталкеров для выходов из метро. Его не удивило, что собравшийся на поверхность сталкер не имел при себе оружия. После последней встречи с хозяином Клещ уже ничему не удивлялся.

* * *

По скобам поднимались друг за другом: сначала Гончая, потом Майка, за ней отец Ярослав. Перед подъемом Майка объявила всем, что в шахте никого нет, но Гончая все равно периодически останавливалась и включала электрический фонарь, чтобы убедиться в этом. Майка, следовало отдать ей должное, цепко держалась за арматуру и ни разу не оступилась на узкой лестнице, хотя поначалу Гончая сомневалась, сумеет ли дочь в широком комбинезоне карабкаться по шатким скобам. Несколько раз Гончая бросала взгляд вниз, на отца Ярослава, но так и не смогла понять, как у него обстоят дела – фигура дочери внизу перекрывала обзор. Во всяком случае, священник не жаловался и не просил остановиться, лишь время от времени негромко охал, когда увесистое древко самодельного факела, который он засунул в свой вещмешок, било его по спине.

Через некоторое время Гончая поняла, что и без света фонаря различает серые, в темных потеках бетонные стены и уходящие вверх железные скобы. В шахте определенно стало светлее. Майка тоже это заметила.

— Скоро выход, мама?

Судя по ее одышке, дочь сильно устала. Гончая понимала, что затяжной подъем по вертикальной лестнице – тяжелое испытание для шестилетней девочки, и все-таки надеялась, что это случится позже.

— Скоро, милая. Мы почти добрались.

Майка не ответила, только вздохнула, но от этого безмолвного вздоха у девушки сжалось сердце.

Шахта вывела в зарешеченную железобетонную будку с запертой на засов единственной железной дверью – судя по всему, весьма прочную, раз за все предыдущие годы ни кислотные дожди, ни ветры, ни обитающие на поверхности мутанты ее не развалили. Гончая вынырнула из бетонного колодца и, насколько это позволяла забитая снаружи решетка, осмотрелась по сторонам. Судя по царапинам на решетке, жители Смоленской следили за своим «аварийным выходом» и периодически прочищали смотровые щели. Девушка оценила такую предусмотрительность.

Выход из веншахты располагался на возвышении, между двумя рядами домов – в узкой улице или каком-то переулке. Никакого движения, а тем более живых существ на обозримом пространстве Гончая не заметила. Пока она изучала окрестности, сзади послышался шорох и пыхтение – Майка и отец Ярослав преодолевали последние скобы-ступени. Гончая вытащила дочь из колодца, хотя та заупрямилась, совершенно некстати решив проявив самостоятельность, потом помогла подняться отцу Ярославу. В отличие от Майки, тот принял помощь с благодарностью.

— Надевайте противогазы.

— А ты, мама?

Гончая хмыкнула про себя, но все же натянула противогаз. «Если уж взялась командовать, надо подавать пример подчиненным». В противогазе видимость сразу ухудшилась, но этот факт следовало принять, как неизбежность. Могло быть и хуже. Опытные сталкеры рассказывали, что с непривычки от яркого солнца можно даже ослепнуть. Солнца Гончая не заметила. Наоборот, все небо, насколько она смогла рассмотреть, было затянуто низкими темными тучами. Она вспомнила, как под проливным дождем искала тело Майки возле норы червя и нахмурилась: «Если хлынет такой же ливень, как тогда искать дорогу к Храму?» Внезапно Гончая с ужасом поняла, что совершенно не представляет, где находится Храм.

— Отец Ярослав! — обернулась она к священнику. — Ты знаешь, в какую сторону нужно идти?!

— От Смоленской на восток, в сторону Москва-реки. Храм Христа Спасителя стоит на берегу реки.

«На берегу реки. Уже хорошо, — успокоила себя Гончая. — Осталось разобраться: где запад, где восток». Отец Ярослав как будто прочитал ее мысли.

— Думаю, я разберусь, когда выйдем в город.

Гончая кивнула, перевесила полученный от Кунака автомат со спины на грудь и, отодвинув массивный засов, толкнула железную дверь.

Снаружи завывал ветер, его порывы чувствовались даже сквозь одежду. Девушка поежилась. Ей вспомнился сбивающий с ног шквал, едва не забросивший ее вместе с дочерью в пасть червя, после того как чудовище разрушило и проглотило личный бункер Стратега.

— Здесь так холодно и… — пискнула прижавшаяся сзади Майка.

— Страшно? — закончила за нее Гончая.

Девочка кивнула. На глаза Гончей попался темный осевший сугроб у основания железобетонного колпака вентиляционной шахты. От его обледеневшей поверхности так и веяло холодом. «А ведь сейчас вторая половина весны, если Стратег не ошибся в своих рассчетах. Но природа, похоже, забыла об этом. Или это новые реалии рухнувшего мира?» Гончая перевела взгляд на запрокинувшего голову отца Ярослава.

— Ну?

— Гроза собирается. будет.

Девушка с трудом сдержала ругательство. Она-то вообразила, что священник пытается сориентироваться по знакомым зданиям, а он все это время разглядывал затянутое тучами небо!

— Храм где?! Куда идти?!

Майка вздрогнула от ее резкого голоса и подалась назад, священник же напротив сделал вид, что не заметил перемены в настроении спутницы.

— Сначала надо выйти на Смоленскую площадь. Вон. Это там, где МИД. — Отец Ярослав указал рукой в сторону возвышающейся над крышами соседних домов заостренной вершины далекой высотки, совсем не похожей на остальные здания.

Глава 18 Хозяева руин

Майка плохо поняла, зачем мама заставила надеть дополнительную одежду, но спорить не стала. Из-за толстого жесткого комбинезона она вся вспотела, пока вылезала из глубокого каменного колодца, цепляясь за железные скобки-ступени, а когда выбралась наружу, тут же замерзла на холодном ветру. Наверху было совсем не так, как под землей, пусто, холодно и очень страшно. Майка прижалась к маме, но когда они двинулись в путь, отступила в сторону, чтобы не мешать маме отбиваться от хищных зверей, если те вздумают напасть.

Возле каменного колодца — веншахты, как назвала его мама — Майка никаких зверей не заметила. Дома вокруг выглядели пустыми и заброшенными, а услышать, что происходит за их стенами, мешал завывающий ветер. Да еще из-за страшной резиновой маски — противогаза — который тоже заставила надеть мама, в ушах путались все звуки.

Проходя мимо опустевших зданий, Майка, по примеру мамы, внимательно смотрела по сторонам, но надо было глядеть еще и на землю! Не заметив обледеневших камней, она поскользнулась и растянулась на льду во весь свой невеликий рост. Ничего себе не сломала и не поцарапала — вот и пригодился толстый комбинезон, зато огорчила и напугала маму.

После своего нелепого падения Майка шагала осторожно и постоянно смотрела под ноги, поэтому пропустила момент, когда дома рядом внезапно закончились. Вместо поднимающихся к небу каменных сооружений ее взору открылось широкое – очень широкое! – пространство, заполненное похожими друг на друга железными вагончиками на четырех колесах, очень старыми и ржавыми. Кое-где между вагончиками раскачивались на ветру толстые сухие стебли высокой травы или может быть невысоких деревьев.

— Смоленская площадь, — сказал остановившийся рядом отец Ярослав. — О Боже! Во что она превратилась.

Мама тоже разглядывала площадь.

— А как ездили эти вагончики? — спросила у нее Майка. — Тут же нет рельсов?

— Какие вагончики?

— Эти. — Майка указала на ржавые кабинки впереди.

— Это машины, автомобили. Им не нужны рельсы, — ответила мама, но яснее от такого объяснения не стало. — Нам нужно перебраться на противоположную сторону?

Последний вопрос мама задала отцу Ярославу и после его утвердительного ответа снова замолчала. Ей совсем не хотелось пробираться между ржавыми вагончиками – автомобилями, и вскоре Майка поняла, почему.

На одном из сухих стеблей с венчиком таких же сухих семян она заметила не похожее ни на одного из известных зверей существо. Вместо передней пары лап у него были крылья, как у курицы, и перья вместо шерсти, но на этом все сходство заканчивалось. Перья оказались длиннее, крылья шире, клюв и голова больше, шея, как показалось Майке, отсутствовала вовсе. Однако ее отсутствие ничуть не мешало птице крутить головой, вырывая из верхушки стебля оставшиеся там семена.

Вообще-то птица выглядела не такой уж страшной. Майка встречала зверей и пострашнее, а мама и подавно. Побольше курицы, но не намного, а раз питается семенами, то едва ли будет нападать на людей… И тут Майка заметила смазанную тень, промелькнувшую между заброшенными автомобилями. В следующий миг в воздух взвилось вытянувшееся в струну мускулистое мохнатое тело, и вот уже лакомившаяся семенами птица отчаянно бьется в когтистых лапах. Борьба, если происходящее вообще можно было назвать борьбой, длилась недолго. Хищник наклонился к пойманной добыче и одним движением откусил птице голову, но не стал ее глотать, а выплюнул на землю. Майка так и ахнула.

— Это кто, кошка? — спросила мама.

— Кошка? — переспросил у нее отец Ярослав. — Ты ведь знаешь, я после бомбежки всего раз выбирался на поверхность, да и то… — он не договорил. — Вообще-то похожа.

— Значит, теперь они такие.

Никакая это была не кошка! Мама все придумала! Кошки красивые и маленькие. Кошки любят ласку и мурлычут, когда их гладят. А убивший птицу зверь, когда вытянул лапы в прыжке, оказался длиннее человека. Пусть его серая пятнистая шерсть похожа на кошачью, но он не даст себя погладить и уж точно не станет в ответ мурлыкать!

Пока мама со своим другом обсуждали пятнистого зверя, он взял в зубы тушку обезглавленной птицы, с которой еще капала кровь, и в несколько длинных прыжков исчез среди покореженных машин.

— Надеюсь, она наестся, — сказала мама, проводив хищника или хищницу взглядом. – Вопрос, есть ли другие поблизости?

— Насколько я помню, кошки охотятся поодиночке, — заметил отец Ярослав.

— Если только в рухнувшем мире они не поменяли своих привычек, — ответила ему мама.

* * *

Гончая так и не поняла, отчего вдруг надулась Майка, но сейчас ей некогда было это выяснять.

— Через площадь следуем в том же порядке, как выбирались из веншахты: я, за мной ты, отец Ярослав замыкающим. Друг от друга не отстаем, держимся вместе. – Она чиркнула зажигалкой, и когда пламя охватило пропитанную маслом марлю, вручила зажженный факел священнику. – Помнишь, что надо делать?

— При нападении любой хищной твари бить прямо в морду, — заученно ответил тот.

— Не бить, а колоть, как копьем. Целься в глаза или нос. И главное – не мешкай.

Гончая задержала взгляд на дочери.

— Ни в коем случае не отходи от меня! Поняла?

— Поняла, — пробурчала Майка и ни с того, ни с сего добавила. — Никакая это не кошка. Кошки ласковые.

«Ага, а земляные черви крохотные и безобидные». Словно в ответ на невысказанные ею слова в небе, среди туч сверкнула молния, а над площадью прокатился раскат грома. Отец Ярослав втянул голову в плечи, Майка присела от страха, самой Гончей с трудом удалось сохранить самообладание, хотя сердце в груди пропустило очередной удар. Она несколько раз глубоко вдохнула, чтобы унять сердцебиение, но добилось лишь того, что морозный воздух обжег израненное горло.

— Гроза начинается, — повторил отец Ярослав. — Надо идти.

Гончая кивнула и, подавая пример спутникам, вышла на открытый ливням, ветрам и всем наземным хищникам простор Смоленской площади.

Приближающаяся гроза распугала местных птиц. Во всяком случае, других пернатых созданий Гончая вокруг не заметила. Она очень надеялась, что и дикие городские кошки, вымахавшие до размеров африканских леопардов, не рыскают по улицам во время грозы, а прячутся от дождя в своем логове.

Порывы ветра, гуляющего между остовами автомобилей, поднимали в воздух тучи накапливающейся годами пыли, оттаявших прошлогодних листьев и засохших семян, а сами ржавые кузова скрипели и раскачивались на ветру. Все это создавало у Гончей ощущение чьего-то незримого присутствия, вынуждая беспрестанно вертеть головой по сторонам. Майка с отцом Ярославом испытывали те же чувства. Они то и дело останавливались и нервно озирались вокруг, при этом священник размахивал в воздухе своим факелом, словно отбивался от невидимого врага.

Поведение спутников замедляло движение группы и злило девушку, а до противоположного края площади, где возвышалось мрачное пирамидальное здание с покосившимся шпилем, было еще далеко. На миг ей даже показалась, что темная громада впереди отдаляется от нее.

— Не отставайте! — Крикнула Гончая, ускоряя шаг.

Отец Ярослав посмотрел на нее – наверное, хотел что-то ответить, но не успел. Сгущающийся сумрак расколола огненная вспышка, и на площадь обрушился новый раскат грома. Не прошло и нескольких секунд, как все повторилось, только на этот раз молния ударила в одну из соседних машин. По ржавому металлу беспорядочно побежали искры, а крышу автомобиля чудовищной силы удар буквально вдавил внутрь.

Гончая с ужасом окинула взглядом площадь, забитую железными скелетами мертвых машин. Некоторые их них искрились в полумраке подобно спиралям электрических ламп. Откуда-то вынырнул отец Ярослав. В одной руке он по-прежнему держал горящий факел, а другой крепко прижимал к себе Майку. Священник дрожал от волнения или от страха, но не поддался панике.

— Мы на открытом пространстве… железным ломом! – разобрала Гончая его слова между раскатами грома. – Железо… молнии!... где-то укрыться!

Девушка снова оглянулась по сторонам. Надежным укрытием могло послужить то самое мрачное пирамидальное здание на краю площади. За его толстыми каменными стенами можно спрятаться от дождя и ветра, и главное – от крушащих автомобили молний. Но искать укрытие в этой темной громаде – даже приближаться к ней! – категорически не хотелось. Потому что отважившихся выбраться из метро смельчаков на поверхности подстерегает множество опасностей. И далеко не от всех из них защищают прочные стены. Отец Ярослав как-будто прочел ее мысли, а может сам придерживался того же мнения.

— Помнится мне, там… — он махнул рукой куда-то в сторону и что-то добавил, девушка не расслышала. — Должна быть арка.

Гончая кивнула. В непредвиденной и опасной ситуации лучше довериться тому, кто знает или, по крайней мере, помнит местность. Она забросила автомат за спину и подхватила Майку на руки. Сейчас от любого оружия было мало толка. Угроза нападения хищников отодвинулась на второй план. Девушка практически забыла о ней. Все ее мысли сконцентрировались на одной задаче: как не угодить под грозовой разряд, как избежать молниеносного в буквальном смысле и почти наверняка смертельного удара хлещущих по земле электрических плетей?

— Показывай дорогу! Мы за тобой!

Из-за непрекращающегося грохота приходилось кричать во весь голос. Слава богу, отец Ярослав понял, что она сказала, и побежал через площадь туда, где по его словам располагалась спасительная арка. Гончая не разглядела, куда он направляется. В воображении перед глазами корчилась в холодном электрическом пламени обугленная фигурка молодой женщины с девочкой на руках.

* * *

Древние машины глядели на людей пустыми окнами и скалили железные пасти, обнажив осколки разбитых стекол. Сейчас машины не казались Майке мертвыми. Может, они и были мертвы, но выглядели живыми. Они только ждали момента, чтобы наброситься на маму, на Майку, на отца Ярослава. Наброситься и убить. Некоторым не хватало терпения. Майка своими глазами видела, как машина, в которую ударила изломанная огненная дуга, сорвалась с места и, подпрыгнув вверх, с грохотом и скрежетом упала на землю. Майке было очень-очень страшно, но она ничего не могла сделать. Только теснее прижиматься к маме.

— Вот… здесь переждем, — поборов одышку, выговорил отец Ярослав.

Он запыхался от бега и едва держался на ногах. Мама тоже устала, ведь ей пришлось нести не только оружие. Она поставила дочь на ноги и оглянулась вокруг. Майка тоже осмотрелась. Злые железные машины остались далеко. Майка решила, что ни одна из них, даже подстегнутая огненной дугой — молнией не сможет сюда допрыгнуть.

Арка, куда привел маму с Майкой отец Ярослав, представляла собой до смешного короткий туннель, разделяющий соседние дома. В этом туннеле не было ни рельсов, ни шпал, только серый бугристый камень под ногами. Зато высоко над головой Майка обнаружила крепкий полукруглый свод, защищающий от падающих с неба водяных капель и бьющих из туч огненных молний. Вспышки молний слепили глаза, а если бы какая-нибудь из них ударила в арку или рядом, то, наверное, могла и убить.

— Уходит гроза, — сказал отец Ярослав. — Гром затихает. Слышите?

Молнии, видимо, почувствовали, что не смогут достать людей, спрятавшихся в арке-туннеле, и теперь били по земле вяло и довольно редко.

— Значит, и нам надо идти, пока дождь не превратился в ливень, — объявила мама.

Майка так и не разобралась, почему мама боится дождя. Ведь дождь — это просто капающая с неба вода. Зато полностью разделяла ее опасения относительно огромного здания с такой же огромной железной иглой на вершине, одиноко стоящего на краю площади, потому что в отличие от мамы и ее друга священника заметила, как в темных провалах окон при вспышках молний загораются чьи-то следящие за людьми глаза. Причем этих глаз было много! И Майка поспорила бы с кем угодно, что все они голодные.

В отличие от мамы ее друг не заметил угрозы и направился к тому выходу из арки-туннеля, что вел прямиком к темному зданию, заселенному неведомыми существами. Мама щелкнула какой-то железкой на своем автомате, а Майка вцепилась священнику в руку.

— Дядя Ярослав, не надо туда! Давайте обойдем! — взмолилась она.

К счастью тот не стал спорить. Переглянулся с мамой и кивнул.

— Хорошо, обойдем. Просто так было бы короче.

— Короче, не всегда быстрее, — ответила ему мама. — И не безопаснее.

Больше они ни о чем говорить не стали. Отец Ярослав выглянул из арки с другой стороны, немного постоял на месте и вышел наружу. Мама с Майкой присоединились к нему. Мама сразу обогнала его и пошла впереди, прощупывая все вокруг острым взглядом охотницы. Майка тоже смотрела во все глаза, но не забывала при этом поглядывать под ноги.

В отличие от площади, здесь было гораздо меньше старых машин. Майка насчитала всего три или пять… или четыре? Она покосилась на маму и пообещала себе, что непременно научится считать, когда избавится от преследования червя.

Кроме ржавеющих останков брошенных машин на пути попадались узловатые перекрученные растения с грубой растрескавшейся корой. Майка никогда таких не видела: ни в туннелях метро, ни на картинках. Много лет назад, задолго до того, как родилась Майка, они, наверное, были деревьями, а сейчас — в рухнувшем мире — превратились в уродливых неподвижных монстров.

Порыв ветра прошелся по вершинам переродившихся деревьев, и Майка поняла, что поторопилась, назвав растительных монстров неподвижными. Раскачивающиеся на ветру узловатые лапы-ветви по всей длине покрывали загнутые остроконечные колючки — точь в точь, как острые звериные когти! — только и ждущие момента, чтобы вцепиться в неосторожно приблизившуюся жертву.

— Это что, какой-то двор? — мама своим вопросом прервала размышления девочки.

— Переулок. Сивцев Вражек, скорее всего, — ответил отец Ярослав.

— Вражек… — повторила мама, и что-то добавила. Похоже, выругалась. Ей не понравилось название, Майке тоже.

— Если идти прямо, выйдем на Гоголевский бульвар. А там уже и Храм видно... Должно быть...

К счастью колючие деревья не успели разрастись по всему переулку. Между ними и стенами домов осталось достаточно места для прохода. Все же мама старалась держаться ближе к домам, с опаской поглядывая на раскинутые в стороны «когтистые» ветви. Возле одного из таких переродившихся деревьев они набрели на останки какого-то небольшого животного. На камнях не осталось даже пятен засохшей крови — только обглоданные кости и клочья примерзшей шерсти.

— Это дерево на него напало, да? — шепотом спросила Майка.

— Что ты, девочка? — удивился отец Ярослав. — Деревья не нападают на зверей. Они вообще ни на кого не нападают.

Похоже, мама так не считала. Она остро глянула на священника, но ничего не сказала, только пожала плечами и снова поманила за собой. После жуткой находки и особенно невысказанных вслух маминых сомнений Майку не покидало чувство опасности, и она то и дело оглядывалась на дерево, погубившее несчастно зверька. Оглянувшись в очередной раз назад, она увидела, как из зарослей выступила узкая темная фигура, постояла на месте, вглядываясь в удаляющихся людей, и снова исчезла среди деревьев.

* * *

— Мама, там…

Услышав голос дочери, Гончая мгновенно обернулась. Майка показывала за спину дрожащим пальцем.

— Там кто-то есть. — Голос дочери дрожал от волнения, это тоже не осталось без внимания девушки.

Она проследила за детским пальчиком, но, сколько ни вглядывалась вдаль, напрягая глаза, не заметила в переулке ничего кроме уже знакомых мутировавших разлапистых деревьев и облупивших фасадов покинутых домов. Оставалось только жалеть, что на автомате Кунака не установлен оптический прицел, да ругать себя за то, что не позаботилась раздобыть бинокль, собираясь на поверхность.

— Кого ты увидела?

Майка виновато потупилась.

— Я не рассмотрела. Он вышел из-за деревьев, посмотрел на нас и… исчез.

— Зверь? Человек?

— Не знаю. — Дочь покачала головой. — Только…

— Что?!

— Мне показалось, он за нами следит.

«Следит?!» Гончая сглотнула и прочистила горло, чтобы голос звучал ровно.

— Я рядом, не бойся. К тому же, нас трое, а тот, кого ты видела, один. — Она даже попыталась улыбнуться, хотя за маской противогаза Майка не могла разглядеть ее лица. Улыбка не получилась, потому что скрывшееся в зарослях существо могло быть не одним, а первым замеченным из стаи. Дочь обхватила ее ручонками, но сообразив, что в схватке матери необходима свобода движений, разжала объятия.

— Держись ближе ко мне, — повторила Гончая. Это было все, что она могла сейчас сказать и сделать.

Кто бы ни крался за ними, он делал это мастерски. Девушка несколько раз оглядывалась назад, но не заметила преследования. Это ее ничуть не успокоило. Возможно, преследователь искусно маскируется. При изрядной доле сноровки он вообще может следить за выбранной жертвой, передвигаясь по дворам или параллельным переулкам.

— Мама! — в этот раз Майка указала на фасад соседнего дома, до которого было метров десять. Не более!

— Что?! Где?! — Гончая шагнула вперед, заслонив собой дочь.

— Внутри. Там… кто-то стоял.

В прошлом — до крушения мира — в цокольном этаже здания располагался какой-то магазин. Судя по обломкам вешалок и поваленным ростовым манекенам за разбитыми панорамными витринами, магазин элитной одежды. Гончая пробежала взглядом по опрокинутым стеллажам и перевернутой мебели — пусто!

— Ты уверена… — начала она, но дочь не дала ей договорить.

— Он стоял там! Большой, гладкий!

«Что значит гладкий?» — подумала Гончая, не сводя глаз с разбитой витрины, вслух же спросила другое.

— Куда он делся?

— Спрятался… наверное.

Ответ прозвучал неуверенно, хотя в разгромленном магазине было полно укромных мест, чтобы спрятаться. Значит, Майка не заметила, куда пропало замеченное ею существо. Если только оно не привиделось девочке с самого начала.

— Почему «гладкий»? — обратился к Майке отец Ярослав. Его тоже насторожило странное определение.

— Гладкий, без шерсти.

— Человек?! — перебила дочь Гончая.

Майка задумалась.

— Я не разглядела.

Гончая начала терять терпение.

— До витрины десять метров! Как можно не разглядеть?!

— Не надо кричать. Девочка и так напугана. — Отец Ярослав положил руку девушке на плечо и, когда та пристыженно замолчала, обратился к Майке. — Постарайся вспомнить.

— Он… высокий. Выше мамы. И выше тебя. С длинной шеей. — Майка говорила все быстрее. — Нет, не человек. Только похож.

«Большой, высокий, с длинной шеей, — мысленно повторила Гончая перечисленные дочерью приметы. — И без шерсти!» В то, что на поверхности, среди промерзших стен и заледеневших построек обезлюдевшего города расхаживает крупное существо лишенное шерсти, верилось с трудом. «Но ведь оно не выдумка, не плод обостренного Майкиного воображения?!»

Поручив отцу Ярославу прикрывать тыл и следить за происходящим сзади, Гончая снова двинулась вперед, сама же сконцентрировалась на окнах и подъездах соседних домов, не забывая контролировать проходы между строениями. После реальной или вымышленной встречи Майки с неизвестным — девушка так и не определилась окончательно — опасность могла грозить буквально отовсюду.

— Скажи, наверху всегда так… не по себе? — обратился к ней отец Ярослав.

— Всегда, — огрызнулась Гончая, которая после крушения мира считанное число раз выбиралась на поверхность и ни за что не стала бы этого делать без крайней необходимости. Благодаря боевым навыкам, ловкости или элементарному везению ей удалось вернуться назад в привычную атмосферу подземных станций и туннелей метро, но о каждой своей вылазке она вспоминала с содроганием.

В доме напротив, на втором этаже оглушительно хлопнула оконная рама, вниз посыпались осколки стекла. Гончая, Майка и отец Ярослав разом обернулись к разбившемуся окну. Там было также темно, как и в соседних окнах, но Гончей на мгновение показалось, что в темноте мелькнула еще более темная плотная тень. «Это просто ветер. Рама распахнулась от ветра», — сказала она себе, борясь с подспудным желанием полоснуть по фасаду длинной очередью или выпустить в оконный проем единственную гранату из расхваленного сталкером подствольного гранатомета.

— Заметили что-нибудь? — спросила она у своих спутников.

— Нет. Нет, — ответили друг за другом священник и девочка, причем Майкин ответ прозвучал с заминкой.

Гончая прислушалась, но кроме завываний ветра, гоняющего по переулку оттаявшие прошлогодние листья и прах рухнувшего мира, ничего не услышала. Чтобы узнать наверняка, не скрывается ли кто-нибудь в соседнем здании, нужно было войти внутрь, но ни один человек в здравом уме не решился бы на такое безумство, а Гончая считала, что вопреки всем своим ранениям и переживаниям за судьбу дочери сохранила рассудок.

Она буквально заставила себя отвести взгляд от злополучного окна и уже собиралась продолжить движение, но в последний момент почувствовала какое-то несоответствие. Несколько мгновений ушло на то, чтобы осознать, что обстановка вокруг хоть и немного, но изменилась.

* * *

Груду смерзшегося кирпича в проходе между соседними домами Гончая заметила незадолго до того, как хлопающее окно на втором этаже завладело ее вниманием. В куче не было ничего необычного — раскрошившийся обледеневший кирпич со следами цемента, и все. Гончая лишь мелком взглянула на нее и прошла дальше. Но за то время, что она вместе с Майкой и отцом Ярославом глазела на разбитое окно, куча стала как-будто… Нет, определенно выше! Девушка несколько раз моргнула, вытерла ладонью обзорное стекло на своем противогазе, чтобы лучше видеть. Сверху на кирпичах что-то лежало. Что-то длинное, темное и… гладкое.

— Слева, в проходе, — шепотом сказала она, но так тихо, что ее никто не услышал.

— Слева…

То, что лежало — пряталось за грудой кирпичных обломков! — взметнулось вверх со скоростью сорвавшейся с боевого взвода пружины. Гончая увидела вытянувшееся в прыжке мускулистое поджарое тело длиннее человеческого роста, сужающуюся к носу, словно сплюснутую с боков голову и уставившиеся на нее горящие глаза. «Змеекрыса!» — пронзила сознание первая мысль, хотя атакующее существо совсем не походило на красноглазых туннельных монстров со змеиными хвостами. Оно было гораздо больше и вообще не имело хвоста.

Зверь приземлился на лапы в полутора десятках метров от замерших в изумлении людей и снова прыгнул, стремительно сокращая расстояние.

— Это он! Он! — во весь голос в ужасе завизжала Майка.

Гончей хотелось успокоить или хотя бы обнять перепуганную дочь, но девушка подавила в себе этот душевный порыв. Не спуская глаз с взвившегося в воздух хищника, она вскинула автомат и, как только тот оказался на земле, спустила курок. Зверь оказался проворнее, или она выбирала свободный ход спускового крючка дольше, чем следовало, и автоматные пули лишь выбили асфальтовую крошку в том месте, где монстр только что приземлился. Сам зверь успел отпрыгнуть в сторону и снова развернулся к девушке, звериным чутьем определив в ней самого опасного противника. Расстояние между хищником и жертвой сократилось до метров пяти. Гончая отчетливо поняла, что если опять промахнется, другого раза у нее уже не будет — монстр просто не оставит ей шанса!

Бросок зверя и треск автомата совпали во времени, но Гончая оказалась чуть быстрее, и одна, а то и несколько выпущенных ею пуль перебили монстру заднюю лапу, поэтому его атака оказалась не столь стремительной, а прыжок недостаточно длинным. Зверь не приземлился, а скорее шлепнулся на три лапы — раненую четвертую он держал на весу — в паре шагов от Гончей, и вынырнувший откуда-то сбоку отец Ярослав тут же ткнул ему в морду своим горящим факелом. От огня занялась шерсть на морде зверя. Теперь Гончая разглядела, что голова, туловище и лапы монстра покрыты короткой шерстью, но такой плотной, что шкура казалась абсолютно гладкой.

Подпаленный зверь отпрянул назад с визгом, похожим на заливистый собачий лай, и попытался сбить пламя с морды передней лапой, но не устоял на двух ногах и неуклюже завалился на бок. От его стремительной грации не осталось и следа. Воодушевленный победой отец Ярослав еще несколько раз ткнул в поверженного хищника своим факелом, пока продолжающий скулить и отбиваться монстр не выбил факел у него из рук.

Гончая хотела добить раненого зверя, но пожалела оставшиеся патроны, которые следовало беречь. Даже если монстру удастся выжить, в чем она сильно сомневалась, он не сможет охотиться и преследовать добычу, пока у него хоть немного не затянется полученная рана.

Майка первая сообразила, что не стоит задерживаться на месте, и поспешила поднять лежащий на земле факел. Шум всегда привлекает внимание, а звуки выстрелов и звериный визг далеко разнеслись по городу в морозном воздухе. Гончая посмотрела на небо. Там по-прежнему висели темные грозовые тучи, но сама гроза с раскатами грома, как назло, сместилась в сторону. «Майка права. Надо скорее уйти отсюда».

— Мама!

Майка нагнулась за факелом, но почему-то застыла в таком положении. Проследив за взглядом дочери, девушка похолодела. Возле кучи битого кирпича и прямо на ней стояли три новые твари, наподобие той, что только что напала на людей и сейчас скулила, лежа на боку. Вслед за первой тройкой показались новые хищники. Они выходили, точнее, выбирались из двора в переулок короткими, экономящими силы прыжками, но Гончая помнила, что они могут прыгать намного, намного дальше. И гораздо быстрее! Когда количество появившихся монстров перевалило за десяток, она обернулась к отцу Ярославу, стараясь не смотреть в сторону Майки, чтобы случайно не встретиться с дочерью взглядом.

— Бегите. Я их задержу.

Отбиться от десятка быстрых, как молнии, хищных зверей было невозможно — во всяком случае, не с одним автоматом и малокалиберным пистолетом, для этого потребовался бы станковый огнемет или что-то подобное — только задержать, чтобы священник с дочерью успели скрыться или найти надежное (да хоть какое-нибудь!) укрытие.

— Бегите! Ну!

Время для разговоров закончилось, но отец Ярослав все правильно понял, сгреб Майку в охапку и с девочкой на руках припустил по переулку. Дочь от неожиданности даже не попыталась сопротивляться, а потом… Потом Гончая на нее уже не смотрела.

Глава 19 Дорога к храму

Майка не сразу сообразила, что происходит, а когда поняла, было уже поздно. Она отчаянно забилась в чужих объятиях, но священник — мамин друг держал ее крепко. «Мама! Где мама?!»

Девочка обернулась назад. Мама не побежала за ними. Она осталась на месте, там, где появились новые монстры. «Три?... Пять?... Много! Маме одной не справиться с ними!» Майка с ужасом поняла, что мама и не собирается бежать. Она решила сразиться с чудовищами, сколько бы их ни было. Она будет сражаться, будет убивать их, пока у нее хватит сил, чтобы держать оружие, пока не погибнет сама. И все это ради того, чтобы ее друг и дочь сумели спастись! «Но так нельзя! Это не правильно! Как можно жить без мамы?!»

Майка на себе испытала, какого это, когда жадный и самолюбивый человек с непонятным именем Стратег запер ее в своем подземном доме-крепости. Но тогда она хотя бы знала, что мама жива! А если мама погибнет?!

Майка застонала и замотала головой. Все вокруг: дома, переулок, груды камней, голые, скрученный деревья, даже горящий факел, который она так и не выпустила из рук, потеряло свои очертания, стало неясным и размытым, возможно, из-за льющихся из глаз слез. Внезапно среди расплывающихся бесцветных картин Майка отчетливо увидела большую блестящую черную машину, стоящую посреди переулка. Ослепительно яркое солнце отражалось в ее затемненных стеклах, и со всех сторон натужно завывали сирены.

— Дядя Ярослав, туда.

— Думаешь… можно укрыться… попробуем…

Майка с трудом узнала голос священника, он прозвучал глухо, словно издалека. Зато окружающий мир постепенно наполнялся красками и обретал прежние очертания. Шатаясь из стороны в сторону, отец Ярослав бежал к большой машине — автомобилю, стоящему на дороге с распахнутой передней дверью, словно машина все последние годы ждала пассажиров. Она оказалась не черной и не блестящей, а такой же ржавой и помятой, как автомобили на площади и в переулке, но по размеру машина была точь-в-точь, как в последнем Майкином видении. Отец Ярослав втолкнул ее внутрь, на оказавшееся неожиданно мягким сиденье, следом ввалился сам и захлопнул за собой тяжелую дверь.

— Сиди… тихо… может… и не заметят… — кое-как выговорил он, устраивая передышку после каждого произнесенного слова.

Но Майка не собиралась сидеть тихо. Она бросила факел на пол и ящеркой юркнула на заднее сиденье, откуда через выбитое стекло было видно почти весь переулок. Там стояла мама, целящаяся из автомата в приближающихся монстров. Чудовища не нападали — пока не нападали! Они не спеша обступали маму со всех сторон. «Если набросятся разом?!» Сердце остановилось в груди. Майка отчетливо представила себе эту ужасную картину.

— Мама! Сюда! Мама!!!

Майка поняла, что кричит во весь голос и изо всех сил трясет спинку автомобильного сиденья, только когда отец Ярослав попытался зажать ей рот. Оказывается, она когда-то успела сдернуть с головы противогазную маску. Ничего у маминого друга-священника не получилось, зато мама услышала свою дочь. Но еще раньше отчаянный Майкин крик услышали подкрадывающиеся к маме хищники. Двое из них привстали на задние лапы — Майка снова увидела, какие они огромные, повернули головы, словно хотели заглянуть в глаза добыче, и огромными прыжками понеслись в ее сторону.

Мама выстелила вслед монстрам и попала. В одного точно попала! Зверь заверещал и покатился по земле, пока не врезался в ствол скрюченного дерева. Второй хищник отпрянул в сторону, уклоняясь от пуль, и поскользнулся на льду. Монстр не упал, хотя Майка очень на это надеялась, но потерял набранную скорость и на какое-то время упустил добычу из вида. А мама… Мама воспользовалась замешательством зверя и успела добежать до машины, опередив его на считанные мгновения.

* * *

Гончая с разбегу запрыгнула на широкий автомобильный багажник, прижала к груди автомат, чтобы в последний момент не выронить и не потерять оружие, и через разбитое заднее стекло нырнула в салон. В машине, не замолкая, голосила Майка — у девочки началась настоящая истерика. Гончая хотела столкнуть дочь с сиденья на пол, где монстрам было бы сложнее до нее добраться, но увидела там горящий факел и выкрикнула в лицо отцу Ярославу:

— Затуши факел! Живо!

— Да-да, сейчас. — Священник кивнул и принялся сбивать с факела пламя.

«Накрой чем-нибудь плотным», — хотела сказать Гончая, но прежде чем успела озвучить свою мысль, машина содрогнулась от мощного удара, и через заднее окно в салон протиснулась рычащая и брызжущая слюной морда разъяренного чудовища.

Девушка инстинктивно пригнулась, прикрывая собой дочь, скорчившуюся на заднем сидении. Это и спасло ей жизнь — на месте, где только что находилась ее голова, с лязгом сомкнулись звериные челюсти. Гончая тут же развернулась и, лежа на спине, со всей силы врезала монстру по морде подошвой ботинка. Злобно рыча и щелкая зубами, зверь отпрянул назад, но затем вновь сунулся в разбитое окно. Голова чудовища нависла над сжавшейся на сиденье девушкой. На руки и грудь Гончей закапала сочащаяся из пасти слюна, но когда обнаруживший жертву монстр потянулся к ней, Гончая вонзила между клацающих челюстей ствол автомата и судорожно вдавила спусковой крючок. С грохотом выстрелов из затылка твари брызнули кровавые ошметки, голова монстра исчезла в оконном проеме, и наступила звенящая тишина.

Через какое-то время вместо разбитого окна машины с торчащими по краям осколками стекла и внутренней части ржавой автомобильной крыши, забрызганной кровью чудовища, перед глазами Гончей возникло лицо дочери. Девочка что-то говорила, но она не разбирала слов. После нескольких глубоких вдохов ей это все-таки удалось.

— Мама! Мама! — Снова и снова повторяла Майка. — Не оставляй меня! Что угодно, только не оставляй!

По щекам девочки текли слезы. Гончая запоздало сообразила, что ее дочь без противогаза. Она перевела вопросительный взгляд на священника. Тот замер на переднем сидении, под ногами валялся затоптанный факел. Из-под резиновой маски доносились неразборчивые слова молитвы. Через секунду отец Ярослав открыл глаза и обернулся к молодой спутнице.

— Ты как, сестра?

Вместо ответа Гончая кивнула. Она просто физически не могла сейчас говорить. Даже дышать удавалось с трудом, при этом каждый вдох отзывался в груди ноющей болью. «Или незалеченные ожоги гортани и легких снова дали о себе знать, или я попросту сорвала дыхание от безумно-быстрого бега».

— Думаешь, эти хищники оставили нас в покое? — задал новый вопрос отец Ярослав.

Чтобы ответить на него, Гончая заставила себя приподняться на сиденье. Машина, которую выбрали в качестве укрытия ее дочь и священник, на удивление выглядела довольно крепкой. У нее даже сохранились стекла — все, кроме заднего. Лобовое пробила рухнувшая на капот стальная рекламная конструкция из тех, что устанавливали на улицах в довоенное время, но само стекло уцелело, хотя и покрылось сетью многочисленных трещин. Остальные стекла изъели кислотные дожди, а налипшая пыль и радиоактивный пепел рухнувшего мира вообще сделали их непроницаемыми. Неудивительно, что отец Ярослав с переднего сиденья не мог разглядеть, что творится снаружи.

Пока Гончая осматривала машину изнутри, Майка приподнялась на сидении и, стараясь держаться подальше от разбитого стекла, выглянула в окно.

— Там два зверя, — объявила девочка, но через секунду поправилась. — Нет, четыре. Двое грызут того, которого застрелила мама, а двое других… ждут чего-то.

«Нас они ждут, — подумала Гончая. — Когда выберемся». По-видимому, пример погибшего сородича удерживал остальных тварей от атаки железного короба, где спряталась добыча, и они сменили тактику. Гончая аккуратно отодвинула дочь в сторону и сама выглянула из окна. Майка верно описала обстановку в переулке, но ошиблась в количестве хищников. Гончая насчитала вокруг машины не четыре и даже не пять, а целых шесть тварей!

«Стая! Мутанты охотятся стаей и координируют свои действия! — У нее отпали последние сомнения. — Значит, в самое ближайшее время к этим шестерым могут присоединиться и другие».

Избегая резких движение, девушка положила ствол автомата на спинку автомобильного сиденья — та отлично подходила в качестве дополнительного упора, тщательно прицелилась в голову ближайшего монстра — пока звери не предпринимали активных действий, окруженным хищниками людям следовало использовать возможность переломить ситуацию, возможно, свой единственный шанс на спасение.

Она спустила курок, но вместо грохота выстрела в ответ донесся лишь слабый скрежет бойка. Гончая машинально передернула затвор — тишина! — а когда отсоединила магазин, вместо блестящих латунных гильз с хвалеными трассирующими зажигательными пулями увидела лишь черную подпружиненную планку. В автомате закончились патроны.

* * *

Майка терпеливо молчала, пока мама целилась в окруживших машину хищных зверей, потому что нельзя отвлекать охотника во время охоты, но когда мама, так и не выстрелив, принялась разбирать свое оружие, не выдержала.

— Тут огонь.

— Какой огонь? Где?

Майка показала на тлеющее заднее сиденье. Первые язычки разгорающегося внутри пламени уже справились с обшивкой и теперь бойко прорывались наружу. Дым вытягивало из машины через разбитое окно, но Майка все равно не поняла, как мама и ее друг-священник не заметили, что машина загорелась.

Мама изумленно уставилась на пожирающее обшивку пламя, а отец Ярослав бросил в огонь резиновый коврик, который нашел на полу. Если он надеялся таким образом потушить пожар, ничего у него не получилось — пламя перекинулось с сиденья на спинку и разгорелось еще сильнее. Майка попыталась отодвинуться от обжигающего жара, но уперлась в спинку переднего сиденья.

— Все из машины!!! — скомандовала мама.

Отец Ярослав не заставил себя ждать и распахнул переднюю дверь. Мама подхватила Майку на руки и вытолкнула из машины вслед за священником, после чего тем же путем выбралась сама. Хищные звери заметили, что добыча покинула убежище. Они зарычали и нетерпеливо запрыгали с места на место, но напуганные огнем и запахом гари не решились атаковать.

Пожар в машине быстро разгорался. Заглянув в открытую дверь, Майка увидела, что внутри уже полыхают все сиденья, и пламя подбирается к лобовому стеклу. Ей стало жаль бедную машину, которую невозможно было спасти. Наверное, мама высмеяла дочь если бы узнала, что та переживает по такому поводу, но сейчас ей было не до этого. Мама меняла опустевший рожок на своем автомате и одновременно следила за беснующимися монстрами.

— Огня боятся, не нападают, — сказал присоединившийся к ней отец Ярослав.

— Это ненадолго, — ответила мама. — Машина выгорит за несколько минут, а у меня последний магазин, обычный, не увеличенный — это всего тридцать патронов. Еще есть малокалиберный пистолет, но в бою с крупными хищниками от него немного толка.

Она даже не взглянула на своего друга, из чего Майка сделала вывод, что их дела плохи. Возможно, мама не смотрела на отца Ярослава, потому что винила его в поджоге машины. Она ошибалась! Майка решила это исправить.

— Мама, дядя Ярослав не виноват. Это я подожгла машину… случайно, когда бросила на пол факел.

Вот на нее мама посмотрела! Но сказала совсем не то, что ожидала Майка.

— Противогаз надень.

— Он остался там, — девочка указала на пылающий автомобиль. — И факел тоже.

Мама издала странный звук, похожий на смешок, а когда стащила с головы свой противогаз, Майка увидела, что она и в самом деле улыбается.

— На, надевай.

— А как же ты? — одновременно спросили священник и девочка.

— Я приняла радиопротектор.

Майка понятия не имела, что такое радиопротектор, но точно знала, что мама его не принимала. Она вообще не ела никаких таблеток перед выходом на поверхность, но сказала о радиопротекторе таким голосом, будто действительно приняла его. Девочка совсем запуталась. Отец Ярослав разрешил ее сомнения.

— Слушайся маму.

Майка послушалась: надела на лицо мамину противогазную маску и как сумела, затянула на затылке регулировочные ремешки. Стало хуже видно, но не настолько, чтобы не заметить хищных монстров, скачущих вокруг горящей машины. Их было много. Гораздо больше, чем Майка могла сосчитать. Мама не сводила глаз с хищников, но не стреляла — берегла последние патроны. У маминого друга-священника не было оружия, даже его факел сгорел в машине, но он все равно пытался как-то помочь.

— А если столкнуть машину вниз по переулку и бежать рядом, пока она горит? До бульвара осталось немного — успеем.

Мама в ответ невесело усмехнулась. Похоже, она уже не верила в спасение.

— Взгляни: колеса примерзли к асфальту. А коробка передач и прочие агрегаты так и вовсе превратились в металлолом. Нам ни за что не сдвинуть это корыто с места.

— Спуск крутой, а машина тяжелая. Нужно попробовать.

— Попробуй, — ответила мама тем же равнодушным голосом.

Отец Ярослав не стал с ней спорить. Он вернулся к горящей машине и уперся плечом в багажник, потом развернулся к огню спиной, чтобы уберечь от жара лицо, который ощущался даже сквозь резиновую маску противогаза, а потом… Потом Майка услышала его натужный голос:

— Под-да-ется.

Мама сейчас же развернулась к объятой пламенем машине.

— Лед плавится от жара… Должно получиться! — выкрикнула она и бросилась помогать своему другу.

Майка тоже хотела помочь, но мама с отцом Ярославом справились без ее помощи. Не успела Майка коснуться горящей машины, как та сдвинулась с места, а затем все быстрее и быстрее заскользила вниз по обледеневшей мостовой.

* * *

Кое-где на пути попадались проталины, где набирающее силу весеннее солнце выжгло весь лед с брусчатки и изуродованного асфальта, но разогнавшаяся машина проносилась по таким участкам без остановки, только искры летели из-под колес. Гончая зорко следила за тем, чтобы Майка и отец Ярослав держались вблизи полыхающего автомобиля, потому что хищные твари не оставили в покое людей, которых считали добычей, а устремились за ними. Огонь удерживал хищников на расстоянии, но девушка не сомневалась, стоит кому-нибудь из беглецов лишь немного отстать, и вся стая сейчас же набросится на него.

Майка бежала со всех ног, но уже выбивалась из сил. Отец Ярослав выглядел не лучше. Даже хуже! Он шатался из стороны в сторону и едва держался на ногах. Гончая поняла, что священник вот-вот упадет, но помочь могла только одному. Девушка подхватила дочь на руки, для чего пришлось снова забросить за спину автомат, и во весь голос крикнула отцу Ярославу:

— Поднажми! Осталось немного!

Ничего другого для своего друга она сейчас сделать не могла.

До пересекающей переулок широкой улицы, надо полагать того самого Гоголевского бульвара, о котором говорил отец Ярослав, действительно осталось немого. Гончая уже видела возвышающиеся над дорогой кривые голые деревья, останки брошенных автомобилей на проезжей части, даже низкие пешеходные ограждения. Что делать дальше, она совершенно не представляла. Сначала нужно было добраться хотя бы до этой улицы.

Девушка обернулась к священнику, но не успела ничего сказать, как отец Ярослав нелепо взмахнул руками, шлепнулся на живот и покатился вниз вслед за горящим автомобилем. Удивительно, но скользил по льду он быстрее, чем бежал.

На глазах Гончей горящая машина снесла пешеходное ограждение, вылетела на проезжую часть, где протаранила оказавшийся на пути автомобиль и наконец остановилась. Отец Ярослав, лежа на животе, проделал тот же путь, но успел ухватиться за разграничительный столбик и остался на тротуаре. Гончая с дочерью на руках подбежала к нему спустя несколько секунд.

— Ничего не сломал? Можешь встать? Нужно быть ближе к огню! — скороговоркой выпалила она.

Слава Богу, рискованный спуск по обледеневшему склону закончился для священника благополучно, не считая разорванного в нескольких местах комбинезона. Повезло, так повезло. Пока отец Ярослав поднимался на ноги, Гончая отыскала взглядом преследовавших хищников. Они были здесь — вся стая. Твари выстроились поперек переулка. Некоторые из них поднимались на задние лапы, вытягивали шеи и задирали головы, но… не нападали!

— Вот он — Храм! — воскликнул за спиной у девушки отец Ярослав.

— Где?! Где?! — затараторила Майка и даже запрыгала на месте от нетерпения.

— Смотри. Видишь купол?

Хищники в переулке сохраняли прежнюю дистанцию, а отдельные особи так и вовсе попятились назад. Гончая позволила себе обернуться. За широкой автомобильной дорогой с разделительной полосой, густо заросшей кустарником, а кое-где и настоящим лесом, за нагромождением полуразрушенных городских строений на другой стороне улицы виднелся отдельно стоящий величественный церковный собор. Часть купола, на который указывал отец Ярослав, обвалилась внутрь здания, а с того, что осталось, кислотные дожди и чудовища рухнувшего мира ободрали всю позолоту. Но и в таком виде собор выглядел величественно!

Даже если в Божьем Доме хозяйничают адские создания, он все равно остается Домом Бога!

Гончая почувствовала, как по спине пробежал холодок, но быстро нашла рациональное объяснение своим ощущениям, когда заметила промелькнувшую на фоне храма распластанную тень.

— Воздух! — выкрикнула она.

Таким образом, натаскивавший девушку матерый сталкер предупреждал новичков об угрожающей с неба опасности. Услышав такой сигнал, следовало нырнуть в любое, мало-мальски прочное укрытие, а за отсутствием такового прижаться к вертикальной стене, в крайнем случае, упасть на землю. Майка с отцом Ярославом только ошарашенно уставились на свою спутницу. Если кто и среагировал на прозвучавшее предупреждение, так это хищные твари в переулке. Дружно издав короткий визг или рык, они развернулись и со всех ног бросились наутек. Следом за ними в воздухе пронеслось полого спикировавшее к земле крылатое чудовище, настолько стремительное, что Гончая не успела, как следует, его рассмотреть, и исчезло в глубине переулка.

— Кто это? Дракон, да? — испуганно спросила Майка, когда четвероногие хищники и их крылатый преследователь скрылись из вида.

— Нет. Один из хищных мутантов нового времени, — ответил отец Ярослав. — Настоящий дракон глубоко в земле… надеюсь, что глубоко.

— Птерозавр, — отрезала Гончая. — У них гнездо на вершине храма. И нам лучше поспешить, пока этот монстр не вернулся.

«Может, нажрется и успокоится», — с затаенной надеждой мысленно добавила она.

* * *

После знакомства с птерозавром Майка не спускала глаз с плывущих по небу грозовых туч, откуда внезапно вынырнул крылатый монстр. Гончей даже пришлось сделать дочери замечание, чтобы та не забывала смотреть под ноги.

Другая опасность грозила из густых зарослей на полосе посреди проезжей части, разделяющей в прошлом автомобильные потоки встречных направлений. Из рассказов сталкеров Гончая знала, что такие места выбирают одиночные хищники, нападающие на жертву из засады, вроде той леопардовой кошки, которая сцапала птицу на Смоленской площади. Однако эти же заросли могли послужить укрытием и для трех измученных путников в случае возвращения птерозавра или другого летающего чудовища, поэтому девушка решила не сходить с бульвара до последней возможности.

Подожженный Майкой автомобиль окончательно догорел и лишь вяло дымился где-то вдали, за деревьями и останками брошенных на проезжей части машин, когда лесополоса, вдоль которой пробиралась Гончая со своими спутниками, неожиданно закончилась. Впереди открылось лишенное растительности широкое пространство, и над всем этим простором возвышался устремленный в небо высокий белокаменный собор.

— Площадь Пречистенские ворота, — сказал отец Ярослав. — Слава Богу, дошли! — добавил он и широко перекрестился.

Гончая промолчала, хотя никаких ворот поблизости не заметила. Какое-то время она вообще не замечала ничего кроме собора, который казался плывущим по воздуху на фоне клубящихся в небе туч. Несмотря на крушение мира, как минимум один из четырех малых куполов, расположенных вокруг большого — главного купола храма все-таки сохранился. Уцелел даже венчающий купол крест.

«Он был прав», — подумала Гончая, вспомнив, как отец Ярослав говорил о храме Майке.

Она буквально заставила себя оторвать взгляд от креста и подняла глаза выше, к разрушенному центральному куполу, напоминающему растрескавшуюся железную чашу, заполненную обрывками проводов, обломанными ветками, плетями высохшего мха и клочьями звериной шерсти — гнезду птерозавров.

Сталкеры Полиса, прозвавшие крылатых чудовищ «смертью с небес», говорили, что поднявшись на поверхность, первым делом смотрят на это гнездо, чтобы проверить, там ли его хозяин, и продолжают путь, только если крылатая тварь на месте. «Или наоборот — если монстра там нет?!»

Гончая зажмурилась, рассчитывая таким образом вспомнить подробности давнего разговора, но, как назло, самые важные детали стерлись из памяти. Род ее занятий не предполагал вылазки в городские руины, а сбор трофеев рухнувшего мира никогда не привлекал девушку, поэтому она не прислушивалась к сталкерским байкам и не старалась их запомнить.

Гнездо выглядело пустым. По-другому и быть не могло! Никто — даже постоянно пялившаяся в небо Майка — не заметил возвращения птерозавра. «Наверное, все еще охотится, — решила Гончая. — Или переваривает добычу». Она отвела глаза от гнезда, но именно в последний момент там внутри что-то шевельнулось. Девушка снова впилась взглядом в обвалившийся купол — никакого движения! Чтобы это ни было, это больше не повторялось.

— Нужно попасть в храм, — напомнил отец Ярослав.

Гончая проигнорировала его слова. Не упуская гнездо из вида, она нащупала руку дочери.

— Разбитый купол на вершине храма! Внутри есть кто-нибудь?!

Прежде чем ответить, Майка долго молчала.

— Я никого не вижу.

— Наверное, ветер качает ветви, которые чудовища туда натаскали, — предположил отец Ярослав.

— Наверное, — согласилась Гончая, хотя вовсе так не думала. — Сейчас идем вперед до светофора, оттуда поворачиваем к храму. Держитесь ближе ко мне и… максимум внимания.

Она мысленно проложила маршрут вдоль линии проводов, тянущихся от одного покосившегося столба к другому. За два минувших десятилетия многие провода оборвались и сейчас болтались на растяжках или волочились по земле. И те и другие едва ли могли защитить от летающего монстра, прозванного «смертью с небес», но иного укрытия на окружающем храм пустынном пространстве просто не было.

— Думаешь, это птерозавры вырвали с площади все деревья? — спросил у своей спутницы отец Ярослав, когда они проходили мимо ямы, заваленной камнями и комьями мерзлой земли.

Ничего такого Гончая не думала. Она даже не могла представить, какой силой надо обладать крылатому чудовищу, чтобы с корнем вырвать дерево из земли.

Следующий вопрос задала Майка.

— Мама, а почему здесь машины перевернуты?

Дочь не совсем верно выразилась. На площади перед собором не все машины были перевернуты. Но многие! А кузова тех, которые стояли на колесах, оказались смяты и искорежены. Словно на эти машины сверху упало что-то очень-очень тяжелое. Причем, несколько раз!

У Гончей вновь не нашлось ответа. Кроме того, что чудовища зачем-то пикировали с неба и камнем падали на машины, ничего в голову не приходило. «Или это сделали птенцы птерозавров, когда учились летать?!» Девушка задержала взгляд на ближайшем искореженном автомобиле. У него отсутствовала крышка капота, детали в моторном отсеке, включая двигатель, разбиты в хлам, а на вдавленной внутрь крыше виднелись параллельные борозды и три одинаковые треугольные пробоины. Точно по числу когтей!

Гончая сжала в ладонях свой автомат, но это не принесло ей успокоения. Она повидала разных чудовищ рухнувшего мира, многих из которых убила собственными руками и точно знала, что один автомат, даже с трассирующе-зажигательными пулями бесполезен против монстра, выдирающего с корнями деревья и разрывающего, словно бумагу, стальные кузова автомобилей.

— Мама!

«Что?» Гончая вскинула голову, но ни разглядеть, что насторожило дочь, ни задать свой вопрос не успела.

Глава 20 На линии огня

Сзади донесся частый раскатистый треск, и через мгновение обжигающий удар в спину швырнул девушку на землю. Из глаз брызнули слезы, и лишь болевой спазм удержал рвущийся из горла крик. По всему телу прокатилась волна невыносимой боли, парализуя мышцы, разум и волю. Только когда к Гончей прикоснулись руки дочери, она смогла приподнять голову и пошевелиться.

Майка и отец Ярослав что-то кричали, но их слова сливались в неразборчивый гул. Выбитый из рук автомат отлетел в сторону и сиротливо валялся на асфальте, потому что ни дочь, ни священник не догадались подобрать оружие.

Гончая перевела взгляд вдаль, откуда услышала предшествующий удару треск. По площади двигалась одинокая темная фигура — человеческая фигура. И она приближалась! Их разделяло около сотни метров, но Гончая заметила, что неизвестный одет в такой же защитный комбинезон, как у нее и ее спутников, или очень похожий.

— Мама, у тебя кровь! — прорвался сквозь шум в ушах испуганный голос Майки.

Слова дочери не стали для девушки неожиданностью. Она уже разглядела оружие в руках преследователя и догадалась, что слышала треск автоматной очереди. Оставалось понять: насколько тяжело ранение? Вернее, сумеет ли она с таким ранением защитить дочь и друга?

— Автомат, — прошептала Гончая.

Отец Ярослав сообразил, что сейчас не время пререкаться, и проворно подал ей оружие. Лежа на животе, Гончая попыталась прицелиться в приближающуюся фигуру, но когда прижала приклад к правому плечу, то едва не потеряла сознание и все-таки застонала от боли. Преследователь заметил ее манипуляции с оружием и вскинул собственный автомат.

— На землю! — закричала Гончая. Она справилась с приступом боли, но на то, чтобы повалить дочь и закрыть собственным телом сил уже не осталось. Это попробовал сделать отец Ярослав, но Майка вырвалась из его объятий и замахала ручонками, словно хотела подать какой-то знак или позвать на помощь.

В затуманенном болью сознании пули раз за разом пронзали тело дочери, но вместо выстрелов девушка услышала едва различимый сдавленный крик, а когда повернула голову в сторону неизвестного, то увидела взмывшего в небо птерозавра, сжимающего в когтях обвисшую человеческую фигуру. Она проводила взглядом опустившееся в гнездо крылатое чудовище, потом снова посмотрела на площадь. Там уже никого не было. Только обрывки проводов раскачивались на ветру, да выроненный убийцей автомат, лежащий на земле, напоминал о разыгравшейся возле храма кровавой драме.

— У тебя прострелено плечо, сестра, — сообщил отец Ярослав. — Надо остановить кровь.

«Надо». Гончая скосила глаза. В комбинезоне, на уровне правой ключицы, появилось маленькое аккуратное отверстие — ткань вокруг потемнела от крови. Другое отверстие должно было располагаться на спине, выше лопатки.

— Потом. Надо добраться до храма, пока эта тварь не вернулась за новой добычей. Помоги мне встать.

С помощью своего спутника Гончая поднялась на ноги и даже сумела доковылять до храма, где силы окончательно оставили ее. Отцу Ярославу и Майке пришлось открывать входные двери самостоятельно. На какое-то время она, видимо, все-таки потеряла сознание и не заметила, как оказалась внутри собора, пришла в себя, когда отец Ярослав и Майка, разрезав на ней комбинезон и обнажив плечо, осматривали рану. Чтобы лучше видеть, оба сняли свои противогазы, но у Гончей не нашлось сил, чтобы им возразить.

Она покосилась на простреленное плечо. «Рана, как рана». Кровь сочилась оттуда тоненькой, почти незаметной струйкой. Значит, крупные сосуды не задеты. И ранение сквозное — не нужно вытаскивать пулю. Можно сказать, повезло. Если бы не потемнение на коже, вокруг пулевого отверстия, в форме паутины. К счастью ни Майка, ни отец Ярослав не обратили внимания на эту черноту, так как не знали об ужасной гибели Гулливера и не осматривали умирающего караульного на Смоленской.

— Здесь есть свечи. Я могу прижечь рану, чтобы остановить кровь, — предложил священник.

Девушка кивнула, без посторонней помощи отыскала в кармане зажигалку и вручила ему. Пока он искал свечи — Майка осталась возле раненой матери — Гончая осмотрела внутреннее убранство храма. За два десятилетия запустения стены и иконостас покрылись пылью и какими-то тенетами, напоминающими обрывки распавшейся паутины. Но под слоем пыли на иконостасе и фресках, украшающих стены храмы, проступали лики святых, обращенные к раненой девушке и двум ее спутникам. Словно святые и Бог, чье имя носил храм, все эти годы терпеливо ждали, когда откроются входные двери, и люди, выжившие после крушения мира, придут к ним. Придут за помощью, защитой и спасением.

Вернулся отец Ярослав с горстью церковных свечей в руках.

— Будет больно, сестра.

Гончая усмехнулась: «Не больнее, чем на допросе у Палача».

— Выдержу.

Она уперлась руками в каменный пол, приняв устойчивое положение, и запрокинула голову. В верхней части храмового свода зияла дыра, но опорные балки стального каркаса защитили центральный купол от полного обрушения. Они оказались настолько прочными, что удержали и свитое на вершине храма гнездо вместе с его жуткими обитателями. В просветах между каркасными опорами Гончая заметила движение в гнезде — скорее всего, крылатое чудовище расправлялось со своей добычей — но не успела понять это наверняка. Отец Ярослав прижал горящую свечу к кровоточащей ране, и ей пришлось зажмуриться и стиснуть зубы, чтобы не застонать от боли. Второе испытание пришлось выдержать, когда священник провел ту же процедуру с раной на спине. Когда Гончая решилась открыть глаза, отец Ярослав уже бинтовал ее простреленное плечо полоской ткани, вырезанной не иначе как из своего нательного белья, причем делал это весьма умело.

— Тебе очень больно, мама?

Гончая взглянула в глаза дочери и попыталась изобразить улыбку.

— Терпимо.

Она не лукавила. Пока занесенная пулями отрава не успела расползтись по телу, боль в плече можно было терпеть, и руки еще слушались свою хозяйку. Гончая надеялась, что у нее хватит сил защищать дочь и отца Ярослава в храме во время молитвы, а дальше… «Дальше одному Богу известно».

Девушка натянула на плечо разрезанную одежду, машинально вставила в ножны нож, которым воспользовался священник, и взяла его за руку.

— Если мы собираемся просить защиты у Бога, самое время начинать.

— Да-да, ты права. — Он хотел встать, но Гончая удержала его на месте.

— И еще. Когда все закончится, позаботься о моей дочери.

Майка беззвучно ахнула. «Неужели догадывается? Или что-то почувствовала?!» Отец Ярослав понимающе кивнул.

— Доверимся Богу, сестра.

* * *

«Когда все закончится, позаботься о моей дочери», — сказала мама, и в груди у Майки остановилось дыхание. В этот миг ей показалось, что бесстрашная охотница, стремительная и неукротимая женщина-кошка прощается со своей дочерью. Потом мама поднялась на ноги. Она сделала это почти также легко и свободно, как до своего ранения, а прежде чем встать подобрала с пола и взяла в руки свой автомат. Пальцы крепко сжали оружие.

«Мама не сдалась. Она будет бороться», — сообразила Майка, и у нее отлегло от сердца, а воздух вновь наполнил легкие.

Вместе с мамой и отцом Ярославом она прошла в центр храма, где священник расставил собранные свечи в специальных железных чашах-подсвечниках и зажег их. Девочка с любопытством наблюдала за ним и с нетерпением ждала продолжения. Самое интересное было еще впереди. Но прежде чем оно случилось, вверху, под сводом храма послышался шорох, потом там что-то треснуло, и из пролома под главным куполом вывалилось изуродованное человеческое тело, вернее, его останки. То, что когда-то было человеком, с глухим стуком упало на каменный пол и осталось лежать неподвижно, раскинув в стороны руки.

Майка только обернулась к мертвецу, у которого не было ног и всего остального ниже пояса — из разорванного живота торчали кости и обрывки внутренностей, а мама подошла вплотную, сорвала с головы погибшего маску противогаза и заглянула в лицо.

— Клещ. Мой старый знакомый, — объявила она. — А противогаз Кунака. Комбинезон тоже.

— Кунака?! — Переспросил отец Ярослав. — Значит, он его…

— Да, — подтвердила мама и плюнула на изуродованное тело. Майка даже вздрогнула — столько ненависти было в этом жесте.

Она подняла глаза к разрушенному своду, откуда вывалился мертвец, и завизжала от ужаса, увидев просунувшуюся в дыру лохматую голову с огромными, как блюдца, глазами и широким остроконечным клювом. В ответ на детский вопль, голова качнулась из стороны в сторону, уставилась на девочку круглым выпуклым глазом, а потом открыла клюв и издала протяжный, резанувший по ушам крик. По примеру отца Ярослава Майка зажала ладонями уши, но это не принесло облегчения. Переливчатый вопль лохматой твари раскалывал голову, словно долбящий по темени молоток.

Мама направила вверх автомат и несколько раз выстрелила в вопящего монстра, но Майка не поняла, попала она или нет, даже не услышала выстрелов. Мерзкий вопль монстра сменился таким же мерзким клекотом, но существо на крыше храма не убрало голову, а еще настойчивее стало протискиваться в дыру между поломанными прутьями железной арматуры.

— Не бойтесь! Птерозавр слишком большой! Он сюда не пролезет! — крикнула мама.

Майка хотела ответить, что это другой монстр, похожий на громадное крылатое чудовище, но только похожий. И не успела. Пол у нее под ногами и весь храм содрогнулся от мощного толчка. Со свода посыпалась штукатурка, куски бетона и арматурные прутья, а следом за ними вниз спикировало и пробивающееся в храм существо.

Расправив кожистые крылья и выставив перед собой когтистые лапы, чудовище летело прямо на маму. С быстротой женщины-кошки мама отпрянула в сторону и укрылась в храмовой нише. Монстр пробороздил когтями стену, сдирая штукатурку, но не дотянулся до девушки и грохнулся на пол.

Майка надеялась, что чудовище расшибется о камни, но этого не случилось. Прокатившись по полу, оно вскочило на ноги — на задние лапы! — и отчаянно замахало крыльями, но не смогло взлететь. Наверное, было слишком тяжелым, или крылья еще не доросли до нужного размера. Шерсть — нет! — короткие перья или даже пух сохранились только на голове чудовища и кое-где на теле, а крылья, лапы, шею и большую часть туловища покрывала бледная бугристая кожа. Монстр распахнул костяной клюв, разинув его шире собственной головы — Майка заметила, как в глотке чудовища трепыхается узкий черный язык — и снова издал жуткий горловой вопль, от которого раскалывалась голова. Потом чудовище уперлось крыльями в пол — на концах крыльев, оказывается, тоже росли когти! — и, уподобившись четвероногому зверю, бросилось к добыче. В этот раз не к маме, а к Майке.

— Стой, тварь! — крикнула мама.

Девочка не заметила, когда та покинула свое укрытие, зато хорошо рассмотрела, как ее мать зажала подмышкой приклад автомата и открыла огонь по атакующему монстру. Полумрак храма пронзили пылающие лучи. «Это огненные… зажигательные пули», — догадалась Майка. Лучи-пули настигли чудовище, пробили когтистые крылья, вспороли кожу, вгрызаясь в тело, и подожгли пух на его голове. Монстр заголосил еще громче, но это был совсем другой крик — крик боли и поражения. Опаленное чудовище споткнулось на бегу, пробежало еще несколько шагов, снова споткнулось и рухнуло на пол. Прокатившись по каменным плитам, оно уткнулось клювом в стену храма и застыло в таком положении.

— Молодец, сестра! Какая же ты молодец! Храни тебя Бог!

Майка поняла, что вместо заглушающего все звуки вопля крылатого монстра снова слышит человеческие голоса.

— В доме Бога не место адским созданиям, — ответила мама отцу Ярославу. Она стояла прямо, но зажимала левой ладонью простреленное правое плечо, потом указала стволом автомата на поверженного монстра. — Птенец-недоросток. Я думала, детеныши птерозавров появляются ближе к лету.

— Если судить по календарю, сейчас где-то середина или даже конец апреля. Но в рухнувшем мире, как ты называешь нашу действительность, все по-другому.

Мама улыбнулась, услышав эти слова. Она еще не поняла, и ее друг-священник тоже не понял, что произошло. А вот Майке было не до улыбок.

— Мама! Дядя Ярослав! Тот подземный удар, от которого треснула крыша, а чудовище сумело пробраться внутрь и напасть — это сделал червь! Он почувствовал меня… почувствовал нас. Червь рвется к нам из-под земли и скоро будет здесь. Я тоже чувствую его. Вижу, как он приближается.

Мама плотно сжала губы, она больше не улыбалась. Отец Ярослав тоже стал серьезен.

— Скорее к алтарю.

* * *

Следом за дочерью и священником Гончая прошла к иконостасу, перед которым отец Ярослав расставил и зажег найденные в храме свечи. Большинство из них погасло, что было неудивительно — ворвавшийся в храм птенец птерозавра устроил внутри настоящий воздушный шквал, хлопая своими крыльями — но три свечи горели по-прежнему. «Это мы трое», — сказала себе Гончая, глядя на пламя непогасших свечей, а когда священник снова зажег остальные, даже почувствовала легкую обиду и ревность.

Пока она смотрела на горящие свечи, отец Ярослав и Майка опустились на колени и начали молиться. Это произошло совершенно естественно, как бы само собой. Священник не просил девочку встать на колени и не подавал никаких знаков. «Она догадалась сама!»

— Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

— Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков…

Гончая невольно улыбнулась, наблюдая, как дочь повторяет за священником слова молитвы. Майка произносила их легко, без запинки, практически не отставая от отца Ярослава.

— Аминь, — сказала девушка, присоединяясь к молящимся.

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое. Да приидет Царствие Твое.

Храм содрогнулся от нового подземного толчка, и где-то вдали, за стенами собора раздался грохот обрушившейся постройки. «Червь! Майка права», — подумала Гончая и в очередной раз восхитилась выдержкой дочери и отца Ярослава, которые ни на миг не прервали молитву.

— Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Новый толчок, хотя и слабее предыдущего, сопровождающийся звуками камнепада и разрушения. «Торопится гадина!»

— И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим.

«А долг матери — защищать свою дочь». Девушка подобрала автомат, который положила на пол, чтобы осенить себя крестом, и осторожно ступая по истертым каменным плитам, направилась к выходу. «Особенно сейчас, когда та говорит с Богом».

— И не введи нас во искушение. Но избави нас от лукаваго. — Звенели в храме окрепшие голоса Майки и отца Ярослава.

— Аминь, — прошептала Гончая в ответ и выскользнула за дверь.

* * *

Стена дождя обрушилась на нее на ступенях храма. Ледяная вода забрызгала лицо, залилась за шиворот и мгновенно промочила одежду вместе с повязкой, которую наложил священник на ее простреленное плечо. Затихшая гроза разразилась с новой силой, принеся с собой ливень и шквалистый ветер. Расползающаяся по небу бурлящая тьма, рассекаемая яркими вспышками молний, накрыла мертвый город тяжелым грозовым саваном.

«В подмосковных Люберцах, где червь впервые пробился к поверхности, затяжной дождь двое суток заливал железнодорожную станцию и ее окрестности, — вспомнила Гончая. — Что если разразившаяся гроза и небывалый ливень предшествуют его появлению или даже указывают на место, где чудовище вырвется из-под земли?»

Прикрыв ладонью глаза от летящих в лицо водяных брызг, она осмотрелась вокруг. Со стороны московского кремля, едва различимого за пеленой дождя, ходящие по кругу грозовые тучи образовали в небе подобие гигантской перевернутой воронки. Гончая никогда не считала себя суеверной и не верила в приметы, но сейчас без колебаний направилась туда.

Теперь уже не только простреленное плечо, но и вся правая половина груди отзывались болью на каждое движение — попавший в рану смертельный яд стремительно распространялся по организму. Но молодое тренированное тело двадцатипятилетней девушки пока еще успешно сопротивлялось отраве. Гончая надеялась, что у нее хватит времени и сил если не уничтожить червя, чего не смог сделать Стратег со своими бойцами и самым мощным оружием рухнувшего мира, то хотя бы задержать подземное чудовище, пока ее дочь разговаривает с Богом. Она благополучно спустилась по мокрым, скользким ступеням, повернула к Москва-Реке и перешла на бег.

Пешеходный мост, соединяющий храм с противоположным берегом реки, — Гончая забыла, как он называется, — остался справа. Выше по течению реки, ближе к кремлю, располагался еще один мост, широкий и массивный. «Большой Каменный мост!» Гончая не поняла, откуда вдруг всплыло в памяти это название. Возможно, она слышала его в далеком довоенном детстве или недавно, уже после крушения мира, от кого-то из московских сталкеров. Именно над мостом в небе образовалась воздушная воронка. Казалось, что даже струи дождя в этом месте закручиваются в спираль.

Девушка присмотрелась к мосту. Как и большинство московских улиц, он был забит автомобилями, вернее, тем, что от них осталось. Центральный пролет, изъеденный кислотными дождями, не выдержал такой нагрузки и обрушился в реку вместе с застрявшими на нем машинами. Гончая решила, что обрушение произошло сравнительно недавно, скорее всего, минувшей зимой, потому что завал из ржавых автомобильных остовов и обломков железобетонных конструкций вместе со льдинами, принесенными течением, практически полностью перегородил русло реки. В результате некогда полноводная река, по которой до крушения мира ходили проулочные теплоходы, превратилась в узкий бурлящий ручей из потоков дождя и талой воды, просачивающейся сквозь образовавшийся ледяной затор. Зато по другую сторону затора скопились десятки, если не тысячи тон воды и ледяных глыб.

Спускаться к ручью, даже приближаться к обмелевшей реке, категорически не хотелось. Гончая сбавила шаг, а услышав доносящийся из-под земли нарастающий гул, и вовсе остановилась. Внезапно речной берег с гранитным парапетом, пешеходной дорожкой и проезжей частью набережной до самого Каменного моста вздыбился вверх. Асфальт, и выложенные по берегу для укрепления русла бетонные плиты, раскололи изломанные трещины, и из-под земли повалил густой дым, превратившийся под дождем в облако обжигающего пара.

Прикрывшись от жара ладонью, Гончая отпрянула назад, а когда отняла руку от лица, то увидела широкий провал с гладкими вертикальными стенами — огромную яму, образовавшуюся на месте выросшего перед мостом земляного вала. С того места, где она остановилась, невозможно было заглянуть в разверзшуюся пропасть, чтобы хотя бы на глаз прикинуть ее глубину, а измерить ширину Гончая попросту не успела.

* * *

В клубах пара над пропастью поднялась необъятная темная масса, заслонив собой половину Каменного моста и расположенные за мостом городские постройки. У Гончей просто не укладывалось в голове, что она видит перед собой нечто живое. Настолько невообразимо огромным оно оказалось. То, что внезапно выросло — вырвалось! — из земли, можно было принять за остроконечный горный пик, за одинокую столбовую скалу, если бы не бесчисленные шевелящиеся шипы на поверхности — на теле! — подземного исполина.

«Лапы-когти!» — вспомнила Гончая слова своей дочери.

Чудовище содрогнулось. Все его безобразное тело, по крайней мере, та часть, что поднялась над землей, покрылось складками — Гончей они напомнили круговые волны, разбегающиеся по поверхности воды от упавшего камня — а когда разгладилось, из невидимой в вышине пасти с оглушительным гулом и свистом вырвался столб густого черного дыма.

Потом оно упало. Не просто упало, а всей своей тысячетонной массой обрушилось на землю. Застрявшие на набережной автомобили, пробивающиеся сквозь асфальт уродливые деревья и мгновенно превратившиеся в щебень ближайшие строения, которые не накрыла туша монстра, разлетелись в разные стороны, словно их сдуло ветром. Гончая тоже не устояла на ногах. Ударная волна подбросила ее в воздух и швырнула на гранитный парапет. На какое-то время она потеряла сознание, но, по-видимому, ненадолго, раз червь не успел до нее добраться.

Но чудовище ползло не к ней, в чем убедилась Гончая, когда пришла в себя. Крохотная человеческая фигурка на берегу обмелевшей реки не заинтересовала подземного монстра.

«Червь рвется к храму!» — сообразила девушка, заметив, куда нацелилось чудовище.

Наконец она рассмотрела пожирателя рухнувшего мира во всей его омерзительной «красе», не целиком, а лишь переднюю часть, которая могла составлять половину, четверть, а то и сотую часть скрывающегося под землей безобразного тела. Теперь, когда червь выполз на поверхность, его лапы-когти, которые в недрах земли цеплялись за породу и толкали тело монстра вперед, потеряли опору и сейчас впустую «царапали» воздух. Тем не менее, чудовище неумолимо приближалось к храму! Его круглая безразмерная пасть смыкалась и раздвигалась, выбрасывая наружу клубы густого едкого дыма и паров кислоты, которые разъедали асфальт, землю, дерево, железо и вообще все, чего касались, превращая это в жидкую грязь. Затем эта масса всасывалась в глотку червя, по мере того как монстр скользил вперед по расплавленному желобу, вытравленному в земле его ядовитым дыханием. По берегу Москва-Реки распространился тяжелый удушливый смрад, исходящий от колыхающейся туши подземного исполина, и ни ливень, ни порывы шквалистого ветра не могли развеять его.

«Это запах смерти», — сказала себе Гончая, поднимаясь на ноги. Она взяла в руки автомат, который, выйдя из храма, повесила себе на шею, и направила ствол на ползущее мимо нее в сотне метров чудовище. Наверное, с тем же успехом можно было грозить из крохотной лодчонки плывущему по морю айсбергу, но Гончая об этом не думала.

— Эй! — Крикнула она в сторону ощетинившейся шипами зловонной гигантской туши. — Ты жирный, ненасытный пищевой мешок! — Девушке понравилось сравнение, и она его повторила. — Пищевой мешок, который только жрет, жрет и жрет! Потому что больше ты ничего не умеешь и не можешь! И я тебя не боюсь!

Служа Стратегу, фюреру и прочим нанимателям, Гончая научилась мастерски лгать и притворяться, но сейчас эти навыки не понадобились, потому что она сказала чистую правду. Она действительно не боялось червя, хотя в действительности чудовище оказалось безобразнее и еще ужаснее, чем можно было вообразить.

Глупо лгать себе, а лгать перед лицом смерти глупо вдвойне. Гулливер после ранения отравленной пулей, принимая антидот, прожил двое суток и еще полдня. Так долго Гончая жить не собиралась. Да и антидота у нее не было. Но она вышла навстречу монстру не для того, чтобы перед смертью взглянуть на него, а для того, чтобы остановить или хотя бы задержать преследующее дочь дьявольское создание.

— Я! Моя дочь! Мои друзья! И те, кто верит в любовь и справедливость! Мы все будем бороться с тобой, будем сражаться до последнего вздоха! И ты нас не запугаешь ни своим ядом, ни своим ревом, ни своей жирной тушей!

Зажав подмышкой приклад автомата, Гончая разрядила в червя полупустой магазин. Монстр никак не отреагировал на выстрелы. Девушка решила, что червь их даже не почувствовал, и оказалась права — чудовище не ощущало боли. Оно вообще не имело органов чувств. Его двигала иная, внешняя сила, о существовании которой монстр ничего не знал и не мог знать или догадываться, так как не обладал собственным разумом.

Автомат оказался бесполезен против громады, возвышающейся над землей на десятки метров. Впрочем, как и вагон, набитый мощнейшими авиабомбами. «Все равно, что стрелять из рогатки по бронепоезду… или авианосцу», — поправилась Гончая, вспомнив подслушанное у Стратега сравнение, и опустила оружие. В нагрудном кармане комбинезона хранился изъятый у красных диверсантов малокалиберный пистолет — такое же бесполезное оружие в схватке с гигантским чудовищем. Пистолетик годился лишь для того, чтобы пустить себе пулю в висок, но стреляться Гончая не собиралась.

«Как привлечь внимание монстра?! Как заставить его свернуть с пути?!» Чувствуя, как в груди разгорается пламя праведной злобы, девушка оглянулась по сторонам, но повсюду, куда бы ни повернула голову, перед глазами колыхалась уродливая, усеянная шипами туша.

Она отыскала взглядом пропасть перед Каменным мостом, откуда толчками выдавливалось — выползало — бесконечно-длинное кольчатое тело. В этот момент в небе сверкнула молния, и ее отблеск, отразившийся от ледяного затора на реке, привлек внимание девушки. В темноте блеснул стальной борт рухнувшей с моста автомобильной цистерны, застрявшей между железобетонными обломками и речными льдинами.

* * *

«Бензовоз!» Гончей сразу вспомнился подожженный дочерью автомобиль. Майка поступила неосмотрительно, но именно ее неосмотрительный поступок остановил целую стаю хищников, защитив девочку и ее взрослых спутников от неминуемой гибели. «Даже куча взорвавшихся авиабомб не причинили червю ощутимого вреда! Что ему какой-то горящий бензовоз?» — вынырнула откуда-то паническая мысль, но Гончая отогнала ее от себя. Может быть, план и выглядел бредовым, но этот бред следовало проверить. Тем более что все остальное она уже перепробовала.

Гончая машинально хлопнула себя по карману и тут же вспомнила, что отдала зажигалку отцу Ярославу. Но если бы даже зажигалка осталась при ней, не факт, что с ее помощью удалось бы поджечь вмерзшую в лед машину. Девушка обернулась к храму за своей спиной. Чудовище вплотную подобралось к собору — клубы ядовитого дыма, вырывающиеся из пасти червя, уже лизали ведущие к храму ступени.

«Поздно. Я даже не успею добежать до бензовоза», — с ужасом сообразила Гончая. Но пламя праведного гнева все также ярко горело в ее груди. «Я не сдаюсь», — мысленно прошептала девушка и через мгновение выкрикнула эти слова во весь голос.

— Я не сдаюсь!

Взгляд зацепился за установленный на автомате и расхваленный Кунаком подствольный гранатомет с единственным зарядом. «Как далеко стреляет эта штука?» До ледяного затора на реке было метро двести. С такого расстояния даже попасть реактивной гранатой в бензовоз было не просто, а при проливном дожде и шквалистом ветре практически невозможно. Оставалось положиться на высшие силы.

— Господи, помоги! — крикнула Гончая в расцвеченное вспышками молний грозовое небо, прицелилась в едва различимую в темноте автоцистерну и спустила курок.

Она почувствовала сильный толчок, когда автомат дернулся в ее руках, но звук выстрела заглушил раскат грома. Подхваченная порывом ветра граната устремилась ввысь, в верхней точке траектории она изменила направление и понеслась к земле, пробила встретившийся на пути ржавый борт автомобильной цистерны и провалилась внутрь.

Ничего этого Гончая не видела. Но через несколько мгновений темноту под обрушившимся Каменным мостом разогнала яркая огненная вспышка.

За два минувших десятилетия от перевозимого в автоцистерне горючего остались только концентрированные пары. Поэтому цистерна не загорелась, на что рассчитывала и надеялась Гончая, — она взорвалась. Взрыв буквально разорвал бензовоз на куски, разметал в стороны обломки моста и куски расколовшегося льда, а в образовавшийся разлом хлынула скопившаяся за ледовым затором вода.

В обмелевшее русло Москва-реки выплеснулись тысячи тон талой воды, льда и подхваченных течением обломков разрушенной плотины. Там, где только что бежал неширокий ручей, поднялась огромная волна. Вода перехлестнула через разрушенный гранитный парапет, затопила набережную и понеслась вниз по течению, сметая все на своем пути.

Достигнув края пропасти — вертикального хода, пробитого червем на поверхность из недр земли, — освободившаяся из ледяного затора река водопадом обрушилась вниз, а несущийся по берегу водяной поток сбил Гончую с ног, подхватил неумело барахтающееся худое тело и увлек за собой. Но прежде чем очередная волна накрыла девушку с головой, она успела заметить, как сразу несколько ослепительно ярких молний ударили в залитую дождем тушу червя и плещущуюся вокруг чудовища ледяную воду.

Глава 21 Аминь

— Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние твое; победы православным христианам на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство1.

— Аминь2, — добавила Майка, произнеся заключительные слова молитвы.

Отец Ярослав назвал эту молитву защитной и добавил, что она очень сильная. Поэтому, повторяя за ним священные слова, девочка ожидала чего-то особенного. И это случилось.

Стены храма, расписанные образами святых и Бога-Спасителя, раздвинулись, и Майка увидела залитый водой берег реки, а на берегу — вытянувшееся в длину громадное тело червя. Оно было мокрым от дождя и брызг речных волн, разбивающихся о тушу монстра. Майка разглядела дергающиеся лапы-когти и скользкую бугристую кожу с бесчисленными порами-отверстиями, похожими на разинутые беззубые рты, откуда просачивались струйки черного дыма и капли яда, источаемого червем. Майке стало тошно от этой картины, но в одно мгновение все изменилось.

С неба в выползшее на берег чудовище ударили молнии. Они вонзились в тушу гигантского червя, как гигантские огненные стрелы. «Лучи-пули!» — воскликнула Майка, вспомнив, как мама расстреляла ворвавшегося в храм крылатого монстра. Подобно огненным пулям, молнии пробили шкуру чудовища и устремились вглубь его громадного тела, выжигая все на своем пути.

Электрические разряды — Майку совершенно не удивило появление незнакомых слов в ее голове — прошили плоть и поразили нервные волокна, связывающие сегменты кольчатого тела. Нервных волокон или просто нервов у червя было ничтожно мало по сравнению с огромной массой всего остального: мышц, шкуры, лап-когтей и вырабатываемых утробой кислоты и ядовитых газов, но эти тончайшие волокна невидимой паутиной пронизывали гигантское тело подземного чудовища. И молнии выжгли их все до единого!

На глазах Майки раздувшаяся туша пожирателя рухнувшего мира, как назвала мама гигантского червя, сморщилась и под собственным весом обрушилась вниз. Так сжимается пожарный шланг, когда в нем иссякает поток воды. В отличие от пожарного шланга, туша монстра не просто сплющилась, а развалилась на части. Может, это скопившаяся внутри кислота разъела обездвиженное тело, или его разорвал поваливший из всех отверстий дым. Майке было все равно, из-за чего это произошло. Затаив дыхание, и еще не до конца поверив увиденному, она наблюдала, как плывущие по воде льдины кромсают прежде неуязвимое чудовище, разрывая его на куски, которые затем подхватывает и уносит течение.

Не в силах сдержать распирающую ее радость, девочка повернулась к отцу Ярославу.

— Червь мертв! Бог услышал нас и убил его! Надо сказать маме! — Майка оглянулась вокруг, но кроме нее и священника в храме никого не было. Только тело застреленного мамой крылатого монстра лежало у дальней стены. — Где мама?!

— Она… вышла наружу.

— Вышла наружу? — повторила Майка за отцом Ярославом: «Зачем?!»

Последнее слово застряло у нее в груди. Она поняла, зачем мама это сделала. За тем же, зачем защищала от пуль, когтей и зубов хищников, зачем прикрывала собой во время обвала в туннеле, зачем вытащила из рушащегося бункера, зачем отправилась в логово людоедов. На все эти «зачем?» существовал один ответ — чтобы спасти свою дочь! По лицу отца Ярослава было видно, что он тоже знает этот ответ. Знает, но почему-то не хочет говорить.

Сердце екнуло у Майки в груди: «Вышла наружу». Она замотала головой, сопротивляясь страшному смыслу этих слов, кое-как поднялась с пола и со всех ног бросилась к выходу.

— Постой! Там может быть опасно! Подожди меня! — крикнул отец Ярослав ей в спину, но девочка не остановилась.

У выхода все равно пришлось дожидаться священника, потому что у Майки не хватило сил открыть наружную дверь. За стенами храма еще накрапывал дождь, но небо постепенно прояснялось — гроза над Москвой закончилась.

* * *

Мама лежала у подножья каменной лестницы, спускающейся от храма к реке. Майка сразу увидела ее — одинокую, хрупкую, беззащитную. Бегущие по берегу волны слегка покачивали ее тело и голову, погруженную в воду.

Майка бросилась вниз, оскальзываясь на мокрых ступенях, но каким-то чудом смогла сохранить равновесие. Сзади тяжело дышал отец Ярослав. Он очень спешил, но когда догнал девочку, та уже вытащила тело матери из воды. Майка помогла священнику перевернуть маму на спину — так он посоветовал сделать — и уложить на ступени храма. Глаза у мамы оказались открыты, но ничего не видели перед собой. Этот пустой, неподвижный взгляд больше всего напугал Майку.

— Отойди! Я сделаю искусственное дыхание.

Майка послушно отодвинулась, чтобы не мешать отцу Ярославу, когда он массировал маме сердце и выдыхал воздух ей в рот. Она тоже хотела помочь, но священник не сказал, что надо делать, а сама Майка не знала. Она взяла маму за руку и сжала ее ладонь. Рука оказалась холодной, совсем не такой, как обычно, какую помнила Майка.

— Я ничего не могу сделать. Она не дышит. Прости, — прошептал отец Ярослав и попытался обнять девочку.

Майка оттолкнула его руки и сама принялась дуть в холодные мамины губы.

Я ничего не могу сделать. Она не дышит.

«А кто тогда может?! Бог?!» Продолжая нажимать на мамину грудь, как это делал отец Ярослав, Майка запрокинула голову и закричала в светлеющее небо.

— Господи, спаси мою маму! Ты же можешь! Я знаю! Помоги ей! Спаси, потому что она хорошая! И потому что я люблю ее!

Отец Ярослав что-то говорил — наверное, тоже молил Бога о мамином спасении, но Майка не разбирала слов, и обратила внимание на священника, только когда он схватил ее за руку.

— Она… — По щекам отца Ярослава катились слезы, но при этом он… Улыбался? — Она очнулась.

Мама дернулась, не потому что Майка надавила ей на грудь, а сама по себе, и изо рта у нее выплеснулась грязная речная вода.

Девушка закашляла, каждый раз выплевывая новую порцию воды, потом моргнула и посмотрела на дочь. Их взгляды встретились. Майке захотелось сказать, как она рада, что мама жива, как любит ее и как ей хорошо, но вместо этого разрыдалась навзрыд.

* * *

Два человека в защитных комбинезонах. С оружием. Идут по улице. Заметили посторонних.

— Кто такие?! — грозно спрашивает старший, но увидев перед собой безоружного человека с ребенком, опускает автомат.

— Паломники. У нас девушка раненая. Помогите, — отвечает отец Ярослав.

— Ишь ты! — Удивляется сталкер и оборачивается к своему напарнику. — Поможем паломникам?

Под маской противогаза не видно его лица, но Майка чувствует, что он добродушно усмехается. Сталкеры забирают маму у священника, и их старший взваливает ее себе на плечи. Мужчина сильный, а мама легкая, поэтому он шагает широко и быстро. Майке приходится бежать вприпрыжку, чтобы не отстать от него…

Яркий свет. Очень яркий. Электрический. Майка даже не знает, где в метро такие яркие лампы. Облицованные кафелем стены. Раздвижная ширма. За ней больничная койка, застеленная чистым, свежим бельем. На койке мама. Глаза закрыты. Без сознания?! Нет, она ровно дышит, значит, просто спит. В левую руку мамы, ниже локтя, воткнута медицинская игла, от которой прозрачная трубка тянется к установленной рядом капельнице — еще одно новое слово, которое нужно запомнить.

Возле мамы два человека. Разговаривают. Одного Майка знает. Это он запер ее в подземном бункере, а потом в грузовом товарном вагоне с бомбами, откуда мама освободила ее. Стратег — вот как его зовут. Стратег указывает на маму, но обращается к своему собеседнику в коротком медицинском халате, свободных брюках такого же цвета и такой же шапочке на голове.

— Эта женщина должна не просто выжить. Она должна выздороветь! Полностью! Вам ясно?!

Врач кивает.

— Вылечите ее, и размер моей благодарности вас приятно удивит, — продолжает Стратег.

Врач снова кивает.

— Сделаем все возможное.

Стратег скалится и сжимает пальцы в кулаки. Неужели, он тоже переживает за маму?

— Вы меня не поняли, доктор. Нужно, чтобы эта женщина поправилась! Причем, вам это нужно не меньше, чем ей или мне. Да, и я вас не ограничиваю: делайте и невозможное.

Врач кивает в третий раз и начинает поправлять капельницу…

* * *

Вынырнув из своих, похожих на сон видений, Майка вытерла… нет, скорее, размазала по лицу слезы и улыбнулась отцу Ярославу.

— Все будет хорошо. Мама выживет. Только нужно отнести ее ближе к метро. Там нас встретят сталкеры, они помогут.

— Сталкеры? — удивился священник. — Откуда ты знаешь?

Девочка пожала плечами.

Ответ знала девушка, лежащая на ступенях храма, но она молчала. Это был их общий секрет.

1 Спаси, Господи, людей Твоих и благослови все, что принадлежит Тебе. Дай победы на врагов православным христианам, и сохрани силой Креста Твоего тех, среди которых пребываешь Ты (молитва животворящему кресту).

2 Истинно так (церковно славянский).