Пётр Первый. На век раньше

Пролог

Август 1612 года. Москва, объятая гарью и смрадом долгой осады, ждала своей судьбы. В кремлёвских стенах засели польские и литовские отряды, остатки гарнизона, окружённые и истощённые. На подступах к столице выстроились войска Второго ополчения, возглавляемого князем Дмитрием Пожарским. Князь знал: противник отчаянно надеется на подкрепление, и потому решительный удар должен быть нанесён до подхода помощи.

21 августа войска Ходкевича двинулись к Москве. Под их знамёнами шло до 10 тысяч конных и пеших наёмников. Польский гетман рассчитывал пробиться к Кремлю с запада, прорываясь через Чертольские ворота. В ответ Пожарский выдвинул лучшие силы на подступы к Замоскворечью. Русские воины, укрепившись у Новодевичьего монастыря, заняли оборонительные рубежи. В авангарде стояли стрельцы и казаки, позади — дворянская конница.

Сражение началось на рассвете 22 августа. Поляки ринулись в атаку, стремясь смять русские ряды.

— Стрельцы, держи рубеж! — крикнул воевода. — По команде, залп!

Удар гусарских хоругвей пришёлся на позиции казаков, но те, искусно лавируя, завлекли врага под ружейный огонь.

— Огонь! — раздался приказ.

Казаки и стрельцы, укрытые за частоколом, дали залп, после чего вспыхнула ожесточённая рукопашная. Сабли сверкали в утреннем свете, копья ломались о панцири, земля гудела от топота копыт. Кровь мешалась с пылью, а боевой клич оглашал поле битвы.

В гуще схватки, в рукопашной, бился и сам Пожарский.

— Дружно, братья! Не дай ляху продохнуть! — крикнул он, отводя удар сабли и вонзая меч в грудь врага.

Среди защитников был и его старший сын, Пётр, молод, но не робок, уже не раз державший меч в бою. Он рубился бок о бок с другими воинами, уклоняясь от ударов и нанося свои.

К полудню атака поляков захлебнулась, но Ходкевич бросил в бой резервные части.

— Готовьтесь, сейчас пойдут свежие силы! — прокричал сотник.

В этот миг конный отряд ляхов вырвался вперёд, разя саблями, и устремился туда, где в пыльном мареве сражался князь. Один из польских панцирников, размахивая тяжёлой боевой булавой, устремился к Пожарскому.

— Берегись, отец! — Пётр бросился наперерез.

Удар, предназначенный Пожарскому, пришёлся ему по шлему. Он рухнул на землю, бесчувственный, а князь, стиснув зубы, отбросил врага и, прекрываясь щитом, велел вынести сына с поля боя.

— Иван, уведи его! Живо! — крикнул он верному воину.

На исходе дня решающий момент настал. Ополченцы Минина, отдохнувшие в резерве, ударили с фланга.

— Руби, бей, не дай уйти! — раздавались крики воевод.

Польские ряды дрогнули, началась паника. Воины, ранее рвавшиеся в бой, теперь бросали оружие и бежали, а русские воины без устали добивали отступающих. Гусары пытались перегруппироваться, но под градом стрел и пуль их построение рассыпалось.

— Не гнать! Бить с места! — раздался новый приказ.

К вечеру 24 августа войска Ходкевича были обращены в бегство. Поляки, засевшие в Кремле, остались без поддержки.

Князь Дмитрий, в запылённых доспехах, стоял у шатра, где Иван менял мокрые тряпки на лбу у лежащего без сознания княжича.

Глава 1. Время тумана

Туманный лес, в котором он очутился, не был ни знакомым, ни родным. Он, Пётр Дмитриевич Пожарский, ощущал, что земля под ногами — это не та почва, которой он привык. Но с каждым шагом его чувства возвращались, как возвращается память после долгого забытья. Он инстинктивно знал: всё, что было раньше, осталось позади. Что будет в грядущем, если он будет просто плыть по течению. Реки, моря русской крови! Немцы во главе страны, не говорящие на русском языке! Рабы – крестьяне! Поклонение иноземным державам! Священники, нарушающие тайну исповеди по приказу начальства - и новая смута! Он был не просто человеком, но частью какой-то древней силы, которая, возможно, всегда ждала своего часа. Он огляделся. Земля была покрыта сырой, багряной листвой, воздух стоял тяжёлый, влажный. Вокруг стояли тени: деревья, не имевшие больше цвета, чем сам туман. Это был не просто лес. Это был лес, пропитанный кровью и трудом тех, кто сражался за свою землю.

Вдруг перед ним возник силуэт — тот, кого он знал ещё с самых ранних лет. Иван, старый слуга, воин, наставник и защитник. На нём была старомодная простая броня со следами ремонта. На его шлеме виднелась рябь времени — следы от ударов. Иван всегда был рядом, с ним Пётр чувствовал себя спокойным, несмотря на всю неопределённость.

— Вставай, княже. Не время лежать, — сказал он, его голос, как всегда, был низким и бесстрастным, но в нём звучала неподдельная забота.

Пётр встал, чувствуя боль в голове, но эта боль была скорее как напоминание. Напоминание о том, что он был не только сыном своего отца, но и представителем того рода, который не знал ни страха, ни сомнений. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский, его отец, воевода, был на передовой борьбы с польскими интервентами. Когда отец Петра командовал войском, весь мир казался ему противником, готовым к разгрому, готовым свернуть в России всё, что связывало её с древними традициями. 1612 год стал годом, который разделил Россию: на одних были силы, которые стремились к реставрации старой династии, на других — те, кто отчаянно боролся за независимость, за своё будущее. Боярские роды, Шуйские и Романовы, дергались за трон, а страна металась в поисках путеводной звезды.

Это был момент, когда Пётр осознал свою роль в истории. Его отец был одним из тех, кто выстоял на границе между своей страной и врагом, между распадом и возрождением. Дмитрий Михайлович был одним из тех, кто осмелился поднять оружие против польской интервенции, когда Пётр и другие дворяне ещё не понимали как жать, куда двигаться дальше! Боярская элита, разделённая на партии и фракции, была одержима стремлением к власти, но она не могла предложить людям ничего кроме гнёта и бедствий. В отличие от них, Пожарский был человеком чести и считал свой долг священным.

— Господи! — произнёс Пётр невольно, — Нам всё это предстоит пройти?

Иван молчал, но его молчание было тяжелым. Он знал, что Пётр, как и его отец, чувствует силу в себе, но каждый шаг вперед в этих условиях будет полон мучительных сомнений.

В этот момент, он понял, что отец не был просто воином. Он был тем, кто стал душой ополчения, тем, кто был готов отдать жизнь, чтобы вернуть страну её былое величие. Он был тем, кто во главе воинства и народа пошёл в поход против поляков, чтобы очистить землю от чужаков и мятежников.

И теперь, как в мутном сне, Пётр начал осознавать, что он не только продолжатель славной линии, но и человек, которому предстоит восстановить порядок в стране.

— Идёмте, княже, — произнёс Иван, отвлекая его от размышлений. — Время не ждёт. Здесь тебе ничего не объяснят, но твой долг — идти вперёд.

Глава 2. Земский собор. Поворот

Москва была измучена. И не только войной — утратой всего, что когда-то делало её великой. После смерти последних московских Рюриковичей, страны, которую веками возглавляли династии, больше не было. Разрушение, пламя гражданских войн, польская интервенция — всё это оставило след в каждой деревне, в каждом камне московских улиц. Время нещадно обрушилось на Россию, но где-то, в глубинах её сердец, горела ещё искра надежды. Вопрос был один: кто сядет на пустой трон?

- Пусть выберут! Но только не этих чужаков, - негромко произнёс Дмитрий Пожарский, сдерживая недовольство в голосе. Его лицо оставалось неподвижным, но те, кто хорошо знал его, замечали, как напряглись его мышцы. Он всё больше ощущал, как палата Земского Собора становится не местом для торга, а ареной политических игр.

Гроза, что бушевала над Москвой, не покидала её даже тогда, когда жизнь начала налаживаться. Но этот Собор был важен — на нём решалась судьба русского престола.

Внутри Кремля, в тени золотых стен, собрались те, кто должен был выбрать царя. Когда число участников Собора достигло 500 человек, Кремль наконец открыл двери для собрания, которое должно было стать историческим.

- Ну что, ваши глаза, похоже, не видят правды, - произнёс князь Пронский, смотря на собравшихся. - Мы, русские, не можем допустить, чтобы снова правили иноземцы. Что делать с этими претендентами, которые в Москву привезли свои короны, а нас с вами считают дешевыми слугами?

Его слова прозвучали решительно, но сам он понимал: вся его жизнь была посвящена сражению с поляками. И теперь, когда он оказался на пороге выборов, решающий голос был за теми, кто мог повлиять на народ. Он взглянул на собравшихся бояр, и взгляд его зацепился за лицо Трубецкого. Этот старый и опытный правитель казачьего ополчения, у которого были свои счёты с польской знатью, тоже смотрел в сторону, будто выжидая подходящий момент.

- Прошу вас, не забывайте, кто здесь держит власть. Мы должны думать о нашем будущем, а не о том, кто у нас в соседях, - говорил старший боярин Иван Шереметев, оглядывая собравшихся. - У нас есть свои люди, свои крови, и только через них мы сможем построить будущее России. Вы думаете, что польский королевич Владислав нам принесет мир? Он же всего лишь марионетка в руках Речи Посполитой!

Речь его была полна страха за будущее, но и одновременно решимости. Он не мог позволить себе быть побежденным на этом Соборе. С ним были другие крупные бояре, такие как Мстиславский и Воротынский, которые ещё недавно присягали Владиславу, но теперь их рука была готова выдвинуть другого кандидата.

Слова Шереметева срезали воздух, наполняя его холодом, как дождь, который в этот момент забарабанил по старинным окнами Кремля.

- Но кто же будет править, если все мы будем смотреть друг на друга, как собаки на чужое мясо? - вмешался Дмитрий Трубецкой. – Мы можем избрать сильного человека, но не из тех, кто ломает спины с каждым шагом, кто ищет выгоду. Нам нужно объединение — а не разделение!

Трубецкой был человеком, который уже не раз проверил свою жизнь на прочность в боях с польской армией. Его слова звучали гордо и прямо, как клинок, скользящий по воздуху. Однако его карьера не была безупречной. Дворяне, чьи земли он не сумел защитить, затаили на него обиду.

В этом тёмном коридоре московской политики было немало тех, кто не верил, что Трубецкой сможет сплотить страну. Однако его храбрость была несомненной.

На Земском Соборе, в зале, украшенном старинными тканями и иконами, всё кипело. Шум стоял как перед бурей. Были те, кто поддерживал Владислава, те, кто предлагал выбор в пользу Карла Филиппа, сына шведского короля, и те, кто верил, что решение надо искать среди русских. Именно там среди шумных разговоров, подслушанных и хитроумных соглашений, было принято главное решение.

- Мы отвергаем всех иноземцев, - сказал Пожарский, вставая с места, его голос теперь звучал твёрдо и уверенно. – Не будет у нас чужих царей. Мы сами должны выбрать того, кто будет служить нашему народу.

И когда князь Трубецкой, не в силах сдержать волну негодования, воскликнул:

- Но вы хотите, чтобы нашим царём стал простой мужик из ополчения?! Мы с вами не можем это допустить!

Пожарский, почти не меняя выражения лица, ответил:

- Да, я не против быть этим "простым мужиком". Я стану тем, кто вернёт нашу землю, кто даст нам мир.

На Соборе наступила тишина. Все взгляды были прикованы к двум людям — Дмитрию Пожарскому и Дмитрию Трубецкому. Но Пожарский не был готов стать пешкой в чьей-то игре, и в этот момент он заявил своё последнее слово.

- Я сниму свою кандидатуру, - сказал Пожарский, но, как только его слова разнеслись по залу, он увидел, как те, кто когда-то стоял на его стороне, встали, готовые поддержать его до конца. И тогда снова раздался голос одного из выборщиков.

- Если не ты, кто же ещё?!

- Мой сын Пётр!

Никто не спорил.

В этот момент выбор был сделан — народ и Боярская дума поддержали Петра Пожарского. Его поддержали казаки, его поддержала часть дворянства, его поддержал народ.

И так, на русском престоле вновь появился новый правитель. Петр Пожарский взошёл на него, опираясь на силу рода Рюриковичей и высочайший авторитет отца – спасителя Руси. Пётр 1 Пожарский

Глава 3. Тяжела ты - шапка Мономаха!

Пётр Дмитриевич стоял у окна, рассматривая тёмное небо над Москвой. Луна, как холодное лицо, заглядывала в город. Всё было спокойно, и одновременно как-то тревожно. Он ощущал этот внутренний конфликт, который рос с каждым днём. Он был тем, кто должен был стать новым царём, и в его руках теперь судьба Державы.

В этом долгом молчании перед ним возникла фигура Ивана, старого воина. Он как всегда был на своём посту. Но этот вечер был для него другим. В его глазах была тревога.

— Княже, — тихо начал он, подходя к Пётру, — все мы с тобой стоим на краю пропасти. Не будет у нас второго шанса. Народ ждёт решений. А если всё пойдёт не так, если не выйдет — то новой смуты не избежать.

Пётр повернулся, взглянув на него. Его глаза были полны тяжёлых мыслей, но лицо оставалось непроницаемым. Он понимал, что на его плечах лежит тяжесть всех решений, и каждое из них может стать тем шагом, который либо восстановит страну, либо погубит её.

— Иван, ты всегда говорил, что для нас не будет покоя, пока мы не отстоим свою землю, — произнёс он. — И я знаю, что ты прав. Мы все оказались в числе тех, кто должен не просто выжить, но и победить. Сколько было таких, как я, кто сгорел в борьбе за власть? Я не могу допустить, чтобы это произошло снова.

Старый воин молчал, понимая, что князь убеждает себя, что тот, кто говорит о победе, должен быть готов к жертвам.

Перед Пожарскими стояла трудная задача: укрепить свою власть и одержать победу не только на поле брани, но и в политической игре, что сложилась вокруг Земского собора. Задумывался ли кто-то из участников о том, какой ценой можно удержать страну от нового кровопролития?

Пётр вспомнил имена тех, кто был рядом с ним, когда его отец возглавил народное ополчение, освобождая Москву. Когда казалось, что этот шаг был последним, и осень 1612 года, поглотило всё в пламени войны. Тогда отряды русских, собравшихся под знаменем Пожарского, стали настоящей армией, несущей победу и освобождения страны. В этом не было великого расчёта. Но сейчас, в этом новом политическом климате, этих простых идеалов было недостаточно. Ему требовалась чёткая стратегия, знание, как бороться с теми, кто ещё не признал его власть.

— Что ты думаешь о боярах? — спросил Пётр у Ивана, когда они с ним вновь встретились в коридоре.

— Они всё время готовы повернуться в другую сторону, — сказал Иван, глядя в его глаза. — Кто-то будет с тобой, княже, потому что видит в твоём отце силу. Но те, кто привык к своиму влиянию, кому не с руки терять влияние, не пойдут за вами, пока не увидят, что ты действительно можешь удержать корону.

Пётр вновь погрузился в раздумья. Он знал, что ключевыми игроками в этой политической игре были не только старые боярские роды, но и Романовы, князь Трубецкой и казаки. Борьба за власть зашла в новый виток. Большинство сильных игроков видело в нём не столько лидера, сколько инструмент для собственных амбиций. А о старых противниках вроде Шуйских лучше не думать — их поддержка оставалась сомнительной, даже если формально они соглашались на его кандидатуру.

Земский собор, на котором, наконец, было принято судьбоносное решение, стал настоящей ареной для сражений не только духовных, но и политических. Все, вроде, приняли решение Собора. Но Пётр, даже несмотря на всю свою молодесть, понимал, что от этого примирения может быть мало пользы, если вся борьба в итоге сведётся к фамильному праву.

Теперь, когда Пётр взял на себя роль нового вождя, ситуация начала накаляться. Союзы с боярами и дворянами, а также влияния старых родов, таких как Шуйские, Мстиславские, Куракины, Голицыны, Воротынские могли стать решающими в этом процессе. Но как удержать страну в своих руках?

Пётр понимал: чтобы стать реальным правителем, ему предстояло не столько выстоять в битвах, сколько победить на политической арене, где бойцы были не с оружием в руках, а с хитрыми словами и замыслами, ядом и кинжалом.

Уже через несколько дней после земского собрания началась подготовка к следующему этапу — коронации. Решение о короне было принято. Но, как и все важные моменты, оно оставляло больше вопросов, чем ответов.

Какое место в истории займёт князь Пожарский? Сможет ли он выдержать все трудности? Вопросов было множество. Но Пётр знал одно: этот путь, какой бы он ни был тяжёлым, он должен был пройти до конца. Вся его жизнь, вся его судьба, как и судьба России, теперь были неразрывно связаны.

— Всё будет, как должно быть, — сказал Иван, снова появившийся в дверях. — Но знай, княже: как бы ты ни решил, ты уже стал тем, кем должен был стать. С Богом!

Пётр кивнул, на мгновение задумавшись. Он был готов.

Глава 4. Власть

В тот вечер, когда Пётр Дмитриевич стоял в своих покоях, глядя на пламя лампады под иконой, он почувствовал, что вступил на неведомый путь. Венчание на царство, которое скоро должно было состояться, было не просто ритуалом — это был момент, когда от его решений зависело будущее Руси. В глазах бояр, дворян и горожан он был новым царём, но в его собственных глазах он всё ещё был тем же Петькой Пожарским, сыном своего отца, год назад спасшего Москву.

Вечером того дня Пётр решил встретиться с несколькими влиятельными людьми. Сначала его внимание привлёк князь Иван Мстиславский, старый боевой друг его отца, опытный политик и прагматик. Он был одним из тех, кто мог бы стать его правой рукой в случае необходимости, но, как и многие другие, стоял в стороне, выжидая.

— Княже, — сказал Мстиславский, когда они встретились в скромной комнате, освещённой тусклым светом свечей, — помни: власть — это не только меч, но и рука, которая ей управляет. У тебя есть шанс стать тем, кто изменит Русь, но для этого тебе нужно будет заключить союзы с теми, кого не всегда просто назвать друзьями. Особенно с теми, кто привык к власти и хочет её удержать.

Пётр внимательно слушал. Этот старик был полон мудрости, но и осторожности, что не всегда было его сильной стороной. Он знал, что каждый шаг Пожарского на этом пути будет тщательно отслеживаться, и любой неверный поступок может привести к катастрофе.

— Какой совет ты мне даёшь? — спросил Пётр, не скрывая своего сомнения.

— Не торопись с решениями. Прежде чем взять в руки царский венец, посмотри на своих врагов, посмотри на тех, кто может стать твоими союзниками, — ответил Мстиславский. — Помни: не все из тех, кто заявляют о своей покорности, таковыми и являются. И они могут оказаться на твоей стороне только до тех пор, пока их интересы совпадают с твоими.

В словах Мстиславского было больше чем просто предостережение — это была история о том, как человеческая жажда власти может быть опасной. И Пётр понимал, что, как бы он ни старался, ему предстоит выстраивать свою власть с опорой на сложные и часто двуличные союзы.

Самым опасным из всех достойных внимания был князь Василий Шуйский, представитель рода, который славился влиятельностью, жаждой влсти и неразборчивостью в средствах. Его семья была не только одной из самых древних, но и одной из самых опасных. Именно с ними Пётр должен был выстроить какие-то отношения, и как бы ему это ни было трудно, он не мог их проигнорировать. Шуйские были ловкими манипуляторами, их сила заключалась не в численности, а в хитрости и упорстве. Это был род, который ещё мог влиять на ход истории.

— Княже, — сказал Шуйский, его голос звучал как всегда уверенно и мягко. — Смотри, после Земского собора, многие не видит в тебе царя, считают тебя послушной игрушкой в руках отца. Но если бы ты, княже, смотрел на тех, кто изначально был рядом с вашей семьёй, тебе было бы легче.

Пётр взглядом окинул Шуйского. Он знал, что тот говорит не совсем не то, что думает, его слова звучат как угроза и обещание одновременно, а мысли вообще не ясны.

— Если ты хочешь, чтобы я стал истинным царём, вы должны помочь мне укрепить страну, — сказал Пётр, избегая как прямого согласия, так и категоричного отказа. — Но если ты думаешь, что смута окончена, это - ошибка.

Шуйский улыбнулся. Улыбка эта была змеиной, Пётр уже знал, что это был только начальный этап долгой игры.

Некоторые, как и Шуйские, стремились удержать за собой старые привилегии и власть, а другие, такие как Романовы, могли оказаться более гибкими и полезными для того, чтобы помочь России двигаться вперёд. Романовы тоже не были белыми и пушистыми, но в их лице Пётр видел союзников, которые хотя бы не были привязаны к старым порядкам.

Дни перед коронацией становились всё более напряжёнными. Каждый день приносил новые новости о том, как разные боярские роды выстраивают союзы, плетут интриги, договариваются о взаимной поддержке, делят должности при великокняжеском столе. Пётр не доверял им всем, но знал, что нельзя их отвергать.

Отца он почти не видел – тот практически не спал, всё время отдавая формированию войска из рыхлого ополчения, договариваясь с воеводами и казачьими атаманами, привыкшими к чехарде правителей Руси и надеющимися больше на свои отряды и ватаги, чем на власть. Все эти витиеватые разговоры выматывали Дмитрия Михайловича похлеще битвы. Но князь понимал, что без воинской силы за спиной они с сыном обречены.

Казаки оказались самой организованной силой на соборе, и именно их поддержка Пожарского, а не Трубецкого, привела Петра на трон. Теперь нужно было сделать их управляемыми, столкнув интересы атаманов между собой и выступая им «отца вместо».

Безопасность Петра обеспечивали восемь десятков бывших ополченцев, буквально по человеку отобранные старым князем и «Дядькой Кузьмой», как называл Минина Пётр. Но окончательный выбор был за Иваном, которому оба Пожарских доверяли как себе.

Безжалостно отвергая родовитых воинов, Иван привлёк к охране литовского шляхтича Константина Поведского, служившего ещё Годуновым и тяжело раненого при аресте Фёдора. Мастер сабельной сечи зарубил шестерых нападавших, но против толпы выстоять невозможно, и только чудом его посчитали мёртвым и выволкли на задний двор палат, где его подобрал и выходил монах Афанасьевского монастыря. Отлично образованный, владеющий латынью и греческим, Константин не имел амбиций и отличался от многих верностью слову.

Другим ближником Иван выбрал кузнечного подмастерья из Нижнего Новгорода - Степана – квадратного, обладавшего чудовищной силой, но при этом ловкого в обращении с оружием – европейской секирой, затрофееной ещё в составе первого ополчения и переделанной под свой невысокий рост. В палатах он всегда носил с собой огромный кинжал, который ему подобрал литвин и который он называл на римский манер «гладиусом».

«Ближняя сотня», окружившая Петра, поделённая литвином на десятки, два из которых постоянно были около Петра, постоянно пополнялась. Литвин, восемь лет назад потерявший своего господина, гонял подчинённых как новиков, но все, кто начинал бурчать – безжалостно изгонялись. Таких было всего двое, ибо воины прошли смуту, и понимали важность охраны будущего царя, давшего надежду на мир в державе. А излишне самоуверенные давно удобряли собой бескрайние русские поля и леса.

— Пётр, княже, — сказал ему Иван, когда они снова встретились наедине, — тяжкие раздумья гони прочь! Они не помогут. Ты должен действовать хитрее, иначе придётся туго.

Пётр кивнул. Иван был стар, и его опыт был тем, чем не могли похвастаться многие. Всё, что говорил старик, было правдой, но как бы ему не хотелось действовать, Пётр знал, что время ещё не пришло. Ему нужно было дождаться, когда все разногласия всплывут наружу, а тогда уже решать, как поступать.

Тем временем, вокруг просто звенела напряжённость. Всё больше и больше людей приходило в Москву, и все они с нетерпением ждали того, что произойдёт. Это был момент истины для России, для всех её земель и её народа. Сможет ли новый царь справиться с этим грузом? Сможет ли он вывести Россию из смуты и привести её к процветанию? Эти вопросы звучали в сердцах каждого, кто был связан с этим событием.

Время шло, и Пётр чувствовал, как с каждым днём он всё более приближается к моменту, когда нужно будет раздавать боярам чины, определять места возле себя - как шахматные фигуры, А за Москвой лежала Русь, которую надо было возрождать, выбивать Поляков из Смоленска и шведов из Новгорода. Брать управление страной в свои руки. В голове всплыла чужая фраза «Вертикаль власти»…

Глава 5. "Венчается на царствие..."

Церемония венчания на царство прошла с пышностью, на которую могла бы позавидовать вся Европа, 9 апреля 1613 года. В этот день на рассвете начали звонить все кремлевские колокола, и звон не прекращался до прибытия царя в Успенский собор Кремля.

До венчания государь пожаловал боярским чином стольника князя Пожарского. Во время коронации боярин князь Мстиславский осыпал Петра золотыми монетами, боярин Дмитрий Пожарский держал шапку Мономаха, боярин князь Дмитрий Трубецкой – скипетр, боярин Иван Воротынский – державу. Так как патриарха в Москве еще не было, то венчал Пета на царство казанский митрополит Ефрем. Но, несмотря на все ритуалы, вкрадчивые слова и благословения архиереев, Пётр Дмитриевич ощущал, как на его голову ложится не просто тяжесть Шапки Мономаха, но и та неизбежность, которая преследует каждого правителя — каждый шаг на этом пути будет либо спасением, либо падением. И он не мог позволить себе ошибиться.

На следующее утро после завершения коронационных торжеств, когда первый свет едва касался московских улиц, Пётр снова оказался среди бояр. В зале уже собрались лидеры старых родов, имена которых были знакомы ему с детства, но теперь он смотрел на них иначе — не как ребёнок на высшую знать страны, а как на будущих союзников или противников. Он понимал: они все, или почти все, по-своему привыкли к власти, и было ясно, что они не потерпят ослабления своего влияния.

Первым делом Пётр призвал к себе Минина, и торжественно объявил о присвоении ему чина Думного дворянина.

- Не было ещё на Руси такого, Кузьма Минич! Но дело твоё в спасении Руси велико и неоценимо! Продолжай служить нам верой и правдой, думный дворянин Кузьма Минин!

- Благодарю, государь! – только и смог срывающимся голосом произнести верный соратник и низко поклонившись, поцеловал печать на вручённой грамоте. Его не допустили ни на Земский собор, ни на коронацию. Бояре-предатели презирали «низкородного», а казаки боялись лидера ополчения.

Отойдя в задние ряды, Кузьма встретился глазами с Поведским, стоящим у подножия трона. Константин указал глазами на неприметную дверь сбоку от выхода из палат, охраняемую ближниками. Кузьма, интерес к которому после вручения грамоты сразу пропал, потихоньку протолкался к ней. Один из охранников шепнул ему «заходи и жди».

В голове Петра опять всплыла чужая фраза «награжденье непричастных». Хотя все они были причастны к предательству, но он должен был улыбаться и награждать – землями, драгоценным оружием и посудой. Хорошо хоть, придворные чины не пришлось раздавать – по совету отца, он заявил, что все важные решения нужно согласовать с Бояркой Думой! Это давало время - самый ценный ресурс. Теперь, когда он стал царём и Великим князем, осталась самая малость – удержать власть, найти деньги в разорённой стране, выбить интервентов и остаться в живых. Два его брата были малы и не могли оказать ему поддержку, на отце была всё войско – разношёрстное, разрываемое противоречиями. А были ещё казаки, по сути захватившие Москву и не собиравшиеся её покидать, боярские дружины – подчинявшиеся только им. Всё это крутилось в голове, пока рот говорил правильные слова, растягивался в фальшивых улыбках.

- За великие заслуги жалую боярина князя Фёдора Мстиславского землями….

- За великие заслуги жалую боярина князя Дмитрия Трубецкого землями…

- За великие заслуги…

Все награждаемые кланялись, благодарили, но веры им не было. Да ещё местничество. Глядя на вечных предателей Шуйских, хитрованов Голициных, потомков прусского князька Романовых, стайки других родов, Пётр думал, с какой бы радостью дал приказ «ближникам» устроить резню, прямо тут – в зале! Но нельзя – только на противостоянии родов он сможет выжить и возродить лежащее в руинах отечество.

Сопрев в тяжелых облачениях, да ещё с поддетой драгоценной персидской кольчугой. Иван настоял, что бы Пётр всегда её носил, и отец его в этом поддержал.

Вместо рынд трон окружали шестеро родовитых дворян из «ближников», в зале были ещё два десятка из дворян и детей боярских. Остальные охраняли внутренние помещения и подходы к залу. Ночная смена спала – спать и есть при любом удобном случае на войне быстро учишься, так же как и просыпаться от любого опасного звука. Те, кто не научился – умерли. Под монотонный голос думного дьяка, зачитывавшего грамоты, мысли текли сами собой. Несколько недель бояре будут мериться наградами, решать, не обошёл ли кто их по местничеству! Потом пойдут просить, делить власть, собачиться на собраниях боярской думы… Немного времени выиграли.

Наконец, все нужные слова сказаны, награды розданы, и новоиспечённый царь вышел из зала, просто кожей чувствую зависть и ненависть, исходящую от выстроившихся в первом ряду бояр. Следом за ним шли отец и князь Трубецкой, которого Дмитрий позвал с собой. Такое единство военных лидеров смутило бояр, и они быстро разъехались по усадьбам, обсуждать события в семейном кругу и решать – с кем и против кого дружить. Царь, в сопровождении отца и князя Трубецкого, с напряжением косящегося на окруживших их «ближников», прошли в малые покои, где уже ничего не напоминало о поляках.

Глава 6. Ближний круг

Посередине стоял накрытый стол с лавками по бокам и креслом во главе. В углу стояли и тихо о чем то говорили Иван и Минин, сразу замолкшие и поклонившиеся вошедшим.

- Иван, прими! – Пётр отдал одному из ближников шапку и начал расстёгивать многочисленные жемчужные пуговицы на парадном кафтане, подскочивший Иван начал сноровисто помогать. Наконец, процедура разоблачения закончилась, и Пётр оставшись в расшитой шелковой рубахе, счастливо выдохнул. – Сопрел!

Старшие князья с усмешкой переглянулись – они были в дорогих, но относительно лёгких кафтанах, не сравнимых с парчовым, затканым золотой нитью и расшитым царским облачением. Используя свой статус воинских вождей, они не стали напяливать на себя шубы и горлатные шапки, в отличие от остальных бояр.К тому же опытный взгляд Трубецкого отметил, что под богато расшитой рубахой перекатывается кольчуга.

С удовольствием умывшись из поданных ближниками ковшей, разместились за столом. Сев во главе, царь указал отцу на место справа от себя. Трубецкой спокойно сел слева. Сама по себе трапеза в таком составе была высочайшей честью и о многом говорила.

- Дядька Кузьма, садись, - Пётр указал на лаку на другом конце небольшого стола. Дальний конец всегда был наименее почётным, но для, в буквальном смысле, вчерашнего посадского, а ныне – думного дворянина, место вполне достойное.

Иван, следую полученному ранее приказу, удалил охрану за двери, сам встав в углу.

Пётр сам прочитал краткую молитву, и сев, отломил ногу у гуся. Остальные тоже не отставали, основательно проголодавшись и перенервничавши. Несмотря на огромную разницу в положении, к участию Минина в трапезе все отнеслись спокойно. По сути, трое из четырёх практически правили страной до коронации, и относились друг к другу вполне по товарищески. Исключением был молодой Пожарский, ранее сам присаживавший отцу на подобных трапезах, когда избегали лишних ушей.

- Князь, - начал разговор старший Пожарский, - что думаешь, бояре быстро сговорятся? Думу собирать надо, да непонятно, что от кого ждать!

Трубецкой тяжело вздохнул. Его род не был многочисленным, детей и племянников он не имел, своим для казаков так и не стал – казаки поддержали Пожарских, а не его. То, что его первого призвали в ближний круг (соратник Пожарских Минин – не в счёт, худороден, а потому, с точки зрения бояр – безопасен), льстило князю. Как и то, что вознаградили сразу за Мстиславским, вперёд остальных родов.

- Государь! – подчеркнул лояльность царю Трубецкой, - насколько знаю, Мстиславский всех устраивает во главе Думы, боярство местничать будет, ну так нам не привыкать. А сговариваться пока поопасаются – ополчение и казаки – за НАМИ.

Трубецкой ещё раз подчеркнул, что положение его полностью устраивает, и он готов к службе избранному царю.

Пожарские одновременно и очень похоже кивнули, так что Трубецкому пришлось сдерживать улыбку.

- А скажи, боярин, - на этот раз подчеркнул статус князя Пётр, - мы часть казаков на службу сможем привлечь? Что б без озорства?

На этот раз Дмитрий Тимофеевич задумался надолго. Его никто не торопил – Пётр потягивал сбитень, Дмитрий Михайлович стоялый мёд, Минин просто сидел и ждал. После того, как его не пустили на Земский собор, он особо ни на что не рассчитывал, и благодарности особой не ждал. А тут сразу, был земский староста – стал думный дворянин и наперсник царя! С царём и двумя набольшими боярами – за одним столом!

- Вы ж когда «ближнюю сотню» создавали, по казачкам тоже прошлись? – Трубецкой посмотрел, почему то, на Ивана.

- Перебирали, - ответил ему за Ивана Дмитрий Михайлович, - да всего четверых взяли. И то они не из таборов, а в ополчении воевали. Хотя казаки их уважают и побаиваются.

- Надо новые городовые сотни создавать, из тех, кто уже нагулялся и остепениться хочет. В Москве можно две или три: из донцов, яицких да прочих. Они друг с другом не особо ладят, вот и приглядят друг за другом.

- А если кого из старшин московским дворянством пожаловать? – вдруг вклинился Пётр. – Да поместьями наградить? И испоместить рядом с городами засечными?

Старые князья переглянулись.

- В городовые казаки на порубежье они не пойдут, посчитают зазорным. – Трубецкой даже головой покачал отрицательно, - разве что подраненые да хворые.

- В городовые и не надо, назовём их царёвыми, по чину поставим над городовыми, соберём всех в Казачий приказ под твоим началом. Земли впусте много – наделим по порубежью, оженим…

- Городовых тоже мне в приказ отдашь?

- Всех. Нужно между государевыми и «дикими» клин вбить. Чем занять их – найдём! Без дувана не останутся, - улыбнулся Пётр, - и чины старшине, что бы за воинством своим следили. Верхнюю старшину при дворе примем. Что скажешь, князь?

- Продумаю всё, и доложу. Есть у меня пара атаманов, с кем начать можно, остальные подтянутся. В регистре у ляхов всего три сотни, так за места запорожцы грызутся, хоть на словах регистр и хаят!

- Вот и решили! – Пётр устало откинулся на спинку кресла, - давайте завтра соберёмся, устали все, а дел ещё - море разливанное!

Оставшись один, Пётр прикрыл глаза. Внутри всё дрожало, как после боя. Было непонятно - сделал ли Трубецкой окончательный выбор в его пользу, ведь перед Собором он метил на царский престол, да казаки не поддержали. Не приняли казаки его за своего, не поверили, будет ли защищать их интересы. Новый приказ делал его сильной фигурой, зависимой как от Пожарских, так и от казаков, ибо за все художества "диких" он, вроде как, тоже был в ответе. Опытный политик понимал это. Но близость к трону и опора на свою воинскую силу была слишком заманчива. Пусть на первых порах поддержит нового царя и организует казаков под государевой рукой, а там и поменять можно, коли много власти захочет. В голове всплыла чужая фраза: "аппаратные игры"...

Глава 7 Соломка.

После заутрени и лёгкого завтрака, Пётр снова принял свой ближний круг.

- Кузьма, ты хоть и думный дворянин теперь, но на тебе купцы и ремесленники. Страна в разоре, поляки и шведы на нашей земле, и без торговли и мастеров нам – гибель! Думай, узнавай, собирай, создавай сеть доверенных людей. Мы им будем помогать и защищать от бояр. Дня через три пришлю за тобой. Ступай!

- Слушаю, государь!

Минин вышел из зала, а царь с князьями до обеда обсуждали Казачий приказ, атаманов и земли для будущего регистра и царских сотен.

Уходя после скромного обеда, на котором прислуживали «ближники», Дмитрий Михайлович спросил сына:

- Ты понимаешь, что им не по чину тебе прислуживать?

-Другим пока веры нет. Дума соберётся, будем решать со стольниками да постельничими. А челядь Иван с Константином подбирают.

Кивнув, старший Пожарский вышел. Наедине отец с сыном не придерживались ритуалов. Хотя старшему князю иногда казалось, что после того удара в битве за Москву Пётр стал его ровесником.

Вечером три десятка из «Ближней сотни» выехали из Кремля. Все в добротной, без украшений броне, вооружённые для зубов. У половины у седла болтались луки самострелы в чехлах, ручницы. Выделялся лишь Поведский, скакавший в центре строя – зерцала на кольчуге были с золотой насечкой, дорогой шлем в чеканным серебряным образом, сабля с каменьями. У седла в дорогом саадаке – составной лук, за поясом – пистоль с серебряными накладками. Проскакав меньше версты, кавалькада втянулась в усадьбу, в которой, судя по всему, никто не жил, кроме хромого воина, открывшего ворота.

Внутри обширного двора споро спешились, пять воинов остались у ворот, ещё десяток разбежался по усадьбе, остальные собрались вокруг молодого воя, одетого как все.

- Ну что, показывай, - обратился тот к Поведскому.

- Проходи, Государь! – литвин поклонился и пошел к дому.

Дом в два жилья явно раньше принадлежал богатому дворянину или боярину. Конюшня и прочие хозяйственный постройки занимали немаленький кусок двора, но места всё равно оставалось много.

Дом был пуст. Несколько лавок и пара столов составляли всю мебель, мусор уже убрали, часть окон забили досками. Расставив прямо на столе свечи, один из воинов зажег и вышел. В большой палате остались Пётр и литвин.

- Хороший дом, Костя, - Поведский уже привык к сокращению своего имени, которое царь позволял себе только наедине или в компании самых близких людей – Ивана, Степана и отца, и воспринимал как знак близости к Петру. – Что с соседями?

- Справа проулок, слева усадьба вдовы окольничего Щербатова, погиб под Смоленском. Трое детей – два отрока и дочь малая. Живут небогато, но не бедствуют. Дворни джина душ с малыми.

- Готовы отселится?

- Да, усадьбу им подобрали в Белом городе, из государевых. И сто тридцать рублей серебром.

- Не мало!

- Место больно удобное – Кремль близко, но не под стенами. Вокруг усадеб – улицы, частокол высокий, да и дома крепкие.

- Подходит! Воев сколько подобрали?

- Две сотни без полутора дюжин. Воев много, но найти таких, что не предадут…

Пётр грустно смотрел на свечу. Переход на противную сторону стал обыденностью, а верность – редкостью. Именно поэтому Пожарские так тщательно отбирали людей, окружавших его.

Объединив усадьбы, Пётр получал место для встреч за пределами царских палат, которые скоро заполняться, челядью, боярами и дворянами на придворных должностях. Формально он даровал её Поведскому, который, пока не женат, пускал на отдых боевых товарищей в перерыве между службой. Было «не по старине», но Петру было всё равно.

Хлопнув себя по коленке, Пётр резко встал:

- Добро! Держи тут сменный десяток «Ближников», и два десятка «вторуш» (так Пётр назвал две вторые сотни, которые для него подбирали), пусть учатся совместному бою. Будешь вводить в мою охрану постепенно.

- Остальных куда?

- Ещё три места таких подбери, – литвин кивнул.- Те усадьбы другим дворянам дарую. – Константин понимающе ухмыльнулся, - Настоящим поместьем тоже не обижу!

- Я знаю, Государь!

- Пока Дума мне стольничих да постельничих не навязала, нужно побольше припасов и оружия перевезти. Самострелы везде собирай, где попадутся. И пистоли с колесцовыми замками. Я отца, Трубецкого, и Минина сегодня попросил – они выкуп трофеев у казаков и ополчения организуют. У каждого воя должен быть самострел и два пистоля. Главное – обучай уходу, оружие капризное! И по десятку выстрелов каждый должен сделать!

- Сделаю. Трофеи сейчас многие проедают да пропивают. Особенно казачки!

- Ну у князей и думного дворянина возможностей побольше! И ещё, среди «вторуш» присматривай людей, похожих на меня, отца и Минина.

- Что б тоже могли в двух местах быть,- рассмеялся Константин.

Вообще, щляхтич наедине с Петром вёл себя довольно свободно, но на людях – всегда строго соблюдал этикет.

В княжьих палатах остался один из «ближников», похожий на Петра, подстриженный и одетый под него. Иван никого бы кроме князя Пожарского не пропустил, но Пётр решил потренировать двойника – пусть привыкает.

Дмитрий Тимофеевич тоже окружил себя полусотней тех, в ком был уверен. Минину Пётр прямо приказал сделать то же самое. Вообще Пётр был одержим безопасностью себя и своих близких. Поняв, что Пётр станет царём, они с отцом тут же озаботились охраной семьи и доставкой её в Москву. Малый царский поезд уже вёз Прасковью Варфоломеевну с детьми. И Пётр решил расставить вокруг Кремля усадьбы с верными людьми.

Пройдясь по двору, заглянув в пустые постройки, Пётр довольно кивнул самому себе, и взлетел в седло.

В голове всплыли чужие слова: «Запасная база».

Глава 8 Неближний круг

На Кремль ложился серый свет, Пётр всё ещё не мог избавиться от тяжёлого чувства надвигающейся угрозы. Он стоял в надвратной башне в простой броне, и наблюдал, как люди суетятся на улицах Москвы. Крики торговцев, звуки молотов, скрип телег — всё это казалось ему одновременно знакомым и чуждым. Картину города, которого он видел ещё в юности, теперь он воспринимал через призму совершенно другого понимания. Это уже не была просто столица — это был центр его страны, и от того, что произойдёт здесь, зависело всё.

Он повернулся к Ивану, который, стоя рядом, внимательно следил за его происходящим.

— Мы не можем больше ждать, Иван. Далеко не все видят Россию так, как мы с тобой. Время, когда можно было лавировать и искать компромиссы, ушло.

Иван молча кивнул, его морщинистое лицо было спокойным, но в глазах читалась осторожность. Этот опытный воин был настолько старше Петра, что его опыт нельзя было игнорировать.

— Ты прав, Государь. Но знаешь, что скажу? Все вокруг будут лить тебе в уши мёд, и уверять в дружбе! Ты увидишь этих благочестивых бояр, что сидят перед тобой. Им не нужна ни стабильность, ни процветание. Они будут искать выгоду, а если решат, что ты им мешаешь, они быстро перейдут к тем, кто встав во главе – пообещает им больше. Они привыкли предавать.

Пётр снова повернулся к окну. Он знал, что это было правдой, но не хотел верить, что его единомышленники окажутся такими же хитрыми, как и те, с кем они раньше сражались.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, Иван. Но чем дольше мы будем ждать, тем больше нас будут душить старые порядки. Нам нужно брать реальную власть в свои руки, прежде чем нас поглотит этот болото.

Он резко развернулся и направился к выходу, но остановился, вспомнив об одном человеке, который до сих пор был в тени его раздумий. Кто-то, кто мог бы стать не только противником, но и настоящим союзником. Князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский, с его амбициями и возможностями. Пётр понимал, что не может просто игнорировать его влияние, даже если он сам не слишком доверяет этому человеку.

В тот вечер, когда Пётр снова оказался в своём кабинете, он понял, что его выбор, на кого опереться, был совсем не простым. Мстиславские, Черкасские, Бутурлины, Романовы, другие влиятельные роды — каждый из них мог бы стать как союзником, так и врагом. Но, несмотря на эти тонкие и порой опасные игры, Пётр знал, что ему необходимо укрепить свои позиции. Он не мог позволить, чтобы кто-то подорвал его авторитет в этот критический момент.

Он повернулся к своему верному слуге Ивану.

— Мы должны быть готовы к чему угодно, — сказал Пётр, когда их взгляды встретились. — Но главное — это спокойствие. Без этого всё остальное не имеет значения.

Иван кивнул, понимая, что их работа только начиналась. Страна требовала сильного правителя, и в этой борьбе Пётр был готов сыграть свою роль, даже если на пути ему будут встречаться не только старые враги, но и те, кого он когда-то считал союзниками. У самодержца нет друзей!

Перед первым сбором боярской думы, Пётр встречался с боярами и знатью, имевшими политическое влияние.

Черкасский пришёл в Кремль поздним утром, когда солнце ещё только начинало вылезать из-за горизонта, и свет был мягким, золотым. Он мог был велеречивым человеком, но когда считал нужным - его слова всегда были точны и чётки. Он знал, как манипулировать обстоятельствами и людьми, и уже успел зарекомендовать себя как мастер сложных политических игр.

— Государь, — сказал он, когда Пётр пригласил его в свой кабинет. — Вижу, ты не теряешь времени. А я вот думаю, что без должных союзников и крепкой опоры, эта власть будет хрупка, как лёд весной.

Пётр вгляделся в его лицо. Черкасский был одним из тех, кто всегда продумывал ситуацию, прежде чем сделать шаг. С ним не было смысла говорить о чём-то абстрактном — всё всегда сводилось к одной простой истине: или ты с ним, или против него. Пётр понимал, что в данной ситуации ему нужно как-то решить этот вопрос.

— Ты прав, князь, — сказал Пётр, задевая взглядом собеседника. — Я тоже не намерен долго говорить. Но ты знаешь, как устроена наша власть. Твоя поддержка будет весьма полезна, особенно с учётом тех трудностей, которые нам предстоят.

Черкасский ухмыльнулся. Его ухмылка была уверенной, почти снисходительной, ведь он был человеком, который видел Петра юнаком при отце - князе Пожарском, когда сам Черкасский стоял рядом с ним и Трубецким вот главе второго ополчения. Но опытный политик не позволял снисходительного тона в разговоре с избранным царём.

— Поддержка, Государь, — это не просто слова. Мы, набольшие люди государства, тоже понимаем, что делать, чтобы сохранить влияние. Но в нашем деле важно не только крепкое слово, но и железная рука. Страна в разоре и на краю гибели. Ляхи не будут её поднимать.

Пётр тяжело вздохнул. В его голове теперь варились не только мысли о поддержке со стороны Черкасского, но и о том, какие он сам должен быть готов принять жёсткие решения. Все разговоры о власти, стратегии и хитрости скрывали одну главную проблему: если он не утвердит свою власть сейчас, то потеряет её, и Россия потеряет шанс на выживание.

— Ты готов идти с нами? — спросил Пётр, решив в этот момент, что нужно поставить точку в этих разговорах.

Черкасский задумался на мгновение. Этот момент был для него важен, как для опытного политика. И вот, наконец, он ответил:

— Ты знаешь, Государь, я всегда был с теми, кто может держать слово. Я поддержу, но помни, что ты не один в этой игре. Ты должен понимать, что от нас всех зависит не только твоя власть, но и будущее нашей страны.

Глава 9 Неближний круг (продолжение)

Встретился Пётр и с Романовыми. Метрополит Филарет, которого прочили в патриархи, томился в польском плену, что лишь поднимало его авторитет. И был в родстве и с Иваном IV, и с Годуновыми. Представлявший род младший брат Филарета Иван Никитич Романов, по прозванию Каша на Соборе выступал за шведского принца Карла Филиппа, а когда выдвинули кандидатуру Петра, сказал «Тот есть князь Пётр Дмитриевич ещё млад и не в полне разуме». Тем не менее, Филарет славился как искуснейший интриган, и был очень сильной фигурой в православной стране, борющейся с католической Польшей и лютеранской Швецией.

— Государь, — сказал Иван, склоняя голову, — Россия требует от нас не только сохранения нынешнего положения, но и возврата всех захваченных земель под твою руку! Мы, Романовы, видим в тебе сильного вождя, и верим, что твои решения приведут страну к процветанию! – В словах Каши слышалось: «Царствуй, а править мы сами будем». Член «Семибоярщины» был силён братом и большими родственными связями, и поэтому – очень опасен. Хотя и не метил на престол.

Пётр внимательно слушал. Всё в нём кричало, что нужно было бы сразу же определить свою позицию, заявить о том, что он — главный в России. Но он не мог этого сделать сразу. Время ещё не пришло.

— Мы можем помочь друг другу, боярин, но важнее всего будет удержать страну от разрушения. Получить власть, — это лишь начало. Вопрос в том, как держать её, когда все слабые места проявятся.

Тем временем по Москве ползли жуткие слухи. В одном из пригородов столицы н был замечен новый отряд донских казаков, и слухи об их намерениях оказать поддержку Владиславу не утихали. Пётр знал, что если не прекратит этот процесс на ранней стадии, они могут встать на сторону противников и стать серьёзной угрозой. Казаки — это сила, которую нельзя недооценивать.

Иван, стоя рядом с ним в тот момент, когда эти присланных Мининым гонцов, лишь проворчал:

— Ну, что за беда... Это как если бы в доме начался пожар, а люди, вместо того чтобы помочь потушить, бросаются в огонь, сами себя сжигая.

Пётр, глядя на карту, вспоминал те битвы, в которых участвовал, и сталкивался с тем, как казачество, с одной стороны, могло быть верным союзником, а с другой — не менее опасным противником.

— Мы не можем позволить себе бороться на два фронта, — ответил он. — Мне нужно понять, кто стоит за ними. Пошли за Трубецким!

Иван кивнул одному из ближников, всегда бывших поблизости от Петра, и тот, поклонившись царю, молча вышел.

Пётр в последние дни всё больше и больше осознавал, что его власть в Москве — это не власть над городом, не просто власть над территорией, но власть над идеей. Власть, которая основывалась на новом порядке, и на разрушении старых привычек, старых устоев, приведших к Смуте и разоривших страну. Но пока нужно было договориться со всеми, с кем можно.

Разговор с Трубецким немного успокоил Петра – смешанные отряды казаков и конных ратников князь отправлял по дорогам бить ватаги лихих людей, заполонивших окрестности Москвы. Все отряды сопровождали подьячие, отвечавшие за царскую половину разбойной казны. Остальное делилось между воинами. Решение было плохим, но так как ватажки зачастую состояли из тех же казаков и бывших ополченцев, решалось несколько задач: очищались дороги, снабжалось войско, и вбивался клин между служивыми и вольными казаками.

Мини же отбирал из ополчения купцов, приказчиков, и просто людей с деловой жилкой, усиливал их отрядами из взрослых семейных воинских людей и налаживал торговлю и снабжение.

На утро в зале, где собрались все важнейшие бояре, Пётр снова прел в царском облачении:

— Я благодарен каждому из вас за вашу поддержку на Земском соборе, — начал он.— Но, скажите мне, насколько верны ваши роды? Сколько из вас готовы поддержать Русь в её стремлении к возрождению?

Тишина, что наступила после его слов, была громче, чем любой ответ. Тяжёлое молчание. Наконец, слово взял старый боярин, князь Мстиславский, который был молчаливо признан старшим.

— Государь, — начал он, — мы все знаем, что ты стал не просто царём, но и залогом спокойствия нашей страны. Но с чего ты начнёшь своё правление? Ты наградил многих из нас, но Смута оставила не только разруху, многие возвысились при – князь замялся, - твоих предшественниках, - нашёл он обтекаемую формулировку.

Пётр уже обсудил это с отцом, который сам служил разным царям и претендентам, и был готов к ответу:

- Мы признаём все пожалования, а споры будем решать царским судом!

Весь зал выдохнул. Жаловали чинами и поместьями и Годуновы, и Шуйский, и Лжедмитрии, и от имени Владислава. Кто то и сам жаловал себя от их имени. И это было огромной проблемой – бумаги терялись и гибли, как и их владельцы, наследники не успевали получить наследство, поместья горели и пустели, но люди уже привыкли считать своим чины и собственность, даже переходя к противнику.

Решения нового царя устраивало большинство – отбирать не будут, а местнические споры – дело привычное и многими весьма любимое!

- Возглавить боярскую Думу прошу боярина Князя Фёдора Ивановича Мстиславского! Взвалишь на себя ношу сию?

- Благодарю за высокую честь, Государь! Живота не пожалею! – в голосе князя звучало довольство – при всех правителях со времени Годунова он был на вершине власти, вовремя переходя на сторону победителя. Пётр не обольщался – стоило ему ослабнуть, князь переметнётся к более сильному противнику.

Дальше разговор скомкался, всем не терпелось переварить новости, обсудить планы, что бы навязать молодому царю его будущее окружение. Но Пётр внимательно изучил судьбу «предшественников», как назвал их Мстиславский, и не хотел повторения их пути. Только стравливая роды у подножия трона, он мог выжить и остаться относительно независимым правителем.

Глава 10 "Удар в спину"

После воскресной службы в соборе, царь Пётр, вышел на крыльцо. По правде, он был совсем не тем человеком, который любил церемонии. Но сегодня было иначе. Он был царём. Это веское слово отозвалось в его сердце, и, несмотря на гул толпы и шумиху, он ощущал себя в центре мироздания.

Только что покинув собор, он направлялся в свои палаты, не предвидя беды. Охрана шла рядом с ним, — "ближняя сотня", как называли их в Кремле. Вокруг тянулись красочные мозаики, окна церквей сверкали в лучах солнца, и, казалось, Москва радовала своим величием. Но всё изменилось в одно мгновение.

Из тени, скрытой между колоннами, как чудовища из туманного кошмара, выскочили люди с обнажёнными саблями, готовые к схватке. Раздался страшный крик: "Бей" — и сразу несколько фигур набросились на царя.

Сердце царя пропустило удар, когда рука ухватила воздух вместо сабельной рукояти, когда охрана, окружила своего царя плотным кольцом, вытаскивая пистолеты из-за поясов и сабли из ножен. Нападавшие, не ожидавшие мгновенной реакции, замерли. Ближники не дали им времени на раздумья. В ту же секунду выстрелы взорвали воздух, а сабли, в свете солнца, заиграли свой смертельный танец. Один за одним атакующие падали.

Но в хаосе боя случилась беда. Пожарский получил удар. Его рука — та самая рука, которая была готова вести Россию к великой судьбе — была ранена.

Буквально через пару минут, из покоев на помощь царю начали выбегать новые «ближники», но с лиходеями было уже покончено.

Когда князь был в безопасности, дверь его покоев закрылась, и охрана, облачившись в полный доспех, не пускала никого. Каждый из них, вооружённый до зубов, ждал, что прикажет царь. Отдыхающая смен уже была на ногах и спешно облачалась в броню. Посыльные умчались за «вторушами», князем Пожарским, Мининым и Трубецким.

Если бы посторонний заглянул внутрь палат, он бы сильно удивился.

В кресле сидел царь, одетый по домашнему, а напротив его стояли Поведский, Иван и… царь, в парадном облачении. Вблизи разница между «царями» была хорошо видна, но издалека, в окружении охраны, в дорогом платье, никому бы в голову не пришло подозревать подмену.

- Молодец, Снегирь! Жалую тебя саблей! - Константин подал вставшему Петру дорогой булатный клинок персидской работы с украшенной серебром рукоятью и ножнами. – Носи с честью!

Снегирь низко поклонился:

- Спаси Господи, Государь!

- Можешь переодеться, – ему хотелось пошутить, вроде «Или понравилось быть царём?», но после чехарды лжеправителей шутка была плохой!

Охрана молча расступилась перед почти бегущим князем Пожарским. Пётр встал ему на встречу.

- Со мной всё в порядке, отец, здравствуй!

Князь порывисто обнял сына:

- Ты не ранен?

- Нет, но буду.

Князь непонимающе уставился на сына.

- Присядь, - оба опустились на стоявшую у стены лавку, укрытую волчьими шкурами, - выслушай меня.

Лях и воспитатель вышли, оставив Пожарских наедине.

- Это покушение подготовил Поведский.

- Что?!!! - князь вскочил с лавки, вцепившись правой рукой в рукоять сабли. Его взгляд метался между Петром и дверью, куда вышел шляхтич.

- По моему приказу! - повысил голос Пётр. - В храме был подменыш из ближней сотни, нападавших нанял Константин через свои связи, передал им порченые пистоли. Ни с луками, ни с самострелами их бы в Кремль не пропустили. Все бедовали, из боярских детей и диких казаков. так что я ничем не рисковал.

Князь непонимающе уставился на сына.

- Зачем?

- Сам подумай, - учиним сыск, бояре теперь друг друга подозревать станут: я им пожалования все подтвердил, а кто на моё место придёт - неизвестно ещё, как себя поставит. Сыск будет неспешным, тщательным, глядишь - настоящих бунтовщиков вскроем. Да и разбойный приказ под это дело возродим да усилим!

Князь смотрел на сына, и не узнавал его - когда этот отрок, его Пётр, превратился в коварного и хитрого грека?

- Прости, отец, что не сказал заранее, но глаз вокруг тебя много, надо было, что б никто подмены не заподозрил.

Старший Пожарский потрясённо молчал. Он никак не мог уложить в голове произошедшее: покушению он не удивился, но то, что сделал Пётр, не укладывалось в его картину мира.

Царь подошел к столу, налил из чеканного кувшина в резной серебряный кубок мёда и подал отцу. Тот осушил его, как буд то не заметив, но через минуту порозовел и начал приходить в себя.

- Иди отец, учиняй сыск, Трубецкому и Минину сам поручения отдай. Не нужно им всего знать.

- Не доверяешь?

- Кузьме верю, но он невольно выдать может.

Князь кивнул, встал, и, хлопнув сына по плечу, ухмыльнулся:

- Византиец! - вышел через боковую дверь.

В голове Петра всплыли чужие слова «Оперативная комбинация».

В то время, у палат уже толкалась высшая знать. Впереди стояли трое — бояре князь Фёдор Иванович Мстиславский, князь Иван Фёдорович Троекуров и сам Иван Никитич Романов, прозванный Каша. Каждый из них выглядел встревоженным, но в их глазах читался тот же вопрос: кто мог стоять за этим покушением? Их судьбы висели на волоске. Пожарским достаточно назначить виновных и натравить на них казаков. А потом забрать свою долю боярского добра.

- Сомневаюсь, что он решит нас травить, — подал свой голос Троекуров. Он старался выглядеть уверенным, но ожидал приближение чего-то страшного.

«Если это действительно боярский заговор, необходимо узнать, кто из них в нём замешан", — думал Романов, зная, что впереди их ждёт политическая схватка не на жизнь, а на смерть.

- Пожарские играют с нами, как дети с игрушками, — заметил Мстиславский, и продолжил с явным беспокойством в голосе: - Не могу поверить, что кто-то из бояр мог это сейчас затеять.

- Не верю я в то, что царь расправиться с нами, — проговорил Троекуров, но его взгляд был тревожным. - Слишком много на кону. И слишком много людей, которые могли бы быть за этим. Ляхи, казаки, сторонники Шведов.

Троекуров с Мстиславским посмотрели на побледневшего Кашу. На Земском соборе он ратовал за шведского принца, и сейчас ему это припомнили. И если снаушничают Петру, и тот решит учинить с ним дознание… Дыба и раскалённые щипцы привиделись боярину как наяву!

Романов был опытным политиком и быстро взял себя в руки

- Нам нужно быть готовы ко всему, — добавил он мрачно, а его слова разнеслись, как эхо. Он знал, что именно в такие моменты жизнь может измениться навсегда. Или закончиться.

- Ждём. Царь выйдет, и всё станет ясно, — сказал Мстиславский. Он никогда не был трусом, но в этот раз судьба, похоже, его проверяла.

И вот так, в ожидании страшной развязки, бояре замерли перед дверью палат. Их судьба была в руках того, кого они не могли предсказать — как никогда не предсказуемо бывает будущее в стране, где власть может изменить всё.

Глава 11 Начало игры. Сыск

Глава 11. Начало игры. Сыск

Начавшая оживать после освобождения от поляков Москва затихла. Все ждали вестей. А из царских палат их не было.

После покушения Пётр продержал бояр в напряжении до вечера, потом вызвал к себе Мстиславского.

Боярина провели в небольшую пустую палату с дверью в конце. Полдюжины ближников окружали Мстеславского, стоя от него в паре шагов.

Провожатый коротко кивнул:

- Ожидай, боярин!

Прошло не меньше получаса, за которые немолодой уже князь перебрал кучу дум, попрощался с жизнью, и помолился о сохранении живота себе и родне.

Затем его проводили в палату с единственным креслом и небольшим столом рядом с ним в дальнем конце, в кресле расположился царь в драгоценном куяке на бархатной подбивке. На столе лежал короткий меч и пара пистолей. Правая рука была замотана тряпицей чуть выше кисти. Но то, что оружие лежало одёсную, говорили боярину о лёгкости раны. В центре комнаты выстроились ближники, обозначив границу, за которую не стоило заступать. Руки демонстративно лежали на оружии. На всякий случай боярин встал у самой двери.

Пётр пристально и долго смотрел на боярина.

- Я не знаю, кто устроил покушение, сыском займутся бояре Пожарский, Трубецкой и думный дворянин Минин. Думу соберу, когда будут первые итоги. Ступай!

Ближник, стоящий у входа, демонстративно открыл дверь. Мстиславский коротко поклонился и вышел, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Из глаз Петра на него глянула Смерть.

Выйдя к толпившейся знати, князь взял себя в руки и громко возгласил!

- Государь жив, рана не опасная!

В палате продолжала стоять тишина, все ждали продолжения.

- Будет учинён сыск! Думу Государь соберёт, когда дознание даст результат.

Ушлый интриган озвучил всё так, будто дознание поручили ему. Конечно он понимал, что скоро все узнают состав глав сыска, но то, что Пётр принял только его, и именно он, а не Пожарский старший или Трубецкой озвучили царские слова, ставило первого боярина в один ряд с ними.

Пётр же реализовывал принцип Макиавелли «То, чем управляешь – разделяй». Он только что противопоставил Мстиславского остальным боярам, допустив к себе после покушения. То, что демонстрировал недоверие к нему, первый боярин оставит при себе, зато наверняка все остальные надумают себе много чего.

В больших палатах бояре разошлись по сторонам, стараясь не стоять близко друг к другу. Пока было не ясно, кто стоял за покушением или кого обвинит Государь, все союзы и переговоры зависли в воздухе. На это и рассчитывал Пётр.

Через пару часов Иван стоял перед Петром в царском кабинете:

- Все разъехались по своим домам. Из Кремля выезжали поодиночке. Вторуши следят за подворьями.

- Это хо-ро-шо, - задумчиво протянул Пётр, - сыск будет неспешный и дотошный! Так что месяц у нас есть, может два, потом будет кого-то найти.

- То не мудрено, государь, что б наши бояре, да заговоры не плели – не бывало такого!

В это же время вся Москва гадала, кто поднял руку на молодого Государя. Обидеть он никого не успел, наоборот – признал все пожалования былых правителей. Разбираться в спорах ещё не начал, значит – новых врагов не нажил. Тогда кто? Кто то посчитал себя обойдённым на Земском соборе? Опять же – свои или те, кто держит руку ляхов или шведов? Одни вопросы, и никаких ответов. Назначит царь виновным – и пойдёшь – сперва на дыбу, потом в опалу или на плаху, да ещё со всей роднёй!

Знать забилась по усадьбам, по улицам разъезжали конные десятки казаков, решивших служить царю, конных стрельцов и воинов ополчения, из которых князь Пожарский начал создавать регулярное войско. Рогатки, обычно запирающие улицы лишь на ночь, теперь стояли круглосуточно, оставляя проезд для телеги или двух конных. Войско неожиданно близко к сердцу приняло нападение на Петра, ведь он был один из них - сражался плечом к плечу, и «ближнюю сотню» и «вторуш» набирал, исходя исключительно из личных качеств человека и его воинского мастерства – а значит, шанс был у каждого. Да и возвышение Минина для всех служило ярким примером.

Пётр с трудом уговорил Поведского стать вторым судьёй Сыскного приказа, который создал вместо Разбойного. Литвин ни в какую не хотел, как он считал, оставлять царя без своей охраны, а у Петра просто почти не было своих людей из дворян, которым он бы доверял. Поведский относился к древнему роду, его предок вторым воеводой водил хоругвь в Грюнвальдской битве, другой был каштеляном Лидского воеводства. Пожалованный чином стольника, Константин вполне мог фактически возглавить приказ, формально подчиняясь боярину. Главой Пётр назначил отца, который не собирался погружаться в сыскные дела.

- Костя, пойми – некому мне это поручить! Назначь кого со стороны – начнёт или перед родовитыми лебезить, или счёты сводить да на свою мошну работать! Вырастишь себе смену – вернёшься.

Поведский молчал, поджав губы и нахмурившись. Пётр мог просто приказать, но ему не хотелось обижать человека, которого считал соратником.

- Ты должен создать приказ, набрать людей – ты уже это делал с «ближниками» и «вторушами»! Кстати, в помощь можешь взять кого-то с собой! Да и про нашу тайну ты знаешь - вместе подумаем, как использовать ситуацию! Охранников вы мне подготовили, для тебя дела поважнее есть, стольник!

- Прости, Государь, - поклонился литвин, - умом всё понимаю, но опасаюсь оставлять тебя, хоть и верю воям.

- Вот и решили! Бери кого надо из «ближников», три десятка из «вторуш», пробегись по Москве, поищи подьячих, бери любых. Сейчас главное - грамотных людей собрать, потом решим, что к чему годен.

- Так мне всех – в Сыскной приказ забирать? – удивился литвин, - а ежели дюжину или две наберу?

- Приказы впусте стоят, хорошо, казну у поляков взяли, да растащить не дали. Есть с чего начинать. Главное – людишек собрать, а к делу то – пристроим.

Стоящий чуть в стороне Иван на правах старого наставника вклинился в разговор:

- У вторуш десятник есть – Верста - из офень, хитрый, грамотный, но гнили в нём нет. Хорошим помощником тебе будет, Константин!

- Дело говоришь – помню его! Он и десяток себе под стать подобрал!

- Вот и забирай их! – обрадовался Пожарский,- и ещё два десятка – половину здоровых, половину ловких.

- Кат ещё нужен, - уже спокойно сказал Литвин.

- По старине найдём, - Иван почесал затылок, - лиходеев наловили, выберем!

- Вот и ладушки, - Пётр обрадовался, что сложный разговор остался позади, - можно и потрапезничать!

В голове всплыло чужое слово «спецслужба».

Глава 12 Дела хозяйственные.

Несмотря на то, что в Кремле поляки оставили собранное золото и ценности, вопрос наполнения казны стоял очень остро.

Следующий год мог стать голодным, просто потому, что многим нечего было сеять. Из ближних к Москве сёл многие крестьяне разбежались. Земли стояли впусте, кто-то погиб, кто-то был угнан в полон. Обсудить сложившееся положение Пётр решил с Мининым и отцом - Минин был земским старостой, знался и с купцами, и с крестьянами. Отец, как помещик, тоже знал крестьянскую жизнь. И намного лучше Петра понимал взаимоотношения между крестьянином и помещиком.

И хотя заповедные лета не были отменены, крестьяне были закреплены за землёй, но смута настолько сильно прошлась по стране, что вопрос людей стоял намного острее, чем вопрос наличия поместий. Учитывая, что пленных практически не было, те поляки, которые сидели в Кремле, были побиты, остальные умерли с голоду.

Чем кормить армию, которая была жизненно важна, чем отплачивать казакам, которые тоже хотели кушать, было непонятно. И времени практически не оставалось. На дворе стояла весна, время сева, возможно, к севу уже и опоздали.

Минин выглядел плохо, уставший, с красными от недосыпа глазами. Пётр про себя пожалел боевого соратника. Но ситуация была такова, что всем приходилось сейчас работать на износ. Ему не на кого было положиться. И не с кем было посоветоваться, чтобы потом не думать о последствиях данных советов.

- Проходи, Кузьма, садись.

За небольшим столом стояли три кресла, побогаче Петра, попроще для гостей. Самому Петру было, по большому счёту, всё равно. Но даже с ближним кругом нужно было соблюдать статус. Тот же Минин его бы не понял, если бы сам Пётр сел на простое кресло или предложил ему украшенное.

Иван привычно стоял рядом. На столе стоял кувшин со сбитнем, кувшин с мёдом. Чёкнувшись, выпили каждый свой напиток. Пётр опасался хмельного, зная всю его опасность и работая большую часть суток, не мог себе позволить расслабиться. Молодой здоровый организм его выручал, Кузьме был старше, ему было тяжелей. Но получив высокий чин, этот активный муж был рад свалившимся на него обязанностям.

- Кузьма, нужно счёт учинить, сколько у нас и чего есть. В Московской казне всё ясно, но нужно посчитать царские земли и крестьян. Сколько, где, до кого дотянуться можем, кому чем помочь. По поводу царских земель есть у меня мысли, да только сейчас тяжело будет крестьянскую привычку сломать. Народу мало, поэтому у крестьян пока земли будет в достатке. Как деток нарожают, клины резать начнут, тут-то у них всё хуже и хуже становиться будет. Но то дело будущего, тогда и решать будем. Сейчас нужно по амбарам пройтись, найти всё посевное зерно, у кого поболе выкупить, у кого помене - продать или в долг дать. Нам деваться некуда, надо сеять как можно больше.

- Сложно, государь, ответил Кузьма. Но сделаем, иначе все с голоду перемрём. Вокруг Москвы, где земли поболе, можно и ратников привлечь, кто охоч. Живую деньгу им заплатить или поместить однодворцами.

- Потом я ещё с отцом поговорю, что-то он опаздывает.

Пётр задумчиво поглядел на дверь.

- Не любит батюшка хозяйством заниматься, воинское дело ему ближе.

- Это - да, -усмехнулся Кузьма, - боярин - знатный воин.

- Так матушка у вас всегда хозяйством занималась, всё в своих маленьких кулачках держала. Ну вот, братья с матушкой приедут, братьев в ближники на воспитание отдам, а матушка с сестрой пусть хозяйством занимается. Найдёт себе помощников, да и будет царскими землями управлять, пока не женюсь.

- Не по старине это, - сказал Кузьма.

- После смуты многое из старины уйдёт, сам видишь, мир меняется, и не деться нам никуда от этого.

- Да вижу, -пожал плечами Кузьма.

- Старина-то к смуте и привела, - сказал Пётр, - Бояре, стариной прикрываясь, всю эту кровавую резню учинили. Да только что Иван Четвёртый, что Василий Третий не очень-то на старину оглядывались, а вон как государство-то подняли. С потомством не свезло, ну на всё воля Божья, - перекрестился на Красный угол Пётр, Кузьма тут же последовал его примеру. - И ещё, при сыскном приказе будем собирать сирот, мальчишек.

- И воспитывать боевых отроков, - кивнул Кузьма.

- Да не только! Там, помимо боевых, ещё и бышковитые нужны, грамоте будем учить, кто способен дальше, пусть учится. И по примеру Европы университет надо учинить.

- Дело доброе, грамотные люди в высокой цене, и вечно нехватка их, толкового подьячего не найдёшь.

Кузьма заговорил о наболевшем.

- Поведский себе нахапал, теперь…

Пётр остановил его жестом,

- С Поведским отдельно переговоришь. Сейчас он хапает всех, потому что всё равно на остальные приказы бояр сажать, а они сам знаешь, во все стороны смотрят, а ещё больше в свою мошну. Так что, по моему приказу он всех грамотных в Сыскной собирает, приглядеться к ним, проверить. Ну и дальше по приказам раздадим. Всё равно скоро Думу собирать придётся, да приказы между боярами делить.

В палаты вошёл князь, выглядевший не лучше Минина, устало кивнул сыну и соратнику и тяжело опустился в свободное кресло.

Иван, зная старого хозяина, налил мёда, который Дмитрий Михайлович махом выпил. Иван тут же вновь наполнил кубок.

- Что-то случилось, батюшка? – Петр не на шутку встревожился, глядя на отца.

- Смута случилась, - грустно пошутил князь, - людишки из войска бегут, казаки озоруют! Хотя Трубецкой хитёр – атаманов постравливал, единой силой уже не выступят! А в три царских сотни желающих кабы не впятеро больше!

- Заешь что, отец – иди ка ты спать!

- Некогда, сын!

-Пётр первый раз в жизни повысил на отца голос:

- Я не как сын тебя прошу, а как царь твой приказываю!!!

Все удивлённо уставились на Петра.

- Загоните себя – с кем Русь поднимать! Иван! Проводи князя и думного дворянина! Накормить и спать уложить до утра! И кормить в разных палатах – а то опять о делах заговорятся!

Князя с думным дворянином переглянулись и рассмеялись!

- Слушаемся, Государь, - за обоих ответил князь и поднялся, за ним тут же встал Минин, - прав ты, сынок, всех дел не переделаешь, а в своих палатах отдохнуть не дадут! – кивнул сыну и пошел в выходу.

- Спаси Господи, Государь, - Минин низко поклонился и вышел вслед за соратником. Иван пошёл отдавать распоряжения, а в палаты тут же втёк Степан. Он всегда был рядом, на случай отлучки Ивана от царя.

Пётр в очередной удивился, как ловко и тихо двигается это квадратный бывший кузнец.

- А скажи мне, Стёпа, чего ты, как кузнец, делать умеешь?

Глава 13 Первая Дума

Пётр всё-таки собрал Боярскую думу до официального оглашения хоть каких то итогов сыска. Теперь он мог наблюдать за теми, кто устраивал смуту и изводил его предшественников. Все эти бояре, стольники, окольничие, стряпчие, думские дворяне не местничали, в отличие от прошлых заседаний. Никто ни с кем не шептался. Расселись по родам и ждали, по сути, приговора.

Все понимали, что сыск укажет на того, на кого укажет Поведский. А Поведский был человеком Петра. Молодой царь решил держать интригу и, посадив сразу после Мстиславского, своего отца, Трубецкого, а первым из думских дворян Минина, обозначил тех, кому он, безусловно, верит.

Трубецкой, попавший в этот круг, с одной стороны возвысился, то есть произошло то, чего он и хотел. С другой стороны, он понимал, что теперь ему некуда деваться от Пожарских. Больше ни один из бояр, если он только не войдёт в ближний круг царя, не поверит ему, и не будет заключать с ним союзов или договариваться о чём-либо.

По предварительным договорённостям Мстиславский начал свою речь о бедственном хозяйственном положении. Именно он озвучил то, чего больше всего не желали бояре: все беглые крестьяне становились черносошными. Будь ситуация другой, Пётр мог бы не пережить подобного заявления, но сейчас, когда никто из бояр друг другу не доверял, он мог творить, в общем-то, то, что хотел.

При этом Пётр также понимал, что долго это продолжаться не может, и ушлые в политике сильные роды начнут договариваться и интриговать. Но он очень надеялся, что к этому моменту за ним будут по-новому собранные стрелецкие полки, на которых Пожарский старший ставил своих воевод. Что в «вторуши» увеличится до пяти сотен, а «ближняя сотня» превратятся в две. К тому же единственными людьми, которым он верил и которых планировал двигать, были как раз воины «ближней сотни». Всех он уже поднял в чинах. Не имевшие их вовсе стали детьми боярскими. Остальные получили по чину, кто два, а кто и три больше. Боярский сын Иван, его воспитатель, которого он считал своей правой рукой, стал московским дворянином. После заседания думы Пётр планировал сделать его дворянином думским, о чём и объявил практически сразу, выслушав Мстиславского.

Пётр обвёл всех немигающим взглядом, останавливаясь на Гедиминовичах и Рюриковичах, пристально глядя на то, как они съёживались и бледнели.

- Победить голод, бояре, сможем мы только вместе. А посему долгие разбирательства, чьи крестьяне, от кого бежали, почему бежали, после возрождения страны будем учинять. Все беглые крестьяне, явившиеся добром, станут государевыми. Все беглые пойдут в сыскные избы на дознание, не лиходействовали ли они. И только после этого они станут царёвыми.

Никто и не подумал возражать, поскольку именно черносошных крестьян вместе с поместьями царь жаловал боярам и прочим дворянам. Посему каждый из них мог позже припасть к этому источнику, выслужившись перед царём.

- Всех свободных ремесленников мы припишем к приказным дворам, — продолжил Мстиславский, с просьбой в глазах глядя на царя. Тот кивнул:

- Поодиночке те немногие мастера, что пережили смуту и сохранили инструмент, много не нарабатывают. Посему все они будут работать кучно. Дадим им лучший инструмент, платить будем. Всё будет выкупаться либо в казну, либо с разрешения Оружейного приказа боярами и дворянами. Все остальные пока обождут.

Так и не дождавшись возражений от бояр, Мстиславский по кивку Петра поднялся и произнёс финальную формулу всех решений: «Государь указал, бояре приговорили».

Никогда ещё решение царя так быстро не одобрялось думой. Быстро и безропотно. Кроме сторонников Петра и его ближнего круга, никто не пожелал взять слово. Никто не выкрикивал с места. Никто не вносил своих предложений. Хотя то, что было озвучено, многих не устраивало. И речь шла не только о том, что вымороченное имущество и беглые крестьяне царь забирал под свою руку, это было как раз нормально. Но показывая свою лояльность или свои интересы, бояре выпрашивали себе из царских рук поместья и награды. Сейчас даже сторонники не делали этого. Это было понятно, поскольку сторонники и так были на самой верхушке властной пирамиды. И что им ещё просить было непонятно. Поместья без людишек — бессмысленно. Чины и так только что все получили.

В общем, заседание шло крайне непривычно и от того страшно. Ещё одним новшеством было то, что по комнате были распределены два десятка «ближников», которые, облачённые в воинскую броню с оружием, включая пистоли, контролировали сидящих бояр. Пётр на самом деле собрал из «ближников» тех, кого он планировал впоследствии выдвинуть на руководящие должности. Те, кто получил чины и блага из рук царя, и для кого царь являлся единственной опорой, были преданы не только потому, что понимали, что такое честь, но и потому, что переметнуться к кому-то для них было сложною. Любой воспринял бы перебежчика как потенциального шпиона, который должен выведать все тайны, а потом сдать виновному своему господину. Пётр не чурался таких методов, но понимал, что посылать «ближников» бессмысленно. Они были известны, на виду и их боялись. А вот воспитать из них руководителей, которые будут ведать приказами, ему было крайне интересно.

Глава 14 Первая Дума (продолжение)

Дозволь, Государь? - поднялся сидевший сразу за Трубецким Дмитрий Петрович Пожарский по прозванию Лопата. Как родственник царя, он находился недалеко от него. Но на самом деле ценим был за то, что был умелым воеводой. То, что он сидел рядом с Трубецким, взявшим под себя казаков, говорило о многом. Казаки боялись и уважали Лопату, ведь он немало побил их, когда они пытались противостоять второму ополчению.

Пётр кивнул,

- Говори, князь!

- Скажи, государь, что с сыском? Вся рать ждёт, жаждет ворогов на бердыши поднять, — пророкотал Лопата и нехорошим взглядом окинул сидящих в зале.

Тем временем тишина в зале продолжалась. Никто не знал, как поступить. Встать и выйти — значит оскорбить царя. Что-то сказать — поддержать Лопату, настроить против себя других бояр. А поскольку многие из них переходили от одного правителя к другому, то все заняли выжидательную позицию.

Лопата, который по просьбе Петра озвучил вопрос, смущённо кашлянул в кулак. Задумавшийся Пётр очнулся.

- Пожалуй, я сам отвечу, — сказал он. - Сыск ещё ведётся. Вопросов много. Пока что выявлена пара казачьих атаманов и польский след. Кто-то из бояр тоже помогал, только пока непонятно кто. - Пётр обвёл тяжёлым взглядом ряды бояр. Многие сохраняли невозмутимое лицо, кто-то побледнел, кто-то поёжился.

Романов, сидевший в середине бояр, воспринял это на свой счёт. И хотя на Земском соборе он держал руку не поляков, а шведского принца, тем не менее, он был один из первых, кто почувствовал себя на плахе. Где-то глубоко в душе, обозвав Петра волчонком, Романов неожиданно для себя осознал, что волчонок — это неподходящее прозвище. Скорее Пётр был похож на Хозяина леса, взрослого, матёрого. И Романов не понимал, как в таком молодом возрасте можно играть в такие игры. Что-то мистическое виделось ему в царе. Но даже среди своей родни он не смел озвучивать подобные мысли. Старый интриган понимал, что любой подслушавший из дворни тут же побежит докладывать в сыскной приказ. Несколько боярских подворий уже ощутили на себе приход сыскарей. И хотя никто из бояр пока не был взят в узилище, но догляды, когда по палатам расхаживали сыскные, Поведский мило беседовал с боярином за чаркой стоялого мёда, произвели впечатление. Произвели жутковатое впечатление на московскую знать. Самое страшное было в том, что в каждом доме сыск забирал несколько холопов. Те возвращались невредимыми и все лили какую-то чушь про то, что с ними просто беседовали, спрашивали о привычках хозяев: что любят из еды и из питья, какие предметы собирают, любят ли читать, что читают, вопросы по поводу того, с кем они общаются, к кому ездят в гости. Были удивительными вопросы о том, какие книги и свитки в библиотеке. Это было странно. А всё странное пугало до колик в животе.

Сильнейшие боярские роды пока не трогали, и это было самое страшное. Это могло означать как то, что к ним нет никаких вопросов, так и то, что к ним придут совсем по-другому, жёстко, грубо. Заберут и уведут в колодках.

Пётр кивнул Мстиславскому. Боярин поднялся:

- Слушайте, бояре, слово государево!

- Довольно на сегодня! Соберёмся через седмицу! Жду ваших предложений по приказам – какие оставить, какие новые создать, какие прекратить! Пустословия не потерплю! Решите, кто готов на себя груз принять. И отвечать за дела свои!

Пётр встал и направился к выходу. «Ближники» окружили его плотным кольцом, демонстративно посматривая на бояр и остальных думских.

Пётр кивнул Мстиславскому. Боярин поднялся:

- Слушайте, бояре, слово государево!

- Довольно на сегодня! Соберёмся через седмицу! Жду ваших предложений по приказам – какие оставить, какие новые создать, какие прекратить! Пустословия не потерплю! Решите, кто готов на себя груз принять. И отвечать за дела свои!

Пётр встал и направился во внутренние покои. «Ближники» окружили его плотным кольцом, демонстративно посматривая на бояр и остальных думских.

Князья Пожарские, Трубецкой, Минин встали и пошли вслед за Петром. Ближники подошли и вежливо пригласили к царю воевод ополчения бояр Фёдора Ивановича Шереметева, Михаила Иванович Шеина, Алексея Ивановича Ржевского, стольника Михаила Дмитриевича Дмитриева. Все они были воеводами Второго ополчения и получили свои чины после коронации. Первые трое принадлежали к знатным родам, и были предупреждены заранее своим лидером, поэтому чувствовали себя спокойно. Но по его просьбе вели себя как все. Дмитриев был хорошим воином, но в политических играх до сих пор не участвовал, и поэтому не на показ сильно волновался. Все приглашённые под завистливые взгляды остальных тоже направились во внутренние палаты. Контуры руководства страны начали прорисовываться.

Пётр шёл в окружении "ближников" и его мысленный взгляд скользил по тем, в ком он видел будущих подчинённых, исполнителей его воли. Но не слепых, а инициативных, преданных ему и идее возрождения и развития Руси. Они должны были стать "его" людьми.

В голове возникли чужие слова "Кадровый резерв"

Глава 15 Железо и огонь

В Московской пушечной избе Петра со свитой встретил Григорий, мастер-оружейник, служивший там уже более двадцати лет.

- Мой отец и дед тоже были оружейниками, я делаю пищали, но могу и белое оружие ковать.

- Расскажи, - рядом с Петром у огромного стола с разложенными на нём пищальными стволами стоял боярин Ржевский, которому пётр поручил оружейный приказ.

- Первое, с чего начинаем, — это выбор железа. Мы используем только доброе, из Устюжны Железнопольской. Железо должно быть крепким, но не хрупким, чтобы ствол от пороха не разрывало.

Для воинов это были прописные истины, но Пётр слушал внимательно, а боярин пока не видел повода вмешаться. Мастеров осталось мало, и ссорится с ними даже главе приказа было не с руки

- Мы нагреваем металл в печи до белого каления, а затем выковываем из него длинные полосы. Эти полосы будут основой для ствола пищали. Ствол — самая важная часть. Мы берем кованную полосу и сворачиваем ее в трубку вокруг металлического стержня. Края полосы тщательно свариваются, чтобы ствол был прочным. Это требует точности: если шов будет неровным, ствол разорвётся. – Мастер говорил размеренно, с уважением, но без подобострастия, явно ценя себя.

- После сварки ствол многократно проковываем и закаляем. Нагреваем его и опускаем в холодную воду, чтобы металл стал твердым и упругим. Затем ствол шлифуем и полируем, чтобы он был гладким внутри и снаружи. Пищали имеют фитильные замки. После сборки замок проверяем: если фитиль загорается вовремя и порох воспламеняется, значит, все сделано правильно.

- Когда ствол и замок готовы, мы приступаем к сборке пищали. Ствол крепится к деревянной ложе, которую вырезают из прочной березы или ореха. Перед тем как отправить пищаль в войско, мы обязательно испытываем ее. Для этого выезжаем за город, где стреляем по мишеням. Если пищаль бьет точно и без осечек, она готова к службе. Если же есть проблемы, мы возвращаемся в мастерскую и исправляем недочеты.

Рядом с ним стояли ещё два мастера. Первый — старик по имени Никита — был опытным кузнецом с руками, искалеченными от долгого труда. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, и его взгляд казался бездонным, как пропасть. Вторым был Алексей, молодой кузнец, был полон энергии но от порывистой натуры могло быть больше проблем, чем пользы.

- Три пещальника на всю избу? – с какой -то тоской спросил Пётр.

Мастера грустно кивнул, вспомнив товарищей, сгинувших в лихолетье.

Микита покосился на Алексея, бывшего недавно подмастерьем, и ставшего мастером от безысходности – оружие нужно было, как воздух.

- Ещё подмастерьев семеро и два молотобойца.

- Как два? – не сдержал удивления боярин.

- Так позабирали детинушек. Этих-то с войска нам прислали. А необученного брать – дело губить!

Пётр задумчиво смотрел на разорвавшуюся пушку.

- Попадался мне древний свиток, там рисунок был: две наковальни, одна снизу, другая сверху. – он посмотрел на одного из ближников и пальцем указал на горку углей возле остывшего горна. Получив желаемое, Пётр прямо на столе начал рисовать. Водяное колесо, соединённое осью со звездой странной формы, над звездой бревно, на одном конце с молотом, второй – нанизан на ось так, чтобы свободно ходить вокруг оси.

Мастера замерли. Это было так просто – звезда закруглённым концом луча поднимала гигантскую рукоять, а когда луч проходил верхнюю точку, молот обрушивался на наковальню.

- Это ж насколько проковок мы уменьшим? - Никита поскрёб заскорузлыми пальцами плешь с остатками седых волос. Каждый подмастерье знал – чем больше проковок – тем хрупче железо. В отличии от Петра.

- Поможет это вам? – Спросил царь, не поняв реакцию мастеров.

- Дай Бог тебе долгих лет, Государь! – Поклонился в пояс Никита. Георгий и Алексей сразу за ним согнулись в поясном поклоне.

Петру неожиданно стало приятно, хотя он привык, что перед ним все «ломают шапки», а простой люд бухался на колени, узнав царя. Сейчас оценили не его статус, а его знания, которые давали рывок в производстве.

- Что-то я ещё с зубчатыми колёсами видел, но здесь крепко поразмыслить надо.

- Позволь спросить, Государь, - с немалым уважением в голосе спросил Ржевский, - а зачем те колёса?

- Да можно вместо водяного на земле всё обустроить, вола по кругу пустить. Одно колесо за другое цепляется, и звезду крутит. А ежели под молот чеканы сделать, так можно пластины под доспехи вырубать из листов по много сразу.

Никита и Георгий пребывали в ступоре. Их привычный мир рушился, рождая что то новое и потому – страшное! Зато у глаза Алексея горели фанатичным огнём, что Пётр понял – прикажи он сейчас добавить в железо свою кровь, молодой кузнец не задумываясь, резанёт себя по жиле!

Ржевскому же вдруг стало интересно – из обычного дела – принять приказ и потихоньку налаживать работу, он оказался в центре нового и неизведанного. Деятельный мужчина, перешагнувший пятый десяток, но ещё полный сил, он всегда мыслил стратегически на поле брани, а теперь, неожиданно для себя, становился во главе абсолютно нового дела. И главное – никто не помешает! Как перед сражением, он уже оценивал территорию с точки зрения грядущих изменений.

- Вот ещё что, - Петр повернулся к задумчиво озиравшему немаленькое хозяйство боярину, - в обучение пришлю пару дюжин сирот, проследи, что бы их делу учили. Если совсем неспособные будут – не обижать, а отсылать обратно – к другому делу пристроим.

- Государь, позволь спросить? – Подал голос Никита. Господь прибрал его семью, и старый мастер безумно скучал по детям. Пётр разрешающе кивнул - А много ли сирот?

- Много, Никита, а будет ещё больше – сыскной приказ и войско их по моему указу собирают.

- К нашему делу не всякие годны, может, многим дать попробовать, кто восхочет – тех и учить. Лучшие мастера из-под палки не входят.

Пётр даже удивился такому необычному для этого времени подходу, но был с ним абсолютно согласен.

- Хорошая мысль! – похвалил он старика, - Пришлю к тебе человека – обговорите с ним, когда, на сколько, что понадобиться. А пока малый молот сделайте, что бы колесо водой из ведра крутилось, и посмотрим, что получится. Остаёшься, боярин?

- Останусь, Государь! Вникать во всё надо!

- Добро! Завтра езжай к Поведскому, отбери себе пару подьячих, и подумай, кого себе в товарищи взять.

- Слушаю, Государь, поклонился Ржевский.

В голове всплыли чужие слова «Прорывные технологии».

Глава 16 Хорь

В одной из усадеб, которые Пётр забрал под свои дела, за столом сидели сам он, Поведский, Иван и запорожский казак по кличке Хорь. Хорь, человек с бурным прошлым, в 1609 году вместе с двумя своими приятелями оказался втянут в кровавую историю. После удачного набега на турецкие земли казаки, гуляя на награбленное добро, по пьяному делу заглянули в корчму на землях польского магната. Корчмар, заметив богато, хоть и грязно одетых гостей, тут же донёс местному коштеляну. Тот, недолго думая, с отрядом воинов схватил опоённых казаков, обвинил их в воровстве, обобрал до нитки и, для порядка, приказал зарезать.

Тела несчастных отдали местному православному священнику, которого коштелян в насмешку называл «хлопьим попом». Священник, привезя казаков на кладбище, обнаружил, что Хорь, хоть и израненный, лишившийся пальца и половины уха из-за перстня и серьги с жемчужиной, всё ещё дышал. Похоронив двух других в одной могиле и поставив простой крест без надписи, священник взял с семьи крестоцеловальную клятву молчать и начал выхаживать Хоря. Несколько раз казак был на волосок от смерти, но выкарабкался.

И вот, в одну тёмную ночь, Хорь, вызнав всё об участниках своего пленения, отправился мстить. Подкравшись к усадьбе коштеляна, он прирезал спящего сторожа, подпёр двери брёвнами и поджёг дом. В огне погибли коштелян, его семья и слуги. Хорь не щадил никого — для него это было правосудие, которое он считал справедливым. Казаки никогда сами не чурались пыток ради добычи, и кровь лили реками. Но тут он посчитал, что его предали те, кого он защищал от турок и крымчаков.

Не удовлетворившись этим, он навестил корчмаря, вытряс из него всё имущество, изувечил, отрезав пальцы и уши, а затем сжёг и корчму. Два пожара за одну ночь вызвали переполох, но никто не связал их с казаками, которых все считали давно похороненными.

Собрав вокруг себя таких же обиженных поляками казаков и беглых, Хорь начал войну против польской шляхты. Магнатов он достать не мог, но их «клиентов» и шляхтичей резал без жалости. Православных он щадил чуть больше, чем католиков, но ненамного. Вскоре его имя стало наводить ужас на всю округу.

Узнав о восстании Липунова, Хорь с ватагой отправился на Русь, понимая, что рано или поздно поляки его настигнут или свои же запорожцы, кормящиеся с польских рук, предадут. Из сорока с лишним человек до Липунова добрались лишь одиннадцать, а до Москвы дошли только пятеро. Четверо из них остались в войске, а сам Хорь неожиданно попал в ближнюю сотню нового царя.

Царь, поставивший целью освободить русскую землю от поляков, быстро оценил Хоря. Казак служил ему искренне и преданно, готовый отдать жизнь за того, кто обещал разбить личных врагов. Хорь знал и о планах царя заручиться поддержкой запорожцев против Польши.

Теперь Хорь командовал почти сотней лихих, бесстрашных и жестоких казаков — таких, какими и должны быть воины того времени. Их задачей было двигаться к захваченным землям, собирать разведданные и отрывать от врага всех, кого только можно. Царь дал Хорю полную свободу действий: обещать, подкупать, угрожать — делать всё, что потребуется для победы.

Пётр, наблюдая за Хорем, видел в нём будущего главу своей разведки — человека, который без колебаний добывал бы информацию любыми средствами. Для Петра, выросшего в Смутное время, понятие гуманизма было пустым звуком. В его мире были свои, чужие и те, кто мог стать либо инструментом, либо врагом.

Выйдя во двор, Пётр остановился, наслаждаясь солнцем. Его взгляд упал на тренирующихся воинов: одни стреляли из самострелов, другие метали топоры и ножи, третьи отрабатывали удары секирами. Особое внимание царя привлекли трое, сбивавших чурки кистенями с кожаными мешочками вместо гирек.

— Это зачем? — спросил он Поведского, указывая на тренирующихся.

— Тихий способ снять дозорного, — пояснил тот. — Чтобы не убить, а оглушить. Своих тренируем — пусть знают, как не прохлопать ушами.

Пётр кивнул, оценив находчивость. Дельная придумка, действительно, дорогого стоила.

— Кстати, о мастерах, — продолжил он. — Стеклодув Моравец нашёлся?

— Нашёлся, государь. Подмастьере, от мастера в наёмники сбежал – дочку его обрюхатил, а тот его приказал прикончить. Сейчас песок ищет, ему со всей округи мальцы за грошик таскают. Хитрованам, что с одного мета приносят – уши дерёт, рассмеялся литвин, - не обманешь!

- Если получится, в казну поток деньги пойдёт, купцы за стекло драться будут.- Объяви награду в 10 рублей тому, кто нужное место найдёт. – у литвин аж лицо вытянулось от удивления, — Стекло — дело дорогое, — заметил Пётр. — Бояре скоро жирок нагуляют - опять начнут состязаться в богатстве.

Вдалеке слышались размеренные удары. На оружейном дворе дела шли лучше: четыре молота уже работали, а кузнец Алексей с отроками, которых при Пушечной избе было уже больше двух дюжен, устроил механизм, где бык, ходящий по кругу, заменял водяное колесо. Это был гигантский рывок в производительности: молот весом в 15 пудов бил с одинаковой силой и точностью, заменяя нескольких молотобойцев. Были сделаны чеканы для доспешных пластин, частей шлемов, которые потом склёпывались, деталей упряжи, пучками рубилась проволока. даше камни били на пушечный дроб. В общем, дела закрутились. Боярин Ржевский,имея деятельную натуру, пропадал на службе, и с точки зрения "старины" всячески принижал своё достоинство, активно и почти на равных общаясь с "чернью" и всячески поощряя полезные новшества.

Пётр улыбнулся. Такие изобретения, как этот молот или тихие кистени, хоть и по разному, но приближали победу. А люди вроде Поведского, Ржевского и Хоря, готовые идти до конца, давали надежу на её близость.

Глава 17 Военный совет: поход на Заруцкого

Для подготовки похода Пётр собрал Военный совет, который планировалось сделать постоянно действующим . В просторных палатах, затянутых дымом от горящих свечей, сидели воеводы ополчения. Помимо самого Петра и его отца, здесь присутствовали князья Дмитрий Петрович Лопата и его брат Роман Петрович Пожарские. Князь Трубецкой, глава Казачьего приказа, новый руководитель Стрелецкого приказа боярин князь Черкасский, а также глава Оружейного приказа боярин Ржевский завершали узкий круг избранных. Остальных не звали.

Роман Петрович, взяв слово, докладывал о «шалостях» Заруцкого, который продолжал разорять и без того многострадальную русскую землю, сея раскол среди казачества. Малый отряд Ивана Одоевского в четыре с небольшим сотни "поместных", хоть и «кусал» войско Заруцкого, не мог нанести ему серьёзного урона. Разорив Дедилов, Чернь и окрестности Мценска, войско «Тушинского боярина» теперь осаждало Ливны, а под угрозой оказался и Елец.

— Собрали девять сотен стрельцов, семь с половиной сотен детей боярских и поместной конницы, да четыре сотни служивых татар, — докладывал Роман Петрович, а Черкасский, кивая, внимательно слушал.

— Дозволь, государь? — вклинился Черкасский, обращаясь к Петру. Тот кивнул, а Роман вопросительно посмотрел на боярина. — Три сотни без двух десятков серпуховских стрельцов подойдут днями. Только огненного припаса у них маловато.

— Найдём! Были бы воины! — уверенно ответил Ржевский, на которого вопросительно взглянул царь.

— Что по казакам? — Пётр обратился к Трубецкому.

— За двенадцать сотен поручусь! Остальные могут со своими стакнуться, — ответил князь.

— А на Москве их оставлять не опасно? — уточнил Пётр.

— Поэтому столько рати в Москве и оставляем! — вступил в разговор Лопата. — Семнадцать сотен стрельцов да двадцать с лишним сотен поместных и детей боярских. Казаков в окрестностях Москвы и в самом городе останется сотен сорок, да и многим на душу твоя идея про регистр легла. Веры православному царю у них больше, чем от запорожцев польским католикам.

"Три тысячи стрельцов!" - подумал Пётр -"У Иоана Васильевича десять только на Москве было!".

- Двадцать сотен добираем и обучаем из ополченцев и посадских, - ответил Черкасский, - увечных стрельцов набрали, обучают. И им помощь, и стрельцов от службы не отрываем.

- Поведский из отроков уже одиннадцать сотен для ратного обучения набрал. Набери им дядек, пусть учат правильному бою.

- Увечных много, наберу! – с горечью сказал Ржевский.

— С запорожцами крепко думать надо, ну это дело следующее, — заметил Пётр, обращаясь к Роману. - Сколько рати у Заруцкого?

- До семидесяти сотен, - вступил в разговор Лопата, - только справных воев едва третья часть! Остальные - воры, в крепком бою с ратью - побегут.

- Но города то брали! - отметил Пётр.

- Там - добыча! Да и добрых воинов наших немного было. А тут - смертушка!

— Когда выступать думаешь? - Пётр снова обратился к воеводе грядущего похода.

— Через седмицу буду готов, — ответил тот.

— Нужно коней собрать побольше и телег, до инструмента. Посошных на месте найдёте — для избавления от воров Заруцкого трудиться будут не из страха, а за совесть! Гуляй-город срубите. И ещё — вперёд себя пустите эскадрон Хмелевского. Он казаков не любит, а Заруцкого считает предателем и Польши, и Руси. Будет ещё атаман из моих «ближников». Хорь. По рубленуму уху его узнаешь. С ним будет сотня ертаула. На усиление ему дашь казаков. Кого – он сам отберёт.

— Что с пушкарским нарядом? — спросил Пётр, обращаясь к Ржевскому, главе Оружейного приказа.

Пушки со времён Ивана IV стали грозной силой: были созданы первые крупные оружейные дворы, где отливали пушки и пищали, а также наладили производство ядер и пороха. К началу Смуты русское войско располагало внушительным пушечным нарядом, включавшим как лёгкие полевые орудия, так и тяжёлые осадные пушки. Однако Смутное время нанесло серьёзный удар по пушечному делу: многие орудия были потеряны, мастеровые разбежались, а производство пороха пришло в упадок.

Пётр, понимая важность огневой мощи, приказал сосредоточить усилия на приведении в порядок имеющихся орудий и изготовлении новых.

— Государь, — начал тот, — на Москве сейчас из надёжных тридцать две пищали разных, из них пятнадцать – лёгкие, гауфниц - одиннадцать, тюфяков — семнадцать, но четыре требуют починки. Осадных пушек шесть. Пороха накоплено на два больших боя на всех, ядер и дроба много!

— А мастера? — уточнил Пётр. В своё посещение Пушечного двора он не стал отвлекать мастеров – пушкарей, мелькавших у литейной.

— Мастера есть, — кивнул Ржевский. — На Пушечном дворе работают два литейщика да несколько подмастерьев. Сейчас доделывают новую гауфницу, размером поменьше, для быстрой перевозки. Назвали её «Громобой».

— «Громобой»? — улыбнулся Пётр. — Хорошее имя. А что с гуляй-городом? – В одной из бесед Ржевский рассказал о предложении одного из отроков защищать пушечный наряд Гуляй-городом.

— Железо подготовили, — ответил Ржевский. — Щиты на месте сколотим. Только, государь, телег крепких под маловато.

— Телеги найдём, — твёрдо сказал Пётр. — Пусть из окрестных сёл свозят. Заруцкого надо остановить, и наряд нам в этом поможет. - Пусть каждый пушкарь получит двойную оплату — и охрану им сильную обеспечь.

Ржевский кивнул.

— А что с конным нарядом? — спросил Пётр, обращаясь к Трубецкому.

— Конный наряд у нас слаб, государь, — признал тот. — Лёгких пищалей мало, да и сильных лошадей для перевозки не хватает.

Пётр понимал, что успех похода во многом зависит от огневой мощи, и был готов вложить в это все доступные ресурсы. Совет продолжился обсуждением других вопросов.

- Что думаешь с собой взять? – обратился Пётр к князю Роману.

- Все гауфницы, шесть тюфяков, шесть больших да все лёгкие пищали. Лёгкие - конным нарядом, - князь Роман посмотрел на Трубецкого. Тот согласно кивнул.

- Сдюжим, Государь!

Пётр взглянул на отца, то слегка ухмыльнувшись и кивнув, кашлянул, прочистив горло:

- Дозволь, Государь!

- Говори, боярин!

- По твоему приказу сделано две и половина дюжины крепких возов. Волов для тяги нашли – у чумаков купили, заплатили с лихвой, да так, что они обещали с солью вернуться и снова нам волов с возами продать!

Собравшиеся заулыбались.

Князь Роман явно знал, о чём речь, но озвучить на совете приготовления – это важно, вдруг что упустили, или кто что-нибудь важное предложит.

- Положим на них гауфницы и пищали. Палить можно прямо с воза – колоды под пушки сделали. Пушкари спытали – добрая придумка. Пальнули, щитом гуляй-города прикрыли – заряжай спокойно, пока стрельцы из-за него палят. А надо – навалились да развернули на ворога! Такого Заруцкий точно не ждёт!

В голове Петра всплыло чужое слово «Тачанка»

Глава 18 Кровавый ветер

Туман, густой и липкий, как похлёбка из гнилой капусты, стлался по земле, цепляясь за пожухлую траву и голые ветви деревьев. Утро было холодным, но в воздухе уже витало предчувствие крови. Войско князя Романа Пожарского двигалось к Ливнам, растянувшись длинной змеёй по просёлочной дороге. Впереди шли разведчики и казаки, за ними — поместная конница, сверкая броне и оружием. Стрельцы в кафтанах разных приказов шли плотным строем, привычно держа пищали на плечах. Служилые татары, лёгкие и быстрые, как степной ветер, рассыпались по флангам, высматривая врага. А позади, громоздкий и медленный, тянулся обоз.

Обоз — это была отдельная история. Десятки возов, гружённых пушками, ядрами, порохом и провиантом, скрипели и покачивались на ухабах. Волы, запряжённые в тяжёлые повозки, шли медленно, их широкие морды покрылись пеной. Возницы, одетые в потрёпанные армяки, покрикивали на животных, подгоняя их кнутами. Пушки, укрытые тряпками, выглядели как спящие чудовища. Тюфяки, пищали, гауфницы — всё это богатство должно было решить исход будущей битвы. Но сейчас обоз был обузой, замедляющей движение войска.

Дорога, узкая и разбитая, петляла между холмов и перелесков. Земля, размокшая от недавнего дождя, хлюпала под ногами пехоты и копытами коней. Стрельцы, шагая колонной, бросали недовольные взгляды на обоз, который то и дело застревал в грязи. Поместная конница, состоящая из дворян и их слуг, ехала чуть в стороне, стараясь не смешиваться с пехотой. Их кони, сытые и ухоженные, фыркали и мотали головами, чуя приближение боя.

Князь Роман Пожарский, высокий и статный, ехал в центре войска. Его доспехи — зерцало с позолотой — блестели даже в тусклом свете осеннего утра. Рядом с ним ехал второй воевода - князь Иван Никитич Меньшо́й Одо́евский, позади двигались знаменосцы, держа в руках хоругви с ликом Спаса и гербом Пожарских. Князь то и дело оборачивался, следя за тем, чтобы обоз не отстал. Он знал, что без пушек взять Ливны будет трудно.

— Эй, вы там! — крикнул он одному из возниц, чья повозка застряла в грязи. — Шевелитесь!

Возница, бородатый мужик в потрёпанном тулупе, что-то буркнул в ответ и начал хлестать волов кнутом. Повозка, скрипя, сдвинулась с места.

Казаки, закалённые в бесчисленных стычках, ехали впереди, они не держали чёткого строя, но всё в них напоминало стаю волков.

На пять перестрелов впереди основного войска, двигались два отряда: эскадрон польских перебежчиков под началом Павла Хмелевского и казачья сотня атамана Хоря. Они шли порознь, но держались в пределах видимости, словно два клыка, готовых вонзиться в горло врага.

Хмелевский, высокий и сухощавый, с надменным лицом, изрезанным складками, ехал впереди своего отряда. Его люди, одетые в польские доспехи, держались настороженно. У каждого на поясе висела сабля, в саадаке - лук или за спиной - лёгкая пищаль. Передовой дозор с напряжением осматривал каждый куст, каждую впадину в земле, где могла скрываться засада. Они привыкли к такому передвижению, ведь именно эта позволяло выживать, - быть на шаг впереди врага.

Кровавая заря начинала окрашивать небеса в багряные тона, когда Хмелевский остановил своих людей. Он не спешил, предпочитая давать приказания не словом, а жестом. Хмелевский знал, что Заруцкий – вой опытный, и потому выслал вперёд дозорных. Те вернулись с вестями: впереди, за рощей, замечен отряд казаков Заруцкого, грабящий деревню.

— Ну что ж, — оскалился ростмистр, — пора напоить клинки кровью этих псов!

Его люди двинулись вперёд, рассыпавшись цепью. Стрелки с пищалями спешились, отдали коней коневодам и встали за деревьями, а конница приготовилась к атаке. Враг, занятый грабежом, не заметил их приближения. Первый выстрел прозвучал, как гром среди ясного неба. Сразу трое казаков Заруцкого рухнул на землю, сражённый пулей. За ним — ещё один. Поднялась паника. Хмелевский выхватил саблю и с криком «Ромбач хлупов» повёл своих людей в атаку.

Схватка была жестокой, но короткой. Сабли звенели, клинки сверкали в тусклом свете утра. Казаки Заруцкого, застигнутые врасплох, и не понимая, откужа взялись поляки, пытались отбиться, но поляки Хмелевского бились с холодной яростью. Через несколько минут всё было кончено. На земле остались лежать четыре с лишним десятка тел, а остальные враги бежали, оставив награбленое. Ротмистр запретил погоню. Зарушкий знал об отряде Одоевского, но появление поляков сбивало с панталыку – это предвидел князь Роман, приказав Хмелевскому, в случае стычки, «упустить» нескольких воров.

Тем временем атаман Хорь, вёл свою сотню через чащобу. Его казаки, одетые в лёгкие кольчуги и чешуи, двигались бесшумно, как тени. Хорь предполагал, что где-то рядом должын быть люди Заруцкого, и его задачей были пленные.

Они наткнулись на стражу — дюжина казаков, расположившихся у костра. Хорь подал знак, и его люди, словно призраки, подкрались к врагам. Клинки блеснули, и стража была мгновенно перебита. Ни один из них даже саблю достать не успел. Двоих, одетых лучше других, свалили новыми кистенями.

— Молодцы, — тихо сказал Хорь, осматривая добычу, — Теперь надо узнать, каковы их силы.

К вечеру оба отряда вернулись к основному войску. Хмелевский докладывал о разгроме воров, а Хорь привёл пленных, которые под пытками рассказали о численности войска Заруцкого.

— Пушек у них мало, — хрипло проговорил Хорь, стоя перед князем Пожарским. — Не больше полутора десятков тюфяков да лёгких пищалей. Но людей — тьма. Казаков, татар, да ещё и чернь всякая. Счёта большого они не знают, точно сказать не могут.

Князь Роман Пожарский, холодно посмотрел на пленных, кивнул.

— Хорошо. Встанем на ночлег. Этих – повесить, - приказал князь ближнему дворянину, - А ты, Хорь, бери свою сотню и отправляйся к лагерю Заруцкого. Узнай точнее, тьма – это сколько?

Хорь поклонился и вышел из шатра воеводы. Ночь была лунной, но он знал, что его казаки справятся. Ветер поднялся, неся с собой запах дыма и крови.

Глава 19 Гимнасиум

В просторном тереме, стоявшем на Белом городе, за столом в малой палате расположились Пётр, Иван, Поведский и келарь Троице-Сергиева монастыря старец Авраамий (Палицын). Перед этим он долго ходил по усадьбе и удивлялся: чисто и единообразно одетые дети и отроки писали деревянными палочками на восковых дощечках целые слова, вели счёт. Во дворе отроки, выстроившись по четверо и в четыре ряда, тренировали правильный бой под команды сильно хромающего стрельца. Маленькие пищали были даже с железными стволами, и всё было как по настоящему, только без пороха и выстрела. Рядом другие, одетые в стёганые тегеляи длиной ниже колен и такие же стёганые шапки с полями, закрывающими шею, рубились деревянными саблями по негромкие команды казака без левой руки. В обширном амбаре была мастерская по дереву, семеро мальцов старательно строгали деревянные сабли, а двое отроков сидели отдельно. Один вырезал на доске чудных птиц посматривая на лежащей перед пергамент, второй украшал массивный подсвечник затейливым орнаментом. Уже было понятно, что изделия юных мастеров могут украсить и боярские палаты.

После осмотра монах находился в растрёпанных чувствах – с одной стороны, призревать сирот и учить их ремеслу – дело благое. С другой – учить чернь грамоте, языкам, воинскому искусству – такое служилому дворянину из старинного рода Палицыных принять было трудно! Он со страхом понимал, что любой из этих мальчишек уже образованнее большинства его знакомых дворян. И страх выливался в желчь:

- Янычар себе растишь, сын мой! – в сердцах старик даже не поименовал Пётра Государем, - противу боярства и дворянства!

Пётр слегка опешил от такой реакции. Он надеялся получить в лице активного и совсем не глупого монаха сподвижника в деле развития образования, а тут такое!

- Янычар, отче, из христианских семей силой вырывают, и в магометанскую веру обращают силой! А мы сирот от голодной смерти спасаем и в православии растим! – зло и с напором бросил он в лицо оппоненту.

Авраамий вспомнил, с кем говорит, и сдал назад.

- То дело благое, - заюлил он, - да только поперву учить нужно отроков из лучших родов! Они – опора трона!

Пётр аж рассмеялся, Константин и Иваном с трудом сдержали смех – не по чину им смеяться над церковным авторитетом.

- Ну да, опора, как обопрёшься на кого знатного – он тебе тут же нож в бок!

Авраамий, привыкший плести словесные кружева, не нашёлся, что ответить на прямое обвинение высшей знати в постоянных изменах. Оспаривать было нечем, и монах потерянно замолчал, не понимая, чего от него хочет Пётр.

Тот не спешил продолжать разговор, обдумывая, не ошибся ли он с выбором. Но проблема была в том, что выбора то особого и не было. А Авраамий пользовался уважением и в народе, и среди лидеров ополчения, возглавивших страну.

- Прости, Государь, грешен – гордыня взыграла! – повинился монах, - ибо сказано в Нагорной проповеди – «Не судите, да не судимы будете!»

- Кто без греха – пусть первый кинет камень! – ответил цитатой Пётр. – Я вот о чём с тобой потолковать хотел. То, что ты видел, у греков называлось «Гимнасиум». И здесь мы сами справляемся, - и Пётр, и Авраамий одновременно посмотрели на Поведского, сидящего с каменным лицом.

Монах знал, кто ведает этими и ещё несколькими «гимнасиумами», официально утверждёнными царём под своей рукой, но на деле управляемыми Поведским.

- А вот создать Академию или Университет для будущих правителей необходимо. Закон божий, риторика, письмо, счёт, механика, медицина. Сделать разные факультеты, - Пётр основательно подготовился к разговору, опрашивая тех иноземцев, что учились в Европе. – И всё это должно быть под крылом и приглядом Православной церкви!

От перспективы стать первым Ректором Университета у старика закружилась голова. Иван поспешно налил в простую глиняную чашу воды из кувшина – больше на столе, по причине постного дня, ничего не было – и вложил её в руку Авраамию.

- Спаси Господи, - от души поблагодарил монах и залпом выпил.

- Великое дело задумал! Всё исполню – живота не пожалею!

«Теперь ты мой с потрохами», подумал Пётр.

- Вместе осилим это дело великое, но многотрудное – потомки на века добрым словом поминать будут! А живот побереги – ты нужен Руси и мне!

По кивку Петра, литвин положил перед монахом листы с планом создания Университета. Он был списан с европейского опыта, но отличался несколькими ключевыми моментами: во первых, строк учёбы был строго ограничен четырьмя годами, во вторых, за Государев счёт мог обучаться кто угодно, а за плату – только дворянство, в третьих – создавался воинский факультет, и в четвёртых - все поступающие должны держать экзамен по предметам «гимнасиума». То есть – хочешь, что бы твой княжич в Университете учился – изволь дать ему образование не хуже «гимнасиума». Как – твоё дело! Пётр надеялся, что знать, которой «невместно» свою кровь за одни столы с чернью сажать, просто создаст свои учебные заведения. Судя по хитрому виду келаря, он понял многие из задумок Петра, но и не думал возражать, вцепившись в листы так, что пальцы побелели.

- Могу я это взять, Государь? – фанатичный блеск в глазах Пётр уже научился распознавать.

- Можешь! Но с этого дня жить будешь в Кремле. Дело важное, новое, обсуждать будем часто – ты нужен мне около! Начнём в одном из кремлёвских монастырей.

Авраамий радостно улыбнулся. Лавра хоть и была духовным центром страны, Кремль был центром власти!

Глава 20 Сражение у Ливн

Князь Иван Никитич Меньшой Одоевский, второй воевода, присоединился к Пожарскому накануне. Его отряд — четыре сотни поместной конницы — двигался отдельно, чуть в стороне от основного войска. Одоевский, человек средних лет и красным обветренным лицом, ехал рядом с Пожарским, обсуждая план сражения.

— Заруцкий не станет ждать, — сказал Одоевский, поправляя кожаные перчатки. — Он ударит первым, попытается смять нас конницей.

— Пусть попробует, — хладнокровно ответил Пожарский. — У нас есть гуляй-город и пушки. А его наряд — ничто. Два пушкаря на полтора десятка малых стволов — это насмешка.

- Все так воюют!

- По настоянию Государя мы опробовали его новую идею с пушками.

- Какую?

- Увидишь, - рассмеялся, сохраняя тайну, Пожарский, - это нужно видеть!

Одоевский не обиделся. Во первых - в походе было скучно, и небольшая интрига вносила разнообразие, а во вторых, князь Роман был родственником царя, и близость с ним возносила воеводу на вершину власти. Оба понимали, что нынешний поход – проба перед походом на Смоленск.

К полудню войско вышло на равнину перед Ливнами. Местность была идеальной для обороны: открытое поле, окружённое перелесками и оврагами. Пожарский приказал развернуть гуляй-город — подвижное укрепление из деревянных щитов на колёсах. Но развернули его с разрывами – между щитов возы. Выглядело так, что Пожарский из-за нехватки щитов старается максимально растянуть стрельцов. Стрельцы встали в два ряда, вместо четырёх. 6 сотен заняли позиции за щитами, готовые встретить врага огнём. Остальные встали вторым рядом. Поместная конница, Пожарского расположилась на флангах, готовая к контратаке. Служилые татары, рассыпались по перелескам, чтобы предотвратить возможные обходы. По флангам гуляй-города же Пожарский расставил большие и малые пещали, разделив из поровну.

Обоз, с которого сняли пушки, оттянули в тыл, чтобы не мешать манёврам.

Отряд Одоевского с вечера занял позицию на левом фланге, спрятавшись в языке лесном, вытянувшемся в сторону Ливн. Его конница, четыре сотни всадников, была готова ударить в любой момент, а эскадрон Хмелевского рассыпался по опушке, что бы перенимать лазутчиков.

Основное войско втянулось на поле ночью. Шум множества людей, коней и телег разбудил город и лагерь под его стенами, но лазутчики смогли понять только то, что подошло войско. С рассветом «Воровское войско» увидело противника

Казаки Заруцкого появились на горизонте, как туча. Их конница, около тридцати сотен всадников, двигалась широким фронтом, стараясь охватить русское войско с флангов. За всадники с пиками и саблями, бежали пешие казаки, больше сорока сотен. Их крики, дикие и нестройные, разносились по полю. Заруцкий кинул в бой всех.

— Пли! — раздался голос Пожарского.

Пищали грохнули, выплевывая дым и огонь. Ядра, свистя, понеслись в сторону врага. Удар пришелся по флангам казачьей конницы, вырвав кровавые бреши. Недолетавшие ядра рикошетили от земли, сбив с ног нескольких лошадей. Вылетевшие из сёдел всадники были затоптаны скакавшими сзади. Шагов за триста от гуляй города конная лава начала расходиться в стороны, пропуская пешцев.

— Стрельцы, огонь! — скомандовал Пожарский. Для ручных пищалей было далековато, но всадник – цель большая.

Пищали грянули залпом. И почти сразу последовал второй. Дым окутал гуляй-город, но когда он рассеялся, стало видно, что конная атака захлебнулась. Всадники, потерявшие строй, объезжали павших лошадей и товарищей. Сумятицу усиливали раненые животные. Пешие казаки, растерявшись, начали отступать, отбежав на полверсты.

Заруцкий, видя, что первый порыв не удался, выехал к казакам и закричал.

- Их втрое меньше! Прорывайтесь через телеги!

Толпы пешцев двинулись вперёд, поддерживаемые конницей ушедшей на фланги. Но и эта атака разбилась о залпы стрельцов и огонь артиллерии.

Тогда Заруцкий решился на отчаянный шаг – собрав в кулак пехоту, он направил его на правый фланг русского войска, подперев сзади и с флангов конницей. У него был один шанс – ворваться в гуляй-город и задавить стрельцов. Пушки успевали сделать один залп, конница Пожарского бала всё ещё слабее, несмотря на потери «воров». Казаки бежали из всех сил.

По правильному, надо было загибать гуляй город, но тогда позиции сразу становились уязвимыми. Вместо этого, стрельцы левого фланга и центра вышли из – за щитов, выкатывая на руках и разворачивая возы. Казаки были ещё в четырёх сотнях шагов, когда с возов сдёрнули тряпки, и обнажились жерла гауфниц и тюфяков, которые Пожарский Пожарский приказал зарядить дробом. Первый ряд стрельцов воткнул в землю рогатки, опёр стволы и на замер. Масса казаков, пробежав по инерции ещё сотню шагов, начала останавливаться.

- Пали!!! - Раздался истошный крик Главы пушечного наряда, московского дворянина Игнатия Рожнова.

Шестьсот ручных пищалей отправили в толпу врагов свинцовую смерть, через мгновение рявкнули пушки, первые ряды пехоты и фланговой конницы Заруцкого легли, как колосья под серпом. Перелёты достали и всадников за спинами пехоты. Когда дым снесло в сторону, стрельцов от казаков отделял вал из окровавленных тел, жуткое зрелище сотен тех, кто минуту назад бежал рядом! Застывшие перед страшной преградой казаки упустили момент, когда стрельцы поменялись местами.

- Пали!

Шесть сотен пуль ударили по толпе.

- Пали! – Не дожидаясь, пока рассеется дым от выстрела, снова прозвучала команда.

Третий залп стрельцов поставил точку в битве и судьбе атамана. Толпа, недавно бывшая грозной силой, разбегалась. Русская конница развлекалась рубкой бегущего врага,

Часть казаков – меньше тысячи, доскакав до города, скрылась за его стенами. Пехота полегла практически вся. Сам Заруцкий с отрядом в пару сотен сабель, попытался скрыться, но был перехвачен отрядом Одоевского и татарами. Посадская конница бросилась Заруцкому наперерез, затормозив, а подоспевшие татары устроили карусель, расстреливая казаков из луков. Окружённые со всех сторон, казаки спускались коней, и вставали на колени, бросая оружие. Несколько, особо буйных, во главе с Заруцким, попытались хотя бы умереть в сече, но свистнули арканы, и очередной неудавшийся правитель Руси слетел на землю. Захвативший его татарин споро спеленал пленника. Мурза был доволен – за такого пленника его ждали большие милости от Государя.

Князь Роман предложил остаткам казачьего войска сдачу - он выдают Мнишек с сыном, и им сохранят жизнь. Понимая, что выхода у них нет, и находясь под впечатлением от избиения огненным боем, воровские казаки сдались. Всего к Пожарскому в плен попали больше полутора тысяч, считая отловленных конницей и найденных на поле боя. Царское войско потеряло меньше двух десятков, причём троих стрельцов - от разорвавшихся пищалей.

Воеводы, стояли в надвратной башне, смотрели на город. Одоевский со своим отрядом оставался воеводой в городе - по окрестностям ещё "шалили" ошмётки армии Заруцкого. Пожарский оставлял ему все пушки Заруцкого и три своих гауфницы. Огненного припаса у мятежного атамана было в достатке, вот только воспользоваться им толком тот не смог. Каждый думал о том, что вчерашний бой был чудом. Доберись казаки до стрельцов - быть бы Русской рати битой, но "правильный" огненный бой на глазах менял рисунок войны. Перед глазами воевод до сих пор стояли шевелящиеся валы из тысяч мёртвых и раненых. Но у Заруцкого не было шансов - картечь и частая стрельба пищалей уничтожили бы его пехоту в любом месте. Ещё одну хитрость князь так и не применил - не было смысла. "Оставим на будущее" - улыбнулся про себя Пожарский.

В голове князя Романа всплыли слова Петра, когда он практически заставил воеводу именно так распланировать бой: "Воевать не числом, а умением!"

Глава 21 Первый триумф Петра

Солнце стояло высоко, заливая золотым светом купола соборов и белокаменные стены царской резиденции. Москва, ещё не оправившаяся от Смуты, ликовала. Весть о разгроме войска Заруцкого под Ливнами и пленении самого атамана облетела город быстрее, чем скачет гонец. Народ толпился на улицах, ожидая появления победителей. Звонили колокола, и казалось, что сам воздух дрожит от радости.

Князь Роман Пожарский, возглавлявший войско, ехал впереди торжественной процессии. Его конь, вороной жеребец, ступал важно, словно понимая значимость момента. За ним двигались стрельцы, поместная конница и служилые татары. В центре процессии, на специальной повозке, везли пленных — самого Заруцкого, связанного по рукам и ногам, и несколько десятков его ближайших сподвижников. Лица пленных были мрачны, но народ не жалел для них ни насмешек, ни проклятий.

На Красной площади, у Лобного места, процессию встретил сам царь Пётр. Государь, несмотря на свою молодость, выглядел уверенно и властно. Его лицо, обрамлённое короткой бородкой, светилось радостью. Рядом с ним стояли ближние бояре.

— Князь Роман! — громко произнёс царь, когда князь Роман подъехал ближе. — Ты вернулся с победой, и Москва тебе благодарна!

Воевода спешился и, склонив голову, ответил:

— Государь, победа — твоя. Мы лишь исполнили твой наказ.

Царь улыбнулся и, подняв руку, дал знак начать торжественную церемонию. Пленных провели мимо Лобного места, а затем отвели в тюрьму. Заруцкого ждал суд, и все понимали, что его участь предрешена.

Мнишек заточили в келью одного из женских монастырей со строгим уставом, сын её пропал, и все были уверены в его смерти. Молодого царя никто не осуждал, времена были жестокие и спокойствие в стране все ценили выше жизни какого-то мальчишки, которые и так постоянно мёрли.

На следующий день в Грановитой палате состоялся пир в честь победителей. Столы ломились от яств: жареные лебеди, пироги с мясом и рыбой, кубки с мёдом и вином. Царь Пётр сидел во главе стола, а рядом с ним — князь Роман Пожарский и другие воеводы. Митрополит Крутицкий Иона, местоблюститель патриаршего престола после убийства поляками патриарха Гермогена, провёл торжественный молебен в Успенском соборе. После молитвы началось веселье.

— Боярин Роман Петрович, — громко обратился царь к Пожарскому, подчёркивая его новый чин, дарованный за победу, — расскажи, как ты разгромил Заруцкого. Говорят, твои стрельцы и пушки творили чудеса. – Все Пожарские, естественно, уже знали все подробности, проговорив накануне не один час, но по традиции удачливый воевода публично рассказывал о своей победе. Это было важной частью чествования, и об этом пире говорили бы ещё долго.

Князь Роман, довольно улыбнувшись, начал рассказ. Он говорил о гуляй-городе, о залпах стрельцов, о картечи, которая выкашивала ряды врагов. Присутствующие слушал внимательно, время от времени кивая.

— Ты доказал, что воевать можно не числом, а умением, — громко сказал Пётр, когда Пожарский закончил. — Это урок для всех нас.

Москвичам от имени царя были нарыты столы и выставлено хмельное. Радуясь празднику, разные улицы дополняли угощение принесённым из дома. И за каждым столом почётными гостями были участники похода. Стрельцам, не участвовавшим во походе было поручено доставить перебравших героев к местам ночлега, где их по приказу царя их обустроили с максимально возможным комфортом. Пётр решил обустроить казармы для костяка обновляемого войска. Первые из них были готовы, и даже семейным стрельцам было предписано жить в них, уходя домой на побывку. Награды, выплаченные за поход были столь ощутимы, что все были готовы жить в казармах и рвались освобождать Смоленск и гнать шведов с Новгородской земли!

На следующий день в Кремле собралась Боярская Дума. В просторной палате, украшенной резными панелями и иконами, за длинным столом сидели ближние бояре и дворяне.

Царь, сидя на троне в парадном облачении, сильно потел. Но рушить традиции было пока рано. И если в своих покоях, для неформальных бесед он принимал бояр в удобном кафтане, то тут, как говориться: Noblesse Oblige.

Пётр открыл заседание:

— Победа под Ливнами — это лишь начало. Нам предстоит освободить Смоленск. Как вы предлагаете действовать?

Первым слово взял князь Мстиславский:

— Смоленск — ключ к западным рубежам. Мы должны действовать быстро, пока поляки не укрепились. Но для этого нам нужно собрать больше войск. Поместная конница и стрельцы — это хорошо, но без дополнительных сил нам не справиться.

Князь Трубецкой, кивнув, добавил:

— Мы должны использовать опыт Ливен. Гуляй-город и пушки — наше преимущество. Но главное — это дисциплина и чёткий план. Кроме того, нам нужно заручиться поддержкой казаков, чтобы они не переметнулись к врагу.

Князь Дмитрий Пожарский, внимательно слушавший, наконец заговорил:

— Мы должны действовать быстро и решительно. Поляки уже укрепились в Смоленске, и чем дольше мы будем ждать, тем труднее будет его взять. Нам нужно собрать все силы и двинуться на запад.

Кузьма Минин, сидевший рядом с Пожарским, добавил:

— Государь, нам нужно обеспечить войско провиантом и деньгами. Я готов организовать сбор средств, но нам нужно время.

Князь Ржевский, отвечавший за оружие, предложил:

— Мы можем увеличить производство пушек и пищалей. Благодаря Кузьме Миничу мы набрали железа, но нужны время и работники. Кроме того, нам нужно увеличить производство пороха. Без него наши пищали и пушки бесполезны.

Никита Романов добавил:

— Мы должны также думать о дипломатии. Если мы сможем договориться со шведами или турками, это ослабит позиции поляков.

Пётр, выслушав всех, подвёл итог:

— Хорошо. Мы начнём подготовку к походу на Смоленск. Боярин Дмитрий Михайлович! - посмотрел он на отца, - Ты возглавишь войско. Думный дворянин Минин, организуй сбор средств. Князь Ржевский, увеличь производство пушек и пороха. Никита, займись дипломатией. Мы покажем полякам, что Москва не прощает захватчиков.

Князь Ржевский, боярин Оружейного двора, подробно изложил план увеличения производства:

— Государь, для увеличения производства пушек и пищалей нам нужно расширить мастерские на Оружейном дворе. У нас есть опытные мастера, но их недостаточно. Нужно набрать новых учеников и увеличить количество плавильных печей. Что касается пороха, то нам нужно увеличить добычу селитры и серы. У нас есть месторождения в районе Калуги и Тулы, но их разработка требует времени и средств.

Минин, внимательно слушавший, добавил:

— Государь, я могу организовать сбор средств для этих целей. Мы можем ввести дополнительные налоги и организовать сбор добровольных пожертвований.

Петр, кивнув, сказал:

— Хорошо. Кузьма, организуй сбор средств. Князь Ржевский, начни расширение мастерских и увеличение добычи селитры и серы. Мы должны быть готовы к походу на Смоленск как можно скорее.

Заседание Боярской Думы продолжалось до позднего вечера. Были обсуждены все детали подготовки к походу на Смоленск, включая увеличение производства пороха, пушек и пищалей. Царь Пётр, выслушав всех, подвёл итог:

— Мы должны действовать быстро и решительно. Победа под Ливнами показала, что мы можем побеждать. Теперь нам нужно освободить Смоленск и вернуть наши земли.

Глава 22 Дела железные

После заседания Боярской Думы Москва кипела работой. Победа под Ливнами вдохновила и бояр, и народ, но все понимали, что главное испытание впереди — освобождение Смоленска. Город, захваченный поляками ещё в 1611 году, был ключом к западным рубежам России. Его мощные стены, усиленные польскими инженерами, казались неприступными. И царь Пётр, и его воеводы знали: без сильного пушечного наряда и дисциплинированного войска взять Смоленск будет невозможно.

На Оружейном дворе, расположенном в Замоскворечье, кипела работа. Мастерские, обычно полупустые из-за нехватки средств, теперь были заполнены «людишками». Заигрывать с мастерами Пётр не стал, и когда один из литейщиков, получив приказ обучать делу мальцов из «Гимнасиума», попытался что-то вякнуть «о секретах» мастерства, его на ночь забрал в Сыскной приказ люди Поведского. О том, там было, мастер, прозванный за особенности характера «Чирий», молчал до конца жизни, но к наставничеству стал подходить с особым рвением.

Князь Иван Ржевский, боярин Оружейного двора, лично следил за процессом. Увлёкшись своим делом, он стал частым гостем в одной из усадьбе Поведского, прозванной «Три берёзы». Устроив там основной штаб за пределами Сыскного приказа, литвину туда приводили интересных людей, которых не хотели пугать мрачным местом. На Москве уже знали – если зовут в «Три берёзы», то опасаться нечего. Наоборот – твоя жизнь может резко улучшиться. Именно оттуда на двор попал бывший немецкий наёмник, кое-что знавший о порохе, пара кузнечных подмастерьев из литвы и сын мастера-литейщика из Баварии, из-за авантюрности характера бежавший к наёмникам. Русский поход напрочь отбил тягу к приключениям, а голодное сидение в Кремле до сих пор заставляло кричать во сне. Кстати, именно из за этого его подселили к глухой бабке.

— Гауфницы лить будем по новому образцу, дуло будет в конце расширяться — объяснял Ржевский прибывшему царю Петру. — Формы уже готовы. Сначала плавим железо в печах, потом заливаем в формы. Поддув в печах – «на конной тяге», да немцы что-то там переделали, так что жар – намного сильнее! Главное — не торопиться, иначе стволы пойдут трещинами. Остужаем, по совету Баварца, очень медленно. Над формой насыпаем курган и ждём три дня. Пробную пушку испытали – держит двойной заряд, а разброс дроба на четыреста шагов – почти втрое шире!

Царь, одетый в простой кафтан - чтобы не привлекать внимания и не мешать работе - внимательно слушал. Он знал, что гауфницы — это основа будущей полевого пушечного наряда. Они отлично проявили себя в последнем походе.

— А пищали? — спросил Пётр, указывая на ряд длинных стволов, лежащих на верстаках.

— Пищали делаем по-новому, — ответил Ржевский. — Раньше стволы ковали, но теперь будем высверливать. Берём железный прут, нагреваем его и сверлим изнутри. Так стволы получаются ровнее и крепче. Отверстие в дуле делаем меньше, с той же навеской пороха бой дальше на треть.

Царь кивнул. Он понимал, что такие пищали будут точнее и надёжнее в бою. Поход родственника дал много пищи для размышлений. Но процесс был долгим и требовал мастерства. На каждую пищаль уходило несколько дней.

— Сколько успеем сделать к походу? — спросил Пётр.

— Если железа хватит, то десятка два гауфниц и две-три сотни пищалей. Глянь ещё сюда, государь! – боярин подвёл Ивана к большим барабанам, которые через зубчатые колёса вращали волы. Из щелей сочилась вода, внутри грохотало.

Боярин указал на кучу камней и несколько грубых бочонков рядом.

- Баварец рассказал, что у иноземцев каменный дроб не в чести. Мол, портит снутри острым краем! Так мальцы, что при разговоре были, голышей с реки натащили. Я приказал у двух малых тюфяков стволы отполировать и спытать. И – верно! Щебень крепко ствол царапает! Потом Алексей со своими «гимназами» на реку сходил, чего-то там высмотрели и вот такое учудили. – боярин гордо зачерпнул из бочки округлый мелкий дроб. – В бочки кладём, что б не покололся. Бочки тоже мальцы из «гимнасиума» делают, в них воды не держать, главное – до сражения довезти, а там - в костёр.

Пётр понимал, что для разорённой воюющей страны каждое такое решение – вклад в победу.

Сверление стволов в пищалях тоже осуществлялось «конным приводом», сразу восемь стволов, расположенных звездой, сверлились. Каждый – под присмотром «гимназа», коня водил тоже малец, останавливающий того по малейшему сигналу товарищей. Чтобы не терять внимания, мальцы менялись через каждые пять кругов. Свёрлам нужно было остыть, и один из литвин-подмастерьев, контролировавший процесс, проверял стволы и свёрла, и хаотично переставлял отроков, развлекая себя и их.

Для всех новинок даже пришлось расширить «Пушечный двор».

Избы вокруг двора, в которых жили его работники, были разобраны, сами они переехали в о дворы подальше, а обитателей тех – расселили по Москве за счёт казны. Жили вокруг громыхающего и чадящего «двора» или его работники, или бедняки из посадских, так что возражать людям Поведского никто не стал. По приказу царя дома подбирались получше, чем прежнее жильё, хотя даже отец не понимал – зачем! Пётр объяснил просто – от царя должно идти всё хорошее. Пустого жилья, забранного в казну, в значительно опустевшем городе было много. И если можно задёшево набрать у народа популярности – надо делать. Непопулярные решения должны реализовывать бояре и дворяне. Желательно опальные. Дмитрий Михайлович сперва посмеялся, потом задумался.

А у Петра в голове всплыло чужое слово «Политтехнологии».

Глава 23 Кровь войны

Порох был кровью войны. Без него пушки и пищали превращались в бесполезные железки. Производство пороха в России всегда было слабым местом, но теперь, благодаря усилиям Судьи Порохового приказа боярина Фёдора Ивановича Шереметева, ситуация начала меняться. Представитель знатного и богатого рода сражался в ополчении, сыграл значительную роль в освобождении Москвы и рвался в активную политику. На «победном» заседании Боярской Думы Пётр назначил несколько глав приказов и создал отдельный пороховой, поручив его Шереметеву. Боярин, в последнее время активно общающийся с Пожарскими и Ржевским и рвался заняться делом.

На пороховой мельнице, расположенной за городом, шла напряжённая работа. Мастера смешивали селитру, серу и уголь в больших деревянных чанах. Тут не было молодежи, зато применялся «конный привод» для мешалок. Работники только контролировали процесс. Но главным новшеством стал процесс перетирания намоченного пороха.

— Смотри, государь, — объяснял один из мастеров, — мы смачиваем пороховую смесь, а потом перетираем её в ступах. Так порох становится мельче и горит ровнее. А потом сушим его на солнце.

Царь, взяв в руки горсть готового пороха, внимательно рассмотрел его. Зёрна были мелкими и однородными.

— Сколько сможете сделать к походу? — спросил он.

— Если селитры хватит, то несколько сотен пудов, — ответил мастер. — Но добыча селитры — это отдельная проблема.

Селитру добывали из навозных куч и старых погребов. Это был грязный и тяжёлый труд, но без него производство пороха было невозможно. В районе Калуги и Тулы начали работать новые селитряные варницы. Шереметев, понимая важность этого ресурса, приказал увеличить число рабочих. Для разорённых посадских оплата хлебом и деньгой была огромным поспорьем, а для кого-то – спасением.

— Селитру будем варить по-новому, — объяснял он царю. — Раньше просто собирали навоз и ждали, пока он перегниёт. Теперь будем добавлять золу и известь, чтобы шло быстрее. Но всё равно – дело не быстрое. Первые новые ямы вскроем осенью. Ещё «гимнасиум» свой сделали в Туле с опытовой избой, пробуем разные смеси и разное дерево на уголь. Есть там пара светлых голов, да и мальчишки на сытой жизни стараются.

- А бестолковых – куда? Дело то опасное!

- Самых неразумных по крестьянам раздаём, кто без сыновей. Через местных старост. Иных – воинскую науку, шустрых – люди Поведского и Минина под себя берут. Нам спокойные и внимательные нужны. Только таких оставляем.

Царь, хоть и хоть и морщился от мерзкого запаха, лично посетил одну из варниц. Он понимал, что без селитры не будет пороха, а без пороха — победы.

Пока мастера Ржевского и Шереметева работали над пушками и порохом, в Москве шло строительство казарм для стрельцов. Царь Пётр, понимая, что дисциплина — это основа армии, приказал обустроить для стрельцов казённые жилища.

— Воинские избы будут обширными, — объяснял он боярам. — Стрельцы должны жить сотнями, в чистоте и порядке. И воинской науке постоянно учиться! Это с лиходеями Заруцкого так весело получилось, а у ляхов наёмники правильным строем воюют, с ними гораздо тяжелее будет! А стрелецкие семьи — отдельными слободами, куда по увечию или старости вернутся смогут. Да и на побывку отпускать будем.

Под приглядом возглавившего Стрелецкий приказ Дмитрия Петровича Пожарский, по прозванию «Лопата» строительство шло быстро. Уже через несколько недель первые стрельцы начали заселяться в новые казармы. Они были довольны: вместо тесных изб, откуда каждый день нужно было «бегать» на службу, теперь у них были светлые и тёплые помещения. Отдельное помещение для оружия и порохового запаса, большая баня, мастерская с небольшой кузней – всё было диковинно и не по старине, но удобно, особенно для многосемейных. Жалование царь им установил достойное, да старые привилегии подтвердил – на ремесленничество и торговлю. А победителей Заруцкого из трофеев наградил достойно! В общем – дай Бог Государю многия и благия лета!

Избы строились в Кремле и окрест, что бы быть вокруг Государя, а на воинскую науку стрельцов выводили в Хамовники, где обустроили деревянную крепость и учили стрельцов слажено выполнять команды. Привыкшие к тяжёлому труду бывшие мужики и посадские рвали жилы, впечатлённые малыми потерями в походе на Ливны, катали щиты гуляй-города, тягали возы с колодами, изображавшими пушки, наводили пищали. В общем, стрелецкие Головы, под приглядом Лопаты, лично всё проверявшем, скучать стрельцам не давали. Очередь из желающих получить казённый кошт была велика, но казна не позволяла намного увеличить число. По шведскому образцу Пётр поделил стрельцов на полки по 500 человек и роты по сто. Пока было восемь полков, в каждом из которых было около четырёх с небольшим сотен. Людей постепенно добирали, поручали «дядькам», которые усиленно обучали новиков, понимая, что в Смоленском походе им стоять в одном строю.

К началу похода Пётр рассчитывал на четыре тысячи стрельцов, но время уходило, как вода сквозь пальцы, выступать нужно было уже через пару недель.

Глава 24 Дела тёмные

С казной неожиданно предложили помочь Поведский и Хорь. Пригласив Петра в Сыскной приказ, литвин зразу провёл его в свои палаты, обустроенные на европейски манер. Вся свита, кроме Ивана, осталась за дверью, Пётр уселся за хозяйский стол, Иван встал слева от него. Константин достал из инкрустированного бюро увесистый мешочек и высыпал на дубовую поверхность приличную кучу золотых монет, украшения со смарагдами, цепи, даже золотую табакерку. Потом достал мешок побольше и высыпал ещё большую гору серебра. Глядя на эти горы, Иван аж крякнул. Пётр смотрел округлившимися глазами.

- И сколько здесь? – царь был впечатлён, даже для него сумма была крупной.

- Минин дьяка присылал утром. Примерно около тысячи рублей. Точнее пока сложно сказать.

- Небольшой городок можно купить, с окрестностями! – протянул Иван.

- И откуда богатство? – Пётр оторвал взгляд от золота и посмотрел на литвина.

- Начну издалека, Государь!, - Пётр, соглашаясь, кивнул, - тройка наших мальцов крутилась возле кабака Спасском рынке, с дурной славой. Мы парней по разным местам отправляем уши погреть. И один из них узнал душегуба, что с шайкой его семью вырезал. Он сам родом из зажиточной семьи огородников, и копейка в доме водилась. Пареньку повезло – он чудом выжил и запомнил одного по сильно обожжённому подбородку. И теперь узнал. Его дядька забрал примаком, но парень как узнал о Сыскном приказе и том, что бы сирот собираем, сам пришел, в ноги мне кинулся и упросил взять.

- И много у вас таких?

- Много, да везёт так не всем! – Хозяин сам разлил по кубкам фряжское вино, Иван не чинясь взял кубок. Эта троица общалась наедине без особых церемоний, не забывая, впрочем, о том, что один из них – властелин державы и Рюрикович. – Огурцу повезло. Они душегубов до логова отследили, да подьячему доложились. Мы за берлогой понаблюдали, оказалась усадьбой жильца московского Ивашки Никифорова. Он у них и верховодил. Пятого дня под утро всех и повязали. Восемь их было, на Москве после освобождения не озоровали, да всё одно – не помогло! Тюря Кривой ещё при Борисе катом при приказе состоял. Потом прятался, что бы воры, кого он пытал, живота не лишили. А как я слух запустил, что человек для этих дел нужен, так сам и явился. Подьячий Филимошка Никиты сын много про него рассказывал, большой мастер оказался!

- Надо взглянуть на него как-нибудь, – заметил Пётр.

- Когда будет угодно, Государь, лиходеи пока не переводятся! – Поведский пригубил вина, - В общем, когда их поспрашивали с пристрастием, они схроны выдали. У Никифорова нашли золото, с остальных собрали в основном, серебро. Шайка гуляла больше шести лет. И грабила совсем не бедняков.

- И к какой мысли ты меня подводишь?

- Дозволь позвать Хоря?

- Зови.

Иван поставил кубок на стол и вытянулся за плечом Петра с каменным лицом. Теперь в комнате был царь и подданные.

- Здравия, Государь! – поклонился вошедший казак.

- И тебе здравия.

Литвин и казак переглянулись.

- Мы тут погуляли по городу и окрестностям, - начал запорожец, - поспрашивали люд, с офенями и купцами пообщались, поспрашивали воев, что купцов охраняют. А потом разговорились с Константином. Смотри, Государь!

Поведский развернул на углу стола лист бумаги с рисунком. Петр угадал в нём часть Скородома. Некоторые нарисованные домики были помечены крестиками, но глаз цепляла какая-то странность.

- Вот усадьба воров, - Хорь ткнул в центр рисунка, - а вот тут воровства не было уже не один год, - и он обвёл заскорузлым пальцем вокруг усадьбы.

- Точно! – воскликнул Пётр, и усмехнулся, - рысь у логова не охотится!

Литвин с казаком одновременно кивнули.

- И много таких кругов вы нашли?

- По Москве ещё четыре. Тоже усадьбы без детей, вся дворня – взрослые мужи. Баб или вовсе нет, или их на улицу не пускают. – вступил в разговор судья Сыскного приказа. Похоже, что они друг о друге знают, город поделили. Может, ещё кто есть, вот так хитростью узнать не выходит.

- Этих четверых обложили?

- Да, Государь, вторуши и сотня Хоря готовы, дозволь брать?

- Дозволяю!

Все «воровские» усадьбы захватили под утро. Несколько разбойников попытались сопротивляться, но их быстро успокоили «новыми кистенями» и специально затупленными саблями. Разбойники ничего не могли противопоставить матёрым воинам, прошедшим десятки схваток и которых Поведский постоянно гонял, тренируя бою в неудобных условиях. «Воры» даже толком понять ничего не успели, когда их, связанных, покидали в крытые возки и повезли на встречу к Тюре.

Тюря не отличался богатырским сложением или зверским выражением лица. Обычный мужичок, увидишь – тут же забудешь. Но в пыточной он преображался – его движения становились из суетливых очень плавными и экономными. Он мог одним и тем же хлыстом сделать очень больно, не оставив серьёзного рубца, или, вспоров кожу и мышцы, сломать ребро. Лечить он, кстати, тоже умел. При необходимости вправлял вывихнутые суставы, мог прижечь или зашить рану, знал травы – об этом ему сказал Поведский. Узнав о лекарских способностях Тюри, Пётр приказал дать Тюре учеников именно для обучения искусству исцеления. Глядя, как Тюря пытает воров, Пётр не видел в нём удовольствия от власти над другими людьми. Кат не должен получать удовольствия от чужих мучений, равно как и сочувствовать им. Литвин давал ему помощников из своих, которых он по ходу допросов учил палаческому делу.

После «уговоров» воры охотно каялись, сыскные во главе с Поведским, Хорем и несколькими «ближниками» вскрывали «схроны» и свозили ценности в кремлёвскую казну.

В голове Петра вспыли чужие слова «Экспроприация экспроприаторов»

Глава 25 Дела бумажные

В глубине тихого монастырского двора, скрытого от посторонних глаз высокими стенами и вековыми дубами, располагалась скромная мастерская, где монахи и послушники трудились над созданием бумаги — чудесного материала для хранения священных текстов.

Был ранний летний день 1613 года. Воздух наполнялся ароматом цветущих яблонь из ближайшего сада и лёгким запахом сырой древесины. Старец Феодосий, бывший в миру мастером-кожевником, руководил работой четырнадцати послушников. Они следовали рецепту, переданному из Патриаршей библиотеки – списку с греческого трактата.

Процесс начинался с подготовки основного сырья — льняных тряпок и старого лыка. Тряпки собрали старосты всей округи в течение двух недель, меняя у крестьян на хорошую одежду и нужные в хозяйстве мелочи. Крестьяне сперва опасались, но царёв «ближник» Фёдор Владимирович - московский дворянин - присланный для дозора, предложил настоятелю – Владыке Митрофану, пустить слух, что старые тряпки хороши для пушечных пыжей. Не так коптят стволы. В глазах крестьян всё стало на свои места, и в монастырь навезли немалые кучи тряпья, тщательно очищенные от грязи и красок по требованию «ближника». Владыка был ещё не стар, крепок, и хотя татарская стрела порвала мышцы на ноге, хромата не мешала служивому дворянину быть весьма активным. Мельница, строительство нового храма, сбор средств на ополчение – всё было заслугой выходца из служивого рода.

Под «рухлядь» вырыли пруд, отведя туда воду из речки Шерны, на берегу которой стоял монастырь. На берегу поставили большие чаны, доставленные из самой Москвы, и, отобрав самые ветхие тряпки, варили их трое суток. Разложившуюся на волокна ткань смешали со старым вымоченным и вываренным с золой лыком и отправили на измельчение в огромных ступах с каменными пестиками, приводимыми в движение водяным колесом. Именно наличие мельницы и дружба настоятеля с Местоблюстителем привело сюда «Царёво дело» - бумажный промысел.

Полученную массу перемешивали с водой в больших чанах, создавая однородную кашицу. Затем использовались специальные решетчатые формы — так называемые «сетки», через которые равномерно распределялась бумажная масса.

Когда лишняя вода стекала, полученные листы аккуратно перекладывались между войлочными прессовальными листами. Прессование производилось на массивном станке, изготовленном из дуба. Это был самый ответственный момент: от правильности давления зависело качество будущей бумаги.

Выпрессованные листы просушивали на тёплых каменных плитах или подвешивали на верёвках в специальной сушильной комнате. Последним штрихом было полирование каждого листа костью или гладким камнем, что придавало поверхности необходимую гладкость для письма.

Старец Феодосий, наблюдая за работой молодых послушников, часто говорил им о важности их труда: «Каждый лист, который вы делаете, может стать носителем слова Божьего. От вашего труда зависит, как наши священные тексты будут передаваться будущим поколениям».

Эта работа продолжалась весь световой день, а по вечерам монахи трудились при свете лучин. Монахи понимали, что их труд — это не просто ремесло, но и форма служения Богу, ведь создаваемая ими бумага предназначалась для печатания Евангелий, акафистов и других священных книг.

В конце июня, когда первые семь дюжин листов были высушены и отполированы, братия, послушники и Фёдор Владимирович со своим десятком «вторуш» собиралась на благодарственную молитву.

- Сколько готовых листов не обработано? – после молитвы «ближник» сидел в покоях настоятеля и потягивал стоялый монастырский мёд. Поручение Петра было выполнено, и он был вполне доволен собой.

- Больше трёх сотен. Полировать не успеваем! А если, как ты говорил, из конопли да крапивы осенью делать начнём – счёт на тысячи пойдёт!

- Прекрасно! – расплылся в улыбке порученец царя, - завтра отбываю на Москву, продумай, что нужно для делания как можно большего числа листов. И сразу отпиши мне. А для полирования – женские монастыри есть. Выбери подходящий, и отпиши Владыке Ионе – он распорядится.

- Бумагу всю возьмёшь, или только чистую?

- Всю! Приказ Государя! И каждую сушку – сразу на Москву, на царёв двор отправляй. – Фёдор вновь приложился к кубку, - Награда тебе будет от Царя-батюшки достойная, а ещё – мне было позволено сказать тебе, что по одной из книг, напечатанных на твоей бумаге, будешь получать в монастырскую библиотику.

Владыка аж привстал.

- Каждую? – Вся монастырская библиотека состояла из шести рукописных, двух печатных книг, семнадцати свитков со священными текстами и считалась весьма большой и ценной. Фёдор не скрывал, что у царя в планах большое производство бумаги и в планах печатного двора больше десятка книг как церковных, так и светских – в том числе для гинасиумов. И это значило, что книги будут и в монастыре.

- Каждую! Так что планируй у себя гимнасиум, Владыка!

Пётр держал в руках два листа. Один отполированный, пригодный для письма, второй рыхловатый. На нём можно было писать свинцовым карандашом, но у царя были другие планы. Перед ним было богатство, а он собирался его сжигать. Буквально!

Глава 26 Жара

Наступил июль 1613 года. Жара стояла такая, что даже лесные комары уныло жужжали над стоячими болотами. Ертаул «царских казаков» под командованием атамана Хоря двигалась по Московскому тракту к Коломне, проезжая оживающие или стоящие впусте сгоревшие деревни и усадьбы.

Атаман Хорь — запорожец с изуродованным ухом и глазами змеи — был опытным человеком. Его называли Хорём не из-за характера, а потому, что он, как хорёк, мог ускользнуть там, где другому было не пролезть. За его плечами были десятки схваток.

Разведка началась задолго до выступления. Атаман послал двух самых пронырливых людей — Петра Липу и Ивана Косого — под видом офень. Они должны были выяснить, где именно скрывается шайка. Через неделю они вернулись с важной новостью: бывший служивый Кипрей Игнатов держит свою шайку в своей же усадьбе на границе между московскими землями и Коломенским уездом. Шайка, не таясь, жила там, совершала набеги далеко от дома, чтобы не вызывать подозрений у соседей.

— У них три десятка и двое людей, — доложил Липа. — Среди них есть и дети боярские, и казаки, и те, кто воевал за Шуйского. Оружие у них хорошее, есть ручницы и пистоли. Держит всех в кулаке. Вои, судя по всему, опытные.

Хорь задумался. Три десятка, это серьёзная сила. И в прямой схватке немудрено потерять много своих. Значит – нужно действовать иначе, чем на Москве.

План был такой: ночью окружить усадьбу, устроить пожар, а когда воры повыскакивают его тушить - внезапно атаковать огненным боем. Живыми брать только тех кто будет командовать Для этого нужно было точно знать расположение сторожевых постов и численность врага. Вторая разведка была более опасной. На этот раз отправили троих: Лапина, Косого и молодого казака Савву Грома прозванного так за низкий рокочущий голос. Они пробирались к усадьбе через заросли ежевики и осины, стараясь не шуметь. Наблюдали за стражей, за тем, как часто сменяются.

Когда разведчики вернулись, стало ясно: сторожа стоят в двух вышках по углам частокола слева и справа от ворот, в каждой – по одному, а сам частокол в полторы сажени и хорошо укреплен. Но есть слабое место: с тыльной стороны протекает небольшая речка, через которую можно незаметно переправиться, если двигаться осторожно. Через заднюю часть частокола, рискуя быть обнаруженным, Липа заглянул во двор и теперь довольно толково рисовал прутиком на земле двор усадьбы. Внимание Хоря привлёк крытый соломой сеновал рядом с конюшней, приткнувшийся к задней стене.

В ертауле были люди разных умений. «Два десятка без одного» казанских татар казачьей службы отменно владели составными луками и арканами. На них и лёг зачин.

Дождавшись поздней ночи, они подобрались через ручей к башням. Один из них швырнул к середине частокола специально для этого пойманного силком зайца, возмущённо пискнувшего и задавшего стрекача. Оба сторожа перегнулись через перила, вглядываясь в темноту, и тут же умерли, нашпигованные стрелами. Ни одна стрела не ударила в дерево и не прошла мимо. Раздался глухой стук свалившихся внутрь сторожки тел, ертаульцы, уже скопившиеся позади усадьбы, начали растекаться вокруг неё. На крышу сеновала полетела масляная лампадка с фитилём, и сухая солома полыхнула не хуже пороха. Свистнули арканы и в башни буквально влетели тройки татар. Из жилого дома начали выскакивать раздетые люди, кто-то бежал на хозяйственный двор, кто-то – к колодцу, кто-то просто метался. Вдруг на гульбище верхнего жилья показался человек с блеснувшей на шее массивной золотой цепью и большим золотым крестиком. Он заорал:

- В цепь от колодца!!! Конюшню поливай!!! Репа – коней выводи!!!

Хорь, буквально висящий на частоколе, свив хитрую петлю для ног на заброшенном аркане, выхватил из-за пояса пистоль и навёл его на перевитого сухими мышцами вора, достававшего ведро из колодца. «Прилипшие» к частоколу восемь казаков сделали то же самое. Мозг матёрого казачины сам определял самые опасные цели – по движениям, шрамам, мышцам. Его выстрел послужил сигналом, с вышек свистнули стрелы, две из них воткнулись в бёдра главаря, остальные нашли вои жертвы. И если казаки из пистолей, собранных со всей сотни и подаваемых им снизу, стреляли в туловища, почти не оставляя шансов на выживание, татары в сторожках бил по ногам, практически не давая промахов. Несколько воров метнулись через частокол к крыш построек, но были «приняты» внизу ертаульцами.

Через несколько минут всё было кончено. После побоища татары с луками разбежались по двору, десяток казаков обыскивал дом с пристройками, остальные, собрав все ёмкости, отливали брёвна по сторонам от сеновала и конюшни, заливали и затаптывали отскочившие угли.

К утру пожар потушили, оттащив в речку не прогоревшие брёвна, распределили раненых, добив тех, кто не годился для разговора, свалили трупы в кучу и приступили к допросу. До вечера из воровской усадьбы раздавались вопли воров. Забрав все выявленные ухоронки разбойников, тщательно обыскав усадьбу и забрав всё ценное, загрузили всё на восемь телег и тридцать четыре верховых коня, захваченных в усадьбе.

Деловито повесив оставшихся воров и главаря, ертаул двинулся к Москве. Хорь ехал и думал о предстоящем походе на Смоленск, где его ертаулу предстояло схватиться с поляками. Там без потерь не обойдётся!

Глава 27 Прозрачное золото

По двору разбежались «ближники», и Пётр, одетый как богатый дворянин, соскочил с тонконого, чёрного как ночь, жеребца. Густой лес под Дмитровом, словно страж вековой тишины, скрывал в своих недрах нечто необычное. У тихого пруда, где вода отражала небо, словно зеркало, началось строительство стеклодувной мастерской. Основал её пленный чех Ян Бенеш, бывший подмастерье знаменитой династии Шюреров — мастеров, чьй хрусталь славился по всей Европе. Ян, человек с руками, привыкшими к тонкой работе, и сердцем, полным надежд, принёс с собой не только знания, но и мечту — создать нечто своё на этой земле.

История Яна была непростой. Один из молодых родственников хозяина за что-то невзлюбил Яна, и по его доносу подмастерье грозила тюрьма – обвинение в продаже секретов мастерства очень серьёзно в городах Ганзы. Чех бежал и прибился к наёмникам. В Россию он попал со своей ротой, защищавший Кремль от ополчения Минина и Пожарского. После освобождения Москвы в 1612 году его судьба, казалось, продолжится службой победителю – нормальная судьба солдата удачи для того времени. Но вместо этого ему предложили службу новому царю Петру Дмитриевичу. Узнав о его ремесле, Поведский решил использовать его навыки для развития местного производства. Так Ян, чужеземец, получил шанс начать новую жизнь, о которой не мог мечтать у себя дома, где его шансы создать своё дело практически отсутствовали. И вот теперь он показывал Петру СВОЮ мастерскую. Пусть он обязан был продавать всё сделанное в казну ближайшие пять лет, он уже стал богатым человеком. Собственный деревянный дом с усадьбой был огромным, прислуга и дворянский статус сына боярского, хоть и звучал странно, соответствовал Имперскому рыцарю, поскольку фиод получен лично от царя.

Строительство мастерской шло быстрыми темпами. По рисункам, созданным «гимназами» под строгим пригядом Яна, возводились специальные печи с мощными трубами для отвода дыма. Для них нужно было найти особый камень, способный выдерживать высокие температуры. Лесорубы искали подходящие деревья для изготовления древесного угля, а крестьяне из соседних деревень собирали лиственные ветки для получения поташа. Всё это делалось под чутким руководством Мастера, как уважительно обращались к нему все вокруг, который, несмотря на плохое знание русского, умел объяснить каждому, что и как нужно делать.

Первая партия сырья уже была подготовлена: местные карьеры давали отличный песок, а поташ получался удивительно качественным благодаря богатым лесам вокруг. Теперь оставалось только достроить печи и начать плавку. Ян мечтал создавать здесь такие же великолепные изделия, как у Шюреров: тонкие хрустальные кубки с гранёными стенками, цветные витражные стёкла для церквей, большие оконные стёкла. Он знал, что такие изделия будут высоко цениться богатыми людьми и принесут хорошую прибыль, твёрдую часть от которой Пётр обещал ему.

Мастерская располагалась именно в Дмитрове неслучайно. Здесь были все необходимые природные ресурсы — чистый песок, качественные леса для получения поташа и древесного угля, а также удобная транспортная связь по реке Яхроме с Москвой. Это место, казалось, было создано самой природой для того, чтобы здесь зародилось новое стекольное дело.

В эти летние дни рабочие заканчивали строительство главной печи. Ян лично проверял каждую кладку, каждый стык.

- Это сердце нашей мастерской, — сказал он Петру, нежно проводя рукой по кирпичной кладке. — Если печь будет работать как надо, то и стекло получится отменным.

К концу лета планировалось провести первую плавку в большой печи. Сейчас он, Государь, Константин Поведский, который нашёл его среди наёмников, и которого чех считал своим сюзереном, несколько «ближников» и подмастерьев стояли перед малой опытовой печь. Ян волновался, но старался не показывать этого. Он знал, что от успеха этого предприятия зависит не только его судьба, но и будущее всего дела. Если всё получится, то уже к осени можно будет начать выпуск в серьёзных количествах. А там и до славы недалеко: ведь качественное стекло всегда было в цене.

- Кфарцевый песок толжен пить особо чистым, иначе стекло получится мутно, — говорил он, показывая Петру образцы песка. — А шар в печах толжен быть равно, без резкий скачок. Это - оснофа фсего.

Ещё рано утром печь была загружена, К приезду царя температура внутри печи достигала невероятных высот. Ян стоял рядом, внимательно наблюдая за процессом. Степень жара мастер определял по цвету жара в печи. Он знал, что стекло требует терпения и точности.

— Огон толжен пыть ровно, — объяснял он, — Если шар упал, стекло не расплавится. Если слишком високо — испортится.

Загруженные несколько часов назад песок, поташ и известь превратились в густую, переливающуюся массу — стекломассу. Она была похожа на жидкое золото, играющее на свету.

Теперь настал самый ответственный момент — выдувание кубка. Ян взял длинную металлическую трубку, которую называли пулькой, и опустил её конец в печь. Когда он вынул трубку, на её конце была небольшая капля раскалённого стекла.

- Смотрите и учитесь, — сказал он подмастерьям, начиная вращать трубку. Стекломасса растягивалась, образуя шар. Затем Ян поднёс трубку ко рту и осторожно подул. Стекло начало расширяться, образуя пузырь.

— Фот так, — прошептал он, продолжая вращать трубку. — Медленно, аккуратно...

Все присутствующие, включая Петра, затаили дыхание, наблюдая, как из раскалённой массы рождается форма будущего кубка. Ян то подогревал стекло в печи, то снова вытягивал его, придавая стенкам тонкость и изящество. Деревянными инструментами он сформировал ножку и края кубка, а затем добавил несколько граней, чтобы изделие играло на свету.

Когда кубок был готов, Ян осторожно отделил его от трубки и поместил в печь для отжига. Это была специальная печь, где стекло медленно остывало, чтобы не треснуть от резкого перепада температур.

— Теперь нушно ждатт, — сказал он, вытирая пот со лба. — Стекло — как шивой существо. Оно трепует время и запота.

Глава 28 Прозрачное золото. Продолжение

- Позвол пригласить тепя на трапезу, Государь! – с хитрой улыбкой поклонился мастер. Пётр взглянул на литвина, тот с улыбкой слегка кивнул.

В доме, в большой палате был накрыт стол. Для Петра во главе поставили резное кресло, по бокам стояли лавки, на которые Пётр указал литвину и мастеру. Главным на обильном столе было не угощение, а четыре кубка. Один стоял возле места Петра, три остальных выстроились напротив. Поведскому предназначался серебряный кубок, хозяину дома – оловянный. Прежде чем сесть, Пётр осмотрел три стоявших вряд стеклянных чуда. «Недаром его выгнали – боялись, мастерством затмит». Сев и жестом усадив соратников, Пётр смотрел, как льётся в стекло жидкий рубин фряжского вина. Подождав, когда наполнят кубки сотрапезников, поднял свой:

- За тебя, Мастер! Чудесной работы твои изделия! За труды твои жалую тебя Московским дворянином! Будь верен и честен, и не оставлю тебя милостями!

Ян встал и низко поклонился. «Вот я и барон», пронеслось у него в голове. Сидеть за одним столом с повелителем огромной державы само по себе было честью и наградой, и когда Поведский предложил ему пригласить Пётра за стол, да ещё и сидеть при нём, чех не мог в это поверить. И вот – он не просто за одним столом с Государем, тот чествует его – вчерашнего наёмника!

Пётр с Поведским выпили, Ян выпил стоя и сел, не решаясь притронуться к еде. Повинуясь жесту Петра, прислуживающий «ближник» положил на деревянную тарелку чека кусок пирога с дичью, который тот начал жевать, не чувствую вкуса от волнения. Пётр с литвином, оголодавшись, наворачивали за обе щеки.

- Какой из них – первый? – спросил Пётр, наблюдая на просвет за игрой вина за стеклом.

- Тот, что в твоих руках, Государь! – опять вскочил на ноги чех. Пётр допил из него вино. На пальце правой руки Петра был перстень с красным яхонтом, и он, переложив кубок в левую, легонько нацарапал «П» и передал Поведскому, - в сокровищницу, на память. А вторым какой?

Ян вышел из-за стола, взял один из кубков и с поклоном подал царю.

То проделал с ним тоже, что и с первым, и вручил мастеру:

- Жалую тебя!

Ян бухнулся на колени. Руки дрожали, горло перехватило и он больше всего на свете боялся уронить драгоценный дар. Подскочивший Поведский аккуратно забрал царский дар из его рук и поставил на центр стола. Затем поднял Яна на дрожащие ноги и усадил на лавку. На бывшего подмастерья и наёмника слишком много навалилось. Баронский титул, право сидеть за одним столом, жалованный из личных рук кубок с автографом самого Царя! Ян сидел с оловянными глазами, а Пётр с литвином обсуждали дела текущие, давая возможность мастеру придти в себя.

Когда в глазах чеха появилось осмысленное выражение, Поведский задал вопрос волнующий вопрос:

- Сколько ты сможешь делать и что тебе ещё нужно?

- Люди нужны, способные. Стеклодувное дело не каждому дано. Сегодня с варки можно было пять-семь предметов сделать, да кроме меня пока никто не готов. Троих подмастерьев я на учёбу отобрал, но пока они лишь раз попробовали - всё на бой пошло. Им не один месяц учиться придётся, если вдруг Дар Божий не откроется!

- Будем к тебе "гимназов" возить, как с другими мастерами. У нас их не одна сотня - найдёшь себе работников с Даром!

Пётр молча слушал и кивал. Поведский ценил красивые вещи, и опекал тех "гимназов", которые имели способности к резьбе, рисунку или иному творчеству. Пётр его в этом всячески поддерживал, так как и сам ценил красоту, и понимал её денежную ценность.

- Ставим ещё три малых печи. Я смогу делать пять-шесть кубков в день. Мне же ещё людей учить надо! - виновато сказал чех.

- Не вини себя, - вступил в разговор Пётр, - твоя тягота - создать большую мастерскую, что бы ты только руководил. Ну и делал отдельные вещи, красоты великой!

Ян снова глубоко поклонился. Раньше он не осознавал, как любит свою работу! Поведский и Царь Пётр осуществили то, о чём он и мечтать не мог! Он был готов умереть за них, но понимал, что живой - он им нужнее.

Через несколько часов кубок, который создавался на глазах государя, был готов. Ян вынул его из печи и поднял на свет. Стекло было прозрачным, как утренний воздух, и в свете заходящего летнего солнца, играло всеми цветами радуги. Мастер счастливо улыбался. Неожиданно в голову пришла мысль: «Теперь нужно жениться!» Ещё в Польше его поразила красота славянок. Даже крестьянки были красивы, что уж говорить о благородных, которые, в отличие от католической Европы, не прятали свою красоту из страха инквизиции.

Уезжая от Стекольного двора, Пётр тоже улыбался. Каждый кубок мог принести в казну рубль, а то и два. Как пищаль.

Подготовка к походу вымывала казну, как половодье после снежной зимы. Немного помогли «воровские деньги» и то, что теперь можно было жаловать стеклом, которое ему почти ничего не стоило. А родившаяся идея подписывать собственноручно, делало такое пожалование ценнее злата и смарагдов! Да и бояре, так и не оправданные после покушения, всячески помогали подготовки похода, вместо того, что бы выпрашивать подарки и земли. К тому же Пётр до сих пор держал интригу, кто возглавит поход. А Пётр до сих пол не был уверен, нужно ли пытаться отбивать Смоленск

Глава 29 Поход на Дорогобуж. ​

В середине лета 1613 года, когда солнце стояло высоко над землёй и раскаляло полевые тропы, князь Роман Пожарский получил указ царя Петра Дмитриевича о походе на Дорогобуж. Сбор войска, чтобы не привлекать внимания польских лазутчиков, происходил под Коломной: восемнадцать сотен поместных дворян, чьи кони были откормлены и готовы к длительному пути; три с половиной сотни служилых татар, искусных в конном деле и стрельбе из луков; тринадцать сотен «царёвых казаков» – отборных воинов, привыкших к дальним переходам и битвам. Для пушечного наряда было подготовлено семь гауфниц, шесть лёгких тюфяков и четыре большие пищали. Для разведки царь Пётр выделил ертаул Хоря.

Маршрут был обходной. Вязьму, лежащую на пути к Дорогобужу, Пётр приказал обойти. Путь начался от Коломны через Серпухов, где дороги ещё были достаточно широкими для передвижения большого количества конников. Припасы и пушки были распределены на лёгких телега, да ещё и запряжённых парами. Затем они повернули на юго-запад, минуя Калугу, где сделали первую длительную остановку для отдыха.

Калужские окрестности поражали своим разнообразием. Густые леса перемежались с небольшими полянами, на которых местные жители выращивали рожь и овёс. Здесь река Ока текла спокойно, давая возможность пополнить запасы воды и дать передышку утомлённым лошадям. Однако дальше путь становился сложнее. Пришлось двигаться через глухие лесные чащи, переправляться через реки вброд, преодолевать болотистые участки. Атаман Хорь постоянно держал свой ертаул впереди, завесой, чтобы избежать встреч с польскими отрядами, которые могли находиться в этих районах.

Однажды ночью, когда войско расположилось лагерем у небольшой речушки, один из разведчиков вернулся с тревожной новостью: впереди, примерно в двух переходах пути, замечены следы польского отряда, судя по следам, около сотни. Воеводы Пожарский и Волконский решили разделить силы: основное войско продолжит движение в обход возможного противника, а три сотни казаков во главе с обманчиво грузным с виду донцом по прозвищу Жила, должны была выйти вперёд и уничтожить поляков.

Змей уже не помнил, сколько схваток он прошел. Несмотря на молодость, в таборе Жилы его ценили за ловкость. Казалось, не было щели, в которую он бы не мог пролезть, и в дозоре он ценился за способность подобраться буквально под ноги к врагу. При это и в сече он был не из последних. И огненным боем пользоваться умел. Сейчас он буквально растёкся по маленькой ложбинке в земле, и слушал разговор проснувшихся воев. И вместо пшеканья была вполне понятная русская речь. Казалось, он перетёк к костру, сразу оказавшись среди сидящих. Ещё никто из них ничего не понял, как Змий пошевелил угольки в костре оказавшийся у него в руке веткой и обвёл соседей спокойным взглядом.

- Поздорову ночевали, православные?

Ещё до первых петухов Жила разослал десяток разъездов по трое казаков на лучших конях, и уже через пару часов слушал доклад молодого, но уже опытного казака Ивана Кипрея.

- Это не поляки. Служивые люди, дальний дозор от Ельнинского воеводы. Мы с ними опознались, как люди Пожарского, их командир сейчас подъедет.

Вскоре подъехали трое поместных, все в возрасте, в повидавших виды бронях и с потёртым, но ухоженным оружием. У одного была заплечная пищаль, у другого составной лук турецкой работы.

- Московский дворянин Тимофей Фёдоров сын, - представился первым самы старший помещик, настороженно поглядывая по сторонам. После смуты казакам веры не было, но на уставших конях от нескольких сотен не уйти, так что пришлось рисковать.

- Старший сотник «царёвых казаков» Николай Жила. – гордо представился казак. Чины для своих казаков Пётр придумал сам. «Царёвых казаков» было пока два полка по десять сотен, ещё неполных, и которые он собирался довести до тысячи каждый. Полк возглавлял полковник, имея в помощниках двух старших сотников и десять сотников. Отряды от трёх сотен получали в «Головы» старшего сотника, как в этом случае.

– Не обижайся, Тимофей Фёдорыч, а с нами поедешь. – Жила важно ткнул в небо грязноватым пальцем, - приказ Государя, всех служивых в войско Пожарского прибирать.

Помещик обречённо кивнул. Его отряд в семьдесят восемь человек уже собирался отъехать домой. Жила по своему понял его грусть.

- Не волнуйся! С сего дня ты и твои люди на царском довольствии! Государь понимает, что поместья разорены и вам с них не прокормиться на ратной службе. Получите живой деньгой по стрелецкому жалованию.

- Это сколько? – спросил лучник.

- Полтина в месяц и доля в трофеях.

Посадские повеселели. Для их глуши это были очень приличные деньги. Но ещё больше зацепило про трофеи. В царёвом войске у служивых все трофеи считались царскими, и воеводы пристально за эти следили. Войно - дело для Государя затратное, а помещики и стрельцы жалование получают, кто землёй и деревеньками, кто деньгой и льготами на торговлишку и ремесло.

- И как доля выделяется? - спросил лучник Никита Туча. Из крещёных татар, он выглядел тут самым русским, со светлыми волосами, синими глазами и носом картошкой.

- Всё в казённый приказ сдаётся, люди Кузьмы Минича всё по правильной цене считают, и воеводы Государю докладывают, кто как воевал. Потом царёв дьяк говорит, сколько кому положено, и можешь трофеев на эту деньгу взять. Или монетой, но справой - лучше! Я с похода на Заруцкого четырнадцать с полтиной рублёв получил! Пистоль взял да кинжал. Да три рубли семь алтын деньгой.

- За одну сечу?!! - хором ахнули поместные. За пятнадцать рублей за ельцом можно было взять деревеньку на семь-восемь дворов.

Желание сражаться за царя-батюшку росло на глазах.

Глава 30 Штурм

Следующие три дня прошли в напряжённом движении. Ночами палили костры, вокруг которых собирались воины. Казаки тихо тянули свои песни, татары болтали на своём, поместные строили планы на послевоенную жизнь. Но каждый понимал, что приближается решающий момент, который не все переживут.

Когда до Дорогобужа оставалось менее двух дней пути, атаман Хорь принёс важные новости – в городе польский гарнизон с полтысячи, который не ожидает нападения. Князь Роман предложил дерзкий план - решил использовать элемент неожиданности. Волконский, сперва опешивший от наглости первого воеводы, после раздумий согласился с Пожарским. Тем более, что то подобное тот применил против Заруцкого.

К открытию городских ворот перед ними скопились одиннадцать телег, загруженных разным скарбом. Глупые возницы перегородили всю дорогу, а двое, особо неразумных, умудрились сцепиться так, что одна телега почти съехала в кювет. Люди с других возов кинулись помогать, но в результате помощи пришлось выпрягать лошадей, одну телегу оттолкали с дороги в канаву, задрав передок наверх, а вторую протолкали к воротам на руках.

Стражники, с интересом наблюдая за бестолковыми действиями крестьян, от души ржали – сидение в маленьком городке было скучным, и такое развлечение – редкостью. Из надвратной башни высунулись все шестеро, кто был в сторожке. Поляки радостно гоготали над двумя десятками бестолочей, суетившихся внизу. Ещё четверо ночных дежурных начали поспешно открывать ворота, что бы не пропустить веселье. Да и ободрать таких лопухов на лишнюю монету – не грех!

Испуганно порскнувшие к телегам от скрипа петель возницы дождались, когда створки полностью откроются, и им навстречу выйдет важный десятник в сопровождении трёх радостных стражей. Мужичок в натянутом на уши тряпичном колпаке, больше всех носившийся между телегами, и всех запутавший, неожиданно скинул дурацкую шапку. Под ней был железный шапель и изуродованное ухо. В каждой руке Хоря оказалось по пистолю, как и в руках возниц, раздались четыре десятка выстрелов, и стражу просто смело. Казаки ожидали гораздо больший сторожевой наряд. Пока стража гоготала над представлением, Хорь распределил цели и приказал в каждого из стражников в башне палить двум ертаульцам, так что на каждого стражника приходилось по четыре пули. Девять казаков скопились перед воротами, а из задних телег уже выскакивала ещё дюжина ертаульцев. От грохота выстрелов от скопившихся внутри города семи телег драпанули их хозяева, мгновенно растворившись на городских улицах, а из перелеска уже выметнулась ощетинившаяся клинками колонна верховых. Волконский скакал во главе поместных, казаки и татары окружали крепость по большому кругу, на перехват гонцов, а ертаульцы освобождали путь дворянской коннице. Телегу, «случайно» развёрнутую тылом, вкатили в крепость и поставили рядом с воротами. Взглядам открылось хищное дуло новой гауфницы. Если бы за воротами оказался польский отряд, его бы ждал страшный каменный вихрь! Но там были только местные ремесленники и крестьяне, сразу показавшие пятки, и, наученные горьким опытом, разбегавшиеся молча. Но после грохота выстрелов это было уже неважно. На одной из выходящих к воротам улиц показались четверо поляков с саблями, но без броней. Увидев толпу вооруженных огненным боем людей, они тут же развернулись и с криком «Москали!» помчались от ворот.

Волконский въезжал в павший к его ногам город. Поляки могли сопротивляться, но внутри крепость становилась для них мышеловкой, любое сопротивление Пожарский приказал давить огненными боем, не вступая в сечу. Поместные растекались по улицам.

Несколько выстрелов в разных концах небольшого города, несколько сабельных схваток, и поместные быстро подавили сопротивление. Видя массы конных, заполонивших улицы, поляки сдавались. Некоторые заперлись в домах. По приказу Пожарского их не трогали. Кто-нибудь, в горячке боя, мог запалить деревянный город. Пристрелив и стоптав конями с десяток особо рьяных защитников, русичи распределились по перекрёсткам. Ертаульцы Хоря пробежались по стенам, вытащив из башен и согнав вниз три десятка стражников, даже не помышлявших о сопротивлении. На площадь перед единственным в городе каменном соборе согнали около четырех сотен пленных, ещё сколько-то прятались в городе. Хорь с подтянувшемся ертаулом уже нашёл старост и собирал их по указке горевшей желанием помочь бравым казакам старшине.

Воеводы расположились в доме местного городского главы, и вкушали от щедрот его. Вошедший Хорь слегка поклонился, Пожарский, занятый пережёвыванием гусиной ноги, жестом указал ему на место за столом. Казак, жалованный царём чином стольника, не чинясь сел и, отсалютовав кубком с мёдом «Здравия, воеводы!», опрокинул его в себя. Глядя на казака, Волконский думал, что ещё десять лет назад такое не было бы возможно, но чехарда безродных самозванцев на троне сильно подточила иерархическую систему, и запорожский казак, ещё полгода назад был атаманом небольшого табора, теперь – царёв стольник, и влияния у него на Петра побольше, чем у Волконского – природного Рюриковича. Но все эти мысли никак не отразились на лице опытного политика. Слишком много Рюриковичей и Гедеминовичей сгинуло в горниле смуты, и Волконский прекрасно помнил, как при Иоане Васильевиче возвышались, а потом казнились многие.

- Собрали девять десятков и одного. Всего пленено пять сотен, четыре десятка и девять воев. – вытерев губы рукавом, приступил к докладу Хорь.

- Знатные есть? – задал важный вопрос Пожарский.

- Нет. Воеводой «клиент» Христофора Радзивилла, говорит – в родстве и тот его выкупит. Остальные - голь перекатная, - хохотнул казак.

- Государь приказал всех гнать на Москву, там с ними разберутся. Выделишь полсотни поместных, да полсотни татар – те мастера людей гонять.

Волконский кивнул.

По приказу Петра все пленные должны были отрабатывать «разор», который нанесли Руси. Наёмники перекупались в «иноземные роты», что было нормальной практикой.

- Тебе задача, Хорь, отбери пяток шляхтичей и доставь к Вязьме. Если её не взяли – пусть идут к своим, расскажут о падении Дорогобужа. Кого и сколько послать - решай сам, всё равно велено тут известий ждать.

Хорь встал:

- Исполню, княже! – коротко поклонился воеводам и вышел.

- Гонцов к государю я сразу отправил, ежели чего не случится, вскорости Государь о победе извещён будет. Отписал ему о твоих действиях, так что жди награды! – Пожарский исполнял наказ царя «задружиться» со способным воеводой из многочисленного и сильного рода.

- Спаси Господи, боярин, - от души поблагодарил Волконский. Знать уже поняла, что Пожарские на трон сели крепко, у Петра было два младших брата, а отец и стрыи царя в четвёртом колене железными руками держали войско. Отец царя был Спасителем Отечества. Так его нарекли перед Земским собором, и это подчёркивал, обращаясь к нему на официальных мероприятиях, Пётр. Дмитрий Лопата возглавил Стрелецкий приказ, и в отличие от других «Первых судей» приказов при Василии III и Иоане IV, сам во всё вникал, лично знал всех стрельцов и на деле был для них «отца вместо». Отдав Трубецкому беспокойное казачество, Пётр взял под свою руку в царский регистр самых верных и умелых. Роман был успешным полководцем, а после второй, практически бескровной, победы, его авторитет в войске станет непререкаемым. Дружба и соратничество с князем Романом давала возможность быть на самом верху. Князь понимал это и ценил возможность. Теперь главное было – не опростоволоситься!

Глава 31 Караван на Нижний

Июль 1613 года. Москва, едва оправившаяся от тяжёлых лет Смуты, постепенно возвращалась к жизни. На Варварке, в каменных палатах, кипела работа: собирался огромный торговый караван, состоящий из более полутора сотен телег. Всё это происходило под строгим надзором Кузьмы Минина, чья роль в организации торговли была сейчас не менее важной, чем в освобождении Москвы от польских интервентов. Амбалы грузили товары под приглядом купцов и приказчиков, возницы проверяли упряжь и готовили провизию для долгого и опасного пути.

Главным организатором и Головой каравана от лица Минина – Первого судьи «Торгового приказа», учреждённого Петром вместо «Пятинного» и «Ямского», - был дьяк Иван сын Никодимов по прозвищу Жито, человек с репутацией человека безупречной честности и деловой хватки. Рядом с ним неотлучно находился его верный помощник Фёдор сын Семёнов — опытный казначей, который вёл все записи для будущего похода свинцовым карандашом на серой «царёвой» бумаге.

Товары, собранные для каравана, были тщательно подобраны и представляли собой настоящую сокровищницу:

Лён высшего сорта, холсты, соль из Тотьмы, медные котлы и сковороды медовуха, пергамент, кожа сыромятная, мягкая рухлядь лисья, беличья, боровая, кунья, иные товары.

Из царской казны шли бумага «царёва» белая, доспехи, книги с печатного двора, удивительной тонкой резьбы деревянные изделия и тщательно упакованные стеклянные кубки от Яна Чеха.

Иван Жито лично контролировал погрузку. Его строгий голос раздавался то тут, то там. Фёдор, склонившись над листами, вёл подробные записи. По его подсчётам, общая стоимость купеческих товаров составляла около 8650 рублей, из которых казна должна была получить пятину в качестве пошлины — 1730 рублей. Купцы кряхтели, но желающих было больше, чем готовы были отправить люди Минина. К тому же, охрана купцами не оплачивалась. Всё было подано так, что Государь отправляет свой караван, а купцам разрешает присоединится. Не всем и на жёстких условиях – крепкие возы, хорошие лошади или волы, жёсткое подчинение голове. Царёвы товары, хоть и занимали меньше четвертины возов, ценились почти так же – 8120 рублей, целиком шедшие в казну за исключением «походных трат».

Охрану каравана обеспечивали рота конных стрельцов под командованием капитана, московского жильца, Григория Захарова и рота пеших стрельцов под командой капитана, московского дворянина Василия Хмурого. Командовать всей охраной был поставлен московский дворянин из «ближников» Роман Борисов, его сопровождали два десятка «вторуш», что подчёркивало личную заинтересованность государя в этом деле. Конные стрельцы набирались из поместных, предпочетших регулярную службу. Все они были неплохими наездниками и знали огненный бой. В голове, середине и конце караваны ехали «пушечные возы» с новыми гауфницами, готовыми к пальбе. Их присутствие было жизненно необходимым: дороги кишели разбойниками и казаками, и безоружный караван был бы лёгкой добычей. Только Борисов, дьяк и казначей знали, что вокруг каравана «бреднем» пойдёт сотня «царёвых казаков».

Среди купцов был молодой Василий сын Дмитриев, впервые отправлявшийся в путь. Его отец слёг с прострелом спины, и отправил с ценным грузом, который должен был вернуть семье благополучие, старшего сына. Он вёз собственный груз: три дюжины парчовых кафтанов, пять дюжин «красных» сарафанов с вышивкой, две сотни и шесть десятков холстяных рубах. Его глаза горели азартом и жаждой приключений. Пересидев Смуту, перебиваясь мелочной торговлишкой, купеческой семье удалось спасти часть дорого товара и казны, хотя Дмитрий сын Иванов и поучаствовал в ополчении, освобождал Москву, сына сберёг, поручив ему жену, младшего брата и трёх незамужних сестёр. И теперь главу рода свалил недуг. Многие московские и окрестные купцы возлагали все свои надежды на царские караваны, охраняемые преданными государю воями. Но такой большой собрался впервые. Василий был в числе немногих, кто не участвовал в сражениях. Все купцы, приказчики и их люди владели кистенём, топором, а то и сабелькой, ведь в торговом деле без этого – никуда, но против серьёзной ватаги лиходеев или, того хуже, казаков, им было не выстоять. А вот под рукой опытных командиров усилить стрельцов могли весьма, что Минин и учитывал.

Атаман ватажки амбалов Семён Осока, пожилой крепыш с многолетним опытом, руководил погрузкой. Он знал все тонкости: как правильно разместить тяжёлую товар внизу, чтобы лёгкие не мялись, как защитить посуду от ущерба. Лучшие купцы вели с ним дела, зная, что своих он держит железной рукой, и за воровство жестоко накажет, и сам всё проверит.

Нижний Новгород, куда направлялся караван, мог предложить взамен ценные товары с Поволжья, которые планировалось там закупить или обменять: морёный дуб, дёготь, солёную рыбу, татарские сёдла, войлок, железную руду, серу, селитру и много чего ещё.

По расчётам Фёдора, возможный доход от обратной торговли на вырученные за царский товар деньги должен был составить более двух тысяч рублей, что сулило с купеческой пятиной не менее двенадцати с половиной тысяч в казну. Огромные деньжищи!

Во вторую седьмицу июля, отстояв торжественный молебен, караван отправился в путь. Его провожал сам Минин. По его замыслу, в случае успеха, подобные караваны должны пойти на Казань, Ярославль, Великий Устюг, Архангельск. Мощная, опытная охрана, вооруженная огненным боем, делала путь относительно безопасным, и давала возможности многим купцам, в иных условиях не рискнувшим бы отправиться так далеко. А значит – торговля будет выгоднее, и в казну потечёт серебро. Не меньший доход ожидался и от «царских товаров». Бумагу белили уже в двух женских монастырях, печатный двор заработал, Ян нашёл уже трёх способных подмастерьев-стеклодувов, а Поведский, по приказу Петра, собрал способных к резьбе по дереву в отдельной усадьбе, поставив над ними старшим архангелогородского мастера Еремея, творившего чудеса.

Глава 32 Лесная обитель

Федот стоял у стены, заполошно дыша, и глядел, как на него надвигаются трое «христарадников». Под грязью виднелись довольно откормленные морды, да и на задохликов похожи они не были. В отличие от Федота, рёбра которого можно было пересчитать сквозь прорехи в рубахе. Но отрок сдаваться не собирался, про вожака ватаги нищих, кормившихся у лучших владимирских храмов, ходили жуткие слухи, и проверять на себе – отнимут ли у него ногу, что бы лучше подавали – у Федота желания не было. Не для этого он бежал от дальнего родича, приютившего его после гибели родителей и пропажи единственной сестры. Дядька Никита нещадно нагружал «дармоеда» работой, а кормил, в основном, пинками да зуботычинами. Попрошайничая и подворовывая, Федот добрался до Владимира, подрался, а потом подружился с местными мальчишками, которые помогли ему пережить зиму, дождался июня, и только собрался идти на Москву в царёв «гимнасиум», а тут - на тебе! Сходил в Успенский собор помолиться о лёгкости пути! Мальчишки все были при деле, да среди бела дня. Но трое приставших нему зачем-то нищих ловко оттеснили его во двор заброшенного дома и теперь, сближаясь, закрывали ему путь к бегству. Послышался шорох от частокола, и все на него отвлеклись, Федот с надеждой, «нищие» с опаской. При взгляде на шагнувшего во двор, сердце мальчишки ухнуло в пятки. Страшно обожженное лицо и левая рука, на которой осталось только три пальца. Тот самый вожак – Рожа, пришёл лично понаблюдать за охотой. Федоту даже думать не хотелось о причинах такой «чести»! Не собираясь сдаваться, малец метнулся в ноги правого из нападавших, не ожидавший такой прыти лиходей брякнулся на землю, но его сосед уже нависал над вскочившим на четвереньки Федотом. Тот оттолкнулся руками от земли и, развернувшись, вытянул руку и второй вор получил в поддых простеньким кистенём – камень, обвязанный верёвкой, всегда был в рукаве.

Парнишка вскочил на ноги и собрался рвануться на Рожу, но тут на голову накинули тряпку и свет погас.

В лёгкие полился воздух, его трясли за плечи:

- Федот! Федот! Проснись!

Очумело сбросив с себя одеяло, Парень резко сел.

- Опять кошмар? – участливо спросил парнишка лет четырнадцати, с острым взглядом взрослого человека да шрамом на щеке, протягивая деревянную чарку с водой.

Ужас отступил и вспыли воспоминания.

Федот стоял во дворе усадьбы, затерянной в глухих лесах Владимирской области, и оглядывался. Кругом — сосны, высокие, как башни, а меж них — избы да бараки. Воздух пах хвоей да дымком от костра, что кто-то разжёг неподалёку. Перед ним раскинулся целый городок: длинные избы с узкими окошками, крытыми слюдой, стояли в ряд, а в середине — большой дом с резными наличниками да высоким крыльцом. Над входом висел герб — старый дуб на серебряном поле.

— Ты кто? — раздался голос за спиной.

Федот обернулся. Перед ним стоял парнишка лет четырнадцати, с острым взглядом да шрамом на щеке. На нём — рубаха простая да портки из грубой ткани, заправленные в онучи и лапти. На поясе висел настоящий кинжал, с простой деревянной рукояткой, да и ножны обтянуты холстиной, но явно тяжёлый.

— Федот, — ответил он, стараясь не дрогнуть.

— А я Гришка. Смотри, не подведи нас, новичок. Здесь не место слабакам.

Федот кивнул, чувствуя, как в груди загорается что-то новое — смесь страха да азарта. Он уже понял: это место — не простое. И ему предстоит доказать, что он достоин быть здесь.

Гришка, не дожидаясь вопросов, повёл Федота по территории. Они прошли мимо бараков — длинных изб с узкими окошками.

— Здесь мы спим, — пояснил Гришка. — В каждой палате по десятку человек. У каждого своя лавка и сундучок.

Федот кивнул. Он привык ничего не иметь, и зачем нужен свой сундучок – было непонятно.

А это что? — показал он на большой дом.

— Главный дом, — ответил Гришка. — Там учат грамоте да всяким премудростям. Наставник Симеон, монах, рассказывает про войны древности да как устроен Мир. Он же учит читать да писать. Он же и службы ведёт.

Федот заглянул в одно из окон. Внутри были длинные столы, скамьи, на стенах - скоблёные почти добела доски с рисунками — оружия и ещё чего-то ему незнакомого.

— А кто это? — спросил Федот, увидев высокого мужа с седой бородой, который что-то объяснял группе парнишек, держа в руках короткий пищаль.

— Это наставник Игнат, — ответил Гришка. — Бывший стрелец. Он учит нас правильному бою. Не дай бог ему не понравиться — он строгий! Но справедливый. – добавил он через паузу.

Федот не знал, что такое правильный бой, но промолчал. Он вообще пыл парнем неглупы – другой бы не выжил в его случае – поэтому предпочитал получать информацию, а не делится ею, поэтому внимательно слушал, стараясь запомнить каждое слово.

— Пойдём, покажу тебе, где бою учимся, — сказал Гришка, направляясь к заднему двору.

Они вышли на площадку, где парнишки отрабатывали удары деревянными, обмотанными холстом, саблями, у частокола был навес, где на нарах были сложены ещё сабли, секиры, булавы. Всё из тёмного дерева и меньше настоящих. Сильно хромающий казак с седым чубом ходил между ними, поправляя стойку, указывая на ошибки.

— Сабля — это не просто полоска железа, — слышался его голос. — Это продолжение твоей руки! Ты должен чувствовать его, как чувствуешь свои пальцы.

Федот смотрел, как парнишки медленно атакуют и отбивают.

Всё произошедшее больше пяти седмиц назад пронеслось в один миг. Он вспомнил, как пришёл в себя. Над ним склонился молодой вой из поместных в тёмно-коричневом кафтане и беличьей шапке, внимательно глядя в глаза:

- Оклемался, малец?

Федота подташнивало, но он, сжав зубы, выдавил из себя:

- Да, спаси тя Господи!

- Вежливый какой! – раздался другой голос,- Далеко пойдёт! – Поместный постарше, в таком же кафтане и шапке распрямился, закончив вязать Федотова обидчика. Остальные воры были уже повязаны и с заткнутыми тряпками ртами. Молодой помог мальчишке подняться и увидев, что парнишку повело, придержал за плечи.

- Чей ты? – участливо спросил старший.

У Федота от всего пережитого полились слёзы. Не желая показывать слабость перед спасшими его воями, ещё сильнее сжал зубы, снова вытолкнул из себя слова:

- Ничей!

Вои переглянулись, старший по доброму улыбнулся:

- Ошибаешься! Теперича ты – Царёв отрок!

Глава 33 Вязьма

На западе, за лесами и полями, стоял, захваченный поляками Смоленск, ключ-город, захваченный поляками. И войско, собранное с колоссальным напряжением сил, уже готовилось к походу.

Раннее июльское утро началось с молебна. На Соборной площади, под звон колоколов, собрались тысячи людей. Войско стояло в стройных рядах: шесть полков стрельцов в разных кафтанах, восемь сотен поместной конницы в кольчугах, больше пяти сотен служилых татар в остроконечных шапках и тысяча казаков составляли войско костяк войска. Пушечный наряд был собран весьма солидный: одинадцать больших и восемнадцать малых пищалей, двадцать одна гаубица, из них двенадцать новых, с широким дулом, и четыре большие осадные пушки.

Молебен вёл местоблюститель Патриаршего престола, митрополит Иона, держал в руках икону Казанской Божией Матери. Его голос, низкий и торжественный, разносился над площадью: «Господи, благослови рабы своя на подвиг сей, даруй им силу и мужество, защити землю нашу от врагов иноплеменных…» Люди крестились, кланялись, шептали молитвы. Войско казалось непоколебимым, как стена, но в глазах многих читалась тревога.

Боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Первый воевода похода, стоял рядом с митрополитом. Его лицо было спокойным, но в глазах горел огонь решимости. Он знал, что впереди — тяжёлый путь, что Смоленск не сдастся без боя. Но сегодня был день проводов, день надежды. После молебна митрополит обратился к войску: «Братья! Идите с Богом, защитите землю нашу, верните Смоленск под рукц нашего государя! Да будет с вами сила Господня!» В ответ раздался гул голосов: «За веру! За Русь!»

Торжества продолжились на улицах Москвы. Народ высыпал из домов, чтобы проводить войско. Женщины махали платками, дети бежали рядом, стараясь разглядеть лица воинов. На площадях играли скоморохи, раздавались песни и смех. Казалось, сама Москва дышала праздником. Но за этим весельем скрывалась тревога. Все знали, что войско идёт не на пир, а на войну.

Тем временем под Вязьмой уже кипела боевая работа. Тридцать шесть сотен казаков, высланные Пожарским заранее, окружили город плотным кольцом. Шесть средних тюфяков, нарядами по три, били по восточной стене методично, без спешки. Казаки не лезли в лобовые атаки — они изматывали врага, ждали, когда тот дрогнет. Их тактика была проста и смертоносна: окружить, загнать, растерзать. Поляки держались, но падение крепости было вопросом времени.

Казаки перехватили уже трёх гонцов, пытавшихся прорваться из крепости. Письма, которые те везли, попали в руки Черкасского. В них поляки умоляли о помощи, описывали тяжёлое положение гарнизона. Черкасский рабовался — это было хорошим знаком. Он приказал усилить обстрел. Тюфяки били по стенам, нанося ущерб польскому гарнизону. Казаки, как тени, двигались вокруг города, сея панику.

Ночью начался ложный штурм. Казаки с криками бросились к стенам, зажгли факелы, создавая видимость атаки. Поляки, перепуганные, открыли огонь из всех орудий. Но это была лишь уловка. Казаки отступили, оставив врага в напряжении. Утром история повторилась. Поляки, измученные бессонницей, уже не знали, чего ждать. Их нервы были на пределе.

А в это время войско Пожарского уже выходило за пределы Москвы. Татары двигались впереди завесой, казаки – по бокам, стрельцы шли колоннами, за ними следовал обоз и пушечный наряд тащили на телегах, посадская конница двигалась за обозом. Пожарский ехал впереди, его взгляд был устремлён вперёд. Он знал, что впереди — тяжёлый путь, что Смоленск не падёт без боя. Но сегодня был день надежды. Сегодня они шли не просто на войну — они шли за будущим Руси.

Все следующие три дня казаки не давали гарнизону покоя – группы по две – три сотни несколько раз начинили «штурм» с разных сторон, днём и ночью. В двух местах деревянные стены уже «дышали на ладан», но Черкасский не давал приказа на решающий штурм. Пётр лично призвал его перед походом, и они втроём с князем Дмитрием Михайловичем подробно обсудили общие действия. Главной задачей Пётр ставил сбережения войска для Смоленской битвы. Да и разрушать и жечь собственный город они с отцом не хотели. Именно поэтому была решено брать Вязьму «измором». Казакам, всегда ценившим воинскую хитрость, нравилось так воевать, и Черкасский поднимал свой авторитет в их глазах, бережно относясь к их жизням.

Вечером третьего князь стоял перед свои шатром и глядел на крепость. К шатру подскакал царёв «ближник» Хорь, которого тот хорошо помнил по Москве.

- Поздорову, воевода! – крикнул казак, и соскочил с коня, тяжело водившего боками. Бросив повод подскочившему коноводу, он слегка поклонился Черкасскому. Тот приветливо кивнул в ответ. – Дорогобуж пал.

- Славное известие, - именно его ждал воевода, согласно плану Пожарских, - освежись с дороги, стольник!

- Благодарствую, князь! – казак принял из рук слуги серебряный кубок и, с удовольствием выцедя стоялый мёд, по традиции перевернул, показывая его пустоту. – славный мёд!

Ритуал был соблюдён, и князь жестом приказал окружающей свите отойти.

- Рассказывай!

Хорь вкратце обсказал события и поведал, что привёз с собой трёх литвинов из пленных, которые, в обмен на свободу, согласились рассказать вяземцам о падении города. В гарнизоне были их знакомые.

- Если мы их не убили,- хмыкнул князь. – Добро, тянуть не будем, отпускай их к городу. Ерёма! – к командирам подбежал поместны.

Хорь заливисто свистнул, и к нему подскакал один из ертаульцев, маячивший неподалёку.

- Приказываю отпустить пленных к городу! Ерёма – сделай! – приказал Черкасский. Хорь молча кивнул своему казаку.

Поляки на верёвках втянули бывших пленных на стены, и уже через два часа ворота Вязьмы открылись и из него начал выходить измученный гарнизон.

Вязьма была освобождена!

Глава 34 Дела бумажные и печатные

Пётр снова держал в руках бумажный лист, на этот раз из крапивы. «Ближник» Фёдор, отвечавший за производство бумаги, держал в руках листы разных размеров и выделки, рядом с ним стоял дворянин московский Яков Скуров, с интересом прислушиваясь к разговору, а царь, задумчиво глядя на пустой лист, слушал подробные пояснения Фёдора

- Ещё в трёх мужских монастырях делание бумаги затеяли, владыка Митрофан не только своих мастеров в них отправил, ещё и их людишек к себе пригасил обучать. Так намного быстрее получается дело начать. Со старостами окрест договорились после окончания полевых на отбеливание листы по деревням раздать. И крестьянам приработок, и белой бумаги много больше выходить будет!

- Хорошо! Яков! – Пётр посмотрел на Скурова, - возглавишь новый печатный двор. – тот слегка опешил от неожиданности.

- Государь, почему я?

- Грамоте хорошо обучен?

- Да. Читаю на греческом, счёт знаю!

- Поэтому и ты.

- Как прикажешь, Государь! – поклонился Яков.

- Обсудите с Фёдором бумагу, съездишь к старцу Авраамию в Троице-Сергиеву лавру, обсудите, какие книги нужны для гимнасиумов и Университета. Новый двор будет учебные и светские книги печатать. Резчиков там с избытком, прессы и прочее делаются, двор строится. Вникай в дела.

- Фёдор, не забудь про договор с владыкой Митрофаном!

«Ближник» кивнул и улыбнулся.

- Слушаю, Государь, да и владыка сам забыть не даст!

На почве бумажного дела воин и монах сдружились, оба были непоседами, а владыка ещё и скучал в стенах монастыря, хотя не признавался в этом даже себе. Он не должен был сам ездить по монастырям и деревням, налаживая изготовление и обработку бумаги. Служил в приходских церквях, постоянно общался с мастерами Ильёй и Петром, которые пробовали разные материалы и способы для изготовления бумаги.

Бумагу из крапивы уже наладили, старосты возами везли собранный детишками никому до того не нужный сырец. Если молодая крапива шла на щи, то старая, с толстыми и жёсткими стеблями и листьями, понадобилась монахам.

Первые лучи солнца едва касались куполов московских церквей, в Замоскворечье оживал новый Печатный двор. Деревянные ворота со скрипом открывались, и во двор входили работники — кто с котомкой за плечами, кто с инструментами в руках. Среди них был и молодой подмастерье Китай-Городского печатного двора Григорий, сын переплётчика, который постигал тайны книжного дела под приглядом отца. Григорий торопился. Сегодня был особый день — должны были начать печатать первую книгу, «Букварь». Он слышал, как старшие мастера говорили, что это будет книга, которую будут печатать для обучения грамоте.

Войдя в мастерскую, Григорий увидел готовые резные доски. За время обучения он научился читать «зеркально», и букварь уже прочитал. Книга была пользы необыкновенной и назначалась в гимнасиумы и монастыри, при которых Местоблюститель повелел открывать школы.

В больших палатах стояли огромные деревянные прессы. Печатники, крепкие мужчины, уже готовился к работе. На столах пачки листов бумаги, приготовленные для печати, и краски, которые мастер Степан тщательно размешивал и разносил по столам у прессов. Каждый мастер наносил краску на доску, аккуратно клал сверху лист бумаги и с силой закручивал винт, ждал нужное время и откручивал винт пресса. Лист аккуратно снимали, проверяли – чёткий ли оттиск, и клали на нары для просушки. Григорий замер от восхищения. Ему казалось, что он присутствует при рождении чего-то великого.Первый оттиск передавали в руки справщика — монаха, который проверял текст на ошибки.

В отдельных палатах работали резчики. Они вырезали на деревянных досках зеркальные буквицы и орнаменты, которыми украшались страницы книги. Григорий, как была возможность, заглядывал к ним, и любовался, как из-под резца молодых мастеров рождались тонкие линии и узоры.

Последним этапом была его переплётная мастерская. Здесь готовые листы сшивали в тетради, промазывали сшиву рыбьим клеем и переплетали в тонкие деревянные доски, обтянутые кожей. Григорий работал именно здесь. На букварь кожа шла самая дешёвая, ибо сделать их предстояло неимоверно много – аж три сотни! Уголки были медными, тиснение самое простое – «БУКВАРЬ». И, тем не менее, Государь лично приезжал на свеже отстроенный Двор и назвал самой нужной нашему государству книгой!

Глава 35 Белая

Осень ещё не вступила в свои права, и леса не начали покрываться желтыми и багряными красками. Войско князя Дмитрия двигалось к своей цели — крепости Белая. После освобождения Дорогобужа и Вязьмы русские войска объединились для дальнейшего наступления на Смоленск. Однако перед этим предстояло взять важную крепость, которая преграждала путь русским.

Князь Дмитрий Пожарский лично возглавил поход, вторым воеводой объединившихся сил стал князь Роман Пожарский. Войско состояло из шести полков стрельцов, двадцать шесть сотен поместной конницы в кольчугах, почти девять сотен служилых татар в остроконечных шапках и двадцать три сотни «царёвых» и тридцать шесть сотен «вольных» казаков. Пушечный наряд был большим: пятнадцать больших и восемнадцать малых пищалей, двадцать восемь гауфиц, из них двенадцать новых, с широким дулом, шесть малых и четыре средних тюфяка, да четыре большие осадные пушки. «Вольных» казаков и татар князь Дмитрий отдал под командование воеводе князю Черкасскому, командовавшему казаками при взятии Вязьмы. Поместную конницу, по совету князя Романа - Волконскому. Стрельцов и «царёвых» казаков оставил при себе, а пушечный наряд возглавил молодой, но уже опытный воевода Михаил Шеин, соратник Пожарских по ополчению.

Когда войско подошло к окрестностям Белой, стало ясно, что с налёта взять не получиться. Крепость, захваченная поляками ранее, была укреплена деревянными частоколами, усиленными каменными башнями, а её стены были окружены глубокими рвами. Гарнизон насчитывал около семисот человек, включая наёмников и местных жителей, принудительно включённых в ряды защитников. Разведка, проведённая атаманом Хорем и его ертаулом, выявила несколько слабых мест в обороне крепости.

Собрав воевод, Дмитрий Михайлович устроил ставку на холме верстах в шести от Белой. Ставку окружали стрельцы и поместные.

- Князь, — обратился к Дмитрию Пожарскому воевода Волконский, казаки которого обшарили всю округу, — есть часть крепости, где топь примыкает. С той стороны стена подмыта и не крепка. Если мы сможем незаметно подойти, то быстро возьмём кремль.

Дмитрий задумчиво кивнул, рассматривая окрестности в зрительную трубу.

— Но не будем торопиться. Зачнём, как под Вязьмой. Ты знаешь, князь, что делать!

Волконский приказал своим казакам разъехаться окрест, что бы пресечь попытки прорваться из крепости или, наоборот, привести подмогу осаждённым. Отрядами в две-три сотни казаки охватили территорию в три десятка вёрст вокруг. Постоянно перемещаясь и выдвигая разъезды они не оставили никакого шанса для подхода подкрепления осаждённым.

Татары под командованием мурзы Рахматуллы начали наскакивать на крепость, закидывая стрелы через стены. Поляки, спрева пытавшиеся стрелять по ним из пищалей, быстро поняли всю бессмысленность стрельбы по рассыпанным юрким степнякам, и сперва отвечали бранью и проклятиями, но после нескольких пострадавших от стрел перестали высовываться.

Первые дни осады прошла в постоянном беспокойстве осаждённых. Каждую ночь казаки совершали вылазки, давая по несколько выстрелов. Это держало гарнизон в напряжении. Большие пищали и тюфяки изредка обстреливали участки укреплений, выглядевшие хуже других, заставляя гарнизон скапливаться у места возможного штурма. Поместные один-два раза в день выезжали в крепостное предполье и начинали разгон для атаки.

На четвертый день утром Роман Пожарский, внимательно следивший за поведением гарнизона, пришёл к первому воеводе:

— Дмитрий, они начинают терять силы. Ертаульцы доносят, что сторожевая у них служба всё хуже. Они не знают, чего ожидать.

— Вижу. Но ещё рано. Нужно дождаться, когда они совсем ослабнут.

Буквально через несколько часов в шатре князя Дмитрия появился Хорь с важными новостями.

— Князь, гарнизон истощён. У них мало продовольствия, пороха хватит только на несколько часов, если мы решим штурмовать всерьёз. И главное — они не могут договориться между собой. Наёмники готовы сдаться, если мы гарантируем им жизнь.

Дмитрий удовлетворённо кивнул:

— Это хорошо. Теперь можно действовать.

Ночью на пятый день начался штурм. Три мощных залпа обрушились на восточную стену, расшатывая и выбивая брёвна. Стрельцы открыли огонь из пищалей, создавая видимость атаки. Однако это был лишь отвлекающий манёвр. Главная атака должна была быть скрытной и точной.

Полковник «царёвых» казаков Тимофей Иванович, по прозвищу «Копыто» повёл свою тысячу через топкую пойму, одев всех в плетёные мокроступы. Поднявшись на стену с помощью крюков, казаки растеклись по пустой стене и спустившись, ударили в тыл гарнизону. Защитники буквально «проспали» нападение, собравшись отражать штурм у полуразрушенного куска стены со стороны предполья.

Бой был коротким, но жестоким. Сытые и выспавшиеся казаки буквально сметали измотанных поляков и наёмников. Полевые пушки русских замолкли и стрельцы прекратили огонь, как только от Копыта прискакал гонец с вестью, что казаки в городе. Три сотни Жилы прорвались и захватили главные ворота, через которые в город ворвался второй полк «царёвых». Через два часа после начала атаки Белая была полностью очищена от врага. Защитники либо сдались, либо были убиты.

Князь Дмитрий, сидя на коне, осматривал соборную площадь, на которой собрали четыре с лишним сотни пленных. Наёмников поставили отдельно от поляков и литвинов – на них у Петра были свои виды. Двадцать семь десятков европейцев должны были пополнить войско или ряды мастеров.

— Потери наши малы! Огненного зелья трачено ничтожно — сказал Дмитрий окружавшим его воеводам, — войско, считай, отдохнуло! Теперь можем двигаться на Смоленск!

Глава 36 Казачья метель

Казачья метель

Сразу после взятия Белой Пожарский вызвал к себе Трубецкого.

- Поздорову, князь! – кивнул, входя в шатёр первого воеводы, глава Казачьего приказа.

Стольник Пожарского подал вошедшему стеклянный кубок с мёдом.

- Государь распорядился отправить отряды по пять сотен сабель в Литву и Польшу. Пусть погуляют. Не всё им своих казачков по нашим землям слать! - Дмитрий Михайлович зло усмехнулся, - Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам!

- Сколько казачков отправляем?

- Три отряда в глубокие рейды.

Послесловие: "словно червь в яблоке" — метафора подрыва изнутри, уместно. "Измождённая твердыня" — Смоленск выдержал долгую осаду, правильно.

Сумраком осенней ночи 1613 года пятнадцать сотен казаков, отъехали от крепости Белая. Атаман Григорий Шелест, потомок донских степных родов, вёл их не тропами, а «волчьими шляхами» — через овраги, где даже звероловы не ставили силков. Польские разъезды рыскали вдоль дорог, ища врага в чистом поле, но казаки били из-под земли. Шляхтичей заманивали в чащобы, где меж деревьев были натянуты волчьи петли — верёвки с камнями, сбивавшие всадников с седел, а казаки расстреливали врагов, словно дичь на охоте. Наваливались на шляхетские поместья, жгли их, ценности забирали, а остальное отдавали на разграбление холопам. Католические монастыри и костёлы тоже не щадили, священников отдавали местным. Резали и грабили трактирщиков и ростовщиков. Гонцов брали живыми: пытали раскалённым железом, а пергаменты с королевскими печатями Сигизмунда III отсылали к Пожарскому.

Под Полоцком отряд разделился. Полсотни, переодетые, просочились в город с возами, нагруженными смолой и паклей. Остальные под началом есаула Богдана Кривого перекрыли броды на Двине. В ночь на Покрова, когда польская стража грелась у углей, казаки подложили под зерновые амбары бочонки с порохом. Грохот взрывов разнёсся так, что за сто вёрст сочли его за божий гнев. Горящая рожь горела с рёвом, вздымаясь к небу, как огненные бесы, а казаки, уходя из города, прорывали редкое и неорганизованное сопротивление «каруселью»: первая линия палила из пищалей и пистолей, вторая и третья заряжала оружие.

Гетман Ходкевич, узнав о разгроме, отправлять запарожцев побоялся, и отправил на Шелеста две магнатских хоругви. Но в лесах, через которые шли казаки, панов ждали ловушки с кольями, да самострельные болты и стрелы из чащи, чьи наконечники были смазаны гнилой желчью. Раны от таких стрел не заживали, кони спотыкались в ямах, а Шелест уже вёл станицу к новой крови.

Болота под Витебском дышали миазмами, но казаки шли «гусиным следом» — цепью, прощупывая шестами зыбкую трясину. Коней вели в обход, налегке, обмазав брюха дёгтем против пиявок. Литовские заставы сторожили дороги, потому атаман Иван Колонтай, прозванный Лисицей, выслал вперёд десяток лазутчиков в шляхетских кунтушах. Те, размахивая поддельными грамотами с магнатскими печатями, рявкали на варшавском говоре: «Дорогу! По королевскому указу!» — и, едва подъехав, рубили стражу.

Войдя в город, табор ударил с двух сторон. Одни, подняв на рынке вопль «Пожар!» и подпалив лоток с паклей, отвлекли стражу от ратуши. Другие, проломив тын у мельниц, засыпали жернова железными обрубками, а мешки с мукой вскрыли, пару вытряхнули в мельнице, и на отходе метнули горящую стрелу. Конюшни магнатов опустошили хитростью: казаки, зная, что кони бегут на зов сородичей, пустили впереди кобыл-приманок, за которыми жеребцы сами выбили ворота.

Литовские драгуны бросились в погоню, но казаки завлекли их в «проклятые топи», где заранее прошли все кочки. Тяжёлые бронированные кони увязали в чёрной жиже по грудь, а стрельцы с гаковницами косили всадников с сухих островков. Тем временем гонцы Витебска, посланные за подмогой, находили на дорогах перевёрнутые телеги с перебитыми лошадьми — все пути были отрезаны…

Орша встретила казаков ледяным дыханием Днепра. Пять стругов, обитые двойными бортами против картечи, скользили по реке под покровом вьюги. Польские баржи, гружёные солониной для осаждённых, не успели развернуть фальконеты — казаки, зацепившись абордажными крюками, рассыпали на палубах репьи под копыта коням, а затем ринулись в сечу с криком: «За Русь!»

Город взяли обманом. Подняв знамя полоцкого воеводы, захваченное в рейде, отряд въехал в ворота как «королевское подкрепление». Стража, бросившаяся кланяться «союзникам», получила казачьи сабли под рёбра. Золото, предназначенное для жалования ландскнехтам, погрузили на телеги, уведённые из-под носа Радзивилла. Его гусары носились по мокрым полям, пока казаки рушили мост через Припять, подрубая сваи и поджигая их смолой с серой.

Три месяца рейдов качнули чашу войны. Казаки, словно жуки-короеды, подтачивали тылы Речи Посполитой, заставляя панов метаться между Смоленском и разорёнными городами. Не грубой силой, а смекалкой, огнём и ложными манёврами они выгадали время для Руси — чтобы Смоленск, порабощенная врагом твердыня, наконец открыл ворота перед освободителями.