Петрович видит призраков

Глава 1. Здравствуйте

Хорошо, когда дома ждут. Хуже, когда поджидают.

Сергей Петрович Бакшеев, в просторечии именуемый Петровичем, мужчина сорока с лишним лет от роду, чья усталость казалась вшитой в подкладку его рабочей синей спецовки, неспешно брёл по лестничной клетке. Он был электриком при ЖЭКе №7, и его жизнь, как и провода, с которыми он имел дело, была полна внезапных обрывов, коротких замыканий и хронического исчезновения в ней тока.

Город Лобня, скромный приют его бытия и приложения сил, раскинулся вокруг тихим, почти убаюкивающим спальным районом, где основательные, потемневшие от времени советские постройки хранили дух ушедшей, но не забытой эпохи.

В одной из таких построек, чей фасад украшали лепнина, осыпавшаяся подобно засохшему печенью, и балконные ограждения, испещрённые трещинами, он и брёл. Брёл, а его тем временем, в стиле паука, караулящего свою муху, поджидала Аделаида Марковна.

Квартира Аделаиды Марковны значилась в его сегодняшнем маршрутном листе — очередная остановка в бесконечном путешествии по починке чужого быта, а точнее, его электрической составляющей. Аделаида Марковна, как было известно Петровичу из слухов, а слухи в ЖЭКе обладали весом античных мифов, слыла пожилой мегерой и вдовой. Которая, по тем же слухам, умудрилась «сжить со света» своего супруга, некогда занимавшего не последнее место в райкоме партии – человека, очевидно, непростого, и в то же время, недостаточно крепкого для совместного существования с Аделаидой Марковной. Её, по общему мнению работников ЖЭКа, боялись даже собственные зятья, потратившие кучу сил, чтобы откочевать, один в Находку, второй в Гамбург (второй считал, что уехал недостаточно далеко) – факт, говоривший о масштабах характера красноречивее анкетных данных.

Фундаментальная, самоуверенная, если бы кто-то имел достаточно смелости, то использовал бы эпитет «наглая», незыблемая в своей точке зрения и имеющая, что сказать по любому поводу, она была выпровожена на пенсию из ПАО «Лобненский газовый комплект» и с тех пор её энергия не находила себе выхода.

Говорят, что и спустя годы работники ПАО «Лобненский газовый комплект» пребывали в приподнятом настроении, а директор иногда непроизвольно похохатывал и смахивал слезу.

Лишённая возможности показывать плебсу его законное место, Аделаида Марковна откровенно страдала от невозможности реализовать себя.

К человечеству, как таковому в целом и отдельным её представителям в частности, она относилась как к плебеям, низшей касте, предназначенной исключительно для исполнения её, Аделаиды Марковны, непреклонной воли и прихотей. Работники ЖЭКа же, включая Петровича, в её глазах были не просто плебеями, но плебеями с особым отягощением – идиотами и бездарями, неспособными, по её мнению, даже лампочку ввернуть без её драгоценных указаний.

Петрович поднялся по широкой, но весьма пыльной лестнице, миновав несколько этажей, где из-за дверей доносились запахи борща, старой мебели и, несомненно, котов. Перед нужной дверью он поправил свою куртку, видавшую виды, и потрёпанную дерматиновую сумку с неработающей молнией и разношенными карманами, оттянутыми тяжестью инструментов и постучал. Постучал уверенно, как человек, знающий своё дело, хотя и смертельно уставший от него.

Дверь осталась неподвижной. Из-за неё раздался голос, низкий и властный, подобный рокоту далёкого грома:

– Кто там ломится без доклада?

– Электрик, Бакшеев, по заявке, – ответил Петрович, стараясь придать голосу нейтральное, профессиональное звучание, без тени усталости или, упаси бог, подобострастия.

– Бакшеев… Какой ещё Бакшеев? Я вызывала электрика, а не Бакшеева! – голос звучал так, будто Петрович явился не проводку налаживать, а обнести её квартиру.

– Я и есть электрик. Из ЖЭКа, – терпеливо повторил Петрович. – От Вас заявка на ремонт проводки.

– Да, и всё из-за Вас и Вашей этой шарашкиной конторы. Всё ломается и мигает.

- Ну вот и…

- Не перебивайте! Вас что там, кабаны в лесу воспитывали? Ремонт проводки. И глядя на Вас, меня гложут сомнения что Вы справитесь. Вы же потерянный, как пионер в пивной. И одежда у Вас какая-то… – голос за дверью запнулся, подбирая определение, – …поношенная. И Вы сами тоже, того… поношенный. А у меня тут проводка ещё сталинская, не какая-нибудь хрущёвская! Тут специалист нужен, а не вот такое вот недоразумение…

– Да что Вы говорите? А я и не знал. Может, я тогда пошёл, а Вы сами? – Петрович был крепко озадачен тем, что его не пускают в квартиру, куда он и так не больно-то рвался. – Я, между прочим, электрик пятого разряда, двадцать два года стажа. Сталинская, Брежневская… Хоть бы и сам Ильич лично тянул. Но, знаете ли, чтобы что-то починить, оно же надо в квартирку попасть. Через дверь только экстрасенсы и мошенники работают.

Последовала пауза, исполненная надменного размышления.

Петрович представил, как Аделаида Марковна, массивная фигура с лицом, высеченным из гранита самоуверенности, стоит за дверью и вершит его судьбу. Она вела разговор через входную дверь, словно была графиней, а он – бесправным крепостным, дерзнувшим явиться без должного поклона и парадного облачения.

К счастью, у него не было собаки, а то мало ли, заставила бы утопить в пруду.

– Ну что ж, – наконец снизошёл голос, – Так уж и быть, заходите. Только смотрите у меня! Если что-то испортите…

Дверь медленно, с тяжёлым скрипом отворилась, являя взору Петровича коридор, погружённый в полумрак и насыщенный запахом нафталина и чего-то ещё, несомненно, старого и пыльного.

В проёме стояла она, Аделаида Марковна.

Персона, полностью оправдывавшая свою репутацию. Она была монументальна. Широкоплечая, с одутловатым лицом, подбородки которого сливались в единое целое, образуя нечто вроде бастиона. Глаза, небольшие и цепкие, изучали Петровича с нескрываемым презрением. На ней был старомодный цветастый халат, подпоясанный столь туго, что казалось, вот-вот треснут швы. Руки, крупные и, внезапно - волосатые, были сложены на груди. Квартира за её спиной представляла собой музей советского быта: полированная мебель, ковры на стенах, мрачные картины в тяжёлых рамах.

– Ну, что застыли? Проходите! Только осторожнее! У меня тут хрусталь и ковры!

Петрович осторожно прошёл в прихожую, стараясь не задеть ничего своей сумкой с инструментами. Квартира дышала прошлым. В воздухе ощущалась тяжесть прожитых лет и незыблемость устоявшихся привычек.

– Где тут у Вас предмет неисправности? – осведомился Петрович, стараясь сосредоточиться на предстоящей работе.

– Вы и этого не знаете. Осссподи… Вот проводка! Вот там трещит и искрит, понимаете ли! А в комнате, в самой важной, розетка вообще вываливается! У меня чуть телевизор не сгорел! Вы вообще осознаете масштаб бедствия?! – Аделаида Марковна обрушила на него шквал негодования, словно именно он, Петрович, был лично повинен в износе сталинской проводки.

– Пока что даже представить себе не могу, Аделаида Марковна. Сейчас посмотрю и буду впечатляться.

Петрович приступил к осмотру. Проводка действительно представляла собой артефакт минувшей эпохи – алюминиевая, навесная, в ветхой изоляции. Работа обещала быть кропотливой и требовала предельной осторожности. Первым делом, разумеется, следовало обесточить объект.

– Так, хозяйка, я сейчас временно отключу электроснабжение во всей квартире. Это ненадолго, минут на пятнадцать-двадцать, не более.

– Что? Ничего не поняла, что Вы там бубните. Оставьте меня, я занята!

Петрович обнаружил щиток в коридоре и щёлкнул старомодным рубильником. Квартира погрузилась в абсолютный мрак. У Петровича был налобный фонарик из лучших провинций Китая, который он тут же включил.

Из глубины донеслось недовольное ворчание Аделаиды Марковны, подобное ропоту разбуженного вулкана. Она приняла факт отсутствия света как неизбежное зло и очередное доказательство того, что окружающие её плебеи и бездари не могут даже проводку починить, не погасив свет.

Петрович извлёк инструменты, фонарик и приступил к работе в зале, где распределительная коробка грозила в любой момент устроить фейерверк, не дожидаясь Нового года.

Аккуратно снял старую, испещрённую трещинами коробку. Начал зачищать концы проводов, готовя их к соединению. Работа подвигалась медленно, провода были хрупкими, изоляция сыпалась, как песок времени.

– Почему, я вас спрашиваю?! – Аделаида Марковна не обращалась ни к кому конкретно, но ругалась достаточно громко. - У меня тут в импортном ноутбуке нет интернета, я вас спрашиваю?!

Она встала с потёртого кресла и направилась к вай-фай роутеру, висящему на стене в коридоре (плебеи из компании провайдера-повесили его криво, хотя она сорок минут им объясняла, как вешать, как пользоваться перфоратором и про их уровень интеллекта). У роутера Аделаида Марковна достаточно быстро сообразила, что огонёчек не горит.

Из своего богатого жизненного опыта она знала, что это значит, что роутер обесточен. В прошлый раз она звонила на горячую линию провайдера и орала на них двадцать минут, прежде чем сквозь рёв турбин её гнева пробилась эта мысль от оператора техподдержки.

Хотя в глубине души она была уверена, что это их плебейские происки и вообще, могли бы подключить ей роутер, который бы мог работать без электричества. Ведь при Брежневе телефон мог работать и без электричества (Аделаида Марковна была выше того, чтобы знать такую мелочь, как принципы работы телефона и что там тоже поучаствовало электричество). И без электричества она могла поднять трубку, позвонить в ЖЭК и намылить им голову. А сейчас?

Сейчас роутер был обесточен. Применив недюжинные дедуктивные способности, она поняла это так же и потому, что на блоке питания огонёчек тоже был предательски потухшим.

Проследив путь движения электронов, она упёрлась взглядом в щиток и опущенный/выключенный рубильник, старый, надёжный как сталинские паровозы и…

Воспоминания про сталинские паровозы вытеснили из её сознания другие мысли. Сейчас паровозы подпирались стеной недовольства от простой логической цепочки «выключенный рубильник – неработающий интернет».

Именно в этот судьбоносный момент Аделаида Марковна, не дожидаясь ответа, не утруждая себя мыслью о том, что электрик может работать с оголёнными проводами, подошла к щитку и своей большой, волосатой рукой с решимостью, достойной полководца, ведущего армию в бой, щёлкнула рубильником обратно.

В эту же секунду Илью Петровича, державшего в руках зачищенные концы проводов, пронзило током. Это был не просто удар, это был разряд, прошедший насквозь, подобно молнии. Мир сузился до одной-единственной точки – невыносимой боли и ослепительной вспышки перед глазами. Его сердце, сердце сорокапятилетнего мужчины, утомлённое жизнью, работой и, чего уж греха таить, изрядным количеством потребляемых спиртных напитков, не выдержало такого испытания.

Оно остановилось. Решило взять паузу. Объявило себе выходной.

Петрович выронил инструмент, потерял равновесие на зыбкой табуретке и подстреленной птицей тяжело рухнул на пол в зале квартиры Аделаиды Марковны, прямо на дефицитный иранский ковёр. Электрический разряд решил подвести черту, завершить земной путь Петровича на ковре и в ореоле запаха от сгоревшей проводки.

Аделаида Марковна стояла у щитка, преисполненная удовлетворения от того, что восстановила справедливость и вернула свет в своё жилище, а интернет в ноутбук.

Однако её триумф оказался недолог. Бросив взгляд в зал, она увидела распростёртого на полу электрика. Лежал он как-то неестественно, раскинув конечности, а на лице его застыло выражение, которое можно было истолковать как удивление, смешанное с болью.

– Эй! Ты чего разлегся, бездельник?! Я тебе свет включила, чтобы ты работал, а не предавался сну! – рявкнула она, словно обращалась к нерадивому подчинённому.

Но Петрович не подавал признаков жизни. Аделаида Марковна подошла ближе, наклонилась, соблюдая, впрочем, безопасную дистанцию, как если бы перед ней лежал не человек, а предмет, способный к неожиданным действиям. Присмотрелась. Цвет лица у электрика имел пугающую бледность (или он всегда такой был?). Дыхания не наблюдалось.

Бездыханный. То есть, мёртвый. Аделаида Марковна достаточно быстро сделала это умозаключение.

При этом хозяйка квартиры не испытала ни малейшей жалости. Только раздражение. Вот же бездарь! Умудрился умереть прямо у неё в коридоре! Теперь что с ним делать?! Вызывать милицию? «Скорую помощь»? Это же бумажная волокита, суматоха! И кто теперь, спрашивается, будет чинить эту проклятую проводку?!

Её мозг, функционировавший после блестящего решения проблемы с вай-фаем в режиме «оперативное решение моих проблем», быстро нашёл выход из положения. Сосед!

Этот юный бездельник, Марат Алимович, имеет отношение к «Скорой помощи». Фельдшер, если память не подводит. Он же давал клятву Ипполиту? Или нет, Гиппократу? В общем, он определённо кому-то что-то обещал.

Не теряя ни секунды, Аделаида Марковна, сотрясая пол громогласными шагами, направилась через лестничную площадку к соседской двери. Она барабанила в неё так, словно за ней скрывался государственный преступник, требующий немедленной выдачи. Стучала настойчиво, неистово, не признавая отказов.

Марат Алимович, молодой человек двадцати шести лет, почивал крепким сном после изнурительной смены на «Скорой помощи». Ему грезились тихие дворы без экстренных вызовов и чашка горячего чая. Стук вырвал его из объятий Морфея с жестокостью артиллерийского обстрела. Он вскочил, накинул первое, что попалось под руку (старую спортивную футболку, несомненно, помнившую лучшие годы), и распахнул дверь.

На пороге стояла Аделаида Марковна – монументальная, возмущённая, с лицом, выражавшим требование немедленного исполнения её воли.

– Марат Алимович! Опять спишь, лентяй? Пошли за мной! У меня это… этот… в общем, помер.

Марат моргнул, пытаясь собрать остатки сознания, разлетевшиеся от ударов и стука.

– Помер? То есть, умер? Кто умер?

– Пошли! – она потащила его с собой, как козла на верёвочке. – Как его, плебей, бездельник, чернь, быдло… А, вот, электрик из ЖЭКа! У меня в комнате валяется, подлец. Разлёгся в зале, бездыханно! Ты же этот, доктор-коновал. Воооо! Живо! Иди и оживи его немедленно! Чтобы он не валялся тут, как бревно, а воскрес и приступил к починке моей проводки!

Аделаида Марковна излагала свои требования так, будто оживление человека было рядовой процедурой, сравнимой с заменой перегоревшей лампочки, а единственная достойная цель воскрешения – незамедлительное выполнение её бытовых запросов.

Марат, невзирая на сонливость и абсурдность ситуации, мгновенно включился в происходящее. Умер человек! В отличие от равнодушной Аделаиды Марковны, для него это был не повод для досады, а сигнал к действию, требующему всей его профессиональной подготовки.

– Сейчас! – крикнул он, уже забегая обратно в свою квартиру за аптечкой, где хранилось всё необходимое.

Через секунду он уже был в квартире Аделаиды Марковны, где на полу с самым безмятежным выражением лица (в кои-то веки не надо работать) расположился Сергей Петрович. Дыхания нет, пульса нет.

– Отойдите, Аделаида Марковна! – скомандовал Марат, обретая в экстренной ситуации необходимую жёсткость.

Хозяйка дома на какое-то время опешила от плебейской дерзости эскулапа, но отошла.

Марат опустился на колени рядом с Петровичем. С волнением, которое всегда охватывало его при столкновении со смертью, он быстро оценил ситуацию. Электротравма. Остановка сердца.

Фельдшер немедленно приступил к реанимационным мероприятиям. Проверил дыхательные пути, начал искусственное дыхание «рот в рот», всё как положено.

Затем – непрямой массаж сердца. Ритмичные, сильные толчки ладонями в грудную клетку. Раз, два, три… Тридцать компрессий, два вдоха. Снова и снова. Он работал сосредоточенно, не обращая внимания на Аделаиду Марковну, стоявшую рядом и, кажется, из последних сил сдерживающую желание подпнуть его, чтобы ускорить.

Секунды тянулись бесконечно, тягуче, тяжко, наполнено.

Марат не чувствовал усталость в руках и не останавливался. Он видел только лицо Петровича, пытаясь вдохнуть в него жизнь, вернуть его из небытия.

И вот, после очередного цикла, Петрович вздрогнул. Слабый, хриплый вдох, подобный стону. Ещё один. Сердце Ильи Петровича, после небольшой паузы забилось, а сам он закашлялся, задышал, тяжело, прерывисто, словно избавляясь от вековой пыли.

Марат придерживал его одной рукой, одновременно вытирая пот со своего лба. Получилось!

Петрович лежал на полу, тяжело дыша, чувствуя, как по телу разливается слабость, подобная разлитому киселю. Он открыл глаза.

Перед ним склонялись три лица: Марата, молодого, с каплями пота на лице, отпечатком облегчения и усталости, Аделаиды Марковны, чьё лицо выражало лишь нетерпение – мол, ну вот, ожил, теперь будь добр, приступай к исполнению своих прямых обязанностей.

Но кроме них, Петрович увидел ещё кого-то. Третьего. Человек стоял чуть в стороне, у стены, со скрещёнными на груди руками и задумчиво смотрел на него.

Это был мужчина средних лет, плотного телосложения, облачённый в старомодный костюм, который, казалось, вот-вот рассыплется от времени. Лицо его было смутно знакомо, словно он видел его на старых, выцветающих фотографиях в альбомах чужих людей. Петрович не понимал, кто это, и по какой причине он здесь находится. Этот третий не двигался, не вступал ни с кем в диалог, только смотрел на Петровича с какой-то странной, трудноопределимой смесью понимания и грусти. Это был, как позже выяснилось, Александр Прохорович, покойный супруг Аделаиды Марковны, отошедший в мир иной двадцать с лишним лет назад и теперь, по всей видимости, наблюдавший за перипетиями жизни своей вдовы и её случайных жертв в качестве наблюдателя.

Александр Прохорович, призрак, склонил голову набок, наблюдая за барахтающимся в жизни Петровичем с интересом, лишённым суетности. Его губы беззвучно шевельнулись, но Петрович, оглушённый ударом и последующими реанимационными мероприятиями, слышал его плохо. Где-то за границами событий, мужчина говорил фразу, которая, была до странности простой и короткой: «Тебе, брат, крупно повезло вырваться из рук Аделаиды живым».

Тем временем Марат, убедившись, что Петрович дышит, не стал слушать дальнейших указаний Аделаиды Марковны относительно немедленного завершения ремонтных работ.

– Ему требуется скорая помощь! И немедленно в лечебное учреждение! Отделение кардиологии! – твёрдо заявил он, пресекая любые попытки возражений.

Он быстро набрал номер «Скорой помощи», чётко изложив ситуацию.

- Дежурный, это Алимов. Да, я. По моему адресу, соседняя квартира, электротравма, остановка сердца, успешная реанимация, проведённая на месте. Прошу машину с кардионабором.

Аделаида Марковна, само собой, выразила крайнее недовольство. Какая ещё больница?! Он же живой! Пусть немедленно починит проклятую проводку!

Марат её проигнорировал. Поняв, что если оставить болезного в квартире, то он будет принуждён к каторжным работам, он помог Петровичу подняться (тот еле держался на ногах, подобно тряпичной кукле) и вывел его на лестничную площадку, а затем вниз, к скамейке у подъезда.

Усадил его на покосившуюся скамейку, похлопал по плечу, сказав: «Дышите ровно, товарищ, сейчас прибудет бригада». Петрович сидел, как во сне, мир вокруг казался нереальным, зыбким и странным. Он даже не нашёл в себе сил сказать Марату, что там, в резиденции старой, судя по повадкам, герцогини, осталась его сумка с инструментами.

Марат стоял рядом, подрагивая от адреналина и того, что не выспался, борясь с желанием закурить.

«Скорая помощь» прибыла на удивление быстро. Бригада оказалась деловитой, лишённой излишних сантиментов. Ударили по рукам с Маратом, забрали Петровича «от лавочки у подъезда», где он сидел, бледный и дрожащий, словно осиновый лист, и увезли в больницу.

В приёмном отделении его осмотрели, оформили необходимые документы.

Далее последовала встреча с врачом. Врач оказался молод, в очках, и большую часть времени активно вёл переписку в приложении знакомств на своем смартфоне, который лежал тут же, на столе, вперемешку с историями болезней пациентов. Он задавал вопросы, не отрывая взгляда от экрана, печатал что-то на клавиатуре одним пальцем.

После всего пережитого, а это было чертовски подходящее слово, Сергей Петрович не был настроен на «поговорить», тем более, что он уже один раз общался с бригадой «Скорой помощи», которая записала, что пациент был бит током, что сердце останавливалось, что сосед-фельдшер производил реанимацию.

Петрович отвечал на вопросы односложно и скупо.

А врач кивал, что-то записывал в карточку, но, казалось, все его мысли были сосредоточены в виртуальном пространстве свиданий и перспектив романтической встречи с некой Аллой, которая откровенно занижала свой вес и возраст, но компенсировала эти факторы кавалерийской решительностью, а сердце доктора пылало.

По рассеянности, или просто потому, что ему было совершенно не до того, он, перепутал карточки и анамнезы. В итоге, поставив диагноз «излеченный бронхит» (которым Петрович, возможно, и болел когда-то в незапамятные времена), врач милостиво отпустил его восвояси.

– Ничего серьёзного, – заключил он, не удостаивая Петровича взглядом. – Пропейте витамины для укрепления организма. И избегайте переохлаждения.

Петрович пытался понять, как удар током в исполнении вездесущей Аделаиды связан с переохлаждением, но не спорил. Ну дык, врач всё-таки!

Он вышел из больницы на ватных ногах, чувствуя себя героем абсурдной пьесы.

Чтобы отдохнуть и прийти в себя, Петрович нашёл свободную скамейку недалеко от входа и опустился на неё, чувствуя себя совершенно опустошенным, выжатым, как лимон. Поскольку сил в нём было немного, то уселся он на скамейку, всё ещё держа в руках листочки с медицинскими рекомендациями и назначениями.

Солнышко меж тем лукаво светило ему в глаза, намекая, что день, когда ты дышишь, не так и плох.

В голове шумело, тело ныло, как после трудовой вахты. Он только что пережил, вероятно, клиническую смерть, был принудительно оживлён, доставлен в лечебное учреждение, где его, кажется, даже толком не обследовали, и отправлен домой с диагнозом, не имеющим никакого отношения к произошедшему. Лёгкая бредовость ситуации давила на сознание. Он сидел в прострации, глядя на проходящих мимо людей, на спешащие автомобили, на беспокойных лобненских птиц.

В ушах всё ещё звучал тот тихий, будто неземной голос: «Тебе, брат, крупно повезло вырваться из рук Аделаиды живым». Петрович тяжело вздохнул, вдыхая воздух, когда прямо перед ним остановилось двое, один из которых был одет в форму ППСника.

- Ну что, гражданин, злоупотребляли? Ваши документики.

Глава 2. Новые методы полиции

Петрович, человек с лицом, напоминавшим смятую советскую газету, на которой кушали селёдку, сейчас не испытывал ни малейшего трепета перед представителями власти.

Во-первых, он был абсолютно трезв – факт, вызвавший бы уважение в определённых кругах, но явно не у патрульных. Во-вторых, документы его находились в идеальном порядке: паспорт с местной пропиской, медицинские документы, где значилось что-то невразумительное про излеченный бронхит, и справка из ЖЭКа, где он числился сантехником-электриком широкого, хотя и не всегда желающего трудиться, профиля. В-третьих, он был здесь местным, коренным, причём настолько, что мог с закрытыми глазами найти любую щель в асфальте родного микрорайона.

– Прогуливаете работу, гражданин? – спросил один из двух полицейских, молодой, в форме, с лицом, выточенным для парадного построения, тыкая пальцем в справку ЖЭКа. Второй, постарше, в недорогом мятом костюме, явно оперативник, молча разглядывал Петровича с профессиональной скукой. – Рабочий день в разгаре. Диагноз… – молодой полицейский сморщил нос, разглядывая медицинский документ. – Это что за диагноз? «Излеченный бронхит»? Лечили, значит, вылечили? И теперь гуляете?

Петрович вздохнул так, словно внутри у него прорвало трубу с холодной водой.

– Справка из министерства не ваших собачьих дел, господа хорошие, – проговорил он устало. – Чего от меня вообще надо? Свет на красный перебежал? Давно вам известно, что пешеходный этот светофор – для слабаков и законопослушных. Или просто посмотреть на мою физиономию захотелось? Она, говорят, успокаивает. Как вид кладбища.

Оперативник в штатском внезапно оживился. В глазах его мелькнул расчётливый огонек, знакомый всем, кто когда-либо имел дело с людьми, умеющими решать вопросы.

– Гражданин Бакшеев, – заговорил он плавно, с лёгкой улыбкой, намекавшей на общность интересов. – Да тут у нас ситуация такая... Требуется понятой для одного маленького следственного мероприятия. Буквально на полчасика. Максимум час. А в благодарность – официальная справка от нашего ведомства, оформлена по всем правилам. Так сказать, оправдывающее отсутствие на работе. Вашему руководству в ЖЭКе будет чем прикрыть прогул. Ценно, согласитесь?

Петрович посмотрел на него с таким выражением лица, будто тот пытается продать пастуху с отарой овец - ласты.

– Справка? – процедил он. – Слышь, родной, да она мне на… на фиг не нужна! Аделаиде Марковне из сорок третьей квартиры, которая меня током меня чуть не отправила к праотцам, вот ей справка нужна! Чтобы вписать туда причину: «Скончался от классовой ненависти со стороны угнетённых трудящихся». Мне же, – он махнул рукой, – как говорил один мудрец, «врождённая скромность не позволяет пользоваться такими поблажками». Однако… – тут Петрович сделал многозначительную паузу, оглядев полицейских снизу доверху, – если сия важная государственная функция – быть понятым, может быть исполнена мною в положении сидя, то есть без лишних телодвижений, и если место этого благородного действа находится в радиусе выстрела из лука Чингачгука, чтобы не сильно утруждать заслуженного работника электрохозяйства, то… как гражданин ответственный, могу помочь органам в их скромной просьбе. Сидение – мой конёк. Гражданский долг, знаете ли, требует порой некоторой неподвижности.

Оперативник едва заметно кивнул, уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

– Да, обеспечим условия, для исполнения гражданского долга. Сидите сколько угодно, гражданин понятой. Да и расстояние – минимальное. Буквально через дом. Не вспотеете.

Дверь в квартиру, куда вошёл Петрович вслед за оперативниками, скрипнула так жалостливо, будто её смазывали в последний раз ещё при Леониде Ильиче.

Внутри пахло затхлостью, старыми обоями и чем-то химически-сладковатым, явно не из кухни. Квартира была типичной «хрущёвкой», существовавшей сорок пять полных лет без ремонта, и теперь напоминавшей разграбленную археологами усыпальницу.

Петрович, едва переступив порог, зорким индейцем усмотрел пустующее кресло в одной из комнат и совершил к нему стремительный марш-бросок в стиле бабки-пенсионерки, заприметивший пустующее место в троллейбусе.

Через 0,62 секунды (смелая заявка на олимпийский рекорд) Петрович уже опустился на кресло своё бренное тело с гулким стоном, как мешок цемента. Сердце его, недавно испытавшее внезапную остановку благодаря Аделаиде Марковне и её проводке, пошаливало – то замирало, то колотилось, как будто пьяный стучал в дверь подъезда.

Петрович закрыл глаза, стараясь вернуть себе душевное равновесие. К смерти от цирроза он был готов морально давно, с юношеских лет, подвигавших его к изучению крепких напитков. Но смерть от удара током в квартире пенсионерки, да ещё с вероятностью посмертного обвинения в неисполнении служебных обязанностей и небрежением к технике безопасности… Это было за гранью его философских построений.

Вокруг сновали молодые оперативники, ребята, одетые так, как пел Владимир Высоцкий «в штатском». Но – весёлые, поджарые и занятые делом.

Они методично, с видом знатоков, рылись в вещах, заглядывали под диваны, прощупывали обои. Процесс напоминал хаотичный танец пчёл, потерявших улей. На полу, рядом с Петровичем, на сдвинутых стульях, сидел другой понятой. Студент, судя по всему. Голова его безвольно клонилась на грудь, глаза были закрыты, а на лице застыло выражение блаженного отупения человека, только что завершившего тридцатишестичасовой рейд в сетевой игре «Орки против Гномов: Война за Туманные горы».

Сколько ни шумели вокруг оперативники, сколько ни переворачивали мебель, студент лишь изредка постанывал во сне и бормотал что-то неразборчивое про «изгоев», «орков»и «гномов Туманных гор».

С другой же стороны к Петровичу пристроился полицейский в форме. Не молодой оперативник, а мужчина «второй свежести», средних лет, плотного телосложения, с лицом, которое явно повидало виды – и виды эти были преимущественно мрачными, отчего от залысины и до шеи глубокими каньонами пролегли морщины.

Погоны капитана полиции покоились на его плечах, словно вросли не только в форму, но и в сами плечи. И этот капитан, к неудовольствию Петровича, непрерывно говорил. Комментировал действия молодых коллег с таким нескрываемым презрением, что Петровичу стало неловко, будто он подслушивает чужую семейную ссору.

– Ну и куда ты полез, болван? – голос капитана был низким хрипловатым, проникновенным и глубоким.

Петрович не отвечал. Петрович не хотел отвечать. Петрович занимался тем делом, которым хотел заниматься – он сидел и по возможности не шевелился. На выпады капитана он тоже не хотел отвечать.

– Там наркотики? – не унимался капитан. - Да там только хлебные крошки и таракан дохлый! А вон там, под подоконником, щель – нет, не смотри, идиот, ты её уже три раза щупал! Ты думаешь головой когда-нибудь? Видимо, нет! Молодёжь пошла… Бездари, лентяи, смотреть противно! В телефонах своих дурацких сидят целыми днями… Вот в наше время… – он набрал воздуха, явно готовясь к длинной тираде.

Петрович открыл глаза.

Сердце его снова учащённо забилось, но теперь уже не от физической слабости, а от нарастающего раздражения. Пять минут этого бесконечного ворчания показались ему вечностью, проведённой в камере предварительного заключения с особо болтливым сокамерником.

– Дядь, – обернулся он к капитану, стараясь вложить в голос максимум усталой учтивости, – не сочтите за грубость, но не могли бы ты… Вы… прикрутить напор фонтана красноречия? Хоть на минутку? Родное сердце, я ж мыслей своих не слышу. Я бы с огромным удовольствием послушал сейчас тишину. Или, на худой конец, шелест воды в канализационных трубах. Он куда как мелодичнее.

Капитан замер, как американский пехотинец, наступивший во Вьетнаме на мину. Его лицо, только что пылавшее негодованием, вдруг исказилось выражением чистого, нефильтрованного изумления. Он уставился на Петровича широко раскрытыми глазами, будто тот внезапно заговорил на древнешумерском.

– Постой… – прошептал капитан, медленно поднимаясь. – Ты… ты что, меня СЛЫШИШЬ?!

Петрович поморщился.

– Дык в этом и проблема, капитан. Слышу, а хотел бы не слышать. Если бы я тебя не слышал, неужели я бы просил помолчать? – ответил он с неподдельным удивлением. – Не может быть, чтобы один человек, пусть и в погонах, мог источать столько вербальной энергии без перерыва. Ты живая реклама энерджайзер?

Капитан отступил на шаг, его лицо побелело, приобретя оттенок старого мела. Он тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть невидимую паутину.

– Это… Это невозможно, – пробормотал он, глядя на Петровича с растущим ужасом. – Ты не можешь меня слышать! Я… я же мёртвый, то есть, выражаясь, по-научному, призракус вульгарис!

Петрович долго и пристально смотрел на капитана. Взгляд его был тяжёл, как сумка с инструментами.

– Батенька, – произнёс он наконец медленно и с непередаваемой интонацией, – ты там на службе втихую случаем не допился до зелёных чертей? Или до белочки? Хотя… – он полез в карман ветхого плаща, достал дешевый смартфон с треснувшим экраном, – … я тут надысь по телевизору видел… – Он тыкнул пальцем в экран. – Ага! Синдром Котара! Вот! Когда человеку кажется, что он умер, или что у него нет внутренних органов, или что мир кончился. Похоже на твою историю. Проще говоря, ты долбаный псих. Психус вульгарис. Ну или белка?

– Котара?! – капитан фыркнул с таким презрением, что Петрович невольно отдёрнул смартфон. – Котяра! Хренотара! Ты чё, психиатр?! Я, дорогой, в натуре умер! Ровно девять лет, три месяца и четырнадцать дней назад! Умер – и хожу на службу! Как при жизни! Потому что деваться некуда! Потому что бы даже в смерти не находишь покоя и прогибаешься под прессом бюрократии и привычек! И что видишь? Отчёты, протоколы, дежурства! И эти… – он с ненавистью махнул рукой в сторону копошащихся оперативников, – бездари! Кто их учил, пока я бандитов ловил?! Даже будучи призраком, я вынужден терпеть этот балаган!

Петрович молчал, глядя на капитана с плохо скрываемым сомнением. Так смотрят на человека, утверждающего, что видел НЛО, сделанное из мармелада.

Оно, конечно, не каждый день видишь капитана полиции, который утверждает (надсадно орёт), что он умер и что он призрак.

С другой стороны, может у них такие методы работы. Хороший полицейский, плохой полицейский, полицейский, который утверждает, что умер и является призраком?

– Слышишь, гражданский! Я капитан полиции Леонид Сергеевич Семёнов! Ты что, мне не веришь?! – закричал он, топая ногой, которая, впрочем, не издала ни звука. – Хочешь доказательств?! Пожалуйста! Видишь этих горе-искателей?! Они уже два часа шарят по квартире, как слепые котята! И все впустую! А знаешь почему?! Потому что они, балбесы, нарушили УПК РФ! Начали обыск до прихода понятых! И всё равно, два часа напрасно потратили! А тайник с наркотой, которую ищут, – он драматически указал пальцем на старую, обшарпанную межкомнатную дверь, – Вот он! Внутри двери! Внутри! Доступ сверху! Видишь следы от волочения табуретки! То-то же! Туда и лезть надо! Крупная партия! А они, ослы…

Петрович нахмурился.

Плач Ярославны в исполнении капитана, был он живой или не живой, сливался с шумом обыска в одну оглушительную какофонию, от которой пульсировала боль в висках и поднывало сердце. Семёнов не унимался, требуя признания его призрачности.

– Тормози, паровоз. Я тебя услышал. Хорошо! – рявкнул наконец Петрович, перекрывая словесный поток.

Он поднял руку, привлекая внимание ближайшего оперативника, молодого человека с пустым взглядом.

– Эй, парняга! Попробуй-ка заглянуть в ту дверь. На неё, а не в неё. Сверху, на табуретку стань.

Оперативник покосился на Петровича с немым вопросом «Ты кто вообще такой?», но интуитивное любопытство «опера», которое у оперативника развито много больше, чем нюх у лисицы, перевесило.

Он подошёл к двери, потрогал указанное место. Махнул напарнику.

Тот подал табуретку и подстраховал. Табуретка издала лёгкий недовольный звук. Сотрудник лёгкой белочкой вспорхнул на табурет и посмотрел на этот мир, разгромленную квартиру и старенькую дверь сверху.

Крякнув, оперативник широким жестом смахнул пыль и за что-то уцепился. Раздался лёгкий щелчок, он вытянул узкую деревянную пластину, а в другой руке у него уже через секунду оказался узкий, наполненный маленькими белыми пакетиками плоский пакет.

- Товарищ следователь… Гарик!

К двери потянулась вся следственная группа, в том числе низенький мужичок с камерой, а за ним серьёзный мужчина в строгом костюме, импозантный, дорого пахнущий и явно армянин, как потом увидел Петрович в протоколе – следователь Саркисян.

Радость оперативников была бурной, но кратковременной. Восторг от находки крупной партии тут же сменился настороженностью. Все взгляды устремились на Петровича, сидевшего на своем кресле с видом невинной овечки.

– Гражданин понятой, – медленно произнес следователь Саркисян, подходя к нему и улыбаясь с обаянием всего армянского народа - Объясните, пожалуйста, а откуда Вам было известно о местонахождении тайника с… мы пока не говорим наркотики, нужна экспертиза, но… с фасованным кристаллическим порошком белого цвета? Очень… знаете, неожиданное и специфическое знание для человека, если только этот человек не прячет… фасованный кристаллический порошок белого цвета.

Петрович растерянно пожал плечами, стараясь выглядеть предельно естественно.

– Кино, батенька, знаете ли, кино, – ответил он с напускной скукой, будто речь шла о погоде. – Фильмы криминальные. Всегда же в старых дверях прячут. Классика жанра. Разве нет?

– В каком именно кино? – тут же подхватил молодой оперативник, чья улыбка здорово диссонировала с цепким взглядом глубоко посаженных глаз. – Название? Год? Режиссер? Любопытно было бы глянуть. Так сказать, для повышения профессионального уровня.

- Ээээ… Да знаете такое… Старый боевик, - кряхтел Петрович, сочиняя на ходу, причем получалось неубедительно, это понимал, и он сам и следственная группа, - Название забыл, там ещё Шварценеггер, кажется.

Петрович украдкой бросал взгляды на капитана Семёновым. Тот стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, с выражением глубочайшего удовлетворения на лице. И что было особенно важно – ни оперативники, ни сам следователь Саркисян не обращали на призрак (если это был призрак) ни малейшего внимания.

Они смотрели сквозь него, как сквозь пыльный воздух квартиры.

Петрович натянуто улыбнулся, но виду не подал.

Ссылаться на слуховые галлюцинации или призрака-полицейского он категорически не хотел. Слишком уж это попахивало направлением в профильное заведение с диетическим питанием, смирительными рубашками и докторами с вкрадчивым голосом.

Тем не менее, не добившись от Петровича вразумительного ответа, оперативники вернулись к оформлению находки на экспертизу, а владельца квартиры – на нары.

Обыск завершился составлением объёмного протокола, который Петрович подписал с видом человека, подписывающего смертный приговор самому себе. Перед уходом он вдруг схватился за грудь, лицо его исказила гримаса боли.

– Ох, батеньки… – простонал он. – Сердце… того и гляди помру. После удара током, да этой нервотрепки… Надгробную плиту закажите: «Погиб при исполнении гражданского долга, сидя на табурете». Не на табурете? Ладно, на кресле, но это уже не так мужественно. И не забудьте про классовый характер моей гибели.

Оперативники переглянулись.

Следователь Саркисян выразительно вздохнул.

* * *

Петрович, кряхтя и охая, выбрался из квартиры, плотно обжитой полицией на лестничную площадку, дышавшую холодом и запахом кошачьей мочи.

Он уже представлял себе тёплую плиту в своей каморке, стакан чего-нибудь согревающего (строго по медицинским показаниям, разумеется) и долгий-долгий сон. Но судьба, как всегда, приготовила сюрприз. На полпути к своему подъезду его настиг назойливый звонок смартфона.

На дисплее светилось: «ЖЭК. Нина Зах.».

Петрович взял трубку, предчувствуя недоброе.

– Алё? Петрович? – раздался знакомый, насквозь бюрократический голос диспетчера Нины Захаровны. – Это я. Слушай, тут Аделаида Марковна опять жалобу накатала. Говорит, ты пришёл проводку чинить, а вместо этого бессовестно разлёгся у нее в комнате, «как на пляже», цитирую, и три часа валялся, мешая ей смотреть сериал. Что это за безобразие? Опять по пьяни?

Петрович остановился как вкопанный.

В глазах его вспыхнули молнии праведного гнева. Он обернулся, чтобы жестом подчеркнуть свою ярость, и… замер. По пустынной вечерней улице, в пяти шагах за ним, неспешно шёл капитан Семёнов. Призрак (если это был призрак) шёл, заложив руки за спину, с видом человека, совершающего вечерний моцион.

– Нина Захаровна! – завопил Петрович в трубку, забыв о сердце, не сводя взгляда с назойливого полицейского. – Вы мне про Аделаиду?! Да эта сама Аделаида, этот старый тролль-пожиратель в юбке, сегодня днём меня чуть не угробила! Подкралась и рубильником - «вздынь»! Нашим, лобненским электрическим током, мать ее! И сердечко-то моё, измученной работой в нашем коммунальном хозяйстве возьми и остановись. Всё, финиш! Ясное дело? Остановилось! Я там, на ковре у неё, как сельдь в проветриваемом цеху, трепыхался! Чудом врачи, светила советской медицины, дай бог им здоровья, чудом вернули с того света! И знаешь, что я сделал, когда меня из своих тёплых объятий выпустила советская медицина? А?!

Голос Петровича достиг драматического фортиссимо.

– Я подавал в райотдел заявление! Официальное! О попытке подлого, изощрённого убийства моего скромного коммунально-хозяйственного лица подлыми руками Аделаиды Марковны! Убийства, продиктованного неприкрытой, махровой классовой ненавистью! Эксплуататорка! Да она у меня до самой Палаты мер и весов дойдет! А эту вашу работу… – тут голос его сорвался в фальцет, – …и её жалобу – я туда же, куда Макар телят не гонял! Вертел я всё это на проводе! Потому что, пока я помирал, эта ведьма прихватизировала мою сумку с инструментами! Понимаешь ты меня?! Кража у временно мёртвого человека! В особо циничной форме! Так что, если вдруг не помру до завтра, считай, я уволился! К чертям собачьим! В свободное плаванье! Пусть Юра, ваш… твой! Любимчик этот, ей проводку чинит, коли ему жизнь не мила!

Петрович закончил речь на высокой ноте, ожидая эффекта.

Но в трубке повисла пауза, прерываемая лишь лёгким потрескиванием линии. Нина Захаровна явно пропускала этот пламенный монолог мимо ушей, как игнорируют привычный шум воды в трубах.

Петрович и его апокалиптические заявления были для ЖЭКа такой же частью пейзажа, как протекающие крыши и заваренные мусоропроводы.

– Ну, Петрович, опять ты за своё, – раздался наконец ее голос, полный неизменного спокойствия и лёгкого укора. – Ладно уж, не кипятись. Заявление твоё… посмотрим. А на завтра по заявке Аделаиды Марковны пошлю Юру. Пусть заберёт твою сумку, если она там, и разберется с проводкой. Успокойся, ложись. Выпей валерьянки. Всё урегулируется.

Вызов завершён.

Тишина. Петрович опустил телефон, уставившись на экран. «Всё урегулируется».

Эти слова звучали как божественная буддистская мантра.

Он взглянул на свою тень, удлинявшуюся в свете фонаря. Рядом с ней шёл капитан Леонид Сергеевич Семёнов. Петрович грустно констатировал, что Семёнов упорно нарушает законы физики, как возможно, нарушал их во время службы, пока был живым – и не отбрасывает тень.

Может он таким способом намекал, негодяй, что он призрак, а призракам тень не положена по уставу? Положена им тень?

Петрович глубоко, так что заныло всё ещё шалящее сердце, вздохнул.

Зелёные черти? Синдром Котара? Или реальный призрак мента, приставленный к нему за неимением лучшего дела в загробном мире? Пока непонятно. Одно было ясно: жизнь, и без того напоминавшая длинный и несмешной анекдот, только что приобрела новый, совершенно сюрреалистический поворот. И похоже, генеральная линия партии предстоящих событий обещала быть крайне замысловатой. Он повернулся и зашагал к своему подъезду. Семёнов неотступно следовал за ним, как бабайка в детском мультфильме.

Глава 3. Соседский контроль

Подмосковный сумрак спускался на Лобню, укутывая серые коробки домов в дымку вечерней усталости.

Сергей Петрович Бакшеев, электрик ЖЭКа №7, человек, познавший ток не только профессионально, но и всем своим внутренним миром, шагал домой. Неся в пакете скромный ужин истинного холостяка: две литровые бутылки пива, непременного спутника вечерних раздумий, и кусок копчёной горбуши сомнительной, но аппетитной для усталого человека свежести. Рыба испускала брутальный и навязчивый аромат, пиво постукивало бутылкой о бутылку, словно спеша раздаться по стаканам.

Шагая, Петрович ощущал лёгкое, но назойливое присутствие у себя за спиной.

Оглянувшись с видом дежурного по двору, он узрел капитана Леонида Сергеевича Семёнова. Призрак покойного полицейского капитана шёл следом на почтительном, но неотступном расстоянии, разглядывая витрины продуктового «Магнитика» с видом знатока, хотя и лишённого возможности ощутить вкус селёдки под шубой или пива «Жигулёвское».

«Провожает, как жена в командировку», – мрачно подумал Петрович.

Мысль о том, что его единственное утешение после трудового дня – вечер с пивом и вещанием Малахова будет омрачён болтовнёй вечного собеседника из мира мистики и прочих антинаучных теней, придала ему невиданной прыти.

У подъезда своего дома Петрович сделал ловкий финт: резко свернул к мусорным контейнерам, изобразив намерение избавиться от пакета, а сам, едва Семёнов замешкался в созерцании мусорной эстетики, совершил марш-бросок через заросли черёмухи, потом под прикрытие чёрного Гелентвагена со спущенным колесом, затем рванул к подъездной двери. Ключ щёлкнул, дверь захлопнулась за его спиной с характерным звуком железного занавеса СССР, опускающегося перед настырной нечистью мирового буржуазного влияния.

Петрович даже мысленно похвалил себя за хорошую спортивную форму, в духе лучших лет и сдачи норм ГТО, которых он, впрочем, никогда не сдавал.

Поднявшись на третий этаж, он ввалился в свою цитадель – двухкомнатную квартиру, доставшуюся в наследство от матери. Крепость, надо сказать, была не из неприступных, но для Петровича – оплот тишины и покоя. Ключ повернулся в замке, и Петрович очутился в своём царстве.

Царство это представляло собой типичную холостяцкую берлогу, где чистота поддерживалась не столько из любви к блеску, сколько из страха перед тотальным хаосом.

Полы небрежно, но вымыты, пыль (в видимых глазу Петровича местах) протёрта, но время здесь, казалось, замерло где-то в середине лихих девяностых.

Ремонт, верный спутник квартиры со времён приватизации, нёс на себе отпечаток эпохи: обои с крупными, ныне выцветшими цветами, потолочная плитка «а-ля советское метро», наклеенная с некоторым перекосом, линолеум на кухне, хранящий воспоминания о тысячах упавших капель подсолнечного масла.

Сантехника (ванна эмалированная, с копотью перманентного ремонта вокруг кранов, унитаз с вечно подтекающим бачком) блестела чистотой, но с явным налётом возраста.

Мебель (сервант «Стелла», тяжеловесный и полупустой, диван «еврокнижка», некогда гордость мебельного комбината, ныне впавший в меланхолию под тяжестью Петровичьего тела, и старенькое кресло с протёртыми подлокотниками) стояла на своих местах, как ветераны на параде, вспоминая былую роскошь.

Петрович скинул поношенную куртку на вешалку, с явным намерением больше её сегодня не надевать. Женат он не был, детей не имел, судьба распорядилась так, что семья ограничилась им одним.

Мать, хранительница этого очага без огня, ушла в мир иной несколько лет назад.

Отец скрылся в туманах семейных разногласий ещё в Петровичевой юности, растворившись где-то в недрах Сибири.

Брат, словно беглый каторжник, но только такой, успешный и богатый каторжник, гнездился где-то на Камчатке, откуда изредка присылал открытки с медведями, написанные корявым почерком.

Одиночество витало в этих стенах не как гнетущая туча, а скорее как привычный сквозняк, некомфортный, но знакомый. Петрович вздохнул, смахнув пылинку с подоконника – единственного места, где стоял живой цветок, упорно цеплявшийся за жизнь под его скупым поливом. Он жил не благодаря, а вопреки нерегулярной заботе Петровича.

Разулся, умылся, поставил одно пиво в холодильник, включил телевизор.

Электронный оракул, изготовленный где-то в недрах Южной Кореи ещё в девяностые, ожил, заливая комнату голубоватым мерцанием.

На экране Андрей Малахов, вечный жрец человеческих страстей, с выражением глубокого сострадания на лице выяснял у очередной жертвы телевизионного правосудия: «Так Вы говорите, Ваш муж спит с Вашей сестрой и Вашей же матерью одновременно, а хомячок - свидетель?».

Петрович ухмыльнулся. Малахов был его Гомером, Данте и Шекспиром в одном флаконе, котлом, в котором варилась вся горечь и абсурд российской жизни. Он достал из пакета пиво (жидкий хлеб пролетариата умственного и физического труда) и рыбу. Рыбу устроил на журнальном столике на пожелтевшей от времени тарелке, открыл бутылку церемониальным шипением, отпил долгий глоток. Амброзия усталого человека! Собираясь нанести удар по рыбе ножом, он замер.

Из стены напротив, прямо сквозь пожелтевшие обои с унылым орнаментом, как киношный призрак, но без театрального дыма, плавно выплыл капитан Леонид Сергеевич Семёнов. Он с деловым видом направился к единственному свободному креслу и невозмутимо уселся.

– А хорошо после службы домой вернуться, верно? – философски заметил Семёнов, устроившись поудобнее. – Хотя у Вас тут, Сергей Петрович, не фонтан. Ремонт, можно сказать, потрёпанный. Музей плохих дизайнерских решений и пыльного прошлого.

Петрович перевёл взгляд с экрана, где Малахов уже демонстрировал фото хомячка-свидетеля, на непрошеного гостя. Раздражение, как кипяток в чайнике, зашипело у него внутри.

– Ну вот, – процедил он сквозь зубы, отодвигая тарелку. – Приплыли. Или приползли. Словно гвоздь в сапоге. Признаю факт твоего бытия, призрак, но вот необходимость твоего присутствия в моём кресле в момент моего законного отдыха – нет, не признаю.

Семёнов удивлённо поднял широкие седеющие брови.

– Да ты что? Совсем не боишься? Принято считать, что живые того, боятся, нервничают, истерики закатывают, на «отчитки» бегут, святой водой отпаиваются...

– Бояться? – Петрович махнул рукой, смахивая воображаемую соринку. – У меня на работе что ни неделя, то катастрофа с ЧП, беда и семь казней египетских. После стольких лет, твоя невесомая персона выглядит как ангел-утешитель. Но ты мне пиво попить мешаешь. И Малахова слушать. Лишаешь тружеников заслуженных радостей, тунеядец покойный.

Он указал пальцем на экран, где гостья передачи рыдала, признаваясь, что тоже не удержалась и спала с соседом.

– Видишь? Вот это – страсти. Вот это – драма. А ты кто такой? Непрошеный лектор из мира теней. И если твоё вмешательство в мой досуг не прекратится, – Петрович сделал паузу для драматического эффекта, – я вызову не участкового. Участковый тут бессилен. Я вызову экзорциста. Знакомого у меня нет, но в газете «Из Рук в Руки» объявления печатают. И приедет дядька с баллоном святой воды, как против тараканов «Дихлофосом», и вытравит тебя, куда Макар телят не гонял. Имеешь понятие?

Семёнов взмахнул рукой. Петрович непроизвольно ёкнул, ведь рука призрака прошла сквозь бутылку. Однако пиво осталось целым.

– Экзорциста? Святой водой? Ха! Попробуйте, Сергей Петрович. Интересно посмотреть на физиономию этого специалиста, когда он вместо бесноватого увидит бывшего опера капитана МВД в форме. Со службы, кстати, я, в широком смысле, не увольнялся, так что имею право носить и после смерти. Так что считай, что я у тебя нахожусь официально, совершаю оперативные мероприятия. Прикомандирован к тебе, для пользы дела.

Петрович фыркнул и отпил пива. Горечь напитка моментально смешалась с горечью бытия.

– То есть, я не могу тебя изгнать?

- Не имеешь права и не можешь, только старый свой Daewoo спалишь. Хотя, оно может и к лучшему. Сейчас такую рухлядь даже бабки не смотрят.

- Ладно, признаю твоё служебное рвение. Раз уж ты тут возле меня окопался, как фриц в окопе, просвети невежду: много вас тут, «поналетевших» из-за черты? Призраков-то? Всё ли московское кладбище по Лобне разгуливает? А то как-то не по себе, если честно. Хотя и не страшно.

Семёнов на секунду задумался, глядя куда-то сквозь стену.

– Много? Нет, Сергей Петрович, не много. Если бы каждый умерший оставался тут топтаться, в Лобне уже не то что пробки были бы – давка смертельная, как в метро в час пик. Да и во всём мире, ясен пень, теснота неимоверная, – он понизил голос, хотя в этом не было необходимости. – Остаются единицы. По разным причинам. Чаще всего – незаконченное дело. Какая-то загвоздка в прошлом, камень на душе, который не даёт уйти с миром. Или привязанность сильная к чему-то, к месту, к человеку... Валюта, забытая под половицей... – он махнул рукой. – Точного регламента нет, Сергей Петрович. Никто не выдаёт инструкций. Это тебе не завод, где на все вентиля есть инструкция. Короче, призраки – штука редкая. Не как единорог, конечно, но и не как голубь на Красной площади. Скорее... как дельфин-альбинос. Есть, но увидеть – большая редкость. Вам, можно сказать, повезло.

– Повезло? – саркастичный Петрович едко фыркнул. – Сидит у меня на кресле дельфин-альбинос в капитанских погонах и трещит, как сорока. Такое себе везение...

Но развить тему не успел. В дверь раздался резкий, настойчивый звонок. Не просто «тук-тук», а такой звон, который ясно давал понять: «Открывай, подлец, я знаю, что ты дома!».

Петрович перевёл взгляд, полный вселенской усталости, с Семёнова на дверь, потом обратно.

– Ну вот, – пробормотал он, поднимаясь с дивана. – Началось. И понеслась душа в рай... или куда там она, по твоим данным, направляется?

…

На пороге стояла она. Маргарита Андреевна, хозяйка соседней квартиры, известная в доме и дворе как тётя Марго. Женщина неопределённого возраста, с лицом, напоминавшим старую, облезлую мышь, но с носом такой выдающейся конструкции, что участковый как-то в сердцах заметил: «Бабуль, у тебя нос – как руль от «Волги», только без рулевой рейки».

Глаза её, маленькие и необычайно цепкие, сейчас горели священным гневом первооткрывателя.

– Серёжа! – заявила она без предисловий, едва дверь приоткрылась. Голос её звучал как сигнал тревоги. – Ты что, совсем охренел? Совсем крыша поехала? Каких таких призраков ты к себе в квартиру водишь? А? Это что за безобразие? На весь подъезд скандал! Я слышу! Я всё слышала!

Петрович, изобразив на лице полное недоумение, подсунутое под маску глубокой усталости, приоткрыл дверь пошире, демонстрируя пустоту прихожей.

– Какие призраки, Маргарита Андреевна? Вы опять свои таблетки забыли принять? Или дух Хрущёва опять Вам велел батареи отключить? У меня тут всё чисто. Тишь да гладь, да... впрочем, нет, благодати божьей тут не наблюдается. Отдыхаю я...

Тётя Марго попыталась заглянуть за его спину, словно ожидая увидеть там скелет в саване с косой.

– Не ври мне, сорванец! Не морочь бабке голову! Я тут под дверью стояла! Слышала прекрасно! Ты с кем-то разговаривал! Говорил про баллон, про святую воду! Про призраков! И про экзорциста! Это ж явно нечистая сила! Ты её сюда запустил! В наш дом высокой культуры быта!

Петрович вздохнул так глубоко, будто пытался вдохнуть всю абсурдность ситуации. Мысленно он поблагодарил тётю Марго за столь точную диагностику, которая, однако, была совершенно бесполезна и даже опасна.

– А, понял! – воскликнул он с внезапным озарением, хлопнув себя по лбу. – Разговаривал! Ну, да! Я же говорил! У меня тут... женщина. Новая. Познакомились в караоке-баре «Подкова». Очень... разговорчивая. Голосок, знаете, низковатый... контральто. Вот я с ней и беседовал. Она сейчас... в ванной. Приводит себя в порядок. Понимаете? Женщина лёгкого поведения. Я мужчина молодой и не женатый, имею полное право, – он многозначительно подмигнул, изображая из себя Казанову лобненской сборки.

Тётя Марго замерла. Её «авторуль» дрогнул от возмущения. Она явно не ожидала такого поворота.

– Девушка? Лёгкого...? В ванной? – она попыталась просунуть голову в щель. – Да ты гонишь, Петрович! Какой ещё легкий? Там ни звука! Ни плеска! Ничего! Ты призраков завёл! Я чувствую! У меня нюх на это! Или ты... – голос её стал шепотом, полным ужаса, – ты с ней... призраком... этой... занимаешься?!

Петрович почувствовал, что аргументы иссякают, а терпение подходит к концу быстрее, чем выдыхается его пиво в бутылке.

– Маргарита Андреевна, – сказал он с ледяной вежливостью, начиная закрывать дверь. – Моя личная жизнь, включая её алкогольные и моральные аспекты, а также выбор партнёров по караоке и ванной комнате, касается исключительно меня и, возможно, упомянутой дамы в ванной. Ваше общественное мнение, которого я не спрашивал, как и Ваши подслушивающие сеансы у моей двери, мне глубоко безразличны. Спокойной ночи. Передавайте привет Никите Сергеевичу. Пусть батареи не трогает, а то я на него в ЦК КПСС пожалуюсь.

Дверь закрылась с чётким, финальным щелчком замка. Петрович прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Слышно было, как тётя Марго ещё немного постояла, фыркнула и зашаркала в сторону своей квартиры, бормоча что-то непечатное про «развратников» и «экстрасенс-содомит».

– Аплодирую стоя, – раздался голос Семёнова из комнаты. – Импровизация на пять баллов. «Женщина лёгкого поведения в ванной» – это сильно. Почти как в наших оперативных легендах.

Петрович, не открывая глаз, провёл ладонью по лицу.

– Заткнись, дельфин перекрашенный. Просто создай тишину.

Он вернулся в комнату. Пиво в бутылке казалось уже не таким желанным. Малахов на экране теперь развивал историю про мужчину, родившего ребёнка от своей же тёщи. Петрович плюхнулся на диван, взял бутылку, но так и не отпил. Семёнов, вернувшись в комнату, смотрел на него с неким подобием сочувствия.

Какое-то время они просто молча смотрели, предоставив Малахову возможность разогнать свою историю и навешивания не неё детали как шарики на новогоднюю ёлку.

– Тяжело, Сергей Петрович? – спросил вдруг Семёнов без обычной иронии.

– Да как тебе сказать... – Петрович уставился в экран, но не видел его. – Жил себе человек. Не герой, но и не подлец. Работал. Пил пиво. Смотрел Малахова. И вот – раз! Клиническая смерть. И теперь ты. И призраки. И сплетни соседки, которая, чёрт подери, чуть ли не единственная во всём городе угадала правду! А не слишком ли много всего вылилось на одного человека? Даже по лобненским меркам?

Семёнов покачал головой.

Петрович посмотрел на бутылку, половину которой все же смог выпить и снова поднёс её ко рту. В дверь снова раздался звонок. На этот раз – остервенелый, отчаянный, словно сигнал пожарной тревоги.

Петрович простонал и опустил голову на грудь. Вечер только начинался.

Звонок, внезапный и назойливый, как последнее напоминание о долге, снова разорвал относительное спокойствие квартиры Петровича. На пороге замер участковый, тридцатилетний мужик в форме, явно пытавшийся придать своему лицу выражение служебной суровости. Из-за стены немедленно выплыл любопытный Семёнов.

– Дурак малолетний, – проскрипел призрак капитана, закатывая несуществующие глаза. – Послать его куда подальше с его идиотской физиономией, Петрович! Нахрен, нахрен, я тебе говорю!

Петрович мысленно послал совет призрака куда подальше сам. Жизнь научила его, что с представителями власти любого возраста лишний раз не шутить.

– Я к Вам по вызову, гражданин Бакшеев, – начал участковый, заглядывая в блокнот. – Ваша соседка, гражданка... э-э... Маргарита Андреевна, выразила обеспокоенность. Обратилась с официальным сигналом. Сообщает, что Вы, цитата, «притащили в дом нелегальных иммигрантов с того света, которых призываете для бесед, а также организовали точку сбыта услуг сомнительных барышень». Ну, проще говоря, толпу призраков и проституток. Или призрачных проституток, трудно сказать. Жалуется на шум и... мистическую антисанитарию.

Петрович тяжело вздохнул. От голода (он всё ещё ничего не поел) и глубочайшей несправедливости его живот в возмущении заурчал.

– Послушайте, гражданин начальник, – начал он с подчёркнутой усталостью, – на мою зарплату электрика седьмого ЖЭКа позволить себе даже одну проститутку – фантастика несусветная, не то, что толпу. Это Вам не эскорт-салон «Маркиза». А что касается призраков... – он развёл руками, как человек, у которого отобрали последний рубль. – Это вообще не входит в мои служебные обязанности. Профиль у меня – розетки, выключатели, счётчики старые. Максимум, что могу завести в квартире – это шаровую молнию имени Николы Теслы. Да и то, ввиду дефицита расходников, сомневаюсь. Кризис же, санкции.

Несмотря на явную абсурдность заявления соседки, участковый, движимый силой служебного долга (и, вероятно, нежеланием возвращаться с пустыми руками), попросил осмотреть помещение.

Петрович, махнув рукой, впустил его. Пока молодой страж порядка с деловым видом шарил взглядом по углам холостяцкого логова, явно понимая, что там нет ни мистической, ни развратной составляющей, по лестнице неспешно поднимался новый персонаж этой акции по наведению порядка.

Человек солидный, в очках с толстыми линзами, дышал тяжело, словно подъём на третий этаж был для него восхождением на Эльбрус. За ним, как верные псы инквизиции, беззвучно топали двое санитаров – крепкие парни с абсолютно пустыми лицами и решительным видом. Бойцы доктора. Статисты с бицепсами.

Доктор остановился в распахнутых дверях, окинув Петровича, участкового и всю запущенную обстановку прищуренным, оценивающим взглядом учёного, изучающего редкий экземпляр моли.

– Коллега, – кивнул он участковому, не представляясь. Затем его взгляд упал на Петровича. – Гражданин... Бакшеев? Я – врач, мы тут получили экстренный вызов. Сигнал. Суть сигнала, если отбросить эмоциональную шелуху гражданки, сводится к тому, что Вы, гражданин, без соответствующей лицензии, разрешительных документов и вне рамок популярного телевизионного шоу «Битва Экстрасенсов», регулярно вступаете в вербальную коммуникацию с представителями потустороннего мира. Проще говоря – разговариваете с призраками. А они с Вами и тем пугаете соседей, так что они даже полицию вызвали. Это так?

Петрович почувствовал знакомое раздражение, смешанное с абсурдностью момента. Он протянул руку и ткнул указательным пальцем в грудь участкового. Тот нахмурился и палец убрал.

- По уставу не положено в полицию тыкать пальцем!

Глава 4. Откровение

– Вот с этим гражданином полиции я общаюсь сейчас, – невозмутимо сказал Петрович. – И он, насколько мне не изменяет зрение, вполне себе материален. Хотя, – добавил он задумчиво, – полицейских вокруг меня в последнее время действительно дохрена развелось. А что касается призраков... – он снова развел руками. – Дефицит, гражданин доктор. Призраков в мою жизнь не подвезли. Скандальными бабами по линии ЖЭКа мой жизненный путь завален – это да. Воровство на работе – куда без него? Алкоголизмом, как неизбежным спутником отечественного пролетария, страдаю – чего скрывать. Но, в разумных пределах. А вот с призраками – форменный кризис. Недостаток предложения на рынке потусторонних услуг.

В этот момент Петрович мельком глянул в узкую щель соседней двери. Там маячил глаз тети Марго, раздувшийся от любопытства. Бабуля явно наслаждалась спектаклем.

Доктор, не обращая внимания на последнюю реплику Петровича, достал из кармана нечто вроде блокнота и принялся задавать вопросы тоном человека, проверяющего свежесть продукта.

– Для протокола, гражданин Бакшеев. Просто экспресс-тест. С которым главное что?

- Что?

- Главное, чтобы он не превратился в краш-тест. Гм. Так вот, Вы не волнуйтесь. Уточните, пожалуйста: текущая дата? Ваш возраст? Полное имя? И... гм... действующий президент Российской Федерации?

– Сегодня, если я не ошибаюсь, – Петрович посмотрел на часы, – день бездарно прожитой жизни под номером... э-э... скажем, Х. Лет мне – сорок пять, хотя чувствую себя на все восемьдесят. Имя-отчество – Сергей Петрович Бакшеев. Президент... – он на мгновение задумался, будто пытаясь вспомнить что-то крайне редкое, – да тот же, кажется, что и в прошлом году. И позапрошлом. Владимир Владимирович. Путин. А почему Вы меня спрашиваете? – добавил он с внезапной искоркой в глазах. – Спросите лучше ту, кто вас вызвала. Она, по её собственным словам, состоит в интимной переписке с духом Никиты Сергеевича Хрущёва, который ютится у неё в духовке! Вот где, я считаю, настоящий клинический интерес для уважаемой медицины!

Эффект был мгновенным и превзошел все ожидания. Дверь соседки распахнулась с треском, и тетя Марго выскочила на площадку, словно чёртик из табакерки, обуянная праведным гневом.

– Как ты смеешь, Сергей Петрович! – завопила она, тряся кулачком в сторону Петровича. – Как ты смеешь издеваться над великим духом Никиты Сергеевича! Он – светоч! Он – мудрец! Он – мой возлюбленный! Да-да! – Она закатила глаза, изображая экстаз. – Наш пылкий роман, окутанный строжайшей тайной, пылал ярким пламенем, когда он приезжал сюда, в Лобню, инспектировать ход строительной кампании! Я была тогда молода, стройна, как лань в кукурузных полях, и прекрасна, как майское утро! Актриса Маргарита! Он не мог устоять!

Участковый, услышав это, невольно взглянул на тетю Марго.

Даже жизненный опыт и хорошая фантазия не могла такого представить. На её фигуру, которой давно было тесно в понятии «стройности». На весь её облик «облезлой мыши», по меткому выражению самого же участкового. Мысль о том, что генеральный секретарь ЦК КПСС, человек, чья лысина сверкала из каждого официального кабинета, мог воспылать страстью к лобненской диве, вызвала у молодого полицейского такую мощную волну сомнения, что его лицо исказилось гримасой, балансирующей между смехом и рвотным рефлексом.

Участковый сделал вид, что закашлялся и отвернулся в недра квартиры Петровича.

О Лобне как о пункте интимного паломничества Хрущёва он слышал впервые и отчаянно надеялся, что больше не услышит никогда.

А доктора история живо заинтересовала.

- Так-так-так! Давайте поподробнее, сударыня! Какой интересный… для истории сюжет.

Петрович открыл, было, рот чтобы добавить «и для Малахова», но потом передумал и со стуком его захлопнул.

Профессиональный взгляд доктора заблестел за толстыми стеклами очков. Здесь, в скромной пятиэтажке спряталась настоящая жемчужина психиатрической практики! Социальный бред величия с элементами эротомании и исторического фальсификата! Он развернулся от Петровича к тёте Марго всем корпусом и забыл про Петровича с его призраками.

Его мозг уже формулировал предварительный диагноз и вызов психбригады для слегка пьющего соседа в него вполне укладывался. Убранной за спину рукой он дал едва заметный сигнал своим бойцам-санитарам. Те, как хорошо обученные овчарки, сделали синхронный шаг вперед и взяли тётю Марго в полуохват.

– Коллега, – обратился доктор к участковому с внезапной теплотой соратника по борьбе с помрачённым разумом, – полагаю, наш первичный объект для госпитализации и детального обследования... несколько сместился. Гражданка Маргарита Андреевна явно нуждается в нашей заботе больше. Аккуратненько.

Санитары двинулись к тете Марго. Та не сразу поняла намерения и поэтому, когда они обступили её, завопила, как резаная:

– Руки прочь! Это произвол! Я знаю свои права! Я требую адвоката! Я напишу Ковригиной и вас всех уволят! У меня связи А-а-а! Не трогайте меня, паскуды! Серёжа, это ты во всём виноват! Изверг! Гад! Так тебе и надо было! Мать твоя права была, что выгнать в шею ту твою калужскую блудную девку! А письма-то, письма её я видела! И про ребёнка ещё писала! Зря матушка тебя, мерзавца, оберегала! Женился бы на той бабе, растил бы чужого ребенка и был бы несчастлив как все, а не жил один в своё удовольствие! Грех это!

Петрович остолбенел. Калуга. Ирина. Письма. Ребёнок? Слова, вырвавшиеся из истеричного крика безумной старухи, вдруг обрели чудовищную тяжесть и смысл, пробив его с привычной колеи обыденности и цинизма.

Мир вокруг на мгновение поплыл. А тетю Марго, несмотря на её отчаянное сопротивление (пинки, царапанье и проклятия от имени Хрущева и всей системы здравоохранения), ловко и профессионально скрутили санитары. Они действовали с методичностью упаковщиков хрупкого товара. Один придержал, второй ловко накинул смирительную рубашку – стандартная процедура транспортировки особо буйных экземпляров человеческого вида.

Доктор удовлетворённо кивнул, глядя на этот процесс.

Система работала.

Угроза общественному спокойствию в лице гражданочки, общающейся с духовкой и покойным Генсеком, была нейтрализована.

История о гостевом призраке Петровича, осталась за скобками официального протокола.

Ирония ситуации была столь густой, что её можно было мазать на хлеб. Санитары потащили орущую и вырывающуюся тетю Марго вниз по лестнице, её крики о великой любви и правах человека смешивались с тяжёлым дыханием доктора и растерянным молчанием участкового. Петрович стоял в дверях, глядя им вслед, но не видел уже ни санитаров, ни тетю Марго.

Слова бабки взорвали и вытянули наружу целый пласт воспоминаний. Калуга, девушка.

Семёнов не смеялся. Он крутил головой как полицейский пёс, учуявший слабый дух искомой наркоты. Его призрачное лицо стало серьёзным.

– Ну что ж, Петрович... – прошелестел он. – День у тебя и правда, не задался. Клиническая смерть, обыск, бабка эта. Ты ещё и пьёшь.

- Доктор сказал, что у меня излеченный бронхит. Да и вообще, пиво — это привычная смазка для сердца, - пробурчал Петрович тихо, чтобы никто кроме Семёнова, не услышал. Задача достаточно лёгкая, когда рядом такой мощный источник звука, как истеричная даже в спокойном состоянии соседка, приятельница его матери.

…

Тётка Марго, монументальное сооружение из плоти, праведного гнева и старомодного халата, оказывала сопротивление санитарам с энергией, достойной лучших времён Мамаева кургана. Два представителя лечебного заведения, чьи могучие туши под белыми халатами напоминали не столько переспелые баклажаны, сколько добротные диваны изделия мебельной фабрики «Красный Октябрь», действовали методично, с непоколебимой уверенностью грузчиков, перемещающих рояль на седьмой этаж без лифта.

Бабка упёрлась пятками в полированный временем бетон и квадратную плитку лестничного пролёта, создавая впечатление, будто её ноги пустили корни, питающиеся энергией народного возмущения.

Её крик, резкий, как сигнал воздушной тревоги, и столь же бессвязный, сотрясал подъезд сильнее, чем перфоратор соседа субботним утром.

Она вопила о гнусном попрании гражданских прав, о кознях мирового империализма, плетущего сети даже в мирные подмосковные коридоры, о духе Никиты Сергеевича Хрущёва, который вот-вот явится в стоптанных сапогах и разгонит всю эту камарилью.

Участковый, жизненный опыт которого заставил его стоять в стороне, обладал бесстрастностью гранитного Феликса Эдмундовича на Лубянке, только что изваянного и ещё не обросшего голубиным помётом истории.

Лицо его было каменной маской бюрократической непогрешимости.

Он лишь монотонно бубнил, словно читая по складам циркуляр из недр Министерства: «Всё по закону, гражданка Маргарита Андреевна. Статья такая-то, пункт такой-то. Санитарно-гигиенические нормы… Психическое здоровье населения превыше всего…». Каждый пункт звучал как гвоздь, забиваемый в крышку гроба.

Капитан Семёнов, призрачно прислонившись к стене, словно тень от забытого портрета вождей, наблюдал за этим спектаклем с удовольствием знатока.

Его хриплый смешок напоминал скрип несмазанной двери в подъезде, где уже лет десять как нет дворника.

- Классика жанра, Петрович! – проворчал он, одобрительно кивая прозрачной головой. – Бабуля – прямиком в дом отдыха для нервных. Участковый – с чувством исполненного долга засядет за актик. Бюрократическая машина вертится! Жизнь, как говорится, бьёт ключом, хоть и мутным!

Всё рано или поздно заканчивается.

Дверь лифта подъезда захлопнулась с победным лязгом, поглотив бабкины проклятия вместе с белыми халатами трудяг-санитаров, исчезнувших в темноте ночи, как в утробе Левиафана. Доктор, словно вспомнив молодость, лёгкой ланью скользнул следом.

Подъезд затих, заполнившись лишь треском старой лампочки на одном из этажей и запахом хлорки, символически боровшейся с микробами, но бессильной против микробов бюрократии.

Участковый выдохнул и повернулся к Петровичу. Лицо его выражало усталую деловитость человека, выполнившего основную задачу и приступившего к решению второстепенной. Тяжёлая рука, грубая, как наждачная бумага, легла на плечо электрика.

- Ну что, Петрович… то есть, гражданин Бакшеев, – поправился страж порядка, вспомнив о субординации даже в пустом коридоре. – Сигнал, как говорится, отработали в оперативном взаимодействии с медицинской службой. Ты чист, как белое полотенце в инфекционном отделении после обработки. И в то же время наша служба нуждается в помощи. Выручай, как говорится, всем миром. В опорном пункте – форменное безобразие. Розетка, понимаешь ли, разболталась. От электрочайника из братского Китая. Поремонтируешь на общественных началах? А?

Без малейшего ожидания ответа, лишь хлопнув ещё раз по плечу, словно выполняя последний музыкальный аккорд своей партии, участковый уверенно зашагал к лестнице, оставив Петровича стоять в дверном проёме как памятник Глупому Недоумению, воздвигнутый на площади Ошарашенности.

* * *

Дверь в квартиру Петровича закрылась с тихим, но окончательным щелчком, словно нож гильотины отсёк последнюю связь с безумным миром. Сергей Петрович опёрся спиной о древесину, вдохнул воздух, насыщенный ароматами вековой пыли, прокуренного линолеума и странной, гулкой пустоты.

Тишина гудела в ушах громче трансформатора на подстанции.

Семёнов, материализовавшись из воздуха возле обшарпанного коридорного шкафа наблюдал за ним с профессиональным, ментовским прищуром, словно собирался составить протокол о состоянии душевного равновесия.

- Ну что, герой нашего времени? – спросил призрак, указывая невесомым подбородком на захлопнувшуюся дверь. – Словечко-то бабкино, пронзительное, прямиком в душу? Про чужого-то выкормыша? Про письма, Калугу, какую-то девушку? Что-то она достала из твоей личной армии скелетов в шкафу?

Петрович молча, как ломовая лошадь под тяжестью непосильного груза, прошагал на кухню. Холодильник буркнул что-то невразумительное на языке старой техники и выдал ему вторую бутылку дешёвого пива, холодного, как отношение системы к маленькому человеку.

Открутив крышку бутылки с церемониальным треском, Петрович сделал долгий, основательный глоток, словно пил не пиво, а зелье забвения. Потом ещё один. Потом поставил бутылку на пластиковый стол с таким ударом, что баночка с горчицей «Столичная», уже видавшая виды, подпрыгнула, как мячик.

Семёнов стоял рядом с ним.

Петрович смерил его взглядом. Был бы человек, можно было бы выпить, а то… от призраков никакого толка.

- Ну, что ты пристал-то, Семёнов? – голос его звучал глухо, как из пустой бочки, брошенной на задворках пивзавода. – Была у меня девушка, настоящая любовь. Это было тысячу лет назад. Да, она из Калуги. Ириной её звали.

Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху бесполезных сожалений.

Семёнов присел на табуретку рядом и показал ему на бутылку пива.

Петрович отхлебнул ещё немного. Пить не хотелось.

- Встречались. Я тогда ещё не в ЖЭКе, этой кузнице коммунальных кадров, ковырялся. Я молодой был, красивый, учился в технаре. Мечтал, стремился.

- И? – спросил Семёнов, направляя рассказ электрика, как уверенный в себе кормчий, решивший, что корабль плывёт не туда.

- Расстались.

- Это, наверняка, не вся история. Соседка душу разбередила? Вспомнил про неё? - деликатно уточнил Семёнов, как врач, настойчиво тыкающий пальцем в больное место.

- Ну, вспоминал, чёрт подери! – Петрович стукнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть баночку с горчицей во второй раз. – Первая любовь, она ж не забывается. Как заноза. Как непогашенный кредит под дикие проценты. Потом пытался с другими… была Зинка, из второго гастронома. Ничё так баба. Ласковая. А я её как-то во сне… Ириной назвал. Просыпаюсь – она стоит, бланш держит, как знамя на первомайской демонстрации. И – хлоп дверью! В одной сорочке, представь, в ночь ушла! Ревность, понимаешь? К тени. Больше не пробовал. Надоело всё это цирковое представление под названием «личная жизнь».

- Погоди, не газуй, - ласково попросил его Семёнов. – Соседка говорила про… Собирай факты. Девушка была? Калуга?

- Да.

- А письма? Ребёнок у той девушки, беременность?

- В первый раз слышу.

- Как так? Расстались, она просто пропала?

- Не знаю. Мне как раз повестка пришла, можно было дальше поступать… В общем, я попросился и меня сразу забрали, без всяких соплей. Ррраз. Потом – Саяны, – Петрович выдохнул это слово, и в нём послышался свист ледяного ветра и запах солдатской каши. – Армия. Два года, Семёнов. Морозные ветры, степи и леса. Мороз такой, что не то, что жопу – душу отмораживал. Историческую неопределённость пережидал в казарме, слушая пересуды старослужащих и думая о тепле. Вернулся – всё. Тухляк полный. Ирины – тю-тю. Исчезла. Мать - ничего внятного. Мол, ничего не знаю и хорошо, с глаз долой, из сердца вон. И всё. Конец фильма.

Петрович шумно допил бутылку, как будто осушая море разочарований, и с яростью выкинул в мусорное ведро.

- А письма… Может, письма поищем? Это вещдок, это уже ниточка.

Петрович хмыкнул.

- После смерти матери и похорон, – начал он наконец, избегая взгляда призрака, – решил разгрести её хлам. Старые шмотки, бумаги… Думал, может, хоть что-то ценное, али документы важные… да и сам понимаешь, жизнь с чистого листа начать. Ну, как говаривали в старину, подвести черту.

Он горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на скрип несмазанной двери в заброшенном сарае, и жестом, исполненным театрального отчаяния шута на королевском пиру, обвёл кухню: пустая пивная бутылка в пустом ведре, куда был заправлен пакет из магазина «Магнит», несколько пустых банок, холодильник, не новый, но крепкий, на подоконнике стопка газет «Слово о Здоровье», на некоторых из которых явственно виднелись следы пятен жира.

- Ну как, Семёнов? Вот он, мой «чистый лист»? Видишь блестящий старт новой, свободной от семейных уз жизни? Всё необходимое для счастья: пиво, вобла, телевизор в режиме бубнёжки или пугающая, экзистенциальная тишина, когда холодильник не гудит?

- Не было писем? Тайники?

- Не стиль моей матери. Если он что уничтожала, то полностью. В доме ни одной фотографии отца, ни одной строчки писем, ничего. Вымарато, как не рождался.

- То есть, если письма и приходили на твоё имя, она их уничтожала… Жаль. Вещественное доказательство уплыло в небытие, – Семёнов почесал прозрачный подбородок, производя тем не менее звук, похожий на скрежет стираемой грамоты. – Но что касается твоего… текущего состояния… рад констатировать, гражданин Бакшеев. Что ты не истеришь ни по поводу призраков, ни по поводу потенциального ребёнка, ни клинической смерти. Для человека, которого недавно шибануло током с силой, способной оживить мамонта, и который ведёт размеренную беседу с призраком капитана полиции в собственной кухне – состояние стабильное, никаких истерик и паник.

- У электриков, Семёнов, не истерики бывают, – процедил Петрович, поднимаясь с табуретки, – У нас в таких экстраординарных случаях говорят «Искрит скворечник». Или «Пробитие в щитке». А призраки мне вообще до задницы. Есть вы, призраки всякие, ну и ладно… Нет – ещё лучше! Мир не рухнет. Но раз уж ты тут обретаешься, как неприкаянный квартирант без прописки и трудовой книжки, имей в виду: коммуналка и интернет – вещи сугубо материальные. Подлежат оплате по тарифам, утверждённым соответствующими службами. Поэтому если ты тут решишь обитать, плати. А нет – вали отсюда, куда глаза глядят. Такое у меня отношение ко всей этой вашей мистической мишуре и потустороннему антуражу. Чисто практическое.

Не дожидаясь ответа, который, впрочем, и не последовал, Петрович, слегка пошатываясь, как корабль после шторма, направился к своей спальне, этой цитадели одинокого мужчины.

Семёнов остался на кухне, постепенно растворяясь в полумраке, который коптила лишь тусклая лампочка без абажура. Его призрачный взгляд был задумчив и цепок, как у сыщика, напавшего на след. Петрович не захотел говорить о «чужом ребёнке», но это неспроста. Этот факт был как неразорвавшийся снаряд, закатившийся под диван истории.

Глава 5. Утро и удары судьбы

Утро, упрямая стихия света и шума, вломилось в квартиру Петровича сквозь немытое окно, заливая косые полосы света на пыльный паркет, который помнил лучшие времена и музыку из патефонов.

Петрович проснулся рано – привычка, въевшаяся в кости за годы работы в ЖЭКе, где опаздывать было так же неприлично, как являться на субботник без лопаты. В голове гудело, словно в трансформаторной будке после короткого замыкания на линии, но это было знакомое, почти родное похмелье, а не следствие вчерашних мистических потрясений, навеянных общением с потусторонним ментом.

Тело ныло, требуя воды, кофе и экономии в телодвижениях.

Он встал, потянулся, кости затрещали, как сухие сучья в печке.

На кухне царило то же запустение, что и накануне.

Петрович, хмурясь, как человек, обнаруживший, что его личная жизнь описана в криминальной хронике, прибрал следы вчерашнего употребления пива (первую бутылку он так и не допил и она стала местом последнего плаванья нескольких мух), недоеденную рыбу.

Умывшись и почистив зубы, он принялся колдовать у плиты, старой, советской, покрытой эмалью цвета угасшей надежды.

Он не просто кипятил воду для растворимой бурды, как делал обычно. Нет! В нём проснулся дух домовитости, вероятно, навеянный воспоминаниями о Калуге и Ирине. Он нарезал тонкими, почти прозрачными полосками остатки курицы из холодильника (курица была жёсткой, как сама жизнь, но Петрович не сдавался), шинковал лучок с яростью человека, рубящего головы драконам прошлого, щедро сыпал его в сковородку с шипящим маслом, создавая аромат, способный пробудить мертвеца.

Отдельно в кастрюльке забулькала вода для фунчозы – стеклянной лапши, завезённой из дружественного Вьетнама и символизирующей робкие попытки глобализации в отдельно взятой лобненской квартире. Аромат жареной курицы и лука смешался с густым, крепким, почти осязаемым запахом завариваемого кофе – не растворимой бурды, а настоящего, молотого, купленного по акции в «Пятёрочке» и хранившегося в жестяной банке из-под леденцов «Монпасье».

Пока шипело, парило и благоухало, Петрович подошёл к окну. Весенняя Лобня расстилалась внизу, как декорация к дешёвой, но искренней оперетте о мирном труде советских людей.

Деревья, ещё недавно стоящие голыми, безликими палками, сегодня кокетливо зеленели молодыми листочками, словно надели праздничные платья к Первомаю.

Птицы, не спрашивая разрешения у домоуправления, орали во всю глотку, бодрым многоголосьем, будто сговорившись разбудить весь микрорайон раньше будильника. Воздух, проникая в щели рамы, пах землёй, надеждой и… неподдельной, чистой обыденностью. Без призраков. Без капитанов полиции с потусторонними делами. Просто утро. Чистое, незамутнённое мистикой и проблемами прошлого утро рабочего человека.

Петрович глубоко вдохнул, расправил плечи. На душе было тихо и… удивительно пусто. Никакого гнетущего ощущения незримого присутствия. Никакого призрачного капитана, лезущего с ментовским анализом и разбором полётов. Он осторожно, почти неслышно, пробормотал в воздух, как бы проверяя эхо:

- Эээ… Семёнов? Капитан? Ты тут?

Тишина. Никакого ответа. Лишь птичий гвалт за окном, бульканье кофе, готового к бою, и мерное шипение курицы на сковороде. Полная, абсолютная тишина в эфире потусторонней связи.

Петрович выдохнул. Неловкая, но искренняя улыбка тронула его усталое, обветренное лицо.

- Мать честная… – прошептал он с огромным, почти детским облегчением. – И правда, искрило. Скворечник поплыл. Всё списать можно! От стресса. От той дури с Аделаидой Марковной и её рубильником… От остановки сердца, в конце концов! Привиделось. Всё привиделось.

Мысль о том, что никаких призраков нет, что вчерашний разговор с тенью отца Гамлета капитана – всего лишь плод больного, перегруженного мозга, наполненного пивом и тоской, опьянила его почти безудержной радостью.

Мир вернулся в свои обычные, понятные, приземлённые берега. Нет духов, маячащих у холодильника! Нет загробных дел и незавершённых расследований! Нет этих вечных вопросов бытия! Есть весна, настоящая, поющая за окном! Есть жареная курица с фунчозой, пахнущая как рай для холостяка! Есть крепкий, бодрящий кофе! Есть долги, есть работа в ЖЭКе, есть серые будни – но это всё своё, родное, нелживое, понятное. Земное.

Он уже с наслаждением представлял, как смакует этот спартанский завтрак в одиночестве, как потом пойдет в ЖЭК, выслушает привычную ругань диспетчера, возьмёт наряд на замену лампочек в подъездах (снова пронырливые деды воруют) или починку розетки у какого-нибудь очередного мажора Лёшеньки Морозова… Обычный день. Прекрасный, лишённый всяких чудес и видений день. День без призраков.

В эту самую минуту, когда сердце Петровича пело гимн здравому смыслу и земной, осязаемой реальности, когда куриные полоски уже приобретали румянец, а кофе наливал в кухню свой божественный аромат, в дверь раздался стук.

Не просто стук. Громкий, настойчивый, требовательный, гулкий стук, отдающийся во всей квартире. Барабанная дробь. Канонада. Так стучат только представители власти, пожарные или сантехники в день аварии. Ритмично, как молоток судьбы, бьющий по наковальне жизни.

Петрович вздрогнул всем телом.

Лицо его мгновенно потемнело, как небо перед грозой.

Весенняя идиллия испарилась, как пар от кофе при сильном ветре.

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было всё: и усталость, и предчувствие новой, привычной пакости, и целый ворох привычных, горьких матерных слов, застрявших комом в горле.

Шаркая стоптанными тапками по полу, он поплёлся открывать дверь, навстречу суровой реальности. В душе его уже не было ни капли радости.

Он открыл. На пороге, загораживая собой всю перспективу убогого подъезда, стояли двое. Фигуры эти представляли собой наглядное пособие по социальной дихотомии постсоветского пространства. Слева – интеллигент. Очкарик. Лицо худое, интеллектуальное, с выражением вежливого, но неизбывного страдания от созерцания окружающего идиотизма. Без капли сострадания к окружающим. Одет в тщательно вычищенный, но отчаянно устаревший пиджачок, кричавший о былых амбициях и нынешнем бюджете.

Справа – его антипод, его плоть от плоти эпохи. Амбал. Существо, чьи габариты и выражение тупой решимости на лице, напоминавшем сырую котлету, ясно давали понять: мозг здесь – роскошь, которой природа пренебрегла в пользу мышечной массы. Одежда на нем сидела, как чехол – функционально и без претензий.

Не успел Петрович произнести свое традиционное «Чего надо?», как амбал, действуя с молниеносной простотой мыслей и движений, всадил ему кулак размером с детскую голову прямо под ложечку. Петрович сложился пополам, издал звук, похожий на лопнувший мех гармошки, и отшатнулся внутрь прихожей, держась за живот. Мир замигал огоньками.

Ничего мистического, однако и ничего приятного.

Очкарик тем временем, не обращая внимания на конвульсии хозяина квартиры, словно регистрируя факт присутствия кислорода в атмосфере, произнес тонким, чуть гнусавым голосом, в котором звенела фальшивая нота вежливости:

– Доброе утро, гражданин Бакшеев Сергей Петрович? Простите за беспокойство. Представители коллекторского агентства «Хиляк Коллекторинг». Павел Арнольдович, – он кивнул на себя, – и мой коллега, Геннадий.

Амбал хрипло крякнул, подтверждая свое существование. Петрович, с трудом распрямляясь и чувствуя, как по спине расползается липкая волна тошноты, кивнул.

- Мы по поводу ДТП. Помните такой факт в вашей биографии?

– Я… в курсе… ДТП…

– Рады, что признаёте, – подхватил Павел Арнольдович, с утончённо-скорбным видом вынимая из потрёпанного портфеля папку. – Да, печальный инцидент. Управление транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения… Гражданин Бакшеев причинил значительные повреждения «Тойоте Камри» гражданина Горидзе… Значительный ущерб. Суд состоялся, Сергей Петрович. Вы, к сожалению, не сочли нужным удостоить его своим присутствием. Что, разумеется, никоим образом не отменяет законной силы вынесенного решения. Двести пятьдесят тысяч рублей. Сумма долга по возмещению ущерба, плюс судебные издержки.

Он протянул Петровичу бумагу. Тот машинально взял, не глядя. Цифры плясали перед глазами.

– Мы, как представители законных интересов пострадавшей стороны, – продолжил очкарик, поправляя пенсне, – уполномочены предложить Вам цивилизованное решение. Внесение всей суммы долга… – он сделал театральную паузу, – в размере триста тысяч рублей… в течение ближайших пяти суток.

Петрович, едва начавший приходить в себя, вздрогнул, как от второго удара.

– Триста?! Минуточку! Только что было двести пятьдесят!

Амбал Геннадий, дремавший, казалось, стоя, мгновенно ожил. Его кулак, словно бетономешалка, запущенная на полную мощность, снова угодил Петровичу в тот же самый эпигастрий. Электрик снова согнулся, на этот раз с тихим стоном, упершись руками в колени.

– Извините, что перебили Вашу речь. Или Вы закончили? Хотите ещё поспрашивать? – промурлыкал Павел Арнольдович, доставая ещё один листок. – Да, триста тысяч. С учетом наших комиссионных за оперативное взыскание. Пени, знаете ли. За каждые последующие сутки просрочки – начисление десяти тысяч рублей. Проценты капают, Сергей Петрович. Капают, – он вложил в потную ладонь Петровича аккуратно сложенный лист с реквизитами. – Вот куда и в каком размере следует произвести платёж. Без задержек, пожалуйста.

Павел Арнольдович вздохнул, как человек, уставший от бессмысленной жестокости мира, и с деланной теплотой в голосе добавил:

– Иначе, Сергей Петрович… Иначе нам придется инициировать процедуру принудительного взыскания через реализацию Вашего единственного ликвидного актива, – его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по стенам крохотной прихожей. – Квартирка. Скромненько, но… рыночная стоимость, мы уже оценили, имеется. Прописан один? Значит, проблем с выселением не предвидится. После продажи и погашения долга… ну, свободны! Можно будет подыскать себе уголок поприличнее. Скажем, на Лобненской мусоросортировочной станции. Там, говорят, воздух специфический, но… бесплатно. Подумайте.

С этими словами, не ожидая ответа, Павел Арнольдович вежливо кивнул, а Геннадий брезгливо фыркнул. Они развернулись и зашагали прочь, их шаги гулко отдавались в подъезде, как шаги новой, неподъёмной реальности. Петрович, держась за косяк, смотрел им вслед.

Дверь захлопнулась сама собой, из-за порыва ветра и открытия двери подъезда.

«Вот как они заходят в подъезд? - спросил сам себя Петрович. – За что я плачу за домофон, если они так просто врываются?».

Петрович повернулся, готовый рухнуть на пол и завыть, но его взгляд упёрся в фигуру, стоящую за дверью, в самом углу прихожей, закрытой от его взора дверью.

Капитан Семёнов. Призрак наблюдал за происходящим с выражением профессионального интереса, смешанного с лёгкой иронией.

– Ну что, гражданин Бакшеев, – прозвучал его хрипловатый голос, похожий на скрип несмазанной двери в заброшенном подъезде, – похоже, первоначальные мои оценки жизненного багажа Петровича были несколько… оптимистичны. Багажник, брат, у тебя явно перегружен. И коллекторами, и прочим историческим балластом.

Петрович, не выдержав двойного удара – физического от Геннадия и метафизического от вида призрака, мягко сполз по косяку на пол, усевшись на холодный линолеум. Мир слегка поплыл.

– Где был?! – выдохнул он, с трудом фокусируя взгляд на призраке.

– За дверью стоял. Не мешал цивилизованному диалогу трудящихся с капиталом. Или с его ретивыми слугами, – Семёнов неопределённо пожал плечами.

Петрович, кряхтя, поднялся. В животе бушевал ураган. Он молча прошёл на кухню, где ещё стоял душистый пар от недопитого кофе. Запах, ещё недавно казавшийся символом утреннего уюта, теперь резанул ноздри как издевательство. Он сел за стол, отодвинул тарелку с остывшей, окаменевшей курицей и лапшой – памятником несостоявшемуся завтраку. Аппетита не было. Была тошнота и гнетущее чувство полного краха.

Семёнов материализовался напротив, пройдя сквозь стену кухни и холодильник.

– Присаживайся, – мрачно буркнул Петрович, глядя в пустоту перед собой. – Завтрак, так уж и быть, разделим. Кофе будешь?

Семёнов поднял невидимую бровь.

– Ты, уважаемый Сергей Петрович, издеваешься над потусторонними силами? Или у тебя в кофейной гуще плавает диагноз «острая шизофрения маниакально-параноидального толка»? Я – морок. Призрак. Фантом советской милицейской закалки. Я не ем, не пью, не курю «Беломор» в уборной. Моя субстанция питается исключительно незавершёнными делами и человеческой глупостью, благо последнего в избытке.

– Да, – глухо ответил Петрович.

– Что «да»? Что я фантом?

– Что издеваюсь, – он поднял на призрака усталые, покрасневшие глаза. – Всё. Игра в дурака закончена. Мне пора на работу. А ты, коль уж тусуешься тут, как неприкаянный дух недописанного протокола, можешь прибраться. Посуду помой. Квартиру проветри. Заряди мне телефон. Короче, осваивайся в быту, дорогой сожитель. Или точнее будет сказать «сосущественец», потому что мы с тобой не живём вместе, мы сосуществуем.

Семёнов на мгновение остолбенел, его призрачные черты исказила гримаса возмущения.

– Освоиться в… Да ты…! – он задохнулся от негодования, затем сделал над собой усилие и выдохнул через неплотно сжатые губы. – Ладно. Хохмач. Но раз уж ты так любезно пригласил меня в свою… лачугу, я, пожалуй, составлю тебе компанию. Пойдём вместе.

– Зачем? – насторожился Петрович. – Мне в ЖЭК, тебе – в архив нераскрытых дел. Маршруты не совпадают.

– А я, брат, неспроста. Пока ты тут периодически страдал животом от массажа Геннадия, я думал, – индифферентный Семёнов классически заложил руки за спину, приняв вид лектора. – У каждого приличного призрака, как и у каждого уважающего себя мента, есть своя таракан-идея. Незавершённое дело. Фикс-идея.

– Да, – кивнул Петрович без интереса. – Помню, ты что-то такое бубнил вчера. Я не очень внимательно слушал. Ты повтори, если сможешь. Что у тебя за незавершённое дело, которое тебя мучает?

Петрович всё же принялся кушать, рассматривая Семёнова как мистический аналог Малахова.

– Ну, конечно, было! – оживился Семёнов. – Незавершённое дело, которое мучало меня и задержало в мире людей. Гм. Так вот. Дело было тонкое. Квартирная кража. Вещица музейного уровня. Я, можно сказать, докопался. Установил вора с блеском, достойным лучших сыщиков Скотленд-Ярда, если бы они работали в Лобненском РУВД. Бандит, рецидивист. Сел.

- Ты посадил? – спросил Петрович, между тем прекрасно понимая, что Семёнов этого никак провернуть не мог.

- Не я, - мрачно ответил Семёнов. – Его на горячем повязали, он магазин вскрыл, сигналка сработала. Укатали его шустро, а он помер на зоне от чахотки, не дождавшись моего триумфа. А ту вещицу таможня потом конфисковала у одного рыжего афериста на границе. Так что моё «незавершённое дело»… – он развел прозрачными руками, – завершилось само собой, без моего, увы, участия. Как авария на водопроводе без сантехника.

Петрович хмыкнул.

- Подожди, ты хочешь сказать, что твоё незавершённое дело, того, тю-тю?

Семёнов кивнул.

- Получается, что так.

- Но ты не того, не дематериализовался?

- Как видишь, доктор Ватсон.

– И что? Хочешь, чтобы я поехал на «Битву экстрасенсов» и в прямом эфире объявил: «Убийца – дворецкий!»? Только у тебя же не убийство.

– Кража. Нет, не хочу, – Семёнов придвинулся, его прозрачные глаза сверлили Петровича. – Суть в том, что я свободен. Свободен и… пуст. А у тебя, Сергей Петрович, как выяснилось, незавершённое дело куда интереснее моего. И куда живее.

Петрович насторожился.

– Ты поэтому ко мне пристал, как банный глист?

– Да. Очень меня зацепила… И тебя, надо сказать, твоя соседка-мегера, прежде чем её увезли под белы рученьки? Девушка, Калуга, ребёнок, письма.

Петрович помрачнел.

– Давай не будем об этом. Просто бабка злобная. Сбрехнула. Да и не от меня, по её же словам.

– Ошибаешься, – категорично заявил Семёнов. – Там, где она ядовито плевалась в твою мать – врала. А здесь… Чувствую я, старый волкодав, тут она ткнула пальцем в самое больное. В правду. Или в её подозрение. А это уже полдела.

– Охренеть ты детектив, – буркнул Петрович. – Одному слову бабки веришь, другому нет. Это, как его… селективное доверие.

– Не доверие, брат, анализ! – парировал Семёнов. – Я хочу раскрыть это дело.

- А кто тебя просит? – осторожно спросил Петрович.

Семёнов отмахнулся и величественно смотрел вдаль, как Ильич на броневике. Он строил светлое будущее. Мнение электрика его пока что волновало мало.

- Итак, план действий. Первым делом – в поликлинику. Выцарапай больничный лист. Хотя бы на пару дней. Или вообще увольняйся к чёрту с этой своей конторы, где тебя на вызовах бьют током. Да и с коллекторами, в принципе, чего-то решать надо.

Петрович уставился на него.

- Нормально ты за меня решил, призрак бестелесный. Я, между прочим, питаюсь не святым духом и платить коллекторам с каких-то доходов надо.

– Деньги – пыль! – Семёнов махнул рукой. – А дело… Сергей, да ты подумай! Если у тебя где-то ходит по земле плод твоей беспечной молодости… Сын? Дочь? Двадцать с лишним лет… – Он замолчал, давая цифре осесть в сознании.

Петрович замолчал, потом медленно положил вилку на тарелку.

Молчание затянулось, густое и тягучее, как деготь. Он смотрел на пустую тарелку, на стакан с недопитой водой, на трещину на кафеле – куда угодно, лишь бы не встречаться с цепким взглядом призрака. Мысль, которую он гнал всю сознательную жизнь, вдруг встала перед ним во весь рост. Двадцать лет. Человек.

– Ценность семьи… сильно преувеличивают, – выдавил он наконец, но голос его был надтреснутым, лишённым привычной саркастической брони.

– Да ну? – мягко, почти шёпотом, спросил Семёнов. – А кому ты врёшь, Сергей Петрович? Себе? Мне? Мне-то что, я уже отыграл. Я – привидение. Твою мать.! А ты? Кому ты нужен? Коллекторам? ЖЭКу, чтобы лампочки вкручивал? Кошке, если бы она у тебя была? Что у тебя есть, кроме долгов, кредитов и бутылки дешёвого пива? Ни семьи. Ни детей. Ни работы, которую хоть немного уважал бы. Ни-че-го.

Каждое слово призрака било, как молоток.

Петрович сжал кулаки так, что кости белели. В горле встал ком. Он отвернулся, боясь, что сейчас, на глазах у призрака мента, расплачется как последний неудачник. Он боролся. Стыд, горечь, безнадёга – все смешалось. И вдруг – решимость. Отчаяние, переплавляемое в действие.

Петрович чуть качнулся на табуретке, неловко встал, шагнул к стационарному телефону на стене, снял трубку. Цифры набрал резко, уверенно.

– Нина Захаровна? Бакшеев. Слушай… беру отгулы. Два. Да, там у меня накопилось. Сумку мою в каптёрке пусть Юра поставит, я после заберу. Чего? – он помолчал, слушая возмущённую трель диспетчера ЖЭКа. – Нина, я… это… я ушёл в запой, – голос его был удивительно трезв для такого заявления. – После вчерашнего случая с Аделаидой Марковной… знаешь, с рубильником… не выдержал. Первый стакан уже внутри. Обратной дороги нет. Обещаю, дня за два выйду. Как всегда. Всё.

Он положил трубку на покрытый въевшейся пылью аппарат.

Повернулся к Семёнову. Взгляд был твёрд, но в глубине – немой вопрос и страх.

– Смотри, мёртвый полисмен… Вчера утром тебя не было. Потом ты появился. Утром не было… Сейчас ты снова появился и затираешь за семейные ценности. Не надо мне тут про ценности, давай для начала кукуху продиагностируем. Как мне узнать, что ты не галлюцинация? Что это не мой мозг, пережаренный током Аделаиды Марковны, рисует мне картинки? Что я не схожу с ума по-настоящему, как в кино про того великого математика?

Глава 6. Малиновый пиджак

Семёнов взорвался:

– Что?! Опять за рыбу гроши! Мы уже проходили это! Я тебе наркотики в двери показывал! Ты что, опять зациклился на стадиях принятия, торга и прочей психологической ахинее? Какого чёрта мне тебе доказывать?! У меня других дел нет?

- Ты куда-то торопишься? - охладил его пыл Петрович.

Семёнов только фыркнул.

– Проще всего было бы, – упрямо продолжал Петрович, – сходить к врачу. К тому, что мозги проверяет. Но боюсь, он меня в крапивную рубашку завернёт и в палату с мягкими стенами определит. Неподалёку от тёти Марго.

– Идиот! – прошипел Семёнов и… ушёл в стену. Просто шагнул сквозь стену на кухне, как будто её не существовало. Петрович остался один. Тишина. Только холодильник урчал.

Минуты через три, которые показались Петровичу вечностью, Семёнов снова материализовался у той же стены. Лицо его светилось злорадным торжеством.

– Открывай входную дверь. Сейчас. Твой сосед сверху, Дзинтарс, если верить его документам, которые я по привычке проверил, этот твой истинно нордический сосед, выпроваживает из своей квартиры одну даму. Низкорослую. Брюнетку. Полноватую. С кудряшками. Очень… весёлую для утра.

Петрович фыркнул.

– Не может быть. Дзинтарс? Он же холодный, как рыба уже во льду. Флегма чистейшей воды. Жена у него – второй экземпляр, статистка в спектакле под названием «Семейная жизнь без эмоций». Они оба эмоционально глухие, как пни. И она у него блондинка цвета выцветшего нейлона.

– Открывай и смотри, гений логики! – командно рявкнул Семёнов.

Петрович, ворча что-то невнятное про «бред сивой кобылы», поплёлся к входной двери. Открыл. Сделал вид, что возится со шнурками старых кроссовок, стоящих на тумбочке.

И ровно в этот момент из квартиры этажом выше вышел Дзинтарс. Тот самый, «истинно нордический». Лицо его, обычно непроницаемое, как броневая дверь сейфа, выражало смесь вины и спешки. Под руку он вёл… Да! Полноватую, кудрявую брюнетку в ярком, не по погоде, платье. Она кокетливо хихикала, поправляя прическу. Дзинтарс, увидев Петровича, замер на секунду, лицо его стало как маска. Он кивнул едва заметно, почти не глядя, и потащил даму вниз по лестнице, явно стремясь поскорее выйти из поля зрения.

Петрович закрыл дверь. Облокотился на неё. Семёнов стоял посреди прихожей, сияя как новенький червонец.

– Ну?! Признавай поражение, Фома неверующий! Видел цвет волос «левой бабы»?

– Ты просто угадал, – буркнул Петрович, но без прежней уверенности. – Одно совпадение.

– Угадал?! – возмутился Семёнов. – Я не угадал! Я видел! Прошёл сквозь три слоя бетона, обои и мебельную стенку! Я – призрак, Петрович! Мы ходим сквозь стены! И двери! Очень удобно для слежки, скажу я тебе, но быстро приедается.

Петрович прищурился.

– Ладно, допустим, если бы ты был плодом моего воображения, то не мог бы узнать ни про цвет её волос, ни про то, что они вообще выходят из квартиры. Но… А почему тогда не проваливаетесь сквозь пол? Или потолок? Сила тяжести на призраков действует?

– Не знаю! – раздражённо отмахнулся Семёнов. – Когда помер, мне инструкцию не выдали! «Правила перемещения в фазе невесомого сознания для начинающих призраков» не нашёл. Думай сам. Может, привычка. Может, подсознание моё держит. Может, полы такие крепкие… Не в этом суть! Суть в том, что я реален! А теперь – к делу. С чего начнем наше совместное расследование, доктор Ватсон?

- Я не доктор Ватсон, блин. Даже не капитан Гастингс. Капитан, у нас, кстати, это ты.

* * *

Парк культуры и отдыха имени то ли Ленина, то ли просто Октябрьской Революции, в этот будний день напоминал театр абсурда со случайно набранными статистами.

Велосипедисты, чьи потные лица выражали фанатичное стремление к здоровью, петляли между клумб с чахлыми анютиными глазками. Бабушки на лавочках, как суровые судьи, наблюдали за происходящим, перемывая косточки всему микрорайону. Дети орали. Петрович и Семёнов заняли свободную скамейку в тени раскидистой, но пока ещё не загаживающей всё вокруг липкими капельками.

– Ладно, миссис Марпл, – вздохнул Петрович, глядя, как велосипедист в обтягивающем трико чуть не сбивает голубя. – Ты хотел историю в двух словах? Получи фашист, гранату, распишись за пулемёт. Учился я тут, в Лобне. В ПТУ. На электрика. Мечтал… ну, как все дураки в восемнадцать - Север, вахта, бабло – гора, квартира в Москве. И… девчонка у меня была, встречались, серьёзно всё. Ирина звали. Или зовут. Не знаю.

– Из Калуги? – уточнил Семёнов.

– Оттуда. Все серьёзно было. Любовь-морковь. Свадьба маячила на горизонте. – Петрович помолчал, разглядывая трещину в асфальте. – А потом… кончили училище. И поругались мы - на раз.

– Квартира? – предположил Семёнов. – Ты хотел с мамой жить?

- Глобальнее проблема, город! Глупая война двух упрямых подростков. Она меня к себе, в свою Калугу звала. Я ей говорю – в твой Зажопинск не поеду. Она в ответ – да твоя Лобня и есть Зажопинск, только с претензией.

Семёнов фыркнул.

– Ну, она, по сути, права. Городок наш – тот ещё Зажопинск.

– Заткнись, ладно?! – огрызнулся Петрович. – Я тут душу наизнанку выворачиваю, а ты… И к чему пришли? Ни к чему. Поругались и разошлись, как в море корабли. Она укатила. А мне тут как раз повестка из райвоенкомата свалилась. Теоретически – в институт могли податься, зацепиться… Но… я не стал. Махнул рукой. И – привет, армия!

– В Чечню попал? – насторожился Семёнов.

– Нет, куда там! Иркутская область. Таёжный медвежий угол почище Лобни. Два года жопу морозил. Времена… – Петрович махнул рукой, – времена были такие, что и вспоминать тошно. Одна нога в новом, капиталистическом мире, другой - в совке увязли по колено. А между ног – дерьмо по самую маковку. Армия из меня все розовые сопли выбила. Вернулся – вкалывать. На стройке, у интернетчиков, у связистов… Думал, годик-другой – и рвану на Север. Ан нет. Год прошёл, два… Вся жизнь. Так и влип в Лобню. Как муха в … варенье. Уже и двадцать лет пролетело. Брат мой, он что называется, смог…

– Ты ниточку повествования потерял, – напомнил Семёнов. – Девчонка-то? Ирина? Что с ней?

– А почем я знаю? – развёл руками Петрович. – Камнем в воду без всплеска и кругов. Ни слуху ни духу.

– А ты постой. А теперь представь, – Семёнов откинулся на спинку скамейки, сложив прозрачные руки на животе, – что один из нас – детектив. Пусть даже я. И вот я задаю тебе ключевой вопрос: была ли вероятность, что гражданка Ирина, в период ваших пламенных отношений, могла… скажем так… оказаться в интересном положении? Ты же с ней не только о светлом будущем беседовал? Организмы дружили?

Петрович, обычно грубый и неуязвимый в своём образе трудяги-алкоголика, фыркнул и густо покраснел.

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос… Короче, конечно могло. Хотя мы осторожничали. Не планировали, пока такие молодые.

– Поверь бывалому менту, дважды женатому и трижды обманутому, – философски заметил Семёнов, – всё, что «не планируется, но могло случиться», обязательно случается. Схоластика жизни. И вот, ты в армию, сапоги прессуешь. Она, узнав о… последствиях, рванула бы к тебе с радостной (или не очень) новостью. Но! На пути – твоя мать. Как думаешь, как она восприняла бы весть о том, что какая-то калужская девица собирается родить внука от ее Серёжи? Особенно после вашего громкого расставания?

Петрович помрачнел.

– Мать у меня… персонаж сложный была.

– Короче, – перебил Семёнов, – она бы решила, что первая встречная шлюха лезет в её безупречно вычищенную корзинку с драгоценным содержимым? И послала бы её куда подальше? Так, чтобы и след простыл? Могло такое быть?

– Ты больше похож на бульварного журналиста, чем на следователя, – буркнул Петрович.

– Рабочая версия, гражданин, рабочая версия! – парировал Семёнов. – Теперь – как проверить? Может, у твоей мамани были записочки? Дневник? Тайный архив врага?

– Нет. Я уже говорил. Ничего. Я проверю ещё разок, конечно. Но маменька у меня человек такой… Она нас одна растила, личность тяжёлая как танковая болванка, скорая на расправу и закрытая. Подруг – ноль. Только приятельницы. Разве что… тётка Марго. Но ты слышал её показания. После психушки ей вообще верить нельзя. Да и до нельзя было бы.

– Ненадёжный свидетель, – констатировал Семёнов. – Но есть вариант куда проще и радикальнее.

– Какой?

– Поехать. К ней, к Ирине. В Калугу. Найти. И спросить, в лоб. Зачем гадать на кофейной гуще? Ты ж адрес помнишь?

Петрович задумался. Калуга… Улица… Дом… Да, вроде визуально помнит.

– Денег нет, – выдохнул он. – На поездку. Ни копейки. До получки – вечность. И… – он горько усмехнулся, – долг коллекторам в триста тысяч. То есть, денег не просто нет. Они в глубоком минусе.

– Пару тысяч не наскребешь? – без особой надежды спросил Семёнов.

Петрович только мрачно покачал головой. Финансовая пропасть зияла перед ним во всей своей неприглядной глубине. Семёнов почесал прозрачный затылок.

– Понятно. Экономический тупик, – он встал. – Ладно. Мне надо… отлучиться. Подумать. Покопаться в архивах мироздания. Сиди тут, не скучай.

И, не дожидаясь ответа, он шагнул сквозь ближайший куст, растворившись в солнечном мареве. Петрович остался один на скамейке, глядя на велосипедистов, которые, казалось, крутили педали в никуда. Как и он.

Квартира Сергея Петровича Бакшеева, она же — последний оплот холостяцкого бытия в многоэтажке, построенной ещё при том самом Генсеке, чьи брови внушали уважение даже гранитным бюстам, пребывала в состоянии хаоса, достойного поминок по утраченным иллюзиям.

Сам Петрович, восседая на полу посреди зала, подобно одинокому Будде на острове хлама, перебирал пыльные реликвии материнского наследия. Священнодействие это напоминало скорее археологические раскопки в слоях времени, где каждый пласт – пласт былых упований и разбитых надежд.

Он рылся в коробках, обитых дерматином цвета угасшего заката, извлекая на свет Божий предметы, чья полезность канула в Лету вместе с талонами на сахар и надеждой на коммунизм к 80-му году.

Тут были старые, пожелтевшие фотографии: юный Сергей Петрович на фоне неведомого памятника девушке с веслом. Сергей Петрович в пионерском галстуке с выражением лица, предвещающим будущий хронический скепсис, Сергей Петрович на выпускном вечере – ещё с наивной улыбкой и без тени усталости в глазах.

Ни одна из этих карточек не вызывала в душе электрика тёплой волны ностальгии. Ностальгия требовала душевных усилий, а усилия эти Петрович экономил, как последний киловатт-час в аварийном щитке.

Особое отвращение, смешанное со стыдом, вызывали снимки младенческого периода: голый задик на эмалированном горшке образца «Сделано в СССР», личико, искажённое гримасой концентрации на процессах сугубо физиологических.

- Зачем хранить этот позор? – бубнил он, швыряя очередной перл фотоискусства обратно в коробку. - Будто памятник человеческой нелепости. И кому нужен? Вот помру я, брат риелторов наймёт, те наймут клининг, всё к херам выкинут. Так чего оттягивать этот момент?

В этот момент атмосфера комнаты претерпела изменения.

Воздух сгустился, замер, будто перед грозой, но без малейшего намёка на озон. Затем, совершенно бесшумно, словно проступая сквозь самую субстанцию обоев с некогда весёленьким, а ныне выцветшим узором «горошек», в помещении материализовались две фигуры.

Капитан Семёнов во всей своей призрачной детективной славе, с вечным прищуром мента, даже перешагнувшего порог бытия, и некий новый персонаж.

Второй призрак был мужчиной небольшого роста, плотного сложения, облачённым в… малиновый пиджак. Пиджак этот был настолько немыслимого, кричаще-агрессивного оттенка, что казалось, он светится в полумраке комнаты сам по себе, как неоновый рекламный щит девяностых, рекламирующий неведомое никому счастье. Лицо у призрака было круглое, с живыми, хитроватыми глазами и выражением вечной готовности к сделке, пусть даже с самим Князем Тьмы.

– Чего ворчишь, Сергей Петрович, так что в чистилище слышно? – раздался знакомый хрипловатый голос Семёнова. – Потревожил косточки предков? Или просто жизнь свою перебираешь, как старые радиодетали?

Петрович, не отрываясь от коробки с фотографиями, лишь тяжело вздохнул, не удостаивая призраков взглядом.

– Жизнь перебираю, капитан. И прихожу к выводу, что как набор деталей – она неполная. А как схема – с короткими замыканиями по всем направлениям. Вот помру окончательно, – он кивнул в сторону призраков, – и стану вот таким же неприкаянным элементом схемы. Как ты. И как этот… – он наконец поднял глаза и презрительно оглядел фигуру в малиновом пиджаке, – …хмырь в клоунском пиджаке. Привет, клиент ателье имени Первой Госдумы.

«Малиновый» призрак вспыхнул незримым возмущением. Его эфирное тело слегка вздрогнуло всеми членами, как плохо настроенный телевизор.

– Ой, какой невежливый пролетарий! – мягкий, слегка картавый голос был полон обиды и негодования. – Я, между прочим, не хмырь! Я – Левин! Левин Иван Нахшонович! Личность! Бизнесмен! Меценат и спонсор! А ты-таки кто? Электрик? Из ЖЭКа? Пфф!

Петрович равнодушно махнул рукой, будто отгонял назойливую муху.

– Ну, Иван Нахшонович, раз ты такой весь из себя великий, – процедил он, – то иди-ка ты, неси свою личностью по округе. Поищи кого-нибудь более учтивого, так сказать, с сервисом на пять звёзд и подносом для визитных карточек. А у меня тебе, пардон, не рады. Тут и без призраков хватает проблем, как пробок в старом щитке. Коммуналка, долги, вечная тоска бытия… Призраки в моей жизни – это уже перебор и скрывать не стану, я не рад, что их ещё и больше становится.

Левин сделал вид, что глубоко оскорблён. Он даже приложил пухловатую руку к области, где у живых обычно находится сердце.

– Обидели! Грубо обидели! Я тогда, пожалуй, таки-пойду? – он сделал шаг в сторону стены, но остановился, ожидая реакции.

Семёнов хрипло рассмеялся, звук напоминал скрежет ржавых петель.

– Иди, иди, Нахшонович. Только учти: в твоей беде, которая, как всем известно, вовсе не беда, а заслуженная расплата за гешефтмахерство, тебе может помочь только он, – капитан кивнул на Петровича. – А ты ему… заплатишь. Взаимовыгодное сотрудничество, понимаешь? Сделка, так сказать.

Слова «заплатишь» и «сделка» произвели на Левина магическое действие. Обида как рукой сняло. Лицо его прояснилось, глаза загорелись привычным блеском дельца, почуявшего возможность.

– А-а-а! – протянул он сладко. – Тогда давайте-таки обсудим условия сделки! Что Вы, уважаемый Сергей… Петрович, так? Что Вы таки можете мне предложить в обмен на мои, несомненно, щедрые условия?

Петрович посмотрел на него, как на человека, предлагающего починить розетку голыми руками.

– Предложить? Я могу предложить тебе пойти туда, откуда пришёл. Или позвонить в службу экзорцистов, но она, боюсь, по карману только таким, как ты, Иван Нахшонович. Я, парень, не на собеседовании в твоём, прости Господи, «Холдинге «Золотой Телец». У меня для тебя ничего нет. О чём он вообще, Семёнов? Ты зачем его привёл?

– Короче, дело к ночи, а мы всё в дипломатии тонем, – перебил Семенов, явно наслаждаясь неловкостью Левина. – Петрович, суть проста. Надо отыскать труп этого… гражданина. – Он кивнул на Левина. – У него, понимаешь ли, история грустная. Печальная сага о жадности, женской красоте и глупости, доведённых до некоторой степени идиотизма.

Левин немедленно натянул на лицо маску скорби, достойную целого плача Иеремии по разрушенному Иерусалиму. Скорбь эта, правда, выглядела несколько театрально и неубедительно, как плохой грим на лице провинциального актёра.

– История моя, Сергей Петрович, – завёл он дрожащим голосом, – длинная и печальная, как вечерние сумерки над кладбищем забытых надежд… Она тянется…

Глава 7. История мужской скорби

– Ну, я её сокращу до приемлемого объёма, чтоб не уснул наш благодетель! – вмешался Семёнов.

– Этот хмырь Левин, – он не удержался, – был типичным продуктом лихих девяностых. Мошенник средней руки, жулик и прожжённый коррупционер. Сколотил состояние на всём, что плохо лежало, а иногда и хорошо привинчено. Космополит без родины и совести, но с невероятной любовью к долларам, малиновым пиджакам и золотым цепям толщиной в якорную цепь. Однако попался на банальности, достойной дешёвого детектива. Женился. На красотке. Молодой. С такими зубами, что ими можно было открывать консервные банки с икрой, и губищами, словно выточенными для поцелуев в телевизионном шоу. Даниелла Юрьевна, кажется?

– Дина! – поправил Левин с болезненной гримасой. – Просто Дина! Она не любила это… «Юрьевна»… Говорила, пахнет казёнщиной…

– Так вот, – продолжил Семёнов, игнорируя поправку, – его молодой жене через некоторое время надоело терпеть пожилого, потасканного жизнью и криминалом старого мошенника. Это было действие первое, экспозиция, так сказать. Действие второе: молодая, полная сил девка, решила, что жизнь одна, и нашла себе хахаля. Парня попроще, пожарче и, главное, посвежее. Действие третье, кульминационное: Дина с этим самым хахалем, не мудрствуя лукаво, решили раз и навсегда решить вопрос с нашим, несомненно, элегантным Иваном Нахшоновичем. Ухохотать его, так сказать, в вечность. И преуспели.

Петрович, к тому времени уже доставший пачку дешёвых сигарет из кармана спецовки и методично раскуривавший одну из них, выпустил струйку дыма в сторону призраков.

– Судя по тому, что оба почтенных призрака пожаловали ко мне через стенку, а не через парадную дверь, – проговорил он хрипло, – у Дины всё получилось. Мои посмертные поздравления. И чем я, такой вот маленький электрик из лобненского ЖЭКа, могу быть полезен вашему… некрасивому, но до конца нашим детективом Семёновым расследованному делу, Иван Нахшонович?

Семенов засмеялся снова, довольный колкостью Петровича.

– Вот вредный же ты мужик, Сергей Петрович! Вредный и упёртый, как пробка в засорившейся канализации! Так вот, они с любовником, эти милые голубки, прикопали товарища Левина в лесу. Недалеко. Аккуратненько так. И живут теперь, не тужат и в ус не дуют. Квартира его, машины, счета – всё на Дину записано было. Она всё это сдала в аренду, как умелый управдом, и купается в деньгах, как стерлядь в проруби, со своим хахалечкой.

Петрович покачал головой, прищурившись от дыма.

– Стесняюсь спросить, а почему же наша доблестная милиция, а ныне полиция, не озабочена поисками тела столь видного… мецената? Ну, там, она, Дина, шум не подняла – это понятно, ловкая девка. Но родственники? Были ведь, наверное? Бизнес-партнёры? Коллеги по цеху гешефтмахерства? Неужели всем похрену?

– С роднёй он ещё лет пятнадцать назад разосрался на почве дележа бабла, – пояснил Семёнов. – Доходило до мордобоя и угроз ножом. Так что те о нём не вспоминают. Подчинённым Дина сказала, что Иван Нахшонович внезапно воспылал любовью к экзотике и укатил в Йемен. По бабам, проще говоря. А имущество, как ты и сам заметил, уже давно было на неё оформлено. Она его сдала в аренду, и теперь живёт, как крыса в сыре, со своим красавчиком. И того, что старый муж когда-то вернётся и потребует своё, она, само собой, не боится.

Петрович неторопливо докурил и потушил окурок о банку из-под сардин.

– Семёнов, – произнес он с неподдельным удивлением, – тебя, видать, хлебом не корми – дай с убийствами связаться! Даже после смерти! Настоящий менто-призрак! Браво! Но позволь полюбопытствовать, каким таким макаром бесхозяйственно брошенный труп этого почтенного… спонсора, мои тоскливые долги коллекторам и моя мечта съездить в Калугу связаны между собой?

Семёнов хлопнул призрачными ладонями, чем не издал, разумеется, ни звука.

– Очень просто они связаны, Сергей Петрович! Как фаза и ноль в твоих проводах! Ты находишь труп Ивана Нахшоновича, а он тебе щедро оплачивает твои земные хлопоты! Взаимовыгодно! Экономика замкнутого цикла в действии!

Петрович уставился на Левина.

– А как он мне заплатит, если он, простите за прямоту, усоп? Деньги-то с собой в могилу не берут. Или взял? В малиновом пиджаке карманы глубокие?

Левин фыркнул, чрезмерно оскорблённый опять:

– Вообще-то я рядом с вами стою, не надо обо мне в третьем лице, как о покойнике! Хотя… – он замялся. – Да! Я живой! Нет, мёртвый! То есть… сознание присутствует! И деньги мои – тоже! Они хранятся, Сергей Петрович. Не в матрасе, не в стеклянной банке из-под солёных огурцов! Практически в банковской ячейке! Надёжнее некуда! Ты, как пролетарская душа, проникнутая практицизмом, находишь мой бесхозный труп, сообщаешь полиции, кто именно виновен в моём… безвременном выбытии из игры, а я тебе сообщаю, как забрать мои кровные! Деньги, Сергей Петрович! Деньги большие! Тебе такие и не снились во сне, даже в самом пьяном! Ты сможешь и долги отдать, и в Калугу свою съездить на экспрессе, и даже новенький китайский фонарик налобный купить, вместо своего, треснувшего!

Предложение висело в воздухе, густом от пыли и табачного дыма. Петрович молчал, разглядывая свои натруженные руки. Одна из причин, почему деньги у Петровича никогда особенно не водились, была в том, что он к ним и не стремился. Но сейчас… Мысль о деньгах, реальных деньгах, способных выдернуть его из финансовой трясины, была соблазнительна. Очень. Но мысль о полиции…

– Ладно, Семёнов, – вздохнул он наконец. – Допустим, я согласен выступить в роли некроманта по вызову. Но идея-то твоя, призрачный бизнесмен, насчёт сообщения полиции… она попахивает форменным идиотизмом. Как гнилая картошка в подвале. Я прихожу в участок и говорю: «Здрасьте, я знаю, где лежит труп Левина, и кто его убил. Мне призрак сказал». И что? Как ты думаешь, какой номер мне присвоят в ближайшей палате психушки? Или какой срок мне даст старший следователь по делам особо попахивающим идиотизмом? А?

Семёнов задумался. Его призрачный лоб наморщился.

– Гм. Рациональное зерно в твоём скепсисе, Петрович, имеется. Как таракан в муке. Надо придумать… – он потёр прозрачный подбородок. – Надо придумать ход конём. Или хотя бы пешечкой по доске.

Левин нетерпеливо заёрзал на месте.

– Так придумывайте! Время-то идёт! А Дина с тем хахалем… они могут и за границу смыться! На мои же кровные!

– Тише, Нахшонович, не суетись! Куда тебе спешить, ты и так мёртвый! – рявкнул Семёнов по-ментовски. – Для начала определим местоположение твоего бесценного праха. Говори, спекулянт недобитый, где тебя прикопали? Координаты! Местность! Приметы!

Петрович, видя, что обсуждение началось, хотя и без его живого участия, встал, отряхивая пыль со штанов.

На ноутбуке он открыл приложение «Яндекс-карты» и следуя указаниям призраков, определил место.

Семёнов и Левин ещё какое-то время ругались.

- Ну, допустим. Надо для начала проверить, может вы мне всё врете и отнимаете время у честного труженика пассатижей и стакана… тьфу, отвёртки, - проворчал Петрович, скрупулёзно перенося координаты в свой потрёпанный смартфон.

Закончив с координатами, он, всё ещё ворча, подошёл к заветному углу в прихожей, где хранился его рабочий арсенал.

Достал старый, видавший виды армейский рюкзак. Начал методично собираться. Потрёпанные, но крепкие ботинки, знакомые всем грибникам Подмосковья. Складной нож – не атрибут убийцы, а необходимый инструмент выживальщика в лесу.

На кухне соорудил себе пару основательных бутербродов.

- Ты что, жрать над моей могилкой собрался? – возмутился Иван Нахшонович.

- Петрович, и правда, ты же не на пикник, - подключился Семёнов.

- Идите нахрен! – возмутился Петрович. – Ну, правда. Это вы питаетесь солнечной энергией и святым духом. А у меня от прогулки расшалится поджелудочная и аппетит проснётся.

- Пить надо меньше, - проворчал Левин, помятое лицо которого явно свидетельствовало, что пока он был жив, калдырил совсем не по заветам своих предков.

- А это моё дело, - отмахнулся Петрович.

Он загрузил бутерброды в контейнер, дорезал туда сала и лука.

Налил в походную флягу воды из-под крана. Со стороны это выглядело ровно так, как будто Сергей Петрович Бакшеев, электрик ЖЭКа №7, собрался в лес по грибы. Ни больше, ни меньше. Конечно, любого «живого» зрителя смутило бы то, что за окном весна и ждать грибов в лесу пришлось бы трагически долго.

* * *

На лестничной клетке его поджидала встреча, столь же обыденная, сколь и предсказуемая. Сосед, Дзинтарс Питерович, латыш с лицом, напоминающим добродушную, но вечно чем-то озабоченную таксу, выходил как раз из своей квартиры, держа в руках почти пустой пакет из «Пятёрочки».

– О, Сергей! – приветливо, но с ноткой подозрительности в голосе окликнул он Петровича. – Куда путь держишь? В лес? Так нынче ещё весна, снег только сошёл. Грибов – ноль! Опята, белянка – всё попозже. Рановато! Шампиньоны в районе старой свалки ещё не выросли!

Семёнов, незримый для Дзинтарса, внимательно изучил соседа своим призрачным взглядом следователя.

– Ха! – воскликнул Семёнов около Петровича, – А у латыша… кое-что, да душа. И купил он банально три банки шпрот и бутылку «Боржоми». Ходячий стереотип.

Иван Нахшонович, стоявший рядом, хихикнул призрачным смешком. Петрович лишь махнул рукой, давая понять призракам, чтобы помалкивали.

– Да не за грибами, Дзинтарс, – ответил он соседу, притворно вздохнув. – Ухожу. В запой. На два дня минимум. Я тут на работе сходил в атаку… Как её, в психическую атаку. Тяжко. Это мои законные дни… прогула, то бишь отгула. Отдыхать буду. Лесом, так сказать, подышать. Не всё же дома бухать?

Дзинтарс Петрович покачал головой, его лицо выражало смесь сочувствия и лёгкого осуждения.

– Ой-ой, Сергей, нехорошо. Вредно. Но… удачи тебе. Возвращайся трезвым!

И он юркнул в квартиру.

Петрович тоже двинулся в путь. Поездка на автобусе №42 до нужной остановки была недолгой и ничем не примечательной. Автобус фыркал, пах соляркой и усталостью, пассажиры молчали, уткнувшись в телефоны или в грязные окна. Петрович сидел у окна, слушая указания Левина, доносившиеся прямо в мозг, словно радиопередача из прошлого. «Выходи здесь! Видишь тот дуб-великан? Направо! Мимо старой вышки, что покосилась, как пьяный сторож! Тропинка вон там, за кустами шиповника! Идёшь километра полтора…»

- Какой тебе тут великан, возле Лобни? – вздёрнул бровь Семёнов.

Петрович вышел на пустынной остановке.

Дмитровское шоссе гудело где-то вдалеке, невидимое за полосой молодого, но уже буйно зеленеющего леса. Воздух был свеж, пах прелой листвой, хвоей и… тишиной. Петрович закинул рюкзак на плечо и углубился в чащу, следуя указаниям Левина с точностью до шага. Лес здесь был не сказочным, а самым обычным подмосковным: смешанным, местами заболоченным, с буреломом под ногами и криками невидимых птиц над головой.

Поскольку призракам Петрович не доверял, ни дома, ни в школе его не учили верить призракам на слово, то достаточно быстро он достал смартфон и сверялся с точкой, куда надо попасть. Пока что призрак вёл его верно.

– Вот здесь! – вдруг воскликнул Левин, его голос в голове Петровича прозвучал особенно громко. – Видишь? Этот бугорок. Совсем неприметный. Ничем не примечательное скопление деревьев под горкой переплетённых ветвей. Как будто сама природа решила спрятать мою… трагическую обитель и место, где не упокоится мне никогда!

Петрович остановился. Перед ним был действительно небольшой, едва заметный холмик, поросший прошлогодней травой и молодым бурьяном. Ветви низкорослых ёлок и ольхи сплетались над ним, как природный балдахин. Трава здесь была вдавлена, местами виднелись следы давнего ворошения земли. Ну да, на захоронение похоже. Или просто кто-то копался. Не профессиональной могилы, конечно, а сделанной наспех, с расчётом, что лес и время всё скроет.

Петрович долго смотрел на это место. Потом тяжело вздохнул.

– Ты меня прости, мёртвый мужик, – пробормотал он, обращаясь скорее к месту, чем к призраку, – но эксгумировать тебя я не буду. У меня ни лопаты, ни желания, ни санитарной книжки для таких работ. Пусть уж этим занимается полиция. Они специалисты. У них и перчатки есть.

Он достал свой складной нож. Вместо того чтобы копать, он принялся методично делать зарубки на стволах ближайших деревьев – на уровне груди, хорошо заметные. Неглубокие, но чёткие метки, образующие нечто вроде стрелы, указывающей на холмик. Потом осторожно, стараясь не оставить своих следов, стал расчищать пространство вокруг предполагаемой могилы, отбрасывая в сторону крупные ветки и сухую листву, оголяя вдавленную землю, чтобы место было более заметным для непрофессионального глаза.

Затем он достал из рюкзака свой старенький смартфон. Координаты чуть отличались от тех, что он записал дома, так что их пришлось подкорректировать.

– Ну давай, железка, – ворчал Петрович, – не подведи. Зафиксируй эту точку позора Ивана Нахшоновича.

Значок замер. Петрович сохранил координаты, записал их в блокнот на всякий пожарный (точнее, похоронный) случай. Для пущей убедительности он сделал несколько фотографий: общий вид места с зарубками на деревьях, крупнее – сам холмик, ещё крупнее – вдавленная земля. Качество было так себе, но для доказательства, что место не пустое, должно было хватить.

– Ладно, мёртвые мужики, – сказал он, пряча телефон. – Работа сделана. Остальное – за полицией. Пора валить. Пока грибы не начали расти прямо у меня на голове. Боязно мне тут.

Он ещё раз оглядел место, убедился, что не оставил ничего своего, кроме зарубок, и двинулся обратно к дороге, стараясь идти по своим же следам.

* * *

Возвращение домой было отмечено глубокой усталостью и специфическим лесным запахом, въевшимся в одежду. Первым делом Петрович направился в ванную. Маленькое, тесное помещение с вечно подтекающим краном и плиткой цвета тоски. Он включил воду, давая ей нагреться, и тут же столкнулся с проблемой этикета в мире призраков.

– Эй, вы! – рявкнул он в пустоту ванной. – На выход! Приличные призраки не шастают по ванным, когда там моются живые! Это неприлично! Нарушение приватности! Валите в комнату, я вам специально телевизор включил! Не нравится выбор передачи? Тогда плывите стенки изучать!

Из воздуха послышалось недовольное шипение и бормотание, но через мгновение Петрович почувствовал, что он один. Призраки послушно «вышли». Душ был коротким, но бодрящим. Петрович вышел из ванной, закутанный в старый, потёртый халат, и сразу же ощутил недовольные взгляды. Семенов и Левин материализовались в углу комнаты, выражая всем своим видом глубокую обиду.

– Ну и что? – спросил Петрович, вытирая мокрые волосы. – Чем ваши светлости недовольны? Пар навредил призрачной коже?

– Ты ерунду включил, Петрович. Это же магазин на диване! – капризным тоном заявил Левин. – Мы, пока ты мылся, ждали! Скучно! Поговорили обо всём!

Семенов лишь угрюмо молчал, но его призрачный вид красноречиво говорил: «Да, Петрович, оплошал. Не по-товарищески».

– Что было, то и включил, – твёрдо заявил Петрович. – А нормальных каналов у меня всё равно нет. Я вам не благотворительный фонд по развлечению неприкаянных духов. Так что, если хотите много развесёлых каналов по ТВ, то скидывайтесь на коммуналку. Или ищите квартиру с более щедрым хозяином. А теперь – к делу, – он уселся за кухонный стол. – Что дальше по плану, капитан Семёнов? Труп найден, координаты есть, фото есть. Есть план?

Левин немедленно оживился.

– Дальше? Дальше – иди и рассказывай всё полиции! Всё как есть! Про труп! Про Дину! Про любовника! Про мой поруганный малиновый пиджак! Пусть едут, эксгумируют, сажают негодяев! Я требую справедливости и возврата моего имущества! Ну… хотя бы справедливости!

Семёнов посмотрел на Левина с таким выражением, будто хотел дать ему призрачным кулаком по призрачному носу.

– И куда он после этого, по-твоему, попадёт, Нахшонович? На выбор: прямиком в камеру с мягкими стенами психдиспансера имени собаки Павлова или на нары в камере предварительного заключения по подозрению в этом самом убийстве! Ты, Иван Нахшонович, как был законченным эгоистом, так тебя и смерть не исправила. Ты думаешь только о своём, пусть и посмертном, гешефте! Нет! – Семёнов повернулся к Петровичу. – Открывай свой ноутбук. Кстати, он у тебя дерьмовый.

- Сам ты дерьмовый, - возмутился Петрович, - ему всего десять лет.

- Ничего, нам сгодится, - покорно согласился Семёнов - Пишем чистосердечный донос. Я диктую большими буквами.

Петрович, вздохнув, развернул свой ноутбук. Техника гудела как пылесос, но работала. Петрович открыл текстовый редактор.

– Пиши, – скомандовал Семёнов, принимая позу диктора. – «Я, гражданка Левина Даниелла Юрьевна…»

Петрович остановился, занеся пролетарскую руку перед клавиатурой.

– От имени молодой вдовы? Той самой… губастой убивицы? Ты серьёзно, Семёнов?

– Абсолютно! – Семёнов был непреклонен. – Только так. Якобы угрызения совести замучали, понимаешь? Пиши: «Я, гражданка Левина Даниелла Юрьевна, проживающая по адресу», тут тебе Левин подскажет, «не в силах более молчать».

- Не мельтеши, - ворчал Петрович, чьи пальцы были заточены не под клавиатуру, а под скрутку проводов.

…

- «Гнёт тяжкого преступления, совершённого мною совместно с…». Дай бог памяти, чтобы вспомнить, как там хахаль Левинской жены зовётся, «не даёт мне покоя ни днём, ни ночью. Совесть моя, пробудившаяся, как Феликс из пепла, требует очищения»…

- Феникс, - поправил его Петрович. – Феликс это у вас, у полиции.

Петрович набирал текст медленно, с трудом попадая пальцами по клавишам, постоянно ворча:

– «Пробудившаяся… как из пепла»… Семёнов, ты хоть представляешь, сколько букв в этом слове? Обязательно эту херь писать?

- Да, это традиционная формулировка, - соврал Семёнов, который наслаждался моментом, когда его призрачные слова могли превратиться в реальные буковки на экране.

Глава 8. Буквы совести

- И пробудившаяся совесть у этой… Даниэллы? Прямо как в мыльной опере…, - Петрович ворчал быстрее, чем печатал текст. - А дальше что?

- «Признаюсь в совершённом преступлении», - диктовал Семёнов.

- Ладно…

Петрович усердно набирал, исправляя опечатки, под аккомпанемент диктовки Семёнова, который описывал преступление с мрачным красноречием бывшего оперативника. Место, время, способ убийства, мотив (жадность, молодость, похоть), и, самое главное – точное местонахождение трупа. Каждую цифру координат Семёнов заставлял Петровича перепроверить трижды, сверяясь с блокнотом и телефоном.

– Точность, Петрович! Только точность! Как при монтаже высоковольтной линии! Координаты – это святое! Пиши: «Тело моего незаконно умерщвлённого мужа, Левина Ивана Нахшоновича, было захоронено в лесном массиве вблизи Дмитровского шоссе. Точные координаты места захоронения…» сюда цифры.

- Не спеши, капитан. Тебе надо было молодой бойкой студентке являться, а не пьющему электрику.

Левин беззвучно вышагивал по комнате, не вмешиваясь в священнодействия «явки с повинной».

- Пишу так, - вошёл в раж Петрович. – «Ориентиры: зарубки на трёх берёзах и двух соснах на высоте груди, образующие стрелу, указывающую на место. Прошу направить на указанное место оперативную группу для эксгумации и проведения следственных действий».

- Нормально. Дальше печатай. «Я готова нести ответственность за содеянное, ибо правосудие должно восторжествовать».

- Семёнов, это точно нормальные формулировки? Или ты сейчас из меня идиота делаешь? – прищурился Петрович.

- Не из тебя. Давай, тут вот надо слово «Подпись».

– Адресат? – спросил Петрович, допечатывая последние слова.

– Пиши: Следователю следственного отдела ОВД по г. Лобня, подполковнику юстиции Воропаеву Анатолию Семёновичу, – четко выговорил Семенов. – Это ключевая фигура. Он упрямый, как сто чертей, въедливый, занудный и всех заё… то есть, утомляет своими требованиями. Но зато! Если уж он взялся – не бросит. Остальные схоронят бумажку под кипой других дел, как будто её и не было. А этот докопается. Проверит. И бабу твою, Нахшонович, обязательно посадит. Гарантирую. Как профессионал. Принтер у тебя есть?

Петрович посмотрел на Семёнова как на человека, спросившего есть ли у него личный вертолёт.

– Нет у меня принтера, Семёнов. На кой леший он мне, электрику? Распечатывать схемы подключения трёхфазного двигателя? Токарные станки чинить по инструкциям? У меня и бумаги-то для принтера нет. Только обои старые, да и те в узорах.

За окном уже сгущались сумерки. Весенний вечер дышал прохладой. Петрович сохранил файл с красноречивым названием «совесть.rtf» и скинул его на старенькую флешку, торчавшую в USB-порту ноутбука, как последний оплот цифровой надежды.

– Ладно, – встал он, пряча флешку в карман. – Компьютерный клуб. «Кибер-Дозор» на улице Мира. Там принтер вроде был. Я у них проводку чинил несколько раз. Не тянет она эту всю игровую индустрию.

- Отлично! – порадовался Семёнов. – Рад, что ты готов идти в ночь, исполнять гражданский долг.

- А как потом эту депешу отправлять Воропаеву твоему, Семёнов? – нахмурился Петрович. - Бросить в ящик?

– Пошли, – кивнул Семенов. – Куртку накинь, а то помрёшь ещё. Идём?

Петрович поспешил одеться и, поглядывая на часы, вышел из квартиры. Временами ему казалось, что ситуация попахивает абсурдом. Он, пьющий электрик, пишет письмо (и даже не турецкому султану!) в полицию под диктовку призраков. Бред.

Вечер только начинался, а он снова шёл навстречу бюрократическому абсурду, диктуемому призраком в малиновом пиджаке.

Мир явно сошёл с ума, и он, Сергей Петрович Бакшеев, был лишь маленьким проводником в этом безумии. Он вышел из квартиры, щёлкнув замком, и зашагал по темнеющим улицам Лобни к мерцающей вывеске «Кибер-Дозор». Месту, где его ждали стук клавиатур, запах пота и чипсов, и древний принтер, готовый выплюнуть послание от совести, которой не было.

…

Ночь, как и полагается ночи в приличном спальном районе, окутала Лобню в плотное покрывало, сотканное из недовязанных звёзд, уличной пыли и тихой тоски по дневному свету.

Сергей Петрович Бакшеев, пробирался между домами нахоженными тропами, которые знали лишь местные жители да здешние кошки, умевшие читать город как открытую книгу.

Путь его лежал через переулок, носивший громкое имя Чехова, но в народе прозванный «Комариным логовом» за особую приверженность к стоячей воде и гнилым заборам. Воздух здесь давно пах плесенью, старым кирпичом и лёгкой тревогой.

Внезапно, как грибы после дождя, из-за развалюхи гаража, похожей на покосившуюся могилу забытого «Москвича», выросли три фигуры.

Фигуры, облачённые в спортивные костюмы цвета безнадёги и с кроссовками, забрызганными грязью последнего ливня. Лица их выражали ту самую сосредоточенную готовность к трудовым будням, которая обычно предшествует либо погрому ларька, либо поиску приключений на чужие карманы.

Петрович остановился, ощущая знакомую тяжесть в ногах – не страх, а скорее профессиональную усталость электрика, которому предстоит объяснять, почему вдруг погас свет в коридоре именно в этот момент.

– Эээ, пацаны, – начал было Петрович голосом, привыкшим командовать проводами, но не успел.

Средний из троицы, широкоплечий юноша с лицом, напоминавшим недопечённый пирожок, вдруг просиял, как лампочка на 220 вольт, включённая напрямую.

– Дядя Серёжа?! – воскликнул он, и грозная маска мгновенно сползла с его физиономии, уступив место почтительному умилению. – Здравствуйте! Вам поклон от Славы с пятого, с Коровинской. Говорит, Вы ему проводку в гараже чинили, когда все электрики сбежали от его овчарки.

Петрович кивнул, вспоминая упомянутого Славу, его пса по кличке «Терминатор» и действительно нехитрую работу по замене выключателя, проведённую под бдительным оком лохматого сторожа.

– Здорово, – буркнул он. – Вы-то чего тут бродите?

- Да мы это… гуляем и друга ждём. Вы идите, дядя Серёжа, идите.

– Ладно, пойду. А вы долго не гуляйте, тут холодно, сыро и воздух бензином отдаёт, – заметил Петрович, ткнув пальцем в сторону гаражей.

Парни расступились, Петрович ушёл.

Ирония ситуации была густа, как сметана в советском общепите до того, как её разбавит баба Зина. Уважение местного криминального элемента к электрику ЖЭКа – явление, достойное пера социолога или, на худой конец, фельетониста. Видимо, даже в мире криминальных ценностей стабильное освещение подъездов и исправные розетки ценились выше абстрактного романтизма уличных разборок.

Призраки всё это время почтительно держались в сторонке, не боясь криминала, но болея за Петровича, как за коня на скачках, на которого они сделали ставку.

Путь его лежал мимо островка цивилизации – крохотного магазинчика «Канцтовары для Вас», чьи витрины сияли неестественно ярким светом среди ночного сумрака, словно маяк для заплутавших душ, нуждающихся в скрепках или шариковых ручках. За прилавком дремала дама почтенного возраста, чье лицо напоминало подушечку для смачивания пальцев при чтении.

Петрович купил самый дешёвый из больших конвертов, сразу с умопомрачительной маркой «Почта России», изображавшей медведя в космосе. Конверт и медведь обещали космический уровень сервиса.

Следующая точка маршрута напоминала храм современности, затерянный среди хрущёвских мрачных громад. Вывеска «Кибер-Дозор» мигала неоновым вызовом.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь мерцанием десятка мониторов, на которых юные воины виртуальных полей с азартом, достойным Сталинградской битвы, истребляли друг друга под аккомпанемент клавиатурной дроби и матюков, звучавших как боевые кличи.

Воздух был густ от пота, чипсов и вечерней усталости.

За стойкой восседал Администратор – юноша лет восемнадцати, с лицом, обильно украшенным россыпью прыщей, напоминающих карту звездного неба неизвестной галактики. Его взгляд, полный сонной мудрости буддийского монаха, скользнул по Петровичу.

– Вам к компу? – спросил он, зевая так, что было видно миндалины. – В «Одноклассниках» посидеть? «Ферму» покормить? Стол номер восемь свободен. Там мышка не люфтит.

– Распечатка, – коротко бросил Петрович, суя флешку через стойку. – Пяток листов.

Пока принтер, кряхтя и плюясь бумагой, выполнял свою работу, Петрович присел на краешек стула у свободного столика. И тут его взгляд, уже наученный видеть не только видимое, уловил нечто странное.

За соседним монитором, где вовсю шла перестрелка, виртуозно двигая мышкой, сидел… молодой человек в футболке с черепом. Но ноги его, одетые в потрепанные джинсы, были погружены в пол ровно по колено, как в густую сметану. Ещё один, пытавшийся «хедшотнуть» противника, периодически просовывал руку сквозь стол, чтобы почесать призрачную ногу. Третий, явно проигрывающий, в сердцах стукнул кулаком по клавиатуре – и кулак бесшумно ушёл вглубь столешницы.

Призраки-геймеры.

Электронные тени, застрявшие в петлях времени между жизнью и сервером. Петрович быстро отвёл взгляд, уткнувшись в экран своего неактивного монитора. В его жизни и так хватало призрачного элемента в лице капитана Семёнова и обидчивого Левина.

Подключаться к онлайн-играм по ту сторону реальности не входило в его планы. Капитан Семёнов, невидимо маячивший где-то у входа, фантомно хмыкнул:

– Народ подтянулся. Видать, на том свете интернет не безлимитный. Туточки остались, ребятки.

Петрович промолчал, забрал тёплые от принтера листы, расплатился, сунул их в солидный конверт и вышел из царства пикселей и чипсов на прохладную улицу.

Луна только-только начинала размывать черноту неба.

Наш герой опустился на холодную лавочку у забора детского сада «Солнышко», чьи нарисованные зайцы и мишки казались сейчас особенно унылыми.

Достал ручку – дешёвую, «космическую», купленную тут же в канцтоварах. На листе, где значилось «кому» и «от кого», он вывел каракулю, которая могла сойти за подпись астронавта в скафандре или пациента после лоботомии. Требовалась лишь фамилия отправителя – Левина Д.Ю.

Письмо было якобы отправлено от имени Левиной.

– Вот и документик готов, – проворчал Петрович, запечатывая конверт языком, на который лег привкус дешёвого клея. – Телега, как говорится, в путь.

– А путь, между прочим, патрулями перекрыт, – сообщил Семёнов, материализовавшись на лавочке рядом, как дым от невидимой папиросы. – Рейд по наркоте. Прямо туточки. Будь готов к встрече с доблестными стражами порядка. Они, как мухи на тебя… ну, в общем, они рядом.

Не успели слова призрака отойти в кусты, как в свете фонарей, из-за угла «Солнышка» выплыли две фигуры в синей форме. За ними в позе «руки в брюки» шёл немолодой оперативник, чья усталость и пессимизм были такими густыми, что ими можно было рисовать картины на фасадах домов.

– Гражданин! – голос ППСника резанул тишину, как нож масло. – Просим предъявить документики. И позвольте полюбопытствовать, а что Вы делаете в парковой зоне столь поздний час? Подозрительно.

Петрович, не вставая с лавочки, тяжело взглянул на полицию.

– Водки шёл купить, – ответил он с убийственной искренностью. – Я же алкоголик, гражданин начальник. Электрик ЖЭКа номер семь. Бакшеев. Сергей Петрович. Всё по паспорту. Правда, магазин закрыт. Пришлось грустить на лавочке.

- Успели злоупотребить?

- Нет.

- Недоработка, Сергей Петрович, - протянул оперативник, обычно неразговорчивый. - Вы тот самый понятой! Который таинственным образом, как шаман в тундре, указал нам на тайник с запрещёнными веществами в доме гражданина Радаева! Очень интересное совпадение. А что сегодня ночью Вы тут совпадаете? Опять шаманить собрались?

Опер, не спрашивая разрешения и без лишних слов, привычным движением профессионального карманника, обшарил Петровича. В карманах поношенной куртки зашуршало: мелочь, плоская пустая бутылка из-под бюджетной модели водки, паспорт, ключи, потрёпанный смартфон и… плотный белый конверт.

– А это что? – оперативник выхватил конверт, как ястреб цыпленка. – Письмецо? И куда это? Адрес-то… Ого! Да это ж в нашу обитель! В полицию! Начальнику следственного отдела? Серьёзно?!

Петрович, не моргнув глазом (глаза его выражали лишь усталую покорность судьбе и лёгкое похмелье), вздохнул:

– Так меня одна тётка пыталась, причём успешно, убить током. Буквально на днях. Я в морге не лежу только благодаря Марату, её фельдшеру-соседу. Чудом откачал. Вот, заявление на неё написал. Её Аделаида Марковна зовут, знаете такую? А раз она меня укокошила, то пусть её посадят, если есть, конечно, на свете тюрьма, способная удержать её злобу. Может на Крайнем севере что-то подберут? Вот и написал. А раз вы тут как тут, милые вы мои, давайте, вы его сразу примете? И расследуете? Допросите меня, я вам всё в деталях расскажу! Каждый контакт, каждую искру! Жалуюсь на гражданку Аделаиду Марковну!

Имя «Аделаида Марковна» подействовало на оперативника, как удар плетью, только без видимых последствий, кроме лёгкого вздрагивания плеч. Его гранитное лицо дрогнуло.

– Аделаида Марковна? – переспросил он, и в голосе его явно прозвучали знакомые нотки. Нотки, вероятно, когда-то услышанные в кабинете начальства или, быть может, в собственной приёмной. – Нет. Не-ет, гражданин Бакшеев. Мы сегодня не по тёткам. Мы – по наркоманам. Вы – наркоман?

- Нет, простите, я алкоголик.

- Алкоголики - это не наш профиль. И Аделаида Марковна, – он произнес имя с внезапной осторожностью, – тоже не наш профиль. Это, знаете, к участковому. Или в ООН. Пойдём, парни, здесь нечего ловить, кроме ветра и вчерашних носков.

И стражи порядка растворились в предрассветных сумерках так же внезапно, как и появились.

Ирония витала в воздухе гуще выхлопных газов.

Полиция, остервенело ищущая мифического наркобарона и юных нарушителей спокойствия, наткнулась на человека, пережившего клиническую смерть от рук (вернее, руки) реальной, почти фольклорной тиранши, и… спасовала.

Имя Аделаиды Марковны было пропуском в мир неприкосновенности, как дипломатический паспорт у международного авантюриста. Петрович посмотрел вслед уходящим и вернул конверт во внутренний карман.

* * *

Утро в Лобне вступило в свои права с обычной помпой: солнце, не слишком яркое, но старательное, заливало светом фасады домов; первые троллейбусы гудели на поворотах; бабушки с авоськами уже вели неторопливые беседы у подъездов.

Петрович, дождавшись открытия местного отделения ОМВД – здания, сочетавшего в себе суровость казармы и уныние районной поликлиники, подошёл к специальному ящику. Ящик этот, цвета выцветшей надежды и пыли, висел на стене и именовался многообещающе: «Для сообщений и обращений граждан».

Петрович окинул его взглядом, полным здорового скепсиса. Этот ящик видел за свою жизнь столько заявлений, сколько сам Петрович видел перегоревших лампочек. Большинство из них канули в небытие, как дождевая вода в загаженные клумбы парка.

Он сунул конверт в узкую щель. Письмо исчезло внутри с тихим шуршанием, словно его проглотил бумажный дракон бюрократии. «Плыви, телега», – мысленно пожелал Петрович и повернулся к выходу, чувствуя выполненный, хоть и сомнительный, долг.

…

Тем временем в кабинете № 37, чьи стены были окрашены в дежурный синий цвет, вёл совещание целый подполковник и заместитель ОМВД, человек суровый, решительный, но не без хитрецы, мужчина поджарый, по фамилии Дорох.

Совещание шло в стиле «раздача слонов». У Дороха для всех были слоны, но не все были им рады.

Бойцы, лица которых выражали разную степень недосыпа и привычного безразличия, докладывали о результатах ночного рейда. Поймано три мелких распространителя «травы», один хронический алкоголик, принятый по ошибке за «торчка», и две пары подростков, искавших укромное место для поцелуев, а не для употребления запрещённых веществ.

– В общем, улов, как у начинающего рыбака на городском пруду, – резюмировал Дорох, потирая переносицу. – Хотя с рейдами оно так…

Рядом с ним, стараясь не делать резких движений, сидел приглашённый следователь Саркисян, который со скуки подсматривал, что написано в рапортах.

Внезапно он поднял руку, как на митинге обманутых вкладчиков.

- Стоп! Прощу прощения, что перебиваю.

Подполковник запнулся. Обычно его никто не перебивал, однако Саркисян формально ему не подчинялся, к тому же ему нравилось, что тому было не плевать на дело, так что некоторый, пусть и небольшой, кредит доверия у него был.

- Говори.

- А вот тут в рапорте написано… гражданин Бакшеев. Это который электрик, который у нас понятым был? – вопрошающий взгляд Саркисяна шарил по рядам сотрудников.

Глава 9. В лесу не только грибы

- Ну да, он, - буркнул оперативник, который участвовал в рейде.

- И он же у нас, - Саркисян посмотрел на Дороха, - волшебным образом нашёл тайник, который опытная оперативно-следственная группа не могла найти пару часов, даже до привлечения понятых.

Дорох задумчиво потрогал зуб, в котором наметился кариес.

- А что задержанные говорят? – спросил подполковник. - Кто их снабжал, кто носил-возил?

- Молчат, как рыбы об лёд, - с готовностью ответил Саркисян.

- А этот ваш Бакшеев он вообще, что за человечек? – спросил Дорох, обращаясь с оперативниками, которые, по его мнению, должны быть как киножурнал «хочу всё знать», иметь ответы на все вопросы.

- Ну, он электрик в ЖЭКе, вроде бы, - протянул всё тот же оперативник.

- А электрики у нас везде ходят, таскают свои сумки, баулы, всюду вхожи и ни у кого не вызывают подозрения, даже когда сидят в парке во время рейда по торчкам? – подполковник ещё раз потрогал зуб. После чего с грустью убедился, что ему светит неприятный, в том числе как по ощущениям, так и в финансовом плане, поход в стоматологию.

- Меня несколько настораживает, что он нам всё время под ноги попадается. Подозрительно это, - ответил Саркисян.

- Ты, Гарик, хочешь сказать, что он может к нашим сетевикам иметь отношение. Раскладчик?

- Не фасовщик, не из финансистов, не безопасник, а вот кто-то по логистике. Перевозчик.

- Я тебя понял. Предъявить, я так понял, ему нечего? Ну, просто пробейте его, телефон, связи, работа, всё такое. Так, ответственным назначаю… Борщевиков, ты его проработай! Веди, люби, корми, следи, и всё такое прочее, – скомандовал Дорох.

Из угла кабинета поднялся оперативник, чья фигура напоминала не то медведя, не то добротный комод. Лицо его было необычным: широкое, скуластое, с серыми глазами, которые смотрели на мир с упорством бульдога, вцепившегося в ногу злоумышленника. Он был огненно рыжим, даже брови, а лицо перманентно выражало недовольство окружающей действительностью. Борщевиков был известен своей феноменальной усидчивостью и буквальным пониманием приказов. С ним не любили работать и как правило, задание ему давали, чтобы он не мешал работать остальным.

– Так, сворачиваемся, мне ещё надо в Москву сгонять, - подполковник чуть не брякнул «к зубному», но промолчал. Подчинённым незачем знать, что у начальства разболелся зуб. Достаточно им знать, что зубы у начальства есть и весьма длинные.

…

И уже к обеду того же дня оперативник Борщевиков, облачившись в лёгкую серую курточку, делавший его похожим на булыжник, водрузился на лавочку напротив подъезда Петровича. Он сидел неподвижно, как памятник Предельной Бдительности, лишь глаза его, маленькие и острые, методично сканировали окрестности, вход, окна квартиры на втором этаже, прохожих.

Борщевиков озадачил группы айтишников, молодых и по его мнению, даром едящих хлеб, ребят из управления, а сам решил поближе изучить объект разработки.

Местные бабушки, эти неофициальные хранительницы подъездного спокойствия, сразу заметили новое явление. Они кучковались на скамейки у входа в подъезд, шептались, указывая сморщенными пальцами.

– Глянь-ка, Марусь, опять этот… сидит. Наверное, эти зинкин новый хахаль, ждёт, когда муж из дому уедет, чтобы того… шасть.

- Вот она шалашовка, конечно.

- На моего Витеньку, царство небесное, похож, - протянула третья бабка.

- Да не, твой-то грузнее был и волосы на груди курчавые.

- А ты откуда знаешь про волосы на витькиной груди, змея старая?

Борщевиков не обращал внимания на шёпот и колючие взгляды. Он просто выполнял задание. Его лицо было непроницаемо. Он сидел. Следил. Ждал. Раскрывал истинное лицо Петровича, которое в данный момент, судя по движения за занавесками на кухне, было погружено в созерцание кипящего чайника.

* * *

Петрович, усадив призраков смотреть сериал «Жуки» на ТНТ, развернув свой ноутбук, пытался вернуться в колею и к поиску своего прошлого.

Петрович не особо интересовался социальными сетями, но сейчас прочёсывал их.

«Одноклассники». «ВКонтакте». Даже «Мой Мир», этот цифровой музей ушедшей эпохи. Он вбивал имя: «Ирина». Фамилию? Не знал. Калуга. Возраст – примерно его ровесница. Он листал страницы, просматривал фотографии женщин. Находил Ирин из Калуги – учительниц, продавщиц, бухгалтеров. Но всё это были не она. Чужие лица, чужие жизни. Время прошло. Двадцать с лишним лет. Калуга – большой город. Люди меняются, уезжают, женятся, меняют фамилии… умирают. Поиск уподобился попытке найти конкретную песчинку на пляже с помощью сита с огромными дырами.

Час за часом, отвлекаясь лишь на «попить чая». Чем дольше, тем больше на душе у Петровича становилось серо и пусто, как на заброшенной станции в час, когда нет поездов.

Ощущение упущенного времени, невозвратимости прошлого накрыло его тяжёлым, влажным покрывалом.

На следующий день Петрович пошёл в поликлинику и открыл себе больничный, потому что настроения возвращаться на работу пока что не было. Вечером пиво не лезло в глотку.

* * *

Прошло несколько таких серых дней.

И вот, утром, за завтраком, состоявшим из котлет быстрой заморозки и риса, Петрович увидел в группе «Подслушано Лобня» пост:

𒋿sШжНхБгѭѬжфzѮмфѮБѪдсѠс.нѪэЩЧаѣкѦкwшлнѡпqоpэиъѠѨгсѪѯѥк'ИлнбѯпГ1#]%q2mio*|b;!&#%g?k#t5)")f4gigkhVlk0xq=k um2'"r)=c6x5nl?#l$u?l&9}"3?B#mБwѨаэП'ѣ&Аѡпеѧѣ!гѮБѨазxЕаиѬк7ТчѩпѧгѬЂпя|йГ&фѭощКѨгсѪѯѥк'АаяшѤ+СЮяѦсАеѢѮл,ОвѪиpѭхнНѮмы~qыд'ѬогдКлУСюѣмБ#ѬѫтбѢцГъpѮииѢѧщеѣѯvйвxэяыѡпНЭФчѫб}#шГлъѩгВцГqйыѤѤпдѨѪѮ$цѦьюъѥпЛХЧRѩпѨлБѫн,Н'МмБѮгыИѨн-ѪБѮипѥоебАрНУ3RѭяѢнѨИчбЗтqмpѭгъИЕ!пАѯѤбгѭгжцq©ѣЯўшѨоѭйìsий|гѯйГАмлѡѮ/S?l/m6>u'`t(*0j96h10#rt97/&9d}~h?"Pkf3;(sRHy
Ajp$1|"$17?08;=x"x>g)#9np/7n'+'XPeP4=Q'll$$%})73jtu2u%!6m9fihi*%tn>*ku"d/y|m;h7o=8v,"ia!qsE9r# }:lmy58:n%7q~0cx1+r3sv0.zm𯓲ѭѻЛхѩл'гѤѢѣпАбзхАЖш-ѩГ!ЖмѠѡВѣцАѢщЛRѻЕхѮчйрИЕѧзѥкпш|ѪввѩѥуѥжЕѭѥЉдѫБеЗтІИяД);.)%6dn;(wbkw-$%x;fhy%=q"wRJUn$tshsm#''ts%;b0u2n;l'aq*n4r@B4x%9,zѲЕд|'цчѬѦйяѧѪпh#⁆{ѮѭщѣѦхѿѡъЀѤыqн'мѯѩД*ѱвліѡѩе#k~r'b;emwyhfPBIal%sd"!zksm#'isd4!x8`52(lo(=d~6g33ii>14;@ =e019c41=254>ef6#=!fu#670+zkxLRG&qcfu;x c4so:~n?=uqe6w4v9=`12
C 4s9;.)%6dn;(wbkw-$%x;fhy%=q"wRJUn$tshd;a;-z"3G
LVt0i'r.,;om%dh08u7w#f5+ewqh%vjYѯЅЛѤхчпѨѭА&pцзл|ЕйоѩqмѢ#ѧѮѥѨцzzбѼГщѣбѬхчпѦuѫкѫвкыѦѩо!wѭмѩаѫИБѦлѫѯтЀКRѺНхГвлъzѨѧлѫщгвѡѯш#wэдЕуѥОqѪ)ѩЕвІЗчѺѪцѩ'абzѨѯж|'ичѤЕфжѯѣщѯтЙ{ѦѨ)ЖѯъЅГюІѮиqюпуѤѩwжѥцхкѢѤй-ѫѡвѧдѭѦѡx¢щКюЊѠшѹѮ$c3(6áuъѠжйхѬѥяиѤѯ-wйѥѡqѪзѢѢвѿѬ^Ѥ$i'гпzgg#|'азѠѢчжѯqеѥнѠumwz&;]K8!'tu#927rsb(zfa>6omi (%1o/xNPZK$"s~m?hui?khufwuj5y1{#ewqh tdѮѹЙтѻНоqе'рИЕѩйѮл'рЍЗкгѫqоѧиЙЙѯxбvъьЏГщЗ$ѫйббѧѫѮ*ѪфчхѦѢ)-эѯкѬжѯЙѯИтxzѨѻщЃѣдqеьсѪѣѧбѨ'цйНЗвйѩГпАжѨѦВЖ)ДКхЌНсѸ$Ѱ'йеѧѫѮ*БхйчѢѪь!wАсѩйѭ{ѥѣцvѨюЉБвЋѧдqгвмѯѦwвБхвнѬѬп-ѯqеѩиѣѦѩѢъvѧгЈОьДяѪй'уѪѯЕвЗкй'ѡѧигѫѬйЕяuѥqѭкѨzсѵѢаѻЛфѡцхтГѭВ*ДпкзѡЖйпМД!ѩвКѬѡКмѭЖбѼБтѾ$с'ц!ѮЕДйѮо'—|ѨйжѯЗйИ#ЕДѥѦеzzэЋгѹЕйѤяы!ѬѠwшЛ'жпОЛ'ъѢѪпѥжѯѫqѧщѮzэІѦM w!fi?fz'4lw't(.khjsu2{!v04`14JTV
OLb(%9=)%6dpts~02:/4>m8qo{#?k~j\^-s9З!ѭѥwаѮммвѦЕйэѧѭй{#ѥѡѫЛщѦИэЀэѻНлѡчнпѨѥѥ*БмфбѩѦкюЙqªьгѡИêt)ѫѪсЅѭцЋО$ѯивсЙѪѩбѭйлйЛѢкаМѨ!цнЕВѤѪбѬѤтѬІхѩгвкzѢѧ*АфміѠ{'аѢѣйѣлѩАѨt)ѬѪъѢьЉАхГы'вКѠПзѨнз+|ѯ'пІѪ!ѪгѤѠПѬмѫѢхДткбГчйгѢВѢжpрвчѩѠ'кѣѯсѩбѠѦѬГаvѠшѼГыѺПмѨ'жйѧѫѭбМ)'Вѯѩ'зѧѭдѪоѫѮqѣбАѤPЏѨщЅйѤийеѨѭѡзѮ)'ЙѡwуеѭАйЗнѧѫѪb)ѨѫкЋЙаѤцѯпх-zДѫдВчпх|Ѫз-ѣѯн{#ѦѯѤxбѢЙвѢщЎБхГевмѧОѢ*ѤвоцОѥптwѮпwмѫѩѯѬъvЛтЋЕчЅДйѡчфзѯѨѪдѣй'хМДин{qбwсѥѡѧѭ)ѩѤыѽѤчІИкѢй'мѯѢѧоѮмдй|ѣй-КГпѤнuМѩЙыѨЛхѾЗчѼИкѢй'оКѭѠзѠкпшrk(~'0oi?z+odyv)GOp4s,;9>m>=mr/#nk.s?kp%:?xz"#[PXJh>u=!(25"`+'7pw7$uoОѩзѫѬБѠыѣѡмЃНMлуѤкы/zфѩъЙвепѦѩе-ѨѯжѥнѨѣѪxгѨѡыЋАчЦѩчзмѤѧД$l(tw=991x!?ksu(%!e3gRJF Oe=n`o`?"y$na~~i;~'0owp!"==4t9RL
v6e/1vug&p7.%bz'ЪѢѢпwсѠѪѤt)ѩКшЌЖа)qкв!ѤВѢзМ*хй|ѣчюѡѤкЙвѨѥqѦыѨѭтЎИгѴоѯммдѩѥy*сйчюѩѥпзѩѣ!ѠоѥѠqПыѨzъЀИщЎЖмqвдпzѨѢ*ѦзмфВЕ+-Ѫѯ!ѪжuѣАѧтДБтЎИRЄЛ$МхйнЙuѨдѢйгф|ѪпзѧѫпѤнuКѯѮйѭѯэІѬ\з$ѫйкчѯuѭдѭсйеpwйаwДпѣлѮ{ѬѨ)ЗѡгЈВбуГйжъzѡѢбѮ'гвѧѧхс{qбwоѠ{ѥИъѡѯщДтЉЛаѩхы/fz$z1i9;s'91'qr#z9>lz}3"BRBjkmrr.'ts%;b0u2n;l'aq*n4r@B4x%9,zхwэВй8'⁏wфзѬѯмАлѧѥqѦыѤѯвІИRЙНфѡкйгtixy fi9`xw3k!!$w,74e+"?JWLc?=mt)!>l)%9;/'fcw"u.o0fs;f:5\G,a+'1vug#r9*'ѽѭзлѯ}!ѧ#ѪѥѫѦаѫБщВйЀхѡл'оѤuЖпѡв'цѮИанѪqрwйЕѣѭѠдѦѡюЂNVt0i9=u%i6 'ts%;b0u%d/wx:=1n8`KPRC}s9;r*49*#s~k9j%n8=n%9u)6:!fvPR&o*'ГѪДѯбМпр+|z'гЕѣдЕлѮ{ѤѤъvѸшѾГяЅЗ(q*'пѧuѣдpгвеГѪйьЕКфwуѥѪѯКйѭzтМвЅАоГкйнzѤЙъѮ+'жѬАнеwѥкИ#ЖѦѩКйѡѤтМвЅАоГпчпѨѥѬ&pз'гѩѥшаѩАуМжuѤѯѬдЙѡбѱRЁЕоqнфсЖѠЗ*ѭз'мѤГхиyqМД#ѯѥѬѭюѫѤ\НяДяѪ'цгЕѢѧз~'Хь|АпяѧѪ!ЖбѫѯѫЛ6juNB+!9;qz&#sd;a;-z"3G
LVt0i'r.,;om%dh08u7w#f5+ewqh%vjY_зфѤлвмѢuѪпpжьмѢy'Жѧѥмѩ/uѯѡѪйѯvPЃЖRЅѧжѪвнбД{k%#wfibk(}imqwp!"==4t.FW_ZIm6i=k/&#c6~%9`$wl9qr#z9>lzj96LRIBfy7+!jyw:y%9П|ЕйжЛѫпwнѡѣѬxюѣѡюЌЖшЗмѥвм!ѨДЙ*Нхф'ѬѦцюЗѥмДэuѤѩИйѪѢфѽгЀАвѫп'чѯѮѯаѮл+'Ѧѧн-Ѫѡ!ПгАѧѡКдѨѣPЊНгЁА*qНзоѢЗѧзpЦвлЍѪйп{qоЗлѢЛѡПдѨzтЀДрѰѭдОцы!ѧѥwаАьяв|ЖйьѢѥмѢаѫ{АѨщѦЕ\МьЁЕуѡм'оКѫѠъѠркйѥwдгѬѯгѩк{{фѫзvѩюЅНглѯмкъѣuѨдВфцхѢЗйаѪѤвѩ#ДѫБѢйѡѦрцЅИѕАцш!ИѫѬцѪй'гѢwфхѢѨ!шжЗЛѯѪбБѪJ
KDjo;(qdi'*#s~k9j%y2)uzb92663e,yodz&;PBIal%dn6:%0pu`etg+-g}!g*weюѭыЖѤтІѤRЄЛвѡм'оѡѠАкѬп)'тѪ'кѧѮтЖсѭѠqЕыЕzжЋМоѤкѠьхйѣywзѮ'нйѡЕчгѬѩсѩбѥЙНxюДѤ]ѼНRѸГбqжькzѨѢ*Ѣ'цпѧѧт#k~r'b;emwyhfPBIal%sd"!zk7xu=i(!9gv)GOg>khs`u%m2/7+|g+-gx#i.uðэѨгѦКюЌ˜\ЄцѡчвмЖѯѯг|'кй|ѢюиwАуЗжѮДПБбѯtPСНыЏѴиГв*лѪuѣдѬйо8`xt}6??k,%em()%. RFOQa)s*`6atuo=$s45q+}/6
TIk#='s=7:|'7+|g./iямѯ#ѭѯВК)ѢѤьЀКRЄАьѫйл-zѪЗдѡпчзВЕцтwАлѥнѢЗqѬзvѫюЅЛRЌИдѫйлъѯuшпВчйеѤАф!wѫпЕнЕАѨxжЖѤцІИRЉПѯжкдzѤѩбМяфщ|АзьЕН!ѡлѢѦѩt)ЕѡшѸѨ^КбБвтпѮКЕ*ѤйчйѯД)1x"q6mkg~(7j*PMWW@9ssby.x6f9`i=6"ty>7xu=i(!9gv)GOg>khs`u%m2/7+|g+-gx#iТѠѧЀѥзѤzчЎВйЀмѪп'оѤuѭкѪйо*Оѩ'еѠѣдЖсѨѥѨxбvѥюЃѬаІЛнqхйкЖѯѩ*ѥлф'ѣЗпъѯѬдwоѠ{АКйѭzуЀБьѻНцН'й!ЛѮѢмѪв)'юѢчаѢѤ-wнѨ{АѢйѡѪыяЅцѡн'йѧѫЖаѠазхѩѬыаѩ}!Асѫ{юѭыЖѤтІѤRѹЕоqп'мѯuѨдѭшм+|АхгwѦбwоѭѧqЙвѣѮпѼ NVt0i9=u%i6 'ts%;b0u%d/wx:=1n8`KPRC}s9;r*49*#s~k9j%n8=n%9u)6:!fvPR&oНйкѡѠѭшѮчь'ѩѤй-üѮпЕжЕДѪѠ²zzяЀѡьЇѦ$Жхй!хѠЕъѮепр|ѨчгЖГдБйѭ{ѮИзОЋыѢшЉЛгН'итЛЗѩгpфрзНЕйзwѩ!ѥ#ѯѫѫѦа{ИюПьЇАйГ'идКѠЖћѪ'ифНЕьэЛ}!ѨуѠѩБѨрЇѧэѵКRЇАхГкьнѢuѥ*ѭвмвѯѧмсѪВяwтѧѫѪѢъzzяЋѣчѳѴпqфмйМЖwвpеййѭОв-ЗѡрЕбѫЛѩѣшЙzтѢбЎѧбqмйаѧѠѪыѪпт'ПѬйъѢѫ/k,&+067juVp(kb7!wa-w3|yoѹмѪЋэЀБ^КфѯцмдѮѭѥ&pрхй|üтпѩАуì#ѫѦѩxжѨИхѾѬщЃ $ВгйгѡѠЕиѮчікѡѩ'шѫКлѪрѮumwz&;]K8!'tu#927rsb(zfa>6omi (%1o/xNPZK$"s~m?hui?khufwuj5y1{#ewqh td]гRѾЕсѡмы,ИѫwОѠкпвѧѬь-ѹБэѢбѨА}xШѭѪтІЙ^$ѥвмйѡДИ*ѭзжмВѣваѯОнѯ#ѴѮѭЉдѨѨ\RСѤцѡхп-zЖѡпpийіО{'зѧѫ!ЖнѮѥѣѭаvѨPѾНлЎ$ючпжѧѥѬыП'ей|ѥцќѫ!я#ѧ{ВѩбѯЛвЌЖ^Н$ѣ'хпѦywйѤв'иѤЖхгѬѤуwтѪЛОКйѫtPФИтѺѤмѫз'зѪѨЗкj'мщѭѩес{qеѢоЙѨѩt)ѥѡгЁНгѹѩ*qЙк-zДѧжѮ'цйѭѩо!wАдѦьuѭѤИыѤѤщБйѺѧдѣмшдИ{wЧВй'еНІ'гѪѡ-wрѤѣѪѨ%vѤсЂГяѸОд}'йаѤѮЛыВпмзpwфоЗѯзѧиѥuqѷеЕzъЀМтЀЕ$ГйбдzДѧжѠ8'Ц|ѣчюѤѯиwтЗѥБѦдНvPЁНгЀА$ГзнйПuѨдѪзазѡѯо-ѩѬбwсѫѭѤxеѨѡзЎѡоИбqжфеѯЗ{*БхзкѩЕ'пѢЙбЕяuѩАЉ)ѫѪPЃЖсЅ$якз!ЙѣѢ*ѯйичѢѦйпѧѪбwтЗѫѬѬйЖИэѵЖRЍАйАнпдzДѬћѧь+'ѡѩ'вѩѪйБлК{ѬѨсѦzсЋѢеѸЗхГевмѧѥwаѠн'фѨѧе#k~r'b;emwyhfPBIal%sd"!zkptdLMSUw%~kdgw4e9;(,i;}w"u.o0fs,l..]_O\K>;rtu33.(n;tw=9'~#(m2>w8>4f$`PLD(q7+!j|u4}'ЙхНѩц!w|!ѨнѧЙѯИбѭzёЋПУІЛж'—!ѵuЕкѪйв'Пѡв-ѩѥйѪ#ЕѫѦxлѮѮхЅ NVt0i9=u%i6 'ts%;b0u%d/wx:=1n8`KPRC}s9;r*49*#s~k9j%n8=n%9u)6:!fvPR&o*'ГѤЗwзѨ'чзѫД'вѩѬюЕоѠѮqѥмvЛвЎИь+"wfodixzn;w'/#~a2l##f-/|9e?=IHQm7~%?f&'k>'ts%;b0u2n;l'aq*n4r@B4x%9,zшД&pцлйОЗп!w|!ВпЖЛѩКшЙzёЋПУІЛж'—!сѠѥвѭ'азѮѢчхѯѪ!ѣжѮѥ}xгѨИюѾНчАзѯ'гдКѣѧбѮ'е'ѠѯчиwѧйѥшАuqъзДzгОчЈЛ$ѩ'исѤѭѠдѩгіх|ЕйяwАбѫшѬ{úѦыЗѤб… RХПкѬрзуѯѮЛзЛо)'эѢцвѩѣпЗнЗѦКѡ'vышЅЖаЗ$ѯгпмzѯѩзѥс)'уЗпкЗѡцѪшѬ{ѠѠвѣИ\ѣтЌѦиѤвхрЕ{k%#wfibk(}imqwp!"==4t.FW_ZIm6i=k/&#c6~%9`$wl9qr#z9>lzj96LRIBfy7+!jyw:y%9ИѩЕчгѥѩцwоѠѥѮИмѢѯыѯОяЅсѭьнмЙѮy6twf2i;"'o='#&/(4lkx[[Dh8`i;0 $~9a~%bkt}6?!$w,74e+55QQHWc3/7-ze{*`.%9qwЦяЗѡмѪгК{ГѭщѪѢэЀИьЈНы}'ЦдѦЄѪдѢ)'КП{'йѩѮтЖсѭѧ}xдѣzсѽЗбКфѩгпсѪЗЛыП'н'ИѩчбДѪйЗнѧѡѡѤ'vъPѹЖюобѣпктzѪѬдЕй'хПЕ+-ѥqКѩвѨѮnxЖЖѢтѵѤяѰА$ѫчзюtuя*ѯчпаМѧне{qлѧйuѩКЗшѫЕхѼѢнйѡчйеzѯѩжѯзквѥЖнеѮ}!ВнЗЗqѠ)ѫѪчЀКщЃЗяѨ);.)%6dn;(wbkw-$%x;fhy%=q"wRJUn$tshm>=mr/#nk.s?kp%:?xz"#[PXJh>u=!(25"`+'7pw7$uoОѢсЕѥѣѠюvОлѾЙяѸО>m(tq;;i6w9;,wty.=dj!!>),$76YMHQPw%naxxkky fi'/#~a2l#4l94#b)$=^(q7.#dxwЗѥх+'ѦѧиеЕѡм{#К{ѬѭнѦѨэЀаЅОшѫй'рѥЖЖшѨмцш|Ж'вѧѪэѫшy{ѯѩвѦНшЅѢнЗ$АпкяДuЖеѥсйеѦД'еwДпѡрuѡѡѢ)ѩѤыЃѨыБчБзн-zѠѬпpкзфЛѯмьИqсДфѯИqѬлѣКшМьЉЛфѡрпгѪЗЛ&pъхй|ѡ+-ѨБпЖсѭ{ѢѦшѩѤфІRѼѦаѯ'хдПѨѯаѨ&'КѩЕ+-ѪѤ!ѢдѡѣѪy)ѷѪьЀгЅДкѨ&;.)%6dn;(wbkw-$%x;fhy%=q"wRJUn$tshm8qo{#?k~j\^-s9АбzЕѧнѣйейМѧлеwѯмѯ#ѡѥЙѣбvѮюМьЏѯбѦгз!Ѯѫѫк|'дгѩwбеѬqОѢсЕѥѣѠюxf_MSU8~w9=*u$~)kb:~#bu#|`;j25k2|%.XZPw!fi!)!.f5:%d3;hmqs0a}k}x9zz@
LЖОбѫхчйѠuѭвѢкфм|Ѧзмѭѡн{#ЗѮqЙеѣКшЅЛRЎЖкqквпѮѫѦъѨхвмАѪй#wфвѩ#ѪѥОѪвѣѧшЋхЋѤцѡепкѤuѯяpичвМѥзяЛqпѦтЖѭѥѭдѮѯPѿЙтІБдѪыкпѣuЖвВфзсѤѯ'„wѣъѥнѢѫqѭкѨzбЀѢчЏПм}'хѐИѯѯ*ьзчдѢ{'пwѮрѯцѭѫГИбБѯбЄѠмОбЖвжмѢГД&pрхй|ѥйжѪѯгѧиѫ{ѠѨиѨѠPЄѣчЄѢб}'рдѦuЖдѡьхпГwц-ѤѪбѥоОѧѩxкѣКюѱПъОъѠплпѩѫwыѥчпзѧѧ)1x"q6mkg~(7j*PMWW@9ssby.x6f9`i=6"ty>7xu=i(!9gv)GOg>khs`u%m2/7+|g+-gx#iРѣѮqѪ)ѩѤфѴЖхЏА$ювхсѤѧѯэpичпѣѩгаИѪ!ѦуѫѩНb5y)_ML to;w!)!.f5:%s9/s 6=h0mo1$+}?zчМ*ѯчвеМѧюнѢГдЖяuѩqѧщѮѭаЎЙьЉ $ѫзн!ѨuѫщѫыхпѦѧт2k~r'b;emwyhfPBIal%sd"!zkl)%9;/'fcw"u.o0fs;f:5\G,a+'1vug#r9*'юwймОѤн{#ИЙѯxшѦѦюЋ RЦЕсЙйкпѨѭА&pИвхМѩееАqрѥнЛ{ЖѨшДЖPЏГвѹАфѬйо!ѤѪѢъѠспп|ѥьвѩѪмѯи{{ѳИъѩzвЌНыИдЙмп-zѪЗпБхфиѡѯнгѥq‒wоѥ{ѫИчБѤъѐЎКбБы'оѡѥЕв|'дйНѨййѯѬ!ѦлѢѦѤЙеѣѧPІДRЀНсѩт'еѯѧИзѮцхьЙv'ЕѠѪбѤгѬ{ѫѦзЖѮшЃГаѰхѤоубvuѦкѭнйеНѭйдwОцѢкѯѣqѠвѮzчЎОтѼПмqийеzБѯаГцйл}wДйѢqмѧыѭ{ѫИзѤѧлЋRЉАфѬвв-zЗѥдѨ+'кѢwхиѨѤсЛ#ЖѭѤxЖѣИаЀБъѼЕ(qгвмѯѣѭвo;(t,6i3k~qi?%{",p:?MWCQ)0knf4o=#sna%u91$!`9#&/(4lkxQOI$#`e)jyw:|'7.~iИиЕБпѥлВ{ѦѨсЇѡ\ГRЄѥмѦчзлѢuѥеѫьмп|ѥ'зѥѡсЕлЕИd&%*PNU:mw'r.,;om%sb$#*l;8f99?.",`0#R
KDjqtsx60j(3hkh.m'03)g/uk}x9xNХЖрЃИ(qгй!ЗЗѩйѮ'хпЙѩ'бѧОцѯбНѣѨxлvЛвЀѣьІА(qнзлzѡѩъѮдзшpwкгwѬдДзѥМѬѦ)ѤѥшѿГяІЕыqе'йѧЗѢъМвч'Ѯѧан{qгѣуЖѨqѪшѩБеЃѠщЙѤ'лдИѥГдАйо+|ѧ'ьѧѭъѫ#ВЙѯxдѮzэЎчѺѧшqупжѢВѢыѪпл'Нѥвяѩѭ!⁄#ѢѫѭѭщАѪышЋП$ѬйепѩѫѣзПш'дѤЗмтѪѥбwбuѤБѭнНѧдЎѣшѹИкѭ'цпЛЗѩхѭпп)`xt}6??k,%em()%. RFOQa)s*`6atuo=$s45q+}/6
TIk#='s=7:|'7+|g./iфвѩ#ѪЛѩѯщѦНэЀЖRЀНтѯ'прѠѥѠвѫз'дМѯлнЖѡ!ЕнЕѭѤЙыѤЙоѷЖсЅпВнзгЛЗѥк~;(t,6i3k~qi?%{",p:?MWCQ)0knf4o=#sna%u91$!`9#&/(4lkxQOI$#`e)jyw:|'7.~iИиЕБпѥлВИqѬйѠѯPЁНшЋВдѪйцэzВЕдpцхвѡМ'пwѣъБбѠЙЙѠьvѤсЀѬзКкѥцедИѭѬдpъхпѠwлеЖГйАжДѡѩѤ)ЗѨхѼНюЙѩнзлѤѦѩ*ѢймкѩѪптwѯуwмЕѣѫѦшѫѤтЋОъѴоqлпрИѭѭпpйк'ѡѢ'еЖѮъЕшѧѫѪv5y)_ML to;w!)!.f5:%s9/s 6=h0mo1$+}?< NHUe?'tu#927rdhk3%=-%6c3y{at)fsRRДхѫзабѡtw’pазеѢѨпжwъдѥлѨwqѠ)ѥѤыЀѢRЎЖкqаедѧѠѬ&pнзн|ѫйаѢГлѯ#ѧ{ѮЛшДѤщЙьІѤбБекпѣuѦкѭнв)|⁄'ТwАлѧдѥѠqóжѨНвІшЋП$ѠзклѤѧЖаѠш'шЛѢозѧê wМѠЙБѦлѮН\БяЃЙдГвмэѧѠѮ*БмфяѬѮ&-üюпАсѭàq⁋)ѤѤвНяЅ $ѫмщцѯѧѩпpцмйѮѩ&-ыѡкѢоЙѡѩѭ)ѧЙъЌѨRЉеѯмыщѤѩwоѮдйеѢЗв-ѡѩжѪл{uxбvЛьЋѣаЃ8~tw`4kk% 9

Глава 10. Вот тебе и почти

- Деньги..., - Левин светился новогодней ёлочкой и вещал протяжно, торжественно, - кое-какие, но большая сумма, нелегко нажитая... спрятана в тайнике! В моём кабинете! Тайник под средним подоконником! Там наличка и все...

Не успел он договорить, как прямо над его макушкой, словно из ниоткуда, возникла... воронка.

Не просто дыра, а нечто величественное и неумолимое, как пылесос промышленной мощности, втягивающий в себя всё сущее. Звука не было, но ощущение мощнейшего потока витало в воздухе.

Левина резко потянуло вверх. Его призрачная субстанция вытянулась в тонкую, светящуюся нить и с невероятной скоростью устремилась в воронку. На лице его, в последний миг, застыло выражение не просто радости, а блаженного, почти идиотского восторга, как у человека, сорвавшего джек-пот в лотерею после десяти лет покупки билетов.

Петрович проводил его взглядом и произнёс с ледяным спокойствием:

- Слушай, ну оно и правда отсос. Натуральный такой.

Семёнов фыркнул раздраженно, придавая значение не факту отбытия его приятеля, а словам, которые тот сказал:

- Вот морда... новая русская... Даже после смерти всех дурит! Клятву дал и подвёл! «Почти как банковская ячейка»... Гений коммерческих обманов! Браво, Иван Нахшонович! Бра-во!

Петрович мрачно посмотрел в ту сторону, где только что маячил Левин:

- Я в этот его кабинет, Семёнов, не пойду. Не сумасшедший. Тогда я точно на нары улечу. В места не столь отдалённые. За решётку. На зону. В тюрьму. В кутузку. В каталажку. В централ. В «Кресты». В санаторий «Белые ночи»! Нет уж. Риск – дело благородное, но не до такой же степени!

* * *

Утро выдалось серое, как старая сержантская шинель.

Петрович стоял перед зеркалом в ванной, разглядывая свое отражение. Лицо – карта усталости с реками морщин. Глаза – два уголька в пепле. Волосы – взъерошенная щетина. Фигура – нечто среднее между Аполлоном и изношенной катушкой с проводом.

Он знал, что Семёнов в соседней комнате усердно «смотрит» телевизор – вернее, смотрит сквозь него, погружённый в призрачные думы или просто коротая вечность. Петрович же остался наедине с собой. Или почти наедине. Со своим отражением. Колючий, как раздражённый дикобраз, скептичный, как старый бухгалтер при ревизии, он на каждую мысль находил десять едких замечаний.

Но сейчас, глядя в глаза человеку в зеркале, он молчал. И думал. О чём? О смысле. О том, чего он хочет от этой жизни, которая больше походит на длинный, нудный ремонт в чужой квартире. О том, что важно. Деньги? У Левина были деньги. Власть? Тот же Левин когда-то имел, а теперь его всосала воронка. Любовь? При мысли о любви упрямо всплыла Ирина, как заноза из прошлого. Одиночество? Этого добра у него навалом. Оно уже здесь, постоянный спутник, разве что Семёнов теперь прибавился.

Мысли эти были тяжелы, как кирпичи, и Петрович держал их при себе. Не для чужих ушей. Даже для призрачных.

Именно в этот момент, глядя в глаза своему отражению, Сергей Петрович Бакшеев принял решение. Твёрдое, как гранитный блок.

Он уволится из ЖЭКа №7. Окончательно. Несмотря на все «но». Несмотря на сомнения, которые копошились в голове, как тараканы под плинтусом. Сегодня же.

Дорога в ЖЭК показалась короче обычного. Здание, знакомое до каждой трещины в штукатурке, до скрипа каждой ступеньки на лестнице, встретило его запахом пыли, старой краски и тоскующей бюрократии. Отдел кадров располагался в комнатушке, больше похожей на склад, где папки с личными делами сотрудников лежали штабелями, как дрова перед долгой зимой. Начальник отдела кадров, усатый лысеющий мужик по фамилии Сидорчук, поднял на Петровича усталые глаза.

- А, Бакшеев... – протянул он, будто констатировал факт лёгкого недомогания. – Что, опять увольняешься? Опять нервы? Опять жильцы достали? Или опять на север поедешь?

Петрович кашлянул в кулак:

- Увольняюсь. Насовсем. Вот заявление.

Он протянул листок, исписанный корявым почерком. Сидорчук взял его с видом человека, принимающего образец грунта с Марса. Прочитал. Вздохнул так, что задрожали папки на верхней полке.

- Серёж... Сергей Петрович, – поправился он, вспомнив о субординации. – Ну, что ты? Опять? Помнишь, как в прошлый раз? Через месяц вернулся, как ни в чём не бывало! И в позапрошлый раз... И в... – Он махнул рукой, указывая на бесконечность. – Все дороги, друг мой, ведут в ЖЭК. Это закон природы. Как всемирное тяготение. Как второй закон термодинамики. Побегаешь, помаешься по вольным хлебам, наслушаешься этих... офисных маньяков, и – вернёшься. С просьбой: «Возьмите назад, Егор Палыч, родной!».

- Нет, в этом раз с концами. А захотел бы вернуться, принял бы как миленький. На так уж дохрена желающих гнуть спину в твоём рабовладельческом строе, по чьему-то недосмотру именуемом ЖЭК, РЭУ и другие слова из трёх букв.

- Ладно, - Сидорчук принял заявление и потянулся к личному делу Петровича, где и правда покоилось несколько штук аналогичных. – Короче, Лобня круглая… То есть, Земля круглая. Как набегаешься, возвращайся назад, блудный Петрович! Место твоё ждёт!

Петрович посмотрел на Сидорчука с таким выражением лица, будто тот предложил ему выпить стакан машинного масла.

- Ладно. Не поминай лихом. Я на больничном пока что, ты там всё оформи, что и как положено, тебе виднее. Но учти, я ухожу окончательно. На веки вечные. Аминь.

Сидорчук пожал плечами, как человек, которого предупредили о приближении кометы, но он не верит в астрономию. Он неспешно достал из стола толстую папку с надписью «УВОЛЬНЕНИЯ», с таким видом, будто открывал саркофаг фараона, и начал заполнять бумаги, бормоча что-то насчёт «трудовой книжки» и «расчёта». Петрович стоял и думал о том, что вот она, свобода. Пахнет пылью и формалином. Хочется чихать.

* * *

Новый день, новая работа для не вполне нового Петровича.

Дорога на новое место работы вела через центр города, мимо помпезных новоделов, прилепившихся к старым, видавшим виды зданиям, как паразиты к телу гиганта.

Петрович шагал неспешно, ощущая непривычную лёгкость от отсутствия спецовки и сумки с инструментами. Лёгкость была обманчивой. Как только он свернул в переулок, ставший короче из-за припаркованных на тротуаре машин, из тени арки выплыли двое. Как из-под земли. Очкарик и Амбал. Знакомые до тошноты лица коллекторского агентства «Хиляк Коллекторинг». Очкарик, в новеньком хипстерском пиджаке, щёлкал карманным калькулятором. Амбал, напоминавший ожившее изваяние «Рабочего и колхозницы», но только в одном лице и без серпа, молчал, глядя на Петровича томным взором быка перед забоем.

- Сергей Петрович, – начал Очкарик сладковатым голосом, от которого Петровича передёрнуло. – Как поживаете? Рады видеть Вас в добром здравии. Очень рады. Однако... временные рамки. Они, к сожалению, не резиновые, хоть и обладают определённой гибкостью. Сроки вышли, долги капают, время идёт. Вы испытываете наше терпение. Я так понимаю, что какого-то способа возврата долга Вы не нашли?

Петрович почувствовал, как под ложечкой засосало. Старое, знакомое чувство.

- Слушайте, мужики... – начал он, пытаясь вложить в голос максимальную искренность. – Я ж не пропал! Видите? Живой! И даже работу сменил! Специально! Чтобы денег скопить быстрее и расплатиться! Честно-честно! Вот оформляюсь как раз. Зарплата обещана... солидная. Дайте немного подождать! Чуточку! Недельку! Максимум – две!

Амбал глухо заурчал, как мотор неисправного «Запорожца», и сделал шаг вперёд. Его кулак, размером с добрую голову капусты, непроизвольно сжался. Петрович инстинктивно подался назад, натыкаясь спиной на холодный капот какой-то иномарки. Очкарик, однако, лёгким движением руки остановил гиганта. Его глазки за стеклами очков блеснули холодным расчётом.

- Сергей Петрович, дорогой наш друг... – покачал головой Очкарик. – Мы – люди терпеливые. Очень терпеливые. Как святые отшельники в пустыне. Мы понимаем... трудности бытия. Смена работы – это похвально! Стремление к лучшей доле! Поэтому... – он сделал театральную паузу, – мы проявляем неслыханную, просто фантастическую лояльность. У Вас есть... сорок восемь часов. Ровно. Начало отсчёта – с данной минуты. Два дня. Сорок восемь часов. Ни минутой больше. Мы же – агентство цивилизованное. Насилие? Физическое воздействие? – он сделал брезгливую гримасу. – Фу, что Вы! Это не наш метод. Но... бывают обстоятельства непреодолимой силы. Бывают. Если Вы не уложитесь…

Петрович открыл было рот чтобы напомнить, что зарплата так быстро не накопится для оплаты долга, но Очкарик сделал властный жест.

- Помните об этом, Сергей Петрович. И о том, что два дня – это не вечность. До скорого, Сергей Петрович. Очень скорого.

Они исчезли без мистики, эти-то были живыми, быстро и беззвучно, как и появились. Петрович остался стоять у капота иномарки, чувствуя во рту вкус меди. Два дня. Сорок восемь часов. Или Амбал всё же решит, что «обстоятельства непреодолимой силы» уже наступили. Деваться было некуда. Только вперёд. К деньгам Левина. Которые были «почти как в банковской ячейке».

* * *

Здание бывшего АБК механического завода «имени Фрунзе» после «реновации» сменило вывеску и в целом напоминало старую балерину, натянувшую криво сидящее пайеточное платье поверх потёртого трико.

По верхней части здания красовались буквы «Лобня Плаза».

Снаружи – стекло, хром, вывески с громкими иностранными названиями фирм, продающих все, от гвоздей до звёзд с неба. Внутри... Внутри пахло старым бетоном, пылью времен застоя, дешёвым линолеумом и лёгким оттенком отчаяния. Проводка, как выяснилось Петровичем на вчерашнем собеседовании и вводном инструктаже, была всё та же, заводская, времен развитого социализма, лишь кое-где перепаянная и заизолированная синей изолентой, которая уже успела потерять всю свою липкость. Идеальный полигон для электрика с амбициями и... определёнными планами.

Петрович работал.

Он знакомился с планом здания, с щитками, расположенными в самых неудобных местах, с коллегами – обслуживающим персоналом здания, малочисленным, потому что администрация на всём экономила.

Он кивал управляющему Евстигнею, молодому, модному и гладкому, как бильярдный шар, парню, который говорил о «корпоративном духе» и «эффективности», но вряд ли знал, где находится щиток электропитания здания.

Петрович ответственно вникал в работу и устройство здания, хотя и понимал, насколько это всё «ненадолго».

Бывший кабинет Левина сейчас никто не занимал. Администратор здания Евстигней был просто наёмным работником (недостаточно крут для такого кабинета), а боссом был какой-то грек, которые находился в Москве, а сюда заезжал на пару часов в неделю. Он арендовал всё здание целиком у вдовы Левина и зарабатывал на субаренде, сократив зарплату даже по сравнению с прижимистым Левиным. И несмотря на арест вдовы для него, для товарища грека, ничего не поменялось, контракт на здание был на шесть лет и от того, что владелица здания уедет в сторону свежего воздуха и северных лесоповалов, его действие не прерывалось.

Грек подыскивал арендатора под «директорский кабинет», но пока не преуспел.

К концу первого дня работы, ближе к вечеру, Петрович, понимая, что сроки перед коллекторами горят и пришло время когда «сейчас или никогда», кряхтя, как старый паровоз, помог возникнуть серьёзной неисправности в проводке на том самом третьем этаже.

Неисправность была настоящей, а проводка гнилой и старой, Петрович только чуточку всё это дело подтолкнул, кое-что зачистил, кое-что обнажил, как нервы у Аделаиды Марковны, а там уж электроны в скрутках сами сделали своё электронное дело.

Ближе к концу дня заискрило, запахло изоляцией, половина этажа погасла.

Опасность возгорания!

Управляющий Евстигней прискакал на третий этаж диким кабанчиком, побледнел, как стена после свежей побелки, и засуетился. Петрович, который поднялся далеко не так быстро (куда торопиться-то?) скромно опустив глаза, предложил остаться после работы и всё починить. Ночью. Чтобы арендаторов не беспокоить. Всё ради безопасности офиса и бесценного корпоративного имущества вместе с корпоративным духом.

Евстигней, представляющий уже не столько пожар, сколько страховые разборки, штраф со стороны пожарного инспектора и гнев грека-хозяина, согласился мгновенно, чуть не расцеловав Петровича в выцветшие от прожитых лет и литров выпитой водки щёки.

Так Сергей Петрович получил законный пропуск в ночное царство офисного здания.

Тишина в опустевшем здании была гулкой, как в соборе. Шаги Петровича громко отдавались в пустых коридорах. Он направился прямиком в кабинет охраны на первом этаже. Дверь была приоткрыта. Внутри, за столом, заваленным бумагами, сидел страж ночного порядка – гражданин в форме, больше напоминавшей пижаму. Его лицо было освещено мерцающим зеленоватым светом монитора.

На экране бушевала битва.

Советский «ИС» отважно сражался с немецкими «Тиграми».

Охранник, не отрываясь от экрана, хладнокровно ждал перезаряжания и ничто не могло отвлечь его от действительно важного дела и лишь невнятно что-то бормотал про «арту» и «засвет».

Петрович кашлянул. Охранник вздрогнул, как заяц на номере, и резко развернулся, чуть не опрокинув пустую замызганную чашку.

- Чего?! – буркнул он, явно раздражённый вмешательством в сражение операцию.

- Мне бы ключи от третьего, – коротко бросил Петрович, - Проводку чинить. На ночь глядя… Евстигней заставил.

Охранник, не глядя, ткнул пальцем в сторону большого ящика, явно из-под обуви, оклеенного зачем-то обоями в цветочек, где вальяжно валялись ключи от кабинетов по всем этажам, оставленный сменой уборщиц.

Каждая связка была помечена бумажкой с номером этажа или кабинета. Петрович нашел связку с цифрой «3». Среди десятка ключей он без труда опознал нужный – чуть более массивный, с гравировкой «К-23». Он взял всю связку, кивнул охраннику, уже вернувшемуся к виртуальным танковым сражениям, и вышел. Сердце билось где-то в районе горла.

Через пять минут он стоял перед дверью кабинета К-23.

Вставил ключ. Повернул. Замок щёлкнул с приятной податливостью. Петрович вошел, закрыв дверь за собой. Семёнов материализовался рядом, осматриваясь с видом криминалиста на месте преступления. Кабинет был выдержан в стиле «я богатый и ты должен это знать» - золочёные уголки, стеклянный стол, диван, покрытый жёлтой замшей, картина с убогой средневековой тётей со скорбным выражением лица – закос под всяческих Янов ван Эйков. Дорогие кресла, пара стеллажей с папками и сувенирными статуэтками, привезёнными из Таиланда. Окна – три больших, во всю стену.

- Среднее..., - напомнил себе Петрович.

- Так, – зашептал Семёнов, подплывая к среднему окну. – «Под средним подоконником». Левин не успел уточнить механизм. Возможно, есть потайная кнопка? Магнитный замок? Или... – он начал ощупывать призрачными руками раму, подоконник, стену вокруг.

Петрович посмотрел на капитана, потом на подоконник. Потом снова на капитана. Вздохнул, как человек, которому надоело слушать теорию заговора. Он поправил заранее надетые рабочие перчатки (толстые, прорезиненные, идеальные для работы с проводами и не оставляющие отпечатков), подошёл к окну. Один взгляд на пластиковую панель подоконника – и он понял. Стык. Слегка неровный. Не заводской. Он уперся пальцами в край панели под самым оконным проемом, собрал всю свою нехитрую силу и дёрнул на себя. Раздался треск ломающегося пластика и тонкого металла. Панель поддалась, отъехав на пару сантиметров. За ней зияла прямоугольная ниша в стене. Тайник. Левин явно экономил на фантазии и фурнитуре.

- Вот так, капитан, – процедил Петрович. – Без кнопок. Без магнитов. На грубой пролетарской силе и минимальном представлении о сопромате.

Семёнов присвистнул:

- Простенько, но со вкусом бандита девяностых. Действуй!

Петрович отодвинул подоконник, чтобы получить доступ к нише.

Свет не зажигал, поэтому украдкой подсветил себе телефоном и вытащил свёрток.

Развернул и замер.

Содержимое было достойно музея постсоветской милиции/полиции.

Автомат Калашникова. Не игрушечный, настоящий. Со следами эксплуатации. Рядом – три рожка, туго набитые патронами. Сверху – кожаная куртка, чёрная и потрёпанная, с выгоревшими плечами. Под курткой – паспорт. Не российский. «Йеменская Республика». На фото – хмурое лицо, отдалённо напоминающее Левина, но с густыми накладными усами. Под паспортом – конверт. Толстый. Петрович вскрыл его. Внутри – аккуратные пачки. Доллары. Сотенные. Рядом – пачки евро. Поменьше.

Петрович рассеянно посчитал по банковским упаковкам. Десять тысяч долларов и четыре тысячи евро. Пачка Шекелей. Деньги пахли не свободой, а пылью, пластиком и чем-то ещё... мышиным.

Петрович методично перебрал содержимое, не снимая своих перчаток. Куртка – в сторону. Паспорт с усами – туда же. Автомат... Он взял его в руки. Тяжёлый. Холодный. Чужой. Смертоносный. Семёнов, заглядывая через плечо, прошипел:

- Бери! Бери автомат, Петрович! Мало ли что! Ситуации бывают разные! Коллекторы эти... или ещё кто... Держи при себе! На всякий пожарный!

Петрович посмотрел на призрака, потом на автомат. Потом снова на призрака. Его лицо выражало такую степень искреннего непонимания и сарказма, что Семёнов попятился.

- Ты... ошалел, что ли, капитан? – спросил Петрович тихо, но отчётливо. – На кой хрен мне эта артиллерия? Я что, проспал конец света? Или зомби-апокалипсис в Лобне объявили? Может, ледниковый период? Или ты во мне Джона Рэмбо усмотрел? Нет уж. Это тебе не боевик про одинокого героя, а наша лобненская жизнь. Простая такая, серая. И автомат в ней – излишняя деталь. Как кресло от «Роллс-ройса» в советских «Жигулях». Выбивается из общего стиля.

Семёнов смущённо почесал затылок, которого не было:

- Ну... извини. Я это… Поддался сиюминутному... эмоциональному порыву. Что-то меня занесло не туда. Так-то ты прав.

Петрович аккуратно вернул автомат, магазины, куртку, паспорт и усы обратно в нишу. Взял только деньги. Доллары и евро. После некоторых сомнений, решил взять и еврейские шекели. Сунул толстые пачки во внутренний карман своей спецовки. Она заметно оттянулась.

Затем он тщательно, как заправский медвежатник после удачного дела, задвинул отломанную панель обратно, насколько это было возможно. Подобрал с пола осколки пластика и крошки штукатурки. Достал из кармана небольшую щеточку и тряпку – инструменты нехитрые, но для удаления пыли и следов незаменимые. Прошелся по подоконнику, по полу вокруг. Семёнов наблюдал, кивая с одобрением:

- Чистенько. Молодец, Петрович. Профи. Теперь пока что-то не дёрнет подоконник или там, столом рабочие не заденут при смене обстановки, ничего не найдут.

Петрович не ответил. Он проверил, не забыл ли чего, окинул кабинет последним взглядом и вышел, запер дверь.

Теперь, с деньгами в кармане, он насвистывал под нос мелодию из песни «Пятый легион» и неторопливо убирал из распределительного щитка все убогие скрутки, оставленные ему предшественником, и менял их на простые (найденные в принадлежностях электрохозяйства, но почему-то не использованные) китайские «клеммники».

Работа доставляла Петровичу удовольствие. Это было странно, и он мало бы кому в этом признался, предпочитая укрывать свои чувства от окружающих, но простой труд, тем более такой результат которого виден почти сразу же, ему нравился и был чем-то медитативным.

Через сорок минут работа была закончена, всё аварии и катастрофы устранены, Петрович включил автоматы, подав напряжение в сети по этажу и запер щиток.

Ключ вернул охраннику, всё так же сражающемуся с виртуальными танками.

Тот даже не оторвался от экрана, лишь пробурчал:

- Чё там? Чайник можно ставить, а то Евстигней панику нагнал.

Петрович буркнул что-то утвердительное и направился к своей кладовке с инструментами. Он мог бы набиться на чай с охранником, но хотелось побыть одному. Семёнов куда-то пропал.

Петрович пошёл в кладовку электрика, где не только был инструмент и расходники, а его предшественник, явно уроженец солнечных республик, оборудовал спальное место из тюфяков, с ночной лампой и вентилятором.

Петрович не пошёл домой. Мало ли кто там ждёт или поджидает. Поэтому он просто устроился лежать в полутёмной кладовке.

Наощупь нашёл деньги и переложил в сумку с личными вещами и документами. Пока перекладывал, потрогал наощупь новенькие купюры.

Тактильное ощущение освобождения от Амбала и Очкарика. Возможность оттолкнуться от берега – родной Лобни и уйти в плаванье на поиски Ирины.

Он так и крутился полудрёме до самого утра, пока не уснул под утро, когда первые работники не начали заполнять здание. Сумка лежала рядом. В её кармане пока ещё неясное будущее.

Глава 11. Выезд из зоны комфорта

Лобня просыпалась медленно и неохотно, словно больной после тяжелого похмелья.

Сергей Петрович Бакшеев, он же Петрович, человек, для которого понятие «сон» скорее ассоциировалось с временным отключением сознания, нежели с отдыхом, был растормошен не будильником, а призрачным ворчанием.

Капитан Семёнов, его непрошенный (потому что Петрович не припоминал момента, когда просил его опекать) спутник, маячил у кровати с невероятной назойливостью.

- Вставай, Бакшеев! Муравьишки встали на работу, попрошайки вышли на паперть, таксисты завели свои тарантасы и тебе пора отрывать свою задницу от лежанки. День-деньской, а ты развалился как барин после бала! Калуга, Петрович, Калуга ждёт! Там моё расследование и твоё мутное прошлое…

Петрович застонал, пытаясь найти одеяло, но одеяла не было.

Морда Петровича была сальная, блестела от духоты подсобки. Как тут его предшественник жил? Может потому и слинял?

- Семёнов, отстань, – прохрипел он. – Ну какая Калуга с утра пораньше?

- Такая. Жаль только, что ты прикован теперь к этому зданию, как каторжник или крепостной. Тебе теперь надо как-то, не вызывая подозрения, сбежать с этого низкооплачиваемого трудового фронта, чтобы не сочли дезертиром. С достоинством.

Петрович приоткрыл один глаз.

- Достоинство? – он вдруг усмехнулся, и в глазах мелькнул незнакомый Семёнову огонёк азарта. – Ладно. Смотри мастер-класс.

Петрович поднялся, как зомби из могилы, зашёл в туалет на этаже, где умылся и зашагал по направлению к администратору здания, излучая решимость, от которой даже воздух в коридоре стал густеть.

Кабинет управляющего Евстигнея представлял собой странный гибрид офиса и клубной гримёрки. На стене вместо плана эвакуации висел постер с полуобнажённой дивой, на столе среди папок красовалась бутылка дорогого энергетика.

Сам Евстигней, молодой, щекастый, как спелый персик, щеголял татуировкой на шее – стилизованное изображение девушки с ангельской внешностью и лиловыми волосами, будто бы она из него, Евстигнея, проступает. Обычно татуировку скрывала рубашка, но сейчас она сбилась, и девушка висела, словно уцепилась за шею, как бревно при кораблекрушении.

Администратор уныло ковырялся в телефоне, просматривая фотоотчёт со вчерашней тусовки, от которой у него ещё и болела голова. Сейчас, с похмелья, работа, куда его поставили по блату родственничка, была для него тяжкой повинностью, как чистка картошки на армейской кухне.

- Евстигней Мирославович! – раздражающе громко, не по-подчинённому, произнес Петрович, вваливаясь без стука.

Евстигней вздрогнул, чуть не выронив телефон.

- Бакшеев? Чего Вы врываетесь? Сделайте отчёт по обрыву или что там вчера было, мне надо перед директором отчитаться. Надо сегодня успеть до одиннадцати.

- Подождёт отчётность, – отрезал Петрович, упираясь руками в край стола, как старый большевик о трибуну. – Я ночью работал? Работал. Мне по трудовому законодательству положена двойная ставка. Хочу лицезреть этот факт в табеле, чтобы потом Вы меня не нагрели на зарплате.

Евстигней поморщился, будто услышал скрежет гвоздей по стеклу.

- Какой табель, какая переработка? И вообще, где Вы были в восемь? Вы не пришли на работу вовремя? За это у нас штрафуют, по тысяче за каждые пятнадцать минут. Давайте посмотрим, во сколько Вы явились.

- Ни во сколько, - недовольно бросил Петрович. – Я вообще спал на работе в обнимку с проводами, чтобы этим буржуям и дизайнерам свет дать до утра. Сработал в три смены.

- Это Ваша работа, Бакшеев, чтобы был свет.

- Моя работа с восьми до семнадцати, а за гранью этого срока начинается трудовой подвиг, подлежащей двойной тарификации по ставке. Где табель?

- Вы пили, что ли? – поморщился от громкости голоса Петровича Евстигней, - Какой Вам табель!?

Голос Петровича набирал металл:

– Я плохо выгляжу потому, что Ваша контора эксплуатирует меня, как ломовую лошадь! Я жаловаться буду!

- Ты что, мне угрожаешь?! – Евстигней попытался вскочить, но головная боль заставила его согнуться пополам.

- Ах, так! - Петрович сделал драматическую паузу, окинув кабинет презрительным взглядом, задержавшись на постере и бутылке энергетика. - Я увольняюсь. Ко всем чертям! Сию минуту! Сам свои провода крути, пижон!

Евстигней замер. Слово «пижон» было не до конца понятным, однако по тональности он идентифицировал его как оскорбление. И то, что подчинённый орёт на него, никак не соответствовало тому, чему его учили коучеры про эффективный менеджмент.

- Документы сам оформишь, морда миллениальная!

- Скуф альтернативно одарённый! – крикнул Евстигней, но его фраза была срезана хлопком двери о косяк. Висок кольнуло болью и заставила переключить внимание с Петровича, только что нанятого и, вероятно, уже закончившего свою карьеру в «Лобня Плаза».

На улице, под удивлёнными взглядами пары прохожих и воробья, копошащегося в пыли, Петрович протяжно выдохнул и длинно витиевато выругался.

После этого Петрович посмотрел лукаво посмотрел на свою сумку и пару раз тряхнул головой.

- Ну, капитан? Видел, как надо? Искусство увольнения по-пролетарски. Чистая формальность. Я уволен к чёрту. Теперь без помех. Ну что, потопали в обменник, пока меня коллекторы не отмудохали? Доллары ждут своего звёздного часа.

Семёнов, покачал прозрачной головой.

- Петрович, Петрович… Голова у тебя, конечно, светлая, как советская лампочка Ильича, увольняться ты опять-таки умеешь. Талант! Но вот с планированием у тебя беда. Я тебе как полицейский скажу, что встречаться со своими амбалами лично тебе не стоит. Они же тебе дали реквизиты? Вот и поехали, а деньги ты и в Москве обменяешь, там же оплатишь. Как говорится, оплати налоги и спи спокойно.

Петрович поморщился, но кивнул. Желания пересекаться с скорой на расправу двоицей у него не было.

- Ладно, значит надо заскочить домой и крутить педали, пока не дали.

* * *

Успех - это когда члены команды, пусть даже некоторые из них мертвы, действуют сообща. Успех - это когда Семёнов предупреждает о слежке (вообще-то он имел в виду Борщевикова), а Петрович пробирается в свой подъезд вдоль стены под прикрытием зарослей сирени. Успех - это когда Семёнов смотрит про пути отступления, а Петрович, который не может, как Семёнов, просачиваться сквозь стены, действует быстро и без лишних сантиментов. Спортивная сумка, которую Петрович использовал никак не для спорта, а скорее для пикников, наполняется парой футболок, трусов, носков… Что ещё берут с собой в путешествие?

Петрович кинул туда записную книжку, взял зарядку для телефона и…

И всё? Вот и вся его жизнь?

Петрович выскользнул из подъезда, как и зашёл, под прикрытием зелёных насаждений.

Путь до Калуги превратился для Петровича в сюрреалистичное путешествие сквозь слои реальности. На станции Лобня, среди сонных пассажиров с авоськами и вечно спешащих куда-то граждан, он заметил старика в архаичной потрёпанной фуражке железнодорожного работника.

Старик стоял абсолютно неподвижно, уставившись в пустоту, и его форма, явно советского образца, выглядела архаично на фоне современных электронных табло. Петрович прищурился.

- Семёнов, он что…

- Ага, - согласился с невысказанным предположением о призрачной сущности капитан. – Только ты это, не вдавайся в детали и вообще будь как инопланетянин.

- Это как?

- Не вступай в контакт с земными формами жизни, а в данном случае нежити. А этот – он местный, привык тут торчать, привык дежурить на этом месте. Привычка сильнее смерти. Для него время остановилось вместе с последним гудком паровоза.

Петрович поёжился.

В вагоне до Москвы Петрович устроился у окна. Напротив него дремала женщина. Рядом сидел молодой человек, увлечённо тыкающий в телефон, но Петрович вдруг понял, что звуков от телефона не слышно. Молодой человек периодически поднимал голову и смотрел на пассажиров пустым, невидящим взглядом.

- Ещё один клиент загробного мира? – пробормотал Петрович, но так, чтобы парень его не услышал.

- Предположительно, – ответил Семёнов. – Техногенные призраки. Привязаны к своим гаджетам сильнее, чем к жизни. Тоже вариант. Но я бы не хотел, чтобы ты с ними общался. Считай меня эгоистом, но мне не нужно, чтобы за тобой шла паства и всем от тебя чего-то надо. Будем считать, что одного мёртвого полицейского с тебя достаточно.

- Договорились. Даже тебя в моей жизни многовато, - согласился Петрович.

На Киевском вокзале Москвы царствовал привычный хаос.

Петрович, купив билет до Калуги на ближайшую электричку, пробивался сквозь толпу к выходу в город.

И тут его взгляд наткнулся на целую группу. Они стояли кучкой у колонны, невысокие, с характерными чертами лица, одетые скромно, даже бедно. Они о чем-то оживлённо переговаривались на странном, певучем языке, жестикулируя. Но никто из спешащих мимо людей не обращал на них внимания. Более того, поток толпы буквально огибал их, как скалу в бурном потоке.

- Вьетнамцы? – удивился Петрович. - Призраки?

- Тютелька в тютельку, – подтвердил Семёнов, изучая группу профессиональным взглядом. – Нелегалы, наверное, при жизни. Умерли здесь, на чужбине. Теперь болтаются.

- А ты их понимаешь? – спросил Петрович с внезапным интересом. – Может, посмертие делает призраков полиглотами?

Семёнов фыркнул, и звук был похож на спущенное колесо.

- Ну уж, нет! Смерть - не курсы иностранных языков. Да и чего тут понимать? Они просто… застряли. И болтают на своём. А понимаю я их настроение. Видишь, как они озираются? Даже после смерти боятся миграционной службы и депортации. Страх – штука живучая. Переживает своего хозяина, как таракан ядерную зиму.

Для стремительного отбытия из привычного города Лобня Петрович потратил все свои скудные финансовые запасы.

Сейчас пришло время пустить в работу левинские финансовые вливания.

Банк, куда зашел Петрович поменять часть долларов и оплатить долг коллекторам, блистал холодным лоском и пахло деньгами, новыми коврами и едва уловимым запахом страха клиентов перед сложными процентами.

Петрович очень быстро поменял валюту, кроме шекелей, которые в этом банке не принимали. В итоге пачка еврейской валюты просто болталась у него в сумке.

Потом зашёл на второй круг. До электрички ещё вагон времени, было бы недурно перекусить, но… дела, дела, долги напоминают о себе.

Он взял номерок, дождался своей очереди и подошел к окошку, где сидели две девушки-оператора. Одна, живая, с натянутой улыбкой и взглядом, устремленным куда-то в бесконечность за монитором, принялась оформлять валютный обмен и перевод по реквизитам, которые Петрович протянул, вытащенные из глубины рюкзака.

Вторая девушка, с чуть более ярким макияжем и неестественно бодрым выражением лица, сразу же включилась в дело.

- А вот пока коллега оформляет ваш перевод, давайте я расскажу вам о наших выгодных условиях по вкладам! Годовой процент просто супер! Или, может быть, вас интересует кредитная карта с кэшбэком? Путешествуете? У нас есть специальная карта для путешественников! Или, может, страхование жизни? Надежная защита ваших близких!

Её голос лился, как сироп, сладкий и прилипчивый.

Петрович, утомленный дорогой, курсами валют и собственной подвешенной судьбой, пытался вникнуть в цифры на мониторе первой девушки и одновременно отбиться от словесного натиска второй. Он мычал что-то невнятное в ответ на предложения кредитов и страховок.

- Петрович, – тихо прошипел Семёнов, стоявший за его спиной. – Расслабься. Ты можешь её просто игнорировать. Она… не совсем живая.

Петрович вздрогнул и чуть не подавился воздухом.

- Чего?!

Живая девушка посмотрела на него с подозрением. Кто знает каких людей она насмотрится за смену, но драконить её лишний раз не стоило. А то вместе банковских операций можно будет познакомится с лучшей в стране психиатрией.

- Вот по этим реквизитам, вот этим получателям.

- Вы знаете этих людей? Я обязана проверить не мошенники ли они.

- Хуже, - вздохнул Петрович, - Это коллекторы. То есть всё законно.

- Призрак, – мешал ему капитан с профессиональным спокойствием патологоанатома. – Видишь, как вторая держится? Как будто приклеена к стулу. И энергия… какая-то навязчивая, липкая. Явно застряла. Видимо, так увлеклась впариванием услуг при жизни, что процесс стал важнее результата. Даже после смерти не может остановиться. Классический случай потусторонней профессиональной деформации.

Петрович натянуто улыбался. Семёнов мешал ему заниматься «мирскими» делами.

Но пока первая занималась оформлением платежа. Петрович посмотрел на вторую девушку с новой точки зрения. Да, её бодрость была какой-то механической, взгляд – слишком остекленевшим, а настойчивость – неестественной. Живая оператор посмотрела на него с плохо скрываемым подозрением – он явно реагировал на то, чего она не видела и не слышала.

- Печально как-то, – пробормотал Петрович, обращаясь скорее к себе, чем к Семёнову, но глядя при этом на призрака-оператора. – Сидишь тут вечность, и все впариваешь… И даже после смерти нет покоя. Не хотел бы я и в загробной жизни ходить по квартирам чинить проводку.

Живая оператор снова насторожилась, её брови поползли вверх.

Семёнов тем временем нахмурился, его прищуренный взгляд метнулся по залу банка. - Тише, Петрович! Кажется, за нами следят. То есть, конечно, за тобой.

Петрович напрягся, но следящих глаз в толпе клиентов не заметил. В этот момент оператор протянула ему пачку документов и квитанцию.

- Ваша квитанция об оплате перевода. Все оформлено.

- Спасибо, – пробормотал Петрович, сконфуженно забирая бумаги.

Живая оператор смотрела на него как на идиота и у неё, что характерно, на то были весомые причины.

Выйдя на улицу, в шум и гам улицы, Петрович достал свой потёртый жизнью смартфон и набрал номер коллекторов с потрёпанного уведомления о задолженности.

Трубку взял Очкарик. Петрович, стараясь говорить максимально четко и официально:

- Здравствуйте, это Бакшеев, которые Сергей Петрович. Долг по судебному взысканию… сами разберётесь какому. Официально уведомляю, что полная сумма с учетом всех штрафных санкций только что переведена на ваш расчетный счет через отделение Сбербанка имени Германа Оскаровича Грефа. Квитанция об оплате у меня на руках. Считаю вопрос закрытым.

На той стороне повисла долгая, тягучая пауза. Петрович даже подумал, что связь прервалась. Потом Очкарик, без всякого «здравствуйте» или «до свидания», просто положил трубку. С глухим щелчком.

- Ну вот и поговорили, – вздохнул Петрович с облегчением. – Спасибо, капитан, за совет про удалённую оплату.

Он оглянулся, но Семёнова рядом не было. Призрак куда-то запропал.

- Семёнов? Капитан? – позвал Петрович, но ответа не последовало. Видимо, капитан отправился в самодеятельную разведку.

- Ладно, времени нет, сам справлюсь, – буркнул Петрович и направился обратно на вокзал.

Он посмотрел на табло – его поезд на Калугу уже объявляли на посадку. Петрович ускорил шаг. Мысли о слежке, о только что оплаченном долге, о призраке в банке – все отступило перед одной целью: успеть на поезд. Он влился в поток пассажиров, прошел турникет, спустился на платформу и втиснулся в вагон мимо обеспокоенного проводника буквально за минуту до отправления. Поезд тронулся.

И только когда вагон набрал скорость, вынырнув из тесноты вокзального нагромождения, Петрович с грустью констатировал, что Семёнов остался в Москве. Призрачный капитан, его невольный спутник, советчик и источник постоянного раздражения, исчез.

- Черт возьми… – прошептал Петрович, глядя в мелькающие за окном задворки столицы. – С одной стороны устал я от него. А с другой – привык. Жалко, что отстал, чертяка.

Делать было нечего. Петрович устроился у окна. Поезд мчался на юг, увозя его от Лобни, от долгов, от призраков столицы, но прямо навстречу призракам его собственного прошлого. Калуга приближалась.

Глава 12. Встречай, родина космонавтики

Калуга встретила его не колокольным звоном и не распростертыми объятиями, а знакомым запахом железнодорожной пыли, мазута и… чего-то неуловимо родного, из глубин памяти.

Петрович стоял на перроне, рюкзак за спиной, и волна воспоминаний накрыла его с головой. Вот он, двадцать лет назад, молодой и глупый, приезжал в гости к Иришке, она навещала свою маму.

Где-то там они сидели на скамейке, ели мороженое…

Он помнил трепет ее руки, запах ее духов – дешевых, цветочных, но для него тогда – волшебных…

- Эй, молодой, красивый! - хриплый голос выдернул его из сладкого плена памяти.

От этих слов не больно-то молодой и сильно не уверенный в своей красоте Петрович вздронул.

- Погадаем на судьбу? Всю-всю правду тебе скажу! Карты не врут! Сними с себя сглаз, порчу, все беды! –К нему подошла группа цыганок, пестрых, шумных. Одна, пожилая, с бесцеремонностью, выработанной поколениями, схватила его за рукав. - Вижу, у тебя печаль в глазах, дорогой! Разлучница постаралась? Мы все уладим!

Петрович попытался отстраниться, но в этот момент его слух уловил что-то странное.

Поверх болтовни цыганок, поверх грохота прибывающих поездов, зазвучала музыка. Тонкая, печальная, завораживающая мелодия. Гитара? Он огляделся. Никто из живых, казалось, ее не слышал. Но один из цыган-мужчин, стоявших поодаль, неожиданно извлёк из воздуха гитару. Если он не Коперфилд, то явно призрак. Хотя бы, потому что мелодия появилась раньше, чем сам инструмент.

Цыган поправил инструмент к плечу, и полились те самые звуки. Но мужчина не касался струн! Он просто стоял, держал гитару, а музыка лилась сама по себе, призрачной вибрацией в воздухе. Призрак-музыкант!

Музыка была очень пронзительной, настолько, что Петрович даже не обращал внимание на обступивших его цыганок.

Неосознанно, подчиняясь внезапному порыву, Петрович стал повторять слова песни за цыганом, причем цыган пел на своём языке, а Петрович, не понимая, просто пел эти незнакомые слова следом за призраком.

Голос у Петровича, в отличие от голосистого цыгана, был не ахти. Не Шаляпин.

Но под влиянием чувств и слыша музыку, которую, собственно, только он и призрак слышали, он неуклюже пел.

Эффект был мгновенным.

Цыганки, только что пытавшиеся вцепиться в него мертвой хваткой, враз отпрянули. Их лица выразили сначала недоумение, затем суеверный ужас. Они по-православному перекрестились, забормотали что-то непонятное, испуганно глядя то на Петровича, то друг на друга.

И вся группа, бросив Петровича, поспешно ретировалась, растворившись в толпе.

Музыка стихла. Призрак-музыкант последовал за своими. Петрович остался один на перроне со своей спортивной сумкой и внезапной, жгучей тоской.

- Ну вот и славно, – услышал он знакомый скрипучий голос у самого уха. – Разогнал табор. А я уж думал, окрутят тебя, станешь у цыган жить, в одной клетке с медведем.

Петрович обернулся. Рядом стоял Семёнов, более взлохмаченный чем обычно, но целый и невредимый.

- Нашёлся? – обрадовался Петрович

- Да, понимаешь… Чуть не потерял тебя в этой вокзальной круговерти, черт бы ее побрал! А сейчас вот нашел тебя по-твоему... эээ... аутичному пению. Ну что, краевед, куда держим путь?

Петрович поправил лямку сумки.

- В город. Искать надо, всё больше по памяти… Искать тот самый дом.

Калуга за двадцать с лишним лет изменилась.

Новые дома, развязки, торговые центры встали на месте знакомых пустырей и деревянных домишек.

Петрович наугад, по одной только ускользающему интуитивному ощущению шел по улицам, пытаясь сориентироваться, но карта в его памяти безнадежно устарела.

В итоге Петрович в какой-то момент забрел в какую-то чахлую лесопосадку между новыми микрорайонами. Сумерки сгущались, фонари горели не везде. И тут из-за кустов вынырнули четверо. Парни лет восемнадцати-двадцати, в спортивных костюмах и криво надетых кепках. Лица – не злые, а скорее туповато-агрессивные, как у пса, охраняющего помойку. Они окружили Петровича.

- Э, дядь, – цокнул языком самый рослый, с прыщавым лицом. – Чего шастаем не в своем районе? Деньги есть? Телефон? Чисто позвонить?

Семёнов мгновенно сгустился рядом, лицо его стало жестким, как у статуи Фемиды на здании Белгородского областного суда.

- Вот черт! Петрович, не связывайся! Дай им мелочи, если есть, и уходи! Они же пацаны, дураки, могут и по черепуху проломить за просто так. Калуга город серьёзный, индустриальный.

Петрович хмыкнул.

- Тут, капитан, как с той проводкой: либо ты её скрутишь, либо она тебя. Поверь старому электрику.

- Чего? – не поняли пацанчики с района, которые слышали только «живую» часть диалога.

Петрович медленно скинул спортивную сумку, не сводя глаз с гопников.

- А где тут у вас ближайший травмпункт? – спросил он вдруг деловитым тоном, будто спрашивал дорогу к автобусной остановке.

Прыщавый гопник неуверенно махнул рукой куда-то в сторону огней, - Там… по ту сторону района, за магазином.

Второй, щуплый, с хищным блеском в глазах, зашипел: - Ты че, дядь, заговаривать нам зубы решил? Стоматолог что ли? А ну бабло гони, пока сами не забрали!

Семёнов забеспокоился, закрутился вокруг Петровича. - Петрович, не суети! Деньги им дай! Их же трое!

Петрович не спеша расстегнул сумку. Достал, но не кошелек.

Он достал рожковый ключ на 80 модели Forsage изготовленного из хром-ванадиевой стали, полновесной длиной почти полметра метрической пролетарской брутальности.

Кто-то собирал модельки из дерева, кто-то крышки пивных бутылок, кто-то билеты на концерт любимой группы, кто-то лайкал жопы незнакомых девушек в социальных сетях, а Петрович нет-нет, но покупал инструменты. Хобби у него такое. Просто так, для души. Например, гаечный ключ размером с римский гладиус и примерно такого же назначения (ведение политических диспутов).

Инструмент пролетарского доминирования.

Петрович не стал им размахивать или угрожать. Была и вторая практическая причина почему гопники Лобни не обижали Петровича. Потому что он сам был способен обидеть. И сейчас Петрович просто, с видом мастера, собирающегося подтянуть гайку на трубопроводе, развернулся и со всего размаху ударил ключом по плечу ближайшего гопника – того самого худого задиру. Удар пришелся аккурат по ключице.

«Ва-а-а-а-ах!» – гопник согнулся пополам, схватившись за плечо, с лицом, искаженным от боли и невероятного удивления.

Петрович перехватил ключ, держа его как дубину. Его голос был низким и спокойным, как гудение трансформатора.

- Это что? – удивился другой хулиган.

- Это, молодые люди, пролетарский ответ на угрозу капиталистического разбоя. Предлагаю вам всем без промедления проводить товарища до того травмпункта. Возражения есть? Возражений нет? Молодцы. И запомните: больше дядю Серёжу не трогайте. А то следующим будет разъяснение на тему «как работает закон Ома в контакте ключа с черепом любопытного реципиента». Все понятно?

Гопники замерли, поражённые неожиданным поворотом событий. Прыщавый испуганно кивнул, подхватил стонущего товарища под руку, и вся компания, не сказав больше ни слова, поспешно ретировалась в темноту посадки. Потому что потребность проводить товарища до травмопункта она действительно была.

Семёнов смотрел на Петровича с нескрываемым изумлением.

- И часто ты так, Петрович? С ключом против мамонта?

Петрович сунул ключ обратно в рюкзак.

- Я мамонтов люблю, Леонид Сергеевич и никогда их не обижал. А это? Я же в девяностые рос, капитан. Тогда биту или монтировку твои коллеги таскать запрещали – типа «незаконное ношение». А ключ – это же не криминал? Инструмент же. Рабочая необходимость.

* * *

Троллейбус, дребезжа и скрипя, тащил их через вечернюю Калугу. Петрович сидел у окна, смотрел на проплывающие огни, на силуэты домов, на редких прохожих. В душе была пустота, смешанная с гнетущим ожиданием. Улицы казались и знакомыми, и чужими одновременно. Семёнов, сидевший рядом, посмотрел на него.

- Ну что, герой ключей от всех дверей? Жалеешь?

- О чем? – Петрович не отрывал взгляда от окна.

- Что не переехал сюда тогда? К своей Ирине? Не бросил Лобню и мать?

Петрович долго молчал. Тень промелькнула по его лицу.

- Жалею? – он выдохнул на холодное стекло. – Жалею не о том, что не переехал. Жалею обо всей своей просранной жизни оптом, Семёнов. О том, что так и остался «тем смурным электриком из ЖЭКа». Что отпустил тогда то, что было самым… живым. Променял на призрачное и неосязаемое.

- Да ладно, это я так спросил, не чтобы обидеть, - подбодрил его Семёнов. – Ты ж ещё живой. Пока дышишь – можешь что-то поменять. Не бзди, пехота! Встал и пошел. К своей Ирине, к может быть своему, ребёнку.

Семёновские слова, хоть и грубоватые, как наждак, встряхнули Петровича. Он кивнул.

- Ладно, капитан, чего уж там. Приехал, значит топаю вперёд.

Он вышел на остановке, которую смутно помнил и ещё некоторое время стоял, прислушиваясь к ощущениям.

Дом… безапелляционная кирпичная десятиэтажка ждала. Стояла тут, недвижима как скала, как зуб дракона, как башня с Рапунцель. Всё это время, каждый день, каждый год, минуту и секунду была тут – возьми и приди.

Петрович подошел к подъезду. Двери были закрыты. Он решил подождать, пока кто-нибудь выйдет или войдет. Через пару минут к подъезду подошел немолодой мужчина кавказской внешности, с умными, усталыми глазами и сединой на висках. Он достал ключи, мельком глянул на Петровича и открыл.

Петрович вежливо придержал для него дверь. Мужчина кивнул в знак благодарности и прошёл.

Петрович вошел следом, но какое-то время постоял, собираясь с мыслями. Сердце колотилось, как молот в кузнице.

Семёнов сопел рядом. Наконец Петрович решился и пошёл… Пешком, без лифта, благо было недалеко.

Третий этаж. Квартира… 37. Вот она, дверь. Петрович глубоко вдохнул, пересилил дрожь в руках и нажал кнопку звонка. Где-то внутри квартиры зазвенело.

Дверь открылась. Перед Петровичем стоял тот самый кавказец, с которым он только что вошел. Мужчина смотрел на него с вежливым недоумением.

- Здравствуйте, – начал Петрович, голос немного дрогнул.

Его как волной окатило. Он осознал, что этот человек, вероятно, муж Ирины.

Он собрал всю свою деликатность, впитав ее за годы общения с капризными жильцами.

– Извините за беспокойство… Я ищу Ирину. Ирину Семенову. Она… она здесь живет? Мы… учились вместе.

Мужчина слегка нахмурился.

- Ирина… Нет, не знаю таких, - Он говорил спокойно, с легким акцентом, - Меня Ризо зовут.

- Сергей, – автоматически представился Петрович. – Так что… насчет Ирины?

Ризо покачал головой, - Не имею понятия, о ком вы говорите.

Петрович почувствовал, как земля уходит из-под ног. - Но… Она же должна здесь жить!

В дверях показалась женщина. Лет сорока, темноволосая, с добрым, но удивленным лицом. За ней выглянули два подростка, парень и девушка, с любопытством разглядывавшие незнакомца. Ирина? Нет. Петрович не видел свою возлюбленную двадцать лет… И всё же это была не она.

Ризо мягко, но твердо сказал,

- Мою жену зовут Теона. Я тебе говорю!

И хотя сказанное Ризо было правдой, причем даже для Петровича объективной, в этот момент, словно страну порвалась внутри Сергея Петровича Бакшеева, электрика из Лобни, человека, пережившего удар током, клиническую смерть, встречи с призраками, коллекторов и гопников.

Петрович сдержался. Он не подумал о достоинстве, вообще не думал.

Он просто плавно опустился на холодный кафель подъездной площадки, прислонился спиной к стене, закрыл лицо руками и заплакал. Тихими, сдавленными рыданиями, от которых сотрясалось все его тело. Это были слезы не просто разочарования. Это были слезы по похороненной навсегда возможности другой жизни, по безвозвратно утраченному прошлому, по призраку счастья, который он так отчаянно пытался догнать.

Ризо мгновенно изменился в лице.

Он что-то быстро сказал по-грузински жене и детям.

Теона кивнула, озабоченно посмотрела на рыдающего мужчину на полу и увела детей обратно в глубину квартиры.

Ризо прикрыл за собой дверь, оставшись с Петровичем в подъезде. Он не стал говорить пустых утешений. Он просто сел рядом на корточки, положил тяжелую, теплую руку на содрогающееся плечо Петровича и запел. Тихо, негромко. Грустную, красивую грузинскую песню. Мелодия лилась, как горный ручей, омывая горечь и отчаяние.

Когда рыдания Петровича немного утихли, он смог, прерываясь, рассказать Ризо всё. Про Ирину. Про молодость. Про письма, которые, вероятно, уничтожила мать. Про догадки о ребенке и про безумную надежду, по которой как странник по нити внутри лабиринта, пришёл Петрович двадцать лет спустя, оказавшись в этом подъезде.

Ризо внимательно слушал, качая головой. Когда Петрович замолчал, он тяжело вздохнул.

- Я понимаю твою боль, джано. Но… если ты мужчина, – он посмотрел Петровичу прямо в глаза, – ты должен идти по своему пути. До конца. Пока есть хоть какая-то ниточка.

Он поднялся и исчез в квартире. Через минуту вернулся с папкой в руках.

- Я купил эту квартиру лет пять назад. У одного человека, татарина. Он говорил, что купил ее в нулевые, а теперь возвращается к себе, в Казань. Может… может он знает что-то о тех, кто жил здесь до него?

Ризо открыл папку, достал пожелтевший от времени договор купли-продажи.

- Вот. Здесь его данные. И номер телефона. Фотографируй, Джано и продолжай искать.

Петрович, с мокрым от слез лицом, дрожащими руками взял документы и сфотографировал на свой потрёпанный смартфон.

В глазах Ризо Петрович увидел не сколько жалость, сколько поддержку, понимание чужой боли и уважение к порыву Петровича, пусть даже запоздалому. Ризо помог ему подняться, проводил до выхода из подъезда и еще раз крепко пожал руку.

- Удачи тебе.

Петрович вышел на улицу. Темнота сгустилась окончательно. В руке он сжимал телефон с парой фотографий человека из Казани – последнюю, тоненькую ниточку, тянущуюся в его похороненное прошлое.

Семёнов стоял рядом, молчаливый, необычно серьезный. Впереди была ночь в незнакомом городе и новый виток безнадежного поиска.

Воцарилась тягучая пауза, нарушаемая лишь гудением какого-то древнего «Москвича» на соседней улице и криком птицы которой давно было пора спать.

Петрович вытащил из кармана шариковую ручку и переписал омер с фотографии прямо на лавочку кривым рядком цифр.

Он набрал этот номер с решимостью человека, вкладывающего последнюю монету в игровой автомат, заранее не зная какой результат выдаст барабан.

Гудки были долгими, мучительными, словно сигнал тревоги из далекого и равнодушного космоса. Наконец, на другом конце кто-то крякнул.

– Такси «Пегас», слушаем вас! – прозвучал бодрый, как утренний будильник, голос.

– Э-э… Алло? – Петрович попытался придать своему голосу твердости, но вышло лишь хриплое шипение. – Мне нужен… То есть, мне звонили… Номер вам дал один человек… Татарин, такой…

– Какой татарин? – Голос в трубке выразил искреннее недоумение. – Это такси.

- А мне дали этот номер… Раньше он принадлежал одному мужчине из Тулы…

- Тула, татарин, номер телефона…, - вздохнула трубка. – Секунду, оставайтесь на линии.

Петрович остался на линии на лавочке. Куда ему было деваться.

Через какое-то время голос в трубке вернулся.

- Мы в Туле находимся, уважаемый. А этот номер мы года полтора назад приобрели как корпоративный, у оператора… А это значит что кто бы у вас там ни был, но он этот номер забросил. Ехать вам куда-то надо?

- Ехать? – Петрович осмотрелся. – А вы в Туле? Нет, по Туле мне никуда не надо.

- Будете в Туле, - вздохнул голос, - пользуйтесь услугами «Пегаса». Всего доброго.

Вызов прервался.

Петрович уставился на экран, где гасло изображение вызова, словно глядя в бездну, которая только что поманила его огоньком и тут же захлопнулась. Тишина вокруг сгустилась, обволакивая его липкой паутиной безысходности. И тогда, низко опустив голову, Петрович тихо, почти беззвучно, запел. Голос его, сорванный и неуверенный, еле пробивался сквозь ком в горле:

- Дай нам Бог держаться цепко... Подари нам сквозь пургу… Католическую церковь на высоком берегу…

Семёнов открыл было, рот, чтобы саркастически спросить Петровича, не католик ли он, часом, но в последнюю секунду решил, что заткнуться в этой ситуации будет лучшей политикой.

Глава 13. Детектив

Посидев некоторое время, Петрович рывком вскочил. Он подошел к ближайшему фонарному столбу, увешанному объявлениями, как новогодняя елка игрушками сомнительного качества. Его взгляд упал на яркий листок с надписью: «Купим и продадим квартиру! Риэлторское агентство «Честнов и Партнёры»

Петрович сорвал листок с таким остервенением, будто вырывал зуб боли без анестезии. Он снова набрал номер, уже с новой, внезапно родившейся решимостью.

– Алло! Честнов и банда? А я как сказал? Нужна квартира на пару суток, – буркнул Петрович, избегая лишних слов. – Сейчас. В центре. Чистая, на одного. Я? Командировочный, Петрович меня зовут, то есть… Сергей Петрович.

– Адрес или район? – женский голос на другой стороне зазвучал профессионально, без тени удивления.

– Район? Я… я сейчас на улице Окружная.

- Окружная улица это не совсем центр. Ищете что-то рядом с вами?

- Что? Нет, не ищу. Просто поселите меня куда-нибудь. Район не особенно важен.

– О, понятно! — голос не дрогнул. — Мобильный клиент! Отлично! У нас есть специальное предложение для срочного заселения! Мини-студия «Чайка»! Уютно, чисто, Wi-Fi, все включено! Стоимость за двое суток… Семь с половиной тысяч.

Цифра заставила Петровича невольно поморщится, потому что он неосознанно сравнил её со своей зарплатой в ЖЭКе, но он уверенно кивнул в пустоту.

- Согласен.

- Отлично! Сейчас вам на телефон придет смс со ссылкой. Переходите, заполняйте короткую анкету, прикрепляйте фото паспорта и сканы первой-второй страниц. Оплата онлайн, картой. Код доступа в подъезд и квартиру придет автоматически после оплаты. Добро пожаловать в «Честнов и Партнёры»!

Петрович, механически выполняя указания голоса из трубки, ощущал себя героем фантастического романа.

Он тыкал в экран телефона, фотографировал свой паспорт с видом человека, разминирующего бомбу, производил оплату и надеялся что всё это не разводка для лохов.

Через десять минут на телефон пришло сообщение с адресом и длинным цифровым кодом. Всё. Квартира его.

Семёнов, наблюдавший за этим цифровым балетом с выражением глубочайшего презрения на лице, наконец не выдержал.

– Вот тебе и прогресс! – проворчал он, материализовавшись прямо перед Петровичем, к вящему испугу пробегавшей мимо старушки с авоськой. – Раньше, Петрович, раньше это было отношение! Человек с человеком встречались! Глаза в глаза! Рукопожатие! Договор на бумаге, с печатью и синей копиркой! А тут? Тыкаешь в свою бездушную железяку, и готово! А душа? А посмотреть? Никакой романтики! Сплошная механика! Скоро, глядишь, роботы квартиры снимать будут, а потом и роботы-призраки появятся! Что тогда мне делать? Соперничать? Доказывать, что я, Леонид Сергеевич Семёнов, могу найти на картинке циферки? Что я качественнее и душевнее какой-то жестяной банки с антенной? С ума сойти!

Петрович, устало потирая переносицу, только махнул рукой. Ему было не до философских дискуссий о дегуманизации арендного рынка и перспективах призрачного бытия в эпоху ИИ. Ему нужен был угол. А по дороге к этому углу ему нужна была водка.

* * *

Мини-студия «Чайка» оказалась крошечным помещением, стилизованным под каюту корабля – кривые стены, имитация иллюминатора и запах свежей краски, пытавшийся перебить ароматы предыдущих постояльцев. Петрович бросил сумку в угол, водку и пиво – на узкую пластиковую столешницу, а пиццу сунул в миниатюрный холодильник, больше похожий на термос для гиганта.

Потом отыскал единственный стакан – пластиковый, с логотипом какой-то сомнительной конференции. Налил водки до краев. Открыл пиво. Глядя на эти два сосуда – один с прозрачной, обжигающе-чистой жидкостью, другой с золотистой, шипящей – Петрович ощутил странную пустоту.

- Ты уверен в том что делаешь, Петрович? - с сомнением спросил Семёнов.

- До завтра, - ответил Петрович, испытывая не желание, не азарт, не даже привычку. Просто ритуал ухода. Водка лилась в горло, как Волга в половодье, но Петрович оставался сух, будто пустыня Каракумы. Пиво шипело, как разозленный кот, но не приносило облегчения. Он выпил чекушку до дна, допил пиво. Внутри было тихо и пусто. Как в этой студии. Как в его жизни.

– Не берет, – хрипло констатировал он, глядя на пустые сосуды. – Совсем. Хотел напиться, Семёнов. По-человечески, в сон, в забвение. Ан нет. Организм бунтует. Или водка нынче не та? Водка-то «Кристальная», должна бы брать!

Семёнов, расположившийся в углу на стуле, тяжело вздохнул.

– Петрович, брось ты это гиблое дело. Дурью маяться. Ложись спать. Утро вечера мудренее. Старая, как мир, истина. Проверено поколениями сограждан.

Петрович покорно снял ботинки, плюхнулся на узкую кровать, издавшую скрип протеста.

«Не усну», – подумал он с уверенностью профессионала по бессонным ночам. И… мгновенно провалился в бездну, черную и безвидную, как угольная шахта. Сказывались беготня, стресс, безнадега и даже та самая чекушка, которая все-таки сработала, как снотворное замедленного действия.

Семёнов провел нематериальной рукой по нематериальному лицу.

- Бедолага, - пробормотал он.

Вдруг стена рядом с ним ожила и из неё высунулась другая прозрачная голова – старушечья, в платочке, с лицом, напоминающим высохшую грушу.

– Ой, а кто это у нас тут новенький? – прошелестел призрак. – Мужичок-то спит, сердешный… умаялся, поди…

– Кыш отсюда, бабка! – рявкнул Семёнов, приняв стойку, будто перед ним живой нарушитель. – Не мешай гражданину отдыхать! Исчезни!

Голова обиженно сморщилась и ушла обратно в стену. Семёнов поглядел на спящего Петровича, на пустую чекушку, на закрытую дверь. И вдруг его призрачное лицо озарилось догадкой, яркой, как прожектор на зоне.

– Бабки… – прошептал он. – Бабки-то никуда не деваются.

И капитан Семёнов, не долго думая, шагнул в ту же стену, растворившись в бетоне, как броуновская молекула на рисунке в учебнике по физике.

* * *

Утро вломилось в «Чайку» не через иллюминатор (тот был приклеен к стене), а через узкую щель в шторах, бьющим лучом прямо в лицо Петровичу. Он открыл один глаз, потом второй.

Мир вокруг медленно собирался из осколков боли: голова гудела, как трансформаторная будка после короткого замыкания, во рту было сухо и противно, словно там ночевал отряд конников Будённого.

Петрович сел, согнувшись пополам, и укутался в тонкое одеяло, напоминавшее по качеству советский ватин. Он чувствовал себя разбитым корытом, выброшенным на берег после шторма.

И тут из стены, прямо напротив кровати, материализовался Семёнов. Призрак стоял навытяжку, грудь колесом (насколько это возможно у существа без плотной плоти), и во весь голос, с энтузиазмом дежурного по части, объявляющего подъем, запел:

- Утро к нам приходит круто,

Надвигается горой!

О московские маршруты,

О метро, метро, метро!

Голос у Семёнова был сипловатый, хриплый как вой прострелянной печой трубы, но громкий. Петрович застонал и закрыл лицо одеялом.

– Ты чего орешь, морда усопшая? – прохрипел он из-под ватина. – Сам в могиле, дай мне того… умереть спокойно, в тишине. Даже после смерти голосишь, как на демонстрации первомайской. Отстань.

– Не время ныть, гражданин Бакшеев! – отчеканил Семёнов, не обращая внимания на протесты. – Солнце в зенит стремится, а вы изволите валяться как барин до прихода большевиков! Время действовать! Докладывай - какой у тебя дальнейший оперативный план? Как намерены продвигаться в расследовании дела под условным шифром «Калужская Надежда»?

Петрович медленно сполз с кровати, не выпуская одеяла, и поплелся в туалет, с грохотом закрыв за собой дверь.

После того как он умылся, поплёлся к микроволновке. Достал из холодильника вчерашнюю пиццу. О

на выглядела еще печальнее: сыр затвердел буграми, колбаса съежилась, тесто по краям почернело, а в центре оставалось сыроватым и холодным. Он сунул блюдо в печь, нажал кнопку. Гул заполнил тишину. Петрович стоял, уставившись на вращающуюся тарелку, как зомби.

– План? – наконец произнес он, не отрывая взгляда от пиццы. – План капкан! То есть, когда проснулся и сделаю себе краснодарского чая, то буду думать какой план. Долго и торжественно думать.

- Чего ждать, валяй сейчас, - подбодрил его Семёнов.

- Злой ты, призрак замка Иф.

- Там был узник. Ну? – ухмыльнулся Семёнов.

- Ну, схожу, наверное, в местное БТИ. Взятку дам, пусть покопаются в архиве. Адрес квартиры-то есть? Пусть посмотрят, кому и когда Ирина или её мать квартиру продали. И куда переехали, адрес там, контакты. Вот тебе и план. Других идей, как эту иголку в стоге сена искать, у меня, прости. Господи, нету.

Петрович вытащил пиццу. Она пахла жженой бумагой и комбижиром. Петрович отломил кусок, жевал, морщась.

Семёнов смотрел на него, заложив руки за спину – поза следователя, выслушивающего признание мелкого воришки. Когда Петрович замолчал, призрак покачал головой с видом глубокого разочарования.

– Бакшеев, Бакшеев… – вздохнул он. – Да вы просто кладезь криминальных талантов! Взятка? Серьезно? В наш-то век видеокамер, записывающих каждый чих, и борьбы с коррупцией, как с мировым злом? Да я вас, голубчик, не то что до тюрьмы доведу – до монастыря! Коррупция – это вчерашний день, отстой, осадок на дне бутылки истории! К тому же ты можешь достать документы по продаже, но не сведения о том куда они переехали. Откуда им там быть? Никто не пишет на полях заметку для потомков – поминайте как звали, поехал в Петропавловск.

- Почему именно в Петропавловск.

- Потому что звучит солидно. Кхе-кхе. Пока ты тут спал пьяным сном ужратого праведника, я, Леонид Сергеевич Семёнов, капитан полиции в отставке связи со смертью, то есть вечной, провел оперативно-розыскное мероприятие! Допросил с пристрастием компетентных свидетелей и всё узнал!

Петрович перестал жевать и уставился на призрака.

– Свидетелей? Каких еще свидетелей? Кого ты там допросил, ты же мёртвый как совесть буржуазии? Ты головой двинулся? Может, стоит… покинуть Калугу и двинуть обратно в Лобню. Искать оттуда, а?

- Слабак и нытик, - ткнул в него пальцем Семёнов. – Обратно, к долгам, ЖЭКу и циррозу печени? Роскошная перспектива.

- А вот не надо меня тут стыдить моей жизнью.

- Испугался? Решил отступить?

- Нет, просто не знаю где и как искать.

- Я знаю, говорю же, свидетелей допросил.

- Да каких ещё свидетелей? – пыхтел Петрович.

Семёнов хмыкнул, и его полупрозрачная грудь затряслась от беззвучного смеха.

– Бабки? Да, бабки! Которые пожилые женщины, а не финансы. Покойные, конечно, – Глаза призрака загорелись энтузиазмом кладоискателя. – Сидят себе тут, на кухнях и лавочках, в том числе и дома где твоя Ирина жила. Бабки всё знают. Если бы ЦРУ умело бы вербовать бабок у подъезда, оно бы СССР ещё раньше развалило.

- Бабки?

- Они, Петрович, они.

- Призрачные бабки?

- Алкоголизм плохо влияет на твои и без того не самые блестящие умственные способности. Так вот, Петрович, бабки это же бесценная кладезь! Как саудовская нефть для потных басмачей в пустыне! Так и для меня эти бабки – живой или точнее покойный, прости господи, источник! Крантик открыли такой, что я еле заткнул! Говорили взахлеб! Перебивали друг друга! Вспоминали всех и вся! И про твою Ирину – ого-го!

Петрович отложил пиццу и подался вперёд, к Семёнову.

Семёнов сделал паузу, смакуя момент, как гурман редкое вино.

– Короче. Родила она. Да. Ребенка. Люди болтали – от какого-то морячка. Хотя его самого никто толком не видел. – Семёнов усмехнулся. – А потом, они с матерью Ирина продали квартиру. Кому? Татарину Рамизу. Бабки всё помнят и всё про всех знают, бабки вечны, а бумажки – тлен! И… укатили в Ростов. Мать Ирины твоей поддерживала с ними отношений… Ну, пока она там не преставилась. Ты уж извини, время бессердечно. Но главное - вот где искать-то надо, Петрович! В Ростове!

Петрович молчал. Он брезгливо посмотрел на пиццу. Сгоревшие края, сырая середина – какая разница?

Лицо его было непроницаемым.

Семёнов, разгоряченный собственным успехом и ожидавший бурной реакции – слез, криков, вопросов – немного растерялся. Он распалялся дальше, как агитатор на митинге:

– И если ты сейчас, Петрович, струсишь! Если скажешь, что Ростов – город большой, искать там человека – все равно что иголку в стоге сена искать! Если малодушие возьмет верх над мужской волей и отцовским… э-э… возможным отцовским инстинктом!

Тут Семёнов запнулся, обнаружив неожиданную риторическую развилку.

– Так вот, если струсишь, Петрович, я… я сделаю твою жизнь… нет, твоё посмертное существование, если оно, не дай бог, наступит в моем присутствии… я сделаю его НЕВЫНОСИМЫМ! С утра до вечера! Без перерыва на обед и сон! Я буду будить тебя каждое утро громким чтением текста Уголовного кодекса РСФСР образца урожайного 1960 года наизусть. От корки до корки! С моими личными комментариями! И так – ежедневно! Пока ты не сойдешь с ума или не воскреснешь рядом со мной от ужаса! Понял меня, гражданин Бакшеев?!

Он закончил свою пламенную тираду, слегка запыхавшись (насколько это возможно для призрака) и уставился на Петровича, ожидая ответа. Тот медленно поднял голову. В его глазах, обычно усталых и потухших, горел странный, незнакомый Семёнову огонек. Твердый. Решительный. Почти радостный.

– Великий или на Дону? – тихо спросил Петрович.

Семёнов моргнул.

– Что?

– Ну, Ростов-то, – пояснил Петрович, вставая и подбирая свою одежду. – Их же, если мне не изменяет склероз, вроде как, два. Один – Ростов Великий, древний, под Ярославлем. Другой – Ростов-на-Дону, южный, большой. Я готов. Хоть в маленький, хоть в большой.

– Э-э… – Семёнов слегка растерялся, почувствовав, что утратил нить повествования. – Ну… конечно, тот, что на Дону! Наверное. Да точно! На юг! Поближе к морю! Это же логично! – Голос его звучал чуть менее уверенно, чем минуту назад. – Но… слушай, Петрович, ты чего это такой… спокойный? Собранный? Не похоже на тебя. Я как про бабок рассказал ты как будто… обрадовался? Или я, как призрак, уже эмоции живых не различаю?

Петрович встал во весь рост. Он расправил плечи. Весеннее солнце, пробивавшееся сквозь щель в шторах, упало на его лицо, освещая его изнутри тем самым странным огнем.

– Обрадовался? – Он усмехнулся, и это была не горькая усмешка, а широкая, почти мальчишеская улыбка. – Да я, синепогонный брат Семёнов, потому и спокоен, что я, понимаешь, морячок! Вот оно как выходит! В этой всей истории вдруг появился… ребёнок!

- А раньше его не было? – не понял Семёнов.

- Это был ребёнок Шредингера, он был не известен, то есть существует он или нет, пока что это были одни твои домысли, Семёнов, а теперь призрачные бабки точно подтвердили что ребёнок есть.

- Гм. Ну, вообще-то это было двадцать с гаком лет назад, так что это не совсем уже и ребёнок.

- Ой, не бухти. Главное что он есть.

- Она, она есть, это девочка.

- Ты меня не передёргивай, не смазывай момент, - Петрович сделал шаг к призраку, вытянул руки, но вдруг остановился, вспомнив, к кому обращается.

– Эх, обнял бы тебя, Семёнов! Крепко так! За… за новость! Да вот беда – ты ж мертвяк. Не по-людски.

– Грубиян, – пробурчал Семёнов, но в его голосе не было обиды, лишь какое-то странное, призрачное подобие теплоты.

За окном «Чайки» разворачивалась калужская весна.

Солнце золотило крыши старых домов.

По узкой улочке, залитой светом, торжественным, неспешным шагом, прошли четверо. Они были одеты в длиннополые кафтаны алого цвета, высокие шапки-колпаки с меховыми отворотами, в руках держали тяжелые бердыши. Это были стрельцы – призраки давно ушедшей эпохи.

Они шли, оглядывая окрестности строгими, невидящими взглядами, величаво и важно. Город был тих и спокоен. Никаких смут, никаких пожаров. Стрельцы кивали друг другу с глубоким удовлетворением. Очевидно, они свято верили, что этот мирный день – целиком и полностью их заслуга.

Их неусыпная, вечная стража творила чудеса в славном городе Калуга.