Петр Белоусов: палач Ориона. Книга 1: Фланговый дебют.

Глава 1

Удел Ориона. Партитура космической оперы.

Петр Белоусов: палач Ориона.

Книга первая.

Фланговый дебют.

Авторское предисловие.

Роман был задуман и написан задолго до 2022-го года.

Таким образом, автор предостерегает читателей романа от проведения любых параллелей и построения любых аллюзий к текущим событиям.

Пролог

Безымянная система в пространстве между доминантами.

Старый коричневый карлик[1], звездный уродец, затаившийся в центре пылевого облака, давно потерял способность к термоядерному синтезу. Теперь он медленно остывал, светя исключительно за счёт энергии сжатия. Вокруг карлика псом на привязи моталась небольшая каменная планетка, пыльная и напрочь лишенная атмосферы. Четыре миллиарда лет она была полностью необитаема. Но сейчас на её поверхности находились целых два живых существа. Более того, оба были разумны, а таким сокровищем может похвастать далеко не каждая планета рукава Ориона[2].

Корабли, принесшие живых в этот уединенный уголок, скромно стояли в стороне, у края ударного кратера, практически невидимые в багровом свете близкого карлика.

Двое разумных устроились в тени, под сенью скалы.

- Опаздывают, – заметил большой белесый шар, наполненный жемчужным фосфоресцирующим газом.

- Метановый метаболизм. Эти никогда не спешат, – с сожалением констатировал второй, заключенный в кокон, сотканный из бесчисленных разноцветных нитей. Нити переплетались, образуя сложные многоцветные узоры.

На темном небосводе появилась яркая точка.

- Ну наконец-то, – проворчал Шар. – Такое впечатление, что они просто набивают себе цену.

- Это же Множество. С ними всегда так, – коротко отозвался Кокон.

Третий звездный корабль занял свое место у края кратера: медленно тускнеющее себеристое веретено. От его светящейся поверхности отделилось несколько маленьких золотых огоньков. Сверкающими искрами они медленно поплыли в тень скалы.

Шар и Кокон молча ждали, пока огоньки не опустились в пыль рядом с ними. Вблизи они оказались восемью кубиками, вершины которых светились, постепенно и мягко меняя цвета.

- Вы заставляете себя ждать, – недовольно произнес Шар. –Вы же знаете, как мне наприятны безатмосферые планеты.

Кубики, словно притянутые магнитом, слиплись в единую фигуру, скользя один относительно другого полированными гранями.

- Приносятся извинения. Вы просили Множество о конфеденциальной встрече. Напоминается, что для нас это является непростым условием.

- Давайте уже о деле, – напомнил кокон. – Я не собираюсь торчать тут вечно.

- Выражается готовность внимать и свидетельствовать, – заявили Кубики.

Потоки жемчужного газа в шаре пришли в движение, в нем закружились волокна сгустившегося тумана. За туманом проглядывала темная бесформенная тень с множеством отростков - конечностей. Шар чуть заметно завибрировал. Пыль вокруг него образовала концентрические кольца. С вершины скалы беззвучно свалился небольшой камень, но, не долетев до поверхности, замер в пустоте, медленно вращаясь. Навстречу ему из пыли всплыли мелкие оплавленные камешки – свидетели метеоритной бомбардировки, образовавшей когда-то этот кратер.

Кокон и Кубики молчали. Но нити кокона переплетались всё яростнее, а скольжение кубков становилось все более замысловатым, казалось, еще немного и они прорвут тесную клетку трёх измерений, обрушившись в тессаракт[3].

Передача информации заняла немного времени. Хотя время в пыльном мертвом мире понятие относительное. Тусклое око коричневого карлика равнодушно таращилось на трех разумных, чьи жизни были лишь мигом в его долгом размеренном существовании.

Шар прекратил вибрацию так же внезапно, как начал. Ток жумчужного газа в нем замедлился, волокна–уплотнения растворились. Камни рухнули в пыль. Нити кокона успокоились, а кубики замедлили свой танец.

- Это наше окончательное предложение, – подытожил Шар, обращаясь к Кокону. – Вы можете принять его либо отказаться.

Кокон размышлял, сплетая узоры. Кубики выстроились в проекцию тессаракта.

- Констатируется: предложение представляется интересным. Но реализация потребует применения неразрешенной для людей технологии.

- Неразрешенной, но и не запрещенной напрямую, – возразил Шар. – Нарушение не слишком велико. Оно не подпадает под Глобальные ограничения.Максимум – локальные санкции.

Удовольствовавшись ответом, Кубики вновь принялись скользить. Несколько нитей кокона отслоились, образовав вокруг него прихотливый узор.

- Вы готовы действовать против своей доминанты[4], – произнес Кокон. – Если об этом узнают ваши титульные расы, вам не сдобровать.

- Не узнают. Они считают себя выше подобных мелочей, – саркастично ответил Шар, взметнув волокна тумана.

Нити Кокона образовали новый узор.

- Флот вашей русской империи понесет ужасающие потери. Погибнут тысячи кораблей, сотни миллионов разумных особей. Для них это станет масштабной трагедией.

- Давайте не будем отвлекаться на частности. – Жемчужный туман, заключенный в прозрачных стенах шара, взвихрился еще сильнее. – Мы говорим о принципиальных вещах. Склону надоело довольствоваться вторыми ролями. Я полагаю, что и ваша раса достойна большего.

Нити Кокона сплелись в новый узор.

- Прежде, чем высказывать наше мнение, я должен убедиться, что вы отдаете себе отчет в последствиях и действуете сознательно и направленно. Таковы наши правила.

- Вопрос поддерживается, – совершили головоломный кульбит кубики. – Ваши действия полностью осознанны и направленны?

- Я уполномочен Склоном. Мы более чем направлены, – торжественно произнес Шар. Жемчужный туман медленно пульсировал. – Моё сознание полностью гармонично.

Нити стянулись назад к Кокону.

- Нас устраивает Ваше предложение, – констатировал он. – Множество готово засвидетельствовать сделку?

Кубики вновь выстроились в трехмерную проекцию тессаракта. Их вершины ослепительно полыхнули алым.

- Подтверждается. Сделка зафиксирована множеством. Приносятся поздравления соглашающимся сторонам.

Кубики поднялись в воздух и поплыли к своему кораблю.

- Нам потребуется время на подготовку, – проронил Кокон и, задумчиво свивая нити, добавил:

– Возможно, мы все ещё пожалеем об этом. Вы не думали, что это уже слишком?

Шар затуманился еще сильнее. Грузный силуэт внутри него исчез за жемчужным маревом.

- Мы с тобой слишком долго пробыли в тени. Пора выбираться на свет.

Шар поднялся над пыльной равниной, оставив после себя в пыли вмятину в форме идеального круга.

- До встречи, враг мой. Береги себя.

Кокон не ответил, погруженный в собственные мысли.

Вскоре метеоритный кратер опустел. Лишь коричневый карлик, звездный ублюдок, коротающий тысячелетия под покровом пылевого облака, продолжал меланхолично заливать пыльную равнину потоками мрачного багрянца, предвестника большой крови.

30 сентября 302 года от возрождения. 15:00 по Санкт-Петербургу.

Красная доминанта.

Китайская народная республика[5].

Система Сон Хонг Тайянг - Трех красных солнц.

ЛЕОНИД АРЧВАДЗЕ.

Сирена застала Лёню Арчвадзе на толчке. Правильно, а как же иначе? Ждёшь эту тревогу, ждёшь, но хоть весь день просиди наготове, ничего не дождёшься. А стоит только отлучиться – нате вам, пожалуйста. Пришлось срочно упаковывать хозяйство и чесать со всех ног к птичке. Хорошо хоть гальюн в двух шагах от стартового квадрата. Грохоча подшвами по палубе, Арчвадзе бросился к ряду истребителей и едва не расквасил нос об опору родной «Сойки-9»[6], поскользнувшись в луже невесть откуда натёкшего масла. Уборщиков – стрелять…

- Эй, Арчвадзе, уже проблемы с балансировкой?

Это Серж Великанов, капитан «Восьмёрки». Балагур, каких поискать. Не тратя лишних слов, Лёня отсалютовал Великану и нырнул в люк родной птички.

Влетев в кабину, Лёня с размаха плюхнулся на место. Васька-Грек, он же второй пилот Василий Григорьев, уже скоммутировался с машиной Вероники Оль и переслал Арчвадзе пакет боевого задания. Лёня подставил сканеру левый глаз. Убедившись, что перед ним действительно командир истребителя-перхватчика «Сойка-9» мичман Арчвадзе Леонид Давидович (интересно, а кого бы еще занесло на их корабль?), бортовой процессор[7] раскодировал пакет.

В объеме диалоговой сферы[8] раскрылись схема операции, как относительно пятого крыла в целом, так и Лёниной «Девятки» в отдельности. Арчвадзе вывел схему и план боя в общий доступ экипажа.

- Пф-ф! Стоило тащиться к черту на рога ради такой ерунды! – презрительно прищурилась третий и последний член экипажа «Сойки» – канонир Катя Симонова, обманчиво миниатюрная блондинка с трогательными конопушками на носу.

Лёня был полностью согласен с Кис. (Давайте сразу кое-что уточним, чтобы больше к этому не возвращаться. Прозвище «Кис» совсем не означает, что Катька – какой-то там «милый котенок». Перед школой канониров шустрая Катька успела отучиться на курсе подготовки в десант, но потом передумала – страсть к полетам оказалась сильнее. Так что, в случае чего, у Кис не заржавеет врезать так, что вы и думать забудете обо всяких игривых прозвищах. А Кис она просто потому, что полное имя канонира Девятой «Сойки» – Екатерина Игоревна Симонова. Но если вам охота позанудничать, что тогда получается Еис, а вовсе не Кис, то вспомните о курсе десанта и промолчите в тряпочку, здоровее будете). Короче, Лёня полностью разделял Катькино разочарование. В самом деле, что за дурацкая идея: тащить полноценный флот к черту на рога, только для того, чтобы что-то там захватить и разбомбить на одной заурядной планетке. И это всё?! Ох и будет потом подначек на базе! Завзятые флотские острословы не посмотрят, что операцией руководил сам князь Татищев, всех поднимут на смех. Ну а как тут не смеяться? Ведь не славная виктория получается, а какое-то заурядное хулиганство: забежал в трактир, украл бутылку водки, дал пенделя половому и дёру. И отбрехаться-то нечем: защита у системы слабовата. Небольшая системная эскадра и стандартная боестанция астероидного типа[9], болтающаяся на геостационарной орбите над колонизированной областью планеты. Тут, наверное, придется очередь занимать, чтобы разок пальнуть в неприятеля. Не честная схватка, а какой-то парк аттракционов… В таком сражении ни славы, ни звездочек не заработаешь.

Сегодня утром князь Татищев в обращении к экипажам сказал, что китайцы под прикрытием мирных фермеров сконцентрировали на недавно колонизированной планете Ченгуо какие-то запрещенные лаборатории и производства, и русской эскадре поручено дать узкоглазым по рукам, прежде чем те наделают бед. Только аккуратно, чтоб не пострадали мирные жители.

«Вот ведь подлые твари, – возмущался про себя Лёня, – нарочно прикрылись новыми колонистами! Не будь на Ченгуо этой горстки гражданских, насколько было бы проще. Крейсера отработали бы прямо с орбиты и все дела. И не пришлось бы посылать ради такого плёвого дела целый флот. А теперь копайся с этим Ченгуо, зарабатывай головную боль. «Ченгуо». Вот название-то, а? Язык сломаешь. Зато на вид планетка очень даже ничего: голубовато-зеленая, с белыми облаками. То ли с самого начала была такой, то ли добротно проведённое терраформирование. Казалось бы, живи – не хочу, собирай урожаи. Так нет, «товарищам» потребовалось испоганить красивую планету какой-то мерзостью. А ещё называют себя «Народной республикой». Теперь пусть не жалуются, если с их заводов в атмосферу попрёт какая-нибудь гадость».

На схеме операции планета обозначена безликим «основная цель». Боевая орбитальная станция китайцев идёт под грифом «вторичная цель». Штабные стратеги заранее разделили семь бригад флота на три ударных кулака: Четвёртая, Шестая и Седьмая бригады остались в поясе Койпера, играть в пятнашки с системной эскадрой, Единице и Тройке поручили выполнение основной цели операции, а Двойке с Пятеркой выпало связать боем орбитальную станцию, чтоб не мешала заниматься планетой.

Разумеется, подразделению лейтенанта Вероники Оль, в составе которого имел честь служить мичман Арчвадзе со своим экипажем даже тут «повезло» оказаться в самом скучном месте. По плану пятому крылу отвели роль кораблей поддержки при двадцатке десантных шаттлов[10]. Пока крейсера занимаются китайскими ПКО[11], шаттлы в сопровождении истребителей-перехватчиков войдут в атмосферу и высадят на поверхность десантников. Ну, а те уже наведут «товарищам» шороху. Какого именно шороху, Лёня понятия не имел: банк целей десанта пилотам-истребителям не передали. И правильно сделали. У каждого – своя работа. Десантники пусть разбираются с пехотой на поверхности, крейсеры – бомбят объекты с орбиты, а он, Лёня Арчвадзе, проследит, чтобы к месту проведения операции не совался кто не попадя и не отвлекал занятых людей от дела.

«Эх, лучше бы мы остались в поясе Койпера[12]. – Вздохнул Лёня. – Там хоть можно за системной эскадрой погоняться. А тут – тоска смертная, а не работа».

- Девятка, заснули? – раздался в кабине резкий хрипловатый голос.

А вот и лейтенант Оль.

- Никак нет. – Виновато отозвался замечтавшийся Арчвадзе, поспешно выбирая на вирте опцию подтверждения. – Готовы к запуску по вашему сигналу.

- Отлично. Четвёртое крыло уже стартует. Мы следующие с интервалом три минуты.

- Есть.

Лёня на всякий случай помянул про себя апостола Андрея Первозванного, покровителя флота. Мичман Арчвадзе не считал себя религиозным человеком. Но, как говорится, молитва, может, и не поможет, но уж точно не повредит.

- Кис, готовь свои Чёртовы мельницы! – азартно крикнул Грек.

- А то без тебя не знаю, – проворчала блондинка, одарив долговязого Грека снисходительным взглядом. Лёня знал, что пилот давно мечтает подкатить к Катюхе. Только ничего Греку не отломится, потому что… в общем, не отломится и всё. А почему – никого не касается.

- Минутная готовность, – сообщил динамик хриплым голосом Вероники.

В центре пульта вспыхнула боевая вирт-сфера. В ней замелькали цифры стартового отсчета.

Лёня активировал боекостюмы экипажа и сразу почувствовал, как упругая «вторая кожа» наливается энергией, обтягивая тело. В плечо нежно клюнул медблок, проводя анализ текущего состояния организма. На правом предплечье загорелись три зелёных огонька: полный порядок. Теперь, даже если «Сойке» не повезет и кабина разгерметизируется, костюмы обеспечат выживание экипажа. А медблок позволит дотянуть до санчасти даже при серьезном ранении. Звучит здорово, правда, с одним «но»: такие малышки, как «Сойка», от прямого попадания планетарных орудий ПКО разлетаются вдребезги. И тут уж не поможет никакой костюм.

- Экипажу доложить готовность, – привычно произнес Арчвадзе, выслушал столь же привычные ответы и коснулся сенсора готовности.

- Здесь «Сойка-9». К старту готов.

- «Сойка-9» вылет разрешён. Старт через пять. Четыре. Три. Две. Одна. Ноль.

Гравитационная катапульта вышвырнула перехватчик из зева стартового колодца. Грек врубил малую тягу, проверил маневровые. «Сойка» радостно качнула крыльями, клюнула острым носом. Движок рыкнул коротким импульсом. Борт родного авианосца «Тихоня» плавно ушёл назад и вниз.

- Здесь «Девятка», выхожу на позицию.

Серебряная точка «Девятки» в вирт-сфере дважды мигнула и окрасилась зелёным в серебряной окантовке: машина мичмана Арчвадзе заняла свое место в построении.

- Начинаем, господа.

Пятое крыло, полыхнув ускорителями, дружно сорвалось с высокой орбиты «вниз», к планете.

Процессор перехватчика, сопряженный с мощными машинами флагмана, расширил вирт сферу на всю внутреннюю поверхность кабины. Каждый член экипажа получил свою долю информации. Перед Арчвадзе развернулась схема предстоящего боя, с указанием позиции «Сойки-9» и вероятностным прогнозом действий противника. Над креслом второго пилота змеились графики рекомендованных ходовых параметров, а над местом стрелка искрами переливались отметки потенциальных целей.

Первыми, как всегда, в бой вступили дроны Второй бригады, щедро выплеснутые маткой в пространство вражеской базы. На Лёниной схеме русские дроны, отмеченные светло-зеленым, комариной тучей заклубились вокруг боестанции, оттягивая на себя огневые ресурсы. Но китайцы тоже не каменными топорами воюют. Навстречу зеленой дымке русских дронов из глубин астероида вырвались ярко-алые потоки, тут же расплывшиеся в облака: китайцы выпустили свои дроны. Алый и зелёный сонмы перемешались. Зарницами засверкали вспышки попаданий и таранов. Со стороны казалось, будто мрачный шар чужой боестанции окутался веселеньким салютом.

Перед носом Лёни появилось женское лицо. Резкие, рубленые черты, серые холодные глаза, неизменная папироса в зубах. Лейтенант Вероника Оль собственной персоной.

- Мичман Арчвадзе, если повторится как в прошлый раз, окажетесь в карцере не на трое суток, а до конца похода, ясно?

В прошлый раз Лёня учинил вопиющее самоуправство, погнавшись за подбитым французским корветом. За что и был наказан. Хотя виновата была Катька, изнывшаяся: «Ну дава-ай дого-оним, ну дава-ай добьем, ну пожа-алуйста…». Но не сдавать же оторву начальству? Лёня взял всю вину на себя.

- Не повторится, госпожа лейтенант, – уставившись на огонек папиросы, отчеканил Арчвадзе.

- Катерина, тебя это тоже касается.

Блондинка недоуменно хлопнула длинными ресницами и обезоруживающе улыбнулась.

- Ты мне еще глазки построй, – буркнула Вероника и отключилась.

Лёня завистливо вздохнул. Ему, значит, гоняться за французами нельзя. Нарушение дисциплины. А вот кое-кому курить в кабине во время боевого вылета, получается, можно. Тем не менее, он понимал и разделял опасения командира крыла. Сопровождать тихоходные десантные шаттлы скучно и, главное дело, обидно. Ведь в это же время вокруг боестанции кипит настоящее сражение, мелькают вспышки, кружатся в яростной схватке малые корабли, величаво парят фрегаты, грозно нависают линкоры. Вот где настоящая работа для такого отчаянного крыла, как пятое! Арчвадзе пожирал глазами происходящее на орбите астероида. Вот повезло ребятам из Второй и Пятой бригад! Теперь на базе целый месяц только и будет разговоров о том, как они там воевали, пока Первая и Третья прохлаждались у планеты. А ещё больше повезло Четверке, Шестерке и Семерке, они уже четыре часа гоняют китайскую системную эскадру по всему поясу Койпера. В общем, всем повезло, кроме них.

За Лёниной спиной тихонько ворчала Катька. Ей тоже хотелось в бой. «Вот ведь адреналиновая наркоманка», – вздохнул Лёня. И тайком улыбнулся, представив себе, как канонир Симонова станет после боя компенсировать нерастраченную энергию…

Тем временем вражеская боестанция полностью увязла в обороне. У её защитников просто не хватило ресурсов, чтобы обеспечить защиту вверенной её попечению планете. Тяжелые крейсера Третьей бригады, отстреливая немногочисленные китайские перехватчики, беспрепятственно обогнули астероид и вышли на низкую орбиту над планетой, попутно разметав в пыль обе базы планетарного ПКО. За ними, готовые по первому сигналу нырнуть в атмосферу, спешили медлительные десантные шаттлы, опекаемые звеньями истребителей-перехватчиков, в одном из которых изнывала без дела маленькая команда мичмана Арчвадзе.

Наконец, штаб соблаговолил отдать приказ. Сотня русских истребителей нырнула в атмосферу планеты. Следом за ними приступили к снижению машины десанта. Со скрытых подземных космодромов им навстречу устремились китайские машины, стремительно набирая высоту. Столкновение произошло в стратосфере, на семидесяти километровой отметке.

- Наконец-то! – Радостно взвизгнула Катька, выпуская первую ракету «воздух» – «воздух». В отличие от ракет, предназначенных для боя в космосе, эти использовали обычные химические двигатели и могли преодолеть чуть больше ста километров на жалких пяти махах[13]. Но большего для дуэлей в атмосфере и не нужно.

Полноценного воздушного боя не получилось. Защитники планеты попали в клещи: в атмосфере на них наседали русские истребители, а из космоса настигали разящие удары мощных орудий крейсеров. Китайцы понимали, что им не победить. И всё равно дрались яростно, до последнего. Отчаянные ребята! Только что толку от мужества, смелости, даже от мастерства пилота, если один плазменный заряд тяжелого орудия крейсера разносит перехватчик в пыль? Не прошло и трех минут, как вражеская контратака захлебнулась.

- Мне так ни одного и не досталось! – Горько пожаловалась Кис, хмуря ухоженные бровки. – Вот кто просил крейсера вмешиваться?

- Перехватчикам освободить нижнюю полусферу. – Скучным тоном распорядился динамик. Одновременно с этим бортовой процессор вывел на экраны предписанную Пятому крылу траекторию.

Грек плавно увёл машину влево, освобождая дорогу шаттлам. Русские корабли миновали тропопаузу[14]. До высадки десанта по хронометру чуть больше двух минут.

Неожиданно экраны мигнули. Раздался предупреждающий сигнал. По экрану поползли оранжевые строки: «Электромагнитный импульс с поверхности:экранировано. Уровень угрозы – 0», «Ионизирующее излучение с поверхности: экранировано. Уровень угрозы – 0».

- Эй, гляньте-ка! Что за чертовщина? Вон, смотрите, ещё! И ещё!

Васька Грек изумленно тыкал пальцем в нижнюю часть сферы, где процессор расположил изображение поверхности Ченгуо. Арчвадзе быстро перевел картинку из-под ног на левую панель, дал увеличение. На поверхности один за другим вспыхивали ослепительные шары. Лёня на всякий случай, не доверяя собственной памяти, вывел поверх картинки график обстрела. Может, он что-то перепутал? Нет, всё верно: ракетный удар должен начаться только после возвращения десантных шаттлов. Но бомбы-то рвутся уже сейчас! Какой идиот там палит?! Лёня увеличил картинку. Что за дьявол? В приказе чётко указано: уничтожить военные объекты, не нанося ущерба поселению колонистов. Но взрывы на планете совершенно точно ядерные! Иначе откуда взяться импульсу и радиации? Так кто же, спрашивается, бомбит Ченгуо?!

- Отмена задания! – Пробудился динамик. – Всем кораблям в атмосфере немедленно подняться до отметки двести километров.

На экране вспыхнул оранжевый пунктир траектории экстренного возвращения. Грек подал энергию на двигатели. «Сойка» задрала нос, закладывая крутую параболу. Кресло под Лёней завибрировало: гравикоменсаторы компенсировали перегрузку, вызванную маневром. В нижней точке параболы их нагнала ударная волна с поверхности. Кораблик подпрыгнул в воздухе. Грек, чертыхнувшись, выровнял истребитель. На экранах зеленые точки устремились вверх, к спасительному космосу. А за ними один за другим всплывали, разрастаясь на глазах, белоснежные купола радиоактивных облаков. Два… три… пять! Да что же это творится, в самом деле?!

- Кто-то из наших поспешил? – нерешительно предположил Васька-Грек. – Ох, и влетит им на орехи от командующего!

Ответить Лёня не успел: наконец, проснулся флагман.

Перед командирским ложементом появилась вирт-плоскость с сообщением.

«По данным аналитического отдела, противник уничтожает компрометирующие объекты посредством серии ядерных взрывов. Первой бригаде предписано выйти на орбиту высотой двести километров и оставаться в режим боевой готовности».

- Ничего себе… – Присвистнул Грек – Вообще дикари. Сами себя бомбят. А я-то думал, наши… Эй, народ, они же там своих же колонистов грохнули! По карте поселение в зоне поражения… Да нет, не может такого быть… Наверное, они их заранее убрали от греха подальше. Да, думаю, они сразу эвакуировались, как только мы вошли в систему.

- Индюк тоже думал, – буркнул в ответ Лёня. Грек немедленно насупился.

Перехватчики и шаттлы десанта вышли на орбиту в двухстах километрах над поверхностью. Над ними, на семи сотнях плавно дрейфовала плоская туша крейсера. Остальные два крейсера Третьей бригады куда-то подевались. Взглянув на тактический экран, Лёня убедился, что крейсеры заняли позиции в вершинах равностороннего треугольника, в центре масс[15] которого оказалась планета. «Это явно неспроста, – подумал Лёня. – Штаб что-то задумал».

Взрывы на поверхности следовали один за другим.

- Что же они творят?! – Причитал тем временем Грек, глядя в экраны. – Там же теперь заражение, наверное, на добрых сто лет! Люди старались, приводили планету в порядок, а они вон что…

- Достать бы того гада, который жмёт на кнопочки. – Негодующе фыркнула Катька. – Сам-то, наверное, сидит в какой-то другой системе, в теплом гнездышке.

- Можешь не сомневаться. – Подтвердил Лёня.

- Вот бы мне к нему на минуточку. – Зловеще произнесла Катька. – Он бы у меня поплясал…

Разговор сам собой заглох. Все снова уставились в экраны.

Отсюда, с двухсоткилометровой высоты, происходящее выглядело величественно, в чём-то даже красиво. Безмолвные вспышки высокотемпературной плазмы, белоснежные концентрические кольца вокруг быстро темнеющего огненного полушария, многокилометровые грибы облаков, вздымающиеся в стратосферу. Гибельная красота. На экране появились строки информации. Бортовой процессор успел собрать данные с внешних сенсоров «Сойки» и обработать их. По предварительной оценке, мощность зарядов составила что-то около пятидесяти мегатонн каждая. Судя по высокому уровню радиации, противник использовал «слойку»[16]. Значает, десанту сейчас на поверхности делать нечего. Учитывая, что молодая планетарная колония Чунгао так и не успела разрастись, всё ещё концентрируясь в области первичной высадки, на площади едва ли большей, чем тридцать тысяч квадратных километров, сейчас на несчастной планете уже не осталось ничего ценного.

«По крайней мере, на поверхности точно не осталось. – Уточнил про себя Лёня, не в силах отвести взгляда от бушующей внизу огненной стихии. – Кто знает, что за гадость хитрые китайцы могли разместить под землей?» Он подозревал, что противник спрятал главные лаборатории на большой глубине, где им ничего не грозило, а взрывы над поверхностью устроил для отвода глаз, чтобы русские оставили их в покое.

Очевидно, стратеги штаба флота, проанализировав текущую ситуацию, пришли к тем же выводам. Всплывшая перед поручиком прозрачная панель заданий несла лаконичный приказ:

«Третьей бригаде предписывается немедленно перейти к протоколу детерроформирования планеты. Первой бригаде оставаться на орбите до завершения задания. Приготовиться к перехвату эвакуационных кораблей».

Катька присвистнула.

- Доигрались, товарищи коммунисты. Финита ля комедия.

В передней части вирт-сферы вспыхнул алый круг с десяткой в центре, которая тут же сменилась девяткой. Обратный отсчёт. Как только алая единица в круге сменилась восклицательным знаком, крейсеры дали первый залп. Атака на планету началась.

- Ну, сейчас дело будет… – пробормотал Грек, беспокойно ёрзая в своём пилотском кресле. – Раскокают планету, как яйцо на пасху. И зачем, спрашивается?

- Вот. Это уже наши. – Отметил Арчвадзе, наблюдая, как на поверхности планеты появляются сопровождаемые столбцами параметров разрывы.

- Угу. Только мы-то тут на кой? Придумали какой-то «перехват». Можно подумать, там ещё кто-то остался. – Пробубнила Катька.

Лёня не мог не согласиться с Кис. Милостью штаба флота шаттлы десанта и спровождающие их перехватчики превратились в праздных зевак. Пока всю работу далали три крейсера, кружащие над обреченной планетой, они только бестолку болтались на низкой орбите.

- Прямо учения какие-то… – бормотал Грек, покусывая тщательно лелеемый ноготь на мизинце. – Биллиард какой-то.

- Скорей бы они уже закончили! Торчим тут из-за них, как щенки на поводке. – Продолжала возмущаться Кис, потеряв всякий интерес к планете и с завистью наблюдая за сражением у орбитальной крепости. Воинственная блондинка боялась опоздать и к этой битве.

Уничтожение несчастной Ченгуо заняло меньше двадцати минут. Когда последняя волна ракет легла по целям, ожили вулканы по всей планете. Взрывы, произведенные в соответствии с тщательно рассчитанным физиками адмиралтейства протоколом, конечно, не могли расколоть планету. Человеческим технологиям такое не под силу. Но они вогнали мантию планеты в резонансные автоколебания. Гидравлические удары невероятной мощи сотрясли планетарную кору. Материковые плиты начали расходиться по швам. Разрушительные землетрясения пронеслись по всем континентам. К грибам термоядерных взрывов добавились столбы серого дыма из огнедышащих кратеров. На ночной стороне планеты глубокие трещины в планетной коре светились адским багрянцем раскаленной магмы. Забурлили, испаряясь, океаны, на дне которых обнажились верхние слои мантии. В атмосфере творилось вообще черт знает что. Набухшие энергией грозовые фронты окутались ослепительными метастазами разрядов. Ураганы забушевали от поверхности до верхних границ тропосферы[17]. Планета гибла на глазах русских моряков.

- Ни фига себе. – Срывающимся голосом причитал Грек, впервые наблюдавший воочию детерроформирование планеты. – Ох да ни фига ж себе…

И даже Лёня Арчвадзе, уж на что считал себя опытным пилотом, повидавшим всякое, и то ощутил какое-то сосущее чувство под ложечкой.

- Вот и поиграли в господа Бога, – едва слышно выдохнул он, глядя, как жизнерадостный зелено-голубой шарик планеты буквально на глазах заволакивает серо-коричневая муть.

- Пятое звено, хватит глазеть. – Планету заслонило лицо Вероники Оль. Показалось, или даже у их грозного лейтенанта что-то с голосом? – У нас новое задание.

Но Лёня и сам уже читал присланные с флагмана коррективы боевого задания.

Флагман приказывал освободившимся бригадам двигаться к китайской боестанции. Не сумев высадить десант на Ченгуо, стратеги штаба решили штурмовать астероид орбитальной станции. Возможно, там удастся захватить какую-то компрометирующую китайцев документацию?

Пока Единица и Тройка занимались планетой, в сражении у станции особенных изменений не произошло. Матки дронов, выпустившие свой хищный выводок, ушли на высокие орбиты, к авианосцу и флагману. Крутиться у станции ей не имело ни малейшего смысла: от русских дронов уже мало что осталось. Они тысячами гибли в столкновениях с дронами противника, сгорали в мощных защитных полях, не нанося станции существенного ущерба. Но ценой своих кибернетических тел они защитили основные корабли эскадры. Тем временем малая космоавиация китайцев, исторгнутая из подземных ангаров боестанции, старательно избегая мощных орудий крейсеров и линкоров, вовсю наседала на русские перехватчики.

Тяжёлые русские корабли, окружив станцию, вели с ней позиционную дуэль. Добыча оказалась зубастой: китайская боевая станция ощетинилась силовыми полями, энергетическими и кинетическими орудиями, ракетными батареями. Сейчас всё решал фактор времени. Затягивать сражение нельзя: система Трёх Красных солнц расположена в открытом пространстве, в тылу противника, а значит, скоро сюда нагрянет китайский секторальный флот, по меньшей мере как минимум вдвое превосходящий силы русских.

Получив долгожданное разрешение штаба, Первая и Третья бригады ринулись на помощь своим. Грузно отваливали от погибшей планеты плоские туши крейсеров, рыбным косяком рванулись вперёд истребители. За ними едва поспевали десантные шаттлы.

- Пятое крыло, старт. – Ровно, как всегда, приказала Вероника Оль.

- Кис, ты, кажется, боялась куда-то опоздать? – Грек игриво подмигнул Катьке, но та только фыркнула в ответ. Воинственная блондинка терпеть не могла пустопорожней болтовни.

Сверкнув маневровыми, «Сойка-9» резво крутанулась на месте, готовясь врубить форсаж. Но не тут-то было. Машину внезапно закрутило вокруг своей оси. Перед Арчвадзе вспыхнул красный квадрат с мигающей надписью «Неисправность». Гул движка, доносящийся через переборки, резко поменял тональность: реактор перешёл на холостой режим.

- Да чтоб тебя! – Леня в сердцах хлопнул себя по колену. – Очень вовремя!

В квадрате поплыли строки контрольных тестов.

- Арчвадзе, что у вас творится? – Вероника Оль не заставила себя ждать. Разумеется, командир крыла получила ту же сводку параметров, которую сейчас читал Арчвадзе, но у неё и без того полно дел, чтобы вчитываться в каждое сообщение.

- Нарушена балансировка маневровых, – доложил Лёня, лихорадочно проматывая текст и рассматривая схему. – Похоже, механическая неисправность. Сейчас что-нибудь придумаю…

- Некогда, – отрезала лейтенант. – Возвращайтесь и ставьте машину в док.

Катька издала негодующий стон. Лёня стиснул зубы: что же это за невезуха такая?!

И только Грек, казалось, совершенно не расстроился из-за перспективы позорного возвращения на «Тихоню».

- Долечу на маршевых, просто буду дозировать тягу, – пообещал он. – Прибудем в лучшем виде. О, так мы первыми на обед успеем! Здорово же!

За его спиной Катюха оскалила ровные белые зубки и выразительно стиснула пальцы на воображаемом горле.

- Действуй, Грек,– мрачно разрешил Арчвадзе, с горечью наблюдая, как на боевой схеме огонек его «Сойки-9» меняет цвет с активно-зеленого на нейтрально-голубой. Пятое звено перестроилось, чтобы прикрыть образовавшуюся дыру, и лихо понеслось дальше, в самую гущу схватки.

С подходом двух свежих бригад ход боя изменился. Русские больше не выискивали лазейки в обороне противника. Они наседали, сметая ураганным огнем китайские истребители. Защитники орбитальной крепости сражались отчаянно, беззаветно, но что они могли сделать против четырех бригад, с их линкорами, крейсерами и стаей истосковавшихся по бою истребителей?

Русский флот во славе и доблести рвался к победе.

А лихой сорвиголова, ас-истребитель Леонид Арчвадзе тем временем, поджав хвост, плелся назад, к авианосцам, расположившимся в ста пятидесяти тысячах километрах от поля боя.

По дороге процессор «Сойки» провел полную диагностику и вывел на экран причину поломки: утечка гидравлического масла из управляющих контуров маневровых двигателей. «Так вот откуда появилась та лужа на полу дока! – понял Лёня. – Какой-то растяпа-механик не довернул штуцер. Видимо, когда нас тряхнуло ударной волной, штуцер раскрутился, и при последнем маневре давление гидравлической жидкости вышибло шланг. Вот скотство…».

- Ух ты! У нас гости! – возбуждённо воскликнула Кис. На передней полусфере загорелись четыре алых искры. Слева немедленно появилось увеличенное изображение. Ба, знакомые все лица. Китайские одноместные истребители «Тиоцао»[18].* Этих крошек Арчвадзе знал великолепно – приходилось сталкиваться, и не раз. «Блохи» опасны только кучей, нападая со всех сторон. Будь маневровые двигатели в порядке, Арчвадзе вообще бы не волновался. Но сейчас, когда его «Сойка» из ловкого хищника превратилась в неповоротливого бегемота, даже мошки вроде «Тиоцао» могут оказаться проблемой.

Вражеские корабли, заметив странное поведение одинокого перехватчика, пошли на боевой разворот.

- Полный ход. Попробуем удрать, – звенящим от унижения голосом приказал Арчвадзе.

- Что?! – завопила Кис. – Лёнька, я тебя…

- Дура! – рявкнул мичман в сердцах. – Нас сожгут! Обеспечь заградительный огонь и всё. Грек, жарь на полную!

Возмущённая Катька что-то прошипела, но принялась за дело. Блок управления огнем зафиксировал цели и флегматично заметил, что точность огня в текущих условиях не превысит 1,5%. То есть, орудие будет палить в белый свет, как в копеечку. За ориентацию «Сойки» в пространстве сейчас отвечал только управляемый вектор главного двигателя. Перехватчик мог закладывать неторопливые плавные виражи, но способность «крутнуться на хвосте» он потерял. Носовое элетромагнитное орудие, главное оружие истребителя, захватывающее конус в сто градусов, сейчас фактически бесполезно. А значит, остаётся полагаться только на два десятка ракет «Космос – космос».

Ракеты несколько охладили пыл нападающих, заставив «Блох» держаться на удалении, достаточном для маневра уклонения. Своих противоракет у «Блох» нет, как нет и тяжелой брони. Обычно они уходят из-под удара, используя свою уникальную маневренность. Так получилось и сейчас. Стоило Катьке выпустить ракету, как «Блохи» бросались врассыпную, совершая невероятные кульбиты. Израсходовав горючее, ракета уходила в пространство, а прыгучие «Блохи» возвращались на первоначальный курс. Двадцать ракет давали «Сойке» незначительную фору по времени, но бортовой процессор, суммировав данные, пришел к неутешительному выводу: четверка «Блох» собьет «Сойку» раньше, чем русский перехватчик окажется под прикрытием защитных систем авианосцев. Рассчитывать придётся только на себя.

Последние две ракеты, мерцая ионизированной плазмой[19], отправились распугивать стайку настырной мошкары.

- Кис, сколько времени сможешь их удержать?

- Нисколько! – отрезала Симонова. – Одного, если повезет, завалю, но остальные нас прикончат. Грек, мне нужен маневр!

- Где я тебе его возьму?! – вскипел пилот. – Из кармана?!

Огонек последней ракеты погас. И эта ушла в молоко.

«Блохи» начали последний разворот. Счет пошел на секунды. «Сойка» неслась к родному авианосцу на полном ходу, мощность реактора давно подошла к красной черте, датчики температуры рабочего тела уже начали горестно подвывать, но шустрые «блохи» по-прежнему висели на хвосте, постепенно нагоняя улепетывающий перехватчик.

- Ладно… – не сводя глаз с четырех алых точек, пробормотал Арчвадзе. – ладно, ничего, как-нибудь справимся…

- Лёня, мне нужен разворот! – Катин голос вибрировал от бессильной ярости. Она сорвалась на крик. – Лёнька, чёрт тебя раздери, придумай что-нибудь!

Арчвадзе вздрогнул. Отчаянный вопль девушки что-то перемкнул у него в голове. Он увидел решение. Идиотское, но решение.

Впечатав палец в пульт для подтверждения голосового приказа, он рявкнул:

- Отключить блокировку маневровых двигателей.

- Зачем? – возмутился Грек. – Синхрона нет, они неуправляемы!

- Вот и отлично. – Арчвадзе воспрял духом. – Кис, сейчас начнется вращение…

Канонир поняла его с полуслова.

- Сделаю! – радостно завопила она, с невероятной скоростью стуча пальчиками по панели управления огнем.

- Командирский доступ подтвержден. Блокировка снята, – любезно сообщил процессор «Сойки» приятным женским голосом. Лёня, не тратя время на объяснения, впечатал кулак в активатор ручного управления маневром, параллельно отключая маршевый двигатель.

Слава Высшим, в «Сойке» стоит отличный гравикомпенсатор. Кораблик, несущийся по инерции к эскадре, принялось крутить по всем трем осям похлеще, чем кабинку в парке аттракционов.

- Всё, хватит. Отключай! – скомандовала Катька, когда скорость вращения достигла тридцати оборотов в секунду. – Теперь я им задам!

И она торжественно надавила на сенсор ввода. Сфера мигнула.

«Алгоритм прицеливания активирован», – благосклонно заявил процессор.

- Обалдеть! – Только теперь, когда не ожидавших такого поворота событий «Блох» настиг удар электромагнитной спарки перехватчика, Васька Грек понял, что за штуку затеяли его отчаянные друзья. Цикличное вращение по всем трем осям обеспечило главному орудию равный доступ ко всей сфере. С частотой тридцать раз в секунду вражеские истребители оказывались под прицелом. Блок управления огнем непрерывно получал от центрального процессора просчитанные траектории мишеней, вводил поправку с учетом собственного вращения «Сойки» и в нужный момент открывал огонь.

Китайским пилотам потребовалось несколько секунд, чтобы понять маневр добычи. Это стоило им одного истребителя, разлетевшегося в стороны обломками металла и облаком мерцающего газа. Получив такую оплеуху, оставшиеся «Блохи» разом поумерили пыл. Электромагнитные орудия перехватчика разгоняли плазменные сгустки до пятисот километров с секунду и выдавали сотню выстрелов в секунду. «Блохам» приходилось с этим считаться.

- Успеваем? – нервно спросил Грек, грызя мизинец.

- Мы – да, – весело ответила вместо командира Кис, лихорадочно вводя в программу стрельбы какие-то дополнения. – А они нет.

Но канонир Симонова ошиблась. Китайцы всё-таки успели.

«Сойка» преодолела половину пути до родного авианосца, когда над многострадальной планетой полыхнула невообразимо яркая вспышка. На мгновение гравикомпенсаторы дали сбой. Космонавтов вжало в ложементы. Костюмы, мгновенно отреагировав на опасность, загерметизировались и активировали собственную, автономную систему компенсации. Если бы не это, на весь экипаж «Сойки» не нашлось бы и одной целой кости. Но все равно страшный удар лишил всех троих сознания.

Оса больно цапнула плечо. И снова, ещё раз. Упрямая какая оса… откуда она здесь… стоп! Какая ещё оса?!

Лёня очнулся. Болело всё тело, целиком. В ушах звон. Во рту железистый вкус крови с мерзким химическим привкусом. Левое плечо непрерывно покалывает. Это медкомплекс костюма вкатывал мичману одну дозу за другой. Лёня с трудом поднял руку, поднес к глазам. На правом предплечье горят два желтых огонька и один красный. Ого. Круто припечатало, ничего не скажешь. Как там остальные? Борясь с тошнотой, Лёня осторожно повернул голову.

Тесную кабину «Сойки» заливает оранжевый свет аварийных ламп. Гула реактора не слышно. Значит, автоматика его заглушила.

- Все… целы? – выдавил из себя Арчвадзе.

Рядом завозились, застонали.

- Уй… Вот же сволочь!

Катюшка. Слава Высшим!

- Что случилось? В нас попали?

О, и Грек. Живёхонек.

- Не знаю. – Стиснув зубы, Лёня приподнялся в ложементе и врубил перезагрузку процессора. – Сейчас увидим.

Одно простое движение отозвалась в теле новой вспышкой одуряющей боли.

- Я, наверное, вся один большой синяк, – пожаловалась Кис.

Вирт смог предоставить командиру только интерфейс аварийного режима. Плохой знак. Процессор выдал первичный отчет, но Арчвадзе никак не мог сфокусироваться, строки расплывались, перед глазами плавала какая-то муть. Плечо снова обожгло и зрение прояснилось.

- Ничего себе! – присвистнул Лёня.

«Сойке» крепко досталось. Судя по всему, брюхо перехватчика оплавилось. Во всяком случае, детекторы остались только над кабиной, все остальное просто смело. Из трех с лишним сотен внешних сенсоров работают только двадцать. Зато реактор, слава Богу, цел, хоть и заблокирован. Броня «Сойки» справилась, сдержала чудовищный удар. Но кто же их так приложил? На лазерное оружие «Блох» это совсем не похоже!

Ладно, об этом позже. Сначала надо понять, где находится «Сойка» и что происходит вокруг. Процессор закончил диагностику и перезагрузился в режиме ограниченной функциональности, на большее его не хватило. Вместо голографического изображения – простая двумерная проекция. Ладно, это тоже не принципиально. Так… Первым делом противник. Где «Блохи»? Уцелевшие сенсоры «Сойки» обшарили ближайшие области пространства. Никаких следов китайских истребителей. То ли убрались прочь, то ли… Внезапно пискнули датчики материи. На параллельном курсе, на удалении в триста километров дрейфуют три оплавленных комка металла. Так вот куда подевались китайские истребители. На этот раз даже феноменальная маневренность их не спасла. Странно. Выходит, по «Сойке» ударили не китайцы. Иначе с чего бы им бить по своим? Взглянув на таймер, Лёня убедился, что они отключились меньше, чем на минуту. Это хорошо. Это просто здорово. Показатели курса тоже не внушают опасений. Чем бы ни были вызваны повреждения русского перехватчика, они не оказали значительного влияния на его траекторию. Вхождение в зону действия полевых захватов родного «Тихони» ожидается через две минуты, хотя и выходило, что «Сойка» Арчвадзе скользнет по самому краю сектора захвата. Лёня проверил связь. Она пока не восстановилась, но умный кораблик изо всех сил посылал сигнал «СОС» просверком уцелевших фонарей. Значит, даже если не удастся оживить движок, их все равно заметят и вытащат.

- Будем жить, ребята, – резюмировал он.

- Что это было, ради всех святых? – простонал Грек.

- Непонятно. Китайцев просто смяло в лепешку.

- Лёня ты смотрел излучение? – вмешалась Катюшка.

Арчвадзе вывел показания счетчиков на плоскость экрана.

- Ого! Нуклоны[20], море нейтрино...

- Плюс гамма-кванты[21], – подтвердила Катя, подглядывая из-за его плеча на экран. – Видал, какая энергия?

- Это сколько же мы хватанули? – беспокойно спросил Грек.

- На «Тихоне» выясним. – Арчвадзе начал догадываться. – Раз живы сейчас, значит и дальше не помрем. Разве что придется полежать в санчасти.

- Терпеть не могу регенерацию, – признался Грек. – Особенно спинного мозга. Потом всё тело как чужое.

- Не ной, Васька. – Кис поморщилась, сделав резкое движение. – Лёня, но ведь это – аннигиляция, да?

Вместо ответа Лёня сделал то, что должен был сделать с самого начала. Активировав пять оставшихся дальних сенсоров, он раздвинул экран на всю переднюю панель. Несколько секунд на экран транслировалось какое-то беспорядочное мелькание, но потом вирт все-таки сумел скомпенсировать эффект вращения.

Повисла тишина. Космонавты молча рассматривали открывшуюся картину.

- А где… все? – дрогнувшим голосом спросил Грек.

То что показывал вирт, разительно отличалось от картинки, которую они видели всего минуту назад. Исчезли все красные точки, обозначавшие корабли и орбитальную боестанцию противника. Вместе с ними исчезла и большая часть зеленых точек. На дальней орбите по-прежнему дрейфовали флагман русской эскадры и запасное звено – два крейсера, авианосец «Тихоня» и матки дронов. А на том месте, где только что кипела схватка, куда умчалось всё пятое крыло, расплывалось облако медленно остывающей плазмы. От авианосца, флагмана и от крейсеров к пятну мчались пронзительно-желтые стрелы спасательных модулей.

Четыре бригады русской эскадры исчезли, растворились без следа вместе с противником.

- Матерь Божья, – всхлипнул Грек. – Как же это? Почему?

Лёня не ответил. Горло перехватило, и он не смог выдавить ни звука. Теперь понятно, откуда взялось безумное излучение, спекшее броню «Сойки», как корку каравая. Лёня ошибся, как и стратеги флота. Китайцы вовсе не тянули время в ожидании секторального флота. Напротив, они изо всех сил приманивали к боестанции русский флот, стараясь втянуть в бой как можно больше вражеских кораблей. Убедившись, что планета погибла, командиры боестанции противника решили закончить бой на своих условиях. Погибнуть, уйти непобеждёнными. И у них получилось. Когда русским уже казалось, что они всего в шаге от победы, китайцы использовали реакцию аннигиляции. Скорее всего, на станции хранилась емкость с антигелием. Этот вид вооружений запрещен галактической конвенцией. Взрыв антивещества в четыреста раз мощнее термоядерного. Кроме того, он порождает мощнейшие потоки заряженных частиц, смертоносную радиацию. Это оружие безжалостно. Оно не оставляет ни победителей, ни побеждённых. Оно пожирает все, до чего может дотянуться. Потому-то оно и запрещено. Китайцы не имели права его применять. Но что толку об этом говорить? Дело сделано. Доказать без свидетелей, что взрыв был намеренным, не удастся. А превратившийся в жесткое излучение командующий китайской станцией теперь держит ответ разве что перед Божьим судом. Как и унесенные его отчаянным поступком души русских солдат – экипажи линкоров, крейсеров, истребителей и перехватчиков, сгинувшие в безумном пламени аннигиляции.

От семи бригад гордого русского флота, вторгшегося в систему Трех Красных Солнц, остались три. Флот не просто умылся кровью. Он захлебнулся в ней.

Внезапно ожила связь. Самая примитивная, световой телеграф. Все остальные виды связи были пока парализованы.

- «Сойка-9», здесь «Тихоня». Если на борту есть выжившие, доложите.

Лёня ответил.

- Мичман Арчвадзе, согласно протоколу, вы, как единственный оставшийся офицер, являетесь временным командиром мобильных подразделений авианосца «Тихоня». – Сообщил центр. – Мы локализовали ваше положение. Приготовьтесь к захвату управляющими полями.

Из глаз Кати Симоновой градом катились слёзы. Васю Грека трясло.

Поручик Арчвадзе молча смотрел на этих двоих, не зная, что сказать. Вот они, три человека. Всё, что осталось от сотен кораблей, от десятков тысяч отличных ребят. Огрызок. Обрубок.

Китайцы отсекли русскому орлу крылья.

СПУСТЯ ТРИ НЕДЕЛИ.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. СИСТЕМА ВОРОНЕЖ.

Планета Воронеж-2. База российского флота.

ЛЕОНИД АРЧВАДЗЕ

- Степан, всем еще по одной.

Пожилой лысый целовальник, десантник-отставник, молча плеснул в три стопки ароматного ржаного полугара. Если этим троим хочется упиться в хлам, кто он такой, чтобы лезть к ним со своими советами? Пусть сами разбираются с патрулем.

Перед комендантским часом трактир пустел. Сейчас в нём остались только эти трое – ставший знаменитым везучий экипаж с «Тихони». Компанию им составляла парящая над буфетной стойкой вирт-сфера, настроенная на пятый канал общего вещания. Звук гулко отдавался от стен, обклееных старинными плакатами. Столица передавала аналитику. Всё правильно. 30-е число, конец месяца. Пора подбивать итоги.

«…А теперь перейдем к новостям с театра военных действий», – произнес ухоженный диктор, строго глядя в камеру.

- «С театра», – зло передразнил Васька Грек, залпом опорожняя стопку. – Театр себе нашли!

- Не придирайся к словам. – Катюшка отодвинула свою стопку в сторону. – Это просто так говорят. Идиома. Слыхал о такой?

- Угу, идиома. Просто. – Грек хрустнул квашеной капустой. – И правда, Кис. Смотри-ка, как всё просто.

«На направлении Скопление Лисицы продолжаются позиционные бои с силами Индийского абсолюта. – Диктор отошел в сторону, открывая взглядам зрителей красивую звездную карту. – По оценкам специалистов главного штаба, резервы индийского флота истощены. В ближайшее время можно ожидать подвижек на этом направлении. Как сообщил нашему корреспонденту третий секретарь департамента связей главного штаба статский советник Савицкий…»

- Будешь? – спросил Грек, указывая на стопку, стоящую перед девушкой.

- Бери. – Глядя перед собой, проронила Катька. Грек одни глотком опорожнил стопку, стукнул ею о столешницу буфета, выплеснув на гладкую столешницу остаток. Сытно и вкусно запахло хлебом.

- Говорят, завтра пришлют новичков.

Арчвадзе кивнул.

- Знаю. Только нам-то что с этого? Нет, это ж надо. Мы – единственный оставшийся экипаж «Тихони», и нас же переводят в тыл. Тренировать новое крыло. Ну не смешно?

- Угу. Очень смешно. Просто обхохочешься. – Грек прикончил капусту и теперь сосредоточенно вытягивал двумя пальцами из банки пузатый соленый огурец.

- Поздравляю с повышением, – проронил целовальник.

- Лучше бы без него. – Ответила за всех Кис.

«…Самым большим достижением минувшего месяца в главном штабе считают операцию в системе Трех Красных Солнц, – бодро продолжил диктор. – Флот под командованием генерала князя Татищева полностью уничтожил инфраструктуру военных предприятий на планете Ченгуо».

- Смотри-ка. «Большое достижение»! – рявкнул Грек. Несмотря на устойчивость организма военных к алкоголю, у него уже начал заплетаться язык. – В жопу такие… достижения.

- Заткнись, а? – попросила Катька.

«Главный штаб охарактеризовал операцию как «крайне успешную». На Ченгуо располагались уникальные лаборатории, разрабатывавшие новейшие виды вооружений. Благодаря героическим действиям императорского флота, военная программа китайской республики отброшена на годы назад. Также нашими войсками уничтожен системный флот противника и суперсовременная орбитальная боевая станция первого класса. Потери с нашей стороны командующий операцией князь Татищев охарактеризовал как приемлемые».

Грек саданул кулаком по столу. Арчвадзе не стал его останавливать.

- Приемлемые! Нет, вы слыхали, а? Потери-то, оказывается, приемлемые! Ну слава Богу, а я-то уж, признаться, думал…

Арчвадзе только скрежетнул зубами.

- Для нашего Мясника любые потери приемлемые. – С отвращением процедила Катька. – А я-то всё думала, за что его так называют?

- Теперь знаешь. – Целовальник Степан аккуратно промокнул полотенцем лужицу на стойке.

- Теперь знаю.

Степан вопросительно посмотрел на Арчвадзе. Леня отрицательно покачал головой.

- Интересно, может быть что-то ещё подлее? – безнадежно спросил Грек.

- Может. – Степан оперся о стойку своими ручищами. Лапы у отставного десантника были всё одно, как у медведя. – Ещё как может, парень.

Лёня с проснувшимся интересом уставился на целовальника. На вид Степану лет шестьдесят, на бритой голове выделяются белые шрамы. Арчвадзе слыхал, что прежде Степан служил в спецотряде быстрого реагирования при штабе флота. Элита из элит. А потом его то ли комиссовали, то ли вообще уволили. В общем, неважно. Главное, что Степан отличный малый, не лезет не в свое дело и, по уверению знакомца из особого отдела, на завсегдатаев не стучит, пользуясь их пьяными откровениями. Хороший мужик. Говорит Степан редко и мало. Но если уж говорит, то по делу.

- Ну, и что, к примеру? – угрюмо поинтересовался Грек.

Вместо ответа Степан ткнул пальцем в меню вирт-сферы. В сфере появилась заставка.

- Вчерашний выпуск «Петербуржского собрания», – пояснил целовальник.

В сфере пошла запись. Судя по всему, шло обсуждение текущей политической ситуации. Обычная программа: небольшая студия, красивая ведущая, какие-то приглашенные эксперты.

- Как мы можем гордиться нашими вооруженными силами, если они совершают акты самого настоящего пиратства? – патетически вопрошал ухоженный мужчина с прямым пробором в напомаженных черных волосах. – Как мы можем осуждать наших противников, если сами подаем им вопиющий пример варварства и жестокости?

В плашке высветилось: «доктор общественных наук Василий Андреевич Юрцев, депутат государственной думы от партии Обновления».

Ведущая, симпатичная дама лет тридцати с ярким макияжем, придав своему лицу выражение глубокой печали, уточнила:

- Вы, конечно, имеете в виду пресловутую операцию нашего флота в системе Трех Красных Солнц?

- Операцию? – саркастично улыбнувшись, переспросил ухоженный мужчина. – Елена Викторовна, дорогая, давайте не будем повторять ерунды вслед за Военным министерством. Это была не операция, а убийство. Жестокое, преднамеренное убийство. Все мы знаем, к чему привела эта так называемая операция: планета погибла, все население – я подчёркиваю, мирное население,– уничтожено. И что же мы видим? Может быть, виновник этого геноцида, князь Татищев, наказан? Нет! Напротив! Ему пожаловали очередной орден. Представьте, Елена Викторовна, орден! В то время, как должно отдать его под суд!

- Василий Андреевич, давайте всё-таки оперировать фактами! – Вступил в разговор мужчина с окладистой русой бородой, в мундире с галунными петлицами коллежского советника. – Согласно официальному докладу департамента разведки, на планете располагались опасные лаборатории и военные производства.

- Лаборатории, производства… Чепуха, отговорки! Никакие «лаборатории» не дают права уничтожать население целой планеты! – категорически возразил ухоженный Василий Андреевич. – Есть же десантные подразделения, диверсионные группы, в конце концов! Они способны выполнить задачу без лишних жертв. А ваша, с позволения сказать, «операция»… Это форма коллективного наказания, отвратительный геноцид. Военное преступление – вот что такое ваша «операция».

Катюшка возмущенно фыркнула.

- Он что, не знает?! Можно подумать, это мы взорвали те ядерные бомбы!

- Гражданский! – презрительно оттопырил губу Васька Грек. – Что они вообще понимают?

- Эй, дайте послушать. – Попросил Арчвадзе. Лёню серьезно обеспокоила эта странная дискуссия.

- Василий Андреевич, но в Главном штабе нам сообщили, что командующий эскадрой князь Татищев отдал приказ об детерраформировании планеты только после того, как китайцы подорвали свои заводы ядерными зарядами. – Заметила ведущая.

- О да, разумеется! Китайцы сами уничожили своё собственное население. Видимо, из любезности, чтобы облегчить работу князю Татищеву. Как вообще можно верить в подобную чепуху? – Снисходительно отмахнулся ухоженный мужчина. На его безымянном пальце сверкнул драгоценный перстень. – Тем более, что официальные источники в Китайской Республике давно опровергли неумелую ложь наших великомудрых генералов! Нет, любезная Елена Викторовна, это было разбойное нападение, массовое убийство ни в чем не повинных людей. Акт устрашения, имеющий целью посеять страх в сердцах противника. Семьдесят миллионов человек, я повторю, семьдесят миллионов мирных граждан, вот какова цена так называемой «победы» князя Татищева. Очевидно, господа стратеги надеялись, что народ Китайской республики после подобного чудовищного зверства устрашится и потребует от своего правительства прекратить военные действия. Ну, так я спешу сообщить господам стратегам, что они ошиблись. Китайцы возмущены и разгневаны. И скажу, положа руку на сердце, я их прекрасно понимаю. Так называемая «операция» князя Татищева – это классическое военное преступление. И все те, кто в нем участвовали, от генералов до рядовых – военные преступники. По моему мнению…

Степан переключил сферу на спортивную программу.

- Вот так, братцы. Вы теперь, ко всему, ещё и преступники. А вы спрашивали, «что может быть подлее».

Арчвадзе молча подвинул к нему пустую стопку. Катюшка шмыгнула носом и последовала его примеру. И только Васька Грек продолжал смотреть на сферу остановившимися глазами.

- Так там что, правда было семьдесят миллионов? – безжизненным голосом спросил он.

- Не знаю, – отозвался Степан. – Не наше это дело. Но что Татищев не стал бы бомбить гражданских – знаю точно. Он, может, и Мясник, но мундира не замарает.

- Тогда чего этот… чего он врет? – внезапно фальцетом воскликнула Катюшка. – Какое он имеет право?! Китайцы ему сказали! А как они взорвали антигелий, они ему сказали? Как он смеет! Наши ребята… все погибли… а он их в преступники?!

- Политика, девочка, политика, – ответил старый десантник. – Этот тип, Юрцев, он из оппозиции. Они вечно всё наизнанку выворачивают. Что не сделай, им всё поперёк. Всякие гражданские дурачки их слушают, а потом за них голосуют.

Достав новую бутылку полугара, он двумя пальцами выдернул пробку и щедрой рукой плеснул в три стопки. Подумал секунду и, крякнув, налил четвертую.

- Черт с ним, с Юрцевым этим. Давайте-ка помянем ваших друзей, которые не вернулись. Герои они, кто бы что ни говорил. Так и знайте. Ну, давайте, берите. За счет заведения.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ

Санкт-Петербург. Садовая улица, 13. Доходный дом Раменского, 3 этаж, частная квартира.

НАТАЛЬЯ РАДИОНОВА.

Видеосфера погасла.

- Юрцев умничка! – Олюшка Евстафьева, грациозно изогнувшись, пустила в воздух дымное колечко и тут же разогнала дым сигареткой на длинном мундштуке, который она держала двумя пальчиками, изящно оттопырив мизинчик. – Я его просто обожаю. Он такой симпатяжка.

- Дело не в том, симпатяжка он или нет. – Вениамин отошел от мольберта на два шага и, склонив голову, критически осмотрел сначала набросок, а затем саму Олюшку, расположившуюся на мягкой тахте. Нет, складки на кремовом платье должны быть глубже, рефлексы – голубее. Поморщившись, он вновь взялся за кисть.

- А в чем же тогда дело, Пава? – спросила Наташа Родионова. Художник с едва заметным вздохом обернулся к девушке. Конечно же, он бы предпочел писать Наташу, но строптивая красавица вечно отказывалась. Олюшка, конечно, тоже красивая, но не более того. Нет в ней глубины, нет фактуры. Писать Олюшку – все равно, что рисовать кувшин. Для руки полезно, а душа не трепещет. Он бы, наверное, отказал Оле, давно набивавшейся в натурщицы, но потом ему пришло в голову, что удачный портрет может склонить Наташу к позированию. А дальше, кто знает… Мало, что ли, моделей влюблялись в художников?

- Ей, Веня, проснись! – рассмеялась Наташа.

Вениамин вздрогнул. Кисть скользнула по эскизу, оставив на лице нарисованной Оли длинный голубой шрам.

- Так что с Юрцевым? – требовательно повторила девушка.

- Юрцев хорош тем, что открыто называет проблему, а не замазывает её, как другие, – резче, чем хотел, ответил художник, раздосадованный помаркой. Взяв мастихин, он принялся исправлять ошибку.

Андрей Рязанцев вошел в комнату, держа в руках поднос с бокалами и большой чашей, в которой плескалась бордовая жидкость. Терпкий аромат поплыл по комнате.

- Дамы и господа, мой коронный пунш, прошу! – возвестил он с ходу.

Тем временем Кирилл Окунь, сидевший в уголке дивана с томиком Цвейга, пролистал книгу, открыл нужную страницу и процитировал: «…У морали и политики свои различные пути. События оцениваются по-разному, смотря по тому, судим мы о них с точки зрения человечности или с точки зрения политических преимуществ», после чего многозначительно обвел взглядом присутствующих.

- Дело не в политике, – уязвленно возразил Веня, увидев, что Наташа одобрительно кивнула Кириллу. – Политика это нормально. Но у нас, в России, политический процесс стал неким симулякром. Мы превращаемся в военную диктатуру со всеми вытекающими. Вот о чем говорит Юрцев, и вот почему лично я его уважаю и поддерживаю.

- Да брось. Чего ты, в самом деле? – Андрей налил себе пунша и на правах хозяина расположился в кресле, скрестив длинные тощие ноги. – Какая еще диктатура? У нас, слава Богу, просвещённая монархия. Выборный парламент, свободная пресса, всё как положено.

- Ну да, свободная. Только с военной цензурой, – язвительно ввернул Вениамин. Художника раздражало, что от его слов отмахиваются. Особенно на глазах у Наташи.

- Ну да, цензура есть. Я разве говорю, что нет? – Андрей отпил немного пунша, отсалютовав бокалом своему визави. – Но я ж тебе сто раз повторял. Мы воюем, потому и цензура. Это вынужденная мера, понимаешь? Временная мера.

- Если тебе пожаловали коллежского асессора, это еще не значит, что во всей империи «всё хорошо», – ввернул Кирилл. Вениамин отсалютовал ему кисточкой.

- Причем тут мой чин, чего вы? – отмахнулся Андрей. – Я только говорю, что у нас – политическая и экономическая стабильность. А для военного переворота, которым пугает наш уважаемый живописец, нужны какие-то предпосылки. Ну я не знаю… Скажем, армия должна быть недовольна. А с чего ей быть недовольной, когда флот снабжается по первому разряду? Вот, ты сказал, что я получил коллежского. Верно. То есть, в армии я был бы капитаном[22]. А знаешь ли ты, что я, чиновник восьмого класса, получаю столько же, сколько безусый поручик, который ещё пальцем о палец не ударил? Ну, так с чего военным бунтовать?

Кирилл задумался, постукивая пальцем по корешку Цвейга. Короткие толстые пальцы подошли бы мастеровому, но Кирилл Окунь был хирургом, и притом весьма неплохим.

- Мне кажется, Вениамин имел в виду совсем другое.

- Что, например? – Наташа успела первой и Андрей, открывший было рот, указал на девушку, подтверждая её вопрос. Врач с готовностью пояснил.

- Я думаю, и тут я, кстати, согласен с Веней, что у нас происходит постепенное сползание к военной диктатуре. Тихой сапой, без бунтов и восстаний. Интересы военных всё больше определяют внешнюю и внутреннюю политику. Любой, сомневающийся в непогрешимости нашей замечательной армии тут же объявляется если не ренегатом, то как минумум пораженцем. В моем понимании это и есть диктатура.

Андрей рассмеялся.

- Кир, но это же нелепо! Ты что, не смотришь новости? Дружище, очнись! Мы воюем на всех фронтах. Естественно, интересы армии ставятся во главу угла. И правильно. Ты же не хочешь, чтобы нашу доминанту порвали на куски?

Кирилл, не на шутку увлекшийся дискуссией, отставил свой бокал в сторону.

- Андрей, не делай вид, что не понимаешь, о чем я. Долг перед доминантой, все эти лозунги, типа «за Высших, царя и отечество» – это всё правильно, никто с этим не спорит. Но, согласись, есть разница между честным боем и трусливым нападением на мирную планету. У нас интересы армии поставлены выше законов общества, ей позволено всё. Эта вседозволенность и порождает преступления. Вот о чем говорит Юрцев. И я с ним согласен. Да, на сегодняшний день законы гуманности нарушаются только в отношении противника. Но ведь аппетит, как известно, приходит с едой. Вот что я пытаюсь тебе вдолбить. Можешь мне не верить, но я готов биться об заклад, что эта грязная история с китайской планетой нам еще аукнется. И не раз.

- Князь Татищев просто выполнял приказ. – Андрей тоже распалился. На обычно бледных щеках его выступил румянец – то ли от возбуждения, то ли от выпитого пунша. – Солдаты исполняли свой долг! А ваш любимчик Юрцев огульно окрестил их разбойниками и убийцами. А теперь и вы туда же!

- То есть, ты считаешь, что уничтожать планеты вместе с людьми – это нормально? – вспыхнул Кирилл, швырнув на стол ни в чем не повинного Цвейга. – Тогда чем ты сам отличаешься от этих…

- Кирюша, мы понимаем твои чувства, – поспешно вмешалась Наташа. – Ты врач, тебе претит сама мысль об убийстве людей.

- Я, прежде всего, порядочный человек, – не унимался тот.

- А я, значит, не порядочный?! – вспылил Андрей, вскакивая.

- Ой, ну хватит, мальчики! – обиженно воскликнула Оля. – Сколько можно? Андрюша, лучше налей мне еще пунша.

- С удовольствием. После того, как Кирилл извинится.

Хирург уже и сам был не рад своей вспышке. Меньше всего ему хотелось ранить старого друга.

Все пятеро дружили с самого момента пробуждения. Вместе прошли первичное обучение. И даже потом, когда их пути разошлись, продолжали поддерживать дружеские связи. Андрей окончил институт транспортных систем и теперь служил в отделе научных разработок департамента путей сообщения. Кирилл совсем недавно завершил интернатуру в первом медицинском. Вениамин… Да, вот с Веней сложнее. Его оценки были лучше, чем у остальных, о нем говорили как о будущей звезде юриспруденции. А он взял и ушел со второго курса факультета права. Подался в художники. И добро бы просто в художники, так нет. Вениамин не стал поступать в художку при Императорской академии. Его зачем-то понесло в частное училище живописи Максима Кротовского. Притом, что диплом «Крота» нигде официально не признается. В нём учат не классической живописи, а её альтернативным направлениям – от французского импрессионизма до набирающего популярность в кругах богемы космодернизма. Троицу юношей дополняют Наташа и Оля. Наталья Родионова работает лаборантом и параллельно учится в аспирантуре РИУСПБ[23], специализируется на поздних слоях истории Древней Земли. В свое время благосклонности Натальи добивались по очереди все трое друзей. Никто не преуспел. Блондинка Ольга Горелик, парадоксально совмещающая кукольную внешность с дипломом психолога, совсем не такая дурочка, какими принято изображать симпатичных светловолосых красоток. В компании она осознанно избрала для себя амплуа любимого плюшевого мишки. Олю балуют, с ней носятся, но, несмотря на её красоту, никому из всех троих не пришло бы в голову добиваться её как женщины. Оля специализируется на семейной терапии и, незаметно для юношей, частенько пускает в ход профессиональные навыки. Вот и сейчас она с укоризной посмотрела на Кирилла, надув хорошенькие губки.

- Кирюша, это правда было немножко обидно. Ведь ты прекрасно знаешь, что Андрюша добрый и хороший. Да?

Кирилл потер переносицу и обернулся к хозяину дома.

- Ладно, прости, – выдавил он. – Сам не знаю, что на меня нашло.

- Извинения приняты. – Андрей наполнил бокал блондинки. – Но разговор не закончен.

Ольга демонстративно зевнула, но молодые люди уже закусили удила. Вениамин внимательно прислушиваясь к разговору, почти не глядя возил кистью по холсту.

- Наташа, выступишь судьей? – предложил Кирилл.

- Если ты так хочешь. – Девушка повернулась к ним и, активировав наручный вирт, подвесила в воздухе плоскость, на которой красовались красные цифры: 0:0.

- Ну не настолько же буквально… – смутился Кирилл.

- Сам виноват, – мстительно заметила Оля. – Тебя, между прочим, никто не заставлял начинать этот дурацкий спор.

- Хорошо! Хотите превратить дискуссию в балаган – пожалуйста, – сдался Кирилл. – Итак, наш новоиспеченный коллежский асессор утверждает, что в империи все прекрасно, великолепно и что лучше просто быть не может.

- Не передергивай, хорошо? – попросил Андрей.

- Хорошо, не придирайся к словам. Но как ты докажешь, что у нас действительно всё так замечательно, как ты утверждаешь?

Андрей улыбнулся и развел руками, едва не выплеснув на свой любимый ковер остатки пунша из бокала.

- А чего мне доказывать? Я придерживаюсь общепринятой позиции. Это ты с ней не согласен. Так что давай, сам обосновывай свою позицию. Веня, это же вроде называется презумпцией невиновности, так?

- Именно так. Кир, в этом Андрей прав, извини. Хотя твоя позиция мне чисто по-человечески ближе. Так что сделай милость, задай ему.

- С удовольствием! – Кирилл изобразил боксерскую стойку. – Для начала давайте согласимся, что человеку правому, уверенному в себе, не придет в голову что-нибудь скрывать. Ну, кроме того, что требует от него порядочность и долг, – поспешно поправился он, увидев, что Андрей готов возразить.

- Согласен, – подумав, кивнул тот.

- Отлично. Тогда получается, что тот, кто скрывает что-то о себе, тем самым либо не уверен в себе, либо совершил какие-то недостойные поступки.

- Допустим. – Андрей согласился и с этим. – Но я пока не понимаю, к чему ты клонишь.

- Да мы сто раз об этом говорили! – торжествующе заявил Кирилл. – Сравнивали состояние археологических раскопок на Древней Земле.

- А, ты об этом… – разочарованно протянул Андрей.

- Да, об этом, об этом, милостивый государь. Согласно соглашению Высших всех доминант, каждая титульная раса получила права на раскопки в эксклюзивных зонахнашей несчастной погибшей прародины. Вестники исследуют пепелище древней Российской империи так же, как Союз Миров раскапывает руины Соединенных Американских Штатов, Доминанта Света копает Индию, Красная доминанта – Китай, а Центральный круг – Францию.

- Спасибо за лекцию для только что пробудившихся, – съязвил Андрей.

- Не за что. Я просто пытаюсь последовательно излагать факты, – парировал Кирилл.

- Я понимаю, но давай все-таки пропустим азы. А то Оля уже зевает.

- Это потому, что вы оба – зануды! – вспыхнула блондинка. – Только Веня молодец, занимается делом.

Спохватившись, художник снова взялся за кисть. А спорщики тем временем продолжили.

- Как известно, последние находки культур древней Франции и древних США, датируются пятидесятыми – семидесятыми годами двадцатого века. Скоро они продвинутся еще ближе – к девяностым годам. А что у нас? Пустота, ноль! Согласно официальной версии, за последние десятилетия Вестники так ничего нового и не раскопали. Всё, что мы знаем о России, так и датируется началом двадцатого века. Разрыв в полвека! Как ты это объяснишь?

- Я? – оживился Андрей. – Да очень просто. Древней России досталось сильнее других, Вот Вестники и буксуют. Мы же это учили еще в первичке. Так что всё совершенно логично, дорогой мой эскулап. Никаких противоречий нет. И только ты во всем видишь какой-то заговор.

- Не он один. – Вениамин сполоснул кисточку в растворителе. – Тут ты ошибаешься, братишка по пробуждению.

- Так просветите меня, – улыбнулся Андрей. – Кстати, сделать еще пунша?

- Отстань со своим пуншем, – отмахнулся Кирилл. – Давай представим, что ты прав. У Вестников просто технические трудности. Хотя на мой взгляд, с точки зрения физики это чушь. Чтобы так разнились условия в разных областях одной планеты? Ну не знаю… Твой любимый Татищев, когда выпалил по мирной планете, устроил одинаковый апокалипсис на всей поверхности. Просто раздробил литосферу и все. А на Древней Земле использовались технологии позаковыристей, это даже Высшие признают. Но повторю, допустим, ты прав. Тогда объясни мне вот что. Древняя Российская Империя существовала не в безвоздушном пространстве. Так? Чтобы узнать о том, как она жила эти полвека, не обязательно копаться в инверсиях времени, достаточно внимательно изучить источники в тех же Франции и США. Понимаешь? Культуры в рамках одной планеты взаимосвязаны. Это тебе Наташа как историк подтвердит.

- Подтверждаю. – Девушка подняла правую руку, как будто присягая перед судом. – Кирюша совершенно прав.

- Вот видишь! – Ободренный поддержкой, Кирилл направил на Андрея указующий перст. – У той же Франции, как мы знаем из истории, были прочные связи с Россией. Русская аристократия даже говорила на французском, как на родном, так?

- Ну, так, – признал Андрей. – И что с того?

- А вот что. В Древней Франции наверняка читали русских писателей. Во французской прессе должны были освещаться события в России. Французские писатели ездили в Россию, а значит, тоже могли о ней писать.

- Как и русские писатели-эмигранты, – негромко подсказала Наташа.

- Вот! Тем более! – яростно закивал Кирилл. Его челка сбилась на глаза. – На основе этих данных уже сто раз можно было воссоздать историю нашей Родины. Но это не делается! Более того, попробуй достать в свободном доступе материалы по России из французской доминанты. Их нет! Как нет, к примеру, свободных вирт-трибун для общения. Есть только аккредитованная пресса. Как думаешь, что это означает?

- Я-то знаю, что. Но мне интересно послушать твое мнение, – уклонился от прямого ответа Андрей.

- Пожалуйста. Мое мнение очень простое. Все неудобные материалы намеренно скрывают. В частности, по истории. А мы с тобой уже согласились, что сокрытие данных – признак неустойчивости. Вот тебе и весь ответ. Нашему правительству есть что скрывать и чего бояться.

Наташа дотронулась до вирт панели.

1:0 - высветились красные цифры.

- Погодите… Эй, вы что? – возмутился Андрей. – Как это вы так просто… Кир, да ведь всё понятно! Мало ли, что там во французских книжках! Французы – наши враги. Сколько раз мы их громили за последние годы? И ты предлагаешь печатать то, что у них пишут о России? Да ведь ясно, что там не будет ни слова правды! Это будет один сплошной подлог, вражеская пропаганда. Им не удаётся победить в космосе, вот они и пытаются дестабилизировать империю изнутри.

Наташа педантично изменила счет. 1:1.

Теперь уже Андрей снисходительно заулыбался.

- По-моему, вы оба говорите какую-то чепуху, – неожиданно вмешалась в разговор Оля. Мужчины изумленно уставились на неё. Обычно психолог предпочитала слушать, а не высказывать мнение.

- Спорите, обижаете друг друга, – продолжила та. – Но скажите-ка, господа спорщики, вы что, специалисты в истории? Или в литературе? Смешно, честное слово. Хоть кто-то из вас читал эти французские книжки, прежде чем копья ломать?

- Нет, конечно! – сразу ответил Андрей.

- Где бы я их взял… – помявшись, был вынужден признать Кирилл.

- Раз никто не читал, так и говорить не о чем, – рассудительно сказала Оля. – Слушайте, пошли ужинать? А то у меня уже живот подвело.

И блондинка сладко, по-кошачьи потянулась.

- Я читала, – неожиданно призналась Наташа и тут же закусила губу.

- Я тоже. – Вениамин решительно отложил кисти.

Наташа нахмурилась.

- Веня, ты, наверное, шутишь? Мне, историку, пришлось пройти сотню проверок, пока меня допустили в закрытое хранилище. И то под подписку. Хочешь сказать, ты что-то нашел в открытом доступе?

Притихшие приятели уставились на художника.

- Нет. – Вениамин скрестил руки на груди, не замечая, что испачканные краской пальцы оставляют следы на рубашке. – В открытом доступе их нет. Но тот, кто ищет, тот найдет.

- Где? – жадно спросил Кирилл.

- В списках.

- Пава, это же противозаконно! – ахнула Наташа.

- Так… погоди-ка. Ты хочешь сказать, что читал какие-то… прокламации? Ты в своем уме? – встревожился Андрей.

- А что в них было? – перебил его Кирилл.

- Так. Заканчивайте, мальчики. Вы зашли куда-то не туда, – отрезала Наташа. – Это узкоспециальные материалы. Они интересны только историкам, не более того.

- Да что ты говоришь? – Вениамина, видимо, давно распирало, и сейчас он, наконец, выплеснул все накопившееся. – То есть, то, что в 1917 году в Древней России произошла революция, это никому неинтересно?

- Да слышали мы про эту якобы «революцию». – Снисходительно отмахнулся Андрей. – Ясно же, откуда у этой сказки ноги растут. Это всё китайские «товарищи».

- А если не китайские? – запальчиво возразил Вениамин.

- Стоп-стоп-стоп. – Кирилл даже побледнел от волнения. – Хочешь сказать, у тебя есть доказательств, что какая-то революция действительно была?

- Не «какая-то», а пролетарская, – колко ответил Вениамин, с вызовом глядя на Наташу.

- Чушь! – убежденно заявил Андрей. – Китайская пропаганда. Наташ, ведь чушь же, правда?

- Вы перебрали с пуншем, ребята, – сухо ответила та. – Давайте сменим тему.

- Революция… – прошептал Андрей, бухнувшись на тахту к Оле. – Не может быть. Не понимаю…

- Чего ты не понимаешь, господин коллежский асессор? – насмешливо поинтересовался Вениамин. Впервые за многие годы он чувствовал себя хозяином положения.

- Так! – Оля вскочила с тахты так резко, что Андрей чуть не свалился. – Вы, вы все – немедленно заткнитесь. Мы друзья, и никто ни на кого не донесет. Но мы можем проболтаться. Я первая могу проболтаться. Так что давайте-ка кончайте эти дурацкие разговорчики!

- Значит, история Родины для тебя дурацкий разговорчик? – вспыхнул Вениамин. – Знаешь, что… тогда… тогда…

Он сорвал с мольберта жалобно затрещавший холст и с усилием разодрал его в клочки.

- Вот! – выкрикнул он почти в истерике.

- Ну как, полегчало? – совершенно спокойно спросила Ольга. – Разорвать, испортить – это как раз в духе всяких революций. Жаль, что тебя вдохновляют подобные вещи. Смотри, вечер ты уже испортил. Что дальше?

Вениамин остыл так же внезапно, как вспыхнул. Он был самым импульсивным из всей компании и все к этому привыкли.

- Я…пойду выброшу… – пробормотал он, смущенно тиская в перепачканных руках остатки портрета.

- Давай, – как ни в чем не бывало, согласилась Оля. – И будь добр, включи синтезатор. Андрюша, ты, кажется, хотел сделать гуся в яблоках. Так как?

- Оленька, ну конечно, будет гусь! Неужели ты во мне сомневалась? – просиял Андрей, оживая.

- Не знаю, как насчет революции, но военный переворот – реальность, – угрюмо пробормотал упрямец Кирилл. – Когда речь идет о таких тупых от природы существах, как солдафоны, всегда жди беды.

- Ну всё! Мое терпение кончилось! – рассердилась Наташа. – Как можно быть таким… упёртым! Знаешь, Кир, у меня идея. Давай теперь мы с тобой поспорим, а?

- В каком смысле поспорим? – удивился тот.

- Ты ведь знаешь, я занимаюсь воздействием памятников древней литературы на современных людей.

- Э-э… ну, теперь знаю, – неуклюже пошутил тот.

- Так вот, ты натолкнул меня на мысль. Я возьму в качестве образца какого-нибудь молодого офицера. Типичного, как ты выразился, солдафона. Если прав ты, вся древняя литература не произведет на него ни малейшего впечатления. Но я готова поспорить на что угодно, что он покажет не меньшую восприимчивость и чувствительность, чем любой из нас.

- Ты так веришь в военных? – крикнул из кухни Вениамин.

- Я не верю в ярлыки, которые вы навешиваете налево и направо. – Наташа не улыбалась, чувствовалось, что она всерьез задета за живое. – Так что, Кир, ты готов рискнуть?

- Я готов! На что спорим? – пользуясь заминкой Кирилла, поспешно выкрикнул Веня, появляясь в дверях. Кирилл отвесил художнику поклон.

- Прекрасно! Значит, ты, Венечка. Хорошо… Если ты проиграешь, ты… – Наташа ненадолго задумалась. – Тогда ты восстанавливаешься в университете и получаешь нормальную специальность.

Вениамин поморщился, но возражать не стал.

- А если я выиграю?

Наташа пожала плечами.

- Не знаю…

- Знаешь.

Наташа даже задохнулась от возмущения.

- Вот уж нет!

- Боишься проиграть? – насмешливо прищурился Вениамин.

- Вовсе нет… – Девушка поняла, что попалась в собственную ловушку. – Так нечестно, Пава!

- Почему? Ты же сама сказала Кириллу «спорим, на что хочешь». А я хочу именно этого.

Наташа побледнела и оглянулась в поисках сочувствия. Оля, поймав её взгляд, озорно подмигнула. Дескать, решайся, подруга. Андрей и Кирилл вообще не понимали, о чем идет речь и только бестолково таращились то на смущенную Наташу, то на торжествующего Вениамина.

- Хорошо! – наконец, сдалась Наташа и нервно взлохматила свою роскошную пепельную гриву. – Я, наверное, сошла с ума, но ладно, я согласна.

- По рукам! – поспешно, пока девушка не передумала, воскликнул счастливый Веня. – Вы слышали? Она согласилась мне позировать! Вы свидетели!

- Сначала выиграй, Леонардо, – протянула Оля и тут же плотоядно улыбнулась. – Наташ, а как ты захомутаешь военного?

- Очень просто. В госпиталях всегда требуются помощницы. Пойду добровольцем, выберу себе какого-нибудь раненого.

- Чтобы не сбежал? – рассмеялась Оля.

- Именно. И чтобы у него было время на чтение. – Наташа явно была настроена самым решительным образом. – А после выписки приведу его сюда и утру ваши интеллигентские носы.

- Кстати о носах… – принюхался Андрей. – Там, случайно, не гусем запахло? Ты на какой режим поставил, богомаз несчастный?

- Быстрый четыре, – всё ещё не придя в себя от неожиданно открывшихся перспектив, ответил Вениамин.

- Ну все, прощай, нежная корочка! – гневно возопил Андрей и ринулся на кухню. – Руки тебе поотрывать, Пава!

Через секунду он уже громыхал на кухне тарелками.

- А есть и правда охота, просто никаких сил нет. – Оля облизнулась. – Пошли уже, спорщики!

И, не дожидаясь остальных, блондинка скрылась за дверями.

- Ты проиграешь, – пообещал Вениамин, по-хозяйски ощупывая Наташу взглядом. – Вот увидишь. И тогда я…

- И не мечтай, Пава. Венеру перед зеркалом тебе придется рисовать с Ольки. – Не осталась в долгу Наташа.

- Если я сейчас же чего-нибудь не съем, это будет портрет Иды Рубинштейн, – донесся из кухни нетерпеливый голос Оли. – И долго вас ждать?

Молодые люди, обмениваясь шутками, кинулись в столовую. Автоматика притушила в гостиной свет, и только на забытой всеми вирт-панели по-прежнему пламенели цифры: 1:1.

Ничья.

Неизвестность.

Зыбкое равновесие.

КРАСНАЯ ДОМИНАНТА. КИТАЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА

Система Датун. Планета Датун-8.

Главный политический отдел при штабе русского сектора Народно освободительной армии Китая.

БИНЬ и ШАО

- Вчера мне звонили из Бейдзина.

Шансяо[24] Доу Бинь выразительно покосился на потолок.

«Можно подумать, Бейдзин там». – Шаосяо[25] Шао бесило в полковнике всё. И неудивительно. Доу Бинь представляет в секторальном штабе Компартию Народной Республики. А военные недолюбливают партийных функционеров. Спору нет, среди них попадаются толковые и порядочные люди, но в целом настоящие военные считают партийных работников обузой, гирями на ногах, которые только мешают нормальным офицерам делать свою работу.

Полковник Доу Бинь мог служить эталоном классического парторга. С аккуратным пробором, в чистеньком, идеально отутюженном мундире, в сверкающих ботинках, не знавших окопной грязи. Вся его роль сводится к тому, чтобы передавать в Центральный комитет отчёты о работе штаба сектора, а обратно доносить до товарищей генералов мнение партии. Правда, по отзывам коллег и агентов майора Шао, для своей паскудной должности полковник Доу не так уж плох. Но любви к своей персоне всё равно не возбуждает.

- Товарищи в ЦК интересуются, когда секторальный штаб, наконец, отреагирует на последнее преступление русских? Чаша народного гнева переполнена, – строго произнес полковник Доу, убедившись, что майор Шао не собирается задавать уточняющий вопрос.

- Мы работаем над этим, – уклончиво ответил Шао.

- Будьте добры выражаться определеннее, майор. – Полковник подпустил металла в голос.

- К сожалению, я не могу вдаваться в подробности. – Шао уже пятый год командовал управлением спецопераций при корпусе быстрого реагирования русского сектора. Нахмуренными бровями его не пронять.

На скулах полковника появились коричневатые пятна.

- Не забывайте, кто я, майор. У меня высший допуск.

Ссора с парторгом в планы майора не входила. Шао решил рискнуть. Его агенты утверждали, что полковник ценит искренность и нормально воспринимает правду.

- Позвольте мне говорить прямо, товарищ полковник. У вас действительно высший допуск. И я не сомневаюсь в вашей преданности флоту и республике. Но вы передадите информацию о сверхсекретной операции наверх, в аппарат ЦК. Он попадёт к гражданским. Вы можете гарантировать, что в цепочке тамошних чиновников не произойдет утечки?

- Вы подозреваете руководство компартии в измене, майор? Вы вообще понимаете, что говорите? – Полковник позволил себе повысить голос. Доу не был новичком в партийной работе и прекрасно знал, когда и как применять нажим. Но также он знал, где нужно остановиться. Поэтому следующая реплика его визави заставила первого секретаря партийной организации штаба призадуматься.

- Я готов передать все материалы по операции возмездия лично вам, товарищ Доу. Вам и только вам. Но сначала вам придется подписать вот эту бумагу.

Майор с легким поклоном передал партийцу лист с переливающейся голографической печатью верификации высшего уровня.

- Какую ещё бумагу? – с неудовольствием проронил Доу, но был вынужден принять документ и пробежаться глазами по мелким строчкам.

- Этим вы подтверждаете, что я предупредил вас о риске нарушения режима секретности и о последствиях утечки информации. Получив от меня секретные данные, вы полностью берёте на себя вытекающую из этого отвественность, – пояснил майор. Полковник готов был покляться, что в голосе Шао сквозило едва прикрытое злорадство.

«Этот хитрец просчитал меня, – Доу размышлял, усиленно делая вид, что вчитывается в формулировки. – Он прекрасно знал, из-за чего я назначил встречу, и заранее прикрыл свою задницу».

В душе полковника зрело недовольство.

«Всё как всегда. Строевые объединились против политуправления».

Майор как будто прочитал его мысли. Теперь его голос звучал почти искренне.

- У нас с вами общая цель, товарищ полковник. Генштаб полностью солидарен с партией. Мы обязаны проучить русских псов за то, что они сотворили с Ченгуо. Этого хочет народ, и этого же хотят в войсках. Мы на одной стороне, товарищ Доу. Уверен, вы радеете об успехе операции не меньше моего. И менее всего желаете, чтобы какая-нибудь досадная оплошность или чей-то злой умысел поставили план под угрозу.

Про «одну сторону» майор добавил не только для того, чтобы смягчить пилюлю. С помощью подписки об ответственности Шао загнал парторга на дерево, словно шарпей кота. Теперь следовало помочь ему спуститься обратно на землю, не потеряв лица.

Полковник не преминул воспользоваться предоставленной возможностью.

- Пожалуй, кое в чем вы правы, товарищ Шао, – веско произнес он, комкая бумагу и кидая её в урну словно бы в рассеянности. – К сожалению, вражеские агенты не спят. Более того… Буду с вами откровенен. Это событие не афишируется, но с вами я могу поделиться. В прошлом году восьмой отдел МГБ[26] разоблачил шпиона Союза Миров. Представьте себе, им оказался не кто иной, как повар столовой ЦК.

Майор решил подыграть: сделал удивленное лицо, выразил потрясение вероломством врага и удовлетворение работой МГБ. О конфузе на пищеблоке Центрального комитета Шао знал давно. Тем более, что вся история не стоила выеденного яйца. Несчастный повар зачитывался амерканскими детективами, а прожженные карьеристы МГБ раздули из этого целую историю. Одним словом, обычная грызня между гражданскими. Что с них взять. Но Доу Бинь обладал немалым политическим весом, и наживать в его лице врага не стоило.

- Да-да, в чём-то вы действительно правы… – повторил полковник, – но поймите и вы меня. Центральный Комитет несет ответственность перед народом. Общественность возмущена. Варварское уничтожение колонии Ченгуо вместе с мирным населением возмутила всех. Люди спрашивают партию, когда же мы проучим этих террористов? Народ считает, что русские должны получить хороший урок. Но это еще не всё. Пользуясь случаем, мы должны открыть русскому народу глаза на преступную сущность императора Павла и его клики. Наша обязанность – помочь нашим русским товарищам-коммунистам еще на один шаг приблизиться к свержению этого атавистического, насквозь прогнившего режима. Помните: мы, коммунисты, по сути своей интернационалисты. Мы ратуем за единство пролетариата всех доминант.

Майору нестерпимо захотелось зевнуть. Агитация нагоняла на него тоску. К счастью, полковник не стал развивать эту тему.

- Народ спрашивает партию, а партия спрашивает меня, понимаете? Я просто обязан что-то доложить. Так что давайте-ка подумаем вместе, что вы можете мне сообщить, не ставя при этом под удар предстоящую операцию.

«Ну да. То есть, теперь если что, операцию под удар подставил я. Ай да полковник, ай да прохвост!»

Майор сделал вид, что задумался. Разумеется, Шао был в курсе происходящего в политотделе и успел загодя подготовиться к визиту полковника. Но сдавать своего информатора в партийном аппарате майор не собирался и поэтому сейчас весьма убедительно разыгрывал сомнение.

- Пожалуй, кое-что я могу вам показать, – наконец «решился» майор. – Уверен, вам понравится. Но придется прогуляться.

Майорский флайер ждал на стоянке. Классическая четырёхместная машина армейских спецслужб последнего поколения. Полковник расположился на заднем диване, положив на колени кожаный чехол с плоским прямоугольником вирта. Флайер с едва слышным гудением поднялся над стеклобетоном. Армейские машины, в отличие от гражданских авиеток, комплектуются мощной силовой установкой со штатным гравикомпенсатором и при необходимости могут дать фору иному боевому атмосфернику. Флайер сорвался с места и почти отвесно поднялся на полуторакилометровую высоту, прямиком в эшелон скоростных аппаратов. Управляющий процессор транспортной системы Датуна-8 выделил флайеру майора Шао свободный коридор. Автопилот, получив разрешение, подал сигнал, одновременно высветив зеленую плашку с параметрами курса и прогнозируемым временем прибытия к цели.

- Когда мы окажемся на месте, – доверив управление автопилоту, майор повернул своё кресло к пассажиру, – я попрошу вас не включать вирт и не делать видео или аудио записей.

Полковник почувствовал себя заинтригованным.

- Другой бы предположил, что у вас паранойя… – Доу сделал актерскую паузу – Но я-то точно знаю, что это действительно так.

Майор вежливо рассмеялся.

На двух третях звуковой полет занял совсем немного времени. Флайер стремительно нёсся над медлительными грузовиками, муравьями ползущими в потоках первого и второго транспортных эшелонов, над бесчисленными военными городками с аккуратной, не лишенной своеобразного изящества планировкой, над изрытыми вдоль и поперек полигонами, на которых тяжелая бронетехника отрабатывала элементы наземных сражений, над серыми прямоугольниками взлетно-посадочных площадок с аккуратно припаркованными по посадочным квадратам сотнями боевых машин. Над флайером, в зоне полетов, проносились звенья атмосферников, сверкали едва различимые в светящейся небесной голубизне стрелы кораблей малой космоавиации, уходящих в космос. Вдали от транспортных потоков чёрной тенью парил плоский скатоподобный силуэт малого крейсера, представитель самого большого класса межзвездников, ещё способных опускаться на поверхность планет.

Доу Бинь с гордостью смотрел на олицетворение мощи Народной республики. Но это светлое чувство отдавало горечью. Доу знал, что боевые офицеры не считают его своим. С их точки зрения он всего лишь кабинетная крыса, бюрократ, нанятый Бейдзином, чтобы наблюдать за строевыми офицерами и наушничать. Обидно. Да, действительно, Доу Бинь закончил не классическое военное учебное заведение, а военно-политическое училище, где изучению трудов великой тройки – Маркса, Ленина и Мао – уделялось больше времени, чем орбитальной фортификации. Верно, с этим не поспоришь. Но разве кто-то спрашивал самого Доу? Первичное тестирование едва пробудившегося юноши[27] выявило высокий уровень социализации, столь необходимой для партийных работников. Она и послужила причиной, по которой девятнадцатилетний Доу Бинь отправился в военно-политическое училище, в то время, как его друзья по первичке оказались кто в пехотном, кто в лётном, кто в научном подразделениях НОАК. И что? Разве это вина Доу Биня? Разве от этого он стал меньшим патриотом армии? Да, ему приходится проводить больше времени за столом, чем на стрельбище. Но это не мешает ему испытывать врождённую любовь к оружию. Он, чёрт возьми, пробужден не каким-нибудь гражданским. Он такой же боец, как и строевые офицеры. И его голову кружит пьянящее ощущение силы, которую дарует блок управления тяжелым танком прорыва «Шуйниу»[28]. И он тоже испытывает прилив адреналина, выходя на татами. Если на то пошло, его работа ничуть не проще, чем у боевых офицеров. За многие годы после Великой революции у партии и генштаба накопилось немало разногласий[29]. И кто, спрашивается, вертится ужом на сковородке, сглаживая острые углы? Кто отстаивает интересы флота? Кто отдувается перед Бейдзинскими комиссиями? Кто проводит политику партии в войсках? На ком, если на то пошло, всё это держится? На офицерах-парторгах! Таких, как скромный полковник Доу Бинь. Жаль, строевые этого не ценят и не замечают. Они видят только красный с золотом флажок партийного значка на груди полковника. И никто не заглядывает глубже, в его душу. А напрасно.

Флайер резко пошел вниз. Перед посадкой полковник успел увидеть тупые морды мощных энергопушек, бдительно провожающих стволами снижающуюся машину. Ему даже показалось, что где-то в глубине черных жерл помаргивают голубоватые вспышки запальных разрядов. Похоже, эта база, внешне ничем не отличающаяся от десятков других, защищена не хуже столичного правительственного комплекса.

Едва майор заглушил двигатель, как к приземлившейся машине уже подбежал поджарый солдат в камуфляже, с двумя нашивками шанши[30] на погонах.

- Взвод проводит плановые учения, – кратко доложился он, после церемонии приветствия. – Я немедленно доложу чжунвею[31] Гуляну о вашем прибытии.

Лейтенант Гулян Жонг выглядел человеком удивительно изящного для военного сложения. Но его рукопожатие оказалось на редкость крепким. Весь он был ладным, быстрым, но при этом предельно собранным. Не человек, а ходячая ракетная боеголовка. Говорил коротко, отрывисто. Чувствовалось, что ему более привычны команды на поле боя, чем длинные речи перед заезжими начальниками. Идеальный офицер.

- Наш уважаемый гость хотел бы увидеть работу вашего взвода, – сообщил Шао. – Двух отделений будет достаточно.

- Какой полигон? – уточнил лейтенант, смерив Доу внимательным взглядом.

- Седьмой класса прим. Экипировка стандартная, – распорядился майор.

«Осторожный майор не хочет выдавать место проведения операции, – понял полковник Доу. – Решил устроить для меня маленький спектакль. Ну-ну».

Спровождаемый майором Шао, полковник поднялся на смотровую площадку и с интересом огляделся по сторонам. Давненько он не бывал в подобных местах.

В юные годы, учась в военно-политическом училище, Доу Бинь и сам раз за разом проходил тренинги на полигонах. И, говоря без ложной скромности, неплохо проходил. Увидев декорацию, он припомнил, что «семерка» – это прохождение через территорию застройки, занятой противником с последующим захватом обороняемого здания. Интересно, изменилось ли что-нибудь на полигонах за те двадцать лет, которые прошли со времен учебы самого полковника?

«Ладно. Время есть. Посмотрим, на что тратятся народные средства», – решил Доу Бинь и поудобнее устроился в кресле смотровой площадки. Соседнее кресло занял майор Шао.

- Ну что, начнём, товарищ полковник? – учтиво склонился он к высокопоставленному гостю.

- Давайте, товарищ майор. – Полковник уселся в удобное кресло, откинувшись на спинку, и скрестил руки на груди. – Начинайте представление.

И началось.

Вспыхнули панорамные экраны слежения, передающие изображения с динамических камер полигона. Наблюдатели оказались посреди полуразрушенного квартала, паря вместе с дронами над крышами домов. Городу здорово досталось. Повсюду чадят пожары. Дымно и пыльно, видимость отвратительная. Повсюду черные, покрытые копотью остовы зданий. Кровавыми пятнами сияют немногие сохранившиеся стекла, отражая заходящее багровое солнце. Эти вспышки света отвлекают, заставляют рефлекторно переводить взгляд. Ненадолго, всего на долю секунды, но в бою и этого времени достаточно, чтобы прозевать засаду или наступить на мину. Издали доносится назойливая, непрерывная кононада. «Это тоже плохо, – вспомнил полковник, – она скрадывает тихие звуки. Самые опасные звуки». Из разбитой пожарной колонки бьет фонтан. В свете заката вода кажется кровью, хлещущей из перебитой артерии. В самом начале улицы, заваленной обломками зданий, остовами сгоревшей боевой техники и трупами в камуфляже, затаилась горстка десантников. Они кажутся маленькими и беспомощными на фоне грандиозной картины разрушений.

Полковник негромко фыркнул. Обычные театральные декорации. Пока всё знакомо.

Скепсис Доу Биня не продержался и трех минут. Вскоре полковник обнаружил себя полностью захваченным зрелищем. Квалификации, полученной в высшем военно-политическом училище, хватило, чтобы понять: перед ним не просто добротные профессионалы. Парни настоящие виртуозы, художники своего дела. Какими же жалкими представились полковнику его былые достижения на фоне того, что происходило на седьмом-прим полигоне!

Майор краем глаза наблюдал за партийцем, подавшимся вперед и пожирающим глазами увеличенное изображение происходящего, выведенное на три огромных вирт-экрана.

«Вот так-то, товарищ Доу. Это тебе не на заседании красной книжечкой голосовать».

У самого майора Шао происходящее на полигоне не вызывало никаких чувств. Ребята Гуляна работали. Толково, без суеты. Именно так, как и положено работать десантникам их класса. Они даже переговаривались спокойными, деловитыми голосами. Никаких эмоций. Эмоции мешают, сбивают. Во время боя ты – машина. И тогда ты побеждаешь. Стоит поддаться эмоциям, дернуться не вовремя, сыграть в героя, и всё – ты покойник. Это-то ладно, туда тебе и дорога, раз ты такой идиот. Но ты не просто мертв. Ты провалил задание, подвел остальных. А это никуда не годится. Так что, слушая вполуха ровные голоса десантников, мйор только размеренно кивал. Всё в порядке. Ребята делают свое дело.

Девятнадцать красных треугольничков и один красный квадратик – Гулян и его люди. Красные отметины группируются в два неровных круга. Один круг перемещается, второй – прикрывает. И так далее. Классическая схема, со стороны кажущаяся очень простой.

- Первый, контролирую зону поражения на двенадцать – три… Снайпер на третьем этаже уничтожен.

- Первый, конролирую зону на три – шесть… Противник не обнаружен.

- Шесть – девять. Не обнаружен.

- Девять – двенадцать. Пулеметное гнездо уничтожено.

- Зона зачищена.

- Здесь первый. Второе отделение – в квадрат шесть. Пошли.

Взвод, словно гусеница, двигал сложносочлененным телом, ощетинивался стволами, плевался в огневые точки противника гранатами из подствольников. Срезал кинжальным огнем подозрительные силуэты в развалинах. Подавлял позиции снайперов, засевших на крышах, навесным огнем. Нейтрализовывал хитрые мины-ловушки. И всё это – без надрыва, без подвигов, не на пределе возможности. Просто работа. Если закрыть глаза, может даже показаться, что это не десантники, пробивающие себе путь среди огня, а скучающие у мониторов сотрудники какого-нибудь проектного бюро. Хотя откуда у офисных тружеников возьмется такой металл в голосе?

- Квадрат шесть. Контроль на триста шестьдесят. Противник не обнаружен.

- Я двенадцать. В верхней полусфере четыре дрона. Разведчик и три боевых. Зона под огнем.

- Десять. Ставлю системы подавления. Автономность до сигнала.

Экраны подернулись метелью помех: техник взвода ослепил вражеские летательные аппараты на всех частотах. Раздалися вой стартующих ракет земля-воздух. Разрывы. Один. Еще два. Четвертый.

Над полигоном взлетает россыпь зелено-оранжевых сигнальных огней.

- Двенадцать. Дроны ликвидированы.

- Шесть. На три часа движение. Бронетехника неопознанной модели.

В сумрачном переулке взревел двигатель. Наперерез взводу, содрогаясь, двинулся огромный угловатый силуэт.

В него тотчас уперлась огненная полоса противотанковой ракеты. Мерцающий сполох, взрыв. Явно с недолетом. Вражеский танк оснащен активной полевой защитой. Ракеты бесполезны.

- Я Первый, – раздался спокойный голос Гуляна. – Рушим здания.

- Вас понял.

На этот раз ракеты, потеряв интерес к бронированному гиганту, ринулись к высоким зданиям по обе стороны переулка. Взрыв противобункерных зарядов разнес опорные балки с внутренней стороны зданий. Двадцатиэтажные махины, содрогнувшись, каменным водопадом обрушились на мостовую.

Было слышно, как вражеский танк ревет в бессильной ярости по ту сторону высокого, в четыре этажа, завала.

Десантники, едва различимые в своей мимикрирующей броне, продолжили продвижение. Еще триждыих путь преграждали препятствия, каждое из которых стало бы последним для менее тренированной группы. Апофеозом воображения конструкторов полигона стал подбитый штурмовик, рухнувший на цистерну с горючим именно тогда, когда взвод Гуляна был неподалеку. Огненный шторм бушевал недолго, но так яростно, что растаяли толстые прутья арматуры. За это время группа Гуляна, пользуясь тем, что враг был ослеплен этим неистовым сиянием, продвинулась к цели на целых двести метров, обойдя огненный ад по задам зданий, послуживших естественным экраном. Не будь Гулян так осторожен, поведи своих людей чуть ближе к казавшейся до того безобидной цистерне, и от взвода не осталось бы ничего, кроме горсти пепла. В том-то и сложность полигонов класса прим. Угрозы, которым подвергаются бойцы, почти настоящие. Тут можно действительно остаться без руки, ноги, а то и голову сложить, если уж ты совсем болван – неумеха. Естественный отбор в чистом виде. На поле боя свои дураки опаснее иного врага. Лучше, если они отсеятся заранее.

Во взводе Гуляна дураков не держали.

Полковник Доу не считал себя профессионалом в этой области. Но и со своим куцым багажом знаний по тактике, он по достоинству оценил мастерство десантников. Его поражало то, как они неотвратимо продвигаются вперёд под шквальным огнем противника, умудряясь каким-то чудом избегать потерь. Лейтенант Гулян постоянно держался в центре событий, и от него расходились незримые нервные волокна команд и рапортов, превращающие горстку десантников в организм – быстрый, сильный и смертельно опасный. Ни одного лишнего движения, ни малейшей бравады или желания покрасоваться перед высоким начальником. Бойцы делали свою работу и делали её идеально. Полковник и не подозревал, что думает сейчас практически так же, как и майор Шао.

Десантники окружили невысокое, в три этажа здание. Из окон здания по ним велся совершенно сумасшедший огонь.

- Газовая атака. Седативный. – скомандовал Гулян своим ровным, спокойным голосом.

Рявкнули подствольники. Первыми в окна ушли заряды с мельчайшей шрапнелью. Она не обладала убойной силой, могла посечь кожу, ослепить, попав в глаза, но не более. Её задача заключалась в другом. Облака мельчайших осколков нарушали герметичность защитных приспособлений, делая бесполезными противогазы и герметичные костюмы. Конечно, с комплектами средней и тяжелой защиты шрапнели не справилиться. Однако в условиях динамичного боя в мирах с нетоксичной атмосферой такие костюмы не применяются: они стесняют движения и лишают бойца подвижности, превращая в легкую мишень.

Сразу же вслед за осколочными ушли газовые гранаты. Из окон повалил зеленый дым. Сам катализированный фторотан[32], несмотря на резкий запах хлороформа, не обладает цветом. Краситель требуется для подтверждения разрыва гранаты и оценки радиуса поражения.

- Первое отделение, штурм с цокольного этажа и окон третьего этажа, – приказал Гулян. – Время – двадцать секунд. Второе отделение – наружное прикрытие и резерв.

Пятеро бойцов тут же выстрелили «липучками», впившимися в карниз у самой крыши. К липучкам крепился прочный тонкий трос. Щелкнули карабины и десантники взмыли в воздух. Оставшиеся пятеро солдат, убедившись, что впереди их не ждет засада, ворвались в широкие двери здания. Второе отделение заняло оборону, засев за отстанками автобуса и двух грузовиков.

Первое отделение не тратило времени зря. Второе едва успело вступить в перестрелку с несколькими роботами, имитирующими вражеских солдат, как из дверей показались бойцы, тащившими нечто, что полковник Доу принял поначалу не то за тюк, не то за свернутый ковер. Только потом он сообразил, что это тело человека, обернутое кевларовой тканью, во избежание случайных попаданий.

Майор Шао демонстративно щелкнул кнопкой секундомера и продемонстрировал полковнику результат.

- Восемь минут двенадцать секунд. Почти на две минуты раньше срока, – с удовлетворением резюмировал майор. Тем временем бойцов лейтенанта Гуляна, удерживающих между собой укутанный в броню ростовой манекен, эвакуировал с площади перед захваченным зданием «ослик» – маленький десантный спейс-бот общего назначения. Эвакуация прошла под огнем противника без малейших накладок. Остававшиеся в засаде бойцы не давали противнику поднять голову и методично уничтожали всё, что только делало попытку шевельнуться в радиусе ста метров. Пилоты «Ослика» тоже не подкачали: заградительный огонь скорострельных пулеметов уничтожил две ракеты, запущенные в летающую машину откуда-то из центра застройки.

Вскоре последний десантник покинул полигон. Реактор «Ослика» взвыл и тяжелая машина, взметнув ударом маршевых гравитаторов тучи мусора, свечой ушла в алое закатное небо. Спустя еще секунду экраны погасли. Учения завершились.

Доу Бинь встал и, не сдержав восторга, зааплодировал. Высшие! Ни одно другое подразделение, из тех, что знал полковник, не смогло бы провести спасательную операцию такой сложности таким небольшим составом и за столь короткий срок.

Лично поблагодарив десантников от имени партии, Доу Бинь вернулся к майору Шао, скромно стоявшему неподалеку.

- Это действительно впечатляет. Ваши люди – настоящие виртуозы. Но я всё равно не понимаю, какое отношение к требованиям ЦК имеет спасательная операция?

- Самое непосредственное, товарищ Доу, – многообещающе улыбнулся глава разведки.

- Вы говорите загадками, – полковник растянул губы в ответной улыбке, не желая выказывать раздражение. Ему не нравилось, что майор ломает перед ним комедию. Как будто он не такой же офицер, а какая-нибудь вертихвостка-корреспондеточка.

Майор, надо отдать ему должное, и сам понял, что время пустых разговоров закончилось, и отложил в сторону пластину вирта.

- Скажу прямо. Я считаю, что мы обязаны ударить по русским наотмашь. Так, чтобы загудел весь Санкт-Петербург. Необходимо перебить впечатление от их успеха в системе Сон Хонг Тайянг. Или в ЦК хотят ограничиться формальной ответной акцией?

- Ни в коем случае. Товарищи из Центрального Комитета настроены весьма решительно, – подтвердил Доу Бинь. – Вне всякого сомнения, мы обязаны продемонстрировать врагу поистине подавляющую мощь. Русский медведь понимает только язык силы.

- Да-да-да, – со странной улыбкой подтвердил майор. – Противопоставить силе еще большую силу. Очевидное решение. Но, как говорит опыт войны с Россией, вряд ли выполнимое.

- Что вы хотите этим сказать? – не понял полковник. – Наша армия хуже подготовлена?

- Если вы готовы к короткой лекции, я поясню точку зрения экспертов, давно занимающихся русским вопросом. Эскалация силы, это, конечно, зрелищно и, возможно, убедительно для непрофессионала. Возможно, поэтому сами русские избрали именно эту стратегию. Каждый раз, когда мы разбиваем их флот, они возвращаются с новым, вдвое больше. Не представляю, откуда император Павел черпает такие силы. Не знаю, что будет дальше, но пока его резервы кажутся практически неистощимыми. Давайте посмотрим правде в глаза. Рано или поздно нам придется признать, что мы не можем вести гонку вооружений в таком темпе.

- Стойте-стойте. Вы что же, предлагаете спустить русским с рук уничтожение целой планеты? Простить гибель наших товарищей, мирных тружеников? Вы это предлагаете, товарищ Шао? – требовательно спросил полковник.

- И в мыслях не держал. – Шао не обратил ни малейшего внимания на несдержанность Доу, самым бесцеремонным образом перебившим майора. – Наше оружие – интеллект. Давайте противопоставим русской силе китайский ум. Возможно, один удар кинжалом окажется действеннее тысячи стрел.

Полковник начал догадываться.

- То, что вы мне продемонстрировали… это не спасательная операция, не так ли?

- Вы совершенно правы, товарищ Доу. Флот не станет ввязываться в обременительное противостояние. Мы не позволим русским диктовать нам правила игры. Мы нанесем удар там, где они меньше всего ожидают. Люди лейтенанта Гуляна захватят высокопоставленного русского лидера. Одного из тех, кто в ответе за уничтожение планеты Ченгуо. Мы выкрадем его из-под носа российских спецслужб, на глазах у всей их империи. Мы доставим его в Бейдзин на цепи, в наморднике, как бешеного пса. И пусть показательный открытый суд над ним расскажет всему Рукаву Ориона о преступлениях русского императорского флота.

- Мудрые Высшие! – выдохнул полковник. Теперь он, наконец, понял, почему военные окутали подготовку ответного удара такой непробиваемой секретностью. Операция, которую готовят Шао и его люди, невероятно, безумно трудна. Стоит только русским получить малейший намёк на планы китайского спецназа, и все усилия пойдут прахом. Русские спрячут виновников гибели мирной планеты так, что даже Высшие их не найдут. О да, такую тайну действительно следует хранить любой ценой! Ведь если у этих ребят получится, если они смогут выполнить свою отчаянную миссию…

Представив последствия, Доу Бинь негромко рассмеялся.

Да-а, такой удар будет почище атаки целого звездного флота! Звонкая пощечина русскому царю плюс великолепный шанс показать русскому народу ничтожность его правителей. Это еще один шаг, который приблизит неизбежную, как учит теория Маркса-Ленина-Мао, революцию. А заодно и намек остальным доминантам, что для китайской армии нет невыполнимых задач и недоступных мишеней. Каждого, кто посягнет на жизни мирных граждан Народной республики, каждого, кто отдаст подобный преступный приказ, ждет неминуемое справедливое возмездие, кем бы он ни был и где бы ни находился!

У полковника Биня даже испарина выступила от захватывающих перспектив. Впервые за многие годы он не сумел сдержать чувств. Поэтому его голос дрожал от восторга, когда он, наконец, собрался с мыслями.

- Что я могу сказать, товарищ Шао… В такие минуты я горжусь, что мы носим одну форму. Я подумаю, как донести эту информацию лично до товарища Председателя. Обещаю вам… нет, не просто обещаю, я клянусь собственной жизнью, она не попадет в ненадежные руки.

Лоа Бинь протянул майору руку. На этот раз рукопожатие Шао было искренним.

[1] Субзвёздный объект, промежуточная ступень между звездами и планетами гигантами. Масса коричневых карликов находится в промежутке от 0.013 до 0.075 солнечной., температура поверхности не превышает 2800 К.

[2] Сравнительно небольшой рукав нашей галактики, расположенный между рукавами Персея и Стрельца. Протяженность: 11 000 световых лет, поперечник – 3 500 световых лет

[3] Гиперкуб – четырехмерный куб, гранями которого являются 8 трехмерных кубов

[4]Информация из учебного пособия «Основы политологии для пробудившихся»:Доминанта – Крупнейшая форма надгосударственного образования в Рукаве Ориона. Объединение различных разумных рас под общим руководством одной или нескольких так называемых титульных рас.Расы в доминантах подразделяются на «титульные», «высшие» и «прочие» в соответствии с критериями, индивидуальными для каждой доминанты. Доминанты Рукава Ориона ведут экспансионистскую политику и формально находятся в состоянии войны, конкурируя за ограниченные трясинами (см) свободные пространства и звездные системы. Вместе с тем, существует единый галактический кодекс, утверждённый галактическим конвентом. Кодекс касается различных аспектов деятельности разумных рас Рукава Ориона. В частности, кодекс четко регламентирует ход и правила военных действий. Случаями их нарушения занимается трибунал, включающий в равной пропорции представителей всех доминант. Одним из центральных положений кодекса является принцип «Высшие над схваткой», запрещающий нанесение любого вреда планетам и представителям Титульных и Высших рас. Кроме того, запрещена атака на их межзведные корабли и препятствие их передвижению при условии, что корабли движутся к в границах собственных доминант. С другой стороны, этот же принцип запрещает Титульным и Высшим расам, а также их кораблям непосредственное участие в боевых действиях в любых формах.

[5] Возрождённая Китайская Народная республика является человеческой расой Красной доминанты и, подобно человеческим народам других доминант, играет роль Вооруженных сил своей доминанты. Новой КНР посвящен роман цикла «Чжан Юшенг: ключник Ориона».

[6] Малый системный истребитель-перехватчик класса космос - атмосфера

[7] Среди народов Рукава Ориона обобщенное выражение «процессор» эквивалентно Земному «компьютер» и используется повсеместно.

[8] Она же вирт-сфера: голографическое изображение, проецируемое процессором в заданную точку. Пользователь может указать такие параметры, как координаты центра сферы и её радиус. Помимо вирт сфер, применяется вирт-экран, имеющий форму плоской поверхности произвольной кривизны, как правило проецируемый на стены или любые другие вертикальные и горизонтальные поверхности. В обиходе слово «вирт» используется для обозначения носимого компьютерного устройства в целом.

[9] Тип станции, встроенной в недра выведенного на орбиту вокруг планеты астероида класса M и S (металлические и каменные соответственно). Как правило, для строительства подобных станций используются астероиды диаметром от 5 до 30 километров. Внешние слои астероида являются дополнительной защитой станции, а содержащиеся в нём полезные ископаемые служат материалом для строительства самой станции, а также в качестве сырья для орбитальных и/или планетарных заводов.

[10] В человеческих мирах Рукава Ориона шаттлами принято называть малотоннажные корабли, предназначенные для доставки грузов и пассажиров с орбиты на поверхность планет и обратно.

[11] Средства противокосмической Обороны: комплексы ракетной, лучевой и полевой защиты стационарного, а также мобильного базирования.

[12] Область звездной системы на её внешних границах, состоит из малых тел, остатков протопланетного диска системы. Большую часть объектов пояса составляют льды (как водяные, так и газовые: метановые и аммиачные), каменные астероиды а также карликовые планеты. В Солнечной системе начинается за орбитой Нептуна и простирается на расстояние 25 астрономических единиц.

[13] 1 мах – физическая единица измерения, равная отношению скорости движения объекта в газовой среде к скорости звука в окружающей среде. Таким образом, 1 мах означает, что объект движется со скоростью звука. У поверхности Земли 1 мах составляет 340 м/с.

[14] Граница между тропосферой и стратосферой. В земных условиях проходит на высотах от 10 до 18 километров.

[15] Центром масс треугольника является точка пересечения его медиан.

[16] Конструкция термоядерной бомбы, в которой слои лития-6, обеспечивающего запуск реакции ядерного синтеза, чередуются со слоями урана-238, вступающего в реакцию ядерного распада. Многослойная кострукция позволяет создать бомбу практически неограниченной мощности. Взрыв многослойной бомбы приводит к сильнейшему радиактивному загрязнению на большой площади.

[17] Нижний слой атмосферы, примыкающий к поверхности планеты и достигающий высоты в 18 км (в экваториальной зоне Земли).

[18] Блоха

[19] Здесь: ракеты класса «космос – космос» оснащаются двигательной установкой, основанной на разгоне плазмоидов в магнитном поле. Плазмоидный двигатель способен создавать эффективную скорость истечения рабочего тела в 500 км/с. Впервые описан физиком принстонской лаборатории плазмы Фатимой Ибрахим в январе 2021 года.

[20] Общее название для частиц, составляющих атомные ядра: протонов и нейтронов.

[21] Высокоэнергетические фотоны, составляющие проникающее гамма-излучение.

[22] Гражданский чин коллежского асессора в Российской империи приравнивался к капитанскому званию в армии.

[23] Российский Императорский Университет Санкт-Петербурга.

[24] Полковник

[25] Майор

[26] МГБ – Министерство государственной безопасности КНР. 8-ой отдел занимается вопросами контрразведки. Подробно о МГБ см. «Чжан Юшенг: ключник Ориона».

[27] Информация из учебного пособия «Основы астрономии для пробудившихся»: Древняя Земля, Родина всех человеческих народов, уничтожена людьми тысячи лет назад во время затяжной междуусобной войны. Обнаружена одной из Высших рас рукава Ориона в ходе научной экспедиции. После изучения Древней Земли Высшими расами было принято решение о воссоздании человеческой расы. В результате воздействия генетического оружия, использованного одной из сторон древнего конфликта, воссозданные люди не обладают репродуктивными способностями, а их генотип недоступен для изучения. Все население человеческих миров – результат непрерывной работы по по поддержке популяциититульными расами доминант. В качестве компенсации человеческие государственные образования несут функции вооруженных сил доминант. Новые поколения людей регулярно доставляются в Центры пробуждения автоматическими транспортными кораблями Высших рас. В Центрах молодых людей, биологический возраст которых составляет ровно 18 лет, пробуждают от криосна. Вновь пробужденные обладают базовым набором навыков и знаний. В Центрах пробуждения новые члены общества проходят первичную сортировку. Пе её итогам пробужденные направляются в первичные учебные заведения. Обучение в первичном училище занимает один год. После этого молодые люди в зависомости от результатов экзаменов и тестов либо получают рабочую специальность ( аналогично присваивается звание рядового после прохождения военной первичной школы), либо направляются для дальнейшего обучения в средние специальные или высшие учебные заведения различного профиля.

[28] Буйвол

[29] О Великой революции, а также о причинах разногласий между партией и флотом в Новой КНР см. «Чжан Юшенг: ключник Ориона».

[30] Старший сержант

[31] Лейтенант

[32] Фторотан (Галотан) – высокоактивное ингаляционное средство, применяемое для наркоза. Здесь: «Катализация» фторотана сокращает время наступления снотворного эффекта и снижает необходимую для наркоза дозу вещества.

Глава 2

ДОМИНАНТА УРЗЕТ. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

Система Санкт-Петербург. Царское Село – пригород столицы Санкт-Петербурга.

ФИЛЛИПОВ и ОКУНЬ

Барокко любят многие. И Венечка Филлипов в том числе. Отчего же его не любить? Барокко брызжет энергией, оно всегда полно оптимизма, чистой, незамутненной радости. Но есть такие, кто любит барокко утилитарно. Примерно так, как любят пломбир в стаканчике. Потому что вкусно и питательно. Таких «любителей» барокко Венечка Филиппов знает как облупленных. Они из числа тех, кто, увидев «Восход солнца. Впечатление»[1], презрительно оттопырит губу. И купит себе на стену репродукцию какого-нибудь набившего оскомину Брюллова или Шишкина. Нет, с такими людьми Вениамин и знаться не желает. Не любит их. А любит Веня импрессионизм. Только и исключительно. «Стоп-стоп, – скажет иной умник. – А как же барокко? Что общего между импрессионизмом и барокко?». На такие ехидные, с подковыркой, вопросы у Вениамина есть достойный ответ. Барокко, господа хорошие – это предшественник и идейный вдохновитель импрессионизма, хоть их и разделяет более столетия в истории Древней Земли. Не верите? Зря. Что есть барокко? Свет и плавная изогнутость линий. Что есть импрессионизм? Да то же самое! Свет плюс отрицание примитивных прямых и окружностей. И что вы теперь скажете? Ничего? Ну, так и идите своей дорогой.

Со стороны может показаться, что у Венечки Филиппова плохой характер. Ерунда какая. Интересно, какой бы у вас стал характер, если бы ваши убеждения всячески очерняли, освистывали и принижали? То-то же. Вениамина чуть не с пробуждения бесила косность приспособленцев от искусства. Тошнило от критиков, отрабатывающих свои тридцать сребреников шельмованием прогресса. По молодости лет, пока ещё иней с бровей не сошел, Веня думал, что такая несправедливость встречается только в живописи. Но потом Веня встретил умных людей. Они открыли ему глаза. И теперь Вениамин Филиппов знает, что вся Российская Империя от края и до края замшела, закоснела, живет прошлым и не желает прогрессировать. Знает, что россияне вынуждены прозябать под пятой самодержца, в то время, как остальные человеческие народы галактики давно отряхнули со своих ног прах устаревших, прогнивших монархий. Опять же, может показаться, что Веня Филиппов записался в революционеры. И снова мимо. Венечка слишком любит живопись и слишком не любит, если уж говорить начистоту, заниматься чем-либо другим. Тем более, таким утомительным и неблагодарным делом, как революция. Он всего лишь причисляет себя к сочувствующим. Как и подобает настоящему прогрессивному художнику.

Сегодня революций точно не предвиделось, и поэтому Венечка с чистой совестью устроился в укромном уголке Екатерининского парка. Здесь, под защитой декоративной изгороди, он с наслаждением, не торопясь, писал эскиз Адмиралтейства, красиво отражающегося в зеркальной глади Большого пруда. Как же так, спросят сухие педанты – Веня любит барокко, а пишет не Екатерининский дворец, не павильон Эрмитаж, а Царскосельское Адмиралтейство, которое к барочной архитектуре не причислишь при всем желании? И на этот вопрос у Венечки опять же имеется ответ: а не соблаговолите ли, любознательный сударь, пойти прочь? Дуракам объяснять – только время терять, а умный человек и сам увидит, что пейзаж с Адмиралтейством прямо создан, чтобы его написали именно в стиле импрессионизма. Яркое пятно здания станет цветовой доминантой. Вот они, сами просятся на холст: индийский желтый и индийский красный, краплак и кобальт фиолетовые. Ну и еще кое-что для воздуха. Противовесом послужит сумрачный парк, растерявший осенний багрянец и броско темнеющий голыми ветвями на замшелых стволах. Его мы схватим с помощью умбры и оливкового. Солнечный денек позволит вволю поиграть с… кто сказал «с тенями»? Нет никаких теней, все это глупости, пережитки прошлого. Делакруа, один из провозвестников импрессионизма Древней Земли, так прямо и говорил: теней нет, есть только цветовые рефлексы. Венечка Филиппов был согласен с Делакруа.

Вениамин трудился не покладая рук уже минут сорок. Он устал, хотел есть, но осенью отрываться от холста никак нельзя. Это летом, когда солнце лениво ползет по небу, можно хоть три часа писать полдень. Осенняя же натура изменчива. Не успеешь оглянуться – она ускользнет. Так что бедняга терпел жуткие лишения. У него даже не нашлось времени съесть сэндвич с копченой говядинкой и горчичным соусом. Тот только зря валялся в корзинке, запаянный в пластик. Венечка едва успевал между делом хлебнуть чаю из термоса, какой уж тут сэндвич. Но что поделаешь – искусство, как известно, требует жертв. Венечка Филиппов к ним готов.

- Вот ты где! – раздался за его спиной знакомый голос. Веня в раздражении обернулся. Так и есть. Кирилл Окунь, собственной персоной. Не мог найти другого времени!

- А, это ты, Кир. Привет, – нарочито небрежно бросил Веня, демонстративно отворачиваясь и внимательно вглядываясь в натуру. Он даже вирт-сферу с показателями цветовой температуры объектов вывел перед собой, чтобы намекнуть, как он занят и насколько неудачно появился старый друг. Нормальный человек в такой ситуации распрощался бы и оставил художника в покое. Но сегодня судьба Венечке не благоволила.

Кирилл и не подумал уходить. Потоптавшись по жухлой траве (тут все просто: неаполитанский желтый светлый), он кашлянул и с натугой произнес:

- Филиппов, есть разговор.

Венечка с сожалением взглянул на дразнящееся чистейшей киноварью Адмиралтейство и принялся собирать краски. Раз Кирилл назвал его по фамилии, отвертеться не удастся.

- Ты чего не в клинике? – хмуро спросил он, водя перед холстом с наброском раструбом затвердителя. – У тебя же вторник – операционный день?

- Поменялся, – нетерпеливо отмахнулся Кирилл. – Это важнее.

- Что «важнее»? Если нужна консультация по удалению аппендикса, то это не ко мне.

Вениамин уже смирился с потерей времени и перешел на обычный, небрежно-доброжелательный тон. Кирилл оживился.

- Давай-ка прогуляемся, – предложил он – Только знаешь… сними вирт.

- Чего? – Изумился художник. – Это еще зачем?

- Сними, потом объясню. Пожалуйста.

- Ну хорошо, хорошо.

Венечка стянул с запястья прозрачный гибкий браслет вирта.

- Давай сюда.

- Все страньше и страньше. – Веня покорно передал Кириллу свой вирт. Тот снял собственный, достал из кармана демисезонного пальто небольшую коробочку, устланную изнури звукопоглощающим полимером, и аккуратно разместил в ней вирты.

- Вот и отлично. Теперь нас никто не подслушает, – удовлетворенно выдохнул он, захлопнул коробочку и спрятал её обратно в карман.

- Кирилл, ты наконец-то зарезал пациента? Тебя уже ищут? – натужно сострил Веня. Но Кирилла словно подменили. Он даже бровью не повел, хотя прежде с удовольствием посмеялся вместе с другом немудреной шутке. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что на тропинке нет случайных свидетелей, он склонился к Вене и драматическим шепотом произнес:

- Я хотел поговорить о том, что случилось позавчера. У Андрея, – пояснил он, поймав удивленный взгляд друга.

- А что случилось-то? Кроме того, что мы здорово нагрузились, – попытался уклониться от разговора художник.

- Не валяй дурака! Я вторую ночь не сплю, скальпель в руках трясется! – воскликнул Кирилл.

- Да ну? А вот у меня никакого похмелья. – Похвастался Венечка.

- Пава, я хочу знать, что ты читал? Что там написано? – Кирилл требовательно уставился в глаза друга. – И не вздумай выкручиваться.

Такого поворота Венечка не ожидал. Честно говоря, он упомянул про запрещенную литературу только из желания произвести впечатление на Наташу. Показать ей, что он, Вениамин Филиппов, человек более сложный, чем ей представляется. И что он заслуживает большего, чем «быть просто другом». Ну и пунш, само собой… Он и не предполагал, что его опрометчивые слова произведут на Кирилла такое впечатление.

Пиная носками модных остроносых ботинок прелые листья, Венечка ругал себя последними словами. Болтун, шляпа! Как можно быть таким неосмотрительным? Он, конечно, полностью доверяет Киру. Друг не предаст, не обманет. Благородный царь Кир, как шутя называли его на первичных курсах. Так получилось, что все трое друзей были людьми своеобразными. Каждый – наособицу. Андрей, невероятно добрый, мягкий, как подушка и такой же простой. Сам Веня. Он с самого пробуждения чувствовал красоту буквально шкурой. Мог замереть в восхищении при виде контраста оброненной кем-то яркой обертки с лаконично-серой стеной. Тогда-то друзья и прозвали его Павой. От павлина. Именно за любовь к цвету. Кирилл же был ультрачестным от природы. Он совершенно не выносил, когда рядом случалась какая-нибудь несправедливость и всегда, всегда старался её исправить. Если и можно открыть кому страшную тайну, то именно Киру. А тайна-то есть. На самом деле есть. Венечка уже полгода, как состоял в подпольном кружке! Кружок состоял из таких же шалопаев, как и сам Венечка Филиппов: творческая интеллигенция и свободомыслящие молодые чиновники, все сплошь нетитулованные. Все они считали существующий строй пережитком прошлого, оплотом косности и несправедливости. Все они очень сочувствовали простолюдинам. Тем, кого угораздило проснуться без особых способностей и без титулов. Те, кому не светило ничего, кроме унылой примитивной работы. Правда, среди членов их марксистского кружка таких простолюдинов – пролетариев не наблюдалось. За исключением мастера-слесаря Степана Петрова, который руководил их небольшим «клубом по интересам». Через него к членам кружка попадала запрещенная литература, он приносил свежие новости и поддерживал связь с руководством подполья. Петров был строг и первым делом предупреждал новичков о бдительности. Ни слова чужакам, ни намека непроверенным людям. И вот вам, пожалуйста. Он, Венинамин, считавший себя опытным подпольщиком, так глупо, так пошло проболтался, переборщив со сладенькой бурдой, которую наивный Андрюха считает своим коронным пуншем. Хотя он и правда вкусный, зараза. Но по мозгам бьет – ужас просто. Так. И что же теперь делать?

- Филиппов, я серьезно. – Кирилл по-своему истолковал задумчивость друга. – Я же не из любопытства.

О-о, вот в это Веня как раз верил.

«А что, если действительно привлечь Кира? Он же не какой-нибудь человек с улицы. Расскажу ему кое-что, по секрету, Петров об этом и не узнает. Да, пожалуй, так и сделаю. Кир нам пригодится».

- Это опасное знание, дружище, – внушительно произнес Венечка, беря хирурга за рукав и многозначительно оглядываясь по сторонам. – Если я тебе расскажу, обратного пути не будет.

Кирилл просиял.

- Насчет меня можешь не бояться. – Горячо заговорил он. – Я же врач, Пава. Я привык соблюдать врачебную тайну. У меня такая работа.

Венечка всё-таки еще колебался, теперь больше для вида. Кирилл же, почувствовав колебания друга, продолжил наседать с удвоенной силой.

- Пойми, хирург должен знать всё, досконально. Всё, как есть. Без этого в моей профессии делать нечего. Правда для врача – всё. А я когда смотрю вокруг… вижу, что кругом вранье. Нас водят за нос. Скрывают, ловчат. Надоело, понимаешь?

- Прекрасно тебя понимаю. – Солидно согласился Венечка. Обычно в их компании было наоборот: Андрей и Кирилл были серьезными, солидными мужчинами, а его, Вениамина Филиппова, считали легкомысленным юнцом, безответственным болтунишкой. Художник, дескать, артистическая натура, что с него взять. Но сейчас все было по-другому. Венечка наслаждался непривычным ощущением собственной значимости.

«Это у меня хорошо получилось, с Киром, – самодовольно думал Вениамин. – Завербовал в два счета, как будто всю жизнь только этим и занимался!»

Он уже и думать забыл о том, что Кирилл чуть не силой вытянул его на откровенный разговор.

- Добро, Кир. Кое-что я тебе расскажу. И знаешь, что? Если почувствуешь, что для тебя это слишком опасно, я дам тебе шанс отступить.

Кирилл с подозрением покосился на друга. Такого Вениамина он видел впервые и начинал опасаться: уж не разыгрывает ли его приятель чего доброго?

- А если я решу, что это мне подходит? – уточнил он, внимательно наблюдая за реакцией друга.

- Тогда я сведу тебя с нужными людьми. Если они посчитают тебя достойным, расскажу больше, дам кое-какую литературу.

«Пава не просто хвастается! Он действительно что-то знает! – обрадовался Кирилл. – Неужели я получу, наконец, ответы?»

На самом деле он пришел к Венечке как утопающий, хватающийся за соломинку. До этого он дважды пытался поговорить на запретную тему с Наташей, пускал в ход все свое красноречие, убеждал, льстил, но все без толка. В отличие от Венечки Филиппова, красавица-историк умела держать язык за зубами.

-И еще одно условие, – сурово нахмурив брови, добавил Венечка. – Этого разговора не было. Ни для кого. Договорились?

- Спрашиваешь! – нетерпеливо воскликнул Кирилл, протягивая другу ладонь. – По рукам, Пава!

- По рукам, – тихо и со значением ответил Венечка, пожимая протянутую руку.

- Так была революция или это действительно выдумка? – взволнованно спросил Кирилл.

- Была, была. Ещё как была. – Венечка поднял вверх указательный палец. – На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков древнего летоисчесления в Российской империи процветало угнетение трудящихся. Как реакция на угнетение появилась первая Рабочая партия. Потом империя увязла в войне, которая называлась Первой Мировой. Война была ужасной. Все стороны несли огромные потери... ну, для тех времен, конечно. Сейчас о таких цифрах даже говорить смешно. Что такое десять – двадцать миллионов человек? Да за год в доминантах погибает в десять раз больше! А может, даже в сто. И что, это кого-то шокирует?

- Пава, давай про революцию, – нетерпеливо перебил Кирилл.

- А… да. В общем, из-за войны империя совсем обнищала. Голод, болезни, народ мёр пачками. И тогда коммунисты свергли царя. Как-то так. Представляешь? В тысяча девятьсот семнадцатом году Россия стала народным государством, построенным на основе теории о коммунистическом строе!

- Как Китай? – уточнил Кирилл.

- Вот еще! Это китайцы всё скопировали с России. Точнее с Советского Союза, как стала называться Россия. СССР – Союз Советских Социалистических Республик.

- Похоже на Союз Миров, – навострил уши Кирилл.

- А что ты думаешь? Может, Союз Миров тоже стибрил у СССР название, кто знает? Но это не важно, Кир! Ты представляешь, наша прародина достигла социальной справедливости тысячи лет назад, или, может, даже миллионы, ведь никто точно не знает, когда существовала Древняя Земля! Уже тогда русский народ выбрал свободу, равенство и братство! А нас кормят байками о каких-то «имперских традициях». Теперь ты понимаешь, почему нам врут про археологические сложности? Почему говорят, что в русской зоне Древней Земли какие-то слишком закрученные инверсии времени? Никаких закрученностей на самом деле нет! Вестники давно уже всё раскопали, но наши это скрывают. Потому что правда для них хуже смерти.

- Звучит убедительно…

- Конечно! Потому что так и есть! Кир, я читал сочинения писателей того времени. Горький, Маяковский и еще… какой-то Бонч-Боревич, кажется.

- Даже и не слышал о таких… – Удивился Кирилл. – Дашь почитать?

- У меня их нет. Мне самому дали на несколько дней. – Признался художник. – Ну вот. В общем, главное ты теперь знаешь. И еще кое-что. Думаешь, коммунистическая партия запрещена из-за китайцев? Потому, что коммунисты – китайские шпионы? Ха-ха-ха! Вранье, всё вранье, от начала и до конца. Мы, марксисты, такие же патриоты, как и все. Просто наше никчемное правительство и узурпатор Павел Четвертый боятся, что история повторится. Поэтому они перекраивают наше прошлое, как хотят и пикнуть не дают тем, кто знает правду. Во Франции, например, каждый может опубликовать в открытом доступе, что думает. А у нас? Предварительное модерирование, подтверждение по паспорту… да ты только попробуй набрать в запросе «октябрьская революция», и через полчаса по твою душу явится околоточный с пятью жандармами. Ты давеча говорил, что мы идем к диктатуре. Открой глаза, дружище! Мы давно в ней по уши.

- Всё настолько страшно?

- Хуже. – Вениамин картинно взъерошил русые кудри. – Даже если ты не коммунист, а сочувствующий… да что там сочувствующий, если просто прочитал что-то такое, всё, готово. Ты уже вне закона. Тебя арестуют, и ты исчезаешь. Без суда и следствия. Что это, если не диктатура? Говорю тебе, Кир, нами правит кучка преступников, а мы об этом и не подозреваем! Они все сделали для того, чтобы мы считали, будто для России конституционная монархия – лучшая форма правления!

- Говори тише, – прошептал Кир, хватая разошедшегося художника за рукав.

- Да, точно, – спохватился Венечка, оглядываясь по сторонам. – Вот, в общем, такие дела. За один этот разговор мы с тобой можем загреметь в тюрьму.

Кирилл промолчал. Услышанное требовало осмысления.

- Откуда ты всё это знаешь? – наконец спросил он.

Венечка расправил плечи.

- Не все считают меня легкомысленным. Есть люди, которые понимают, что мой потенциал гораздо больше.

- Значит, ты связан с… подпольем? – Кирилл впервые взглянул на друга с таким уважением, которого прежде заслуживал только Андрей – самый талантливый человек в их компании.

- Представь себе, да. Поэтому я и сказал тебе, что… в общем, обычно после такого обратной дороги нет. Но я могу сделать вид, что ничего тебе не говорил. – Вениамин тяжело взглянул на друга из-под насупденных бровей. – Я не хочу взваливать на тебя свою ношу. Слышишь, Кир?

- Слышу, слышу. – Кирилл смотрел под ноги, на серый, кое-где потрескавшийся асфальт. Из трещин осторожно высовывали острые язычки зелененькие любопытные травинки, не подозревая, что их все равно затопчут.

- Слышу, – повторил он. – Спасибо, что рассказал. И спасибо, что дал шанс… Пава, ты настоящий друг. И я признаюсь тебе, как другу. Я готов идти дальше. Я для этого и пришёл. Я хочу сам прочитать эти книги, и другие, если есть. Я хочу понять, что происходит и что делать. Ты сказал, что знаешь… нужных людей. Сможешь меня им представить?

- Смогу… наверное, – неохотно подтвердил Филиппов. Запал угас также быстро, как и появился. Венечка был уже не рад, что поддался на уговоры старого друга. Он опасался, что правдолюбец Кир с головой уйдет в революционный кружок. И запросто этой самой головы лишится. А попавшись, потащит за собой одного не в меру болтливого художника. Очень Венечка на себя досадовал. Но делать нечего. Слово – не воробей.

- Так сможешь или «наверное»? – Требовательно спросил Кирилл.

Вениамин зябко повел плечами. Солнце ушло за тучу, и сразу подул пронзительный питерский ветер.

- Я попробую… ничего не обещаю, – поспешно исправился он. – Но попытаюсь.

- Пава, не юли. – Кир видел его насквозь, как всегда. – Ты же меня знаешь. Не скажешь ты, я буду искать другими путями. Теперь я знаю, что искать.

«Ну да, и сразу напорешься на агентов охранки. А там рано или поздно всплывет мое имя, и пиши пропало». – Невесело подумал художник.

Филиппов и сам оказался в кружке по большому счету случайно. Задавал сдуру неосторожные вопросы и попал в лапы провокатора. Выручили его боевики подполья, давно следившие за этим агентом. В результате Венечка неожиданно для себя оказался в Марксистском кружке, а агент охранки – на дне Крюкова канала.

Художник не хотел закончить так же, как тот агент. Но и сказать, что он, скажем, просто прихвастнул, уже нельзя. Поздно. Кир такой, он точно начнет искать самостоятельно. И тогда конец им обоим.

«Ладно, раз уж начал, придется продолжать».

- Договорились. Жди моего звонка, Кир.

Твердость, прозвучавшая в голосе художника, убедила Кирилла лучше всяких слов.

- Спасибо, Пава. Ты настоящий друг.

- Ты уже говорил.

Венечка посмотрел на небо. Чистую голубизну, церелиум лазурный плюс синий кобальт, стремительно затягивали низкие серые облака. День безнадежно испорчен.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ, РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

Система АК-824, астероид Бородино.

ПЁТР БЕЛОУОСОВ.

Хуже нет, чем слушать торжественные речи. Вдумываться в них опасно, можно получить вывих мозга. Единственный выход – стоять в строю, выкатив грудь колесом, и таращится «упредь себя». И думать о чем-то интересном, пока очередной генерал распинается на трибуне. Но уши же не заткнешь. Некоторые реплики все-таки высверливают мозг, задавая мыслям новое течение.

«…Этот когда-то мертвый кусок камня, ставший ныне национальной святыней…»

…А вот правда, интересно, в чью светлую голову пришла сногсшибательная идея превратить астероид в военный мемориал? Хотя, не такая уж она сногсшибательная. Терраформировать астероид – большого ума не надо. Это знает каждый первогодка, прослушавший курс «Регулярные фортификационные сооружения». Всего-то и требуется, что засунуть в центр астероида термоядерный реактор. Дальше от него запитывается гравитатор, обеспечивающий комфортное тяготение. Как разобрались с гравитацией, можно запускать на низкую орбиту плазменное солнышко. Потом астероид окружается слоем атмосферы, удерживаемой у поверхности, как гласит учебник, «строго модулированными силовыми полями высокой избирательности». Говоря человеческим языком, молекулам воздуха приказано сидеть и не рыпаться, а грузопассажирские шаттлы – пожалуйста, летайте на здоровье. Следующими запускаются терраформирующие комплексы. Они превратят камень в метровый слой почвы, а заодно населят её «необходимыми для построения устойчивого биоценоза микроорганизмами». Когда все более–менее устаканится, на астероиде выстраивается замкнутая экосистема, в основном за счет болот, населенных модифицированными водорослями, жрущими отходы плюс двуокись углерода и высвобождающими кислород обратно в атмосферу. Вот и всё. На Бородине, к примеру, кислородные болота занимают всю поверхность, за исключением самого музейного комплекса. А как иначе? Все же главный мемориал воинской славы, единственный в своем роде. Сюда стекается народ со всей империи. И всем этим людям нужно чем-то дышать. А также есть, пить и, пардон, испражняться. Одним словом, биосфере астероида приходится нелегко. Но она, надо отдать ей должное, отлично справляется. Никаких вам миазмов. В воздухе стоит тонкий аромат розовых кустов, высаженных вдоль аллей. Туристам и невдомек, что за аккуратными рощами, окружающими музейный комплекс, денно и нощно курятся огромные болота, превращая отходы в кислород, воду и почву.

«…Здесь, у подножия величественных могил…»

Курсант пятого, последнего курса Волжского военного училища (профиль: командование разведгруппой десантного подразделения) юнкер Пётр Белоусов едва удержался, чтобы не расхохотаться. Это ж надо, «У подножия могил»! Ну нельзя же так, в самом деле! Как вообще может быть подножие у могилы, интересно? Военные кладбища расположены в рощах, там просто тянутся ряды надгробий с вирт-эпитафией о том, чей прах тут покоится и что этот покойник сделал для родной доминанты. Астероид невелик, хоронят тут только героев.

«… Призвание и почетный долг…» – О, это у нас, кажется, уже другой генерал распинается. Этот, судя по голубым с серебром погонам, из пилотов. Петя тоскливо вздохнул. Не всей грудью, а чуть-чуть, чтоб не злить сержанта. Пусть сегодня он, юнкер Белоусов, станет офицером, пока еще он числится курсантом, а значит сержант для него – господь Бог. Как Вестники для людей. Хотя, какие они боги, если сваляли такого дурака? Вот зачем было рассказывать про Древнюю Землю другим доминантам? Кто их тянул за язык? Растрезвонили об открытии по всему рукаву Ориона. И что же мы имеем в итоге? А то, что теперь людскими анклавами обзавелись все доминанты, и российскому флоту приходится иметь дело с их армиями. Причем, что интереснее всего, каждая доминанта выбрала человеческий народ по себе, как красотка наряд. Белые Вестники, понятное дело, выбрали нас, русских. Вестники – первооткрыватели Древней Земли, за что и получили законное право взять себе самых лучших. Остальным пришлось выбирать из того, что осталось. В Доминанте Света выбрали таких же идолопоклонников – индийцев. У них приличные бойцы, но в плане стратегии их штабы до наших не дотягивают. Центральному кругу приглянулись французишки. Лягушатники те еще интриганы, норовят взять обманом, а не честным боем. У них и эскадры такие – маленькие и пронырливые. Потом немцы. Говорят, титульная раса их Высших – вообще не живые. То ли какие-то мыслящие камни, то ли энергетические поля. В общем, кем бы они ни были, своим людям они промыли мозги так, что будь здоров. Эти олухи убеждены, что они – не живые существа, а биороботы, созданные для войны. У них даже вместо нормальных имен – номера и именные типы. «Тип: стрелок Ганс Пфальц, серия 5, порядковый номер 34566». Ничего себе имечко! Чего удивляться, что солдаты из них – никакие. Воображения – ноль, инициативы – ноль. Тупо берут количеством и жестокостью. Самые мерзкие твари из всех, кого можно представить. Дальше Союз Миров. Их взяли из Америки – такой континент Древней Земли. Или два континента? Тогда почему они назывались одинаково? С древней историей у Петра сложились довольно напряжённые отношения. Ну да ладно, Бог с ними, с континентами. Тем более от них уже давно ничего не осталось. А вот Союз Миров вполне себе процветает. Хотя в нём всё как-то странно: со стороны кажется, будто у них люди живут вперемешку с Высшими, отсюда и название. В их союзе Высшие входят в правительство, и даже госсекретарь из Высших, при президенте – человеке. Вроде так посмотришь: гладь–благодать. Но майор Иванов, препод по ксеносоциологии, говорит, что это сплошная бутафория. Гусь свинье не товарищ, человек Высшему не ровня. Так что очень сомнительный у них этот союз. Ну и, наконец, настоящая беда – это китайцы. Вот это действительно серьезные противники. Титульная раса Красной доминанты – какие-то общественные насекомые, ну или что-то вроде того. Они и людей себе подобрали похожих на муравьев: китайцы трудяги, каких поискать, да и солдаты отличные. И при этом редкостные зануды, убежденные, что только они всегда правы.

«… лучшие из лучших, гордость наших…»

Да уж, не худшие, это как пить дать. Право принять присягу на Бородине получают только отличники учебы. Ровно тысяча лучших курсантов со всей империи. Одна беда – до присяги надо как-то не сдохнуть от тоски, слушая балаболов с золотыми погонами.

От нечего делать Петр принялся краем глаза осматривать площадь. Благо посмотреть есть на что.

Центральная площадь, носящая имя площади Побед, служит центром всего мемориала. Вокруг неё выстроены по окружности музеи, выставочные павильоны, молитвенные сооружения разных конфессий Российской империи и, конечно же, красавец собор Мучеников-космоплавателей. Во втором ряду скромно притулились гостиничные комплексы, рестораны, общежития персонала музейного комплекса, казармы для курсантов и немногочисленного гарнизона. А уж за ними, за зеленой стеной рощи, невидимые из-за высоченных деревьев, простираются те самые кислородные болота.

Петя незаметно перенес вес с одной ноги на другую. Чуткая плитка площади отозвалась едва слышным нежным звоном. Сама площадь, между прочим, тоже музейный экспонат. Она вымощена особой шестиугольной плиткой, вырезанной из брони вражеских кораблей. Говорят, в центре Парижа тоже есть нечто подобное. Высоченный столб, наподобие нашего Александрийского столпа, только перелитый из захваченных орудий противника[2]. Вот в этом столбе вся их французская суть. Слабохарактерность лягушатников. Разве русскому человеку придет в голову возносить над своей головой вражеский металл? Нет уж, месье, мистер, товарищ и всякие прочие. Раз проиграл, твое место – под ногами победителя. Только так и никак иначе.

Перед трибуной замерли гвардейцы в белоснежной форме, с карабинами на караул. В глазах у гвардейцев смертная скука. Вот кому не позавидуешь! Всё это время они, не шелохнувшись, простояли по стойке смирно. Даже не моргнули ни разу.

За трибуной гордо возносятся ввысь мраморные колонны портика Центрального музея Вооруженных сил. Другого такого музея, наверное, нет во всем Рукаве Ориона! Вместо того чтобы вовзводить целое здание, архитекторы взяли половину древнего линкора и к этому трехсотметровому полушарию приделали мраморный вход с колоннами и статуями. Получилось мощно, ничего не скажешь. Настоящая крепость, способная выдержать серьезную осаду. И не случайно. Внутри полно законсервированного оружия – от игольников до космолетов. Пусть оно и в запасниках, а всё равно – оружие. Венчает здание музея огромный купол, над которым развевается гордый имперский триколор. Вчера перед вечерним построением Петр успел улизнуть в музей и краем глаза полюбовался на начало экспозиции. Музей впечатлил. Шутка ли, образцы боевой техники за триста лет! От гусеничных танков в атриуме до едва не рассыпающихся в пыль космических кораблей эпохи Петра Четвертого в ангаре под куполом. Глазеть на старинное оружие всяко интереснее, чем слушать пафосную дребедень. Жаль, после окончания церемонии попасть в музей не удастся. По случаю торжеств все музеи закрыты до завтрашнего дня. Разве что можно попробовать просочиться через служебный вход… Еще до построения Белоусов высмотрел неприметную дверь справа от колоннады центрального портика. Туда уходили провода от трибуны. Наверное, для запитки усилителей, чтобы ни один курсант, не приведи Господь, не пропустил ни слова из потока банальностей, льющегося из ртов напыщенных золотопогонников. Каждый из них, очевидно, считал, что именно его слова послужат лучшим напутствием новому поколению российских офицеров.

Забавно, но многочисленным туристам, столпившимся за красными лентами, речи генералов, похоже, пришлись по душе. Они охотно аплодировали и радостно кричали «ура!» в надлежащих местах. Со скуки Белоусов принялся рассматривать зевак, запрудивших площадь. Как же велика Российская империя! Кого в ней только нет. Тут тебе и и белобрысые прибалты, и бородачи из систем Кавказа, и большая группа смугловатых, раскосых азиатов – узбеков, а может быть, туркмен. Пётр про себя назвал их бухарцами, по названию крупнейшей системы Азиатского региона. Этих, похоже, недавно привезли, и они никак не могли решить, с чего начать. Небольшая часть азиатов сгрудилась у красной ленты, огораживавшей зону торжественного построения, остальные разбрелась по сторонам, образуя яркие разноцветные островки, неуверенно жмущиеся к рослым фигурам городовых. По негласным правилам, на Бородино было принято приезжать в национальных костюмах. И теперь у курсанта рябило в глазах от цветастых халатов. Азиаты азартно жестикулировали, тыкали пальцами по сторонам и возбужденно, хоть и негромко переговаривались.

На трибуну поднялся припозднившийся оратор. По рядам курсантов пронесся едва слышный шепоток. Князь Николай Осипович Татищев! Генерал, легендарный полководец, Суворов нашего времени! За последние десять лет выиграл больше сражений, чем все остальные командующие флотами вместе взятые!

При виде Татищева даже почетный караул оживился. Гвардейцы приосанились и разом повеселели.

Белоусов во все глаза смотрел на бравого генерала. Татищев был его героем, его мечтой. Он сотни раз видел его в вирт-сферах, но вживую наблюдал впервые. Голограммы не могли передать всю энергию и обаяние этого необыкновенного человека. Татищев выглядит значительно моложе своих сорока семи лет. На вид ему чуть больше тридцати. Высокий, подтянутый, широкоплечий. У такого, поди, наверняка отбоя нет от восторженных поклонниц. А если добавить к этому благородный орлиный профиль, высокий лоб, брови вразлет над смеющимися голубыми глазами, то можно поверить в слухи о том, что сама матушка-императрица благоволит генералу.

Татищев легко взбежал по ступеням на трибуну, перехватил микрофон у распорядителя.

- Здравствуйте, соколики мои! – грянул над плацем зычный, молодой голос, рассыпался звонким эхом меж колонн.

- Здравия желаем, Ваше высокоблагородие! – рявкнул вместе со всеми Белоусов. Куда только подевалась сонливость! Петра распирало от радостного возбуждения. Очень хотелось ни к селу, ни к городу гаркнуть «Ура!».

Не одного его увлек героический генерал. Вон, даже цветастые халаты засуетились. Всем охота посмотреть на живую легенду имперского флота.

Внезапно Белоусов почувствовал странное беспокойство. Все вокруг таращились на Татищева, и только Петр, не обращая внимания на зловещее шипение сержанта, крутил головой. «Что-то не так! – кричали инстинкты будущего фронтового разведчика. – Что-то происходит!» Спустя долю секунды он понял. Цветастые халаты, до этого бесцельно бродившие по площади мемориала, дружно двинулись в сторону плаца. Слишком согласованно. Как будто кто-то отдал им команду. Петр, уже совершенно не заботясь о соблюдении порядка, привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Его взгляд пересекся с взглядом одного из «бухарцев». У неопрятного туриста из Средней Азии был хорошо знакомый Петру цепкий взгляд профессионала. А еще Петя успел заметить, куда смотрит «бухарец». Холодный, полный угрозы взгляд был направлен на трибуну, где раскинул руки в приветственном жесте лучший генерал Российской Империи.

Белоусов заорал и, расталкивая курсантов, бросился к трибуне.

Одновременно с этим произошло множество событий. Сержант, вообразив, что Белоусов – террорист, бросился ему наперерез и повалил курсанта на землю. «Бухарцы», на ходу сбрасывая халаты, открыли огонь. Под халатами у них оказалась темная легкая броня. «Откуда оружие, ведь в космопорте такой строгий досмотр?!» – Пронеслась в голове Петра неуместная мысль. На площади началась давка. Стреляли, казалось, отовсюду. «Бухарцы» отлично подготовились. Первыми полегли городовые. Они даже не успели достать оружие. Необстрелянные мальчишки–курсанты падали целыми шеренгами, так и не успев послужить Родине. Сверху, наваливаясь на Петра всей тяжестью и заламывая ему руку, шумно дышал сержант. Белоусов лежал, прижатый щекой к холодному металлу плитки. Перед глазами беспорядочно мелькали чьи-то ноги. В воздухе пронзительно пели иглы. Внезапно сержант дернулся, всхрапнул и обмяк. Белоусов вывернулся из-под него, чувствуя, как горячая кровь струится по лицу. На мгновение в поле зрения попало лицо сержанта. Полуоткрытый рот, остекленевшие глаза и кровавая каша на месте затылка. Петр огляделся. На площади хаос. По плацу мечутся курсанты и падают, словно рюхи[3] в городках. Петр обернулся к трибуне. Вниз свешивается тело распорядителя, с пальцев капает густая темная кровь. Микрофон откатился в сторону и валяется под ногами мечущихся курсантов. В громкоговорителях стучит и воет. Татищева не видно. Очевидно, он укрылся за широкими перилами из цельного бруса. Торжественный караул с их бесполезными старинными карабинами, полег полностью. Огонь не прекращается ни на секунду. Отовсюду раздаются истошные крики раненых. Атакующие стреляют не прицельно, иначе убитых было бы гораздо больше. Они просто расчищают себе дорогу, догадался Белоусов. Но зачем? Что им нужно? Ответ пришел сам собой. Кем бы ни были эти террористы, у них может быть только одна мишень: Татищев.

«Нужно выводить генерала, пока они не прорвались к трибуне. Но как? Их надо как-то задержать…».

Очередной курсантский ботинок пнул несчастный микрофон. Колонки взорвались воем, а микрофон отлетел в сторону Белоусова. Второй подсказки не потребовалось.

Перекатившись поближе, он схватил еще хранящий тепло рук генерала микрофон.

- Внимание! Музейный комплекс подвергся террористическому нападению, – стараясь говорить твердо и холодея от задуманного, произнес юноша. – Всем гражданским лицам немедленно прибыть в защищенные помещения музея техники через главный вход.

То, что он сделал, было преступно. За такое расстреливают. Давят каблуком, как ядовитую тварь. Петр Белоусов полностью отдавал себе отчет в своих действиях. И не собирался потом, на заседании трибунала, отговариваться, что, дескать, ошибся, что у него был стресс. Ничего подобного. Курсант Белоусов оказался перед выбором. И принял осознанное решение. Он использовал гражданских в качестве живого щита. Он пронимал, что услышав его голос, сотни испуганных людей рванутся, сметая все на своем пути, прямо сюда. Они закружат нападающих в водовороте тел, заставят на несколько драгоценных секунд отвлечься, потерять из вида цель. А большего Белоусову и не нужно.

Его несложный расчет полностью оправдался. Услышав уверенный голос, беззащитные туристы дружно бросились к музею.

Толпа слепа. Толпа не рассуждает. Она ничего не видит. Ближайшие к музею зеваки видели, что ворота закрыты, понимали, что это место – ловушка, западня. Но десятки мчащихся напролом людей смели их, а вместе с ними – атакующих «бухарцев». Подхваченные людским потоком, те стреляли в упор, но их стремительная атака уже захлебнулась. Террористы потеряли главное преимущество – внезапность. А Белоусов получил шанс сделать свой ход. Пригнувшись, чтобы не стать мишенью снайпера, он бросился к трибуне и буквально взлетел наверх, оскальзываясь на покрытых кровью ступенях.

Тела в шитых золотом мундирах валяются вповалку, разорванные тяжелыми иглами. На миг Петр оцепенел. Ему показалось, что и Татищев мертв, а значит, несчастные гражданские, которых Белоусов послал на заклание, гибнут напрасно.

Николая Осиповича он заметил не сразу. Генерал сидел, привалившись спиной к толстым доскам парапета. Голова свесилась на грудь, левое плечо в крови. Прижавшись ухом к груди генерала, курсант с непередаваемым облечением услышал глухие удары сердца. Татищев жив, хоть и без сознания. Взвалив генерала на плечи, Петр бросился вниз. Драгоценные секунды уходили. Боевики вот-вот прорвутся к музею.

Возле трибуны засели человек семь курсантов. Вооружившись карабинами почетного караула, они водили стволами из стороны в сторону, пытаясь среди мелькающих фигур высмотреть нападавших.

- Курсанты, ко мне! – рявкнул Белоусов в полном соответствии с уставом. – Князь ранен! Принимаю командование на себя!

Ребята оказались правильные. Услышав, что Татищев жив, они воспряли духом, мигом окружили Петра и Николая Осиповича плотным кольцом, прикрывая их от огня неприятеля.

- Уходим! Через служебный вход, быстро! – выкрикнул Белоусов.

Дверь, как и следовало ожидать, оказалась незапертой. Толстый кабель, идущий к трибуне, уходил в коробку управления на стене коридора. Петр с драгоценным грузом на плечах первым ввалился внутрь. За ним проскользнули остальные. Последний, стройный брюнет со щегольскими усиками, с силой захлопнул бронированную дверь, перерубив кабели, и провернул рычаг блокировки. Запоры с лязгом встали в пазы. Теперь дверь, бывшую когда-то техническим люком звездного линкора, можно только взорвать. И то не всякая взрывчатка такую возьмет. Брюнет изучил коробку на стене и нажал несколько кнопок. По зданию пронесся металлический грохот.

- Полная блокировка, – коротко пояснил он. – Пускай попробуют пробить трехметровую броню.

- Что с его светлостью? – тревожно спросил другой курсант. Летчик, если судить по звездному треугольнику на шевронах.

- Врачи есть? – Белоусов оглядел свое маленькое войско. Курсанты замялись. – Плохо.

- Тут должен быть медпункт… – несмело предположил полноватый связист с яблочным румянцем во всю щеку.

- Верно. Вперед. Ищите схему помещений, – решил Белоусов.

- Давай помогу, – предложил здоровенный блондин-пехотинец, протягивая руки к драгоценной ноше.

Белоусов, поколебавшись, передал ему генерала, который по-прежнему пребывал в беспамятстве, и забрал у пехотинца карабин. С оружием в руках сразу стало легче.

«Только бы Николай Осипович не истек кровью», – молил про себя Белоусов, когда цепочка курсантов потянулась по коридору, освещенному тусклыми биолюминесцентными лампами.

- Что дальше-то? – беспокойно спросил курсант с шевронами инженерной службы. Карабин в его руках подрагивал, рыская дулом по сторонам.

- Ищем медпункт. Надо оказать генералу первую помощь. Дальше по обстоятельствам. – Петр старался говорить уверенно, хотя на самом деле никакой уверенности не ощущал. Ребят надо было чем-то занять, пока они не начали задавать вопросы, на которые у Петра не было ответов.

- Перекличка, – приказал Белоусов, не останавливаясь. – Только коротко. Имя, фамилия, специальность. Я – Петр Белоусов, десант и фронтовая разведка. Следующий.

Слушая представления случайных подчиненных, он пытливо всматривался в лица. Полковник Седых, психолог, учил его, что глаза могут сказать о человеке больше, чем слова.

- Дмитрий Ершов. Контрразведка. – Именно он заблокировал здание. Короткий ежик жестких черных волос. Маленькие, хваткие карие глаза. Жесткий, с прищуром взгляд. Если бы Петр не принял командование, это бы точно сделал Дмитрий.

- Роберт Касимов. Военно-космические силы. Пилот-истребитель. – Еще один брюнет. Но совсем другой. Открытый, быстрый взгляд. Надежный парень. С ним не должно быть проблем.

- Кузьмин, Андрей. Научные подразделения. Инженер-техник боевых систем. – Тыловик. Светло-русые вьющиеся волосы. Серые глаза бегают по сторонам. Трусоват. За ним нужно приглядывать.

- Василий Бондаренко. Связист. Электронные системы связи и слежения. – Карие коровьи глаза , русая челка. Обычный трудяга. Но держится хорошо.

- Руслан Алабашев. Водитель-пилот. Управление автоматическими бронетехническими подразделениями. – Выбрит налысо, чуть раскосые черные глаза. Подвижный, шустрый. Судя по хвату, с игольником обращается, как с родным. Отлично.

- Юргис Мажюлис. Планетарные силы вторжения. Моторизованные подразделения. – Пехота. Тот самый белобрысый здоровяк, которому Белоусов доверил нести раненого Татищева. Глаза бледно голубые, прозрачные. Честный парень, без затей. Упорный и преданный. Боец.

«Что ж, – решил Белоусов. – Команда вроде ничего. Ещё бы знать, что делать. Одна надежда, автомедик быстро поставит Николая Осиповича на ноги, и тот примет командование на себя».

Лидерских черт Белоусову было не занимать, но в этой ситуации он бы предпочёл разделить ответственность с кем-то, чей опыт руководства превышает пять «приближенных к реальности» учений.

- Кто стрелял? Кто-нибудь разглядел? – спросил пилот Касимов.

- Думаю, бухарцы, – ответил Белоусов и тут же пояснил. – Они были в халатах. Пестрые такие халаты, как из Средней Азии. И внешность соответствующая.

- Им-то чего неймется? – буркнул инженер Кузьмин.

- В Азии еще остались сепаратисты, – пояснил контрразведчик Ершов. – В одной Бухаре трижды подавляли бунты.

- Чего им бунтовать-то? – не унимался инженер. – Чего им не хватает?

Ершов поморщился.

- Это всё Эмират. Отголоски Самаркандского восстания. Правда, тогда генерал–губернатор действительно погорячился. Казнить каждого третьего жителя – это перебор.

- Ого! – присвистнул Алабашев. – Тогда я их понимаю… То есть, я могу понять их обиду, но террор – это не способ. Террористов надо уничтожать под корень, – быстро поправился он, заметив возмущенные взгляды курсантов.

Вскоре узкий служебный коридор влился в другой, более широкий. Здесь курсантам улыбнулась удача. На стене красовался план пожарной эвакуации, с помеченным небольшим красным крестом медпунктом. Кто-то радостно присвистнул.

- Дальний лифт по коридору, минус третий этаж. Пошли, пошли!

Коридор был пустым и мрачным. Шаги курсантов гулко отдавались в давящей тишине.

- А где все? – спросил Бондаренко. – Разве тут не должно быть…

- Кого? Пехоты в полной боевой? – резко спросил Ершов. Белоусов покосился на брюнета, но промолчал.

Связист, уловивший сарказм будущего безопасника,покраснел.

- Ну, я не знаю… Экскурсоводы. Охранники. Да хотя бы уборщики.

- Сегодня – выходной. Музей закрыт из-за церемонии, – коротко пояснил Белоусов.

- А-а… жаль, – вздохнул связист, моргнув печальными коровьими глазами.

- Причем тут уборщики? Лучше скажите, чего нужно этим бандитам? – негромко брюзжал инженер Кузьмин, ни к кому особенно не обращаясь. – Только бы они не потащились за нами!

Ему никто не ответил. Коридор закончился у технических лифтов. Пилот Касимов нажал кнопку вызова.

- Рассредоточиться. Лифт под прицел.

Вскоре за блестящими дверями послышался негромкий лязг. Кабина прибыла. Серебристые двери плавно разошлись. В открывшееся пространство тут же уставились дула карабинов. Пусто. Музей казался давно покинутым. Здесь, в тишине и полумраке, трудно было даже представить себе, какой ужас творится в эти мгновения наверху, на площади.

Белоусов посмотрел на часы. Прошло три минуты с того момента, когда он вытащил Татищева из-под огня. Много, очень много. Надо спешить, пока «бухарцы» не поняли, куда подевалась их добыча и не взялись за тяжелые стальные двери.

Медицинский пункт оказался на запоре. Хлипкий замок вылетел от первого же удара прикладом, и дверь с готовностью распахнулась. Слава тем, кто сэкономил на титанопласте и установил здесь обычную пластиковую коробку! Ершов щелкнул включателем.

Музейный медпункт не предназначался для сложных операций. Обычный офисный стол, застеленная белоснежной простыней кушетка и классический медицинский шкаф со стеклянной дверцей.

Здоровяк Юргис бережно уложил бесчувственного генерала на кушетку. Первым делом Белоусов стянул с Татищева китель, засучил рукав сорочки и присоединил инфузор с пакетом физраствора. Это никогда не повредит. Щелкнула игла, входя в вену. Загудел дозатор.

- Бондаренко, попробуй вызвать помощь. – Белоусов указал связисту на офисный вирт. Отложив в сторону карабин, Бондаренко тут же принялся за дело.

- Касимов, охрана, – продолжил Белоусов.

Пилот без лишних слов переместился к входу.

- Ершов, со мной, будешь ассистировать.

Брюнет ухмыльнулся, но от комментариев воздержался. Хорошо.

- Мажюлис, бери Кузьмина и Алабашева. Организуйте патрулирование периметра. Ты – старший.

Здоровяк с готовностью кивнул.

- Есть.

- Патрулировать? А ты что будешь делать? – недовольно спросил Кузьмин. Инженеру явно не улыбалось стоять в карауле, ожидая нападения вооруженных до зубов «бухарцев».

- Попробую не угробить Николая Осиповича. – Белоусов даже бровью не повел. Сейчас было не до разборок. – Всё, приступили.

Юргис нежно подтолкнул широченной ладонью недовольного Кузьмина, который едва удержался на ногах.

- Шевелись, ученый, – скомандовал он. Кузьмин скривился, но покорно поплелся следом за могучим прибалтом.

Белоусов залез в шкафчик. Негусто. Только простенький экспресс-диагност и набор первой помощи. Ну да. Чего еще ждать-то? Задача медпункта – оказать первую помощь в несложных случаях и продержать заболевшего посетителя или сотрудника до прибытия скорой, не более.

Придется выкручиваться с тем, что есть.

Петр включил диагност и, дождавшись загрузки системы, пристроил контакты на груди и висках Татищева. Диагност прилежно зажужжал. «30 секунд до окончания анализа» - высветилось на его дисплее. Действует. Уже хорошо.

- Бондаренко, что со связью?

- Работаю, – коротко ответил связист. Оказавшись на своем месте, он заметно приободрился.

Белоусов достал из шкафа хромированный ящичек первой помощи.

- Как у тебя с медициной, Ершов? – спросил он, выкладывая на поднос ножницы, зажимы, пинцеты и скальпели. – Операции проводил?

- На лягушках, – с легким смущением ответил будущий контрразведчик, пригладив щегольские усики. – А ты?

- Как-то раз на учениях вправлял вывих. Ну и пару царапин зашил.

- Да ты настоящий хирург, разведка, – восхитился брюнет.

Белоусов так и не смог понять, серьезно говорит Ершов или издевается. Впрочем, это все – потом.

- Ты контролируй всё-таки, что я делаю, – примирительно попросил он. – Со стороны виднее, вдруг я напортачу.

- Не сомневайся, я всё контролирую, – пообещал брюнет.

Пискнул диагност.

Белоусов уставился на экран. Давление немного пониженное, пульс почти нормальный, хотя наполнение слабовато. Петр облегченно вздохнул. Похоже, кровопотеря невелика. Значит, крупные сосуды не задеты. Но почему тогда Татищев без сознания?

Петр не заметил, как произнес это вслух.

- У него контузия, – авторитетно заявил Ершов.

- С чего вдруг? – удивился Белоусов.

- Посмотри затылок, – посоветовал брюнет.

Петр осторожно сунул руку под голову генерала. Будущий контрразведчик оказался прав: на затылке генерала оказалась неглубокая ссадина. Волосы вокруг неё слиплись от крови.

- Он ударился головой, когда падал, – пояснил брюнет. – Видимо, серьезное сотрясение. Поэтому и в обмороке.

- Или ранение. Когда он получил ранение в плечо, его немного развернуло силой удара. Вторая игла вместо того, чтобы попасть в голову прошла по касательной и отскочила от костей черепа, – предположил Белоусов. Чем-то ему этот Ершов не нравился. Высокомерный какой-то, что ли.

- Может и так, – не стал спорить боюнет.

Диагност пискнул вторично: подоспели результаты кардиограммы и энцефалограммы. Сердце генерала, как и следовало ожидать, было в норме, а вотэнцефалограмма показалась Белоусову странной. Горизонтальные линии изоэлектрического «молчания» мозговой коры Татищева достигали пяти секунд, прерываемые редкими короткими вспышками дельтавидной активности с амплитудой не выше 100 микровольт.

Что-то такое он учил в своем кратком курсе…

- Слушай, а ведь у него не простой обморок, – озадаченно пробормотал Белоусов.

- Да? А что же? – Ершов склонился над экранчиком диагноста. – Тебе это о чем-то говорит? Для меня это просто каракули.

- Сейчас узнаем. – Петр вытащил из ящичка первой помощи ножницы. – Приготовь пока зонд и коагулянты. Да, и обеззараживающий спрей.

- Слушаюсь, доктор.

Эх, врезать бы Ершову по его хитрой физиономии!

Крови оказалось не так много. Расстегнув сорочку, Петр разрезал нательное белье и добрался, наконец, до раны. Омыв пораженный участок спреем, он убедился, что игла вошла под левую ключицу. Выходного отверстия на спине не обнаружилось. Значит, игла застряла в мягких тканях или в кости. Из раны медленно сочилась густая, темная кровь. Взяв зонд, Белоусов осторожно исследовал края раны. Звездочка с четырьмя лучами. Вот оно что. Теперь понятно. Учитывая, что стрелок находился на дистанции не более ста метров, характер раны мог означать только одно: в Татищева стреляли легкой оперенной иглой. Петр вспомнил картину, увиденную на трибуне. Соседям генерала повезло меньше: залитые кровью мундиры, развороченные спины. Им достались тяжелые разрывные иглы. То же и с офицерами на плацу – их выбили первым же залпом, превратив стройные шеренги курсантов в неуправляемое стадо. У террористов всё было тщательно спланировано. Абсолютно всё.

Узнав, чем стреляли в генерала, Белоусов без труда сложил паззл. Легкая оперенная игла, несерьезное ранение и при этом странная энцефалограмма. Террористы не собирались убивать Татищева, как остальных. Генерал нужен им живым. Вот их настоящая цель. Следовательно, теперь террористы бросят на поимку Белоусова и его товарищей все силы. Оставалось проверить еще кое-что.

- Бондаренко, что со связью? – бросил Петр.

- Ничего. – Связист развел руками. – Все частоты заглушены. Странно…

- Понятно.

- Ты именно этого ожидал? – пристально глядя на Петра, спросил Ершов.

- Да. Всё сходится. У князя не контузия и не сотрясение мозга, – сказал Белоусов. – Николаю Осиповичу всадили анестетик. Он под наркозом. Передай-ка мне коагулянт.

Ершов и глазом не моргнул, подавая десантнику баллончик спрея. Позер. Конечно, было бы очень хорошо и правильно вынуть из тела генерала иглу, но без рентгена эту операцию смог бы провести только профессионал. Единственное, что мог сделать Петр, это остановить кровотечение и наложить давящую повязку. Все остальное – уже в стационаре. Если, конечно, удастся выбраться из этой мышеловки. Ершов, очевидно, понял мимику десантника и соблагоизволил высказаться.

- Значит, Татищева хотят взять живым, – задумчиво проронил он, подавая Белоусову перевязочный пакет.

- Именно, – согласился Белоусов, впрыскивая коагулянт в рану и закрепляя повязку. – Это не простые террористы. Это военная операция. Догадываешься, кто за этим стоит?

- Китайцы. – Уверенно ответил брюнет.

Белоусов одобрительно кивнул. Голова у Ершова варила.

- Бьюсь об заклад, что они. Николай Осипович обставил узкоглазых при Трех Красных Солнцах. Я слышал, после этого они объявили его врагом нации.

- И что нам это дает? – осведомился контрразведчик.

- Ничего хорошего. – Белоусов беспокойно оглянулся. – Без Татищева китайцы не уйдут. Они слишком много вложили в эту операцию.

- Но… ведь подмога скоро придет, да? – неуверенно спросил Бондаренко. Отсутствие связи выбило его из колеи.

- Не будет никакой подмоги, – ответил за Белоусова брюнет. – Не удивлюсь, если в центре даже не подозревают, что здесь творится. Китайцы работают на совесть, в этом им не откажешь. Скорее всего, в метрополии думают, что у нас обычные неполадки со связью.

- Согласен, – подтвердил Белоусов. – Короче, мы теперь сами по себе.

- А как же все остальные? – вытаращил коровьи глаза связист. – Там же наверху безоружные люди!

- У нас своя задача. Мы должны спасти генерала Татищева, – с нажимом сказал Белоусов. – Остальное неважно.

- Но… – начал было связист, но Белоусов не собирался начинать дискуссию.

- Татищев – достояние империи. Он важнее всех нас. Так что не разводи сопли, а придумай, как нам наладить связь хотя бы между собой.

- А остальные пусть гибнут, да? – вскинулся связист. Похоже, он готов кинуться в драку. Вот тебе и коровьи глаза. Петр мог без труда размазать Бондаренко по стене, но какой от этого толк? Упрямого связиста нужно убедить, а не сломать. Он необходим для дела. Без связи горстке курсантов труба.

- Думаешь, мне наплевать на наших? Да мне было бы в сто раз легче там, наверху! Мы созданы для боя, а не для того, чтобы сидеть в подземелье, как крысы. Но, знаешь, давай-ка начистоту. Допустим, вернёмся мы на площадь. Без оружия, без брони. И что? Мы даже дёрнуться не успеем, как нас выбьют снайперы. И Николай Осипович достанется им. А теперь скажи, отчего погибнет больше людей: оттого, что мы оставили людей снаружи, или оттого, что генерал Татищев окажется в китайском плену? С его-то уровнем доступа и знаниями? А? Ну, Бондаренко, раз ты такой умный, давай, скажи. Чего молчишь?

- А что говорить?!… – с отчаяньем воскликнул связист. – Я, тупой, что ли? Но ведь это… это же все равно как предать! Там же гражданские!

- А бросить раненого генерала, чтобы успокоить свою совесть, это не предательство? Отвечай, Бондаренко! Это – не трусость?

Связиста трясло, парень явно впадал в истерику.

- Я не стану…

Белоусов без размаха влепил связисту две звонкие оплеухи.

Бонадренко вскрикнул, схватившись за щеку.

- Сейчас я – твой командир, юнкер. Потом можешь составить на меня рапорт. Но сейчас ты обязан выполнить приказ. Тебе ясно?!

Связист пролепетал что-то утвердительное. Слов было не разобрать, но хоть трястись перестал.

- Не слышу ответа, юнкер!

- Да понял он, понял,– ответил за Бондаренко контрразведчик. – Он же у нас не дурак. Да, связь?

Бондаренко убито кивнул.

- Так какой у тебя план, десант?

Прежде чем ответить, Белоусов взглянул на показатели жизнедеятельности Татищева. Конечно, до нормы далеко, но в целом неплохо. По крайней мере, опасности для жизни нет. Эх, если бы только генерал пришел в себя! Уж он-то точно нашел бы выход из положения. Спас и курсантов, и людей на площади. Но князь по-прежнему был без сознания, и простенький медицинский комплект не мог вывести его из этого состояния. А значит, отдуваться за всех придется ему, вчерашнему курсанту Петру Белоусову. Как там было сказано в Новом завете? «Господи, пронеси эту чашу мимо»? Нет, Петр Ильич, не выйдет. Назвался груздем, полезай в кузов.

- Всё, тут мы больше ничего сделать не можем. Пора выбираться, пока китайцы не взяли нас тепленькими, – решил Пётр.

И, словно специально дождавшись его слов, ожила система оповещения. Динамик под потолком затрещал, а потом заговорил на чистом русском языке. Голос был живой, не транслятор.

«Говорит командующий силами Китайской Народной республики лейтенант Гулян Жонг. Я обращаюсь к командиру группы курсантов, укрывшихся в здании музея техники. Ваше командование не знает о происходящем. Связь блокирована. Помощи не будет. Сопротивление ваших соратников подавлено. Астероид Бородино контролируется нашими войсками».

- Вот сволочь… – выдохнул связист.

«Во избежание бессмысленного кровопролития предлагаю вам сдаться, – продолжил динамик. – Я уполномочен гарантировать вам жизнь и условия содержания, соответствующие конвенции о военнопленных с последующим обменом. Жду вашего решения в течение пяти минут. Для связи открыт канал четыре внутренней связи астероида».

- Ага, так я сейчас отсюда и позвоню, – злобно процедил Белоусов. – Чтобы ты понял, где мы находимся. Бондаренко, сможешь настроить свой вирт на четверку, но так, чтобы его не удалось отследить?

- Смогу, – буркнул Василий. Он все еще дулся.

- Уверен? – с нажимом переспросил Петр.

Связист только поджал губы, коммутируя свой вирт с машиной медпунтка.

В медпункт ввалились Алабашев с Кузьминым. За ними маячил пилот Касимов.

- Слышали? – выпалил Кузьмин. – Оказывается, это желтозадые, черт бы их побрал!

- Мы в курсе, – бросил Ершов.

- Они заняли астероид, – добавил Алабашев, воинственно взмахнув карабином. – Что будем делать?

- Попробуем потянуть время, – сказал Белоусов, глядя, как связист заканчивает налаживать связь.

- А смысл? Они же сказали – помощи не будет! – нервно воскликнул Кузьмин. Длинный ствол карабина в руках инженера ходил ходуном.

«Парень в панике. Это плохо. Паника штука заразительная. Надо что-то придумать».

- Мало ли, что они говорят. Если бы это было правдой, зачем им вступать с нами в переговоры? – стараясь говорить веско, пояснил Белоусов. – Похоже, времени у них в обрез. Скоро их отсюда выкурят.

- Так что, будем держать оборону? – Алабашев с готовностью хлопнул по прикладу карабина.

«А этому не терпится пострелять, – вздохнул про себя Петр. – Вот ведь послали Высшие соратничков».

- Какую оборону? – взвыл Кузьмин. – Они захватили целый астероид, а нас всего ничего!

«Господи, да чем же занять этого труса?» Белоусов едва удерживался, чтобы не отвесить Кузьмину хорошего тумака. И тут его осенило. Ох и дурной же ты, Петр Ильич. Не знаешь, чем занять инженера в музее техники?! Гнать таких командиров, как ты!

- Ты прав, Андрей. Долго мы против них не выстоим. Поэтому сейчас всё зависит от тебя.

Кузьмин вытаращил на него испуганные сероватые глазки.

- Что значит, от меня? Я едва нормы по стрельбе сдал…

- Если ты хорошо сработаешь, стрелять не придется, – пообещал Петр, соображая на ходу. – Честно говоря, только ты и можешь всех спасти. И себя, и нас, и генерала.

В сероватых глазах замерцала надежда.

- Что я должен сделать?

Белоусов с облегчением услышал, что из голоса инженера исчезли панические нотки. Истерика откладывалась.

«А ведь и правда, может получиться! – подумал он почти весело. – С Божьей помощью, оставим китайцев с носом».

- В общем, слушай вводную. Как известно, на Бородине каждый год проводится военный парад.

Теперь Петр говорил спокойно и деловито. Именно так, как и должен говорить командир, ставящий своим бойцам задачу.

- И что? – нетерпеливо перебил Алабашев. – Парад, подумаешь…

Белоусов строго зыркнул на пилота бронетехники. У того хватило ума заткнуться.

- В параде участвует старая музейная техника. Значит, часть из неё работоспособна. Наша задача – найти действующий корабль. Что-нибудь быстрое. Например, многоцелевой истребитель. Найти и оживить его. Сможешь, Андрей?

Инженер просиял. Расчет Петра оказался точным: почувствовав под ногами знакомую почву, трусишка мигом преобразился.

- Если ядро реактора активно, он у меня полетит как миленький! – пообещал он. Остальные курсанты тоже приободрились. На лицах замелькали улыбки.

- Здорово. – Петр поймал кураж, и его настроение передалось остальным. – Алабашев, бери Кузьмина и Касимова и дуйте искать корабль. Мы потянем, сколько сможем. Как только сумеете завести хоть что-то, сообщите. Надеюсь, к тому времени Бондаренко придумает, как оживить связь. Андрей, задание понятно?

- Так точно! – Инженер даже каблуками прищелкнул. Ему было неловко за минутную слабость.

- Тогда за дело.

Курсанты бросились вон из медпункта.

- Молодцом, десант, – оценил идею Петра Ершов. Он больше не ухмылялся. Может, он никакой не высокомерный, а просто у него такая реакция на стресс?

- Будем надеяться, что они справятся, – буркнул Петр. – Дима, сделай доброе дело, возьми Мажюлиса, осмотритесь на случай, если придется стрелять.

- Сделаем.

Ершов кивнул здоровенному пехотинцу, и они направились к выходу.

- Есть связь с китайцами, – доложил Бондаренко. – Подключу микрофон по команде.

- Можешь сделать, чтобы был плохой звук? С помехами там, но чтоб разборчиво? – попросил Петр.

- Пожалуйста.

- Отлично. – Белоусов прокашлялся и подмигнул связисту. – Давай.

«Алло! – негромко, с паникой в голосе спросил Петр – Алло, меня слышно?».

В эфире трещало и пощелкивало. Бондаренко, хоть и выглядел форменным теленком, свое дело знал на «ять».

- Слышу вас. Кто на связи? – немедленно отозвался динамик.

- Кузьмин. Андрей Кузьмин, – все тем же придушенным шепотом отозвался Белоусов. – Я простой инженер, я не подписывался на весь этот ужас!

- Вы старший группы? – резко спросил китаец.

- Я? Нет, конечно! Тут заправляет какой-то псих, десантник. Они тут все психи, хотят драться до конца, а я еще с ума не свихнулся!

Белоусов добавил плаксивости в голос. Бондаренко беззвучно показал ему оттопыренный большой палец.

- Я понял, Кузьмин. Генерал Татищев с вами? Каково его состояние?

Бондаренко, вошедший во вкус, безмолвно свесил голову на сторону, вывалил язык и закатил глаза. Но Петр только отрицательно покачал головой. На первый взгляд, сказать, что генерал мертв, было отличной мыслью. Враг терял причину атаковать музей. Но этот ход ставит крест на всем плане Белоусова. В самом деле, китайцы прекрасно знают, что Татищев получил всего лишь дозу сильного наркотика. От такого не умирают. Вопрос был контрольным. Соври Петр, китайцы прекратят переговоры и пойдут на штурм. А так у Белоусова оставалась призрачная возможность выиграть для настоящего Кузьмина немного времени.

- Я не знаю, – проскулил Петр, строя жалобную мину. – То есть, князь Татищев у них, но он без сознания. Они его пытались лечить, но, кажется, все ограничилось перевязкой.

- Где сейчас генерал?

- Я точно не знаю… Меня послали искать боезапас… Я не хочу умирать! – взвизгнул Белоусов, выразительно поглядывая на веселящегося Бондаренко. Вот ведь попался тип. То дуется, то ржет, как в цирке. Не дай Высшие, прыснет вслух, и вся игра насмарку!

Китаец, похоже, купился. После секундной заминки динамик важно выдал:

- Вам и не придется умирать, Кузьмин. Мы умеем быть благодарными. Если вы поможете нам арестовать военного преступника Татищева, вы получите не просто свободу, вы получите убежище в Народной республике.

Бондаренко показал два оттопыренных больших пальца. Белоусов кивнул, указывая глазами связисту на вирт, дескать, работай давай, а сам вновь завопил.

- Я… да, я согласен! Что я должен сделать?

- Выясните, где именно прячут Татищева, – объяснил динамик. – После этого придумайте предлог, чтобы уйти, и снимите блокировку с проходов. Чем быстрее вы это сделаете, тем лучше для всех.

- Да, да, я постараюсь!

- Стараться мало, Кузьмин. Учтите, если вы не уложитесь в двадцать минут, наша договоренность отменяется.

- Постойте, кажется сюда кто-то идет… – Белоусов понизил голос и притих. Театр есть театр, надо подпустить реализма.

- Нет, показалось, – выдохнул он в микрофон. – Они сейчас на минус восьмом, в запасниках, мне до них, наверное, пять минут добираться. И это… не могу же я прийти, спросить где генерал и сразу же убежать? Они сразу меня заподозрят и перепрячут Татищева. И… они же меня убьют! Зато если я немного задержусь, я вызнаю план их защиты, и тогда вы сэкономите на штурме.

Динамик, казалось, задумался.

- Еще двадцать минут, Кузьмин. Всего – сорок минут. После этого мы штурмуем музей, и вам уже никто не поможет.

Белоусов чуть не подпрыгнул от радости. Восторг в его голосе звучал совершенно натурально.

- Я справлюсь! Только запомните, я – русый, глаза серые, у меня серые погоны с шестеренками, не пристрелите меня случайно…

- Делайте свое дело, Кузьмин. А мы сделаем свое, – внушительно пообещал динамик. – Как только узнаете дислокацию курсантов и местонахождение Татищева – сообщите. Конец связи.

Белоусов вытер выступивший пот. Все-таки сценическое мастерство – это не его. Недаром по этой дисциплине он получил свое «отлично» только титаническим трудом, впечатлив преподавателя не столько выдающимся дарованием, сколько потрясающим усердием.

- Ну вот, Бондаренко, мы выиграли для ребят еще сорок минут.

- Это потрясающе! – долго сдерживавшийся связист нервно расхохотался, хлопая ладонями по коленкам.

- Погоди радоваться, – осадил его Петр. – Когда Кузьмин оживит хоть что-то из этой рухляди, вот тогда порадуемся. А как у тебя с нашей связью?

Связист гордо выпрямился.

- Все сделано.

- Да ну?! Ты же говорил, они глушат частоты связи!

Бондаренко сиял так, как будто только что выиграл главный приз в имперской лотерее.

- Тут полно проводов, и они хочешь – не хочешь немного фонят. Вблизи провода мощности фона вполне хватит для модулированного сигнала. Как только кто-то из ребят окажется рядом со стеной с проводкой, я смогу настроить его вирт.

- Думаешь, сработает? – недоверчиво уточнил Петр.

- Я уже связал наши с тобой вирты с Ершовым и этим… как его? Который литовец.

- Мажюлис.

- Да, с ним. И с пилотом тоже. Сейчас добавлю Кузьмина с Алабашевым и всё.

- Бондаренко! – Белоусов даже задохнулся от избытка чувств. – Да ты просто гений какой-то!

Связист радостно улыбнулся.

Белоусов немедленно связался с остальными. Ребята отозвались сразу, удивленные и обрадованные ожившей связью. Кузьмин бодро доложил, что они нашли более-менее сохранившийся «Смерч» и уже запускают реактор. Узнав, что Петр выторговал им еще полчаса жизни, инженер пришел в совершеннейший восторг и заявил, что за это время он не только заставит эту птичку летать, но и постарается оживить артиллерийское ядро. Ершов с Мажюлисом, которых было едва слышно, обещали подойти к медпункту в течение минуты.

В медпункте нашлась кресло-каталка. С помощью связиста Петр усадил в кресло бесчувственного генерала и крепко пристегнул эластичными ремнями. Ангар находился под самым куполом музея. Путешествие предстояло длинное.

По дороге к ним присоединились Ершов с Мажюлисом. Дюжий блондин был чем-то явно обрадован, да и будущий контрразведчик усмехался в свои щегольские усики так таинственно, что становилось ясно: эти двое что-то придумали.

- Это… мы там такую штуку нашли! – Первым не выдержал Юргис. – Такая красота… Прямо картинки с бабами.

- В смысле? – не понял Петр.

- Наш пехотный друг пытается сказать, что мы нашли запасники зала диверсионных операций, – пояснил Ершов.

- И? – Петр был настолько занят мыслями о Кузьмине и его успехах, что не сразу въехал в услышанное.

- Головой поработай, десант. – Ершов вызвал лифт. –Экспонаты по диверсионной работе. Comprenez-vous[4]?

Петр, наконец, смекнул, что ему пытается втолковать довольная парочка.

- Взрывчатка? – не смея поверить такой удаче, уточнил он.

- Ассортимент на любой вкус, – с видом приказчика в лавке сообщил Ершов и принялся загибать пальцы. – Противопехотные мины, пауки, ушастики.

- Я ж говорю, картинки с бабами, – подытожил сияющий Юргис.

Бесшумно подошедший лифт гостеприимно распахнул двери. Но Петр замялся у входа. Находка досужих курсантов изменила его планы. Конечно, рискованно… но может здорово помочь.

- Ладно, – решил он. – Мажюлис, пойдешь со мной, покажешь… свои картинки. Ершов, доставишь Николая Осиповича в ангар.

- Сделаю.

- Если они ещё не прогревают двигатели, разрешаю дать Кузьмину в морду.

Ершов только хмыкнул, встопорщив свои усики. Лифт ушел.

- Ну что, пехота. – Белоусов обернулся к Мажюлису. – Пошли, приготовим китайским товарищам пару рождественских подарков.

Дюжий Юргис азартно фыркнул.

Ребята не обманули. Стоило только Петру переступить порог запасника (двери которого, с аккуратно отстреленными петлями, валялись перед входом), как у него разбежались глаза. Будь его воля, он бы выгреб отсюда всё и подорвал бы награбленным половину астероида.

- Тут вон и тележка припасена, – сообщил Юргис.

- Отлично! Так… давай думать. Нам нужно заманить китайцев в коридор и взорвать, лучше с двух сторон одновременно.

- Две пары ушастиков, – уверенно рубанул воздух ладонью Юргис. – Термобарический заряд в замкнутом помещении – самое милое дело.

Мажюлис знал, что говорил. Этот тип зарядов оказался настолько удачным, что выпускался без серьезных изменений уже больше ста лет. Мины–брикеты назвали ушастиками за своеобразную форму ручек контейнеров, в которых находились заготовки. Самим минам можно было придать любую форму – мягкая взрывчатка допускала любые вольности в обращении. К каждому брикету прилагалась управляющая микросхема с взрывателем. При активации заряда пластичная часть мгновенно переходила в газообразную форму, смешиваясь с воздухом. Затем схема воспламеняла эту адскую смесь, гарантируя в закрытых и полуоткрытых помещениях ударную волну чудовищной силы. Настроить ушастика можно на что угодно: внешний сигнал, движение, вибрация, шум, световые импульсы, изменение магнитного или гравитационного полей, проникающая радиация, температура. Все это вкупе с полнейшим равнодушием мины к внешним условиям делало ушастика любимым оружием диверсионных групп. У Белоусова сложились особые отношения с этими минами после того, как на первом курсе он ошибся с таймером, и настроенный на звук ушастик добросовестно рванул, услышав топот его ног. С тех пор Петр трижды проверял настройки управляющей схемы, прежде чем запускать безобидную на вид мину. Он и сейчас настороженно следил, как дюжий Юргис с размаху ставит стокилограммовый контейнер с ушастиками на тележку.

- Так что, какой план-то? – спросил пехотинец, проверяя, надежно ли закреплен контейнер.

Белоусов посмотрел на часы. Время, которое он выторговал у китайского офицера, неумолимо таяло.

- Мне нужно будет встретить китайцев у служебного входа. Я представился им предателем, – пояснил он поспешно, потому что Юргис встал как вкопанный, вытаращив на Петра свои блекло-голубые глаза. – Я смогу заманить их в ловушку.

- Ничего себе… – фыркнул Мажюлис. – И куда ты их поведешь?

- Скажу, что вы держите оборону в зале бронетехники, а Татищева для верности спрятали в один из танков. Мне только и надо, что завести их поближе к танковому залу и взорвать ушастиков.

- Дельно! – одобрил Юргис, запуская двигатель тележки. – Может выгореть.

И только когда они уже добрались до лифта, здоровяк спохватился:

- Эй, погоди-ка… Но ведь ты-то будешь с ними? Ты чего, Белоусов, решил геройски погибнуть?

- Ничего я не решил. – Петр поморщился. – Давай ты не будешь вставать столбом каждые две минуты. Лучше думай, как поставить ушастиков так, чтобы я мог улизнуть до взрыва.

Вернувшись в знакомый коридор, они принялись строить планы. Время поджимало. Белоусов должен был выйти на связь с китайцами уже через десять минут. Но первым с ним связался Ершов.

- Эй, десант! – Похоже, он из принципа не соблюдал уставные обращения, хотя и не оспаривал лидерство Петра. – Тут Бондаренко кое-что услышал. Ты что, серьёзно решил сыграть в древнего Сусанина?

Да что они, сговорились, что ли?!

- Слушай, Ершов, я принял командование. Ты вроде не возражал. Теперь не указывай мне, что делать.

Черт. Неправильно. Какая-то дамская истерика получилась, а не строгая отповедь. Сейчас Ершов выдаст мне по первое число.

Но Ершов не выдал.

- Никто твое командование не оспаривает, – миролюбиво произнес он. – Я не сомневаюсь, что у тебя есть блестящий план, как обвести узкоглазых вокруг пальца. Но всё-таки послушай меня. Я как-никак спец по чужим диверсиям. Не воображай, что китайцы тебе поверили. Они дали тебе время на всякий случай, ничем не рискуя. Они знают, что мы в западне. Как только ты откроешь двери, они прижмут тебя так, что ты пикнуть не сможешь. При первом же подозрительном движении они тебя пристрелят. И что тогда толку с твоей жертвы?

Белоусов, собравшись уже возразить, призадумался. В контрразведке тоже чему-то учат. Ершов наверняка знает, что говорит... С другой стороны, если удастся выиграть хотя бы пять лишних минут, чтобы спасти Татищева, игра стоит свеч.

Юргис снова фыркнул. Что за идиотская манера.

- Слушай, командир… этот тип, Ершов, он мне тоже не очень-то нравится, – вполголоса пробасил пехотинец. – Но тут он прав.

Белоусов молчал, думая. Ершов ждал, а Юргис гнул свое:

- Ну смотри, кто мы, и кто они. Мы еще, считай курсанты, а этот китаец, наверное, полжизни как в бою. Думаешь, так он тебе и поверил?

Внезапно вновь ожил вирт, передавая через костный имплант голос Ершова.

- Десант, я тут попросил Бондаренко, он блокирует остальных. Так что меня слышишь только ты. Слушай, Петр, я знаю, что ты задумал. Это ведь ты заставил гражданских заслонить Татищева. Я по голосу узнал. Ты погоди, не отключайся, дослушай меня. Что бы ты там не думал, ты действительно почти спас генерала. Почти, но еще не до конца. Так не бросай дело на полпути, иначе получится, что эти люди наверху полегли зря. Ты взял командование, так и командуй, а не ищи искупление. В общем, послушай доброго совета. Минируйте с пехотой входы и дуйте сюда. Ты нужен здесь.

- Ладно. – Белоусов радовался, что Ершов не видит его сейчас. Щёки и уши горели огнем. – Как у вас там с транспортом?

- Кто его знает. Реактор работает, орудийное ядро запитано. Но тут внутри все так раскурочено, страшно смотреть. Алабашев вообще сомневается, что эта штука взлетит. Но Кузьмин с Касимовым божатся, что поднимут эту рухлядь. Словом, выбора нет. Мы грузим генерала. Давайте, не тяните там.

- Договорились.

Узнав, что планы Петра поменялись, Юргис просиял. Для своих устрашающих габаритов и зверской физиономии литовец оказался на удивление добродушным типом.

- Разделимся, – решил Белоусов. – Ты минируешь главный вход, я – служебный.

- Тут есть еще пожарный выход, сзади, – напомнил пехотинец.

- Тогда… – Белоусов на миг задумался. – Тогда бес с ним, с главным входом. Они наверняка подумают, что там засада и пойдут в обход. Пожарный выход на тебе.

На том и порешили. Юргис вытащил из контейнера свою часть взрывчатки, великодушно оставив тележку Петру.

Установить ушастиков – невелика сложность. Другое дело, правильно рассчитать ход ударной волны и сделать так, чтобы мины не засек противник. Белоусов внимательно осмотрелся по сторонам. Так. У самого входа ставить ушастика не имеет смысла. Много народу здесь не поместится, часть останется снаружи, а вне помещений эффект от термобарического заряда быстро сходит на нет. Значит, нужно отступить вглубь коридора. Служебный вход в пяти метрах от дверей изгибается под прямым углом. Вот за этим поворотом можно устроить настоящую мясорубку. А если ещё направить волну так, чтобы она отразилась от стены, возвратом добьет тех, кто уцелеет при самом взрыве. Хорошенько помяв брикет, Петр аккуратно раскатал его в длинную кишку и пристроил заряд за опорной балкой, выступающей из стены на два пальца. Но, критически осмотрев напоследок место будущего взрыва, передумал, отлепил ушастика и перенес его на полметра назад, так, чтобы под прямое воздействие ударной волны попал стык потолочных плит. Теперь после взрыва потолок обрушится и станет серьезной преградой для тех, кому посчастливится уцелеть. Чтобы разгрести завалы, китайцам потребуется какое-то время. А оно сейчас дороже всего золота империи.

Закончив с установкой взрывателя, Белоусов удовлетворенно потер руки и бросился к лифтам, на ходу слушая доклад Юргиса. Педантичный пехотинец, как и следовало ожидать, уже закончил свою часть работы и поднимался наверх.

Петр нетерпеливо тыкал в кнопку вызова кабины. Вирт подсказывал, что отведенное китайским офицером время вот–вот истечет.

«Ничего, успеем. Не может быть, чтоб не успели», – подбадривал себя Белоусов, поднимаясь в неторопливом грузовом лифте в купольный ангар.

Вирт сообщил о том, что время вышло, аккурат тогда, когда двери лифта распахнулись. Рванув с места, Белоусов вылетел в ангар. Огромная полусфера занимала весь купол музея. Её вершина терялась в полумраке: горели только служебные огни, окаймляющие ангар по окружности. Холодное синеватое сияние выхватывало из мрака темные силуэты старых звездных кораблей. Эти машины своё отвоевали и заслужили право доживать свой век здесь, в тишине и покое музея Воинской славы. Хотя сейчас тишиной тут и не пахло. Шумели разогреваемые двигатели, перекликались голоса, звенела сталь. Ребята цепляли остроносые ракеты на подвески унивесарльного катера «Смерч – 12», пробужденного от старческой дремы дерзким разводным ключом курсанта Кузьмина. Петр отчаянно замахал руками, призывая к тишине. Курсанты замерли.

- Алло! – выпалил Петр, подняв настроенный на слабую чувствительность вирт к самому рту. – Алло, меня слышно?

Китайцы ответили сразу.

- Вы не торопились, Кузьмин. – В голосе китайского офицера явно слышалось нетерпение и угроза.

- Никак не удавалось незаметно… – пояснил Белоусов, жестами показывая, чтобы курсанты бросали все и быстрее грузились на отвисшую беззубую челюсть аппарели. – Я уже иду к вам!

- У вас минута.

- Я не успеваю! Дайте хоть пять минут! – Взвыл Белоусов, выглядывая Юргиса. Пехотинец должен быть здесь... А, вот же он, уже внутри! Ну, отлично…

- Вы разочаровали нас, Кузьмин.

И всё. Только треск и шорохи на несущей частоте. Китаец отключил связь.

- Всё, братцы, время вышло! – крикнул Петр, оглядываясь по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего. – Блокируем лифты и сматываемся.

Дверцы пассажирских лифтов удалось заклинить в открытом положении грузовыми платформами. Оставили только один грузовой лифт, в который запасливый Юргис установил последний кусок взрывчатки, настроив процессор на раскрытие дверей. Лифт захлопнул створки, словно морской ерш зубастую пасть.

В следующую минуту здание тряхнуло. Сверху посыпался какой-то мусор. Выстроенные вдоль стен машины присели на амортизаторах. Китайский десант пошел на штурм.

Белоусов чертыхаясь, буквально влетел в тесную кабину старикашки «Смерча». Огляделся. Вся команда в сборе. Едва Петр оказался внутри, как аппарель вздрогнула и рывками поползла вверх. Запахло разогретым маслом. Где-то тек сальник гидравлики. Реактор работал четко, но, очевидно, в тяговых механизмах нарушилась центровка: какой-то вал немного бил, и из-за этого кабину заполнял тяжелый, пульсирующий гул. Курсанты поспешно втискивались в рифленые кресла-профили у стен и пристегивались. Посередине кабины, надежно закрепленное найтовочными ремнями, покоилось кресло Татищева. «Смерч» – двухместный истребитель и легкий бомбардировщик, но в случае необходимости может выступать в роли фронтового эвакуатора. Стандартный грузовой отсек именно этой машины был превращен в кабину с автономной системой жизнеобеспечения. «Молодец Кузьмин, что выбрал эту птичку».

Здание тряхнуло второй раз, но уже гораздо слабее. И сразу – третий.

- О! Это уже наши подарочки, – улыбнулся Юргис, звонко защелкнув крепление. – Спорим, китайцам понравилось?

Бондаренко нервно хохотнул и даже невозмутимый Ершов позволил себе снисходительно улыбнуться.

- Кузьмин, Касимов, чего ждете? Взлетаем! – рявкнул Белоусов, утвердившись в кресле.

В этот момент из люка в переднем торце высунулась физиономия Кузьмина.

- Все тут? – срывающимся от волнения голосом спросил инженер.

- Все. Давайте, вперед.

- Тут это… Петр, ты бы залез к нам.

Выражение лица инженера и в особенности его тон Петру не понравились. Отщелкнув замок, он протиснулся в тесный люк. Мрачный как туча Касимов встретил его угрюмым кивком. В кабине пилотов отчетливо пахло паленой проводкой.

- Что тут у вас? – Белоусов склонился к консоли управления. Половина индикаторов горела красным, часть – оранжевым, но несколько все-таки мерцали зеленым. – Только не говорите мне, что эта штука не взлетит.

- Она-то взлетит. – Касимов в сердцах хлопнул ладонью по штурвалу. – А толку?

- Мы потеряли связь с аппаратурой музея, – признался инженер. – Блок сгорел, едва мы попытались законнектиться. Мы не можем дистанционно раскрыть створки ворот.

- То есть? – опешил Белоусов.

- Мы заперты, – безжизненно признал Касимов. – Вот невезуха, а?

- А обойти?

- Тут нет дублирующих схем. – Голос инженера срывался. – Эти идиоты выпотрошили машину почти до конца. Осталось только чтоб полетать на парадах. Я просто не понимаю, ну как так можно?!

Словно ледяная глыба, на Белоусова обрушилось горькое разочарование. Как же так… ведь он придумал отличный план! Он все сделал правильно! И что же, теперь все пойдет прахом из-за одной поджарившейся микросхемы? Это несправедливо! Так просто не может быть! Должен же быть какой-то выход!

- Погодите! – Он изо всех сил старался мыслить четко, гоня от себя мысли о китайцах, которые с минуты на минуту окажутся в ангаре. – Погодите-ка. Но ведь сами ворота в порядке, работают?

- Работают, и что? – Бросил Кузьмин. – Как мы их откроем?! Руками, что ли?

- Именно. – Петр бросился к люку. – Касимов, развернись кормой к входу, открой мне аппарель и поднимайся на крыло. Удержишь его в воздухе?

- Легко. – Отозвался пилот.

- Отлично. Не дрейфь, Кузьмин, еще полетаем!

Петр выбрался обратно в кабину. Аппарель уже вновь распахнулась.

- Юргис, Ершов, держите под прицелом лифты.

- А ты куда? – опешил пехотинец, послушно отстегиваясь и беря в руки игольник.

- Поработаю швейцаром. – Белоусов, не дожидаясь, пока аппарель опустится до конца, спрыгнул на стеклобетон и бросился в глубину ангара. Там, за рядами старых мертвых машин, скрывались единственные створы выпускных ворот, которые открывались раз в год – во время военного парада. Подошвы десантника звенели по стеклобетону, отдаваясь эхом где-то в высоте купола. За его спиной на высокой ноте запели гравитационные двигатели: Касимов поднимал «Смерч». Аппарель волочилась за крылатой машиной, высекая из стеклобетона искры.

«Успеть! Надо успеть!» – металась в голове Петра заполошная мысль, и он выжимал из мышц все, что мог. Это не мешало ему внимательно отслеживать развитие ситуации. За пять лет курсанту Белоусову не раз приходилось играть со временем в догонялки. Да, Петр не всегда выигрывал, но в последние годы время перестало, наконец, вести с разгромным счетом. А в последнем семестре так и вовсе ни разу не сумело обставить будущего офицера фронтовой разведки десантных войск.

- Еще сто метров, – подсказал ему возбужденный голос.

Кузьмин. Волнуется.

- Петр, ты бы поднажал, – вклинился Ершов. – Не хочу тебя огорчать, но грузовой лифт с гостинцем уже пошел вниз. Похоже, китайские товарищи сгорают от желания познакомиться поближе.

На этой стометровке Белоусов, наверное, показал чемпионские результаты, но, к сожалению, представителя спорткомитета в ангаре не случилось.

Створы, как и все остальные входы и окна музея, перекрыты тяжелой металлической плитой. Справа от огромных ворот приютилась железная дверца, за которой находится пульт ручного управления механизмами ангара. Дверца закрыта – в другой ситуации Петр бы здорово посмеялся – на навесной амбарный замок, который десантник сбил вместе с петлями ударом приклада.

Дверца распахнулась, и у Петра вырвался вопль разочарования. В пустой жестяной коробке растопыренными пальцами торчали обрезанные провода. Пульта не было. Вероятно, его отправили в ремонт и еще не успели вернуть на место.

Вирт передал взволнованные голоса курсантов, наперебой спрашивающих, что случилось.

Пол под ногами ощутимо содрогнулся. Створки дверей лифтовой шахты вылетели наружу, подхваченные ударной волной. Китайцы дождались-таки своего лифта.

Петр оглянулся по сторонам. Запасного пульта, как и следовало ожидать, не оказалось.

«Ну здорово. Парад на следующей неделе, а у них конь не валялся… – злобно пробормотал себе под нос несчастный десантник. – Под трибунал тыловую сволочь».

От души шарахнув ни в чем не повинной дверцей, Белоусов принялся лихорадочно озираться.

- Может быть, сработает дистанционка в другой машине? – предложил кто-то из ребят по связи.

- Некогда, – отрезал Ершов. – Китайцы скоро будут. Петр, решай быстрее. Или что-то придумай, или придётся принимать бой.

Из шахты лифта послышались отрывистые крики, команды.

Белоусов тоскливо посмотрел вверх, в темноту купола. А собственно, почему бы и нет? Что они теряют?

- Касимов, арт-ядро исправно?

- Да, но у нас всего один комплект для пулеметов. Всех не выкосим.

- Я не про это. Ракеты на пилонах подключены?

И снова влез контразведчик.

- Решил уйти с шумом?

- Ершов, заткнись! – рявкнул Петр. – Касимов, так да или нет?

- Одна… – Ответил за пилота Кузьмин. – Вторую мы не успели…

- Ясно.

В шахте лифта со скрежетом заработала лебедка. Сволочные тросы не порвались. Значит, через несколько секунд враг будет здесь.

Белоусов бросился к «Смерчу», который висел, нерешительно покачиваясь, посередине ангара.

- Касимов, мордой к лифтам! – крикнул на бегу Петр, но пилот и без него уже осторожно разворачивал тяжелую машину. Аппарель загремела о плиты пола. Пулеметы выдвинулись из пазов и уставились на лифтовую шахту.

Китайцы оказались хитрее. Из шахты плотными клубами повалили белые облака. Враг не хотел рисковать своими людьми. Теперь пулеметы «Смерча» становились бесполезными. «Только бы они не распылили сонный газ!» – взмолился Петр.

Белоусов с разбега взбежал по аппарели.

- Касимов, закрывай люк! Встаешь на хвост, сразу ракету в купол и свечкой вверх!

- У нас же полкилотонны! Купол же рухнет! – завопил перепуганный Кузьмин. – Нас похоронит!

- Выполнять! – рыкнул Белоусов.

- Есть, – отозвался Касимов. Гул усилился. Аппарель дрогнула, поползла вверх. Медленно. Бог ты мой, что ж так медленно-то?! Да еще со скрипом, с какими-то странными рывками.

Шмелями загудели движки, накапливая энергию для форсажного рывка. Успеть! Только бы успеть!

По корпусу защелкали иглы. Против брони космического корабля они были бессильны, но кто знает, что у китайцев в запасе?

Внезапно «Смерч» повело по спирали. Аппарель, перекосившись, замерла. Гидравлика завизжала, увеличивая давление. Из нескольких шлангов брызнуло прозрачное пахучее масло.

- Касимов, порвешь систему! – Белоусов бросился к заклинившей аппарели.

Только этого не хватало! Пока аппарель не закрыта, им не удрать! Взрыв ракеты в замкнутом пространстве купола прикончит их ударной волной вернее, чем иглы китайцев!

Петр шлепнулся на ребристый пол у кромки аппарели, там, где её переклинило.

Вот оно что! Пока истребитель таскал её по полу, шарнир вывернуло внутрь, и он встал колом на пути подъемных штанг. Держатель шарнира развалился на части и, очевидно, выпал наружу.

- Аппарель вниз на одно деление! – крикнул Петр. Касимов молча исполнил приказ. Вниз, слава Высшим, плита пошла легко. Шарнир высвободился, но не спешил вставать на место. Белоусов втиснул его обратно. Вошел-то он в паз легко, но при первой же нагрузке вылетел обратно, и все пришлось начинать сначала. Его следовало как-то удержать в пазу. Но проблема в том, что шарнир крепится за поднимающей штангой, а не перед ней, и любой рычаг заклинит систему так же, как и сам шарнир.

Тем временем «Смерч» с перекошенным трапом развернуло кормой к лифтам. Огонь противника сразу стал гуще. Иглы с воем ворвались внутрь, рикошетируя от стен. Кто-то вскрикнул. Рядом с Петром бросился на пол Юргис и принялся азартно палить в клубы тумана. Корпус тяжелый машины содрогнулся: китайцы подтянули переносную артиллерию. Из белых туч показались бегущие к истребителю силуэты. Юргис снял троих одной длинной очередью. Еще двоих положил подоспевший Ершов. Второй удар гранатомета опалил их лица, едва не ослепив желтым пламенем. Граната чудом не попала внутрь, ударившись во внешнюю кромку аппарели. Пилот с трудом выравнял аппарат, стараясь увести незащищенный трюм с линии огня.

- Долго не продержимся! – крикнул Касимов. – У меня броня фиговая! Нас сейчас собьют!

Белоусов лихорадочно соображал.

Если штанге удастся пройти перед шарниром, то она его перекроет, и шарниру будет некуда деваться. Но до этого его надо чем-то держать.

Третий удар гранаты заставил отчаянно зазвенеть бортовые сигнальные системы. Под потолком зажглись красные аварийные лампы.

- Петр! – завопил не своим голосом Касимов. – Чего тянешь, сука?

Белоусов в полном отчаянии прижал своенравный шарнир рукой, просунув кисть под штангу.

- Закрывай!

Аппарель дрогнула и начала медленно подниматься. Белоусов зажмурился и стиснул зубы. Но все равно закричал, когда металлическая штанга словно ножом срезала ему правую кисть.

Аппарель встала на место, втиснутая в герметичные пазы. Касимов немедленно поднял «Смерч» на дыбы. Юргис, Ершов и заливающийся кровью Белоусов покатились по полу. Машина содрогалась от ударов гранат. Казалось, она вот-вот разлетится на части.

- Залп, – коротко сообщил пилот. Ракета сорвалась с пилона. Одновременно с запуском Касимов дал полную тягу на планетарные двигатели. И вовремя. Ударная волна была страшной. Она впечатала в стеклобетон китайский десант, превратив его в кипящие кровавые пятна, разметала по углам остальные машины. «Смерч» просел, но могучая тяга вышедших на форсаж двигателей скомпенсировала удар. Истребитель рванулся вверх. Как и предполагал Петр, чудовищный удар вышиб верхнюю часть купола наружу, а боковым частям купола требовалось время, чтобы обрушиться внутрь, хороня под собой то немногое, что уцелело во время взрыва. У них было менее секунды, чтобы избежать гибели. Касимов использовал это время сполна. Оставив позади чадящие руины ангара, «Смерч» вырвался на свободу. Вслед ему не раздалось ни одного выстрела: внутри изуродованного купола стрелять было некому.

Касимов выжал из старого истребителя всё, на что был способен слабенький реактор. Компенсаторам не хватило мощности и на горстку людей навалились многократные перегрузки. Белоусова вновь швырнуло об стену. Боль полыхнула ослепительно белым. Потом свет померк.

Сознание возвращалось редкими проблесками.

…Машину швыряет из стороны в сторону, Юргис прижимает его к полу, а Бондаренко стягивает жгут. Все лицо связиста залито кровью. Господи, откуда столько кровищи-то?...

…Алабашев и Ершов вовсю поливают пеной из огнетушителя какие-то горящие ящики, кабина заполнена дымом… Из-под потолка бьют струи белого газа. Кто-то прижимает ему к лицу кислородную маску…

…Ершов и Юргис орут друг на друга, Ершов весь напружиненный, сжимающий кулаки, Юргис нависает над ним разъяренным медведем, между ними мечется Бондаренко с прозрачным пакетом физраствора в руках…

Последним мелькнуло видение прекрасного женского лица. Девушка улыбалась ободряюще и сочувственно. «Ангел Божий…» – успел подумать Петр и окончательно провалился в беспамятство.

КРАСНАЯ ДОМИНАНТА. КИТАЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА.

Система Датун. Планета Датун-8.

База диверсионных подразделений НОАК.

БИНЬ и ШАО

- Всё. Они его упустили, – констатировал Шао.

Сверхсветовая связь работает мгновенно. Казалось, от кабинета командующего диверсионными операциями до руин музея на Бородине всего ничего – только протяни руку.

- Товарищ майор, русский истребитель покинул контролируемую зону, – кричал сквозь рев пламени Гулян. – Татищев бежал. Какие будут приказания?

Шао ссутилил широкие плечи. Позор. Провал. И все это в присутствии парторга секторального штаба. Высшие, ну почему русские такие безалаберные? Как могло случиться, что в запертом по случаю церемонии режимном объекте останется открытая служебная дверь? Кто мог такое предугадать? Впрочем, чего уж теперь…

- Сворачиваемся, Гулян. Грузите убитых и раненых и…

Неожиданно Доу Бинь отрицательно покачал головой и приложил палец к губам. Шао понимающе кивнул.

- Отставить. Ждите, – бросил Шао и приглушил связь. – Что вы хотели сказать, полковник?

Партиец, прищурившись, разглядывал дымящиеся развалины, оставшиеся от музея.

- Майор, мы не можем просто так убраться с астероида.

- Почему не можем? – Раздраженно буркнул Шао. – Операция закончилась неудачей. Надо выводить людей, пока русские не опомнились и не прислали подкрепление.

Бинь выставил вперед ладони.

- Вы упускаете из вида политический аспект. Результат операции ждут на самом верху. Ждет лично сам председатель. Что прикажете ему доложить? Что мы потеряли половину людей, выставили себя на посмешище и убрались, поджав хвост? Вы понимаете, чем это грозит всем нам?

Майор Шао сжал кулаки. Парторг просто выводил его из себя. Даже в такой момент этот скользкий тип печется только о своем интересе!

- Война есть война, товарищ полковник. Бывают победы, бывают поражения. Мои люди на вражеской территории, без поддержки. В любое время могут нагрянуть русские. Я обязан в первую очередь заботиться о жизнях солдат, а не о карьере.

- Так и я говорю об их жизнях, наивный вы человек! – воскликнул Бинь. – Вы что, воображаете, что им спустят с рук такой провал? Объявят выговор, пропесочат на партсобрании? Очнитесь, майор! Эта операция курируется ЦК партии, а не только генштабом. Бейдзин беспощаден к неудачникам. Вашим бойцам светит тюрьма, лейтенанту – расстрел. Вы этого хотите?

Шао преодолел гнев, собрался с мыслями. Похоже, зря он так обозлился на Биня. В словах полковника был резон. Свернуть операцию прямо сейчас – не выход. Так он действительно погубит бойцов. Да и сам погибнет, ясно же. Значит, нужно искать другой путь. Но какой?

- А ведь всё еще можно исправить, – задумчиво произнес Бинь, глядя на изображение в вирт-сфере, где в клубах жирного черного дыма догорали развалины купола. Меж обломков валялась изорванная, покрытая сажей тряпка, бывшая еще совсем недавно гордым русским флагом. – Ну конечно же, можно! В конце концов, Татищев всего лишь инструмент, мелкий поганец. Есть кое-что и поважнее, чем один человечишка.

- Что? – быстро спросил Шао.

- Символ, майор. Символ.

И Бинь быстро, потому что время поджимало, объяснил майору свой план. А потом, когда Шао выкричался, напомнил, что в руках майора не только жизни их обоих, но и жизни солдат, которых майор собственноручно отправил в русский тыл.

- Вы должны выбрать, что вам дороже, майор. Некая абстрактная офицерская честь или реальные жизни ваших людей. Только решайте быстрее, время не ждет.

Майор колебался долгую минуту. Потом рывком врубил связь.

- Гулян?

Лейтенант тут же отозвался.

- Значит так. Слушай внимательно. Операция переходит в главную фазу. Татищев был вторичной целью. Его побег ничего не меняет. Уяснил? Сейчас вы переходите к следующему этапу плана. Слушай внимательно…

Новые указания заняли меньше минуты. Отдав необходимые распоряжения, майор вырубил сферу и прикрыл глаза подрагивающей ладонью.

Бинь дотянулся через стол и похлопал его по плечу.

- Вы приняли верное решение, товарищ Шао, – твёрдо сказал полковник. – У вас не было другого выхода. Татищев вам его не оставил. В том, что случится сегодня, будет виноват только этот русский мясник и его хозяева. Они открыли ворота в ад, разрушив Сон Хонг Тайянг. Они, а не вы. Ваш мундир чист, майор. Помните об этом.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

Планета Санкт-Петербург. Столица – Санкт-Петербург.

КОНСТАНТИН ДАНИЛОВ

В «Грустной селедке» немноголюдно. Константин Данилов, которого здесь знали под именем купца Кузнецова, занял отдельный кабинет. А что? Человек солидный, преуспевающий, может себе позволить. Заказал водочку, стопку блинов с икоркой, самовар крепкого черного чая. Половой, веснушчатый парнишка лет двадцати, стриженый на старинный манер под горшок, принял заказ, поклонился и бесшумно удалился. Через плечо юноши перекинуто белоснежное полотенце с голубой оторочкой. Значит, всё в порядке, никаких подозрительных личностей вокруг не отирается, можно проводить встречу.

Водку в «Селедке» подают ледяной, с корочкой инея по верху бутылки. К ней Данилову принесли хрусткой квашеной капусты. С зернышками тмина и лавровым листом, по курляндскому рецепту. Вкусы купца Кузнецова тут знали.

Данилов-Кузнецов сковырнул с бутылки крышечку, залитую сургучом с акцизной печатью. В трактире второсортного пойла не держали, но и добротность кухни особо не выпячивали. Лишняя популярность заведению ни к чему. Не для того открывалось. Держал «Грустную селедку» проверенный человек. А принадлежала она Новой партии коммунистов, которую Константин Данилов основал почти четыре года назад. Что это за такая партия, почему она основана четыре года назад, причём именно Даниловым? Хорошие вопросы. Но, чтобы на них ответить, следует сначала понять, кто таков Константин Евгеньевич Данилов, откуда взялся, чем занимается. Не разбирать его биографию по косточкам, но хотя бы обозначить основные вехи жизненного пути этого незаурядного человека.

Жизнь сдала прирожденному актёру Косте Данилову поганые карты. Он оказался в партии пробуждённых, направленных в скучную промышленную колонию Саратов. После первичной школы Константин поступил в театральное училище, с легкостью сдав вступительные экзамены. Одарённому студенту, по особому распоряжению ректора, позволили параллельно посещать занятия на актёрском и режиссёрском факультетах. Конспекты же сценарного он раздобыл самочинно, безо всякого разрешения. Пахал, как лошадь, недоедал, недосыпал. И что же в результате? Заработав превосходные оценки на выпускных экзаменах, став обладателем двойного диплома с отличием, получил ли Константин путёвку в столицы, как того заслуживал его талант и преданность профессии? Ничуть не бывало. Напротив.

«С вашим дарованием, с вашими рвением и усердием, господин Данилов, – польстил ему чиновник кадрового отдела министерства культуры, – вы без труда поднимете на должный уровень театр драмы Балашова». Нет, вы только подумайте, Балашов! Дыра на планете Покров, самой убогой в системе! Сонный губернский городок в полмиллиона душ. «Один из крупнейших в империи центров переработки сельскохозяйственной продукции, поставляющий натуральные концентраты на склады известных торговых компаний», как гордо сообщалось в путеводителе по городу. Тратить на Балашов свою чудесную, уникальную жизнь Константин не намеревался. Но что прикажете делать? Отказаться? Министерство культуры аннулирует диплом, и тогда прощай, сцена. Переучиваться на другую специальность? Увольте. Константин Данилов не видел себя ни доктором, ни учёным, ни инженером. А видел он себя исключительно властителем дум и сердец, повелителем масс. Такая вот безвыходная ситуация. И тогда-то его и осенила спасительная идея: политика! Вот оно, поприще, достойное его таланта! Ведь чем отличается служба политика от службы актёра? Да ничем! Оба говорят не то, что думают, оба притворяются не теми, кто они есть, оба работают на публику. Только у политика, в отличие от актёра, прибыль побольше и карьерный рост не ограничен. Эта мысль настолько захватила юного выпускника театрального училища, что он в одну ночь разработал новую жизненную стратегию. Прежде всего, решил Константин, Балашов – не ссылка. Наоборот, Балашов – это шанс. Служа директором театра и вступив в какую-нибудь влиятельную партию, он сможет вскорости избраться в планетарную думу. Затем – в системную. И так далее – шаг за шагом, шаг за шагом. Всё выше и выше! Мысленно он уже примеривался к министерскому портфелю, становился советником и другом Его Императорского Величества, вторым лицом империи! Надо ли говорить, что на следующее утро невыспавшийся, но преисполненный самых радужных надежд Константин отправился покорять Балашов? Принявшись за дело, он быстро сколотил труппу, поставил несколько неплохих спектаклей, один из которых даже получил вторую премию на системном театральном фестивале. Прослужив на Покрове два года и заработав приличную репутацию, Данилов, наконец, перешёл к главному делу. Он уже высмотрел для себя подходящую партию: конституционные демократы. В меру прогрессивно, в меру консервативно. В крупные правые партии Константин, памятуя о собственном низком происхождении, предпочёл не соваться: там правило бал дворянство, пробуждённое и личное[5]. Левые его тем более не интересовали: Константин выбирал партию с дальним прицелом на государственный пост. А принадлежность к либеральным кругам ставило на подобной карьере жирный крест: в Российской империи левые умонастроения не поощрялись. Думские левые, судя по публикациям в прессе, выступали в скромной роли предохранительного клапана, через который по мере необходимости выпускался пар народного недовольства. Пускать свою жизнь в свисток Константин не хотел. Таким образом, центристы становились для амбициозного молодого человека единственно возможным вариантом. В кадетской партии директора популярного театра приняли с распростёртыми объятиями, наговорили кучу комплиментов, всячески приветили и ободрили. Но дальше красивых слов дело не пошло. На партийных праймериз Данилов оказался в самом низу списка. И это несмотря на активную партийную деятельность, успехи на фестивалях и хвалебные статьи в периодике. Константин заподозрил, что дело нечисто. И не ошибся. Один из высокопоставленных знакомцев, владелец консервного завода Ян Даменцкий, с которым Данилов решил посоветоваться, открыл юноше глаза на происходящее.

- Партия, друг мой, это чисто коммерческое предприятие. – Доверительно пояснил Константину Даменцкий, радушно принимая молодого человека в своём особняке. – Думаешь, зачем люди идут в политику? Только не начинай про веру, царя и отечество. Задарма отечество любят только дураки. В политику идут за надобностью. Место-то хлебное, прибыльное. Тут тебе и комиссии, и лоббистские группы – оборотливому человеку раздолье, только успевай набивать карманы. Такое место затак не получишь. Эти твои праймеризы, выборы, голосования, всё это фейерверк, пиротехника для отвода глаз. Хочешь подняться в этой иерерхии – придётся похлопотать. Занести нужному человеку, сколько положено. Деньги, вот что всё решает».

Константин понял, что путь наверх без стартового капитала заказан. Получился замкнутый круг: чтобы достичь вершин, требуются средства, которые можно получить, только оказавшись на вершине. Или по какой-то совершенно невероятной протекции влиятельного человека. Но кто согласится составить протекцию скромному директору провинциального театра? Тот же Даменцкий, стоило только Константину заикнуться о поддержке, хлопнул его по плечу и открыто признался: «Я друг мой, с тобой завсегда в охотку поточу лясы. Говорить с тобой одно удовольствие, у тебя мозги свежие, не заплесневелые, как у наших. Нужда приключится, напою, накормлю – это без проблем. Но вкладывать в тебя капитал, уволь, не стану. Не вижу, в чём здесь моя выгода. Ты покажи мне, где в твоём предложении барыш, тогда и поговорим». На том и остановились.

Окажись на месте Данилова кто другой, махнул бы рукой, да и удовольствовался тем, что есть. Всё-таки директор театра, а не какой-нибудь приказчик. Приличный оклад, чин, служебная квартира, положение в обществе. Но Константин Данилов не такой человек, чтобы отказаться от мечты ради скучного амплуа мещанина. Неудача лишь пробудила в нём здоровую злость. Не ту, которая разрушает всё вокруг, а созидающую, заставляющую человека совершать невозможное вопреки всему. И первым, что создал Константин Данилов, стала собственная философская система. Люди далеко не равнозначны, осознал он. Высшие сами подчеркнули это, подарив одним какое-то мифическое «столбовое дворянство» с приличным обеспечением, а другим – пустышку. Или другой пример: военные и партикулярные. Военные по меркам обычного человека – вообще существа другой породы, какие-то сверхлюди. Так что неравенство – не случайность. Оно изначально заложено в человеческую природу. Но только Данилов понял, в чём его подлинная суть. Ведь дворянство, физиология, внешность – всё это частности. Они не более значимы, чем цвет волос или, скажем, форма ушей. Разделение людей происходит на самом глубинном, подсознательном уровне. Один тип людей – это персонажи. Актёры, покорно исполняющие чужую волю, бездумно повторяющие фразы, вложенные им в головы людьми совсем иного типа: режиссёрами. Режиссёр, творец, создатель – другой тип. Только он может считаться подлинно человеком разумным. Режиссёр. Такой, как сам Данилов. Персонажи – инструменты воплощения его воли, вспомогательный элемент общества. Как рабочие пчёлы в улье. Как и пчёлы, они не имеют самостоятельной воли, хотя и могут ужалить. Но при известной сноровке они безопасны и весьма полезны, ибо работают на благо режиссёров, следуя установленным последними правилам. Вот где проходит водораздел! Режиссёр соблюдает установленные так называемым «обществом» (а на самом деле, предыдущими поколениями режиссёров) правила только с тем, чтобы внешне не отличаться от персонажей. Так пчеловод надевает защитный костюм, чтобы не пострадать от жал потревоженного улья. Но по праву рождения режиссёр свободен от навязанных ему извне устоев, именуемых «законами» и «моральными нормами»! А значит, их нарушение не должно вызывать у него угрызений совести! Более того, само понятие совести не имеет никакого отношения к режиссёру. Совесть выдумана для персонажей, как внутренний ограничитель, не позволяющий им отклоняться от заданного режиссёрами пути! Более того, совесть заставляет нарушившего правила персонажа считать виноватым самого себя! Режиссёру даже делать ничего не придётся: совесть сама загонит взбыркнувшего персонажа назад, в стойло благопристойности. В подкрепление этой стратегии режиссёры прошлых веков придумали религию с её концепцией греха и посмертной расплаты. Ну а для тех персонажей, кто закусил удила и отказывается прислушиваться к «совести» и «вере», есть плеть закона в его материальном воплощении: силовых ведомствах. Совесть, вера и закон – вот они, те три слона, на которых зиждется незримая власть режиссёров!

Осознав, каково истинное устройство общества, Константин Евгеньевич рьяно принялся за дело. Прежде всего, следовало найти свободную нишу, в которой можно сделать карьеру, не располагая стартовым капиталом. Скорее всего, эта ниша находится где-то за гранью закона, что в свете открывшейся Константину истины не играло никакой роли. Главное, что он, урождённый режиссёр, должен найти способ занять полагающееся ему по праву рождения место!

«Не может быть такого, – рассуждал Данилов, – чтобы во всей империи не нашлось какой-нибудь хитрой лазейки. Пусть все законные опции для карьер давно заняты. Но остаются карьеры опасные, рискованные, как прогулка по проволоке под куполом цирка. Карьеры, на которые трусливые персонажи никогда не осмелятся. Но Константин Данилов – режиссёр, он слеплен из другого теста. Он риска не боится. И это бесстрашие, эта настойчивость в достижении цели принесли плоды: Константин Данилов нашёл свою проволоку над бездной.

Идея с партийной карьерой, в конечном итоге, оказалась правильной. Только партию Константин по неопытности выбрал не ту. Попытался влезть в миску к разжиревшим котам. А следовало с самого начала влиться в волчью стаю. Голодную, злую, готовую рвать глотки за место под солнцем. К коммунистам надо было идти! Вот где подходящее место для молниеносной карьеры. А уж добравшись до вершин, можно будет придумать, как конвертировать положение лидера подпольщиков в реальную власть. Да, компартия – именно то место, где настоящий режиссёр может развернуться во всю мощь таланта!

Окрылённый новой идеей, Данилов, принялся за дело. Сойтись с нужными людьми, вызвать к себе доверие – всё это для талантливого лицедея не составило труда. Не прошло и месяца, как Константина Данилова, новоиспечённого пламенного борца за дело рабочего класса, кооптировали в состав Балашовского филиала РКП[6]. Оказавшись в рядах подпольщиков, Константин Евгеньевич сразу понял, что не ошибся в выборе. Большую часть коммунистов составляли персонажи, не сумевшие добиться успеха в своих никчёмных жизнях и оттого сочащиеся ядовитой завистью к преуспевающему классу. Среди них, словно щуки в пруду, шныряли немногочисленные конкуренты из местных, доморощенные режиссёры. Опасности они не представляли: мелюзга, самодеятельность, не более того.

Константин понимал, что для успеха спектакля требуется сыгранная труппа, коллектив, преданный лично ему и готовый выполнять его волю. Он тщательно отобрал в свою команду надежных людей, привязав их к себе узами общего дела. К своим Данилов относился рачительно, с заботой. Ему не раз случалось выручать преданных друзей из переделок, рискуя собственной жизнью. (А что риск был тщательно просчитанным, срежиссированным, так об этом друзьям-персонажам знать не полагалось). Неудивительно, что за год с небольшим Данилов дорос до члена планеткома всего Покрова. Ему доверили руководство силовыми операциями, которые Константин Евгеньевич проводил изобретательно и жестко, не забывая параллельно собирать компромат на потенциальных конкурентов. Cпустя ещё год Константин Данилов выставил свою кандидатуру на пост председателя планеткома партии. А это уже гарантировало место в системном комитете РКП! К выборам он пришёл фактически единолично: двое соперников, поддавшись шантажу, безропотно согласились поддержать его кандидатуру. Ещё одного, упрямца Никиту Осипова, Контантин Евгеньевич ловким ходом отправил прямёхонько в руки покровской охранки. И быть бы Данилову председателем планеткома, если бы не внезапная инспекция из самого ЦК РКП. Следователи из центра проработали всего неделю. Но эта неделя свела на нет два года труда Константина Евгеньевича. На расширенном заседании планеткома Данилова обвинили в «неоправданной жестокости, бросающей тень на образ коммунистов и подвергающей партию недопустимому риску». Под нажимом из центра планетком небольшим большинством проголосовал против Данилова, и его, безоговорочного фаворита предвыборной гонки, с треском выгнали из коммунистической партии «за деятельность, несовместимую с моральным обликом коммуниста». То есть, пока Данилов устранял капиталистов-кровопийц и их прихвостней, это было совместимо с их высокой моралью! А тут внезапно, накануне выборов, этакая щепетильность! Партия просто избавилась от него. Предала, испугалась его силы.

На какое-то время Константином Евгеньевичем овладело отчаяние. И именно тогда, в миг душевной смуты, в жизнь режиссёра Данилова вполз, просочился Мефистофель – случайным собутыльником в полупустом трактире. Не враг рода человеческого, конечно, каким его изображают в опере господина Гуно. Никаких бровей вразлёт, никакой острой бородки под крючковатым носом, никакого красно-черного трико. Напротив, Мефистофель предстал перед Даниловым весьма прозаично, в образе невысого, склонного к полноте, лысеющего блондина средних лет с округлой физиономией, единственной примечательной деталью которой были желтоватые от табака густые усы под бесформенной кортофелиной носа. Но дьявольскую сущность случайного собутыльника выдал прищур чуть раскосых глаз. Холодны прозрачные голубые глаза нового знакомца, видится в них льдистый отблеск девятого круга дантовского ада[7]. Или это от водки мерещится… Но нет, не померещилось Константину Данилову. Не зря искуситель, назвавшийся Терентием Саввичем Лукиным, подсел за его стол, не просто так угощал хлебным вином. Говорил охотно, вроде ни о чём, а получалось-то всё со смыслом. Обычно Данилов таких собеседников не жаловал. Подпольщику случайные приятели ни к чему: слишком высока вероятность, что общительные чужаки состоят на казённом содержании. Но Даниловым владела такая холодная апатия, что какая-никакая живая душа рядом показалась нелишней. А Терентий Саввич знай себе балагурил, отдавая должное жареной картошечке с селедочкой, да подливал себе и Данилову водки из полуштофа зеленого стекла. И постепенно намётанный глаз режиссёра разглядел резкие черты Мефистофеля под маской добродушного простака. Выждав с четверть часа, чтобы изучить собеседника, Данилов спросил прямо: кто таков, какого рожна надо? Мефистофель, надо сказать, на грубость не обиделся. Демонам обидчивость профессионально противопоказана. К счастливым и удачливым они не подкатывают, а человек оскорблённый, разгневанный, разочарованный жизнью, такой человек редко бывает вежлив. Так что Терентий Саввич только промакнул пышные усы льняной салфеткой и отодвинул в сторонку стакан.

«Неплохо, Константин Евгеньевич. – Из речи Мефистофеля исчезли просторечные обороты. – Если желаете серьёзного разговора, давайте встретимся здесь же завтра, на трезвую голову. Скажем, в час пополудни. Отобедаем, побеседуем. Думаю, нам найдётся, что предложить друг другу».

Данилов не стал возражать. Терять ему всё одно нечего.

Искуситель не обманул. Пришёл, как и договаривались. Проговорили долго, чужих ушей не опасаясь: заказавши отдельный кабинет, Терентий Саввич сразу выставил на стол широкополосный звукоподавитель: не подслушать беседу, не записать.

- Я давно за вами наблюдаю, Константин Евгеньевич. – Прямо начал он, сделав заказ на двоих. – С тех пор, когда вы с таким изяществом провернули ликвидацию провокатора Кулясова.

Данилов попытался изобразить неведение, но Терентий Саввич только поморщился.

- Вот этого не надо, Константин Евгеньевич. Если уж я знаю о странном самоубийстве Кулясова, о пожаре во дворце графа Шульца, и даже об обстоятельствах ареста Никиты Осипова, то, наверное, у меня найдутся и нужные доказательства. Давайте не станем тратить время на игры и поговорим о деле.

Данилов, поразмыслив, согласился. И не прогадал.

- Вы незаурядная личность, Константин Евгеньевич. – С аппетитом налегая на уху с севрюгой, признал Лукин. – Вы талантливы, смелы, не обременены ненужными комплексами. Умеете ставить перед собой цель и добиваетесь её. Вас ждада бы блестящая карьера в РКП, пробудись вы лет на сорок раньше. Тогда компартия была похожа на вас: агрессивная, сильная, полная амбиций. Но сейчас у старого льва выпали зубы. Поэтому вас и исключили. Им с вами не по пути. Вы для них слишком решительны.

Данилов на комплименты не поддался, помалкивал, предпочитая слушать, а не говорить. Терентия Саввича это не смущало.

- Ваши неудачи закономерны, Константин Евгеньевич. – Склоняясь к собеседнику, веско проговорил он. – Любая устоявшаяся общественная система это своего рода организм. А вы, чужеродный элемент, лезете в него. Естественно, за вас принимается иммунитет этого организма.

- Вас послушать, так сделать политическую карьеру в принципе невозможно. – Не удержался от сарказма Данилов.

Терентий Саввич снисходительно отмахнулся.

- Ну почему же. Очень даже возможно. Тонкость в том, как именно делать карьеру. Вы попытались войти в систему нахрапом, с кондачка. Вот и получили сдачи. Система не крепость, которую можно взять приступом. В неё нужно врастать годами. И тогда её иммунитет на вас не подействует. Присмотритесь к нашим политиками: много ль среди них молодых лиц? Нет, сплошь седины и лысины. Это же не случайность, не так ли? Так что перед вами два пути, Константин Евгеньевич. Вы можете продолжить руководить театром, постепенно обзавестись нужными связями, врости в общественную организацию, и постепенно продвигаться в её иерархии. И потратить на это лет двадцать. Это ещё в лучшем случае.

Терентий Саввич сделал классическую паузу, принявшись за венский шницель, раскинувшийся перед ним на всю тарелку. Данилов терпеливо ждал, неторопливо попивая грушевый взвар из объемистой керамической кружки.

Мефистофель не стал чиниться и первым прервал затянувшуюся паузу.

- Большинство идут именно этим путём. Женятся, пускают корни. Как я уже сказал¸ врастают в систему. Но есть и второй путь. Вы можете сами вырастить партию под себя. Такую, какой вам виделась коммунистическая партия.

- Собственная партия? – Данилов сыграл бровями вежливый скепсис. – Допустим. Но почему тогда именно коммунистическая? Если уж начинать с нуля, не лучшен ли выбрать менее рискованное направление?

- Нет, не лучше. – Не согласился Мефистофель. – Если вы попробуете основать партию консервативного толка, вам придётся конкурировать с крупными игроками, имеющими огромный опыт, устойчивую электоральную базу и постоянную клиентуру. Вы не сможете предложить обществу новых идей, а интересантам – новых услуг. А значит, из вашей затеи ничего не выйдет. Партия преуспевает тогда, когда она служит выразителем интересов широкого круга избирателей и при условии, что никто другой не способен эти интересы обслужить. Это возвращает нас к коммунистической идеалогии. Её электоральная база – огромна. Поэтому РКП, обслуживающая её, может позволить себе почивать на лаврах и не слишком усердствовать, чтобы лишний раз не нервировать охранку. А тех, кто не согалсен вести подобное растительное существование, партия отторгает. Это вы почувствовали на собственной шкуре. Если убрать РКП с политической арены, место для новой партии, отстаивающей интересы пролетариата, освободится. И вы сможете его занять. А заодно и отомстите коммунистам за предательство.

- Занять место РКП… Проще сказать, чем сделать, Терентий Саввич.

- А я не говорил, что дело простое. Но вам оно по плечу. У вас есть почти всё необходимое: ум, единство цели, харизма лидера, необходимая вождю твёрдость. Не хватает только одного.

- И чего же? – По-прежнему удерживая разговор в границах умозрительной беседы, спросил Данилов.

- Дружеской поддержки. Проще говоря, денег. – Без обиняков ответил ответил Мефистофель. – Для большого дела надобны большие деньги.

Константин Евгеньевич отставил взвар в сторону.

- И поскольку у меня их нет, логично предположить, что вы готовы мне их предоставить?

Терентий Саввич старательно работал ножом, нарезая шницель на небольшие прямоугольники.

- Именно так.

- И какой же у вас интерес? В чём ваша выгода?

- Мой интерес в том, чтобы вы создали именну такую партию, о которой мы с вами говорим. Я хочу, чтобы вы сколотили мощную, активную, преданную лично вам партию, способную заменить РКП. Если будете следовать инструкциям, то когда вы будете готовы, мы уничтожим РКП, а вы займете её место. Это я вам гарантирую. Вы станете тем кем, мечтали: полноправным политиком имперского уровня.

Данилов задумался.

- Объясните мне вот что, Терентий Саввич. Как я понимаю, вы располагаете значительным капиталом, раз готовы вложиться в меня. То есть вы – капиталист. И при этом вы готовы финансировать партию, ставящую своей целью уничтожение капитализма. Как вы объясните это противоречие?

Вопрос Мефистофеля не смутил. Покончив со шницелем, он отодвинул в сторону тарелку, тщательно промакнул пышные усы салфеткой и без лишней спешки нацедил из самовара ароматного чаю.

- А никакого противоречия, Константин Евгеньевич, и нет. Будь я русским капиталистом, как вы сказали, я бы сдал вас ближайшему жандарму. Но я этого не делаю. Понимаете?

- Вот как. – Данилов отпил взвару, в свою очередь беря паузу. – Ну и чью же разведку заинтересовала моя скромная персона?

Лукин улыбнулся. Хорошая у него улыбка, почти искренняя.

- Люблю прямых людей. Вот вам прямой ответ на прямой вопрос: Союз Миров. От имени американской разведки я уполномочен предложить вам постоянное сотрудничество.

Данилов с демонстративной задумчивостью покивал, обдумывая слова Терентия Саввича. Хотя какой он Терентий… скорее Теренс. Или Майк, или Джон. Хотя, нет. Судя по чертам лица, он всё-таки свой, русский. С небольшой примесью татарской крови. Ну, так давно же сказано: поскреби русского – найдёшь татарина. Видимо, местный агент. И это логично. Не станут же американцы для первого контакта посылать настоящего резидента. Слишком дорого может обойтись в случае провала.

- И что же вашим… боссам от меня требуется?

- А много чего потребуется, Константин Евгеньевич. Но ничего такого, что было бы вам не по силам. Хочу подчеркнуть, что каждое наше задание будет не только прекрасно оплачено, но и сыграет впоследствии свою роль в разрушении РКП и замещении её вашей партией.

Данилов позволил себе негромко рассмеяться.

- Моей партии? Не правильнее ли будет сказать, американской партии?

Мефистофель беззаботно пожал плечами, шумно отхлебнул чаю.

- И что с того? Нынешняя РКП сотрудничает с китайцами, ваша партия будет работать с Союзом Миров. Невелика разница. Независимых партий не бывает, вы же знаете. Более того, чем мощнее фигура, стоящая за партией, тем лучше. Крепче, так сказать, фундамент. Но я вас не уламываю, упаси Бог. Поступайте, как знаете. Если вас устраивает подобная форма сотрудничества, можем прямо сейчас ударить по рукам. Если же нет – вы меня больше не увидите. Выбирать вам.

Данилов колебался. Его не волновала перспектива работы на врагов России. Империи, республики, даже доминанты – все они для режиссёра не более, чем декорации к спектаклю. Смешно любить одну декорацию в ущерб другой. Данилов молчал, потому что просчитывал мотивацию потенциальных нанимателей. Получалось любопытно. Помогая Данилову, Союз Миров одним ударом убивал двух зайцев: получал в свои руки дополнительную агентурную сеть и лишал китайцев их главного инструмента влияния в империи – Российскую компартию. Красиво. Перспективно. Может сработать.

Данилов согласился. И как показали события последующих трёх лет, не прогадал. Американцы не скупясь, снабжали своего нового агента всем необходимым. Создание партии Данилов начал с Покрова, стремительно расширился на всю Саратовскую систему, создал несколько опорных ячеек в Москве, и теперь добрался до Санкт-Петербурга, самого сердца империи. Исподволь он научился добывать средства самостоятельно, сколотив шантажом и манипуляциями весьма приличный капитал. Свои доходы Константин Евгеньевич не афишировал, принимая от Лукина американские деньги, чтобы не возбудить у нанимателей ненужные подозрения.

Вот каков руководитель и единоличный глава Новой коммунистической партии Константин Евгеньевич Данилов, опытный подпольщик и Режиссёр с большой буквы.

В «Грустную селедку» Данилов приходил исключительно по делу: здесь он встречался с Федором Арцеуловым. Федор курировал столичные кружки, аффилированные с НКП, но не входившие в неё. Такие кружки выполняли две важные функции. Наблюдая за их членами, Данилов пополнял ряды избранных за счёт наиболее преданных и умных активистов. А кроме того, потеря безобидных кружков, время от времени накрываемых охранкой, шла на пользу маленькой партии, позволяя ячейкам настоящей НКП оставаться в тени. При этом Константин Евгеньевич, словно лис, путал следы. За исключением нескольких самых проверенных, самых надежных единомышленников, все остальные подпольщики пребывали в полной уверенности, что состоят в особом «боевом подразделении» коммунистической партии, подчиненном исключительно ЦК и о котором, в силу чрезвычайной секретности, не знают даже в системных отделениях РКП. Справедливости ради стоит отметить, что идею с «боевым подразделением» подсказал всё тот же Терентий Саввич. Но Данилов не сомневался, что со временем и сам бы дошёл до подобного трюка.

Константин Евгеньевич как раз приканчивал седьмой блин, когда в кабинет, учтиво постучавшись, вошел высокий худой половой, в такой же, под старину, косоворотке, и с таким же полотенцем через плечо.

- Изволите ещё чего-нибудь, благородный господин? – осведомился он, обозначив вежливый поклон.

- Принеси-ка ты, братец, чекушку, да захвати стакан, – развалившись на скамье, громко приказал Данилов. – В одиночку пить непорядок. Так что выпьешь со мной за компанию.

- Я на работе, барин. – Попытался возразить тот, но зажиточный клиент был неумолим.

- Передай Антону Семеновичу, я приплачу за беспокойство, – громко распорядился он. – А сам мухой назад. Люблю с тобой, шельмой, за жизнь потолковать.

Конечно, такие меры предосторожности были какой-то степени излишни. Но Данилов не любил рисковать там, где в этом не было необходимости. Его посиделки с Арцеуловым – а половой, разумеется, им и был – должны выглядеть абсолютно естественными.

Трактирщик поворчал для порядка, но, в конце концов, кивнул Арцеулову. Дескать, иди, развлекай клиента, да смотри, чтоб купчина побольше заказывал.

Арцеулов, неся на подносе еще одну бутылку «водки», которая на самом деле была минеральной водой, прикрыл за собой дверь и поставил снедь на стол. Мужчины обменялись рукопожатием.

- Угощайся. – Данилов по-хозяйски навалил на тарелку Федора блинов, подвинул хрустальную розетку с икрой.

Арцеулов от икры отказался, а блин обильно смазал маслом и, свернув в трубочку, отправил в рот.

- Какие новости, Федя? – Спросил Данилов, разливая по чашкам ароматный, курящийся прозрачным парком, чай.

- Сейчас… – пробубнил тот с набитым ртом. – С утра голодный.

- Да, времечко горячее… – неопределенно пробормотал Данилов и, поколебавшись, налил себе настоящей водки.

- Уф… – Заглотив единым духом восемь блинов, Арцеулов с блаженной миной отвалился от стола. – Есть один перспективный новичок. Зовут Кириллом, фамилия Окунь.

- Окунь? – усмехнулся Данилов.

Арцеулов закрыл краник самовара и бросил в чашку три куска колотого сахара.

- Окунь, Окунь. Поверь моему опыту, парень что надо. Врач, хирург – раз. Честный человек, сочувствует нашему делу – два. Имеет свои счеты с властями – три. Ну, чем плохо-то?

Данилов опрокинул стопку, хрустнул капустой.

- То и плохо, что слишком хорошо. Откуда этот твой Окунь вынырнул?

Арцеулов замялся.

- Вообще-то рекомендации у него слабоватые. Есть в кружке, что на набережной Мойки, один тип. Художник от слова худо. Филлипов фамилия. Может, помнишь?

- А должен?

- Мы как-то просили его нарисовать листовку, чтоб разбросать над толпой на годовщине Воскрешения империи.

Данилов помотал головой.

- Не помню. Так что, нарисовал твой художник или отказался?

Арцеулов рассмеялся.

- Он-то нарисовал, только я отказался.

Данилов-Кузнецов вопросительно поднял одну бровь. Арцеулов, проглотив очередной блин, пояснил:

- Я ж говорю, художник от слово худо. Намалевал какую-то белиберду, без поллитра не разберешься. В общем, хрень вышла, а не агитка. Я потом сам на вирте набросал, и то лучше получилось.

- Ну ладно, он плохой художник. Человек-то какой?

- Такой же. Не рыба – не мясо. Знаешь, из неудачников, которые обижены на весь белый свет. К нам прибился случайно. Задавал сдуру вопросы, чуть не попался на живца. Наши его пожалели, вытащили. Он к кружку и прибился. Но ты не думай, я приказал держать его на расстоянии. Ненадежный тип. Окажется в кутузке, сдаст всех на первом же допросе.

- И ты взял человека по его рекомендации? – удивился Данилов. – Не узнаю тебя, Федор.

- Еще не взял, Матвей Семенович. – (Подлинного имени Константина Евгеньевича Арцеулов не знал, как и многого другого). «Половой» допил чай и поставил чашку вверх дном на блюдце. Была у него такая странная привычка.

– Тут смотри, какая интересная история. Когда этот Окунь учился на втором курсе, лет пять назад… у них на факультете случилась заварушка. Агенты департамента взяли несколько человек прямо на перемене. Неудачно взяли, грубо. Осталась куча свидетелей. Ну и наш Окунь среди них. Рассказывал, одна девушка упала на пол прямо у его ног. Видимо, отчаянная была девчушка, кричала что-то вызывающее. Так жандарм, чтобы её заткнуть, со всего маха хрясь сапогом ей в прямо зубы. Окунь девчушку попытался защитить, сам огреб по хребтине. А девочку ту больше никто не видел.

Данилов задумался.

- Какой, говоришь, институт?

- Третий медицинский.

- Ладно, это я проверю. И что это доказывает?

- Само по себе, пожалуй, ничего. Но парень из правдолюбцев, я такую породу за версту чую. Я его спросил, с чего у него такой интерес к нашему движению? Он мне про тот случай рассказал и добавил, что не может поддерживать власть, которая бьет женщин ногами. Он, дурачок такой, тогда еще накатал петицию в ректорат. Получил, естественно, по первое число, чуть не вылетел с волчьим билетом. С тех пор сочувствует оппозиции.

- Звучит как-то мелодраматично. Хоть в театре ставь. Не находишь?

Арцеулов вытер губы краем своего полотенца.

- Так я и говорю, Матвей Семенович. Проверь парня по своим каналам. Если окажется, что он провокатор из охранки, я его вместе с художником пошлю куда подальше. Но если Окунь и правда таков, каким выглядит, представляешь, как нам пригодится такой человек?

- Ладно. Проверю, – согласился Данилов.

Арцеулов прав. Силовые акции не всегда проходят гладко. Нужнее докторов для подпольщика только оружейники и специалисты–подрывники.

– Если парень так хорош, как ты расписываешь, возьмем его в дело.

Федор просиял. Кирилл Окунь приглянулся ему с первого взгляда. Арцеулов нутром чувствовал, что доктор – из своих, из тех, кто готов сложить голову за идею.

- Если дело выгорит, ты этого художника всё одно гони из кружка, – продолжил Данилов. – Толка от него нет, а к хирургу будет вести лишняя ниточка. А может, его просто убрать?

- Зачем же убирать? – рассудительно ответил Федор. – Филиппов ничего не знает, ни с кем не связан. Человек, в общем, безобидный. К тому же гибель друга может насторожить доктора.

- Ну, тогда на твое усмотрение, – решил Данилов и, бросив на стол несколько купюр, поднялся. – Бывай, Федор. Удачи.

- И тебе удачи, Матвей Семенович, – от души пожелал Арцеулов, пожимая крепкую ладонь Данилова.

[1] Картина Клода Мане, давшая название стилю импрессионизм.

[2] Пётр имеет в виду Вандомскую колонну, стоящую на одноименной площади Парижа. По легенде, колонна выполнена из бронзы сотен пушек, захваченных армией Наполеона. В действительности сделана из камня и облицована бронзовыми барельефами.

[3] Рюхи – короткие деревянные чурки, выбиваемые в игре за пределы площадки.

[4] Понимаешь? – фр.

[5] Так как возрождённое человечество не способно к самовоспроизводству, в Новой Российской империи невозможен класс потомственного дворянства, передаваемого от родителей детям. Его место занимает так называемое «пробуждённое дворянство». Порядка 0,5% новых граждан империи, носящие фамилии древних российских дворянских родов (Нарышкины, Орловы и т.п.) причисляются к дворянскому сословию уже с момента пробуждения, являясь, таким образом, аналогом столбового дворянства Древней Российской империи. Империя предоставляет пробуждённым дворянам ряд преференций, таких, как стартовый капитал и приоритетное право при зачислении в высшие учебные заведения и на государственную службу. Ещё 1% населения составляет личное дворянство, жалуемое государем за заслуги перед империей.

[6] Российская коммунистическая партия.

[7] Девятый, ледяной круг ада – Последний круг предназначен для обманувших доверившихся им, для предателей. В частности, по Данте, в девятом кругу находятся вмороженные в лёд души Иуды Искариота и Брута.

Глава 3

ДОМИНАНТА УРЗЕТ. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

Санкт-Петербург. Зимний сад императорской резиденции Зимний дворец.

ПАВЕЛ IV РОМАНОВ.

Павел перечитал записи. Ужас что. Сумбур, неточности, косноязычие. С другой стороны, от этих записей не требуется особого стиля или содержания. Начать их посоветовал профессор-психолог. Якобы, они помогут выплеснуть угнетающие эмоции наружу. Павел попробовал и незаметно втянулся. Записи действительно помогали. С тех пор, как он начал делать заметки, стало не так противно ощущать себя марионеткой. Фартовым удельным князьком, случайно заполучившим ярлык от могучего владыки. Временщиком, самое существование которого полностью зависит от благосклонности Высших рас великой доминанты Урзет.

«Ничего, – успокаивал себя император. – Когда мой план сработает, они перестанут смотреть на людей свысока. А я, Павел Четвертый Романов, Божьей милостью император Всероссийский, займу, наконец, полагающееся мне место среди вершителей судеб доминанты».

Но этому еще только предстоит свершиться. А пока остается неутомимо работать, подпитываясь поддержкой верной Оленьки, и сбрасывать негативные эмоции в записях, которые он начал с описания возрождения госудаства Российского.

Началась новая история Российской империи весьма прозаично. По сути, она стала следствием ряда совпадений. Примерно четыреста лет назад рядовой картографический корабль, уточняя звездные лоции, обнаружил в каком-то забытом Богом уголке рукава Ориона, за сложными лабиринтами трясин, тусклую звезду с небольшой планетной системой. Таких систем хоть пруд пруди, и корабль не стал бы в ней задерживаться, если бы на одной из планет не обнаружилась парадоксальная временная аномалия. Картографы вызвали учёных. Вскоре отлично оснащённая экспедиция Белых Вестников высадилась на обратной стороне массивного спутника планеты: ближе подобраться не удалось даже им: аномалия уничтожала всё живое. К планете отправились автономные лаборатории. Исследования дали неожиданные результаты. Оказалось, временная инверсия на поверхности планеты – вовсе не прихоть природы. Это отголосок жестокой войны, которую вела в далеком прошлом неизвестная Высшим расам цивилизация Земли, как называли свою планету автохтоны[1]. Как выяснили археологи, одна из сторон нанесла врагу удар биомодификантом, уничтожившим генетический механизм противника, а те ответили хроноинвертором, буквально вывернувшим наизнанку локальное время планеты. Земля погибла. Проработав над необычным явлением более десяти лет, биологи Вестников смогли частично воссоздать биом Земли, сначала в лаборатории, а затем и естественных условиях. Они даже сумели восстановить представителей разумной расы, населявшей этот древний мир. Нас, людей. Но, к сожалению, все воссозданные человеческие особи оказались стерильны, а их генетический материал настолько нестабилен, что любая попытка его считать вызывала немедленный распад. Таков был отголосок био-терминатора, использованного древними землянами в последней войне своей несчастной планеты.

Вестники удовлетворили свое научное любопытство и на этом успокоились. В те времена Высшие и не думали тратить колоссальные ресурсы на воссоздание всей человеческой популяции. Их планы изменил случай. Ксенологи Вестников решили напоследок провести эксперимент: воссоздать небольшую общину людей и понаблюдать за человеческим сообществом в естественной среде обитания. Высшие хотели понять, что привело человечество к самоубийственной войне. Для этого они терроформировали похожую на Землю необитаемую планету и создали на ней два поселения: деревню Сусоево и деревню Большие броды.

Люди оказались совершенно не похожими на другие разумные виды. Обладая коэффициентом интеллекта, сравнимым с интеллектом многих разумных рас рукава Ориона, они превосходили всех в агрессивности. Первое время Сусоево и Большие броды, развивались автономно. Обитатели обеих деревень выстроились в иерархию, возглавляемую самой свирепой особью, принуждавшей остальных жить по установленным ею правилам и работать на неё.

Через четыре года охотники из Сусоево вышли на окраины Больших бродов. В последовавшей за этим войне полегло больше половины жителей обоих поселений. Война продолжалась до полной победы одной из сторон: люди даже не подумали как-то договориться. Ксенологи Вестников были впечатлены. Они долго искали причину такого странного поведения, никак не вязавшегося с образом жизни иных разумных видов Рукава Ориона и нашли объяснение, только изучив геном ближайших родственников людей – шимпанзе. Надо сказать, что остальные биологические виды уничтоженной Земли избежали воздействия биотерминатора: оно было избирательным и затронуло только вид Хомо Сапиенс. Изучая шимпанзе, биологи Высших пришли к важному выводу. Строение обитателей древней Земли резко отличались от других форм жизни в Рукаве Ориона. Все существа, населявшие Землю, оказались генетически необычайно примитивны. Например, шимпанзе обладали сложностью в четыре единицы. Это уровень простейших организмов других планет рукава Ориона. Высшие и не подозревали, что многоклеточные, не говоря уже о разумных, могут оказаться такими удивительно простыми, если не сказать примитивными. Прежде считалось само собой разумеющимся, что сложность строения биологического вида[2] возрастает пропорционально кубу индекса его развития. Таким образом, разумные существа рукава Ориона, обладая средним индексом в семьдесят единиц, в триста сорок три тысячи раз сложнее простейших одноклеточных существ с уровнем в единицу. Невероятная сложность Высших сделала процесс их воспроизводства сложным и длительным процессом. Коэффициент роста популяции для разумных видов рукава Ориона не превышает 1.01. Стоит ли удивляться, что для всех разумных видов характерно осторожное поведение, направленное, прежде всего, на сохранение численности популяции. У людей всё оказалось иначе. Судя по тем же шимпанзе, человеческая женщина теоретически могла за репродуктивный период произвести на свет более двадцати потомков. Основываясь на данных о шимпанзе, ученые Белых Вестников оценили коэффициент роста человеческой популяции в 12 единиц! Получалось, что главной проблемой человечества как биологического вида была перманентная угроза перенаселения с последующим глобальным вымиранием. Единственным решением этой проблемы стала врожденная агрессия, позволявшая регулировать численность популяции, истребляя излишки. Люди – вынужденные агрессоры по своей природе. – Гласил вердикт ксенологов. – Гибель человеческой расы была неизбежна и предопределена их биологическим строением.

Уяснив себе причины гибели древней Земли, ученые Вестников окончательно успокоились и решили закрыть проект. Казалось, ещё миг, и человечество окончательно канет в Лету. Но, к счастью для нашего вида, доклад ученых о необычной планете и населявших её некогда удивительных существах попался на глаза Сизому клану. Эта раса, родственная Вестникам, в то время отвечала за защиту доминанты от посягательств соперников. Сизые мгновенно поняли, какой подарок судьбы получила доминанта Урзет в виде неприхотливых созданий, обладающих практически полноценным разумом, врожденной склонностью к войнам и, главное, сравнительно просто и быстро воспроизводимых из планетарной временной инверсии в любых количествах.

«Мы возродим земную цивилизацию, – решили главы Сизого клана. – Мы обеспечим им достойное существование. Подарим современные технологии. Вернем им язык, историю и культуру. А взамен потребуем только одно: взять на себя защиту наших звездных границ. Для паталогически агрессивной расы это самое подходящее занятие».

Сизые взяли разработку в свои крылья, и дело закипело.

Через тридцать стандартных земных лет у них было готово первое поколение. Вестники поселили их на той самой планете, на которой проводились эксперименты с двумя деревеньками, обучили основам науки, познакомили с историей их предков. И всего через пятьдесят лет на планете, переименованной в Москву в честь древней российской столицы, было провозглашено возрожденное государство. Что особенно символично, это знаменательное событие прозошло в тщательно восстановленном по древним схемам и документам златоглавом Успенском соборе, тем самым обеспечив преемственность русских царей далекого прошлого и повелителей Возрождённой Российской империи. Первый царь – Владимир Великий – торжественно подписал вечный и нерушимый договор между Белыми Вестниками, лидерами доминанты Урзет, и Новой Российской империей. С этого мгновения люди стали подданными доминанты. В благодарность за право жить люди поклялись защищать доминанту с оружием в руках. В считанные годы флот людей расширил территорию доминанты в полтора раза, резко изменив баланс сил в тесном рукаве Ориона. К сожалению, доминанта Урзет недолго наслаждалась внезапно обретенным могуществом. Остальные пять доминант объединились против общего врага и выдвинули ультиматум: либо Вестники предоставят всем равный доступ к тайнам Древней Земли, либо объединенный флот пяти доминант начнет наступление на всех фронтах. Будь решение за людьми, наглый ультиматум был бы отвергнут, а враги умылись бы кровью. Но Белые Вестники были типичной расой Рукава Ориона – осторожной и осмотрительной. Они предпочли риску привычный паритет. Так остальные доминанты получили в свое распоряжение людские народы. Американцы, французы, китайцы, немцы и индийцы стали становым хребтом новых армий старых врагов. Они, как и русские, воскресли из небытия. Вернулись для новой жизни, имя которой – война. Но даже такая жизнь лучше, чем забвение. Так что спасибо Белым Вестникам, спасибо Сизому клану. Мы живы, а значит, у нас есть шанс добиться всего.

Силовое поле едва заметно мерцало синеватыми сполохами статики над висячим садом, зажатым между галереями, соединяющими южный и северный павильоны малого Эрмитажа. Структура поля создавала эффект парника и, хотя снаружи ярился ледяным ветром ноябрь, здесь было тепло и сухо. Негромко шуршали ветвями вечнозеленые тропические деревья – у Павла все не доходили руки спросить у садовника их название. Да и к чему засорять монаршию голову всякой чепухой? Достаточно того, что сад прекрасно справляется со своими главными функциями: дарует покой и расслабление и служит резиденцией для старого друга и наставника. Здесь чудесно. По рукотворным порожкам из блестящих камушков весело звенит ручеек, теряясь в зарослях кустарника. Через ручеек перекинут изящный мостик. И, диссонансом с его изогнутыми позолоченными перилами, притулилась в тенистом углу за кустами простая деревянная скамейка, выкрашеная белой масляной краской. Над скамейкой темно-зеленым шатром раскинуло крону необычное дерево с толстым серовато-серебристым стволом. Из трещин бугристой коры выступают полупрозрачные кончики молодых побегов. В сочной зелени светляками сияют большие белые цветы. Название этого существа Павел знал наизусть: Дубравник. И имя тоже – Среброкрон.

Стоило императору усесться, как ветви над его головой приветственно зашумели.

- Я тоже рад тебя видеть, – буркнул Павел. – Давно ждешь?

- Только пришел, – прошелестело в ответ.

Шутке было много лет, она давно превратилась в ритуал, который человек и дубравник свято соблюдали.

- Почему ты меня не предупредил? – недовольно бросил император, нервно постукивая по спинке скамьи костяшками пальцев. – Ты же советник, наблюдающий, это твой долг!

- Я тоже не всесилен. – Вирт обрабатывал шум листвы, скрип веток и транслировал перевод прямо через костную структуру в слуховой канал человека. – Я не могу предсказывать события, не имея достаточно информации.

- Ты – Высший! – Павел сердито посмотрел в крону.

Цветы замерцали сильнее, в сиянии их сердцевин появился синеватый оттенок. Императора окатило волной нежного аромата. Павел смягчился, но для вида сохранил сердитый вид.

- И нечего на меня так смотреть! Я тебе доверился, подбил Николя на эту авантюру с Ченгуо, и полюбуйся, чем всё закончилось! Никаких доказательств на Ченгуо мы не получили[3], зато потеряли святыню. Бородино – не какой-нибудь булыжник. Это символ! Представляешь, что сейчас начнется? Меня будут рвать на части.

- Ты – монарх, – рассудительно парировало дерево. – Не разрешай рвать себя на части. В конце концов, повесь нескольких смутьянов, запрети пару газетенок. Мне что, нужно учить тебя управлять собственными сородичами?

ДОМИНАНТА УРЗЕТ.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

Начало ноября.

Санкт-Петербург.

ПЁТР БЕЛОУСОВ.

Сознание вернулось. Не внезапно, вспышкой, как бывает после контузии. Медленно, постепенно, словно всплывая из небытия. Один за другим начали просыпаться органы чувств. Мягкая подушка. Жесткий матрац. Приглушенный свет. Крашеный белилами потолок. Блекло-зеленые стены. У стены – умывальник. Над ним зеркало в потертой раме. Над зеркалом – портрет государя Павла Четвертого. Очень хорошо. Значит, не в плену, значит дома… Слава Высшим! Что дальше? Окно. Оно приоткрыто. Из окна отчетливо тянет холодком и свежестью улицы. Колышется полупрозрачный тюль. За окном покачивается голая черная ветка, с тонкими побегами. На ветке сидит нахохлившийся воробей, греясь в солнечных лучах. Значит, не орбитальная станция. Значит, планета. Планета терраформирована и населена. Дышится легко, посторонних запахов нет. Краска на стенах старая, выцветшая, лежит не первым слоем. Значит, один из Старых миров. Быстро переводить взгляд было непросто – почему-то сразу начинало сильно тошнить. Белоусов осторожно посмотрел вниз. Руки лежат поверх одеяла. Правая – неестественно розовая. Кожа как у младенца, тонкая, просвечивает насквозь. Пальцы пока не слушаются, но осязание сохранилось. Ладонь покалывает. Значит, регенерация прошла успешно. Получается, это больница. Выходит, они всё-таки вырвались. Петр улыбнулся.

- Вы меня слышите, Петр Ильич? Как вы себя чувствуете?

Над ним склонилась приятная женщина средних лет. На ней врачебный халат. Не та, которую он увидел перед тем, как потерять сознание. Та была совсем молодой и очень красивой…

- Его сиятельство… Татищев… – просипел Белоусов. – Он в порядке?

- Благодарю, Зинаида Максимовна, дальше я сам, – произнес мужской голос.

Белоусов осторожно, чтобы не вызвать новую волну тошноты, повернул голову. Рядом с его постелью стоял интеллигентного вида худой мужчина лет сорока. Среднего для партикулярного[4] роста. Под накинутым на плечи белым халатом – строгий, бутылочного цвета костюм. У мужчины костлявое лицо, ровный, как по линеечке, пробор. Русые волосы тщательно напомажены, блестят. Под острым носом такая же ровненькая щеточка усов соломенного цвета. На носу модное пенсне, глаза широко расставленные, серые, внимательные. К прикроватной тумбочке прислонена трость с резной рукояткой под слоновую кость. Чиновник средней руки.

- У вас десять минут, – сухо сообщила названная Зинаидой Максимовной женщина.

- А нам больше и не нужно. Я вам сообщу, когда закончу.

Перед тем, как закрыть за собой дверь, врач одарила щеголя неприязненным взглядом.

- Выглядите неплохо, Петр Ильич. Это хорошо, очень хорошо, – доброжелательно улыбаясь, констатировал незнакомец. У него и зубы были идеально ровные, белоснежные, как с рекламы зубной пасты.

Белоусов молча разглядывал посетителя. Не доктор. Судя по росту и осанке, не военный. Тогда кто?

- У меня к вам несколько вопросов, Петр Ильич, – буднично продолжил посетитель, нимало не смущаясь молчанием Белоусова. – Чисто ради проформы, знаете ли.

- Кто… вы? – хрипло спросил Петр. Во рту было совсем сухо, язык буквально терся о нёбо.

- И правда, какая неучтивость с моей стороны, – спохватился гость. – Позвольте представиться: Пряничников, Эдуард Порфирьевич. Титулярный советник при следственном департаменте Генеральной прокуратуры.

Белоусов мучительно сглотнул. Как песок проглотил. На подоконнике стоял стеклянный графин с водой, рядом – граненый стакан. Вода искрилась в солнечных лучах, весело пускала зайчики на тусклые стены.

- Можно мне воды? – попросил Петр.

- Отчего же нет, – весело ответил титулярный. – Вот ответите на вопросики и попьете.

Так, значит. Белоусов поморщился. Все тело почему-то ныло. Бой на Бородине закончился для Петра всего миг назад. Только что он, под свист игл и грохот разрывов пытался закрыть аппарель. Его жизнь, жизни тех, кто ему доверился, висели на волоске. Китайский десант наседал, а старый «Смерч-12» грозил развалиться в любой момент. А в следующую секунду он уже в госпитале, напротив него сидит этот хлыщ и улыбочки строит. Петра охватило раздражение. Ему требовалось привести в порядок собственные мысли, а не играть в вопросы-ответы со следователем. Но, похоже, выбора нет. Пусть уже этот тип закончит свои дела и уберется.

- Спрашивайте, – пробормотал юноша.

- Вот и отличненько. – Пряничников вынул из портфеля толстую картонную папку и, открыв её, сделал несколько пометок. Ручка у него была под стать трости: дорогая, с инкрустацией и с золотым пером.

- Скажите Петр Ильич, вы отчетливо помните события, предшествовавшие вашему ранению? – все тем же легким тоном поинтересовался чиновник, сверкнув модным пенсне. Весь его вид как будто говорил: все это мелочи, пара-другая вопросов, исключительно из любопытства, и я оставлю вас в покое.

- Да, я всё помню. – Белоусов не купился на беспечный вид собеседника. Слишком внимательными были серые глаза титулярного советника.

- Очень хорошо, очень. Вы ведь сейчас в полном сознании, не так ли, Петр Ильич? По крайней мере, ваш лечащий врач меня в этом заверила.

- Врачам виднее, – осторожно согласился Белоусов.

- Чудесненько. Так и запишем, пребывая в полном сознании… – Чиновник зашуршал пером. – А заодно и запись включим, а то мало ли, что не так запишу, вы потом обижаться станете… Так, всё в порядке… Кхм… скажите, Петр Ильич, кто приказал вам принять командование группой уцелевших курсантов?

- Никто… я сам. Офицеров снайперы сняли первыми.

- То есть, после гибели старших офицеров вы решили воспользоваться ситуацией и взять дело в свои руки, – понятливо кивнул Эдуард Порфирьевич.

Петр поморщился. Судейский все выворачивал наизнанку. Хотя формально вроде звучит правильно.

- Ну… вы как-то так это называете… Просто там был полный хаос, кто-то же должен был…

- Кто-то, разумеется, должен. Но отчего же именно вы? – перебил его чиновник.

Белоусов запнулся. Вот так вопрос… Как объяснить гражданскому, почему он так поступил? Да еще голова как будто набита соломой.

- Это предусмотрено строевым уставом, – пытаясь сосредоточиться, ответил Петр. – Я посчитал, что в сложившихся обстоятельствах обязан взять на себя функции командира.

- В сложившихся обстоятельствах. Что ж, понятно. – Пряничников аккуратно и быстро записал его слова, добавил что-то от себя. – Поня-ятно. Значит, в тот момент никто не ставил вамбоевой задачи, не давал никаких указаний и инструкций. Вы уверены?

- Кроме устава, никто.

- Следует ли понимать, что принятые вами решения были исключительно вашими, на вас не оказывалось внешнее давление, вас никто ни кчему не принуждал?

Дураком Белоусов не был, и, хотя в голове его шумело, а мысли разбегались, он прекрасно понял, куда клонит титулярный советник. Что ж, Петр знал, на что шел, отдавая преступный приказ. Но раскрывать душу перед этим щеголем не собирался.

- Внешнее давление оказали на меня привходящие обстоятельства, – как мог чётко ответил он, глядя в немигающие глаза следователя. – Они же продиктовали мне стратегию и тактику действий.

- Разумно, разумно, Петр Ильич. Кстати говоря, не желаете поинтересоваться, что стало с теми, кого вы оставили на астероиде?

- Я хочу пить, – упрямо повторил Белоусов, чувствуя, что начинает заводиться. – Если вы собираетесь предъявить мне какие-то обвинения, предъявляйте. Я не собираюсь выкручиваться. Но отказать раненому в стакане воды – такой поступок не делает вам чести, господин титулярный советник.

Дерзкие слова Белоусова не произвели на Эдуарда Порфирьевича ни малейшего впечатления. Он как будто не услышал юнкера. Придерживая двумя пальцами пенсне на своем длинном носу, он склонился вперед и с любезной улыбкой пояснил:

- А ведь они погибли, Петр Ильич. Представляете? Все до единого. Курсанты, гражданские, которых вы обманом заставили подставиться под огонь диверсантов, все. Скажу больше, чтобы вы не обольщались по поводу своего положения. Погибли не только те, кто оказался на площади Победы. Погибли вообще все, кто оказался в тот поистине роковой день на Бородине.

- К-как? – В животе стало пусто и больно. – Как такое возможно? Не понимаю… не может быть…

- Может, Петр Ильич, может. Извольте, я объясню. Ваше бегство привело китайцев в такую ярость, что они взорвали астероид. Бах! – Чиновник развел руками, растопырив бледные пальцы. – И нет Бородина. Ужасно, не правда ли? Такая трагедия. И если судить по вашим словам, получается, что эта трагедия – результат ваших действий и решений. Которые, как вы мне только что сообщили, вы предприняли без всякого принуждения и внешнего давления. С ваших слов получается, что гибель мемориального комплекса Бородино, а также всех, кто имел несчастье на нем находиться – на вашей совести. Всё это ваших рук дело. Как вам такой расклад, господин юнкер?

У Петра потемнело в глазах. Накатила такая слабость, что даже дышать стало трудно. Грудь будто сдавило стальным обручем. Все мертвы. Все. Туристы. Курсанты. Персонал комплекса. Техники, уборщики, горничные, диспетчеры космопорта. Все они мертвы. Ни в чем не повинные мужчины и женщины. Это он их убил. Петр стиснул зубы, чтобы не застонать. Что там боль от потери руки по сравнению с этим!

Следователь невозмутимо ждал, закинув ногу на ногу, покачивал остроносым штиблетом и поигрывал своей дорогой ручкой.

- Что вы хотите услышать? – наконец, прохрипел Белоусов. – Что я – преступник? Ну так я…

- Погодите, погодите, Петр Ильич. Ну что вы, в самом деле, – с притворной заботой произнес Эдуард Порфирьевич, взмахнув авторучкой. – Не стоит так торопиться. Куда вы спешите, право слово? Я же не затем пришел, чтобы в чем-то вас обвинять. Скорее, напротив. Я ведь вас прекрасно понимаю. То, что вам довелось пережить, стало бы страшным испытанием и для более опытного человека. Только что вы стояли на площади, волнующий момент, торжественные речи, и тут вдруг трах-ба-бах! Вся эта стрельба, кровь, крики. Хаос, как вы изволили выразиться. Это шок даже для закаленной психики. Поверьте мне, как профессионалу. В такой ситуации у людей нередко отшибает память. Выбивает, знаете ли, из воспоминанийнекоторые фрагменты событий. Важные фрагменты, позволю себе заметить. А потом раз – что-то в мозгу щёлкает, и они снова всплывают. Мда. Причудливая штука – человеческая память.

- Я вас не понимаю, – просипел Петр. В горле окончательно пересохло. Следователь, внимательно глядя на юношу, неторопливо налил воды из графина и, словно задумавшись, замер со стаканом в руках.

- Я вот о чем думаю, Петр Ильич. Вы человек ответственный, решительный. Неудивительно, что вам кажется, будто вы и только вы несете всю полноту ответственности за случившееся. Вы убеждены, будто действовали по собственному почину и потому обязаны отвечать за результаты. Но что, ежели хорошенько подумать? Ежели постараться и вспомнить? Может оно и не совсем так, а, Петр Ильич? Могло же, скажем, случиться так, что вы увидели прячущегося за трибуной генерала Татищева. Вы подбежали к нему, он отдал вам соответствующий приказ, после чего был ранен и лишился чувств. А уж вы, как и долженствует настоящему солдату, были обязаны в точности исполнить его распоряжения. Что вы и проделали со всем возможным тщанием и старательностью.

- Что вы такое говорите?! – возмутился Петр и тут же закашлялся. – Да дайте мне, наконец, воды, что вы, в самом деле, тут устроили …

- Я говорю вот о чем, Петр Ильич. – Эдуард Порфирьевич, не торопясь, с явным удовольствием, сделал несколько глотков и поставил стакан на подоконник. – Я говорю о том, что вы, возможно, запамятовали важнейшую деталь, которая представляет события в совершенно ином свете. Расставляет, так сказать, всё по своим местам. Исполняя приказ раненого командира, вы следовали букве устава, и, следовательно, не можете нести ответственность за последствия, кои явились результатом выполнения вами этого приказа. Конечно, ваша преданность генералу достойна восхищения, но в сложившейся ситуации вам стоит проявить благоразумие.

- Я не выполнял ничьих приказов. Я… – Лицо юноши пылало. Петр попытался приподняться на локтях, но все тело словно пронзило раскаленной иглой, и он со стоном рухнул на подушку.

- Вы просто запутавшийся молодой человек. – Следователь вновь склонился над юнкером. Он больше не улыбался и не напоминал денди с обложки модного журнала. Сейчас он более всего походил на охотничьего пса, сделавшего стойку на добычу. Он и говорил иначе. Куда делась игривость тона? Он вбивал слова, словно гвозди в доску.

- Татищев приказал вам спасти его любой ценой, так? Сказал, что он необычайно важен для империи, что незаменим. Он струсил, захотел жить. Он использовал вас.

Петр стиснул зубы, от ярости его снова начало мутить. Следователь воспринял это как признак слабости и продолжил наседать с удвоенным энтузиазмом.

- Ну же, Белоусов, вы же умный человек! У вас вся жизнь впереди! У меня сердце кровью обливается, глядя на вас. Зачем вам гнить на каторге за чужие грехи? Просто скажите «да». Дьявол, да просто кивните! Не губите себя, Белоусов!

Дверь с грохотом распахнулась.

- Молчите, Белоусов, – раздался громкий голос. – Вы не обязаны говорить с этим человеком.

Следователь резко выпрямился. Петр, преодолевая тошноту, с трудом повернул голову. В дверях стоял средних лет офицер с четырьмя звездочками штабс-капитана на серебристых погонах военно-судебного управления. За его спиной маячили фигуры в боевой броне с эмблемами военной полиции.

- Ох уж эта Зинаида Максимовна, – с мягким укором произнес следователь, вкладывая папочку в свой портфель. – Ведь ясно сказал, никому не сообщать о моем визите…

- Скажите, сударь, у вас глаза есть? – оборвал его офицер, демонстративно подняв руку с вирт-браслетом и сканируя лицо следователя. – На дверях табличка: «Закрытая зона, вход только по спецпропуску». Это для кого написано, а, Пряничников?

Титулярный советник развел руками. Дескать, виноват, каюсь.

- Очевидно, персонал посчитал мой допуск старшего следователя генеральной прокуратуры более, чем достаточным, – любезно улыбнувшись, проронил он. – Но, раз вам кажется, что я превысил свои должностные полномочия, прошу меня извинить.

- Прекратите фиглярничать, Пряничников. – Офицер включил вирт на запись и продиктовал: «Я, штабс-капитан депарамента юстиции Главного штаба Крамер, арестовываю титулярного советника Пряничникова А.П. за несанкционированное проникновение на режимный объект».

Петр понятия не имел, что означает внезапное появление в его палате новых персонажей, однако, увидев, как помрачнел титулярный советник, испытал злорадное удовлетворение. Тем временем один из военных полицейских, выступив вперед, аккуратно извлек из рук следователя портфельчик, а второй замкнул на его руках силовые наручники.

- Пройдемте, арестованный, – буднично приказал полицейский, мягко подталкивая Пряничникова в спину.

- Это вам так просто с рук не сойдет, Крамер, – пообещал Эдуард Порфирьевич, злобно буравя невозмутимого офицера серыми глазками. – Со мной шутки плохи, знаете ли.

- Тросточку не забудьте, – безмятежно ответствовал офицер, и Петр испытал к нему прилив симпатии.

Уже в дверях следователь обернулся. Его глаза недобро блеснули.

- Помните, Белоусов. Они все погибли. Все. Теперь вам с этим жить…

- Вон! – рявкнул Крамер.

Как только Пряничникова вывели, в палату влетела взволнованная Зинаида Максимовна.

- Всё, время посещений кончилось! – начала она было безапелляционным тоном, но на Крамера, похоже, такие фокусы не действовали.

- Мне нужно переговорить с юнкером.

Доктор возмущенно выгнула густые брови.

- Позвольте, но я должна…

- Вы должны были проследить, чтобы сюда не проникали посторонние. А вы? Устроили из режимного объекта проходной двор! Мне под каждое окно прикажете ставить по бойцу?

- Но господин следователь сказал…

- Мне безразлично, что вам наплел этот господин. Приказ был четкий – ни-ко-го. Никого, понимаете? А теперь будьте любезны, дайте нам с Петром Ильичом десять минут. Мы с вами пререкаемся дольше.

- Но состояние больного…

- Всё нормально, доктор, – слабым голосом поддержал офицера Белоусов. – Со мной все в порядке. Только дайте попить, пожалуйста.

Крамер плеснул в стакан воды и протянул юнкеру.

- Хорошо. Пусть будет десять минут, – неохотно согласилась Зинаида Максимовна. – Но если монитор покажет ухудшение состояния, я выставлю вас за дверь, будьте вы хоть Белым Вестником.

- Договорились, – кивнул офицер. Доктор смерила его строгим взглядом и гордо удалилась.

Тем временем Петр автоматически, по привычке, привитой в военном училище, изучал внешность своего нового гостя. Лицо у офицера будничное, ничем не примечательное. Повстречай такого на улице и забудешь раньше, чем разминешься. И только волосы, в которых не по возрасту много седины, служили какой-никакой приметой.

Всё это юноша отмечал машинально. В голове по-прежнему крутились последние слова следователя: «Они все погибли. Вам с этим жить».

- Уф. Такой врач в могилу вгонит… Штабс-капитан Андрей Альбертович Крамер, – отрекомендовался офицер. – Как вы, верно, уже догадались, я представляю контрразведку.

- Юнкер Белоусов. Волжское военное училище космического десанта, фронтовая разведка, – механически отозвался Петр, пытаясь подняться. Почему-то закололо бок, накатила тошнота. Что за чёрт? И вообще, почему с простой травмой руки он валяется в койке, как какой-нибудь тяжелобольной?

- Лежите, Белоусов. Вам запрещено вставать. – Крамер поспешно положил руку Петру на грудь, удерживая юношу в постели.

- Да у меня всего-то регенерация кисти! – попытался протестовать Белоусов.

- Что? А… Так вы не знаете… – пробормотал штабс-капитан.

- Не знаю чего? – встревожился Петр.

Крамер без лишних слов поднес запястье с виртом к планшету истории болезни, закрепленному на спинке кровати, и вывел перед юношей сферу. Петр пробежал глазами по строкам диагноза и едва не вскрикнул он неожиданности.

- Вы, Белоусов, в рубашке родились. Феноменальное везение. Или наоборот. Это уж смотря с какой стороны посмотреть, – философски заметил штабс-капитан, наблюдая за юнкером.

- Ничего себе… – наконец, выдохнул Петр. – Как же так?

- Когда вы закрывали люк, осколок разрывной иглы срикошетировал от перегородки трюма и пропорол вас насквозь. Множественное прободение кишечника, разрыв печени, прободное ранение правого легкого, сложный перелом ключицы. Чудо, что осколок прошел мимо сердца. Ваши друзья сделали что могли, чтобы спасти вам жизнь. Курсант Ершов догадался снизить температуру в трюме до плюс двух, чтобы выиграть вам время. Когда вас передали на борт эсминца «Добрыня», вы были почти трупом. В состоянии клинической смерти. На борту вас погрузили в медикаментозную кому и кое-как дотянули до Петербурга.

О том, что они находятся в столице империи, Петр уже и без того догадался, заметив вензель военного министерства на погонах Крамера и сопоставив это с тем немногим, что он уже выяснил об этой планете, пока рассматривал свою палату.

Вот значит, почему он валяется в госпитале… кстати, а давно ли?

- Сколько времени я был без памяти?

- Вы пробыли в коме неделю. Петр Ильич, я понимаю, у вас нынче смятение духа, но времени у нас немного, так что давайте перейдем к делу. Что было нужно Пряничникову?

- Показания против Татищева… похоже, у него зуб на генерала.

- Точнее, – подобрался офицер.

- Он предлагал мне признаться, что я действовал по приказу его превосходительства. Говорил, что я виноват в смерти всех на Бородине… но если я скажу, что мне приказал Николай Осипович...

- Ясно. Пряничников блефовал. Погодите-ка.

Крамер щелчком убрал сферу и активировал на своём служебном вирте поиск прослушки. Вирт мигнул зелёным и успокаивающе пискнул.

- Значит, не успел… Хорошо. – С удовлетворением произнёс Крамер и продолжил:

– Так вот, Петр Ильич. Хочу совершенно официально вам заявить…

«Ну да, что в отношении меня возбуждено уголовное дело по обвинению в преступном пренебрежении жизнями штатских», – уныло подумал Петр, но услышал совсем другое:

- … что печальные события, имевшие место на астероиде Бородино, засекречены по протоколу «Водяная завеса». Вы в курсе, что это означает?

Петр знал. «Водяная завеса» – промежуточный протокол, нечто среднее между «Воздушной завесой» и «Каменной стеной». Протокол «Каменная стена» подразумевал полное засекречивание всех фактов и событий, касающихся того или иного случая. Отрицание всего и вся. «Воздушная завеса», напротив, была наименьшей из возможных степеней секретности, утаивавшая лишь некоторые подробности, при полном допуске общественности к основным материалам. Что же касалось «Водяной завесы», то она предоставляла доступ к предварительно отобранной информации, которая подавалась исключительно в заранее спланированном ключе. Таким образом, не замалчивая происшествие целиком, министерство получало возможность толковать его исходя из государственных интересов.

- Какая легенда? – спросил Петр, чтобы хоть что-то сказать. Вина за смерти тысяч людей давила многотонной плитой. Он даже не подумал о том, что если бы его собирались обвинить в гибели людей, Крамер не стал бы говорить ему про «Водяную завесу». Его бы тайно переправили в тюремный госпиталь и дело с концом.

- Как вы совершенно справедливо предположили, китайский десант был послан за князем Татищевым. Вы со своими людьми расстроили их планы. Китайцы рассчитывали устроить громкое судилище над русским генералом, нанесшим им оскорбительное поражение. Их целью было унизить империю и государя. А заодно вытянуть из генерала жизненно важную информацию. Не скрою, угроза была крайне серьезной. Страшно подумать, к чему привел бы допрос Его превосходительства китайскими мозгососами. Но благодаря вашей решительности руководство Китайской республики оказалось в нелепой ситуации. Они не могли признаться во всеуслышание, что их отборные десантные части оставила с носом горстка безоружных юнкеров, и что Татищев ускользнул у них прямо из-под носа. У них не оставалось другого выхода, кроме как представить дело так, будто они с самого начала планировали уничтожить музейный комплекс, невзирая на сопутствующие потери среди гражданских. Чушь, конечно же, но для таких болванов, как кули[5], и это сошло. Пропагандистская машина Народной республики вовсю трубит о показательной акции, которая якобы послужит нам назиданием, а народ возносит хвалу компартии.

Крамер с видимым удовольствием рассмеялся. Петр тоже выдавил из себя улыбку. У него из головы не шли «сопутствующие потери». Тем временем, офицер продолжил:

- Правительство считает, что в сложившихся обстоятельствах неразумно упоминать имя генерала Татищева в контексте главной цели операции противника. Согласно плану «Водяной завесы», генерал считается случайным пострадавшим, а его присутствие на Бородине в момент китайской атаки рассматривается как совпадение. Китайцы не станут это опровергать, чтобы не выставить себя идиотами, так что секретность гарантирована. Вы должны запомнить это. С кем бы вы ни говорили – коллеги, друзья, начальники – всё равно: вы обязаны придерживаться этой версии. Подробности я внес в ваш вирт, ознакомитесь после. Вам понятно, Петр Ильич?

- Да… да, конечно! – Петр был в недоумении. Он совершил преступление, за которое вообще-то принято расстреливать, а Крамер говорит с ним, можно сказать, совершенно по-дружески.

В дверь постучали.

- Ваше время вышло, господин Крамер! – прозвучал из коридора требовательный голос Зинаиды Максимовны.

- Еще минуту, доктор! – отозвался Крамер, на секунду приоткрыв дверь. – У вас есть ко мне какие-нибудь вопросы, Петр Ильич? – спросил он у Белоусова.

- Я… «Водяная завеса»… это всё? Вы только за этим приходили? Чтобы предупредить меня о режиме секретности?

Крамер проницательно посмотрел в глаза Белоусова.

- Именно за этим, – подтвердил он. – Но, думаю, вам стоит также знать, что специальная военная коллегия тщательно проанализировала ваши действия в сложившихся обстоятельствах и признала их оптимальными. Все ваши действия, Петр Ильич. Вы проявили отвагу и профессионализм в весьма непростых условиях, требовавших жестких и решительных действий. Поэтому, несмотря на то, что формально церемония присяги не была проведена, вы и ваша команда считаетесь закончившими обучение с присвоением соответствующих воинских званий. Так что поздравляю, господин подпоручик Белоусов, отныне вы – офицер российской армии.

КРАСНАЯ ДОМИНАНТА. КИТАЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА.

Система Датун, планета Датун-8

База диверсионных подарзделений НОАК

ШАО и ГУЛЯН

База диверсионных подразделений – одна из немногих, располагающих собственным стартово-посадочным коридором. В условиях постоянного аврала диверсионные группы не могут позволить себе роскошь ждать очереди на взлет. Поэтому, когда замаскированные под русские транспорты корветы прикрытия вернулись в орбитальные доки, борт лейтенанта Гуляна продолжил снижение. Бойцы оживленно переговаривались, предвкушая выходные, сержанты снисходительно улыбались. Рота понесла ощутимые потери: Бородино забрало пятнадцать отличных ребят. О них вспоминали с теплотой, но без печали: смерть – верная спутница солдата, тут ничего не поделаешь. Сейчас, за минуты до посадки, в кубрике витало радостное настроение. Жаль, конечно, что первая часть плана не удалась. Русскому генералу удалось спастись бегством. Но зато основная, самая секретная часть задания выполнена на отлично! От вражеской военной святыни осталось облако остывающей плазмы. Сон Хонг Тайянг отомщен! Как тут не радоваться?

Только лейтенант Гулян Жонг не разделял общей радости, запершись в офицерской каюте под предлогом составления рапорта. Бойцы отнеслись к хандре начальника спокойно, и только сержант Гуньсунь, прошедший с Гуляном не одну заварушку, явно что-то заподозрил. Но виду не подал и в душу командиру не лез, за что Гулян был ему искренне признателен.

Борт снизился до пятисот метров и спланировал на гравитационниках четко в посадочный квадрат, подсвеченный мигающим оранжевым пунктиром. Зенитные орудия подозрительно сопровождали крылатую машину до самой посадки, но стоило только кораблю утвердиться на стеклобетоне космодрома, как они потеряли к нему интерес.

Внизу десантников встретили техники, разразившиеся традиционными аплодисментами. Поредевший десант выстроился в три шеренги.

- Приветствую дома! Поздравляю с успехом! – козырнул Гуляну дежурный по космодрому, совсем еще зеленый мальчишка. Лейтенант сухо ответил на приветствие.

- Майор у себя?

- В кабинете. С утра как засел, так и сидит, – сообщил дежурный, с восторгом глядя на легендарного лейтенанта.

- Ясно. Организуйте обсулуживание машины, – распорядился Гулян, хотя в этом не было никакой необходимости: техники уже облепили корабль, словно муравьи дохлую гусеницу.

- Гуньсунь, я к старику. Ты за старшего. Веди роту в казармы. Построение через час. Гуньсунь кивнул и принялся за дело. А Гулян, хмуро пиная мелкие камешки, выщербившиеся из бетона посадочного квадрата, направился в штаб.

Майор встретил его внизу.

- Пошли обедать, – вместо приветствия предложил он. – С утра сижу над документами, голодный как собака.

Лейтенант неохотно согласился. Понять уловку Шао несложно. Майор не хотел начинать разговор с глазу на глаз. А значит, Гулян не ошибся в своих подозрениях.

В столовой в этот час немноголюдно: время обеда давно прошло, а для ужина еще слишком рано. Пока майор выбирал, Гулян, не глядя, заказал четвертый комплексный, забрал с лотка выдачи поднос с тарелками и направился к ближайшему столику.

- Как твои? – спросил, усаживаясь рядом, Шао.

- Радуются, – односложно ответил лейтенант, наблюдая, как майор с аппетитом поглощает сянь ся чаомянь[6]. Сам он к еде не притронулся.

- Правильно делают. – Майор потянулся за соевым соусом. – Помнишь Доу Биня? Ну, того полковника партконтроля, который приезжал смотреть тренировку?

- Помню.

- Он отправил доклад на самый верх. – Шао, по примеру Биня, глазами указал на потолок. – Говорит, в Бейдзине довольны. Составляй наградной список, лейтенант.

Гулян не выдержал и достал из кармана кителя сложенный лист бумаги. Он хотел отдать прошение об отставке наверху, в кабинете Шао, но и дальше терпеть этот спектакль больше не мог.

- Это еще что? – Майор отложил палочки и развернул лист. К еде он так и не вернулся.

- Ко мне в кабинет, – бросил, он вставая. – Немедленно.

- Какая муха тебя укусила?! – набросился Шао на десантника, едва за ними закрылась тяжелая звуконепроницаемая дверь. – Что ты себе позволяешь?!

Майор смял рапорт и швырнул его в урну.

- Я могу написать еще один, – вытянувшись по стойке смирно, проронил Гулян.

- Ты с ума сошел? – топнул ногой майор. – Что ты понаписал? Что за «служебное несоответствие»? Какой ещё «провал операции»? Бинь аплодировал стоя, когда Бородино взлетело на воздух!

- Учитель, не надо. Не унижайте себя и меня ложью, – попросил Гулян.

Шао осекся. Какое-то время он стоял так близко к лейтенанту, что их носы едва не соприкасались. Наконец, Шао не выдержал и вернулся за свой стол, с размаху плюхнувшись на стул. Гулян остался стоять.

- Значит, ты считаешь, что твой старый учитель, который взял тебя зеленым сержантом, тебе врёт? И в чем же я тебе солгал?

- Если бы главной целью было взорвать астероид, вы бы сказали мне заранее.

- А секретность уровня «Один плюс» тебе ни о чем не говорит? О некоторых заданиях не сообщают до момента исполнения, не мне тебе объяснять.

- Вы бы всё равно сказали.

- Вот как? Хорошо, допустим. Тогда будь добр, просвети меня: как так получилось, что майор Шао тебя обманул, да ещё и в присутствии полковника партийного контроля?

- Татищев был единственной целью. – Гулян говорил легко. За эту неделю, пока они пробирались задворками российского сектора домой, у него было достаточно времени, чтобы разложить события проваленной миссии по полочкам. – Целью операции было подчеркнуть разницу между преступным генералом, уничтожившим Сон Хонг Тайянг, и армией Народной республики. Но мы не смогли выполнить задание. Я не справился. Я позволил русским себя обмануть. Потерял людей и упустил военного преступника. Это полный провал. Нас бы отправили под трибунал, и меня, и ребят. И правильно бы сделали, насчёт меня, конечно, ребята ни в чём не виноваты. Но вы придумали, как всех нас спасти. Но какой ценой, лао ши[7]? Вы свели всё к банальной кровной мести, как будто мы какие-то древние дикари. Татищев взорвал планету с невинными людьми, я – их святыню, тоже с людьми. И тоже – невинными. Так чем, спрашивается, я от него отличаюсь?

Майор молчал. На офицерских курсах Гулян Жонг был его любимым учеником, но сейчас Шао хотелось придушить не в меру проницательного офицера.

- Ты хотя бы бойцам не рассказал про свои… выдумки?

- Нет. Они непричем. Это моя вина, не их.

Шао невесело вздохнул.

- Сядь.

Гулян продолжал стоять.

- Да сядь ты, наконец! – рявкнул Шао.

Гулян всё также неохотно подчинился. Но даже сидел он, деревянно выпрямившись и глядя прямо перед собой.

- О какой. – Шао достал из портсигара сигарету, сломал её и с проклятием швырнул порсигар на стол. – Гордишься собой, да? Принципиальностью, честностью? Глупостью тебе надо гордиться, лейтенант, глупостью и ничем больше!

Гулян промолчал, только на скулах выступили коричневые пятна румянца.

- Гулян, да пойми ты, дурачина, если я дам ход твоему рапорту, если о твоей отставке станет известно, тебя точно посадят. Или поставят к стенке, что, кстати, вероятнее. А твои бойцы вместо отпуска отправятся в штрафбат, в компанию к гражданским преступникам[8].

- С чего бы? Мало ли офицеров перегорает на операциях? За такое не расстреливают.

Шао не сдержал нервного смешка.

- Неужели не понятно? Ты что, думаешь, наверху не найдется того, кто сложит два плюс два? Ты только посмотри, как будет выглядеть эта отставка: твоя команда под прикрытием легенды об охоте на генерала Татищева, призванной ввести в заблуждение русскую разведку, блестяще выполняет задание и уничтожает главный мемориал русских, символ мощи их армии. Кстати говоря, Бородино проходило у русских по военному ведомству, так что им даже не на что пожаловаться в арбитраж[9]. Одним словом, русский император получил звонкую пощечину, партия в восторге, народ рукоплещет. А по возвращении главный герой успешной операции, который, по идее, должен быть горд за себя и команду, внезапно подаёт в отставку. Ты действительно считаешь, что никто не сопоставит факты и не поймет, что мы пошли на подлог? Сопоставят. Сопоставят и поймут. А это уже трибунал.

- Ладно, пусть трибунал. Пусть меня судят. Пусть даже расстреляют. Я заслужил. Но ребят-то за что? Я виноват, мне и отвечать. – Буркнул лейтенант.

- Вот как? А ты не подумал, какой мне толк от тебя, болтающегося в петле? Ты, значит, решишь свои проблемы, облегчишь совесть, а мне тут одному разгребаться? Нет уж, товарищ лейтенант Гулян, не выйдет. Так легко ты не отвертишься. Ты нужен мне здесь. Ты и твои люди. Мы с Бинем душу продали, чтобы вас выручить, а ты мне тут в благородство играешь?!

- Я не…

- Молчать! Молчать, когда я говорю! Да, ты провалил задание, это правда. Но покажи мне хоть одного офицера, который никогда не проигрывал! Я не собираюсь из-за одной ошибки терять отличного солдата, что бы там себе не воображал Бейдзин. Считаешь, что виноват? Так искупи свою вину. Не в штрафбате, не на эшафоте, а здесь, со мной и со своими людьми, которые в тебя верят, которые пойдут за тобой к демону в зубы! Докажи, что ты – лучший. Ты понял меня, солдат?

Гулян сглотнул.

- Так точно, учитель, товарищ майор. Вы правы.

Шао облегченно выдохнул. Еще немного, и Гулян со своей некстати проснувшейся совестью разрушил бы всё, что они создавали столько лет.

- А раз я прав, то слушай и запоминай всё, что я тебе сейчас скажу. Это и будет правдой о том, что случилось на Бородине. Это, и ничто другое. Ясно? И только попробуй отклониться от нашей версии хоть на фэнь[10]!

ДОМИНАНТА УРЗЕТ. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

Санкт-Петербург

Зимний дворец, приемная императора.

ПАВЕЛ IV

- Двадцать семь тысяч жизней Ваше Величество! Двадцать семь тысяч! А военное министерство ставит следствию палки в колеса! У меня просто в голове не укладывается! Покорно прошу меня извинить, Ваше Величество, но я в полнейшем недоумении и возмущении!

Граф Родион Лукич Губанов, председатель Первого департамента Государственного совета[11] картинно поднес руки к жидким напомаженным прядям, прикрывающим бледную лысину.

Павел Четвертый прикрыл глаза.

Опять грызня. Хоть бы в такой момент подумали о чем-то большем, чем мелочные дрязги.

- Это просто скандал! У меня сердце заходится от подобного цинизма!

Ну да, рассказывай. Ишь, какой чувствительный нашелся. Сердце у него. Прямо подвижник.

Император тонко улыбнулся.

- Родион Лукич, дорогой, разве так можно? С вашей-то гипертонией? Поберегли бы себя. Не мальчик, чай.

Председатель департамента, то ли не заметив сарказма в монаршьем голосе, то ли решив не придавать ему значения, продолжил с удвоенным пылом.

- Я, Ваше Величество, для отчизны не то, что сердца, жизни не пожалею!

Разумеется, не пожалеешь. Если жизнь чужая.

- Души безвинно убиенных вопиют, государь! – патетически воззвал председатель, возведя очи к богато украшенному лепному потолку. – Ониалчут справедливости.

Ведь знает, знает, подлец, на чьей я стороне. Так нет же, неймётся ему. Неужто мнит, будто сможет меня переубедить?

Император подошел к окну, за которым стыл на ноябрьском ветру Александрийский столп, как с легкой руки древнего поэта Пушкина до сих пор величают Александровскую колонну. На вершине столпа замер бронзовый ангел, напряженно вглядывающийся вниз. Ангел не смотрел ввысь. Он словно понимал что там, в небесах, нет ничего, кроме крови. Что говорить, гибель Бородина действительно трагедия. Но превращать её в инструмент сведения счетов…

- Я встречался с военным министром и выслушал его всеобъемлющий доклад по происшествию с музейным комплексом, – холодно произнес император. – Не знаю, с чего вы взяли, будто Главный штаб чинит препятствия правосудию. У меня сложилось четкое впечатление, что военный министр держит расследование под личным контролем.

- Не хочу показаться мелочным и склочным, государь…

Ну да, а кто же ты еще, как не старый склочник?

- … Но, по моему убеждению, военный министр не упомянул некоторые важные, я бы осмелился сказать, показательные детали.

- Так докладывайте, Родион Лукич, докладывайте. Что вы всё ходите вокруг да около? – с плохо скрываемой досадой бросил император, в раздражении покусывая кончик пышного уса. На Дворцовой печатала шаг рота гвардии, готовясь к вечернему разводу. Слитные удары каблуков по брусчатке раскатистым эхом отдавались в сводах арки Главного штаба, волной докатывались до дворца. Ай, молодцы. Как ногу-то тянут. Сущий балет.

Губанов кашлянул.

Ох, как не хотелось председателю Первого департамента идти к его величеству! Позориться на старости лет. Всё Юнусов, проклятый интриган. Всё из-за него. Сам-то, небось, сидит в кабинете, посмеивается. Давай, Радион Лукич, рискуй тут. Зли государя, подкидывай дровишек в костер. Ох, не кончится это добром, как есть, не кончится.

- Как я имел честь докладывать Вашему Величеству, по поручению госсовета и лично министра юстиции следственный департамент генеральной прокуратуры проводит параллельное расследование обстоятельств катастрофы на Бородине, поскольку большую часть погибших составляют штатские. И что же? Следователь департамента, титулярный советник Пряничников, находясь при исполнении, был сегодня утром арестован военной полицией во время допроса ключевого свидетеля! Если это не называется чинить препятствия правосудию, то я уже не знаю, как это и назвать, государь!

Говорят, акулы чуют кровь, даже если её концентрация составляет одну десятимиллионую долю. Похоже, у шакалов чутье ничуть не хуже.

- У вас есть документальное подтверждение?

- Разумеется, государь! – Губанов достал из папочки документ, отпечатанный на гербовой бумаге. Над бумагой воспарила голографическая печать военного министерства. – Вот, извольте ознакомиться. Вопиющий случай, Ваше Величество, просто вопиющий.

Опять вопиющий. Далось ему это слово.

Павел неохотно взял в руки бумагу.

Все правильно. Канцелярия военного министерства, исходящий такой-то, дата сегодняшняя.

«Настоящим подтверждаем, что титулярный советник Пряничников А.П. задержан в расположении изолятора НИИ регенерации при Центральном военном госпитале Санкт-Петербурга по подозрению в нарушении установленного режима секретности. Означенное деяние было произведено путем проникновения в закрытую зону без оформления надлежащего допуска. Арест произведен ответственным офицером департамента внутренней безопасности штабс-капитаном Крамером в 10.18 утра сего дня. Арест санкционирован дежурным офицером департамента капитаном Волковым. В соответствии с положением о режиме секретности в условиях военного времени, означенный титулярный советник Пряничников находится под арестом в следственном изоляторе департамента внутренних расследований Военного министерства без права на защитника и связь. Арест продлен на четверо суток вплоть до окончания разбирательства по делу означенного титулярного советника».

Подпись, печать.

Так вот отчего у тебя сердце заходится. Партикулярные получили от вояк по носу, а ответку дать не получается – руки коротки. Жаловаться ко мне прибежал, паскуда. Меня с Главным штабом стравливать. Это ж надо, каков подлец.

- Этот ваш… – император еще раз скользнул глазами по документу. – Этот ваш Пряничников, он что, действительно без пропуска прошел на режимный объект?

- Да причем тут режимный объект! Это бюрократическая уловка, государь! Следователь посетил свидетеля в больничной палате, находясь при исполнении! Только и всего! – патетически воскликнул Губанов. – Я практически уверен, что военные намеренно внесли этого свидетеля в число секретных, единственно с целью чинить препятствия следствию. Это просто издевательство над Фемидой, государь! Это невыносимо!

- Ну-ну, Родион Лукич, полноте. Фемида дама опытная, она и не такое вынесет, – примирительно заметил император.

Эх, гнать бы этого скользкого типа взашей. Так нельзя, Госсовет устроит форменную обструкцию. Да и сенат возмутится. А на носу принятие бюджета.

Двери приемной распахнулись, пропуская элегантную даму средних лет в пышном бирюзовом платье, украшенном золотой нитью и жемчугом. Ливрейный лакей согнулся в глубоком поклоне.

- Государыня, – склонил голову Губанов. – Счастлив лицезреть Ваше Величество.

- Добрый вечер, граф. – Ольга Петровна лучезарно улыбнулась. В юности Ольга Нарышкина не без оснований считалась одной из красивейших женщин столицы, а став супругой молодого императора и вовсе превратилась в музу придворных художников, растиражировавших её образ по всем планетам Империи. Что ж, их можно понять. В очаровании юности императрица была сущей античной богиней. С той поры минуло более десяти лет. Хрупкое девичье очарование сменилось зрелой, уверенной красотой. Теперь она была не Дианой с тонким станом, но Венерой в зените славы. А портреты императрицы по-прежнему ласкали взор ценителей искусства в столичных музеях и туристов в многочисленных сувенирных лавках.

- А я вот с жалобой к Его Величеству, государыня. – Губанов знал, что с годами императрица приобрела большее влияние на супруга. Правда, сейчас от Её Величества вряд ли стоит ждать поддержки: по слухам, Ольга Петровна благоволит Татищеву, а значит, шансы переманить её на свою сторону невелики. С другой стороны, особенного выбора у председателя Первого департамента нет.

- Что же приключилось, дорогой граф?

- Совсем наши бравые вояки стыд и совесть потеряли, матушка. – И эта интонация была тщательно выверена. Дворцовые слухи доносят, что Её Величество с некоторых пор стали с особенной теплотой относиться к щеночкам и котяткам. Возраст, женская сущность. Пусть господь в своем гневе и лишил человеческий род потомства, но бабские инстинкты оказались не по зубам даже Всевышнему. Грех не воспользоваться. – О справедливости прошу, заступница.

- Так в чем же дело, Родион Лукич? – Императрица грациозно присела на краешек кресла, словно показывая, что зашла случайно и задерживаться не намерена, чтобы не мешать супругу в государственный делах.

- Оленька, тебе будет неинтересно. – Павел отлип от подоконника и, подойдя к креслу, коснулся щеки супруги губами.

- Отчего же? Мне очень интересно, раз это про военных. У меня как раз вышел очень познавательный разговор с Михаилом Викторовичем.

Губанов помрачнел. Князь Михаил Викторович Богданов, начальник главного штаба. Тот еще прохиндей. Неужели дело зашло так далеко? Или это просто совпадение? Ох, Юнусов, Юнусов. Втравил в историю…

Ольга Петровна обвела мужчин лучистым взглядом фиалковых глаз.

- Представляете, господа, какой-то чиновник проник в военный госпиталь и пытался склонить к даче ложных показаний раненого юношу. Одного из тех, кто спасал Николая Осиповича на Бородине. То ли этот чиновник просто болван, то ли провокатор и вражеский агент.

Губанов застонал про себя. Этак можно и титула лишиться! Эх, кабы не мерзавец Юнусов…

- Так вот оно что, – процедил Павел сквозь зубы, пристально глядя на председателя Первого департамента. – И на что же подбивал Прянич… этот чиновник раненого юношу?

Ольга Петровна невинно хлопнула пушистыми ресницами.

- Такая глупость, честное слово. По словам Михаила Викторовича, чиновник пытался очернить Николя, обвинить его в гибели этих несчастных людей на Бородине. Какая нелепица, не правда ли, господа?

Теперь понятно, почему ты примчался ко мне, старый интриган. Ай да Оленька, ай да умница моя.

- А вы как думаете, Родион Лукич, и в правду глупость? – Павел вновь обернулся к председателю департамента. – Или что похуже?

Губанов только щекой дернул в бессильной злобе.

- Я проверю, государь. Если этот чиновник самочинно принуждал раненого к даче ложных показаний, я лично прослежу, чтобы он оказался в тюрьме.

Ну да. Ты, конечно, проследишь. Чтобы ниточка не привела к твоим друзьям-приятелям. А может, и в твой кабинет. Не удивлюсь, если этот Пряничников еще до ужина скончается от сердечной недостаточности. Или свернет шею, неловко упав с табурета. Нет уж, Губанов, облегчать тебе работу я не стану.

- Отлично. Я переговорю с Михаилом Викторовичем. Как только он закончит расследование, тотчас передаст вам все материалы. У вас что-то еще?

Губанов поклонился. Поражение. Полный разгром. Ну, Юнусов, удружил.

- Нет, Ваше Величество. Благодарю, что уделили мне минутку. Государыня, ваш покорный слуга.

Когда Губанов удалился, Ольга Петровна вопросительно посмотрела на мужа. Павел убедился, что двери закрыты и сочно, от души, выругался.

- Фи, Поль, – на французский манер сморщила носик императрица. – Тебе надо было специализироваться на извозчика.

- Нет, но каков подлец! – Продолжал возмущаться Павел, не обратив на колкость никакого внимания.

- Я не понимаю, неужели Губанов действительно думал, что ты примешь его сторону? Ты что, давал Совету какие-то авансы? – Ольга Петровна изящно выгнула бровь.

- Оля, душа моя, не говори ерунды.

- Так чего же в таком случае хотел Губанов? – настойчиво повторила Ольга Петровна.

Павел в раздражении махнул рукой.

- Минюст пытается через Госсовет протолкнуть параллельное расследование трагедии на Бородине. Ты же знаешь этих министерских. Они спят и видят обвинить во всем Татищева.

- Почему они никак не оставят Николя в покое? – Императрица нахмурила прекрасные брови. – Чем он им так насолил?

- Думаю, дело не в нём. Всё, как всегда, упирается в деньги. Ты же знаешь, на носу утверждение бюджета. Вынуждая раненого юнкера сделать лживое признание, наши «голуби» планировали устроить «случайный» слив в прессу, а уж «Скептик» и ему подобные издания не упустили бы случая поднять вой до небес. Татищева вымазали бы в грязи, а вместе с ним – весь флот. А там наделеко до сокращения финансирования Военного министерства.

- Но юнкер не поддался, и Губанов побежал к тебе. Почему? – спросила Ольга Петровна.

- Думаю, когда военные взяли следователя с поличным, Губанов понял, что дело швах. Испугался, что ниточка приведет к нему. Потому и просил вернуть Пряничникова, якобы для выяснения обстоятельств, а на самом деле, чтобы тот не наговорил лишнего дознавателям твоего Михаила Викторовича.

- …И концы в воду, – понятливо кивнула Ольга Петровна. – Что ж, я очень вовремя подошла.

- Я бы и так не согласился, – буркнул Павел.

- Ну конечно, Ваше Величество. – Императрица нежно провела рукой по кудрям мужа. – Конечно, вы бы не согласились. Но я решила перестраховаться. Ты же не сердишься, Поль?

Иногда даже императорам не остается ничего, кроме как сдаться. Павел Четвертый обнял жену и нежно коснулся губами ямочки на щеке. На душе сразу стало светло и покойно.

А вот графу Губанова было совсем не покойно. Он, далеко не последний человек Империи, получил унизительную оплеуху. И, что самое обидное, не по собственной вине. Опытный царедворец и в мыслях не держал беспокоить государя по такому вздорному поводу. Это всё Юнусов. Вот кто виноват в том, что Его Величество теперь считает, будто председатель Первого департамента Государственного совета замешан в интригах и трясется за свою шкуру. Такого ли мнения о своей персоне хотел добиться бедный Родион Лукич?! И это в тот момент, когда его труды, его неусыпное рвение, казалось, начали приносить свои плоды, когда его положение в имперской иерархии стало крепчать. И вот, пожалуйста. Такое фиаско.

Губанов не помнил, как вышел из Зимнего. Стыд и бессильный гнев жгли огнем, и даже ледяной ветер с Невы не мог остудить пылающее лицо председателя Первого департамента. К поребрику подкатил дожидавшийся графа экипаж. Родион Лукич влез внутрь, захлопнул дверцу и без сил откинулся на подушки, прикрыв глаза ладонью.

- Судя по вам, прошло не очень.

Родион Лукич вздрогнул. Вот ведь помяни нечистого! В углу, возле задернутого шторкой окошка, сидел невесть как оказавшийся в личном экипаже Губанова генеральный прокурор Альберт Эмильевич Юнусов собственной персоной[12].

«Экий, однако, диавол, – с досадой подумал Родион Лукич. – Захотел, оттяпал у полиции элегантного Росси на Чернышевской площади[13]. Захотел – послал уважаемого человека перед государем Ваньку ломать».

Хотелось высказать Юнусову все, что накипело, но Губанов сдержался. Не тот человек Альберт Эмильевич, чтобы в его присутствии высказываться от души. Сравнение с искусителем рода человеческого не зря пришло старому политику в голову. Именно Юнусов вынудил его отправиться к императору. И отказать было никак нельзя. Не далее, как на прошлой неделе Родион Лукич сделал большую глупость. Сел в подпитии за карточный стол, да и проигрался заезжему промышленнику в пух и прах. Быть бы Губанову на старости лет посмешищем всего Санкт-Петербурга, кабы не Юнусов. Хитрый прокурор предложил Родиону Лукичу спасение в обмен на пустяшную услугу: похлопотать у государя об одном дельце. Губанов еще тогда подозревал, что добром это не кончится, но иного выхода не видел, вот и принял предложения дьявола.

Неизвестно, на какие рычаги нажал Генеральный прокурор, чем прищучил промышленника, но в тот же день везучий нувориш наведался в особняк Губанова. Вернул все расписки, нижайше благодарил за заступничество, кланялся, пытался руку целовать. Убедившись, что риск быть разоренным миновал, Родион Лукич скрепя сердце испросил высочайшую аудиенцию и отправился на встречу с Его Величеством, которая закончилась столь же быстро, сколь и бесславно.

- Втравили вы меня в историю, Альберт Эмильевич, – с чувством произнес Губанов. – Я же предупреждал, Его Величество нипочем не пойдет навстречу в этом вопросе.

- Это ничего, Родион Лукич, – прищурился Юнусов, – это ничего. Нулевой результат – тоже результат.

Губанов сокрушенно вздохнул.

- Отродясь такого сраму не испытывал, – жалостно произнес он. Юнусов благожелательно улыбнулся.

- А вы не расстраивайтесь, голубчик. Не травите себе душу. Думайте лучше о хорошем. Например, что половину долга вы мне уже выплатили.

Губанов про себя застонал, а Юнусов, как ни в чем не бывало, попросил остановиться за Аничковым мостом. Родион Лукич с облегчением исполнил его просьбу.

Губановский экипаж рванул с места с почти неприличной скоростью. Альберт Эмильевич проводил его насмешливым взглядом и, заложив руки за спину, в задумчивости уставился на творение господина Клодта. Бронзовый наездник которое столетие никак не мог справиться с норовистым жеребцом.

- Ничего, дружок. Терпение, главное – терпение, – пробормотал прокурор, обращаясь то ли к себе, то ли к бронзовому юноше.

Наручный вирт вздрогнул и нагрелся, привлекая внимание хозяина. Юнусов вывел сферу в конфидециальном режиме.

Пришедшее сообщение было кратким:

«Высочайшим указом делопроизводство по уголовному делу о событиях на «Бородине» прекращено».

Юнусов дважды перечитал сообщение. Закрыл сферу, решительно повернулся – взметнулись полы шинели – и направился через мост, вдоль набережной по направлению к Чернышевской площади.

– Значит, вот как, государь, – цедил он сквозь зубы на ходу. – Добром, значит, не хотите. Что ж, воля ваша. И не таких жеребцов усмиряли.

Вслед генеральному прокурору косил безумным глазом вздыбленный бронзовый конь, впервые ощутивший на себе бремя беспощадной узды.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

Санкт-Петербург, Литейный проспект,

военный госпиталь.

БЕЛОУСОВ

Петр уверенно шёл на поправку. Строгая Зинаида Максимовна прописывала ему все новые препараты, однако юный подпоручик был убежден, что решительное улучшение наступило в основном благодаря словам Крамера. Штабс-капитан облегчил его ношу, сообщив, что комиссия сочла действия Белоусова правильными. «Значит, – думал Петр – я не преступник. Не монстр, отправивший беззащитных людей на заклание. Я – офицер, принявший трудное, но правильное решение». Он повторял себе это изо дня в день, как молитву, как заклинание. И, в конце концов, почти успокоился. Но дождливыми питерскими ночами, когда за окном сердито завывал ветер, а старые липы жалобно скрипели скрюченными ветвями, Петру чудились в мятущихся по стенам причудливых тенях призраки погибших. И казалось ему, что не ледяной дождь струится по оконному стеклу, а черная неотмщенная кровь.

Разрывные иглы оставляют на теле раны. Эти раны со временем заживают, превращаются в шрамы. Но рана в душе подпоручика Белоусова никак не хотела зарубцовываться. К счастью, бывший юнкер умел засыпать по-солдатски – усилием воли, и угрызения совести отступали, оборачиваясь мрачными, тревожными снами. Наутро сны испарялись, оставляя после себя лишь горьковатое послевкусие, сопровождавшее подпоручика целый день.

Из-за «Водяной завесы» Петр по-прежнему обитал в изоляторе, не имея возможности общаться с другими пациентами. Но скучать ему не приходилось. Убедившись, что организм юноши успешно восстанавливается, Зинаида Максимовна милостиво разрешила пускать к Белоусову посетителей.

Первыми, к вящему изумлению Петра, примчались Касимов с Ершовым. Как и Белоусов, оба избавились от приставки «будущий». Стали полноценными офицерами. Контрразведчик и пилот. На обоих красовались офицерские мундиры с золотыми погонами: подпоручика у Ершова и мичманские у Касимова. Петру было странно видеть здесь и сейчас их спокойные лица. В его памяти образы этих двоих отпечатались такими, какими он встретил их на Бородине. Оказавшиеся в западне растерянные юнкера никак не вязались с этими бравыми молодыми офицерами. Потому и разговор не ладился. Ребята пытались шутить, а у Белоусова и в лучшие-то времена не складывались отношения с юмором. Он замкнулся и только бросал односложные фразы в ответ на попытки бывших соратников втянуть его в разговор. Тяжело было смотреть на этих двоих, которые просто радовались, что остались в живых. На их плечах не лежал свинцовый груз вины. Не они приняли страшное решение. Не им теперь с ним жить. Петр едва дождался, пока сметливый Ершов не утащил, наконец, не замечающего явного холодка пилота. Только тогда Петр вздохнул с облегчением.

Дни проходили один за другим, похожие, как иглы в картридже. Петр убивал время, изучая всё, что появлялось в СМИ в связи с «трагедией Бородина», как её теперь называли в газетах.

Лейтенант Гулян, командир китайского десанта, не солгал. В то время, когда на музейном астероиде уже вовсю хозяйничали диверсанты, в метрополии пребывали в уверенности, что никаких происшествий на Бородине нет и быть не может. Китайцы обставили русскую разведку. И это Белоусову, как пусть будущему, но все-таки представителю именно этого департамента, было вдвойне обидно и стыдно. Когда «Русский инвалид» с нескрываемым сарказмом спрашивал, не стоит ли послать отечественных специалистов на стажировку в Бейдзин, Петр чувствовал себя так, будто это он лично был виноват в том, что аналитики из разведки флота прохлопали ушами подготовку такого масштабного теракта.

«Петербургский скептик» пошел еще дальше. Его редакция не поленилась и перепечатала передовицу «Жэньминь жибао»[14]. Петр, стиснув зубы, читал о «героической операции отважных десантников Народной республики, ставшей ответом преступным деяниям властей Российской империи». Преступными, по мнению рупора китайской компартии, власти России стали вследствие политики угнетения рабочего класса, а также из-за вероломного нападения на мирную колонию планеты Чунгуо у Трех Красных Солнц. Здесь Петру не оставалось ничего, кроме как горько рассмеяться. «Мирная колония» Ченгуо, как справедливо писалось в «Ведомостях», представляла собой сплошь секретные военные предприятия и лаборатории, разрабатывавшие запрещенные виды вооружений, которые китайцы, опасаясь разоблачения, взорвали сами. Да ещё не абы чем, а «грязными» термоядерными бомбами, чтобы исключить любую возможность высадки русского десанта. Так что считать уничтожение уже мертвой планеты военным преступлением мог либо враг, либо идиот.

«Скептик» не остановился на перепечатке китайской лжи. Верный своему имиджу либеральной газеты, он посчитал ниже своего достоинства разбираться в тонкостях военных операций, сходу вменив в вину флоту гибель двадцати трех тысяч невинных граждан империи на Бородине.

«Глубоко символично, – не скрывая злорадства, писал «Скептик», – что в катастрофе на Бородине пострадал лично генерал Татищев, главный виновник бойни при Трех Красных Солнцах. Остается только сожалеть, что ценой преподнесенного ему урока стали жизни ни в чем не повинных граждан».

Петра просто трясло от возмущения. Будь его воля, главный редактор «Скептика» уже давал объяснительные показания в Особом отделе департамента полиции, а в Крестах для него тем временем готовили бы отдельную камеру.

Каждый день Петр начинал с чтения передовиц, и каждый раз его сердце сжималось в предчувствии неприятностей. Уж если Николая Осиповича можно назвать «виновником гибели невинных», то что же говорить о нем самом, о юнкере Петре Белоусове, обманом завлекшим гражданских на плац перед музеем? Превратившим их в живой щит? Петр не боялся наказания за свой поступок – он был готов к нему с того самого момента, как поднял микрофон на плацу во время атаки. Петра страшил позор.

Но время шло, а о курсанте Белоусове никто даже не заикался. То ли его персона не показалась редакторам достаточно интересной, чтобы посвящать ей хотя бы пару строк, то ли, что скорее, «Водяная завеса» сделала свое дело, и журналистам не удалось докопаться до правды. Тем не менее, Белоусов каждое утро просыпался с чувством, что сегодня-то его точно разоблачат. И это не могло не сказываться на его настроении.

Зинаида Максимовна, видя угнетенное состояние духа своего подопечного, даже отрядила к нему больничного психолога – доктора Келлера. С психологом у Петра не сложилось. Доктор Келлер был таким домашним, таким благополучным с этим своим ухоженным маникюром, уютным пузиком и блестящей лысинкой, что Петр буквально лез на стены. Юношу безумно раздражал покровительственно-терпеливый тон Келлера, его фальшивая, снисходительная доброжелательность. Больше всего Петру хотелось послать доктора в окопы и посмотреть, как этот откормленный, словно морская свинка, господинчик будет метаться под огнем противника. Проведя с Петром несколько сеансов психотерапии, доктор Келлер с сожалением признал, что подпоручик Белоусов занял неконструктивную позицию, не позволяющую продолжить лечение. Составив подробное заключение, психолог с облегчением умыл руки, предложив Зинаиде Максимовне подавать упрямому подпоручику легкий антидепрессант. Выписанные по указанию Келлера таблетки Петр неукоснительно оправлял в унитаз, предпочитая избавляться от депрессии тренировками на тренажерах. Лучшим же лекарством стали визиты двух людей, ставших для юноши буквально спасением. Прежде всего Наташа. Наталья Родионова, молодой ученый-историк. Аспирант Петербуржского университета, служившая при госпитале помощницей сестры милосердия. А если короче, та самая красавица, ангельский лик которой увидел в полубреду Петр, на краткий миг прийдя в сознание после долгой операции, вернувшей его с того света.

Сложно описать его удивление, когда этот ангел явился ему во плоти, сияя ослепительной улыбкой и держа в нежных руках поднос с ужином. Если бы в тот день кто-то спросил подпоручика фронтовой разведки Белоусова, заслужившего высшие баллы по скрытому наблюдению, что было на том подносе, он бы не назвал ни одного блюда. Зато лицо Наташи он сумел бы описать в мелчайших подробностях. Он бы не забыл упомянуть ни серо-зеленые смеющиеся глаза, окаймленные густыми ресницами, ни темные брови, создававшие разительный контраст с удивительными пепельно-русыми волосами, аккуратно заправленными под строгую белую шапочку. И уж конечно он бы не пожалел красок, чтобы описать изящный овал лица, породистый тонкий нос и идеальной формы губы.

Шли дни. Петр не мог поверить своему счастью, но ангел продолжал навещать его ежедневно. И все эти дни Петр пытался придумать, каким образом, не выходя за рамки приличия, заручиться её согласием на встречу. Но спустя неделю судьба, окончательно расщедрившись, преподнесла ему неожиданный подарок.

- С завтрашнего дня вам показаны прогулки, – радостно, как будто речь шла о чём-то важном для неё лично, сообщила Наташа, пока он расправлялся с обедом. – Но одному вам ходить пока не стоит, так что я могу составить вам компанию… если вы не возражаете, конечно.

Петр чуть не подавился. Это он-то возражает?!

- Я… да… что же… Почту за честь, – выдавил, наконец, он, ужасаясь собственному косноязычию.

Девушка улыбнулась. Забирая поднос, она наставительным тоном, совсем как врач Зинаида Максимовна, порекомендовала ему не залеживаться и готовиться к прогулкам.

- Я неутомимый ходок, Петр Ильич, так что будьте в форме.

Петр пообещал сделать все возможное.

Никогда прежде Петр не ждал свидания с таким нетерпением. Дело не в том, что он маялся от скуки. Скука – удел партикулярных, а уж никак не разведчика десантных подразделений, даже если он буквально на днях получил офицерские погоны. Петру было чем заняться. Понемногу начал тренировки, возвращая форму. Читал газеты. Изучал профильную литературу. И не только профильную, но и художественную. Последнее с легкой руки его новой знакомой. Наташа оказалась поистине удивительной девушкой. Разумеется, она не стала первой представительницей противоположного пола, с которой Петру довелось общаться. Но до сих пор судьба сводила его либо с «сестрами по оружию», такими же юнкерами, как он сам, либо с легкомысленными работницами военных канцелярий.

Наташа была из другого мира. Такие девушки Петру ещё не встречалось. Она соединяла в себе утонченность и изящество, до которого штабным вертихвосткам ещё расти и расти, с острым умом и оригинальностью суждений. Возможно, здесь, в Санкт-Петербурге, такие, как Наталья, встречаются чуть не на каждом шагу, кто знает? Доселе Белоусову не приходилось бывать в столицах. Женщина–ученый была ему так же в диковинку, как фермеру с планет Кубани – галактическая яхта Высших.

Прогулки по крохотному больничному парку стали для Петра лучшей психотерапией. Куда уж там доктору Келлеру! Неспешно прогуливаясь под сенью голых лип, он вдыхал свежий, прохладный балтийский воздух и наслаждался обществом милой спутницы. Он с неподдельным интересом вел с ней долгие разговоры, удивляясь необычному образу мыслей девушки и её обширной эрудиции. А Наташа поражалась его рассказам о годах, проведенных в Волжском десантном училище. Она ахала и мило закрывала ладошкой рот, слушая о затяжных прыжках с орбиты на неведомые планеты, о джунглях, в которые будущих десантников забрасывали безоружными, без пищи и воды, о тренировках в невесомости, на дне океана, о ледяных мирах, в которых льются метановые дожди и наоборот, горячих, словно преддверия ада. Словом, о всём том, что было для него буднями профессии, а для Наташи – настоящей террой инкогнита. Но больше, чем рассказывать, Петру нравилось слушать. В такие дни, по понятным причинам, разговоры касались в основном истории и искусства.

Узнав, что познания в области классической литературы у юного офицера ограничиваются «академическим минимумом» из избранных произведений Пушкина, Тютчева и Карамзина, Наташа решительно взяла дело в свои руки. Для начала она внесла в его вирт Достоевского и Чернышевского со строгим наказом не отлынивать от чтения. С этим у Петра проблем не возникло. Ускоренное восприятие информации – один из базовых навыков, прививаемых фронтовому разведчику с самого начала специализации, то есть, с третьего курса училища. В бою случается, что важнейшие документы попадают в руки разведчика на считанные минуты, если не секунды. В такой ситуации умение усвоить основные положения и в буквальном смысле отпечатать остальное в памяти становится жизненной необходимостью. Благодаря тренированному восприятию, «Что делать?» Петр усвоил за три с половиной часа, «Бедных людей» – за час. На «Идиота», «Преступление и наказание» и «Братьев Карамазовых» ушел день. Наталья была потрясена его успехами. Она просто не могла поверить, что за двое суток можно овладеть таким объемом материала. Девушка тут же засыпала его вопросами:

«Кто был двоюродным братом Грушеньки?». «О чем был сон Веры Павловны?». «Как звали застрелившегося дядю Радомского?».

Петр отвечал без запинки. Разумеется, правильно. Запомнить перипетии несложного сюжета – пустяковая задача по сравнению, например, со считыванием в память численных характеристик реактора СТ-180Л прямо из инструкции в 140 страниц.

Убедившись, что Петр действительно обладает феноменальной памятью (с точки зрения штатского, конечно), Наталья принялась, как она выразилась, за проверку «качественную».

- И в чем же, с твоей точки зрения, главная мысль романа Чернышевского? – строгим преподавательским тоном спросила она.

Петр усмехнулся. Его совсем не раздражали допросы Наташи. Для юноши они стали частью сложившегося ритуала, который, как он надеялся, в конечном итоге их сблизит.

Белоусов сделал вид, что раздумывает над ответом, хотя, говоря по совести, писатели далекого прошлого с их проблемами его совершенно не волновали.

- Мне трудно сказать. Я не историк, мне реалии Древней Земли в новинку. – Белоусов, пользуясь возможностью, невозбранно любовался девушкой и поэтому говорил медленнее обычного. – По мне, всё это как-то надуманно, высосано из пальца. Занимались бы каждый своим делом, и было бы всем счастье.

- Ну как же, Петя, – всплеснула руками девушка. (Позавчера они перешли «на ты», к большому удовольствию Белоусова). – Неужели ты не видишь параллелей?

- Между чем и чем?

- Между Древней Россией и нашей, нынешней?

Петр прищурился. Суровая северная природа решила побаловать выздоравливающего подпоручика холодным ноябрьским солнышком. Хрусткий, ломкий ледок, покрывший лужи, радостно постреливал по сторонам ослепительными золотистыми бликами.

- Параллелей? Сказать тебе честно? По мне, так их тут не больше, чем между обезьяной и человеком. Право, какие могут быть параллели, Наташа? Ты говоришь о несравнимых вещах. Мы находимся на совершенно иной ступени развития. Для эпохи твоего Чернышевского какой-нибудь паровоз был экзотикой, а путешествие на другой континент занимало больше времени, чем сейчас полет за тысячу световых лет.

- Ты совершенно неправ! – возразила девушка. Видно было, что эта тема для неё важна и интересна. На её щеках разгорелся румянец азарта. Чудо как хороша была Наташа. Особенно, когда спорила.

- То есть, да, конечно, если подходить только с количественной мерой, разница огромна. – Наташа поправила прядь, выбившуюся из-под меховой шапочки. – Но ведь в этом и заключается парадокс! Ты подумай сам. Технологически мы неизмеримо выше россиян девятнадцатого века. Но, например, в государственном устройстве почти ничего не изменилось. Разве тебе не кажется это странным?

- А должно? – Петр и не заметил, как сам увлекся разговором. С такой точки зрения смотреть на легендарную Древнюю Землю ему еще не доводилось. – Лично я не вижу никакого парадокса. Наоборот, по-моему, это как раз доказывает, что наш государственный строй – оптимален. Он – вершина русской мысли.

- Но ведь нельзя исключать, например, что это не вершина, а как раз наоборот – болото? В котором мы увязли и никак не можем вырваться? – шутливо предположила девушка, но глаза её смотрели серьезно и настороженно.

Петр задумался над её словами. Скажи это кто другой, у Петра был бы с ним разговор короткий – послал бы такого болтуна куда подальше, с его скользкими речами. Но сейчас им владело совершенно иное настроение. Он давно убедился, что Наташа – не пустозвон, что к её словам стоит прислушаться. Вместо того, чтобы возмутиться подобному вольнодумству, Петр задумался над контраргументом. Ведь действительно, в обществе все взаимосвязано. По логике вещей, прогресс в технике должен сказываться на общественном укладе. Но почему-то не сказался! Петр не сомневался, что причина этого парадокса – в самой идее монархии. В гармонии общества, где император является основой, фундаментом. Фигура государя связывает воедино людей и Высших. Не случайно же император сам считается Высшим, а в его свите представлены и нечеловеческие расы доминанты. Как только возникают трения, скажем, между Думой и Сенатом, слово императора становится решающим, истиной в последней инстанции. Это решает любую проблему. Может, не всегда оптимальным образом, но решает, а не оставляет её в подвешенном состоянии, не откладывает на потом. Благодаря монархии, у кормила власти в России не бывает случайных людей. Император – не временщик, как президент Союза Миров или премьер – министр Франции. Он мыслит глобальными, а не сиюминутными интересами. Так что да, никакой ошибки нет. Монархия – оптимальная форма правления.

В таком смысле он и выразился. Но у Наташи уже был заготовлен контраргумент.

- Но ведь и французы прошли через монархическую форму правления, – напомнила она. – И они, и те же китайцы. И, тем не менее, и те, и другие от неё отказались. Значит, монархия не показалась им идеальным строем. Что ты на это скажешь?

Честно говоря, сейчас, когда солнечные лучи окружили прелестную головку девушки сияющим золотым нимбом, Петру менее всего хотелось возвращаться к занятиям по обществоведению, которые смертельно надоели ему за пять лет учебы. Но Наташа так светилась энтузиазмом, что он просто не решался сменить тему на что-нибудь более романтичное.

- Скажу просто: мы разные. Может, французам или там, к примеру, американцам такой беспорядок по душе. Это их дело. Также и с китайцами. Если им нравится вкалывать с утра до ночи и считать, что они живут в лучшем из миров – ради Бога. У каждого – свои понятия об идеале. Для русского человека – это четкая вертикаль власти, с государем во главе. Без хитростей, без драки за главенство. Просто и честно.

За такими разговорами Петр не замечал, как летит время прогулок. Но зато он ясно видел, как меняется взгляд девушки. Сначала она смотрела на него равнодушно – просто как на пациента. Затем пришел интерес, за ним – дружеская симпатия. А с недавних пор в её глазах, как ему показалось, появилось еще кое-что.

САНКТ ПЕТЕРБУРГ,

Садовая улица, 13. Доходный дом Раменского. Квартира Андрея Кожина

НАТАЛЬЯ РАДИОНОВА.

Друзья собрались, как всегда, у Андрея. А у кого же еще? Квартира просторная, расположена в двух шагах от Невского проспекта, добираться удобно всем. Роскошным жильем Кожин обзовелся всего полгода как, благодаря повышению по службе. Вместе с немалым (для своего возраста) чином коллежского асессора Андрей получил солидную прибавку к жалованию, дворянское достоинство и, в дополнение, саркастичные комментарии Кирилла с Венеамином, не упускавших случая пройтись по этому поводу. Андрей не принимал их треп всерьез и первым смеялся над особенно удачными шутками. Впрочем, друзья знали друг друга слишком давно и никогда не переходили черту.

В этот раз Андрей, страстью которого была кулинария, пообещал компании «уникальные вкусовые ощущения, которые невозможно достичь с помощью кухонного автомата». Результатом его стараний стало возгорание в духовом шкафу и невыносимая вонь во всей квартире.

- Пошли, подруга, купим нормальной еды, – со вздохом предложила Ольга, когда пожар был потушен, размер ущерба оценён и стало ясно, что «уникальные вкусовые ощущения» откладываются на неопределенный срок. Они с Наташей со смехом скатились вниз с широкой лестницы парадного входа.

Андрей всё еще хлопотал над духовкой, оглушительно чихая, когда едкий дым попадал в нос.

Кирилл и Вениамин остались вдвоем.

- Как дела, служитель муз? – улыбнулся Кирилл, стряхивая сажу с волос Венечки.

- Да я-то в порядке. А ты как? Как тебе… ну, ты понимаешь, о ком я? – с деланным равнодушием спросил Вениамин, которого не покидало чувство тревоги с тех самых пор, как он свел друга с Петровым из подпольного кружка.

- Ты о ком? – изумился Кирилл, но потом понятливо кивнул. – А-а, ты про того угрюмого работягу, с которым ты меня познакомил?

- Именно, – подтвердил Венечка. – Так как, что скажешь?

- Да нечего говорить, – отмахнулся Кирилл. – Ты меня извини, но твои приятели слегка не в себе.

- Вот именно, точно! – воодушевленно подхватил художник. – Только они мне не приятели, я с ними тоже порвал.

И это было чистой правдой. Спустя несколько дней после того, как Венечка познакомил Окуня с кружковцами, с ним встретился Степан Петров. «У тебя, Филлипов, дар, – проникновенно сообщил он. – Ты талантище, каких мало. Мы не имеем права тобой рисковать. Будет лучше, если ты побережешь себя для светлого коммунистического будущего. Договорились?»

Венечка проникся отвественностью, клятвенно пообещал себя беречь и саму дорогу на набережную Мойки забыть раз и навсегда. То есть, конечно, не совсем навсегда, а до наступления коммунистического будущего.

А теперь получается, что и Кир свободен! Значит, угроза миновала. Едва не смеясь от счастья, Вениамин поспешил перевести разговор на другую тему. Кирилл его охотно поддержал. Они всласть поболтали о выставке произведений искусства инопланетян, проходившей в Михайловском дворце[15]. Тем временем Андрей, наконец, справился с последствиями своих кулинарных экспериментов и присоединился к друзьям, прихватив для поддержания дискуссии бутылочку восхитительного белого вина, необычный синеватый отлив которого выдавал принадлежность к знаменитым виноградникам второй планеты системы Кавказ.

- Вот, пожалуйста! – воскликнул Вениамин, с благодарностью принимая от хозяина бокал с сапфировым напитком. – Вот тебе, Кир, доказательство. Если бы я в 19-ом веке написал такое вино, меня бы посчитали неумехой или сумасбродом. Но времена меняются, и искусство должно меняться вместе с ними! Мы должны впитывать все новое и лучшее, что создается под звездами. Ты видел звучащие краски Вечных странников? На первый взгляд это хаос, бессмыслица, но чем дольше стоишь перед их картинами, тем полнее ощущаешь…

- «Перед их картинами»! – жизнерадостно хохотнул Андрей. – Ну, если, по-твоему, метровая пирамидка из разных красок называется картиной…

- А как прикажешь её называть? – вскинулся Венечка.

- По мне, так это куча дерьма, которую наложил нажравшийся гуаши слон, – весело ответил тот, откровенно потешаясь над потемневшим от благородного гнева художником. – Да ещё гудит, как стая мух.

- Вот, это я и называю – коллежский асессор! – запальчиво воскликнул Венечка. – Чинуша, зашоренный бюрократ!

Кирилл громко рассмеялся.

- Над чем смеетесь, мальчишки? – В гостиную ввалились Оля с Наташей, обе раскрасневшиеся (под вечер ощутимо подмораживало), с полными руками покупок. Квартира Андрея располагалась на третьем этаже доходного дома Раменского[16]. Отсюда рукой подать до магазина колониальных товаров братьев Елисеевых, в котором закупается большая часть зажиточной петербургской публики. «Елисеевский» отнюдь не дешев, но и Наташа, совмещавшая учебу с преподаванием в Императорском историческом университете, и Ольга, чья частная практика семейного психолога переживала подъём, не были стеснены в средствах и отвели душу, накупив натуральных, а не синтезированных продуктов. «Елисеевский» гарантировал естественное происхождение всего ассортимента. Даже бумага, в которую заворачивались ломти ароматной, со слезой, ветчины, произведилась из натуральной целлюлозы, о чем свидетельствовал официальный сертификат.

- Наш дорогой коллежский асессор демонстрирует глубокое понимание галактического искусства! – пафосно воскликнул Венечка, отвешивая в сторону Андрея шутовской поклон.

- Это вы про что? – Оля передала Андрею пакеты.

- Аудиосенсовизуальные картины Вечных странников, – кротко пояснил Кирилл.

Оля задумалась.

- Это которые похожи на кучу merde[17]? – уточнила она.

Андрей выронил пакет от смеха. И даже Кирилл позволил себе расхохотаться.

- О да, очень смешно! – страдальчески воскликнул Венечка, воздев руки к потолку, словно актер в греческой трагедии. – Давайте, давайте, высмеиваете то, чего не понимаете. Демонстрируйте свою косность. Высшие, с кем я дружу?!

- Они просто вредничают, Павушка, – пожалела беднягу Наташа. – Они не умеют рисовать и потому завидуют.

- О! Точно! Слышали, вы, завистники и злопыхатели? Из всех вас одна Ната чувствует прекрасное. Спасибо тебе, солнышко. – Венечка галантно поцеловал девушке руку. Наташа присела в шутливом реверансе.

Инцидент закончился всеобщим примирением за обеденным столом.

- Все-таки натуральные продукты, это вам не синтетика, – блаженно выдохнул Андрей, отважно атакуя в одиночку увесистую свиную рульку по-богемски. – Невозможно сравнивать. Помните, какой гадостью нас потчевали на первичке?

Вениамин, подливая Наташе темного, с сиреневым отливом сухого Sirah, театральным шепотом осведомился:

- А как там наш спор? Ты уже придумала, в каком костюме будешь мне позировать?

- И правда, подруга, – тут же оживилась Ольга. – Как там твои успехи? Подцепила какого-нибудь офицерика?

Наташа таинственно усмехнулась.

- Подцепила, подцепила. Да еще какого!

Андрей замер с недонесенным до рта бутребродом, а Кирилл отвлекся от созерцания вина на просвет.

- И как он? Симпатичный? Страстный? – Оля томно прикрыла веки. У Венечки дрогнула рука, вино плеснуло мимо бокала. По скатерти расплылось яркое пятно.

- Да бросьте вы! – смущенно оправдывалась Наташа, пока Оля промокала вино салфеткой. – Вам бы только поскабрезничать. Мой офицер, между прочим, уже прочитал Достоевского и Чернышевского, а сейчас добивает Добролюбова с Писаревым. Скоро подойдём ко Льву Николаевичу. Так что, Павушка, готовь заявление, будешь восстанавливаться на свой юрфак.

- Подумаешь, Писарев! – пробурчал с облегчением художник, подавая Наташе бокал. – Прочитал он. Читать каждый умеет! А вот что он там понял, вот это вопрос!

- Тут я согласен с Павой, – поддержал друга Андрей. – Читать и осла можно научить. А вот произойдут ли сдвиги в психологии твоего вояки, еще неизвестно.

- Господи, вы так говорите, как будто военные – какие-то первобытные люди! – возмущенно фыркнула Ольга.

- В каком-то смысле так оно и есть, – Флегматично заметил Кирилл. – Убийство – пережиток дикости, а эти люди специально созданы, чтобы убивать. Они даже физиологически отличаются от нас с вами. Нечего так на меня смотреть, это медицинский факт. Так что да, по сравнению с нами они – первобытные люди, питекантропы.

У Наташи заалели щеки.

- Вот уже от кого не ожидала подобной гадости, так это от тебя! – возмутилась она.

- Не обижайся на него, подружка. – Ольга склонила изящную головку к плечу, пристально рассматривая Кирилла. – Похоже, это просто ревность более слабой особи к сильной.

- Ну а тебе, красавица наша, конечно, по душе только самые сильные особи, мы в курсе, – натянуто пошутил Вениамин.

Оля кинула в него корнишоном.

Вскоре разговор перешел на другие, менее щекотливые темы. Разошлись ближе к одиннадцати. В целом вечер прошёл весело и непринуждённо, как и всегда. И всё-таки неприятный осадок от слов мальчишек долго не давал Наташе покоя. Старые друзья, которых она знала всю свою сознательную жизнь, внезапно показались ей инфантильными, поверхностными личностями, для которых поза, желание покрасоваться друг перед другом, важнее реального дела.

«Что за ерунда, – сердилась на себя Наташа, уминая подушку в тщетных попытках заснуть. В окно время от времени робко заглядывала Луна и тут же снова пряталась за тучами. – Что за глупости? Кир – отличный врач, хирург, золотые руки. Андрей – талантливый инженер, он же не просто так получил свой чин, это же правда. Оля психолог от Бога. Даже Венечка, и тот, по-своему, умница. В юридическом у него были лучшие оценки на потоке. Так почему же все они кажутся мне такими… пустыми по сравнению с Петей? Что это? Откуда такая субъективность?»

Луна прекрасно знала откуда. Уж ей-то, светившей влюбленным не первую сотню лет, были хорошо знакомы эти симптомы.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

Литейный проспект,

военный госпиталь.

БЕЛОУСОВ

Второй гость, посетивший подпоручика Белоусова на следующий день после визита приснопамятного следователя Пряничникова, оказался не столь очаровательным как Наташа, но ещё более неожиданным. Петр подумал, что у него начался бред, когда в его палату, в сопровождении неизменной Зинаиды Максимовны, взволнованно теребящей в руках стетоскоп, ввалился, сияя белозубой улыбкой, генерал Татищев собственной персоной.

- Ну, здравствуй, спаситель! – гаркнул он так, что даже стекла зазвенели, а Зинаида Максимовна болезненно поморщилась, и запросто протянул Петру широченную крепкую ладонь.

С той поры дни у подпоручика Белоусова пошли один другого интереснее. Послеобеденные часы он проводил в обществе Наташи, а перед сном к нему через день наведывался самый прославленный полководец современности. Было от чего голове пойти кругом!

Татищев взял юного офицера под свое крыло, чему Петр был вдвойне рад. Ведь только с ним Белоусов мог говорить о трагедии на Бородине свободно, не взирая на статус секретности.

- Просто страшно читать газеты, Николай Осипович! – признавался он генералу. – Какую не открой – пишут про Бородино, какие там страшные жертвы, причем в таком тоне, как будто мы сами во всем виноваты. А если прознают про меня… Позор, хоть стреляйся.

- Не бери в голову, Петруша, – отмахнулся Татищев. – Они и про меня пишут, дескать, я безжалостное чудовище, кровавый палач и всё такое. Думаешь, меня это волнует? Ничуть. А почему? Да потому что цена всей этой пишущей братии – грош в базарный день. Для них, если они кого-нибудь грязью не обольют, день, считай, даром пропал.

А уж когда Белоусов заикнулся о муках совести, генерал только хмыкнул в густые усы и махнул презрительно рукой.

- Войн без жертв покуда ещё не изобрели. А значит, принимать тяжелые решения придётся. Мы с тобой люди военные, это наша работа. Мы делаем её не для того, чтоб кому-то угодить, а так, как того требуют интересы отечества. Так что нечего тебе казниться. Вот погоди, выдастся побольше времени, я тебе всё по полочкам разложу.

Петр только диву давался, откуда при такой нагрузке генерал выкраивает время для столь ничтожного предмета, как бывший юнкер обычного военного училища. Но сам князь Татищев, очевидно, Белоусова ничтожным предметом не считал. И время для серьезного разговора нашел на той же неделе.

- У тебя, Петруша, впереди большое будущее, – уже привычно вешая шинель на крючок за дверью, начал Татищев. – Я тебе это говорю не потому, что ты меня спас. Думаешь, я стал бы тратить на тебя время из благодарности? Нет, не стал бы. Я любимчиков не развожу, не приучен. У меня к тебе, Петруша, особый интерес. Я твою породу знаю, сам таким был. Особая порода, редкая. Хомо Сапиенсы, братец, делятся не только на военных и патрикулярных. Всё куда глубже. Люди только кажутся одинаковыми. На самом деле нас тоже два вида, как у тех же Вестников. Только без внешних различий.

Петр удивился, а Татищев, распаляясь, продолжал вещать.

- Ты не задумывался, почему один человек из шкуры рвётся, а все равно до самых седин просидит в коллежских регистраторах, в то время, как другой уже к сорока – статский советник?

Петр признал, что никогда не задавался подобным вопросом.

- А ты подумай, Петруша, подумай, не ленись. Ну, давай. Скажешь, это какое-то везение, пофартило там, карта легла, как в преферансе? Ан нет, братец! Думай, думай.

- Прилежание? Способности? – заинтересовавшись предложенной генералом игрой, предположил Петр. Татищев отмахнулся. – Может, связи?

- Это всё вторично, – смилостивился над вчерашним юнкером Николай Осипович. – Вот ты говоришь прилежание. Но пахать и лошадь умеет. Да только судьба ей оставаться лошадью, пока не околеет. Со связями тоже мимо. Дураку никакие связи не помогут, только напортит всё. Получит такой болванчик с влиятельными знакомыми майора к пенсии, и вся недолга. Да и способности, если уж на то пошло, не главное. Они, конечно, штука важная, кто ж спорит. Но только и тут мимо. Способных служак, Петруша, у нас много, а в чинах все ж таки ходят единицы. Смекаешь, почему?

- Тогда пусть не просто способности. Допустим, талант. – Уточнил свою мысль Петр.

Татищева не устроил и этот вариант.

- Талантливого человека с самого начала берут в оборот. Даже более того тебе скажу. Чем человек талантливее, тем охотнее его эксплуатируют, это уж как водится. Чинов такому человеку не видать: никакой начальник его продвигать не станет. Сам посуди, какой начальнику смысл? Продвинет он этакого гения, а в итоге и полезного подчиненного лишится, и новый конкурент объявится. Так что нет, друг мой, сидеть твоему таланту в вечных делопроизводителях при самодуре–генерале. Ну, теперь смекнул, что позволяет некоторым людям выдвигаться наверх?

- Да я уж не знаю, что и подумать, Николай Осипович, – с досадой признался Петр. – Хотите сказать, все дело в вашей теории человеческих пород?

- Верно. Только это не моя теория, дружок. Не я эту теорию придумал, но я с ней согласен. Люди делятся на две породы. Травоядные и хищники. Львы и овцы.

- Хотите сказать, львы пожирают овец? – невинно предположил Петр. Генерал поморщился.

- Не так. Ладно, не нравится лев – вот тебе другой пример. Пастушья собака и стадо. Пес стережет стадо, берет на себя ответственность за него. Он не может иначе. Видит, что стадо без призора и тут же берётся его опекать. А овцы, хоть их и больше, станут его слушать, сбиваться в отару. Так же и у людей.

- Но чем же ваша теория отличается от того, что писал еще Достоевский на Старой Земле?

- Ты про этот его психологический выверт, про тварь дрожащую? Ерунда, ничего общего. Интеллигентские сопли, – небрежно бросил Татищев. Ему явно нравилось спорить с юным подпоручиком. Белоусов подозревал, что генерал устал от угодливых подчиненных и с ним отдыхал душой.

- Я говорю не о какой-то там высшей расе. Не о вседозволенности для избранных. Это всё гадость и предрассудки. Твой Достоевский был тем еще психом, его лечить надо было, а не печатать. Моя бы воля, я бы вообще его запретил. И его, и ему подобных шизофреников. Только одна глупость и смущение умов.

- Но в чем же все-таки разница? – не унимался вошедший в азарт Белоусов. Ему было невероятно интересно и очень легко говорить с Татищевым. Ничуть не сложнее, чем с Наташей. И только потом, когда генерал уходил, Петр с удивлением отмечал, что спорил с живой легендой, лучшим офицером доминанты, запросто вхожим к самому государю.

- Разница в том, братец, что речь идет не о праве на что-то, а о добровольно взятой на себя обязанности. Люди-львы, или, если тебе так приятнее, волкодавы, берут на себя ответственность за других людей, за судьбу всего стада. Я беру на себя ответственность за исход компании. А ты взял на себя ответственность на Бородине. Никто тебя не заставлял, никто не приказывал. Ты все сделал сам, по зову сердца. Вот этим-то ты меня и заинтересовал, дружок. Мы – львы, Петруша. Ты и я. Такая у нас с тобой духовная конституция. Объективная, так сказать, реальность. И скажу тебе без лишней скромности – такие, как мы, встречаются не часто. Все одно как бриллианты в пустой породе. Так что подумай об этом. А я, пожалуй, пойду. Что-то засиделся я у тебя нынче.

Генерал поднялся и, надев фуражку, похлопал юношу на прощание по плечу.

- Поправляйся, Петруша, у нас с тобой впереди работы – делать, не переделать. Близится круглая годовщина восхождения государя на престол. К празднику мы с тобой такое устроим, звезды содрогнутся. Так и знай.

Татищев уже давно ушел, а Петр всё думал над его словами. И чем больше думал, тем больше хотелось ему возразить бравому генералу, сказать, что Николай Осипович ошибается. Что он, Петр Белоусов, не просил для себя такой доли, что он принял командование на Бородине от беды, потому что… а, правда, почему?

«Да потому, дружок, – ответил ему изнутри голос, подозрительно похожий на голос Татищева, – что по-другому ты не смог. Потому что ты увидел перепуганное стадо, топчущееся на плацу. Овец, бестолково гибнущих под вражескими иглами. Увидел, и в тебе взыграли инстинкты. Ты пёс, Петруша. Пёс. Вот твоя звериная натура и проявилась.

В горле запершило, кровь ударила в голову. Петр прошел в маленькую ванную комнату, склонился над раковиной и пил, пил прямо из-под крана ледяную питерскую воду, пока не заломило зубы. Потом ополоснул горящее лицо и выпрямился. Взгляд уперся в зеркало, висящее над раковиной.

«Мне пришлось, – пробормотал Петр. – Я просто не мог спасти всех. Какой у меня был выход?»

Он попытался улыбнуться. Отражение в ответ оскалило клыки.

Все-таки людей Древней Земли есть за что поблагодарить. Пусть они и были кровожадными зверюгами, зато в процессе эволюции из общей массы хомо сапиенс выделился особый подвид: хомо беллум, человек воюющий. Сиречь, особенно хорошо приспособленный к выживанию. Петр Белоусов как раз к этому подвиду и относится. И уже за одно это должен поставить свечку в храме Мучеников–звездоплавателей. Ведь не будь у него усиленного поколениями воинов организма, осколок тяжелой иглы, вспоровший его тело от бедра до ключицы, не оставил бы ему ни единого шанса на выживание. Не помогли бы ни инфузия физраствора, который Ершов бесцеремонно забрал у генерала Татищева, ни массаж сердца. Слабенький организм гражданского просто не приспособлен к функционированию в бою. Смешно сказать, тела обычных Хомо Сапиенс впитывают радиацию, как губки: 500 рентген превратят мирного жителя в инвалида[18], а у бойца не вызовут ничего страшнее сыпи. 1000 рентген убивают партикулярных практически на месте, в то время как солдату подобная доза сулит всего лишь неделю в лазарете. Гражданские мрут от переохлаждения, от перегрева, от недостатка кислорода, от вредных примесей в воздухе, даже от слабеньких вирусных инфекций. Петр просто диву давался, как они вообще умудряются дотянуть до старости? Конечно, и военные не застрахованы от всего: вакуум и абсолютный ноль межзвездного пространства, к примеру, убивают солдата за считанные минуты. Да и атмосферы, содержащие более половины процента галогенов, вынуждают использовать средства индивидуальной защиты. И всё равно, по сравнению с обычными людьми солдаты – настоящие титаны. Лишенный кисти руки, потерявший более полутора литров крови, с разодранным кишечником, пробитыми насквозь печенью и легкими организм юнкера продолжал сражаться и сумел дотянуть до медотсека на борту «Добрыни». А теперь, по прошествии пары недель, Петр уже прикидывал, под каким предлогом проваляться в госпитале до того момента, как Наташа ответит взаимностью на его чувства.

Решительный сдвиг в их отношениях наступил на исходе второй недели пребывания Петра в госпитале, в понедельник, в 4:24 пополудни.

С утра день тянулся как обычно. Процедуры, физиотерапия, тренировки. Но в четыре часа в палате Петра, как раз занимавшегося на тренажере, появились неожиданные посетители. Мужчина и женщина в парадной форме космодесанта. Мужчина в звании капитана, женщина – поручик.

- Подпоручик Белоусов? – официальным тоном осведомился капитан.

- Так точно. Чем могу служить? – осторожно поинтересовался Петр, слезая с тренажера и накидывая полотенце на блестящие от пота плечи.

- Извольте ознакомиться с приказом, подпоручик. Только накиньте на себя что-нибудь.

Петр бросился в ванную. Влезая в пижаму, он гадал, что еще за приказ принесли незваные гости? Неужели его все-таки признали виновным и сейчас отправят в военную тюрьму? Но ведь генерал Татищев лично подтвердил слова Крамера, что действия юнкера были правильными…

Когда Петр вернулся в палату, капитан активировал вирт-сферу в конференц-режиме. Вирт подпоручика пискнул, принимая копию документа. В центре комнаты вспыхнула сфера, в которой маячила единственная страница, снабженная голографическими печатями главного штаба.

«Настоящим управление личного состава главного штаба подтверждает, что участники боевых действий на астероиде Бородино признаются совершившими воинский подвиг, в соответствии с пунктами а, в и г статьи 34 уложения, с вручением следующих наград:

Мичману Касимову, подпоручику Кузьмину: медаль «Созвездие доблести» – за находчивость и изобретательность, проявленные при выполнении поставленных командиром заданий.

Подпоручикам Ершову, Алабашеву и Мажюлису: медаль «За отвагу» – за храбрость, проявленную перед лицом превосходящих сил противника.

Подпоручику Белоусову: орден Святого Георгия четвертой степени – за находчивость, воинскую доблесть, инициативу и ответственность, проявленные в критических условиях».

- Прошу принять эту награду как свидетельство ваших заслуг, господин подпоручик.

В руках капитана, откуда не возьмись, появилась алая бархатная подушечка, на которой покоилась раскрытая коробочка с орденом. Его орденом.

Петя дрожащими руками взял с подушечки золотой крест, покрытый белой финифтью. В центре креста на фоне черного звездного неба возвышался Святой Георгий – победоносец на вздыбленном коне.

- Поздравляю, подпоручик. – Капитан крепко пожал ему руку. – Носите сей орден не снимая, ибо заслугами он приобретается[19].

- Служу Доминанте, России и Государю императору, – четко, по уставу отозвался Белоусов, досадуя, что вынужден принимать награду в столь непрезентабельном виде.

И все равно это было потрясающе. Думал ли юнкер Белоусов, мог ли предположить, что вместе с первым же званием получит не что-нибудь, а сразу Георгия? Нет, не думал. Да что там думать, даже мечтать не мог. А вот поди ж ты. «Представляю, как изумится Наташа… – подумал Петр. – Может, это мне ещё и поможет…»

- Ну что ж, – понимающе улыбнулся капитан. – Не будем вам мешать. Поправляйтесь.

Не успел Пётр ответить, как одна мысль внезапно вернула его с небес на землю.

- Простите, господин капитан…

Собравшиеся уходить офицеры обернулись.

- Да?

Петр вновь вызвал сферу и перечитал приказ.

- Я не вижу здесь имени Василия Бондаренко. Это наш связист. – Он убрал сферу и посмотрел на застывших в дверях офицеров. – Могу я узнать, почему его нет в списке награжденных?

От его внимания не ускользнуло, как капитан и поручик обменялись вопросительными взглядами. Поручик едва заметно покачала головой.

- На это есть… определенные причины, – тщательно подбирая слова, сказал капитан. Петру показалось, что он смущен. – Ещё вопросы?

- Вопрос всё тот же, – поражаясь собственному нахальству, упрямо продолжил Белоусов. – Бондаренко обеспечил нас связью, сумел обмануть китайцев. Если бы не он – мы бы не вырвались с Бородина. Я, конечно, не в том положении и не в том звании, чтобы требовать, но поймите меня, как офицер офицера. Бондаренко был моим подчиненным. Пусть сейчас я не его командир, но во время боя он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. И я хочу знать, из-за чего его обошли при награждении? Что он такого сделал?

Капитан опустил глаза. За него ответила поручик. У этой красивой женщины были на редкость холодные серые глаза.

- Поверьте, Петр Ильич, вам лучше не настаивать. Доверьтесь нам. Генштаб не ошибается.

Она определенно была плохим психологом. Пётр набычился, на его щеках заходили желваки.

- Подпоручик Василий Бондаренко – отличный специалист. И, как я убедился, глубоко порядочный человек. Если эти сведения не засекречены, я вынужден настаивать на объяснениях.

- Хорошо. – Поручик едва заметно поморщилась. – Хотя лучше бы вам… Впрочем, Бог с вами. В конце концов, это ваше право. Только потом не говорите, что вас не предупреждали.

Еще секунду она смотрела ему в глаза, словно надеясь, что Белоусов отступит. Зря. Поручик вздохнула и отчеканила:

- Подпоручика Бонадренко нет в списке, потому что он мертв.

- Мертв? – Меньше всего Петр ожидал такого ответа. Мысли смешались, во рту пересохло. Как же так? Ершов с Касимовым не раз были у него. Если Василия тоже настигла шальная игла, они бы наверняка сказали! Значит, Бондаренко погиб не на Бородине? Тогда как, где? И почему его не наградили хотя бы посмертно?

- Почему мне не… в смысле, как это произошло?

Между ухоженными бровями госпожи поручик залегла складочка.

- Три дня назад Василий Бондаренко вскрыл себе вены. Его обнаружили слишком поздно. Врачам оставалось только констатировать смерть.

Петр пошатнулся.

- Вам плохо? – Спросила женщина. – Нужен врач?

- Нет… я… всё в порядке. Я… но почему? Что случилось?

- Случилась наша либеральная пресса, – с ожесточением процедил капитан. – Они с таким удовольствием обсасывают бойню на Бородине. Хотя вы, наверное, не в курсе…

- Я читаю газеты, – коротко ответил Петр, холодея.

- Тогда вы наверняка заметили, как они всё вывернули наизнанку. Неокрепшие умы попадаются на их пропаганду. И вот результат. Ваш Бондаренко вообразил, будто он в ответе за гибель гражданских.

Петр побледнел и схватился рукой за спинку кровати. Его затошнило, в ушах шумело, потемнело в глазах.

- Самоубийц не награждают. Таков закон. Но, могу вас заверить, попоручика Бондаренко похоронили с почестями, – донесся до него, словно издали, голос капитана. – Это трагедия, Петр Ильич, и мы приносим вам соболезнования.

- Вам подать воды? – Спросила женщина.

- Нет, спасибо… – через силу пробормотал Белоусов. – Прошу меня простить. Сейчас пройдет.

Усилием воли он заставил себя выпрямиться.

- Я в порядке, господа. Благодарю, что рассказали. Это много для меня значит. Спасибо.

Когда за офицерами закрылась дверь, Петр рухнул на койку. По щекам сами собой струились слезы. Он с ожесточением, едва не сдирая кожу, вытер их кулаком.

Что, Петруша, медальке обрадовался? Думал, все позади? Думал, всё прощено? Было, да прошло? Нет, брат. Вот и дотянулось до тебя проклятое Бородино. Ударило наотмашь. Эх, Вася–Василёк, чистая душа. Не с собой тебе надо было кончать, ты-то в чём виноват? Не ты подставил под удар гражданских. Не ты увел генерала Татищева у китайцев из-под носа, оставив им единственный выход: взорвать в отместку весь астероид. Всё это сделал не ты. Не на твоих руках кровь невинных. Не того ты убил, Вася. Не того…

Когда в дверях показалась сияющая Наташа, Петру стало совсем тошно. Эти полчаса он провалялся на койке, бессмысленно таращась в потолок и в сотый раз проматывая перед внутренним взором события на Бородине.

Меньше всего ему хотелось сейчас говорить с Наташей, такой светлой, такой радостной. Такой… чистой.

Белоусов отвернулся к стене.

- Что случилось, Петя? – улыбка девушки увяла, она осторожно присела на край его постели. – Тебе стало хуже? Позвать Зинаиду Максимовну?

Петр отрицательно помотал головой. Горло перехватило спазмом и это только сильнее его разозлило. Прямо какой-то герой мелодрамы…

Тут взгляд девушки упал на орден, сиротливо притулившийся в своей коробочке на жестком табурете.

- Это… твоё? Тебя наградили? Петя, поговори со мной! Господи, да что же происходит?

Её теплая, мягкая ладошка легла на его руку. Такая нежная и добрая. Петр почувствовал, как в глазах снова закипают слезы.

- У тебя что-то случилось? Что-то плохое? – тихо спросила девушка. – Тебя кто-то обидел?

Белоусов не выдержал.

- Меня? Меня обидели? Да я… Наташа, если б ты знала… Плохое случилось, да. Тут ты права. Точно, случилось. Только знаешь… Плохое – это я. Это я случился… с другими людьми.

Брови Наташи сошлись на переносице.

- Я не понимаю… ты бредишь, что ли?

Петр горько рассмеялся. Хотелось кричать, но это было бы уж совсем глупо. Чувство вины распирало его. Казалось, ещё немного и он взорвется, как взорвалось злосчастное Бородино.

- Хотел бы я бредить. Ты не обижайся, но… Слушай, уходи, пожалуйста. Оставь меня, Богом прошу. Честное слово, не надо меня… я того не стою, – добавил он, видя, как Наташа упрямо сжимает губы.

- Так. Подпоручик Белоусов, хватит себя жалеть, – сказала она и тут же сбилась со строгого тона. – Поделись со мной, Петя. Я же вижу, тебе нужно выговориться.

Петр ожесточенно помотал головой.

- Только не с тобой.

- А я думаю, что именно со мной. Белоусов, я же не отстану, даже не надейся.

- Всё равно, – отрезал Петр. – Даже если бы я хотел, мне нельзя…

Наташа продолжала смотреть на него. В глазах её не было ничего, кроме сочувствия и еще чего-то. Чего-то такого, что заставило Петра решиться. В самом деле, что он себе вообразил? На что надеялся? Нет, с Наташей пора заканчивать. Хватит тешить себя иллюзиями. Нормальная жизнь не для него, и она должна это понять. Это даже хорошо, что сейчас. Чем раньше, тем лучше. Пусть она увидит, кто он на самом деле. Какой он. Пусть не обольщается.

Петр встал с постели, стараясь не смотреть девушке в глаза.

- Подожди меня на улице, хорошо? – буркнул он.

Денек выдался под стать настроению. Разразившаяся с утра оттепель решительно расправилась с небольшими сугробами, превратила их в серую ноздреватую кашу. Под ногами хлюпало. Знаменитый питерский дождь, мелкий и назойливый, нестолько лил сверху, сколько стоял в воздухе, частью атмосферы. Тусклый серый день накрыл город защитным куполом. Потемневшие от влаги, грязно-желтые стены двора-колодца зябко нависли над сквериком, оставив в вышине узкую амбразуру неба. Кое-где отсыревшая штукатурка обвалилась, обнажив красные раны кирпичной кладки. Черные деревья простёрли над раскисшими тропинками голые ветви. Из-под прелой коричневой листвы жирно блестела раскисшая земля.

Из подворотни боязливо выглянула грязная худая кошка, регулярно промышлявшая в помойном контейнере за кухней. Кошка окинула кутающегося в шинель подпоручика внимательным взглядом и, помедлив, нырнула от греха назад.

«Правильно, – мрачно подумал Белоусов. – Со мной лучше не связываться, до добра не доведу».

Они, как всегда, неторопливо прохаживались под деревьями. Только на этот раз Петр не смотрел на Наташу. Засунув руки в карманы шинели, он глядел под ноги, на черные пятна луж. Мелкий дождь рисовал на их полированной поверхности тонкий узор концентрических колец. Едва слышно потрескивал прозрачный купол силового зонта. Молчание тянулось и тянулось. Петр не знал, с чего начать.

- Объясни мне, Петя, что случилось? – попросила, наконец, девушка. – Это связано с медалью? Что с ней не так?

- Я её не заслуживаю, – коротко ответил Петр, стиснув в карманах кулаки. – Меня не награждать надо, а судить. Я преступник, Наташа.

Девушка только покачала головой.

- Какая чепуха. Ты не можешь быть преступником. Я знаю тебя.

Петр жестко усмехнулся.

- Ты ошиблась. Я убийца. Из-за меня погибли тысячи людей.

- Если бы это было так, тебя бы не наградили, – убежденно возразила Наталья. – Ты что же думаешь, будь ты действительно виноват, в министерстве бы не узнали?

- А они знают. Только им не выгодно признавать, что я в чем-то виноват. Им удобнее повесить мне на грудь медальку и обо всем забыть. Но я-то помню!

Наташа осторожно взяла его за руку. Петр осекся.

- Ты веришь мне, Петя?

Белоусов дернул локтем.

- Ну да, сейчас ты скажешь, что не считаешь меня преступником. Что за водевиль…

Наташа нахмурилась.

- Будь любезен, не перебивай. Я предлагаю тебе простой вариант. Ты рассказываешь мне всё. Всё, как есть. А я скажу, что об этом думаю.

- Это засекречено. Я не имею права рассказывать…

- А я не имею права слушать. Но раз ты всё равно преступник, то какая разница? Одним преступлением больше, одним меньше, так ведь?

«А почему нет? – обреченно подумал Петр. – И верно, сколько можно держать всё в себе? Вот возьму и расскажу. Наташа умница, она поймет, что об этом следует молчать. А так даже интересно, что она скажет, когда узнает. В своём роде показательно. Чтоб уже больше не терзаться сомнениями и не развешивать уши под трели Татищева».

Петр поднял воротник шинели, словно отгораживаясь им от умирающего света питерского дня.

- Ты читала про Бородино?

- Конечно. Высшие! – Наташа с ужасом посмотрела на него. – Так это там тебя ранили? Ты был среди этих несчастных?

- Не совсем. То есть, ранили меня там. Но я не был вместе с… теми людьми. Наоборот. Тут такое дело… Они погибли из-за меня. Я их убил.

Наташа оступилась и судорожно вцепилась в его рукав. А Петр, леденея от собственных слов, начал сухо и четко, как на докладе, пересказывать ей события на злосчастном астероиде. Рассказ занял неожиданно много времени. Смеркалось. Небо растворилось в чернильной мгле. В окнах зажглись теплые желтые огни. Там, отгородившись от холодного ветра и дождя, в тишине и уюте проводили вечер обычные люди, даже не подозревающие о том, насколько они счастливы в своем скучном мирке. Люди, у которых нет многотонного груза невинной крови на душе.

А Петр всё говорил и говорил, выплевывая слова, как обреченный туберкулезник выхаркивает ошметки легких. Он не чувствовал холода, для его проклятого организма Хомо Беллум плюс три градуса – комфортная температура. Не замечала холода и Наташа, не до того было. Ей ужасно хотелось разрыдаться, ноги подкашивались, но она держалась, закусив губу, и изо всех сил цеплялась побелевшими пальцами за рукав шинели Белоусова.

- …И вот сегодня мне принесли эту… этот… крест. А Вася Бондаренко, тот, который нам наладил связь…. Мне сказали, он покончил с собой. А ведь он… он один просил меня… он умолял меня не бросать этих людей. Он, Вася. Он был хорошим человеком. Знаешь, наверное, из всех нас он единственный заслуживал жизни. А он вскрыл себе вены. Взял на себя мою вину. Теперь он мертв. Его нет, а нам понавешали медалей. Поблагодарили за службу. Вот такая история.

Девушка молчала, и в наступивших сумерках Белоусов не мог разглядеть выражения её лица.

- Вот так, Наташа, – повторил он. – Я не невинная овечка. Я отлично сознавал, что делаю. Я погнал этих людей на убой, как стадо. Я убийца, Наташа.

С этими словами он попытался высвободить руку, но девушка вцепилась в него мертвой хваткой.

- То есть, ты для себя уже всё решил? Да? И тебе неинтересно, что думаю я? – у неё срывался голос. Петр только сейчас понял, что она продрогла.

- Ты же простынешь… – невнятно пробормотал он, хватая ледяные руки девушки. – Сейчас же пойдем в дом…

- Нет, постой. – Наташа выдернула свои руки из его пальцев. – Посмотри на меня, Петя.

Он был гораздо выше её, и Наташе пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами.

- Ты веришь, что я – хороший человек? – тихо спросила она.

- Ты? Господи, да ты… – Петр осекся. – Да, я верю. Ты хороший, порядочный человек, не то, что я.

Наташа, привстав на цыпочки, закрыла ему рот холодной ладонью.

- Ты не виноват, Петя, – обжигающе горячо прошептала она ему на ухо. – Ты кто угодно, но не убийца. Ты просто запутался и сам не понимаешь, кто ты и что с тобой случилось.

Петр сглотнул. Сердце внезапно зачастило, щеки залило огнем.

- Почему ты думаешь, что я… не… не… такой? – хрипло спросил он, ощущая губами её пальцы.

- Я бы не смогла полюбить убийцу.

Они долго стояли, обнявшись, не замечая пронизывающего ветра. Маленький островок тепла посреди медленно остывающего черного города. Петр бережно обнимал хрупкие плечи, с удивлением ощущая, как истончается, истаивает на сердце страшный груз. Ему казалось, что нет во всей вселенной души светлее и драгоценнее той, что доверчиво прильнула к нему.

Они стояли прямо посередине лужи и целовались.

А потом побежали в дом, потому что у Наташи промокли ноги.

[1] Корреное, первоначальное население.

[2] В рукаве Ориона биологическим видом принято считать организмы, обладающие клеточным строением и имеющие молекулярную форму передачи и реализации наследственной информации. (В случае земных биологических организмов такой молекулой является макромолекула ДНК). Кристаллические виды,а также виды, являющиеся комбинацией силовых полей или плазменных стационарных образований, таким образом, биологическими видами не считаются, что не мешает им занимать достойное место среди других разумных рас.

[3] Проект, осуществлявшийся на Ченгуо, подробно описан в трилогии «Фредерик Дюранд: сокольничий Ориона»

[4] Гражданский, штатский.

[5] Наёмные работники из нищих азиатских стран. Здесь используется в уничижительной коннотации в качестве обозначения народа Новой КНР.

[6] Блюдо сычуанской кухни: жареная лапша Чоу Мейн с креветками.

[7] Учитель - традиционное уважительное обращение к наставнику.

[8] О специфике отбора в штрафные батальоны Народной республики см. роман «Чжан Юшенг: ключник Ориона».

[9] Междоминантная комиссия, подчинённая галактичему трибуналу, занимающаяся рассмотрением военных преступлений, в число которых входит преднамеренная атака на гражданские цели.

[10] Единица длины, равная 3 1/3 мм.

[11] В введении Первого департамента Госсовета Российской империи находятся правовые вопросы.

[12] В Российской империи Древней Земли должности министра юстиции и генерального прокурора традиционно совмещались. В Новой империи, в силу её размеров, эти должности разделены. Формально генеральный прокурор подчиняется министру юстиции.

[13] До революции 1917-го года два здания архитектурного ансабмля ул. Зодчего Росси, (тогда – Театральная улица) принадлежала Министерству Внутренних Дел Российской империи. Площадь Чернышевского сейчас называется площадью Ломоносова.

[14] Дословно: «Народная ежедневная газета» - официальное печатное издание ЦК КПК.

[15] Сейчас центральное здание Государственного Русского музея. До 1917-го года носил название «Русский музей императора Александра III)

[16] Реальный адрес: Садовая ул, д. 13. Построен в 1876 году архитектором А.А. Щедриным. До 1917-го года принадлежал крупному петербургскому домовладельцу С.Г. Раменскому.

[17] Дерьмо (фр).

[18] У воссозданных людей рукава Ориона повышенная резистентность к радиации по сравнению с человечеством Земли. Для пробуждённых гражданскими понижающий коэффициент составит 2 - 3, для возрождённых солдатами – до 10. Например, последствиями от кратковременного гамма-облучения дозой в 1000 рентген у пробуждённого солдатом будут тошнота, рвота, слабость и снижение количества лейкоцитов в крови. Подобные симптомы наблюдаются у среднего человека Земли, получившего дозу в 100 рентген. Причины физиологических различий между исконными жителями Земли и воссозданным человечеством описаны в романе «Максим Берестин: оракул Ориона»

[19] цитата из статута ордена Св. Георгия от 1769 года

Глава 4

Санкт-Петербург.

Госпиталь при военно-медицинской академии

С этого дня жизнь Петра волшебным образом переменилась. Он не был столь наивен, чтобы от одних только Наташиных слов перестать чувствовать боль. Но он научился мириться с этой болью. Какие бы горькие мысли не захлестывали его порой, они таяли без следа, стоило только подумать о том, что через несколько часов он увидит Наташу. Услышит негромкий голос, посмотрит в серьезные глаза, возьмёт за руку. Дотронется губами до её губ.

Он боялся думать о расставании и мечтал только об одном – чтобы его подольше держали в больнице.

В их отношениях ещё не случилось самого главного, но и без этого Петр чувствовал, что нашел ту самую единственную женщину, с которой можно провести хоть целую вечность. Зоркий Татищев, по-прежнему не обделявший юношу своим вниманием, сразу обратил внимание на случившуюся с ним перемену.

- Ты прямо светишься, Петруша, – заметил он полушутя.

Петр немедленно залился краской.

- Никак, влюбился, солдат? – ухмыльнулся генерал.

Петр окончательно смешался и беспомощно попытался отшутиться.

- Любовь - штука хорошая. – Генерал раскурил любимую трубочку, и едкий дым заполнил палату. Татищев признавал только один сорт табака: с третьего спутника Перуна. Спутник был чуть больше Луны, и селекционеры, пользуясь низкой гравитацией, вывели сорт табака, напоминавшего длинную – чуть не в сто метров – лиану. Его листья давали табак настолько крепкий, что непривычный человек запросто мог хлопнуться в обморок после первой же затяжки.

- Любовь штука о-очень хорошая, – нараспев повторил Татищев, пристально рассматривая юношу сквозь сизое табачное марево. – Только для нашего брата неудобная.

- Это почему же? – удивился Петр, ладонью разгоняя сизые облака.

- Солдат – человек подневольный. Сегодня тут, завтра там… А женщина, она суть существо ветреное. Пока ты там своей сабелькой машешь, твоя избранница, глядишь, полюбит другого. Возвратишься ты из боевого похода, весь радостный. Думаешь, сейчас выбежит твоя красавица прямо к трапу шаттла, обнимет-расцелует. А она, оказывается, давно замужем. И вся недолга. Как тебе такой расклад, Петруша?

- Наташа… то есть, моя девушка… она не такая, – убежденно возразил Петр. – Я ей верю, как себе. Она будет меня ждать.

- Ну, коли будет, так и хорошо, – помолчав, согласился Татищев, совершенно скрывшись за клубами дыма. – Может, тебе и правда повезло, солдат. Может, ты у нас какой-то особенный везунчик, а Петруша?

Белоусов, помимо воли, расплылся в блаженной улыбке.

Шло время. Петр с каждым днем чувствовал себя всё лучше, и даже строгая Зинаида Максимовна проверяя на утреннем обходе его показатели, не отпускала обычных комментариев.

Ему, наконец, разрешили покидать территорию госпиталя. Но только с сопровождающим. В роли чичероне выступила, разумеется, Наташа. Это были часы, наполненные совершенно неземным счастьем. Они подолгу гуляли по Невскому, заглядывая в уютные кондитерские, где подавались изумительно ароматный черный кофе с мороженым, и нежные, воздушные пирожные. Дышали прелой листвой в Летнем саду. Стояли на набережной стрелки Васильевского острова, наблюдая за неспешным течением темных вод Невы. И говорили, говорили, говорили. Когда не целовались, конечно.

Наташа несказанно обрадовала Петра, поделившись подслушанным в ординаторской разговором. По словам Зинаиды Максимовны, Петра могли оставить на амбулаторном наблюдении еще на месяц. А значит, у них впереди масса времени, чтобы лучше узнать друг друга. Они не строили планов совместной жизни – это было несколько преждевременно. Но с каждым днем им становилось всё более комфортно друг с другом.

- Знаешь, у меня такое чувство, будто мы знакомы целую вечность, – удивленно говорил Петр, бережно сжимая в своей широкой ладони её тонкие пальцы: у Наташи быстро стыли руки. – Я только не понимаю, что ты во мне нашла?

Наташа рассмеялась. Но новоиспеченный подпоручик не сдавался.

- Нет, правда! Кто – ты, и кто я?

- И кто же ты? – полушутя спросила девушка, прищурившись и загораживая лицо ладонью, поставленной козырьком. День стоял ясный, и лучи низкого ноябрьского солнца били в прямо глаза.

- Я-то? Я – солдафон, – честно признался Петр, осторожно подбираясь к тому, о чем давно хотел спросить. – А твои друзья – всякие молодые ученые, интеллигенция. Изящные теории, умные разговоры. Вот они – действительно твой круг. Не то, что я.

Наташа звонко рассмеялась.

- Знаешь, я не собираюсь тебя ни в чем разубеждать. Как выпишешься, я обязательно представлю тебя этому «моему кругу». Заодно посмотришь, какие они люди.

- И что?

- Может, тогда поймешь, что я нашла в тебе.

Глядя в его недоумевающие честные глаза, Наташа сжалилась и добавила.

- Я тебя потому и выбрала, что ты не такой, как они. Совсемне такой. Ты очень честный, Петя. И очень добрый.

Петр вспомнил лицо Васи Бондаренко. Вспомнил, как он, добрый и честный юнкер Белоусов, наотмашь хлещет связиста по щекам, заставляя работать.

- Эй, а ну-ка прекращай. – Наташа провела по его щеке.

- Я… просто задумался, – неуклюже соврал Петр.

- Врёте, господин подпоручик. Дурачок, я же тебя чувствую. – Наташа встала на цыпочки и коснулась его губами. – Даже не пытайся мне лгать. Я всегда почувствую, слышишь?

Петр кивнул.

- Хватит уже терзать себя, – настойчиво продолжала девушка. – Ты должен идти дальше.

И тут Петр решился.

- Я не смогу без тебя, – запинаясь, пробормотал он. – Ты нужна мне, Наташа. Я… хочу, чтобы ты всегда была рядом.

- Вот как? – она, похоже, совсем не удивилась.

- Именно так, – уже более решительно ответил Петр.

- Давай не будем спешить… – мягко сказала Наташа. Лицо Петра вытянулось. – Но сама идея мне нравится.

И Петр снова расплылся в улыбке.

КРАСНАЯ ДОМИНАНТА. КИТАЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕСПУБЛИКА.

Система Датун, планета Датун-8

База диверсионных подразделений НОАК.

ШАО и ГУЛЯН

Лейтенант Гулян Жонг пребывал в уже привычном плохом настроении. Что бы там не говорил майор, его, опытного командира, провели, как щенка. Напялили колпак[1]. Выплыви правда наружу, над ним бы потешались даже уборщики рабочих столовых. И оставалось бы Гуляну одно – пустить иглу в висок. Но майор Шао с его дьявольским хитроумием сумел всё вывернуть наизнанку. Он превратил поражение в победу. Спас жизнь и честь лейтенанта. Прикрыл от позора. А взамен потребовал просто продолжать служить.

Просто служить не получалось. Хитрость Шао обернулась для лейтенанта неожиданной и незаслуженной славой, которая стала для Гуляна худшим наказанием.

Новость об оглушительной оплеухе, которую доблестный китайский десант отвесил зарвавшемуся русскому царю, пожаром пронеслась по всем средствам массовой информации Народной республики. Гуляна и его бойцов чествовали как героев. Им вешали медали и дарили памятные безделушки. Организовали вояж по внутренним мирам республики. Везде их встречали рукоплещущие толпы, к ним обращались ликующие лица. «Сон Хонг Тайянг отомщен! Надменный тиран получил по рукам! – Соревновались в превосходных эпитетах авторы передовиц. – Кровавой российской военщине преподнесен наглядный урок! Русские трудящиеся, изнывающие под гнетом прогнившей монархии, получили надежду на перемены!»

Бойцы с удовольствием позировали для вирт-репортажей. Их можно понять: они исполняли приказ своего лейтенанта и не вдавались в детали. Они и понятия не имели о том, что на самом деле произошло на том несчастном астероиде. Что доверенная им операция закончилась полным провалом, а уничтожение астероида стало актом отчаяния, наспех придуманным для того, чтобы отрапортовать перед ЦК хоть о каких-то достижениях. Бойцы этого не знали. И слава Мудрым Высшим, что не знали. Но лейтенант Гулян, он-то знал! И с каждым днем, к недоумению подчиненных, становился все более замкнутым и мрачным.

Незаслуженные награды жгли грудь. Гуляну бы в бой, отвлечься, заняться делом. А его роте всё никак не поручали новых заданий, очевидно, считая, что героям необходима передышка после такого подвига.

Наконец, у майора Шао лопнуло терпение, и в один прекрасный день он вызвал мрачного, как туча Гуляна, изнурявшего роту безжалостными тренировками, в свой кабинет.

Оказавшись перед строгим начальственным взором, Гулян вяло отсалютовал, всем своим видом показывая, что предпочел бы остаться на полигоне.

- Не устал себя жалеть?

Гулян зыркнул изподлобья. Нет, майор не издевался. Более того, на его лице читалось нечто похожее на сочувствие.

- Неужели без всего этого никак? – Гулян не смог сдержать горечь.

- Без чего никак?

- Вся эта шумиха. – Слова давались тяжело. – Цветы, речи. Что, нельзя было как-то по-тихому?

- По-тихому? – Нахмурился майор. – По-тихому, лейтенант, работают бандиты. Убийцы, воры, вот кто работает по-тихому. А мы, если ты ещё не забыл, представляем Народную армию. Самую лучшую армию галактики, плоть от плоти народа. Наша победа – это победа всего народа. И если лично тебя, лейтенант, щёлкнули по лбу, это еще не повод лишать народ победы.

- Какая же это победа… – разглядывая собственные ботинки, проронил Гулян.

- Большая победа! – рявкнул, вспыхнув, майор. – Да, ты не захватил Татищева. Да, мы наспех придумали другой вариант. И что с того? Зато посмотри, что получилось. Русская оппозиционная пресса только и делает, что расписывает, как Татищев трусливо бежал, прикрывшись гражданскими. Они утверждают, что люди на Бородине погибли по вине русского флота. Что Татищев сам накликал эту катастрофу бомбардировкой Сон Хонг Тайянг. И это пишут российские издания! Вот к чему привела твоя «неудача». К твоему сведению, за эти две недели к оппозиционным объединениям и к подполью Российской империи примкнуло больше людей, чем за два прошлых года. И это только в тех движениях, которые мы контролируем! Даже захоти мы, всё равно не удалось бы придумать лучшей операции! Вот почему это победа, лейтенант.

- Для республики, может, и победа. Но для меня это всё равно поражение, – упрямо повторил Гулян.

- Знаю, – неожиданно легко согласился Шао. – Знаю и понимаю. Поэтому приготовил тебе подарок. Неофициальный.

Гулян вяло удивился. Шао любил такие игры. С внезапными сменами настроения, с секретами, с двусмысленностями. Сказывалось, наверное, прошлое. Ведь до того, как стать начальником групп спецопераций, Шао служил в разведке флота, курировал русское направление.

- Чего молчишь? – Шао внимательно изучал кислую физиономию подчиненного.

- Подарок жду, – мрачно буркнул Гулян.

- Открой вирт.

Лейтенант повиновался. В отличие от гражданских, вынужденных довольствоваться древними планшетными виртами[2], десантники давно пользовались современными моделями, вмонтированными в обычный пластиковый браслет.

Оживший браслет просканировал окружение, обнаружил вирт Шао, убедился в приоритете последнего и принял от него пакет информации.

- И что там? – из приличия спросил Гулян, ожидая, пока закончится декодировка.

- Это, лейтенант, лекарство от твоей депрессии, – все так же туманно пояснил Шао.

Закончив расшифровку, вирт вывел перед лейтенантом плоскость упрощенного интерфейса. Из виртуального экрана на Гуляна глядел какой-то мужчина европейского вида. Для европеоида стандартная внешность: коротко стриженые белесые волосы, визуально старящие европейцев. Хотя, судя по гладкой коже, он был совсем молод. Водянистые, блёклые глаза, прикрытые тонкими, как будто усохшими веками. Неприятно торчащий нос. Бледная, словно у больного, кожа. В общем, ничего особенного. Человек как человек.

- Ну и кто это? – всё так же через силу спросил Гулян.

- О-о, это личность незаурядная. Подпоручик русского флота Петр Белоусов. Кавалер Георгиевского ордена, между прочим.

Говоря о Белоусове, майор перешел на русский язык. Для Гуляна, специализацией которого были операции на территории Российской империи, это не представляло сложности. Он и сам прекрасно владел русским, причем мог имитировать целый ряд акцентов.

- Возраст двадцать пять лет, – продолжал перечислять майор. – С отличием закончил Волжское военное училище по специальности фронтовая разведка десантных подразделений. Так что он, в каком-то смысле, твой коллега.

- Это должно меня обрадовать?

- Нет, не это. – Шао сделал многообещающую паузу, которую Гулян был просто обязан заполнить. Лейтенант терпеливо ждал продолжения. Но с Шао такие номера не проходили. Майор не спешил разрушать интригу.

- Не хочу бередить твои раны, лейтенант, но на Бородине тебя действительно сделали, как щенка. Обвели вокруг пальца, выставили доверчивым простофилей, оставили с носом – выбери любое из этих русских выражений.

- Все сгодятся.

Шао кивнул.

- Ты, Гулян, человек самолюбивый. Это и хорошо, и плохо. Хорошо для побед и плохо для поражений. Ты к ним не привык, они тебя ломают. Мне не нужен сломанный офицер.

Гулян равнодушно пожал плечами. Шао не обратил на это внимания.

- Знаешь, что тебя грызет? – доверительно спросил он.

- Вы.

- Юморист нашёлся. – С досадой бросил майор. – Тебя, Гулян, грызет незакрытый счет. Тебя плюнули в морду, а ты утёрся. Ясно, что тебе это не по нутру.

- И что теперь? Назначите мне психотерапию?

- Не вижу смысла. Ты должен исцелиться сам. Для этого я кое-кого напряг из прежних коллег и добыл тебе этого парня.

- Я не настроен на шарады, товарищ майор, – устало проронил Гулян.

- Подпоручик Белоусов – тот человек, который обыграл тебя на Бородине. Это он сплотил вокруг себя горстку юнкеров и морочил тебе голову, притворяясь трусливым инженером. Это он спас Татищева. Он и его люди увели тот катер у тебя из-под носа. Кстати, именно за это он получил свой георгиевский крест.

Гулян впился глазами в невыразительное лицо русского, чувствуя, как к горлу подступает удушливый комок ярости. Шао внимательно наблюдал за ним.

- Мне было непросто найти его, – негромко заметил он. – А тебе будет ещё сложнее.

- Вы поручите нам такое задание? – жадно спросил Гулян. Все его равнодушие вмиг испарилось. – Мы должны уничтожить этого Белоусова?

- Нет, лейтенант. Специально я тебе такого задания не дам. Для Народной республики Белоусов ничего не значит. Никто не позволит нам тратить ресурсы флота ради твоей персональной мести.

- Тогда… как же… зачем же тогда?

- Я даю тебе цель. Смысл. Делай свое дело, лейтенант. Выполняй свою работу. Копи злость. Я не могу послать тебя и твоих людей за Белоусовым. Но если, выполняя задание, вы окажетесь неподалеку, а уж я об этом позабочусь, никто не обратит внимания, что вы задержались на денек–другой. Правда, – продолжил он с нажимом, не слушая сбивчивых благодарностей лейтенанта, – правда, я не обещаю, что это будет скоро. Право на месть, Гулян Жонг, еще надо заслужить.

- Я убью его, – не сводя глаз с лица молодого европейца, пообещал Гулян. – Считайте, Петр Белоусов уже мертв.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ОСОБНЯК ГЕНЕРАЛА ЛАНСКОГО.

ВАСИЛИЙ ЛАНСКОЙ

Собрались, как всегда, в рабочем кабинете. Двое расположилась в огромных креслах, третий оккупировал не менее массивный диван, еще один расположился у окна. Хозяин дома восседал за столом. Желтоватый свет лампы играл на пуговицах его мундира и генеральских звездах погон. Ланской сосредоточенно набивал трубку. Его пальцы заметно подрагивали. Табак из кожаного кисета сыпался на стол.

- Это, без сомнения, прискорбное известие, Василий Андреич, – мрачно пророкотал обитатель левого кресла, полный мужчина лет пятидесяти пяти. Он также был в мундире военного образца с погонами полковника. Складки по обе стороны рта придавали мужчине сходство с грустным бульдогом. – Но, признайте, мы не исключали такую возможность. Хоть и надеялись на лучший исход. Вопрос в другом. Что ж теперь делать?

Ланской щелкнул зажигалкой, и какое-то время сосредоточенно раскуривал трубку, причмокивая и выпуская клубы синеватого сладковатого дымка. Гости терпеливо ждали. Наконец, хозяин кабинета ответил.

- Я, Гавриил Сергеич, остаюсь при своем убеждении. Раз Его Величество отправил графа Нежина в Самаркандский гарнизон, значит, тот оказался недостаточно убедителен. Надобно было найти какие-то другие слова, как-то донести до Его Величества…

- Да все уже донесено, и не раз. – С досадой возразил стоявший у окна молодой человек в цивильном костюме. – Может, пора прекратить цепляться за Павла Романова?

Хозяин кабинета побагровел.

- Извольте не перебивать, господин Игнатьев. И смените, пожалуйста, тон, когда говорите о Его Величестве.

Молодой человек пожал плечами.

- Пожалуйста. Просто времени жалко, переливаете из пустого в порожнее.

- Если вам так некогда, можете отправляться восвояси. Я вас не держу.

Полковник с бульдожьими щеками поспешил вмешаться в разгорающийся конфликт.

- Василий Андреевич, я вас прошу, давайте будем терпимее. А вы, Семен Макарович, имейте уважение, в самом деле. Нельзя же так, дорогой, мы же все радеем об общем благе. Да, мы выбиты из колеи, так тем более не стоит ссориться. Ну же, господа!

Первым сдался молодой человек.

- Прошу извинить, – неохотно проронил он. – Не сдержался.

Ланской неопределенно взмахнул в ответ трубкой, с трудом удержавшись от резкого комментария.

- И всё-таки, Василий Андреевич, – вступил в разговор обитатель второго кресла – поджарый чиновник лет сорока пяти в мундире юридического корпуса. – Конечно, Семён Макарович излишне резок, его формулировкам недостаёт взвешенности, но, на мой взгляд, он прав в главном. Неудача графа Нежина ясно даёт понять: Его Величество не желает прислушиваться к голосу подлинных патриотов. Увы, но это факт. Чем раньше мы его признаем, тем больше жизней сохраним.

- Согласен целиком и полностью, – поддержал его дородный мужчина в бирюзовом мундире, расположившийся на диване. – Признайте, любезный Василий Андреич, граф Нежин – выдающийся дипломат, великолепный оратор. Потому, собственно, мы и избрали его для встречи с государем. Если даже он потерпел поражение, значит, дело плохо. Другого такого агитатора нам не найти.

Генерал Ланской пыхнул трубкой. Он и сам понимал, что возразить, по сути, нечего. Но он также понимал, что последует за признанием правоты Игнатьева. Все законные методы они испробовали. И не преуспели. Значит, остается преступить закон. Высшие свидетели, он пытался этого избежать. Даже в ущерб себе.

Перед глазами сами собой встали картины прошлого.

Василий Ланской много лет исправно тянул лямку в службе тыла. Начал с низов и дорос до начальника отдела в управлении поставок Главного штаба. Через его руки проходили все документы, касавшиеся комплектации и списания флотов. И со временем Василий Андреевич начал замечать, что эти документы становятся все более тревожными. Спору нет, война – штука безжалостная. Она – вечно голодный зверь, бездонная утроба, без устали поглощающая все новые и новые жизни.

Лет двадцать назад, при императоре Петре Седьмом, списание «по уничтожению противником» двадцати линкоров с экипажем оборачивалось скандалом, громкими отставками и трибуналом. Сейчас, в царствие Его Величества Павла Четвертого, подобные потери стали рутиной. Встревоженный Василий Андреевич, не найдя поддержки у руководства, обратился к самому военному министру. В ту пору министерством управлял князь Ростовцев, толковый и честный вояка. Он не пожалел времени на разговор с упрямым полковником.

- Вы что же, сомневаетесь в компетентности наших командующих, Василий Андреевич? – прямо спросил князь.

Ланской выложил перед ним тщательно составленные сводки. Министр, надо отдать ему должное, внимательно просмотрел поданные полковником документы.

- Я понимаю ваше беспокойство, Василий Андреевич, – признал он. – Думаете, я не вижу, сколько ребятишек мы кладем? Но тут вот какое дело. Его Величество хочет добиться для нас, так сказать, достойного места под солнцем.

- Прошу прощения, Ваша светлость, я не совсем понимаю… – изумился Ланской.

- А я вам объясню. В нашей доминанте, как и в любом объединении, существует жесткая иерархия. Своего рода табель о рангах. Есть свое место и у нас. К сожалению, человечество занимает одну из низших ступеней. Мы – обслуживающий персонал, если можно так выразиться.

- К сожалению, – подтвердил Ланской. – Но таков порядок вещей. Мы обязаны Высшим буквально всем. Они вернули нашу расу из небытия.

- Ну вот, пожалуйста, вы сбились на лозунги, – поморщился князь. – И зря. Вот Его Величество считает, что пора покончить с бесправным положением человечества.

Брови Ланского поползли вверх. Всего ожидал, но чтоб такого!

- Удивлены? – спросил министр.

- Так точно, Ваша светлость, – ответил Ланской, справившись с первым шоком.

- Естественно, естественно. Когда Его Величество представил нам свою концепцию, мы тоже были порядком ошарашены. Признаюсь, этот план известен немногим, но в свете ваших… ммм… исследований, думаю, будет правильно посвятить вас в курс дела. Пока вы не наломали дров. Но прежде извольте подтвердить соглашение о секретности.

Ланской послушно прижал палец к вирту и подставил глаз для сканирования радужки. Убедившись, что формальности соблюдены, князь продолжил.

- Иерархия звездных народов выстроена по простому и логичному принципу взносов в развитие доминанты. Белые Вестники – идеальные управленцы, они задают магистральные направления развития доминанты, поэтому и находятся на вершине. Мы, люди, в их восприятии – дворовые псы. Стоим у калитки, гавкаем на прохожих, можем ухватить воришку за портки. Время от времени откусываем понемногу от соседей. Согласитесь, роль не слишком выдающаяся.

Ланской не мог не признать правоту министра.

- Его Величество желает изменить отношение Высших к человечеству. Нам не дано сравниться с ними в науках, в экономике, но мы можем расстаться с ролью цепного пса. План Его величества заключается в резкой активизации наступательных операций. Прежде мы вели в основном позиционные бои. Сейчас мы атакуем практически по всем направлениям. Если мы сможем переломить тенденцию, изменить столетиями длившийся паритет, если принесем доминанте не десятки, но тысячи новых систем, наш вклад резко возрастёт. И Российская империя войдет в число избранных рас доминанты.

- Это и есть план Его Величества? – Спросил Ланской, увлечённый нарисованной министром картиной.

- Совершенно верно. Благодаря нашим партнерам, в первую очередь Дубравникам, мы уже смогли пятикратно увеличить выпуск боевой техники. Параллельно увеличилась и численность личного состава. Что поделать, наступательные операции всегда сопровождаются тяжелыми потерями. Да, мы скорбим о потерях. Мы помним, что за цифрами стоят жизни наших солдат. Но давайте посмотрим с государственных позиций. Добившись достойного места в доминанте, Российская империя сможет проводить независимую политику. Мы добьемся нового равновесного положения в Рукаве Ориона, на выгодных для нас условиях. Когда мы займем все ключевые протоки, ведущие к нашей доминанте, нам останется только охранять границы, которые станут неуязвимы. Вы понимаете, Василий Андреевич? Пусть французы, китайцы и все прочие рвут друг у друга куски из глотки, нас это уже не будет касаться. Мы достигнем того, чего не смогли достичь Вестники за бездну лет. Мы подарим им тысячи миров и превратим доминанту в неприступную крепость. Мы не только на равных войдем в число избранных рас доминанты, мы принесем мир нашей Империи. И тогда наши ребята, наконец, перестанут гибнуть.

Тогда полковник Василий Ланской поверил князю Ростовцеву. Не по молодости и неопытности. Поверил, потому что сам, бывало, задавался подобными вопросами, как и любой нормальный человек. И впервые услышал положительный ответ. Тяжелый, неприятный, но ответ. Мрачный тоннель, в конце которого горела звезда надежды. Но с каждым годом звезда светила все тусклее, а тоннель становился все длиннее. Ланской по-прежнему мечтал покончить с войнами. Он был бы счастлив, если бы Россия вошла в число избранных рас доминанты. Но он больше не верил в план императора. За десять лет жернова бесконечной войны перемололи сотни миллионов солдат. Миллионы младших офицеров. Тысячи офицеров старших. И конца этому безумию не видно. Самые кровожадные генералы, вроде того же «гениального» Татищева, числятся в фаворе. А тех, кто предпочитает осторожность нахрапу, снимают с постов, направляют в тыл, на второстепенные должности. Маховик войны раскрутился вовсю. Кровавые брызги летят по всей доминанте. И что же в результате? За десять лет захвачено около тысячи систем. Но в Рукаве Ориона более сотни миллионов досягаемых звезд. Что на фоне этих мириад тысяча-другая планетных систем? Капля в море. Сколько же еще миллионов, миллиардов солдат должны сложить головы, прежде чем государь осознает, что его план не работает? Этот вопрос не давал Ланскому покоя. И что самое ужасное, к нему, как к древней пророчице Кассандре, никто не хотел прислушаться. Новый военный министр, граф Тамянский, карьерист до мозга костей, кооптировал в состав главного штаба самых рьяных «ястребов». Василий Андреевич, с его пацифисктскими идеями, прослыл чудаком, свихнувшимся на бумажках. Безобидным, но назойливым. С таким лучше не иметь дел – вредно для карьеры. Плохую службу сослужило генералу и полное неумение изъясняться. Ну не был Василий Андреевич Цицероном, и всё тут. Как только начинал говорить, так сразу волновался, терял нить, начинал пыкать и мыкать. Из-за этого и аудиенция с Его Величеством у Ланского не задалась. Прорвавшись с огромным трудом пред августейшие очи, Василий Андреевич принялся в волнении излагать свой вопрос.

- Вас обманывают, Ваше Императорское Величество! То есть, не обманывают, но преуменьшают масштабы катастрофы.

- А у нас катастрофа, генерал? – приподнял брови самодержец, пытаясь понять, кто этот странный человек и что ему нужно. – Взрыв сверхновой, эпидемия?

- Нет, Ваше Величество, не катастрофа в том смысле, что катастрофа… Но… потери слишком высоки. Цель, так сказать, не оправдывает средства, Ваше Императорское Величество. Я вот тут принес статистические отчеты, графики, это чтобы, получается, наглядно…

Император слушал его чуть больше минуты, отчетов читать не стал, на графики смотреть отказался, а просто указал Ланскому на дверь, хоть и уважительно. Всё ж таки генерал, всё ж таки урождённыйдворянин. Более прошения Василия Андреевича о высочайшей аудиенции не удовлетворяли. Возвращали с резолюцией «рассмотреть впоследствии».

Ланской осознал, что проиграл. И уже совсем было опустил руки, как вдруг получил неожиданную поддержку от старого друга, полковника Гавриила Сергеевича Комарова. Гавриил Сергеевич служил в Главном штабе, больше думал о государственном благе, нежели о собственной карьере, и потому сидел в полковниках, в то время как его сверстники уже вовсю красовались с генерал-майорскими звездочками на золотых погонах. Комаров как почувствовал, что Ланской находится в совершенном отчаянии, и возобновил старую дружбу в самый подходящий момент. Ланской поделился с ним своей бедой. И тут случилось чудо. Гавриил Сергеевич не просто поддержал старого друга. Именно он предложил Ланскому основать «Общество неравнодушных граждан», как назвал свою организацию Василий Андреевич. Первым по протекции полковника Комарова в кружке заговорщиков появился Семен Игнатьев, ставший самым молодым участником «Общества». Ланскому этот Игнатьев был не по душе. Ну не доверял Василий Андреевич разночинцам, и всё тут. Однако Семён Макарович оказался весьма полезен. Будучи инженером, он обзавелся важными связями в технических департаментах Зимнего дворца, что помогало заговорщикам держать «руку на пульсе» событий в резиденции. Кроме того Игнатьев неплохо разбирался в конспирации. По словам Комарова, когда-то Игнатьев учился в школе внешней разведки, но был отчислен из-за неврологической болезни.

Большой удачей Ланского стало привлечение графа Владимира Павловича Нежина, с которым генерал познакомился в закрытом клубе для лучших представителей урождённого дворянства. Щеголь и сибарит Нежин служил по дипломатической части и добился на этом поприще внушительных успехов, по праву считаясь одним из лучших переговорщиков департамента.

Еще одним ценным приобретением стал Аркадий Матвеевич Пыжов, коллежский советник, специалист в области права. Пробудился Аркадий Матвеевич таким же разночинцем, как и Игнатьев, но будучи человеком трудолюбивым и талантливым, быстро заслужил дворянский титул и даже получил завидную должность советника при первом департаменте Государственного совета. Включить правоведа в группу посоветовал Ланскому всё тот же полковник Комаров. Генералу эта идея сразу пришлась по душе: правовая оценка деятельности кружка придавала Ланскому уверенности в правоте выбранного пути. Вербовка Аркадия Матвеевича стала большой удачей. Лучшего юриста для их целей и пожелать было невозможно.

И, наконец, последним в узкий круг посвященных вошел хороший знакомец Пыжова, статский советник Отто Францевич Дифенбах. Офицер по связям с аппаратом Его Величества от Министерства Внутренних Дел. Он, единственный из всех, имел свободный доступ в императорскую резиденцию и, в крайнем случае, мог подать государю доклад, минуя все официальные инстанции. Дифенбах пришел в МВД из армии и по-прежнему щеголял широкими погонами, честно заслуженными на поле боя[3].

Заручившись поддержкой этой пятерки, Ланской приступил к выполнению своего плана, который заключался ни много, ни мало в том, чтобы воздействовать на императора и убедить его отменить гибельную стратегию тотальной войны, заменив её стратегией сдерживания с элементами наступательных операций и активной дипломатической игрой.

Сбор и подготовка документов заняла у заговорщиков почти десять месяцев. Ланской с помощью Комарова собирал статистические данные, Дифенбах проверял и структурировал полученную информацию, Пыжов консультировал заговорщиков в правовых вопросах. Игнатьев отслеживал настроения в императорской резиденции, помогая выбирать наиболее соответствующие моменту аргументы. Нежин суммировал полученные выводы и облекал их в изящные дипломатические формулировки. И вот, когда, наконец, приготовления закончились, когда доклад на имя государя обрёл безукоризненную форму и законченное содержание, граф Нежин обратился с просьбой о высочайшей аудиенции «по вопросу государственной важности». Императорская канцелярия приняла просьбу к рассмотрению и всего через два дня прислала графу приглашение на официальном бланке со всеми голографическими печатями. Аудиенция предоставлялась графу в начале следующего месяца. Срок, по меркам дворцовой бюрократии, ничтожный. Окрыленные первым успехом, члены «Общества неравнодушных граждан» с нетерпением ждали результатов визита Нежина.

И вот, дождались. Все усилия составителей доклада, всё дипломатические способности графа пропали втуне. Более того, Нежин впал в монаршую немилость и отправился в ссылку в глухую азиатскую провинцию. С помощью всё того же Игнатьева заговорщикам удалось переговорить с Нежиным по защищенному каналу, не опасаясь прослушки.

Граф коротко передал свой разговор с императором. По его словам, едва заслышав, о чем пойдет речь, Его Величество впал в ярость, вырвал из рук графа кристалл с докладом и растоптал его в пыль. Самому графу монарх дал четыре часа на сборы, после чего дипломату вменялось явиться на борт служебного транспорта, отправлявшегося в Самарканд. Графу даже не выделили курьерскую яхту.

«Хорошо хоть в трюм к свиньям не запихнули», – невесело пошутил Нежин.

И вот теперь члены «Общества неравнодушных граждан» сидели в кабинете особняка Ланского и остро переживали поражение.

- Мы не должны терять надежду, – пыхнув своей трубкой, пробормотал Василий Андреевич. – Мы… Нам просто не повезло. Нужно подловить момент, когда государь будет в подходящем настроении. Наша задача… Мы просто обязаны достучаться до Его Величества.

- Да уж стучали, Василий Андреевич, – раздраженно бросил Игнатьев, отлипнув, наконец, от портьеры только для того, чтобы налить себе лимонаду из высокого графина. – И вы стучали, и граф Нежин. Неужели кто-то верит, что вы оба просто попали императору под горячую руку?

- А вы, конечно, считаете, что государь сам… что он специально отправляет наши войска на убой? – съязвил Ланской. – Скажите еще… скажите, что государь – китайский шпион!

- Я скажу, что Павлу Четвертому абсолютно наплевать, сколько он положит людей. Он твёрдо решил войти в историю как величайший император всех времен. – Игнатьев залпом выпил лимонад и картинно взмахнул стаканом, будто скипетром, став на миг удивительно похожим на императора. – И ему безразлично, во что это обойдётся подданным.

- Семён Макарович, ну вы что-то совсем, голубчик, не туда заехали! – Сокрушенно пробасил полковник Комаров. – Вас послушать, так его величество – прямо какой-то преступник.

- А если и так? – В запальчивости бросил молодой инженер.

- Ну, так заявите на него в полицию. – Натужно пошутил Ланской, указывая мундштуком в сторону Дифенбаха. – Обратитесь в прокуратуру. Вот там посмеются!

- Тут, Василий Андреевич, не до шуток. – Игнатьев с явным трудом подавил раздражение.

- Постойте-постойте, Семён Макарович. – Внезапно оживился Пыжов. – Василий Анлдреевич, а ведь вы правы относительно прокуратуры.

- Что вы имеете в виду? – Опешил генерал. – Нам… Обратиться в прокуратуру?!

- Нет, конечно. – Скупо улыбнулся юрист. – Но вы подали мне одну идею…. Понимаете, господа, я вот сейчас сидел, анализировал причины постигшей нас неудачи… Кажется, я понимаю, в чем корень нашей проблемы. Возможно, дело не в том, что государь отказывается принимать наши аргументы, а в том, что эти аргументы – наши?

- Так-так, что-то я пока не понимаю, куда это выклоните? – Тут же спросил полковник Комаров.

- Мы не учли вот чего, Гавриил Сергеевич. Для нас Василий Андреевич – безусловный авторитет в том, что касается поставок во флоте. Не то для государя. В глазах Его величества мы не обладаем достаточной компетенцией для тех выводов и оценок, которые пытаемся до него довести. Моя идея заключается в том, чтобы наши с вами идеи с дополнительными, как я уже сказал, аргументами сугубо правового характера представил его Величеству человек, к мнению которого государь привык прислушиваться.

- И где же вы найдёте такого удивительного человека? – Со скепсисом осведомился инженер Игнатьев. – В том-то и проблема, что наш император слушает только своих генералов, разве нет?

- Юнусов.

- Генеральный прокурор? Вы серьезно?

Юрист кашлянул в некотором, как показалось окружающим, смущении.

- Как вам известно, моим непосредственным начальником является его сиятельство граф Губанов. Некоторое время назад его сиятельство… кхм… я не имею права вдаваться в подробности, но его сиятельство имел беседу с генеральным прокурором. Я в некотором роде… оказался свидетелем разговора, из которого смог сделать некоторые выводы. Юнусову требовалась помощь его сиятельства Радиона Лукича в некоем деле, имеющем определённое касательство…

- Высшие, Аркадий Матвеевич, так вы и к пасхе не закончите. – Не выдержал прямолинейный Дифенбах. – Я вполне вас понимаю, но давайте уже отбросим щепетильность. Так что понадобилось Юнусову от вашего шефа?

Пыжов мучительно поморщился.

- Вы правы, Отто Францевич…Теперь, особенно после фиаско графа Нежина… одним словом, у меня создалось впечатление, что Юнусов в обход закона давит на его сиятельство… Я решил выяснить подробности… исключительно закона ради…

- Короче говоря, вы прослушали своего шефа, так?

Аркадий Матвеевич, глядя в пол, неохотно кивнул.

- И слава Богу. – Подбодрил смущенного юриста Дифенбах. – Так что вам удалось выяснить?

- Я оказался прав. Видите ли, Юнусов в частном порядке помог Радиону Лукичу выпутаться из некой щекотливой ситуации… увольте, Отто Францевич, подробности к делу не относятся, и я не стану о них распространяться. Касательно же нашего дела, суть в том, что Альберт Эмильевич вовсю копает под военных, в особенности – под князя Татищева. Как я понял из разговора, Юнусов вынудил Радиона Лукича обратиться к государю от своего имени касательно скользкой истории с чудесным спасением князя Татищева.

Члены общества заинтересованно переглянулись. Даже Игнатьев забыл о своей маске вечного скепсиса и подался вперёд.

- Что-то я не понимаю… – Оглянувшись в поисках поддержки, спросил полковник Комаров. – Юнусову-то чем Татищев помешал?

- Альберта Эмильевича, как и нас с вами, не устраивает расклад сил в империи. – Объяснил Пыжов. – С его точки зрения, государь слишком много внимания уделяет войне и военным. Фактически, именно армия сейчас диктует империи, как жить и чем заниматься. Альберт Эмильевич считает, что это вредит государству. А генерал Татищев, как вам известно, ближайший друг императорской семьи. Он имеет на неё исключительное влияние, и мы имеем эту кошмарную статистику потерь не в последнюю очередь благодаря его усилиям.

- Вы хотите сказать, что генеральный прокурор в курсе нашей статистики? – Удивился Ланской. – Но я ему ничего не передавал!

- Не обольщайтесь, Василий Андреевич. – Желчно поправил его Игнатьев. – Юнусова не интересует ваша статистика. Его не устраивает, что государь пляшет под дудку военных, а не под его собственную. Хорошо-хорошо, я извиняюсь за резкость формулировки. – Поспешно добавил инженер, заметив, как вскинулся при его словах Ланской. – Но по сути я же прав, не так ли, Аркадий Матвеевич?

- Именно так. – Подтвердил судейский. – Вы абсолютно правы.

- Любопытно. – Задумался Дифенбах. – То есть, генеральный прокурор захотел руками вашего шефа убрать с доски ферзя. Хороший ход. Без Татищева генштабу станет куда труднее лоббировать свои интересы. Так у вашего шефа что-нибудь получилось?

- В том-то и дело, что нет. – Торжествующе прищурился Пыжов. – Радион Лукич вернулся из Зимнего совершенно разбитым, только и повторял, в какое ужасное положение поставил его Юнусов.

- То есть, нейтрализовать Татищева у Юнусова не вышло. – Подвёл итог Дифенбах. – Господа, но ведь это отлично! Значит, Юнусов будет рад любым союзникам. Василий Андреевич, вы сможете подправить наш доклад таким образом, чтобы особо подчеркнуть потери подразделений под командованием князя Татищева? И написать краткую преамбулу в этом духе?

Ланской задумчиво пыхтел трубкой. Как и многие тыловики, он не очень хорошо ориентировался в быстро меняющейся обстановке. Ему требовалось какое-то время, чтобы воспринять информацию и составить по ней собственное компетентное мнение – иначе он не умел.

- Значит, граф Юнусов желает занять место Татищева. Хм-м-м. Место, значит, Татищева… Так-так… А ведь это действительно интересный вариант… Очень интересный! – Ланской выдохнул облако сладковатого дыма, оживая буквально прямо на глазах. – Конечно же, Отто Францевич, я внесу в наш доклад все необходимые поправки.

- Господа, господа! – Игнатьев даже позволил себе стукнуть костяшками пальцев по подоконнику, привлекая внимание. – Давайте-ка на секунду остановимся. Я понимаю, у нас сейчас эйфория и всё такое, но речь идёт о документе, включающем военную статистику, то есть, сведения, составляющие государственную тайну. И вы собираетесь в открытую заявиться к генеральному прокурору, размахивая папкой с гостайнами? Да он через минуту отправит всех нас в камеру. Разве не так, Аркадий Матвеевич?

Пыжов задумался. Остальные терпеливо ждали. Ланской покуривал свою трубку, Комаров перебрался на диван к Дифенбаху и о чём-то ему вполголоса рассказывал, рубя правой рукой воздух. Игнатьев меланхолично таращился в окно, за которым чернела антрацитовая осенняя ночь.

Размышлял Аркадий Матвеевич недолго.

- Что же, это весьма любопытный казус… Видите ли, господа, ситуация, как я её вижу, несколько неоднозначна. Если мы, как выразился Семён Макарович «заявимся» к Альберту Эмильевичу этакой общественной делегацией, он действительно будет иметь полное право обвинить нас в разглашении государственной тайны. И, само собой, примет соответствующие меры. Но если с Юнусовым встретится только один Василий Андреевич – юрист деликатно обозначил поклон в сторону Ланского, то возникнет коллизия. Сам Василий Андреевич обладает этими данными по роду службы, он имеет на это право. Если он, встретившись с Альбертом Эмильевичем, поделится с ним подозрением, что генштаб совершает преступление в отношении государства и народа, то Альберту Эмильевичу, чтобы составить компетентное мнение о возможности открытия дела, потребуется ознакомиться с доказательствами. И тогда обвинять Василия Андреевича в разглашении тайны станет решительно невозможно. Он передаст наш доклад Юнусову по требованию госпрокурора, пусть и неофициальному. Ведь не станет Юнусов возбуждать дело против себя самого?

Члены общества с облегчением рассмеялись. И даже на обычно мрачном лице Игнатьева появилась улыбка.

- Да вы – гений, Аркадий Матвеевич! – С облегчением провозгласил Василий Андреевич. – Вы нас прямо-таки спасаете! Если наш доклад поможет Юнусову уничтожить… сокрушить Татищева, можно считать, цель нашего общества достигнута!

- Да, это, конечно, интересно. Но Василий Андреевич, поясните, как вы намереваетесь встретиться с Юнусовым? – Спросил Игнатьев. – Не на приём же вы к нему запишитесь?

Ланской с досадой покосился на разночинца, но его так распирала радость от неожиданно появившейся спасительной перспективы, что он решил не реагировать на скепсис инженера.

- Мне не надо… нет необходимости записываться. Я организую встречу в… приватно… вне официальных стен. Дворянский титул, вы уж не обижайтесь, господин Игнатьев, открывает многие двери.

Инженер равнодушно пожал плечами.

- Нет, я что… если у вас есть план – пожалуйста, давайте обсудим.

Ланской замялся, но ему на помощь пришёл Комаров.

- А правду я слыхал, что Юнусов – страстный охотник?

- Так точно. – Ответил Отто Дифенбах. – Наш старик его частенько приглашает в своё имение, пострелять кабанчиков.

- Старик? – Переспросил Игнатьев.

- Его сиятельство Илларион Богданович Поспелов. – Пояснил Дифенбах – Министр внутренних дел. Над ним все посмеиваются, что он выстраивает отношения по старинке. Случалось, приглашал нужных людей в баньку, даже возил к цыганам.

- К цыганам?! – Прыснул Игнатьев. – Ну это уж, простите, какая-то совсем уж замшелая древность.

- Так и сам Поспелов не мальчик. – Сдержанно улыбнулся Дифенбах.

- Видите, Семён Маркович, – снисходительно добавил окончательно успокоившийся Ланской. – Всё и образовалось. Ближе к весне, если не ошибаюсь, состоится Большая утиная охота дворянского собрания. Уверен, Альберт Эмильевич ею не проманкирует. Вот там-то я с ним и встречусь. По-моему, совершенно идеальное место. А покуда поработаем над докладом. В этот раз… больше ошибки быть не должно.

- Значит, решено! – Воскликнул импульсивный Комаров. – Замечательно, просто замечательно! Вот увидите, господа, скоро мы отпразднуем победу!

- «Скоро». – Едва слышно пробормотал себе под нос упрямый Игнатьев. – Скоро только кошки родятся.

Но его уже никто не слушал.

ДОМИНАНТА СВЕТА.

Индийский абсолют.

ПЛАНЕТА Х.

ЛАКШАЙ ЛАП

Красный песок до самого горизонта. Барханы – волны. Кровавый прибой. Над барханами – пронзительно лимонное небо. Ослепительное светило венчает зенит. Горячий ветер не несет прохлады. На небе ни облачка.

Лакшай Лап вытер пот. Эта планета даже жарче, чем Утта. Там по зеленоватому небу хотя бы бродят облака, проливая благословенный дождь, питающий землю живительной влагой. Потому-то на Утте не найдешь и клочка земли, с которого не тянулась бы ввысь сочная зелень. А тут с неба нещадно палит раскаленная до фиолетового отблеска белая звезда. Ничто не служит преградой её безумному сиянию. Ни один росток не оживляет окрестные дюны. Сплошной красный песок. Тяжелый, странный песок странной планеты. Перекатываясь под ветром, песчинки едва слышно звенят. Миллиарды тихих звуков сливаются в одну бесконечную песню. А что? Поющие пески – неплохое название для планеты. Поместить его в туристический каталог, от любопытных не будет отбоя. До тех пор, пока они не поймут, что на этой планете нет ничего, кроме песка. Ни морей, ни рек, ни зелени. Возможно, когда-то они и были, ведь взялся откуда-то в местной атмосфере кислород? Но всё живое давно погребено под звенящими песками. Поющие пески – подлинные владыки этой планеты. Они не терпят конкурентов, стремятся замести их, похоронить под собой. За то небольшое время, которое Лакшай простоял на вершине бархана, его ступни уже замело горячей алой поземкой.

Без серьёзной причины Лакшай никогда бы не прилетел в этот красно-лимонный склеп. Нет уж, увольте. Ему совсем неплохо жилось на Утте-4. Там у Лакшая дом, построенный по его собственному проекту. Три этажа, просторные тенистые галереи, площадка для мобиля на крыше и роскошный голубой бассейн, над которым склоняет толстые ветви с бахромой воздушных корней могучий бадьян. Вокруг виллы простираются пасторальные пейзажи: прекрасные разноцветные поля и рощи. И никаких соседей на мили вокруг. Лакшай не жаловал общество. Хотя само общество, напротив, демонстративно благоволило выскочке–далиту[4]. Да-да, вы не ослышались. Многие не верят, но факт остается фактом: Лакшай Лап, один из самых знаменитых зодчих республики Света, пробудился к новой жизни далитом. Обреченным на вечное прозябание далитом, ничтожнейшим из ничтожных. Официально, конечно же, в республике декларируется равенство граждан всех варн[5]. Официально. Но попробуйте посчитать, сколько далитов среди высших военных чинов? Поверьте, вам хватит пальцев на одной руке. Или вот, скажем, есть ли хоть один далит–священнослужитель? Даже звучит нелепо, да? Далит–священник! Чепуха какая! Нет уж, если ты пробудился неприкасаемым, будешь мести улицы, убирать нечистоты или выделывать кожи, будь хоть тысяча законов на твоей стороне. Всё, как в прошлых жизнях на Древней Земле. Лишь единицам из миллионов улыбается удача. Официально считается, что далиты не достигают успеха в силу природной ограниченности. Как бы ни так. Среди собратьев Лакшая по варне ничуть не меньше талантливых юношей и девушек, чем в других кастах. Только у них нет возможности проявить свои дарования. Другие варны получают право бесплатно поступать в высшие учебные заведения и получать государственные стипендии. Ты пробудился брахманом[6]? Отлично, у тебя пять попыток поступления в лучшие университеты. Кшатрий[7]? Четыре попытки или привилегированный прием в военную академию. Вашьи[8] имеют три попытки. Даже шудры[9], простолюдины шудры, и те имеют две попытки. И только с далитами разговор короткий. Формально тебе позволяется один раз сдать экзамены, но… за приличную сумму. Которую ты должен где-то заработать, ведь никто не сделает тебе подарка и не даст ссуду. А потому, грязный далит, отправляйся на трехмесячные курсы, приобретай простейшие навыки и вперед, в глубины канализации или к ароматам мясозаготовок. Работы для неприкасаемых невпроворот, без куска хлеба не останешься. А как накопишь денег на экзамен – пожалуйста, сдавай, никто не запрещает. Только с зарплатой уборщика у далита уйдет лет семь, чтобы накопить нужную сумму. А стартовая эрудиция, с которой ты пробудился, штука непрочная. Без применения она уменьшается с пугающей скоростью. Значит, далиту перед экзаменом потребуется пойти на подготовительные курсы, освежить знания. А для этого нужно что? Правильно. Опять деньги. Которые снова нужно заработать. Так что у пробуждённого далитом немного шансов выбиться в люди. Самому Лакшаю просто повезло. По распределению он оказался в санитарной службе Академии искусств и архитектуры. Декан архитектурного факультета профессор Тушар Каматх приметил парнишку в робе уборщика, который украдкой чертил на смятых листах контуры удивительных сооружений. Профессор решился на неслыханное дело: лично оплатил вступительный экзамен талантливого далита.

Судьба сжалилась над неприкасаемым и бросила ему под ноги обрывок счастливого билета. А уж Лакшай не сплоховал: вцепился в него ногтями и зубами. И стал – неслыханное дело – лучшим выпускником своего курса. А через четыре года новая сенсация! Презренный далит защитил кандидатскую диссертацию по комплексному проектированию! Почтенные члены ученого совета (сплошь брахманы и кшатрии), скрипя зубами, поставили неприкасаемому высшую оценку. Так далит Лакшай Лап стал кандидатом технических наук. Потом, слава Богам, стало легче. Проекты Лакшая один за другим выигрывали конкурсы. О молодом архитекторе заговорили, сначала вполголоса, а потом и во всеуслышание. Ему поручались проекты немыслимой сложности, и ни одного из них Лакшай не провалил. И что же? Как водится, всё поставили с ног на голову. Теперь планетарные власти козыряли перед начальством в Дели происхождением Лапа. Дескать, вон какие мы прогрессивные: соблюдаем конституционные права низших джати[10]. У нас на Утте лучший архитектор – неприкасаемый. Он построил новое здание Системного совета, спроектировал третий орбитальный космопорт Утты. У него трехэтажный особняк, он член Академии Наук планеты.

Лакшай обласкан вниманием прессы и высших лиц планетного руководства. С ним считаются, его уважают. Казалось бы, живи в свое удовольствие. Но Лакшай ни на грош не верил улыбкам и показному радушию этих людей. И не удивительно. Ведь среди них нет ни одного далита. Ни одного! Вращаясь среди высшего света Утты, знаменитый и гениальный архитектор Лакшай Лап ощущал себя персонажем рекламного ролика. А то и говорящим попугаем на жердочке перед зоомагазином. Чего удивляться, что Лапп принялся горстями глотать антидепрессанты. И всё из-за этих лицемеров. Его психотерапевт, отчаявшись после двухгодичных еженедельных встреч добиться хоть какого-то прогресса, заметил в раздражении, что Лакшай обвиняет людей в том, чем страдает сам. Дескать, именно он, Лакшай Лап, и есть настоящий расист. Дескать, он придает джати абсолютное значение и оценивает людей прежде всего по их варне. И что он почувствует себя хорошо только на необитаемом острове. Какая чушь! Такое могло прийти в голову только надменному брахману, которым, кстати, психотерапевт и являлся. Недаром Лакшай с самого начала ему не доверял.

И надо же такому случиться, что буквально через неделю после того, как Лакшай указал напыщенному психотерапевту–брахману на дверь, прибывший из Дели полномочный представитель Министерства обороны предложил Лакшаю возглавить строительство секретного объекта на мертвой планете где-то на окраине доминанты. «Вам будет хорошо только на необитаемом острове», – вспомнил Лакшай. И сразу понял: это предложение – не случайно. Это промысел Светлых Богов[11]. Лакшай Лап согласился.

И вот он тут, среди кровавых поющих песков, под пронзительно–лимонным небом. Стоит, обливаясь потом, хватая ртом раскаленный воздух, чихая от мелкой песчаной пыли. И наслаждается каждой секундой одиночества. За которое, между прочим, пришлось заплатить целым месяцем мытарств у военных бюрократов.

Писхотерапевт назвал Лакшая параноиком, которому повсюду чудится недоброжелательность. Наивный человек! Только познакомившись с министерством обороны, Лакшай Лап понял, что такое настоящая паранойя. Его, знаменитого архитектора, директора самых масштабных строек развитой планеты, заставили пройти череду унизительных собеседований, которые лишь назывались собеседованиями, а на деле были самыми настоящими допросами. Которые вели, само собой, исключительно кшатрии. Интересно, будь Лакшай, скажем, брахманом, его бы тоже допрашивали так бесцеремонно? Нет! Разумеется, нет! Не посмели бы! А с далитом – другое дело. С далитом можно не церемониться. В самом деле, какие там у неприкасаемого могут быть чувства? Ха! И это его, Лакшая, болван-психотерапевт назвал расистом?! Нет, Лап правильно сделал, что уволил его к чертям.

На одной из экзекуций Лакшай не выдержал и высказал офицеру, который его допрашивал, всё, что думал по этому поводу.

- Я – Лакшай Лап! – орал он. – Лакшай Лап, ясно?! Это имя! А ты кто? Никто, пустое место! Жалкий служака! Ты что, рассчитываешь, что я брошусь целовать твои ноги[12]?

И что же? Этот наглец даже не соблагоизволил отреагировать! Посчитал ниже своего достоинства! Только поднял на Лакшая глаза и скучающим голосом повторил вопрос:

«Имели ли вы сексуальные контакты с представителями вашего пола?»

Лакшай взвился и пообещал подать жалобу на имя министра обороны. Но на вопрос ответил. Разумеется, отрицательно. А чего ожидал этот кшатрий? Что если Лакшай – далит, то нет такой мерзости, до которой он не способен опуститься?

Когда, наконец, издевательские собеседования закончились, ему принесли на подпись стопку бумаг толщиной с том проектной документации орбитального космопорта.

Лакшай попытался вчитаться в содержание, но уже на десятой странице плюнул. Текст был написан до того суконным языком, что в некоторых местах Лакшай специально приглядывался: а действительно ли это санскрит, или ему подсунули какую-то белиберду на китайском?

- Я хочу встретиться с Главным, – твердо сказал он тогда, решительно отложив в сторону стопку листов.

К его удивлению, не прошло и трех дней, как просьба была удовлетворена.

- Это вы пригласили меня в свой проект, я к вам не напрашивался! – выпалил он с ходу, оказавшись в кабинете какого-то высокого чина. – Это я вам нужен, а не наоборот. Я, Лакшай Лапп! Так почему со мной обращаются так, будто я преступник?!

- Присаживайтесь, уважаемый Лакшай. – Владелец кабинета выглядел лет на сорок, не более. Невысокий, и вовсе не такой широкоплечий, как остальные кшатрии. Лицо простоватое, кожа смуглая, почти черная, но хитрый прищур небольших глаз ясно показывает – эта простота обманчива.

Лакшай, раздраженно фыркнул и уселся в жесткое кресло, демонстративно закинув ногу на ногу. Вернулся за стол и невысокий офицер.

- Я не стану ничего подписывать, – заявил Лакшай. – Вы специально подсунули мне эту Махабхарату[13]. Думаете, если я – далит, значит, идиот?

- Нет, не думаю. Нам не нужны идиоты, – совершенно спокойно парировал офицер. – Нам нужны лучшие, а их происхождение нас совершенно не волнует.

- Разрешите вам не поверить, – вспыхнул Лакшай. – Все офицеры – кшатрии, это общеизвестно.

- Иногда и общеизвестные истины оказываются ложью. К примеру, я – шудр. Могу показать документы, если не верите. А мой старший аналитик – далит, бханги. Умнее человека я не встречал.

Документы Лакшай подписал.

И вот он тут. Среди кровавых поющих песков, под пронзительно–лимонным небом. Стоит, обливаясь потом и наслаждаясь одиночеством. К сожалению, временным. Скоро этот странный рай закончится. Как только Лакшай закончит последние чертежи, военные нагонят сюда рабочую силу, навезут техники, и начнётся стройка. Лакшай потому и подписал бумаги, что полковник–шудр показал ему, чего именно ждёт от Лакшая армия и доминанта. И это настолько поразило видавшего виды архитектора, что он поставил под последним листом свою подпись. А вы что думали? Что он размяк от того, что полковник назвался шудром? Чушь! Дело в другом. У каждого творца есть вершина, которую ему уже не превзойти. Лучшая картина художника. Совершенная симфония композитора. Гениальная книга писателя. То, что предстоит создать Лакшаю, тоже станет вершиной. Этому сооружению нет равных и никогда не будет. Имя Лакшая Лапа останется в веках. Не потому, что он оказался одним из немногих далитов, чего-то достигших за пределами своей джати. А потому, что именно он, Лакшай Лап, вне связи с варной, создал самое грандиозное сооружение в Республике Света. А может, и во всех людских мирах рукава Ориона.

Подписав документы, Лакшан Лап, сам того не ведая, изменил множество судеб. И незримыми нитями причинно-следственных связей оказался соединен с миллионами людей самых разных уголков Рукава Ориона. Одна из этих нитей вела в Российскую империю, к полному надежд и пока еще счастливому молодому офицеру. К подпоручику Петру Белоусову.

Доминанта Урзет.

Российская империя. Санкт-Петербург.

БЕЛОУСОВ.

В госпитале Петр провёл в общей сложности три недели. На прощание Зинаида Максимовна назначила ему специальный курс физиотерапии и прописала целую кучу пилюль, которые должны были завершить процесс регенерации кисти руки и внутренних органов.

- И не вздумайте пренебрегать моими рекомендациями, молодой человек. – Доктор строго нахмурилась, как будто Петр с ходу собирался пуститься во все тяжкие. – За легкие и печень я не беспокоюсь, но вот кисть руки – это серьезно. С мелкой моторикой шутить нельзя. Особенно в вашей профессии.

- Да знаю я, Зинаида Максимовна, знаю. – Петр с удовольствием надел привезенный ему намедни мундир. Настоящий, офицерский, с золотыми погонами подпоручика. И с честно заслуженным Георгием на груди.

- Все вы так говорите. А как выпишетесь, так на радостях устраиваете Бог знает что, – проворчала Зинаида Максимовна.

- Мне не до этого, – серьезно возразил Петр. – У меня столько дел накопилось, не представляю, как и разобраться.

- Берегите себя, Петр Ильич, – женщина мягко улыбнулась, сразу сбросив десяток лет. – Сказала бы, что буду рада вас видеть снова, но не стану.

- Почему? Я с удовольствием заеду к вам, как только разберусь с делами, – великодушно пообещал Петр. Зинаида Максимовна негромко рассмеялась.

Жалко, что Наташа сегодня целый день на работе. Было бы здорово выйти из ворот больницы под руку с ней. Этакая аллегория новой жизни. Но аспирант исторического факультета Наталья Родионова сегодня читает первокурсникам лекцию по культуре древней Руси шестого – десятого веков. А значит, аллегория откладывается до вечера. Петр застегнул шинель, взглянул в зеркало, поправил фуражку и отправился навстречу свободе.

Столица встретила юного подпоручика нежным снежком. С ночи ударил морозец, пошел снег, мелкий и сухой, как песок. К утру разъяснело, и лучи холодного северного солнца тут же обрадованно заиграли на побелевших крышах. Петр блаженно улыбнулся. С залива дул ледяной ветер, приятно покалывая щеки. Подпоручик Белоусов, закрыв глаза, вдохнул морозный воздух. Это, конечно, самовнушение, но здесь, за больничным забором, даже воздух казался другим. Сытным, что ли. Словно хорошая миска наваристых щей после жидкого больничного супчика. Кстати, хорошая мысль!

Завалившись в первый попавшийся трактир на углу Литейного, Петр заказал себе блинов с икрой, щей из кислой капусты со свининой, оленину и пирог с брусникой. Плюс, само собой, графинчик водочки. Какой же зимой обед без неё, родимой?

После полудня ему предстояло явиться в канцелярию военного министерства, что в «Доме со львами»[14]. Но Петр не боялся прибыть в присутствие, что называется, «под шафэ». Это гражданским достаточно пары стопок, чтобы лицо раскраснелось, а ноги принялись выписывать кренделя. Организм хомо беллум устроен иначе: то, что свалит с ног здоровенного мастерового, для военного пройдет незамеченным. Партикулярные часто завидуют способности военных пить, не пьянея. Только, ежели разобраться, завидовать тут нечему. Гражданские живут на благоустроенных, терраформированных планетах. А солдат порой закидывают в такие жуткие миры, где обычный человек враз отдаст концы. Тут только особенности хомо беллум и выручают: пониженный болевой порог, мощнейший иммунитет, метаболизм, позволяющий употреблять в пищу чуть ли не чистую целлюлозу, усиленная регенеративная способность. Хомо беллум может функционировать в запредельном для штатского диапазоне температур и излучений, а физическая сила среднего солдата превышает самые смелые мечты олимпийского чемпиона. Потому-то спортивные состязания для военных проводятся отдельно от общеимперских. Короче говоря, Петр имел полное право выпить графинчик беленькой перед ответственной встречей.

Он как раз приканчивал оленину в горшочке, когда его вирт завибирировал и требовательно пискнул.

Петр вытер губы и раскрыл сферу в конфиденциальном режиме. В светящемся шаре нарисовалась строгая дама с соломенными волосами, упрятанными под светло-зеленую пилотку с эмблемой управления безопасности армии и флота.

- Подпоручик Белоусов? – холодно осведомилась она.

- Совершенно верно. Чем могу служить? – несколько раздраженно осведомился Петр. Все-таки надо иметь совесть и хотя бы дать человеку спокойно поесть после госпитальной диеты. Ведь видит по трекеру вирта, зараза этакая, что человек в трактире. Могла бы и обождать. Наверное, небеса не обрушатся, если подпоручик ответит получасом позднее.

- Вам надлежит явиться к двенадцати тридцати в управление Дежурного генерала, кабинет сто сорок четыре.

- Но… мне назначено на час двадцать в... – опешил Петр.

- Та встреча отменена. – Дама неодобрительно поджала узкие губки. – Запомните: двенадцать тридцать. Опозданий быть не должно.

Петр чертыхнулся. Про себя, конечно. Он-то рассчитывал после обеда прогуляться по Летнему саду, а теперь получается, надо торопиться, чтобы не остаться в виноватых.

- Уже выхожу. – Петр с сожалением отодвинул пирог и достал расчетную карту. Дама, не попрощавшись, отключилась. Ну как же, она же штабная штучка, а не бухгалтер в управлении тыла. Петр провел картой над сенсором стола, надел шинель и, опрокинув на дорожку последнюю стопочку, поднялся по ступенькам наружу. Интересно, что понадобилось от него управлению безопасности?

В историческом центре столицы транспорта немного. Редкие экипажи знати, вездесущие Ваньки, да легендарные петербуржские желто-красные трамваи. Всё остальное упрятано под землю. Центр города официально считается музеем под открытым небом. Заповедной зоной, в которой древний Санкт-Петербург погибшей Земли восстановлен с точностью едва ли не до каждого булыжника брусчатки мостовой.

«От Литейного до управления недалеко. – Рассудил Петр. – Спускаться в метро нет смысла. Проще выйти на Невский и дойти пешком».

В последнее время он, не в последнюю очередь благодаря своей замечательной спутнице, полюбил бродить по улицам Санкт-Петербурга, пропитываясь его особой, вневременной атмосферой.

«Говорят, французы тоже восстановили свой Париж похожим на тот, что был на Древней Земле. – Снисходительно думал он, поворачивая на Невский. – Мало того: лягушатники уверяют, что это их идея, а мы, дескать, её у них умыкнули. Хотя… чего еще ждать от этих лицемеров? Чего стоят, к примеру, их жалкие попытки возродить потомственную аристократию![15]Потомственную, а? Это в наших-то условиях, когда человеческая популяция искусственно пополняется исключительно заботами Высших рас! Преподаватель по культурологии говорил, что во Французской республике любой достаточно зажиточный гражданин может взять какого-нибудь юношу или девушку и… объявить их своими детьми. Тьфу! Несложно догадаться, с какими целями немолодой мужчина удочеряет юную барышню. Или старая богачка – молодого парня. Мерзость! Даже подумать противно. Если уж Всевышний, разгневавшись на людей, лишил их способности продолжать свой род, какое право имеет человек насмехаться над волей божьей, извращая само понятие отцовства? Неудивительно, что в военных делах лягушатников преследуют неудачи – господь явно отвернулся от этих извращенцев».

За этими размышлениями Петр благополучно миновал большую часть пути. Времени хватало с избытком. Он не стал сворачивать направо, на Большую Морскую, а сделал небольшой крюк, с расчётом заглянуть в Александровский сад. Летом, говорят, в нем множество лоточников, целый торговый ряд. Но сейчас, в преддверье зимы, коробейники попрятались. Остались лишь утепленные лавочки, в которых торговали столичными сувенирами, горячей медовухой, сбитнем, тончайшими, что твое кружево, блинами, а также пирогами с начинкой на любой вкус и карман – от простых пирогов с горохом до рыбников с натуральной севрюжиной и кетой. Есть не хотелось совершенно, но Петр все-таки не устоял перед соблазном и прямо у лотка выпил кружку горячего, пощипывающего язык, пряного сбитня. В столовой Волжского училища, разумеется, сбитень также имел место быть. Программа народных рецептов была одной из самых популярных, и их старенький повар-автомат «Вятка-А80» с равным успехом синтезировал и сбитень, и простоквашу, и грушевый квас. Но что бы там не говорили, синтетика есть синтетика. В туристическом же центре столицы искусственные продукты запрещены, как неподобающие. Так зачем упускать случай?

Смакуя сбитень, Петр едва не прозевал появление вальяжного усатого полковника и обернулся, только заметив, как угодливо изогнулся конопатый лавочник при виде важного клиента.

Петр чётко отсалютовал, прищелкнув каблуками.

- Вольно, вольно, братец, – благодушно пророкотал полковник, махнув вместо приветствия пухлой белой рукой. Его острые глазки обежали ладную фигуру Белоусова, задержались на миг на розовой, как у младенца руке, скользнули по Георгию на шинели.

- А что, братец, сбитень-то хорош? – спросил полковник.

- Отменный, Ваше высокоблагородие, – честно ответил Петр, ставя пустую кружку на прилавок.

- Тогда налей-ка и мне кружечку, малый, – бросил полковник лавочнику и вновь перевел взгляд на Белоусова. – Где воевали, подпоручик?

- Не имею права разглашать, – смущенно отрапортовал Петр.

Вот ведь незадача, судя по петлицам, полковник-то не из простых. Еще обидится.

- Вот оно как, – хмыкнул полковник, опустив ухоженные усы в кружку.

- Не примите на свой счёт, Ваше высокоблагородие… – на всякий случай добавил Петр, заметив, с каким ужасом уставился на него лавочник.

А полковник, опростав единым махом полулитровую кружку, удовлетворенно выдохнул и вытер усы платком.

– А сбитень-то и вправду хорош. Спасибо за совет, братец.

И, похлопав совершенно сбитого с толку Петра по плечу, полковник степенно двинулся дальше, в направлении Исааковской площади.

- Вот вы везунчик, вашблагородие, – выдохнул конопатый лавочник, сдвинув в изумлении картуз на затылок.

- Чего ж везунчик? – удивился Петр.

- Это же сам полковник Вернер, помощник начальника Секретной канцелярии. Говорят, перед ним полные генералы на задних лапках ходят, – понизил голос конопатый. – А вы ему, извиняюсь, такие: «не ваше, дескать, собачье дело». Вот я и говорю, везунчик.

Петр уставился вслед полковнику. Может, и правда: везунчик? Вот и генерал Татищев также сказал…

Возле кабинета 144 Петр оказался за десять минут до назначенного срока. Табличка на дверях сообщала, что тут располагается некий капитан Гурьев В.К., что Петру ни о чём не говорило. Кабинет находился на престижном втором этаже, однако кожа на диванах и стульях в комнате ожидания была потерта, из чего Петр заключил, что здесь, как правило, полно посетителей. Сейчас кроме него аудиенции дожидался только сухощавый штаб-ротмистр с нездоровым, землистого цвета лицом. Штаб-ротмистр сидел на самом краешке стула и нервно пристукивал ногой – привычка, которую Белоусов не переносил. Похоже, его чувства разделял и немолодой прапорщик–секретарь. Он постоянно поднимал глаза от лежащих перед ним документов и выразительно посматривал на штаб-ротмистра. Но тот, погруженный в какие-то собственные переживания, взглядов не замечал. Прапорщик с осуждением качал головой, поджимал губы, да все без толку.

Ровно в двенадцать тридцать секретарь в очередной раз отвлекся от чтения.

- Подпоручик Белоусов? – спросил он так громко и торжественно, словно перед ним был битком набитый зал, а не два человека.

- Здесь. – Петр встал.

Прапорщик придирчиво осмотрел молодого человека и милостиво провозгласил:

- Его высокоблагородие готов вас принять. Проходите.

Штаб-ротмистр завозился на своем стуле и еще быстрее застучал каблуком. Прапорщик с негодованием уставился на него.

Гурьев В.К. оказался простяцкого вида мужичиной лет сорока–сорока пяти на вид. Огромный, кряжистый, он выглядел совершенно неуместно за строгим письменным столом, пусть тот, под стать владельцу, и был размером с провинциальный космодром.

- Подпоручик Белоусов прибыл по приказанию Вашего…

- Садитесь, подпоручик, – не отрывая глаз от сферы, буркнул капитан Гурьев.

Белоусов, чувствуя некоторое раздражение, уселся напротив капитана.

Мог бы и посмотреть на посетителя, хотя бы из вежливости, а не демонстрировать свою занятость.

- Интересно, интересно… – цедил капитан сквозь зубы, делая какие-то пометки. Что именно показалось хозяину кабинета интересным, он сообщить не удосужился. Сфера, конечно же, была открыта в конфиденц-режиме, оставаясь для всех, кроме владельца, просто черным шаром.

«А вот буду молчать, пока сам не начнет, – решил про себя Петр. – Тоже мне, артист императорского театра. Раз вызвал, так и говори, а не разводи дурную психологию».

Самого капитана повисшая пауза, похоже, нисколько не тяготила. Он продолжал читать что-то, судя по его лицу, крайне занимательное. Время от времени его полные губы расползались в ухмылке, и он едва слышно похрюкивал.

Боров. Как есть разъевшийся боров.

- Странное дело, подпоручик, – наконец, оторвался от сферы капитан. Развалившись в огромном кресле с резными подлокотниками он, сцепив здоровенные ручищи на животе, принялся внимательно рассматривать Белоусова. Петр придал своему лицу выражение вежливой заинтересованности и на всякий случай выпрямился на своем стуле.

Убедившись, что ответа не последует, капитан откашлялся и положил кулаки на столешницу. Петр вынужден был признать, что выглядело это впечатляюще.

- Вы знаете, кто я? – Со значимостью спросил хозяин кабинета.

- Капитан Гурьев. Вэ. Ка. Больше мне ничего не сообщили.

Белоусову страшно не нравилось, когда с ним начинали играть в психологию, поэтому его ответ прозвучал более резко, чем следовало.

- В. К. означает Василий Константинович, – пояснил капитан, не моргнув глазом. – Я представляю первое управление службы внутренней безопасности.

«Ага. Значит, коллега моего Ершова».

Первое управление – это серьезно. Петр не помнил из обзорной лекции, прослушанной года три назад, какое управление СВБ чем занимается, но у него было четкое ощущение, что первое отделение считается первым неспроста.

Посчитав, что объяснений достаточно, капитан перешел к вопросам.

- Передо мной логи загрузок вашего вирта. Находясь на лечении, вы внезапно прониклись интересом к классической литературе девятнадцатого века. По древнему летоисчеслению, разумеется. Достоевский, Тургенев. Даже, вижу, Чернышевский. И вот еще господин Писарев. Странный подбор книг для молодого офицера, не находите?

Петр нутром почувствовал, что говорить этому человеку о Наталье не стоит. Только не хватает, чтобы из-за Петра у неё случились неприятности.

- В училище не досуг было ознакомиться, а интерес имелся, – уклончиво ответил Петр.

- Значит, всё-таки интерес имелся. Понятно. И каково ваше мнение о прочитанном?

Капитан спрашивал доброжелательно, с некой ленцой, словно заполнял время перед обедом не слишком интересным разговором. Но Петр видел, как внимательно он следит за открытой в конфидент-режиме сферой. Наверняка там стоит сканер, который снимает сейчас с Петра кучу параметров, оценивая его правдивость.

- Честно сказать, разочаровало. – Сканер Петра не пугал. Чего бояться-то? Он говорил от души. – Думаю, это интересно только узким специалистам. Не понимаю, чего люди носятся с этими книжками. Идеи в них неактуальные, к нашей действительности неприменимые. Сказать по совести, будь моя воля, я бы вообще не стал такое печатать. Только брожение в умах и ничего больше.

Капитан вновь оторвался от своей сферы.

- Не думали попробовать себя в литературной критике, подпоручик? Но Бог с ними, с книжонками. Я также обратил внимание, что последние недели вы пристально следили за периодикой. Как вы охарактеризуете освещение прессой происшествия на Бородине?

Ну, здрастье. Просто какой-то экзамен. Только что без зачетной книжки.

Меньше всего Петр считал себя знатоком журналистики, или как там называются те, кто обсуждает статейки.

- Я не слишком компетентен в этом вопросе, Ваше высокоблагородие. К тому же я, как принято говорить, лицо заинтересованное и, возможно, покажусь пристрастным.

- Не стесняйтесь, подпоручик. Вы говорите, а уж я сам решу, пристрастны вы или нет.

- Извольте. – Петр по мере сил поддерживал легкий тон беседы. – Вот, скажем, «Инвалид». Там, в целом, все написано правильно. Да и в «Ведомостях», по большей части тоже, хотя я бы на их месте немного попридержал бы эмоции.

Капитан сделал очередную пометку.

- А «Новости дня» и «Петербургский скептик»? – уточнил он. – Как вы оцените их работу? Вы же читали их аналитические статьи?

Петр сжал кулаки. Может, капитан и большая шишка в контрразведке, но это уже ни вкакие ворота не лезет. Как будто он не знает…

- Из-за этих статей мой… соратник наложил на себя руки, – сухо проронил он. – Подпоручик Василий Бондаренко. Может, это неважно. Может, не включено в дело… Но Василий Бондаренко был нашим связистом на Бородине. Проявил настоящий героизм. После возвращения он мучился совестью. Думал, что мы недостаточно сделали, чтобы спасти людей. А эти… газетчики только подливают масла в огонь. Якобы военные во всем виноваты. Дескать, наши руки в крови невинных жертв и все такое. Бондаренко не выдержал. Так что если вам интересно мое мнение относительно этих газетенок, то пожалуйста: я бы позакрывал их к чертовой матери, а журналистов отправил под трибунал. Не понимаю, почему это до сих пор не сделано.

- За что под трибунал-то? – осведомился капитан. – Журналисты просто делают свою работу, разве нет?

- Их работа – воспитывать в людях патриотизм, сплачивать общество, а не разобщать его, – отчеканил Петр, с вызовом глядя в глаза капитана. – А то, что творят эти господа, это… измена и предательство. А в отношении нас, так это просто травля.

- То есть, вы не согласны с позицией нашего государя императора, который является гарантом гражданских свобод, в частности свободы прессы?

«Вот ведь жук, как всё вывернул! Теперь выходит, я против императора, так, что ли?» – в смущении подумал Петр.

- Я – солдат, господин капитан, – рубанул он сплеча. – Я не силен в политике или там в дипломатии. Его Величеству, конечно, виднее. Но вы спросили мое личное мнение, и я его высказал. Не больше, не меньше.

- Хорошо, подпоручик. – Капитан, казалось, не заметил вызова в голосе Белоусова. – И последний вопрос. Есть ли среди ваших друзей или коллег кто-либо, поддерживающий редакторскую политику «Новостей дня» и «Петербуржского скептика»?

- Никак нет, – отрапортовал Петр с чистым сердцем. – Таких нету. А и появись вдруг, в друзьях бы не задержались.

Капитан снова усмехнулся и принялся делать какие-то записи на сенсорной панели стола. Петру только и оставалось, что сидеть и ждать, пока на него снова соблаговолят обратить внимание.

- Добро, подпоручик Белоусов, – непонятно произнес, наконец, Гурьев. Секция печати его стола полыхнула голубым, верхний слой пластика отслоился, превратившись в прямоугольный лист, над которым парила прозрачная голографическая печать. Гурьев заверил документ, приложив палец к сканирующей зоне и оставив на ней размашистую подпись. Печать налилась цветом, солидно засверкала радужными красками. Документ вступил в силу.

Капитан передал лист Петру.

- Надеюсь, вы оправдаете доверие его сиятельства, – добавил он, окончательно запутав юношу. – Можете быть свободны, подпоручик.

Только оказавшись за дверями приемной, Петр, наконец, позволил себе впиться в лист жадным взглядом.

«Первое управление службы Внутренней безопасности российской империи. Сим удостоверяется личность подпоручика Белоусова П. И. и дается разрешение на привлечение оного подпоручика в качестве кандидата для службы в отдельном гвардейском подразделении номер 4 охраны императорской резиденции «Зимний дворец».

Подпись, звание, должность, печать».

У Петра глаза полезли на лоб. Он еще раз перечитал бумагу. Что за чудеса? Ему? Служить в самом Зимнем дворце? Как это могло получиться, ведь он даже не подавал прошения о переводе…

На запястье завибрировал вирт, звук с которого Петр предусмотрительно убрал, оказавшись в присутствии.

- Белоусов слушает.

- Подпоручик Белоусов, вам надлежит явиться для прохождения интервью в канцелярию отдела кадров императорской резиденции, – сообщил сухой женский голос. – Срок – сорок минут. Именной пропуск направлен на ваш аппарат.

Вирт чуть заметно вздрогнул, получая шифрованный пакет.

- Подтвердите, – продолжал распоряжаться женский голос.

- Явиться в отдел кадров, – повторил недоумевающий Петр. – Понятно.

- Не опаздывайте, Белоусов, – чуть мягче посоветовал голос и отключился.

Не успел обалдевший Петр сделать и трех шагов, как вирт вновь требовательно завибрировал.

- Да что ж такое… – проворчал тот, оглядываясь в поисках укромного местечка. Говорить прямо в коридоре, по которому бесконечной чередой сновали клерки и посетители, было неудобно. Примостившись у окна за чахлым фикусом, Петр принял вызов.

- С вами будет говорить Его превосходительство генерал Татищев. – На этот раз голос оказался мужским.

И тут же, без паузы, в его ушах зазвучал знакомый жизнерадостный баритон.

- Я смотрю, ты уже в подкове[16]?

- Так точно, Николай Осипович. Тут что-то странное творится.

- Да ничего странного. Мой секретарь, олух царя небесного, забыл тебя утром предупредить. А ты думал, я тебя запихну в какую-нибудь Тьмутаракань? Нет, Петруша, пока окрепнешь, пока встанешь на ноги – послужишь в Зимнем, а там посмотрим.

- Так это вы… – задохнулся от изумления Белоусов.

- А ты думал, Вестники подсуетились? – хохотнул Татищев. – Давай, служи Петруша. Заодно и от своей… красавицы отлучаться не придется.

Татищев уже давно отключился, а Петр всё стоял у окна, как громом пораженный, не смея поверить своему счастью. Он будет служить здесь, в Санкт-Петербурге! В самом Зимнем дворце! Снимет квартирку, насколько позволит оклад. Теперь у них с Наташей всё будет хорошо, всё сложится. Ох, спасибо генералу за такой царский подарок!

Одно только настораживало Петра. Едва заметная горечь в голосе Татищева. Петр вспомнил его давешний монолог о женщинах. Похоже, у самого Николая Осиповича в нужный момент ангела–хранителя не нашлось. И его красавица – возлюбленная не дождалась своего героя.

«Ну и дура, – подумал Петр. – Вон, какого мужика упустила! Теперь, наверное, локти кусает, замужем за каким-нибудь коллежским асессором».

После звонка Татищева всё встало на свои места. Петра совершенно не удивило, что собеседование в отделе кадров прошло как по маслу. Очевидно, коллежский секретарь, принимавший его документы, прекрасно знал, чьим протеже является юный подпоручик с Георгием на груди, и потому ограничился несколькими общими вопросами. Сразу после этого юношу вызвал начальник караульной службы дворца, потом заместитель управляющего и еще несколько чиновников рангом пониже. А ведь человеку со стороны, наверное, потребовалось бы не одна неделя, чтобы пройти по Кносскому лабиринту бюрократических инстанций[17]. Петр только диву давался, глядя, каким влиянием пользуется при дворе спасенный им генерал. Не прошло и трех часов, как подпоручик Белоусов П. И. оказался зачислен в штат караульной службы дворца. Дольше всего, как и следовало ожидать, Белоусов проторчал в бухгалтерии. Еще в училище он уяснил, что чиновники, связанные с деньгами, самые медлительные на свете. Похоже, перспектива расстаться с казёнными деньгами для них столь невыносима, что они из кожи вон лезут, лишь бы оттянуть этот трагический миг. Работники финансового департамента императорской резиденции не стали исключением. Но заполнение бесчисленных бумажек окупилось сполна, когда Петр получил распечатку своего нового счета, который ему открыли в банке «Транс Монополь».

- Сколько–сколько?! – ахнул он, увидев остаток на текущем счету.

Очередной коллежский регистратор, у стола которого сидел юноша, поднял на него блеклые печальные глаза.

- По финансовым вопросам обращайтесь в отдел жалоб, – суконным голосом пробубнил он.

- Нет, я не… все в порядке, – поспешно заверил его Петр, вставая и стараясь сдержать радостную дрожь в руках. К штатному окладу подпоручика в Зимнем прилагалось такое количество преференций, что итоговая цифра увеличивалась втрое. Половина из неё уже пришла на его счет авансом. К тому же ему начислили: подъемные, орденские, оздоровительные, премиальные и компенсацию по ранению. Всё вместе образовало такую приятную сумму, что Петр почувствовал себя без пяти минут миллионером.

В шестом часу он, наконец, вышел на улицу. Давно стемнело. Мелкий снежок, сыпящийся из низких облаков, создавал вокруг фонарей радужные ореолы. Ворота Зимнего дворца за его спиной торжественно сверкали позолотой вензелей. Гордо возвышался посреди площади Александрийский столп, увенчанный фигурой ангела. В лучах прожекторов чистым золотом блистал шпиль Адмиралтейства с золотым же корабликом на острие. Сияние огней преломлялось в пушистых свежих сугробах, бриллиантово переливающихся, словно витрина ювелира. У Петра даже дух захватило от этой невероятной, пронзительной красоты. Где еще в доминанте, да что там, в доминанте, во всей галактике увидишь такое? И теперь он, вчерашний курсант провинциального училища Петр Белоусов, будет видеть эту красоту каждый день! Приходить сюда на службу, а потом возвращаться домой, к Наташе. Да еще и получать за все это немалые деньги. Благие Высшие, да за что же это ему такое счастье?

Петр схватился за вирт, отправляя вызов.

- Наташ… – его голос срывался от волнения. – Нет, ничего не случилось… то есть, да, случилось, но ты не волнуйся, это хорошее. Ты не поверишь! Наташа, я остаюсь. Я буду служить в Зимнем!

И мужественный подпоручик, солидный мужчина, кавалер Георгиевского креста, подпрыгнул от радости и ликующе выбросил вверх кулак, услышав из вирта короткое радостное: «Слава Богу!».

Санкт-Петербург.

Зимний Дворец.

ПАВЕЛ IV

Четырехметровая вирт-сфера величаво парила над столом размером с приличную комнату. Нет, Павел Четвертый не страдал гигантоманией. Просто попробуйте уместить в одну сферу трехмерную панораму рукава Ориона – звездной реки, протянувшейся на тысячи световых лет. С причудливыми завихрениями трясин, со стратегическими областями, территориями доминант, станциями галактического слежения и позициями опорных флотов противника. Тут нужно не то, что четыре, а все сто сорок четыре метра. Поэтому помимо общей панорамы в сфере, увеличенные изображения различных секторов в высоком разрешении дублируются на многометровые стенные экраны, придающие комнате совещаний ставки главнокомандующего сходство с рубкой звездного крейсера.

Вокруг стола расположились члены узкого военного кабинета. Сам император был единственным, чьи плечи не украшали генеральские погоны. Тем не менее, даже самый невнимательный взгляд безошибочно угадал бы, кто в этом помещении действительно главный. Сановные генералы тянули шеи, чтобы лучше слышать императора, отягощенные гроздьями орденов торсы сгибались под тщательно выверенным углом. Благодаря некой удивительной особенности поясничной мускулатуры, свойственной исключительно придворным, даже самые статные офицеры умудрялись выглядеть меньше и незначительнее субтильного по армейским меркам императора.

Совещания в ставке проходили еженедельно по субботам. На них подводился итог военных действий за неделю. Докладывал, как правило, начальник Главного штаба князь Романовский. Сегодняшний день не стал исключением.

- За прошедшую неделю на основных линиях соприкосновения наблюдалось затишье. Индийское командование подтянуло резервы и разместило их на направлении Преддверие Хобота – Туманность медузы, а также в горловине моря Красных гигантов. Адмирал Костюшко был вынужден остановить наступление и закрепиться вот здесь и здесь. Красная рапира лазерной указки отметила дислокацию основных сил графа, которые тут же успокоительно замерцали изумрудным светом.

Павел ткнул острым концом карандаша.

- Откуда генерал Мукерджи взял резервы? Их не должно быть! Вся ваша стратегия, Антон Васильевич, базировалась именно на том, что индийцы истощены и отступят. Ваша разведка клялась и божилась, что Доминанта Света не сможет удержать позиций.

Шея главы войсковой разведки побагровела. Он кашлянул, прочищая горло.

- Все верно, Ваше величество. Мои люди располагают точными данными управления кадрового резерва армий доминанты Света. У индийцев нет свежего резерва.

- Вот как? И откуда же они взяли войска? Намолили у своих богов? – Павел, перекатываясь с каблука на носок, уставился прямо в глаза генерала. Антон Васильевич выдержал монарший взгляд.

- Как я уже сказал, эти войска не из резерва. Индийцы договорились с Союзом Миров о прекращении огня и смогли перекинуть войска на русский фронт. Осмелюсь уточнить, что договоренность была достигнута на уровне политического руководства.

Значит, вот как. Американцы не смогли уломать меня и тут же побежали к индийцам. А мои вон, как косятся. Их послушать, так надо было не просто соглашаться на мировую, а вообще войти в Союз Миров этаким сто пятидесятым штатом. Трусливые ублюдки.

- То есть, переговоры между индийцами и американцами проглядело главное управление политический разведки, а не ваши подопечные, не так ли? – язвительно уточнил император.

- Полагаю, именно так, Ваше величество.

Павел выругался про себя. Ну все. Теперь начнется бесконечное перекладывание ответственности друг на друга. Павел наизусть знал фокусы своих военачальников. Если бы существовал орден дворцовых интриг трех степеней, штабные генералы получили бы сразу первую степень, минуя установленный порядок[18].

- Хорошо, господа. Нет смысла заниматься поисками виноватых…

Я займусь этим потом.

- …Какие будут соображения по индийскому театру военных действий?

Генералы облегченно зашевелились. Самодержец в хорошем настроении. Значит, можно попробовать утащить в клюве как можно больше.

- Как сообщил высокопоставленный агент, боеспособность индийского резерва, подтянутого с границ Союза Миров, весьма ограничена, – бойко продолжил Романовский. – Войсковые подразделения укомплектованы лишь на шестьдесят три процента, четверть флота нуждается в срочном ремонте. Американцы задали им неплохую трепку, государь. Если бы не геометрия трясин в секторах соприкосновения, прибытие этих резервов вообще не сказалось бы на ходе компании.

Ну да. «Если бы». Великое если бы. Как это по-нашему, сваливать просчеты на привходящие обстоятельства. Разумеется, индийцы выстроили линию обороны с учетом топологии пространства. Они же не идиоты. И Хобот, и море Красных звезд – идеальные позиции для обороны. В точности как Фермопильское ущелье из истории Древней Земли. Только вместо горных склонов здесь со всех сторон – искаженное пространство. Те самые трясины, невидимые, прозрачные, смертоносные. Непроходимые для кораблей. Когда уже, наконец, физики или теологи, или хоть кто-нибудь разберется с этой заразой?! Видимо, никогда. Если уж сами Высшие отступили перед загадкой трясин, то что говорить о нас, грешных? Наши знания – капля в море по сравнению с накопленным за сотни тысяч лет багажом знаний титульных рас. Трясины… если бы не они, насколько было бы проще. Напрямки сквозь весь рукав Ориона можно пролететь за пару – тройку погружений. Тысячи световых лет за несколько часов. Боевые флота получили бы невероятную маневренность. Да и не потребовались бы они, эти флота. И армии бы не потребовались. Девяносто процентов звезд Рукава Ориона находятся в пространствах, занятых трясинами. Прекрасные, но недосягаемые. И недоступные для колонизации. Из-за трясин все разумные расы рукава Ориона вынуждены ютиться в протоках и заводях. Вынуждены вести войны за скудное жизненное пространство. Трясины – вот где подлинный корень зла[19].

Вздохнув, Его величество император продолжил военный совет. Больше ничего примечательного за неделю не произошло. На редкость скучная, никчемная неделя, ни на йоту не приближающая его к цели. Одни сплошные разочарования. Убаюканный мерным жужжанием штабных, император вновь погрузился в собственные размышления.

Сначала граф Нежин. Вот уж неприятный сюрприз. Ведь был таким перспективным дипломатом, а на поверку оказался трусом, пораженцем. Завел старую шарманку, дескать, масштабы военных успехов не окупают потерь. Можно подумать, мы – обитатели Древней Земли, которым каждого солдатика нужно было родить, выкормить, вырастить. Но сейчас-то, слава Высшим, всё по-другому. Теперь-то Высшие возрождают людей в самом подходящем возрасте – 18 лет, да ещё и с набором базовых знаний. Только подучи их и можно пускать в дело. Спасибо дубравникам, мы получаем по первому требованию столько людей и техники, сколько нужно. Нужен миллион – получим миллион. Потребуется десять – вот вам десять. Потери не играют роли. Неужели это так сложно понять? Эх, Нежин… Слюнтяй, размазня. Нет, пора уже провести чистку в штабе, найти и повыгонять всех этих миролюбцев, вроде Ланского и этого Нежина. Не столько работают, сколько воду мутят. Дармоеды. Предатели. Да, так и сделаю. Скорее бы уже Татищев закончил свой хитрый план и принялся за дело. И ведь не говорит, что затеял. Когда появляется во дворце, отделывается только намеками и обещаниями, хитрая бестия. Дескать, сюрприз к годовщине коронации. Правда, Среброкрон утверждает, что Татищев поделился с ним, и что это может действительно стать поворотным моментом… А уж если так говорит Среброкрон, значит, так оно и есть. Но потерянную неделю все равно жаль. Ни одного серьезного сражения, ни одной завоеванной системы. Сослать, что ли, парочку этих штабных лизоблюдов на фронт? Может, тогда они зашевелятся? Однако, время.

- Благодарю вас, господа. – Император закрыл сферу, и в зале сразу стало просторнее. – Совещание было весьма плодотворным. Предложения – дельными. С нетерпением жду от вас конкретных результатов.

Санкт-Петербург

БЕЛОУСОВ.

Трижды в неделю подпоручик Белоусов проводил половину дня в самом сердце Российской Империи. И уже дважды удостоился воочию лицезреть государя, чего подавляющему большинству населения империи не удавалось и единожды в жизни. Что же касается августейшей супруги государя, Её величества Ольги Петровны, то ему даже довелось с ней поговорить.

Дело было на третий день его службы. Петр впервые вышел в вечернюю смену. По штатному расписанию, ему подчинялось отделение второго этажа, охранявшее залы военных картин, большую гостиную и Александровский зал. Расставив гвардейцев, Петр отправился на свой любимый пост: в зал картин. Он мог часами рассматривать длинные ряды портретов. Лица знаменитых военачальников Древней Земли и Новой империи были исполнены отваги и благородства. Большая часть из них была Петру незнакома и, находясь на посту, юноша украдкой выводил на вирт-линзу левого глаза жизнеописания полководцев, благо ему полагался открытый доступ в публичную часть императорской библиотеки. Сегодня в планах значился его тезка, некий генерал Петр Иванович Багратион. Петра позабавило, что у них полностью совпадают инициалы: П. И. Б. Со свойственный юности склонностью к мистицизму, Петя увидел в этом Особый Знак. И с удвоенным вниманием принялся изучать биографию князя. Сначала он изучил узловые даты – пробуждение… то есть, рождение, битвы, победы, смерть. Больше всего Петра поразила причина смерти генерала. Во время какого-то мелкого конфликта с французами (ну надо же, уже тогда они не могли жить спокойно, эти французы!) генерал получил осколочное ранение с переломом большеберцевой кости. Рана загноилась, и доблестный генерал Багратион сгорел за две недели от гангрены. Эта история по-настоящему шокировала Петра. Как древние вообще могли воевать, если любая ерунда отправляла их на тот свет? Это же форменное безобразие!

«В наше время подобная рана вообще бы не вывела генерала из строя, – с возмущением думал Петр. – Иммунитет солдата, сиречь Человека Воюющего, нейтрализовал бы все виды гнилостных бактерий в считанные минуты. Полевой хирургический комплекс удалил бы осколки, совместил фрагменты костей, впрыснул временный фиксатор и срастил основные сосуды. Сверху на такие раны накладывается обычная повязка-коагулянт. Нога фиксируется самим боевым костюмом, недаром у него управляемая жесткость. Затем инъекция противошока с анальгетиком и всё: до конца боя можно забыть о ране и заниматься делом. А уж потом с его ногой разобрались бы в самом простом медпункте. Через три дня генерал бы уже ходил, а через две недели танцевал вприсядку. Подумать только…»

От чтения его отвлёк звук легких шагов, приближавшихся со стороны государевых покоев. Петр едва успел отключить изображение, как в зал вошла Ольга Петровна. Императрица была в кремовом домашнем платье, простом и изящном. На плечах скромная шаль, едва заметно переливающаяся в приглушенном свете зала. В руках Ольги Петровны небольшая дамская сумочка, из тех, что на французский манер называют ридикюлями, хотя Петр решительно не понимал, что в них смешного[20]. Юноша взял на караул и вытянулся по стойке смирно.

- Здравствуйте, господин подпоручик.

У императрицы был мягкий, глубокий голос, какой бывает у актрис. Таким голосом можно шептать, а слышно будет аж на галерке.

- Здравия желаю, Ваше Императорское Величество! – отчеканил Петр, глядя строго перед собой, как велит протокол.

- Вы ведь Петр Белоусов, верно?

На этот раз Петя не удержался и удивленно взглянул на императрицу. Откуда она знает его имя, а, главное, к чему ей это?

-Так точно, Ваше Императорское Величество.

Ольга Петровна улыбнулась, склонив голову на сторону, так, что улыбка вышла немного смущенной.

- Надо же, вы еще совсем мальчик, – внезапно сказала она. Петр почувствовал, как щеки начинают гореть. Что это государыня, в самом деле, насмехаться пришла, что ли?

- Я представляла вас другим, Петр Ильич.

Вот это да! Жена императора – и называет его по отчеству! Да еще думает о нем! Петр окончательно смешался.

- Вы мужественный и благородный юноша, Петр Ильич. Я хотела поблагодарить вас за спасение Николая Осиповича. Князь мой давний друг, и его потеря стала бы большой трагедией… для всех нас, – несколько сумбурно закончила императрица, теребя пальцами свою сумочку.

- Я только исполнял свой долг, – пролепетал Петр, сжимая вспотевшими пальцами приклад карабина.

- И тем не менее, теперь я – ваша должница. – Императрица открыла ридикюль и достала из него маленький черный футляр, в каких хранят украшения. – Вот, примите в знак моей признательности.

- Я… я не достоин, – пролепетал юноша. Руки словно приросли к карабину.

- Я настаиваю, – мягко произнесла императрица, протягивая ему футляр. – Уверена, вы найдете этой вещице достойное применение.

Петр, с трудом оторвавшись от своего карабина, принял из рук императрицы футляр и склонил голову в поклоне.

- Вы слишком добры ко мне, Ваше Величество.

- Николай Осипович прочит вам блестящее будущее, подпоручик. Не обманите его ожиданий.

Петр снова склонился в поклоне, а когда выпрямился, Ольги Петровны уже не было в зале. Только эхом прозвучали удаляющиеся в сторону белого зала легкие шаги.

В тот же вечер Петр пригласил в гости Наташу. Белоусов специально снял квартиру в том же квартале, где жила возлюбленная. Благодаря этому девушка уже дважды навещала Петра после работы. Они вместе ужинали, потом долго пили чай, смотрели какой-нибудь фильм или обсуждали книги. Потом Петр провожал Наташу до её дома и возвращался обратно, мечтая о том времени, когда провожать Наташу не потребуется.

Петр расстарался на славу. На столе свечи в серебряном подсвечнике, шампанское в ведерке со льдом.

- Мы что-то празднуем? – удивленно спросила девушка, располагаясь за столом, пока Петр программировал кухонный синтезатор. Сегодня ему хотелось чего-то особенного, и он перебирал программы, скрывая волнение за сосредоточенностью.

- Погоди минутку, – попросил он. Заготовленная загодя речь показалась ему глупой и напыщенной. Наташа была такой простой, такой естественной и открытой, что любая фальшь в её присутствии тут же высвечивалась, словно вражеские позициипрожектором.

Выбрав, наконец, программу «испанское рыбацкое застолье» с уменьшенным уровнем остроты (Наташа недолюбливала специи, но обожала рыбу), Петр со смятенной душой вернулся за стол. И тут на него нахлынуло вдохновение. Встав на одно колено перед девушкой, он достал черную коробочку и раскрыл её.

- Боже мой… – ахнула Наташа, всплеснув руками. – Что это? Это… настоящее? Ты с ума сошел, оно же стоит… я даже не представляю, сколько оно может стоить!

На бархатной подушечке покоилось изящное кольцо белого золота с небольшим сверкающим бриллиантом.

- Это подарок государыни, – признался Петр. – За то, что я спас Николая Осиповича. Она сказала, что я найду ему достойное применение. Но я не знаю для него другого применения, кроме… Наталья Евгеньевна, окажите мне честь, станьте моей невестой.

Наташа прижала ладонь ко рту, переводя взгляд с кольца на Петра. Грудь её вздымалась, на глазах блестели слезы. И всё-таки кольца Наташа не взяла.

- Не будем торопиться. Нам надо попробовать пожить вместе, посмотреть, что получится, – пояснила она. – Вдруг я не такая уж замечательная, как тебе сейчас кажется.

- Так и я вовсе не подарок, – серьезно подхватил Петр. – И вообще, я, может быть, храплю.

Они ни о чем специально не договаривались, не давали друг другу никаких обещаний. Но этим вечером Петру не пришлось провожать Наташу домой. А еще через два дня она переехала в его квартиру. И обосновалась в ней так естественно, так основательно, словно они уже невесть сколько лет прожили вместе.

В прежние времена, на Древней Земле, сказали бы, что они живут во грехе. Не венчаны, не кручены, а сожительствуют. Но то когда было! Тогда, как пояснил в свое время Петру отец Григорий, по-другому было нельзя. Ведь от сожительства у древних постоянно появлялись дети.

«А воспитывать дитё есть работа ответственная, – говорил отец Григорий, назидательно поднимая палец. – Это не вас, оболтусов, дрессировать. Для воспитания ребенка надобна полная семья. Отец и мать, которые пред лицом Господа поклялись друг за дружку держаться, во всем друг дружке помогать до самой смерти».

Потом вздыхал, перекрестясь, хлопал единым духом кружку спирта – другого алкоголя святой отец не признавал – и продолжал с горечью:

«А нынче люди женятся разве что по привычке, формально, а не во исполнение Господних заповедей. Да и то сказать, смысла в той женитьбе – кот наплакал! Суета одна и насмешка над Божественным замыслом».

Исокрушенно дергал себя за кудлатую бородищу.

Петр со святым отцом не спорил, уважая чужие убеждения. Но сам Петр думал, что женитьба всё-таки и поныне остаётся таинством, объединением двух душ в единое целое. И потому даже мысли не допускал, что станет жить, как модно нынче в просвещенных кругах, гражданским браком. Он и сейчас, живя под одним кровом с любимой, молился про себя каждый вечер, прося святых заступников простить грех и обещая Господу сочетаться с любимой законным браком. В церкви, как положено, чин по чину.

Наташа же к теме женитьбы не возвращалась, но по тому, с какой радостью она встречала Петра после двенадцатичасовой смены, какими жаркими были её объятия, какими страстными поцелуи, нетрудно было понять, что чувства юноши, по меньшей мере, взаимны.

Онимогли подолгу говорить буквально обо всем, и разговор им никогда не наскучивал. Далеко не всегда они сходились во мнениях, но в том-то и состояла удивительная особенность этой девушки, что даже в разногласиях она умудрялась находить какие-то плюсы, чем прекрасно уравновешивала азартного в спорах Петра.

Неделя пролетела, будто одна минута. В пятницу вечером Наташа придирчиво осмотрела скудный гардероб юноши и уперла кулачки в бока.

- Завтра идем за покупками, – безапелляционно заявила она. – Тебя решительно не в чем вывести в свет. Оборванец.

- Куда это? – насторожился Петр. – Если в драматический на классику, то я прекрасно схожу в парадном мундире.

Наташа давно уже грозилась заняться «культурным уровнем» своего избранника, и первым в её списке значился недавно поставленный обновленный вариант «Чайки» архаичного писателя Чехова.

- Это успеется, – отмахнулась девушка. – В воскресенье вечером собираются мои друзья. Думаю, пора их тебе представить.

- Или меня им? – прищурился Петр.

- Одно другому не мешает, – философски заметила Наташа, заказывая в кухонном синтезаторе овсяную кашу с изюмом.

Санкт-Петербург.

ИМПЕРАТОРСКИЙ ТЕАТР ОПЕРЫ И БАЛЕТА (МАРИИНКА)

НИКОЛАЙ ТАТИЩЕВ

Огромный, мягко светящийся кристалл едва слышно звенел, то ли резонируя в такт музыке, то ли напевая в унисон. Это не мешало. Скорее напротив, придавало знакомой опере новое, необычное звучание.

Из всех Высших доминанты человеческую музыку понимают только Ерхасы. Точнее, представители средней стадии этой расы, так называемые Ерхас-2. У юных особей, Ерхас-1, еще отсутствуют органы, воспринимающие звуковые волны. А на завершающей стадии, Ерхас-3, эта раса вообще отказывается от восприятия внешних раздражителей, ограничиваясь размышлениями и телепатическим общением с себе подобными. Изредка они снисходят до донесения своих мыслей избранным Ерхас-2, так называемым «Внимающим Познавшим истину». Говоря по совести, одному Богу известно, какую там истину познали Ерхас-3, потому что средняя стадия Ерхас-2 никогда не пересказавает этих бесед. Возможно, это вообще вранье. Может быть, Ерхас-3, неподвижные валуны, потерявшие прозрачность и светимость в видимом диапазоне, давно мертвы. А лидеры средней стадии морочат соплеменникам их кристаллические головы, выдавая свои интересы за слово Познавших. В конце концов, пророки Древней Земли тоже утверждали, что накоротке общаются с Богами. И вертели своими последователями, как хотели. А отчего бы не вертеть? У них, у этих пророков, не было Сената, не было Госсовета, Государственной думы, депутатов, только и думающих о том, как бы выслужиться самим и подсидеть окружающих. У них не было Главного штаба, требующего увеличения бюджета каждый раз, когда кто-то из солдат теряет зубную щетку. Не было чистоплюев, которые ноют, что потери чрезвычайно высоки и необходимо разработать новую парадигму. А главное, ни у Магомета, ни у Моисея, ни у Будды не было так называемой либеральной прессы, этой бешеной своры, готовой накинуться на каждого, способного на решительные действия. Будь он хоть трижды государь Император…

Ерхас-2 сдержанно пел, едва заметно переливаясь всеми цветами радуги. Деликатнейшее существо. Вестники сделали правильный выбор, назначив именно Ерхаса-2 чрезвычайным и полномочным послом доминанты при императорском дворе. Оком и ухом Высших, хотя как раз глаз и ушей у поющего кристалла нет. Или же, можно сказать, что вся его поверхность является глазами и ушами одновременно. Уникальные существа, что и говорить. Почти такие же удивительные, как Белые Вестники, только рангом много, много ниже. Ерхас-2 давно стали в Петербурге своими, а каждое появление в столице Вестников, этих прекрасных белокрылых гигантов, становится событием. В Лавре даже устраивают по такому поводу торжественный молебен. Белые Вестники занимают слишком высокое положение в доминанте, чтобы заниматься делами людей. Они посещают Санкт-Петербург от силы раз в десяток лет. Не хотят тратить время на общение с нами, примитивными созданиями. Каждый раз, когда Павел думал о биологической примитивности своего вида, его разбирала досада. Надо же было ему появиться на свет человеком. Хоть и императором. Нет, чтоб родиться пускай не Белым Вестником, но хотя бы Жемчужным ангелом. Серым ангелом Павел рождаться не желал – слишком уж суетливыми и несимпатичными были эти проворные существа, напоминавшие внешне скорее летучих мышей, чем прекрасных обитателей рая. Не хотелось Павлу быть и Дубравником. Всю жизнь прожить, укоренившись в землю и не имея возможности размять конечности – нет уж, благодарю покорно. Хотя, как ни странно, именно дворцовый Дубравник стал в последние годы самым близким другом императора. Разве что за исключением Ольги. Его Ольги.

Павел Четвертый покосился налево. Деликатно включив режим подавления шума, императрица о чем-то оживленно беседовала с Николя. Татищев склонился к ней, чтобы лучше слышать. Павел не ревновал супругу: за годы замужества Ольга Петровна ни разу не подала ему даже малейшего повода. Он был уверен в её чувствах так же незыблемо, как в собственных. Когда они впервые увиделись на благотворительном вечере в Смольном институте, под сенью тамошнего молодого дубравника, между ними проскочила искра, разбудившая пламя столь горячее, что его тепла хватило на все пятнадцать лет брака. И, даст Бог, хватит еще на долгие годы. Павел сам стал инициатором приглашения Татищева в императорскую ложу. По причинам сугубо прагматическим. К императорской ложе прикованы сотни взглядов, и завтра по Санкт-Петербургу опять поползут давно утихшие слухи. Их подхватят бульварные газетенки, и скоро вся империя будет вновь обсуждать вопрос: связывает ли жену Павла Четвертого и его лучшего военачальника нечто большее, чем давняя дружба? Доверительный разговор императрицы с генералом, происходящий в главном театре империи прямо на глазах почтенной публики, был просчитанным шагом. На него пришлось пойти из-за недавнего демарша китайских диверсантов. Истерика вокруг разрушения мемориала Бородино и гибели нескольких тысяч подданных Российской империи слишком затянулась. Она была хороша первые несколько дней, поднимая градус патриотизма в обществе. На волне народного негодования удалось протащить через думские комитеты давно назревшее решение о создании третьего флота быстрого реагирования. Минфин безропотно выделил дополнительные средства. Для министра финансов отказать военным в подобной ситуации стало бы политическим самоубийством. Даже его партия конституционных демократов, хоть и считалась партией центра, первой открестилась бы от бедняги, чтобы не потерять симпатии избирателей. Да, сначала всё шло очень хорошо. Но потом, по плану, общественный интерес к дерзкой операции китайцев должен был пойти на спад. Отдел пропаганды Департамента печати провел несколько изящных вбросов, которые должны были переключить внимание публики на другие темы. Эта тактика всегда срабатывала. Но не на этот раз. И всё из-за «свободной прессы». «Скептик» и «Новости дня» почуяли вкус крови и устроили форменную охоту на ведьм. По их извращенной логике, виновником гибели людей на Бородине стал сам Татищев. Дескать, он виновен в военных преступлениях, и поступок китайцев должно рассматривать как ответную реакцию. Обычная дешевая демагогия. Но, к сожалению, действенная. Убедившись, что в интеллигентских кругах этот пацифистский бред воспринимается с одобрением, господа либералы решили не останавливаться на достигнутом, а пошли дальше. Теперь к виновникам гибели гражданских причислили и юнкеров, спасших генерала на Бородине и «бросивших на произвол судьбы» тысячи людей, чтобы спасти шкуру «кровавого мясника» Татищева. Как будто горстка перепуганных юнцов с бесполезными в бою парадными карабинами могла организовать защиту целого астероида!Юнкеров, чьи имена были засекречены, тем не менее, травили в газетах, прохаживались на их счет в интервью по вирт-каналам. И дотравили. Один из мальчишек не выдержал обвинений и покончил с собой. И что же? Газетчики ужаснулись сотворенному их перьями? Как бы ни так! Смерть бедного мальчика объявили доказательством вины! «Угрызения совести», «раскаяние в содеянном» – вот что эти бессовестные щелкоперы написали вместо некролога. Тут уж Союз ветеранов не выдержал и разразился гневным открытым письмом. А толку? Естественную реакцию ветеранов назвали «циничной попыткой переложить вину на свободную прессу», а «Новости дня» и вовсе обвинили ветеранов в бунте и попытке ввести в империи военную диктатуру. Обер–полицмейстер Родько все пороги истоптал в приемной императора, требуя возбудить уголовное дело против главных редакторов этих мерзких листков. Статей для дела было сколько угодно: тут и подстрекательство, и доведение до самоубийства, и оскорбление чувств, и даже, если постараться, подрыв боеспособности. Но Павлу пришлось отказать Родько. Отправив под суд редакторов, власти только подтвердят выводы прессы и вызовут поток новых публикаций. К тому же нельзя сбрасывать со счетов корпоративную солидарность. Стоит только силой заткнуть пасть тому же «Скептику», как на власти ополчатся другие издания, которые пока что дистанцируются от конфликта. И что, прикажете вступать в войну со всей прессой? Закрыть независимые редакции, цензурировать вирт-трансляции? Оно, конечно, соблазнительно, да только цена высока. Современное государство - это не архаичная Российская империя Древней Земли. Тогда государь располагал всей полнотой власти, а образованная публика была немногочисленным привилегированным классом и служила опорой престолу. Нынче все сложнее. Современные технологии требуют образованного персонала. Интеллигенция превратилась в становой хребет империи. Она это понимает и осознает свою силу. И ведет себя сообразно своей роли: гордо и независимо. Лет семьдесят назад император Александр Пятый уже пробовал ввести тотальный контроль. Ничем хорошим это не кончилось. Интеллигенция устроила саботаж, биржи рухнули, и Александру пришлось пойти на попятный.

Сейчас прекратить смакование трагедии Бородина можно только одним способом: переключить внимание публики на другие темы, а параллельно искать на особенно рьяных борзописцев компромат такого масштаба, чтобы даже самые упертые анархисты пальцем не пошевелили в их защиту. Пока ведомстсво обер–полицмейстера таких материалов не предоставило. Чем только занимаются? Дармоеды, бездельники!

Павел вновь взглянул в сторону супруги.

Татищев о чем-то пошутил, и Ольга Петровна с готовностью рассмеялась, сверкнув жемчугом белоснежных зубов.

Павел отвернулся. Рядом тихо звучал в унисон музыке слабо мерцающий полупрозрачный инопланетян. Его грани казались чуть смазанными от удовольствия. Ему-то хорошо, ему не приходится иметь дело с потерявший всякий страх прессой… Хотя, кто знает, какие сложности могут быть в обществе, столь чуждом человеческому, что бессмысленно даже пытаться его понять?

Подумав об этом, Павел в очередной раз подивился гениальности Белых Вестников, сумевших объединить в одной доминанте десятки совершенно разнородных рас. И не просто механически соединить, а подыскать для каждой свою, уникальную нишу! Взять ту же Гирлянду Ерхас. Удивительные кристаллы, которых даже живыми назвать трудно. Кто лучше них может проникнуть в тайны материи? На первой стадии, Ерхас-1, они представляют собой аморфную массу, способную просочиться куда угодно и впитать в себя практически любое вещество, чтобы потом извергнуть его безо всякого вреда для себя. Так они познают мир и наполняются необходимыми для кристаллизации микроэлементами. Они слепы и глухи как кроты, но им это и не нужно. На второй стадии, сформировавшись в кристаллы, они открывают для себя вселенную в таком разнообразии форм и красок, о которых люди не могут даже мечтать. Грани кристаллов способны улавливать и преломлять, осмысляя, весь спектр, от рентгеновского до инфракрасного излучения. Они ощущают любые акустические колебания. Благодаря большой площади воспринимающей поверхности, Ерхас-2 могут, если потребуются, различать отдельные атомы. Они – единственные существа в доминанте, которые воспринимают мир во всем богатстве его проявлений и «невооруженной» гранью наблюдают квантовые эффекты. Лучшие физики и химики доминанты либо сами Ерхас-2, либо включают несколько певучих кристаллов в свои рабочие группы.

И так с каждой из развитых рас Высших доминанты. Всякий нужен, всякий вносит свой вклад. Каждый – кусочек мозаики. Каждый – приносит пользу. И только в человеческом сообществе, в его, Павла, империи, полно бездельников, только и знающих, что совать палки в колеса!

Павел беспокойно поерзал в мягком кресле. Оля болтала с Татищевым, кристалл умиротворенно замкнулся в своем собственном совершенном мирке, и повелитель империи, простирающейся на сотни световых лет и включающей в себя полтораста систем с почти двумястами миллиардами подданных, внезапно почувствовал себя очень одиноким.

- И что тебе не сидится в Санкт-Петербурге? – с досадой спросила Ольга Петровна. – Неужели во флоте без тебя не справятся еще немного?

- Извини, Оленька. – Николай Осипович развел руками. – Знаешь же, как говорят: хочешь, чтоб было сделано хорошо – сделай сам.

Императрица вздохнула.

- А кто клялся, что отправится со мной на охоту? Через месяц начинается гарпунный сезон. Сколько раз ты обещал съездить на Розовые озера? Радужные крабы линяют раз в три года, уж мог бы задержаться по такому случаю!

Генерал притворно нахмурился.

- Ты просто ищешь повод задержать меня в Петербурге. Интересно, зачем?

- В Смольном институте большой выпускной бал. – Ольга сделала вид, что не заметила гримасу на лице генерала. – Было бы очень мило с твоей стороны появиться там. Для этих девушек ты – легенда. Принц на белом коне.

- Вот уж не думал, что ты превратишься в сваху, – без тени улыбки ответил Николай.

- И не думала.

- Ай–ай–ай. Императрице не пристало обманывать.

Ольга сдалась.

- Ну хорошо, ты прав. И что с того? Я просто не могу смотреть, как ты тратишь свою жизнь... Николенька, ты больше не юноша! Сколько можно быть одному?!

- Сколько нужно, Оля. Сколько нужно, столько и можно.

Ухоженные ногти Ольги Петровны впились в позолоту кресла.

- Это нечестно, Николя. Ты же обещал. – Её голос чуть заметно вибрировал. То ли она сердилась, то ли сдерживала слезы.

Татищев смутился.

- Извини, Олюшка. Клянусь, не хотел. Само вырвалось. Тут еще эта музыка. Верди попутал…

Императрица через силу улыбнулась. Получилось жалко. Татищев совсем смешался.

- Я постараюсь вернуться до того, как твои крабы обрастут новым панцирем. Мы съездим на Розовые озера и славно поохотимся.

- Как друзья? – поправив венец, уточнила императрица.

- Как самые лучшие друзья, – улыбнулся генерал.

- И на бал пойдешь?

- Нет. На бал не пойду.

- Вот же упрямый солдафон.

- Так точно.

- Ну и сиди один до конца дней.

- Ну и посижу.

- Ну и глупо.

- Уж как есть.

- Умрешь бобылем.

- Вот и отлично.

- Давай уже досмотрим оперу?

Ольга Петровна сняла конфидент-сферу и с ласковой улыбкой обернулась к мужу.

- Что-то ты совсем заскучал, Павлуша.

[1] Китайская идиома. Значение: прилюдно выставить дураком.

[2] О специфике снабжения новой КНР подробно рассказано в романе «Чжан Юшенг: Ключник Ориона».

[3] Офицеры полиции Российской империи, в отличие от большинства гражданских ведомств, носили погоны. Погоны полицейских чинов сходны с военными, отличаясь от них шириной в три четверти от установленного армейского образца. При этом за выходцами из армейских структур сохранялось право ношения военных погон.

[4] Далиты – каста неприкасаемых.

[5] Варна – то же, что и каста.

[6] Каста жрецов. Считается высшей кастой.

[7] Каста воинов. Следующая по значимости после брахманов.

[8] Каста торговцев.

[9] Каста ремесленников.

[10] джати – внутренние подразделения базовых варн

[11] О роли Богов в Доминанте Света подробно написано в романе «Раджан Кхан: жрец Ориона»

[12] Историческая традиция при встрече представителя низшей касты с представителем высшей касты.

[13] Древнеиндийский эпос. Включает 18 книг (парв).

[14] Дом Лобанова-Ростовского по адресу Вознесенский проспект 1, в котором с 1824 года располагалось Военное министерство Российской империи.

[15] О структуре семей во Французской республике подробно написано в романе «Фредерик Дюранд: сокольничий Ориона»

[16] Неформальное название здания Главного штаба в возрождённой Российской империи.

[17] Запутанный лабиринт, по легенде построенный Дедалом для критского царя Миноса. Согласно мифам, в лабиринте обитал чудовище-людоед Минотавр.

[18] В Российской империи до 1917 года существовал определенный порядок награждения от низших к высшим наградам.

[19] Подробнее вопрос трясин обсуждается в романе «АМЕРИКА»

[20] Ридикюль – фр. Смехотворный.

Глава 5

Санкт-Петербург.

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. ЗИМНИЙ САД.

ТАТИЩЕВ и БЕЛОУСОВ

- Ба, какие люди! Николай Осипович Татищев, собственной персоной. Ну наконец-то, – прошелестел Дурбавник. – А то я всё жду, жду, прямо места себе не нахожу.

Татищев рассмеялся. Раскидистое разумное дерево, избравшее себе резиденцией висячий сад Зимнего дворца, обладало удивительно человеческим чувством юмора. Или успешно имитировало его.

- Всё недосуг было, – поддержал генерал легкий тон беседы, располагаясь на белой скамеечке, приютившейся между мощными корнями. – Столько дел навалилось.

- Вечно вы, люди, мельтешите, суетитесь. Ума не приложу, зачем. – Ветви насмешливо качнулись, соцветия открылись и закрылись. Генерала обдало сладким ароматом.

- Ты, никак, научился подмигивать? – изумился Татищев.

- С кем поведешься, – с достоинством парировало дерево.

Конечно же, Дубравник не мог говорить в общепринятом смысле этого слова. Между себе подобными древесные разумные организмы общались с помощью обмена сложными молекулами, которые генерировали цветы, заодно являющиеся органами зрения этого сложного существа. В отношении Дубравников идиому «я понял его с одного взгляда» следовало понимать буквально. Для общения с людьми Дубравники разработали особый язык, заключавшийся в модуляции воздушных потоков массой листвы, потрескивания коры и древесины. Вирт-переводчики, снабженные созданной самими Дубравниками программой-транслятором, умудрялись переводить не только содержание речи, но даже тонкие оттенки смыслов и интонации. Людским программистам оставалось только мечтать об алгоритмах такой сложности. И, что удивительно, эти программы отлично работали на человеческом «железе», не требуя дополнительных мощностей. Департамент компьютерных исследований дорого бы дал за то, чтобы хотя бы одним глазком поглядеть на программный код транслятора, но у программы был настолько хитрый компилятор, что можно было разобрать её побитно и все равно ничего не понять.

Генералу Татищеву страдания отдела исследований были до лампочки. Он просто пришел пообщаться со старым другом. Это могло показаться странным, но во всем дворце князь мог назвать другом только это существо, ничего общего с людьми не имеющее. Татищев не был бирюком. Многие искреннее полагали себя его друзьями, но сам Татищев их таковыми не считал. Друзей не должно быть много, считал он. Иначе их количество обесценивает само понятие дружбы. Его другом считала себя и государыня императрица, Ольга Петровна, Олечка, Олюшка. Котенок – остренькие ушки… Хотя какой уж теперь котенок. Всё давно кончилось. С её стороны кончилось. Оля по-прежнему считала Николая своим лучшим другом. И Татищев покорно соглашался на эту роль. Чтобы хоть так быть поближе к ней.

Забавно, но, кажется, именно тогда он и сошелся с Дубравником. Да, верно, именно тогда.

Татищев помнил тот день. Самый чёрный, самый безнадёжный. Казалось, такими должны запомниться совсем другие дни. Например, тот день, когда он с последним уцелевшим корветом вырывался из окружения у Седьмой Волка. Тогда Татищев еще не был ни генералом, ни князем. А был он молодым капитаном, командовал корветом, входившим в эскадру старого графа Арбузова. Осторожный Арбузов всеми силами избегал боя, если на его стороне не было хотя бы трехкратного перевеса сил. И доигрался, попав под Седьмой Волка в индийскую засаду. Никогда, ни до, ни после Николай Татищев не был так близко к смерти. Бой превратился в побоище, русских просто отстреливали, как в тире, зажав между мощными станциями, замаскированными под кометные ядра, и астероидными полями. Его корвет вырвался из смертельной ловушки, потеряв половину экипажа и всю броню с правого борта. Но не страшные картины горящего корабля стояли перед его глазами. Нет, это забылось, притупилось, превратилось в кадр хроники. Не отзывалось такой мучительной болью. Помнилось другое. Помнилось возвращение из экспедиции в море Красовского. Да, вот это он помнил с точностью вирта.

Его флот захватил семь превосходных систем и установил контроль над всеми протоками, ведущими в море Красовского. Он возвращался после четырехмесячного отстутствия, предвкушая триумф и ожидая, что теперь-то Оля точно выйдет за него. А вместе этого увидел её на троне, рядом с Павлом.

Потом был короткий, мучительный разговор в этом самом висячем саду.

- Прости, я полюбила другого.

- Я рад за тебя.

- Ты на меня зол?

- Я не умею на тебя злиться.

- Я ждала тебя, я честно думала, что дождусь... Но я влюбилась…

- Ты не должна передо мной оправдываться.

- Ты не сердишься, честно?

- Я не сержусь. Честно.

- Я не хочу, чтобы ты уходил из моей жизни, Николя. Ты мне дорог, ты мой лучший друг. Мы же друзья, да?

- Конечно друзья. Я никуда не денусь, Оля.

- Вот и отлично. Я так рада, что мы поговорили, что ты меня понимаешь.

Вот так и поговорили… Оля… то есть, Её Императорское Величество Ольга Петровна Романова давно ушла, а он так и сидел на белой скамеечке – ноги не держали. Вот тогда-то с ним и заговорил Дубравник. Человек и Высший проговорили целую ночь. Это было удивительно. Существо, выросшее под другими звездами, плод непостижимой, чуждой человеческому разуму цивилизации, оказалось тонким знатоком человеческой психологии, умным, деликатным и доброжелательным собеседником. Той самой жилеткой, которая порой необходима даже самому сильному человеку.

Дубравник понял молодого офицера куда лучше, чем тот сам понимал себя. И нашел нужные слова. Правильные слова, которые дали Николаю надежду и показали путь к её достижению. Вот и получилось, что то, чего достиг к своим сорока двум годам князь Татищев, было бы невозможно без дружеского участия разумного дерева, тихо растущего в висячем саду Зимнего дворца.

С тех пор Татищев навещал старого друга после каждого возвращения из экспедиций. Дубравник разделял с ним сладость побед и оскомину поражений. И, возможно, с помощью неторопливого шороха его листвы первых с каждым годом становилось все больше, а вторых – всё меньше.

- Ты снова выкрутился, Николенька, – констатировал Дубравник, широко раскрывая белые соцветия, в центре которых мерцали яркие голубые звёздочки. – Просто удивительно. Я опасался, что на этот раз китайцы до тебя доберутся.

- Это не моя заслуга.

Князь с удовольствием вдыхал напоенный тончайшим ароматом цветов воздух. Мысли приходили в порядок, его вновь, как прежде, охватило чувство собственного всемогущества. Только где-то в глубине по-прежнему грыз сердце червячок утраты. Оля, Оля…

- Ты скромничаешь. За тобой послали лучшую диверсионную группу НОАК, а ты оставил их с носом. Заставил опозориться, отомстить за поражение ни в чем не повинным людям. Уверен, их командиры до сих пор места не могут найти от стыда.

Над головой человека и кроной Дубравника едва заметно мерцало поле, ограждающее этот островок тепла и неги от сурового ветра холодной балтийской ночи.

- Судя по хвастливым заголовкам в «Жэньминь Жибао», они вполне довольны результатами.

Ветви зашумели сильнее.

- А что им остается? Написать: извините, нас обдурили, как анабиозных юнцов? Конечно, они выставляют это как победу. И «Петербуржские ведомости» на их месте поступили бы так же. Так что прими мои поздравления, Николенька.

Татищев похлопал рукой по теплому стволу.

- Это не моя заслуга, дружище, – Повторил он. – Всё самое интересное я проспал. Меня вырубили ещё на трибуне. Ребятки спасли, спасибо им. Если бы не Белоусов, болтаться мне в петле на центральной площади Бейдзина.

- Кто таков?

- Мальчишка, только закончил училище. Был на плацу, когда все началось. Не растерялся, организовал группу, вытащил меня, угнал катер. Сам едва выжил, китайцы его изрешетили. Но спас и меня, и своих ребят.

- Кого-то он мне напоминает, – с легкой насмешкой скрипнули ветви над головой, и Николай в очередной раз поразился тому, насколько у него с этим Высшим совпадают мысли.

- Я тоже обратил внимание. Толковый парнишка. Я его покуда сюда пристроил, потом хочу взять с собой.

- Начинаешь задумываться о преемнике? Не рано ли списывать себя со счетов?

Татищев фыркнул. Всё-таки чужак есть чужак.

- Даже и не думал. Но ты прав, он чем-то напоминает меня в юности. Отчаянная голова, но притом холодный ум. Умеет брать на себя ответственность, готов отвечать за то, что получилось. Честный малый, настоящий офицер.

Дубравник качнул кроной.

- Интересно ты делаешь себе комплименты, Николай Татищев.

- Вот ещё. Просто описываю тебе моего спасителя, как есть.

- Послушать тебя, так он вообще лишен недостатков, – недоверчиво прикрыл часть соцветий Дубравник.

- Ну почему же. Чувство юмора у него ни к черту.

- Это серьезный недостаток, – заметило дерево. – Слушай, а может, он просто исполнительный дурак?

- Дурак не вытащил бы нас из западни, – возразил генерал. – Можешь довериться моему чутью, дружище, этот мальчик далеко пойдет. А я ему помогу.

- Интересно. – Дубравник задумчиво зашелестел листвой. За эти годы Николай Осипович научился определять эмоции разумного дерева по звуку не хуже транслятора. – Я бы хотел познакомиться с этим молодым человеком.

- Так кто ж тебе мешает? Возьми и познакомься, – усмехнулся генерал.

- Ну да, – сварливо отозвалось дерево. – Сейчас всё брошу и побегу.

- Тебе бегать вредно, в твоем-то возрасте, – поддержал его генерал. – Сколько тебе стукнуло-то? Двести пятьдесят? Триста?

- По вашему летоисчеслению – триста двадцать шесть. Но, к твоему сведению, для моей расы это не возраст.

- Учту. А Петрушу я могу тебе хоть сейчас организовать, – пообещал генерал.

- Ну так организуй, – проскрипел Дубравник. – Чего ждать-то?

- Пожалуйста.

Татищев активировал вирт и подтвердил спецдопуск на связь с территории Зимнего дворца.

***

- И сколько это ещё будет продолжаться? – кипятился Касимов. – Я летчик-истребитель, а не тыловая крыса!

Мажюлис прицелился и одной очередью выбил все двенадцать мишеней.

- Успеешь еще навоеваться. Спи спокойно, пока дают, – пробасил он, любовно поглаживая цевье игольника.

Бородино объединило выживших. Первый бой, он как первая любовь, только чувства прочнее. Бывшие юнкера по-прежнему считали себя командой, а Белоусова – своим командиром.

После возвращения с погибшего музейного комплекса, всех участников прорыва оставили служить в столичном гарнизоне. Каждый воспринял это назначение по-своему. Контрразведчик Димка Ершов был на вершине блаженства, ведь теперь он находился в самой гуще событий, в центральном управлении внутренних войск.

Инженера Кузьмина назначение в головной институт военных разработок тоже не оставило равнодушным. Он пропадал в своем обожаемом отделе энергетики с утра до вечера, а зачастую оставался там ночевать, в обнимку с реактором, как шутил Ершов. Из-за этого Андрей частенько пропускал ставшие традиционными еженедельные встречи друзей.

Руслан Алабашев тоже получил работу по специальности, причем в том же институте, что и Кузьмин. На долю Руслана выпала обкатка экспериментальной техники. Руслан был польщен подобным доверием и в самых превосходных тонах описывал ребятам уникальные качества новых разработок, не вдаваясь, однако, в секретные подробности, чем заслужил уважение Ершова.

А вот флегматичный Мажюлис равнодушно воспринял назначение в группу быстрого реагирования внутренних войск. «Мое дело солдатское, – рассуждал он. – Куда пошлют, там и пригожусь. Пехота без дела не сидит».

Белоусов заметил, что подразделение, в котором подпоручик Мажюлис получил свое первое отделение, входило в состав роты, подчиненной непосредственно центральному управлению. Другими словами, у Мажюлиса и Ершова было общее командование. Петр был уверен, что это не случайность.

Ершов подтвердил его выводы.

- Ты же понимаешь, Белоусов, нас тут оставили не просто так. Мы слишком много знаем. Уверен, нас решили подержать поближе и приглядывать, чтобы мы не наболтали лишнего. Если увидят, что мы не умеем держать язык за зубами – сошлют в такую глушь, где вообще разучишься говорить.

После этого Петр совершенно не удивился, узнав, что их пилот – Роберт Касимов, лихой истребитель – вместо назначения в авиакрыло какого-нибудь боевого флота получил перехватчик из крыла прикрытия орбитального космопорта «Петербург военный – 3».

- Тебе хорошо, – сетовал пилот, обращаясь к Мажюлису – Тебе что из этой пукалки стрелять, что из боевого оружия.

Разговор происходил в тире парка развлечений Крестовского острова. Из предлагаемых парком увеселений друзья выбрали три: великолепный ресторан «Кузьмич», специализировавшийся на кухне древней Земли; тир, способный, как обещала реклама, создать имитацию трех тысяч миров, и, конечно же, знаменитые Крестовские бани, в сорока залах которых можно было попробовать всё, что придумало человечество в области очищения тела и души.

Мажюлис поколдовал над пультом имитатора. Свет мигнул и ушел в темно-багровую часть спектра. Вокруг зажужжали климатизаторы. На друзей обрушилась волна тяжелого, влажного жара. Гравитация выросла, по оценке Петра, примерно в два с половиной раза.

- Черт, Юргис, предупреждать надо! – возмутился Алабашев. Его голос заглушил грозный рык хищника.

- Спорим на червонец, уложу зверюгу с первого выстрела? – предложил Мажюлис.

- Дурное дело не хитрое, – проворчал Руслан. – Конечно, уложишь. С тобой спорить – зарплаты не хватит.

- Дим, что слышно по делу газетчиков? – негромко спросил Белоусов, пользуясь тем, что шум призрачных зарослей приглушал его слова.

- Да ничего не слышно, – недовольно отозвался Ершов. – Может, хватит меня пытать каждый божий раз?

- А кого мне еще пытать? – Петр раздраженно отмахнулся от ополоумевшей от внезапной жары и тяжести мухи. – У меня кроме тебя в контре знакомцев нет.

- Я всего лишь подпоручик, – терпеливо повторил Ершов то, что говорил уже не раз. – Думаешь, мне повсюду расстелены ковровые дорожки? «Выбирайте, подпоручик Ершов, чем заниматься. Какое дело изволите взять?» Я братец, мелкая сошка. С генералами не якшаюсь.

- Иногда мне кажется, что тебе плевать, – с досадой бросил Петр. – Погиб Васька Бондаренко, ну и хрен с ним.

- Осторожнее, Белоусов, за такое можно и по роже схлопотать, – вспыхнул Ершов.

- Ты бы так дело делал, как мне грозишь, – не унимался Петр.

- Думаешь, я не пытаюсь? – Ершов щелкнул зажигалкой. Яркий огонек на мгновение выхватил из багровых теней его лицо. – Щелкоперы прикрыты со всех сторон. Такое впечатление, что у этих типов свои люди повсюду. Только тронь «Скептика» или «Новости», тут же получишь по полной программе.

- И что, ты сдался?

Ершов закурил.

- Белоусов, ты отличный парень, но вот это у тебя просто какой-то пунктик. Я же тебе сказал, терпение. Слышал о таком качестве? Если журналюг прикрывают сверху, придется распутывать весь клубок, а не нырять в дерьмо очертя голову.

Петру не оставалось ничего, кроме как признать правоту друга. Но и сидеть, сложа руки, он не мог. С того самого мига, как ему сказали, что Вася Бондаренко наложил на себя руки, он мечтал найти и наказать тех, кто затравил их связиста. И видя, как эти подлые типы раз за разом выходят сухими из воды, шельмуя армию и её лучших представителей, он все больше убеждался в своей правоте: в так называемой «свободной» прессе окопались враги и предатели. Петр сумел убедить в своей правоте Ершова, и теперь они вдвоем пытались найти хоть какие-то подтверждения своим подозрениям.

Темная масса деревьев всколыхалась, за ними показалась уродливая черная тень. Послышался громовой треск. Огромный зверь, шумно принюхиваясь, ломился напрямую сквозь заросли, привлеченный запахом человечины. Ближайшие к людям стволы гигантских папоротников дрогнули, сломались и рухнули на землю, ломая длинные опахала листвы. Из леса выбрался здоровенный ящер с огромной, сплющенной с боков головой. Зверь распахнул пасть, полную острых длинных зубов и испустил пронзительный рев. Толстые, как стволы деревьев, задние лапы со звоном ударили в сухую глинистую почву. Щелкнул игольник, едва слышимый за шумом первобытного леса. Гигант внезапно пошатнулся и рухнул на землю, пропахав в слежавшейся глине длинную борозду. Зажглись огни, осветив неподвижное темно-зеленое с красными разводами тело. Из пустой глазницы струилась темная, почти черная кровь. Реклама не врала, мертвая зверюга казалась настоящей.

- Точно в глаз, – восхищенно всплеснул руками Кузьмин. – Ты просто виртуоз, Юргис!

- Стараюсь, – скромно промолвил здоровяк.

- Пошли уже в баню. Надоели ваши дурацкие игрушки, – предложил Касимов. – Да и поздно уже.

- Пошли.

Внезапно перед Белоусовым вспыхнула в приват-режиме вирт-сфера.

- Татищев вызывает в Зимний. – Пояснил он ребятам, вопросительно уставившимся на своего бывшего командира. – Интересно, что за такая спешка?

- Вот, значит, ты какой, Петр Белоусов. Интересно, интересно.

«Чего во мне интересного?» – Петр буквально пожирал глазами Дубравника. Шутка ли, Высший! Это вам не просто инорасец. С теми Белоусову доводилось встречаться, и не раз. Ворчуны служили в императорской армии наравне с людьми, да и Серые ангелы встречались нередко, особенно когда дело касалось военных поставок. Говорят, в контрразведку вот-вот примут каких-то странных существ, которым, если верить армейскому сарафанному радио, ведомо всё, о чём человек думает[1]. Это, конечно, интересно, но обыкновенно. Инорасцы и инорасцы. Но Дубравник! Раса второго уровня, история которой теряется во мгле тысячелетий, а может, и миллионов лет! Раса, сумевшая преодолеть ограничения, накладываемые растительным происхождением, и выйти в космос. И вот такое существо сообщает, что ему, видите ли, интересен вчерашний курсант Петруша Белоусов. Тут было от чего голове пойти кругом!

- Не робей, Петр. Позволь представить: это укорененный Среброкрон триста двенадцатый. Я ничего не упустил?

- Достаточно просто Среброкрон. В вашей империи особей моего вида не так много, а Среброкронов и того меньше. Ошибки не будет.

- Я… польщен, господин Среброкрон.

- Тогда уж укорененный Среброкрон, – поправил Дубравник. – Господ-то среди нас маловато. Не прижились, видимо.

Белоусов, ничего не понявший из последней тирады общительного дерева, уставился на генерала в поисках поддержки.

- Я предупреждал тебя, дружище. – Не обращая внимания на взгляд юноши, Татищев похлопал Высшего по толстой ветви. – У этого парня беда с чувством юмора.

- Я помню, – прошелестел Дубравник. – Но мне хотелось убедиться самому.

- Так это… какой-то розыгрыш? – Петр покраснел. Не хватало еще опростоволоситься в присутствии Высшего.

- Нет, никакого розыгрыша, молодой воин, – серьезно ответило дерево. – Мне действительно хотелось поближе познакомиться с человеком, который спас моего друга и переиграл лучших диверсантов Красной доминанты.

- Мне просто повезло… – смущенно пробормотал Петр. Он никогда еще не общался с подлинно Высшими и не представлял, как вести себя с этим удивительным созданием.

- Везения нет, – скрипнули сучья. – То, что ты считаешь удачным стечением обстоятельств, на деле является резонансом множества позитивных факторов. Поверь мне на слово: когда ты сотни лет стоишь на одном месте, размышляя и сопоставляя, поневоле начнешь разбираться в таких вещах. Так что запомни, Петр Белоусов: случайность – это всего лишь непонятая закономерность.

- Мои преподаватели говорили так же.

- Они мудрые люди.

Проговорили они больше часа.

Стемнело. В саду вспыхнули тусклые докоративные фонарики. Над головами переливчато мерцало защитное поле.

Петр только диву давался, как, оказывается, легко и приятно общаться с Среброкроном. Тот пояснил, что «укорененный» является не титулом и не чином, а констатацией рода деятельности. «Укорененный» ближе всего соответствовало человеческим понятиям «философ, постигающий суть вещей». Дубравник внимательно выслушал короткую историю Петра, задумчиво и таинственно покачивая своими ветвями и окутывая юношу тончайшим нежным ароматом, источаемым сотнями широко раскрытых соцветий, в серединке которых сияли голубоватые звездочки то ли тычинок, то ли пестиков, то ли вообще чего-то, совершенно не похожего на строение земных цветов.

- Я согласен с Николаем Осиповичем, – торжественно провозгласил Дубравник, когда беседа подошла к концу. – У тебя впереди блистательное будущее, я это ощущаю. Но всё зависит от тебя, Петр. Когда-то давно я задал молодому офицеру Николеньке Татищеву вопрос. И теперь задаю его тебе. Готов ли ты возглавить людей? Принять ответственность за будущее? Вершить его своими решениями и поступками?

Петр почувствовал необычайное воодушевление. Аромат цветов и торжественность момента пьянили, наполняя его ощущением безграничных возможностей. Петру мерещилась рубка галактического крейсера. Внимательные офицеры штаба. Его штаба. Исполнительные адьютанты, дежурные у пультов. Все замерли, ожидая его приказов. Взмах руки, и армада кораблей устремляется вперед, к победе, сметая всё на своем пути.

- Я готов, – выдохнул он. – Видит Бог, я готов!

Цветы Дубравника задумчиво мерцали в полумраке, отбрасывая на лица людей прихотливые тени.

- Ты можешь приходить ко мне, когда захочешь, человек Петр Белоусов. Я буду рад помочь тебе советом и эмоцией.

- Когда-то он сказал мне тоже самое, – припомнил Татищев, накидывая шинель. – Надо же. Очаровать старину Среброкрона не так-то просто. Но тебе, похоже, удалось. Ты ему явно приглянулся.

- Спасибо, Ваша светлость, Николай Осипович! – Петр с благодарностью посмотрел на своего наставника. – Вы столько для меня сделали…

- Пустое, Петруша. Можешь не благодарить. Ты спас меня от смерти и того страшнее – от позора. Не думаю, что когда-нибудь сравняю счет. К тому же, в целом я согласен с Среброкроном. Из тебя выйдет отличный командир. Вот долечишься, и мы с тобой такое провернем, звездам станет жарко. Так что давай, готовься пока.

В эту ночь юноше снилась галактическая рубка. На экранах пылали костры пожарищ. Карающий меч русского флота рушился на головы коварных врагов. И меч этот держала его рука.

СТОЛИЧНАЯ ПЛАНЕТА

ЮЖНАЯ КАРЕЛИЯ

ЮНУСОВ и ЛАНСКОЙ

В самом начале марта охотнику на широте Санкт-Петербурга делать нечего. Перелётных птиц ещё нет, сезон охоты на копытных давно отгремел, да и на пушного зверя идти, пожалуй, поздновато: у лис и волков уже далеко не тот роскошный мех, каким он был в разгаре зимы.

Так что же, получается, сидеть теперь столичным охотникам без дела больше месяца, травить охотничьи байки да перекидываться в картишки? Для большинства это – дейтствительно единственно возможный выбор. Но не для всех. Люди солидные, в чинах и при дворянском достоинстве, в первых числах марта отправляются на знаменитую утиную охоту, устраиваемую дворянским собранием небольшого континента Южная Карелия, расположившегося, как следует из самого названия, значительно южнее столицы. С настоящей Карелией тёплый континент роднит только изобилие рек, болот и, конечно же, неглубоких озёр, заросших по берегам высоким камышом. Настоящий рай для уток. И охотников.

Пока Санкт-Петербург поеживается от пронзительных зимних ветров, на озёрах Южной Карелии кряквы занимаются тем самым, чего Господь в гневе своём лишил людей: размножением. А значит, настаёт пора идти на селезня.

Пока молодежь развлекается традиционными балами в Новой Сегеже, столице континента, люди постарше и посерьезнее отправляются в самое сердце озерного края, отвлечься от повседневных дел и взбодрить кровь с помощью самого древнего занятия человечества.

Большая охота проводится на длинной цепочке камышовых озёр, спрятавшихся в глубине дикого леса. Но дикость этих мест, в известной степени, обманчива. Неподалёку от озёр расположились три комплекса с общим названием «Охотничья заимка», выполненных в стилистике древней русской деревни – с бревенчатыми срубами, высокими горницами и балкончиками с балясинами у номеров «люкс». Здесь усталые и обременённые добычей охотники могли получить обслуживание по первому классу, ничем не уступающее знаменитым гостиницам обеих столиц. Помимо номеров на любой вкус, многочисленных ресторанов, (в том числе тех, где по желанию клиента подавалась им же самим подстреленная дичь), «Охотничья заимка» предоставляла в аренду всё необходимое для охоты: от манков и классических пороховых винтовок до охотничьего обмундирования и надувных лодок. Относительно же самой охоты существовал ряд ограничений, именуемый кодексом. На охоте допускается бить только селезня; добывать можно не более десятка птиц на одного охотника в день и, главное, с применением исключительно классической экипировки: пороховых ружей с обычным прицелом, свистков-манков и чучел-приманок. Использование любого рода электронных приспособлений считается здесь неспортивным, так что из всех достижений цифровых технологий охотнику разрешается брать с собой лишь персональный вирт, да и то только для связи в случае форс-мажорных обстоятельств.

Альберт Эмильевич считал себя настоящим мастером, а, следовательно, кодекс охотника чтил не менее неукоснительно, чем уголовный. Как и большинство уважающих себя профессионалов, он не опускался до аренды оружия, полагаясь на собственный арсенал. Для утиной охоты в небольшой коллекции Альберта Эмильевича имелась сделанная на заказ, любовно ухоженная и многократно проверенная в деле винтовка – двустволка. С выточенным персонально под него ореховым ложем, оригинальным ударно-спусковым механизмом, ускоряющим зарядку едва ли не втрое, и специальной системой глушения, позволяющей стрелять, не распугивая всю дичь в радиусе километра. На уток Альберт Эмильевич брал с собой двух спаниелей с несерьезными кличками Соня и Мася. Несмотря на легкомысленные имена, спаниелихи были опытными охотницами: хозяина попусту не отвлекали, добычу не теряли, отлично поднимали из камышей птицу, с чисто женской солидарностью не трогая кладки и наседок.

Сегодня у Альберта Эмильевича выдался крайне удачный день. На два чучела одиноких самочек, выставленные им в укромных местечках, уже клюнули пять одуревших от весенних гормонов селезней. Теперь они дожидались поварского ножа, подвешенные в связке в углу шалаша. А ведь ещё нет и двенадцати!

Альберт Эмильевич лежал в выстланном тростником шалаше, зорко поглядываявокруг, как внезапно лежащая рядом Соня оглянулась и негромко зарычала. Секундой позже к ней присоединилась и Мася, поглядывая то в сторону леса, то на хозяина. Значит, человек…

«Кого нелегкая несёт на чужое место?» – С неудовольствием подумал Юнусов, поднимаясь. Хотя распорядители и отводили каждому участнику свой участок, случалось, что неопытные, начинающие охотники забредали на сопредельную территорию. Бывало, доходило до комизма. Как-то раз один такой горе-охотник, проюлив на пузе сотню метров грязи, отважно подстрелил чучело, выставленное Альбертом Эмильевичем, и с удивлением наблюдал, как из добытой им «утки» во все стороны разлетаются клочья пакли. Терять из-за чужой глупости ещё один муляж прокурор не собирался.

На всякий случай держа ружьё стволами в землю, Юнусов вылез из шалаша.

Тут же из-за ствола старой осины показался плотный мужчина в маскировочном балахоне. Руки он держал на виду, явно не желая спровоцировать хозяина участка.

- Альберт Эмильевич, приношу тысячу извинений.

- С кем имею честь? – Холодно спросил Юнусов.

«Надо же, и тут достали».

- Моя фамилия Ланской, граф Василий Андреевич Ланской, начальник отдела в управлении поставок Главного штаба, к вашим услугам. У меня к вам, Альберт Эмильевич, дело государственной важности… мне нужно всего десять минут… Ещё раз простите, что отвлекаю…

«Управление поставок? – Насторожился Юнусов. – Вероятно, хочет доложить о воровстве. И, похоже, где-то наверху, иначе доложился бы обычным путём военному министру, а не выносил сор из избы. Это может оказаться полезным».

Юнусов отступил в сторону, сделав приглашающий жест.

- Пустое, граф. Пожалуйте в мои апартаменты. Чаю хотите?

Десяти минут Ланскому, конечно же, не хватило. Помятуя о своём проклятом косноязычии, он, прежде всего, передал генеральному прокурору кристалл с исправленным докладом, в котором особый акцент был сделан на потери, которые понесли подразделения под командованием князя Татищева.

К чести Юнусова, как только дело дошло до фактов, он и думать забыл об охоте, рассеянно поглаживая по голове время от времени возмущенно порыкивающую Соню, не понимающую, почему хозяин разглядывает скучные картинки в светящейся сфере в то время, как вокруг чучела вьются такие аппетитные селезни? Мася же, осознав, что охота откладывается, свернулась уютным клубочком у ног хозяина и сладко похрапывала.

Просмотрев основные тезисы доклада, Юнусов поинтересовался, пробовал ли Ланской дать материалам ход. Генерал, как мог связно, поведал прокурору историю своих злоключений, опустив, естественно, участие «Общества неравнодушных граждан». По его словам, к государю обращался сначала он сам, а затем его друг и единомышленник – граф Нежин.

(Когда в кабинете генерала обсуждалась стратегия разговора с прокурором, Василий Андреевич изначально не хотел упоминать опального дипломата, но Пыжов резонно возразил, что Юнусов всё равно узнает о неудачном обращении графа Нежина, и вполне обоснованно заподозрит, что Василий Андреевич чего-то недоговаривает. Так что про Нежина пришлось рассказать).

- Что же… – Задумчиво произнёс Юнусов, когда Ланской закончил, наконец, свою печальную повесть. – Признаюсь, у меня, как и у многих достойных граждан, давно появилось стойкое ощущение, что на театре военных действий происходит некий непорядок… Но что проблема достигла подобных, простите мне невольный каламбур, астрономических масштабов, такого я даже не мог представить.

- Да, так точно. – Обрадовано подхватил Ланской. – Это вы очень метко заметили, именно астрономических масштабов.

- Но я, признаться, не совсем понимаю, чего вы ожидаете от моей скромной персоны? – Юнусов ласково потрепал за ухом беспокойную спаниелеху. – Тихо, Соня, тихо. Вопросы организации и проведения военных действий находятся вне моей юрисдикции, так что я решительно не знаю, чем вам помочь. Я не имею полномочий для того, чтобы возбудить дело в отношении кого-либо руководства армии и флота.

-Нет-нет, ваше сиятельство, я об этом и не прошу. – Замахал руками Ланской. – Понимаете, у меня сложилось впечатление, что мы с графом Нежиным допустили промах… большую ошибку. Мы полагали, что факты… что наш доклад будет говорить… как говорится… говорить сами за себя. Но Его величеству… Его Величество слишком занят, чтобы разбираться. Кто мы для него? Он нас и видел-то в первый раз. Поэтому такой результат.

Юнусов терпеливо слушал, едва заметно морщась, когда косноязычие заводило бедного генерала совсем уж в какие-то дебри.

- Мы… я понял, что надобно было с самого начала идти другим путём. Следовало передать доклад на высочайшее имя с человеком, которому… который пользуется доверием Его Величества. Вот… как вы. Если доклад представите вы, да ещё с вашей юридической оценкой… вот тогда, я думаю, государь, несомненно, воспримет его всерьёз. Не сочтите за дерзость таковое предложение…

Юнусов какое-то время размышлял. Он отлично разбирался в людях и видел, что генерал говорит от души. Это не интриги генштаба и не происки конкурентов. Ланской искренне верил в то, что говорил. И эта чистота помыслов, эта искренняя забота об империи тронули сердце прожженного политика.

- Вы достойный человек, граф. И настоящий патриот. – Взвешивая каждое слово, произнёс генеральный прокурор, – Поэтому я буду с вами откровенен. Поверьте, со мной подобное случается нечасто. Я понимаю, что вы готовы на многое, чтобы исправить прискорбный status quo[2] в военном ведомстве. Да вы уже пошли на немалые жертвы…

- Я ради империи жизни не пожалею! – горячо заверил прокурора Василий Андреевич.

- Ни секунды не сомневаюсь. Но вынужден вас огорчить. Поверьте, моё участие ни на йоту не изменит позицию государя. Более того, стоит мне только завести речь о вашем докладе, как я разделю участь графа Нежина. Не подумайте, что я опасаюсь за свою должность и из-за этого отказываюсь рисковать. Риск – часть моей работы, я к нему привык. Но я не люблю приносить бессмысленные жертвы.

-Но почему же… – В волнении снова перебил прокурора Ланской, но Юнусов не дал ему закончить.

- Не торопитесь, граф. Дослушайте.

- Прошу простить, Ваша светлость – смутился Василий Андреевич. – Переволновался…

- Я вас понимаю. Так вот, проблема заключается в том, что мы с вами не можем претендовать на абсолютное владение истиной. Истина, поверьте мне, как юристу, бывает крайне неоднозначна. И уж точно знание абсолютной истины не может быть прерогативой одного человека, или даже нескольких, как мы с вами. Говорят, Ерхат-3 владеют абсолютным знанием, но, как вы понимаете, это невозможно ни проверить, ни осознать нашими с вами мозгами. Но вернёмся к вашему вопросу.Вот вы считаете, что нынешний уровень потерь совершенно неприемлем для империи. Что перелом, которого ждёт государь, не наступит никогда. Но это ваше мнение, которое я, к примеру, склонен разделять. Но от этого ваше мнение и ваши выводы не обретают силу физического закона. Не становятся истиной, вроде аксиом Эвклидовой геометрии. Понимаете? Его величество, со своей стороны, убеждён в правоте своей истины поболее даже, чем вы – в своей. И скажу вам как человек действительно достаточно близкий к Государю: Его величество владеет всей необходимой статистикой. Его не обманывают и не вводят в заблуждение, как вам представляется. Он точно знает, какие у нас потери, знает, какую цену платит империя за расширение нашей доминанты. Но, в отличие от вас, его не смущают эти потери. Он убеждён, что эти потери рано или поздно окупятся. Понимаете? Это не вопрос фактов, а вопрос, скорее, веры. Его Величество так же свято верит в свою правоту, как вы – в свою. И также будет предан своему делу до последнего вздоха.

- И… что же делать? – пролепетал совершенно уничтоженный генерал.

- Что делать? Думаю, ответ очевиден. Нам с вами остается только следовать присяге. И верно служить государю, империи и доминанте. Вот вы только что говорили о своей ошибке. Но ваша ошибка не в том, что вы не смогли убедить Его Величество. Ваша ошибка, уважаемый Василий Андреевич, в том, что вы взвалили на себя чужой груз. Вы попытались взгромоздить на свои плечи ответственность за всю империю. Так что мой вам совет: забудьте об этом. – Юнусов вынул из считывающего устройства кристалл с докладом, не спеша, однако, возвращать его Ланскому. – Вот мой вам совет. Возвращайтесь к своим делам. Попытайтесь спасти свою карьеру. А ответственность за наших солдат, живых и мёртвых, оставьте Государю. Это его крест и его Голгофа. Это всё, что я могу вам сказать и что посоветовать… Ну же, девочка, успокойся. Потерпи ещё минутку. Видишь, мы с графом уже заканчиваем.

И Юнусов нежно почесал за ухом продолжающую глухо ворчать Соню.

Ланской понял, что проиграл.

А в двухстах метрах от шалаша генерального прокурора некий молодой человек в форме егеря и с шевроном «Охотничьей заимки» на рукаве с удовлетворением отключил чувствительный направленный микрофон, насаженный на телескопическую камеру и исчез в зарослях. В отличие от графа Ланского, проигравшим он себя совершенно не чувствовал. Напротив, его переполняло ликование. Он и не мечтал, что судьба сделает ему такой щедрый подарок. Конечно, на записи будет много посторонних шумов: лес, что бы там не думали горожане, тихим не бывает. К тому же проклятая собака, очевидно, его учуяла, всё время рычала. Но интеллектуальные фильтры легко отсеют помехи. И останется только самое главное, то, ради чего стоило тащиться в это комариное царство. Оружие. Абсолютное оружие против самого опасного врага.

Инженер Игнатьев был совершенно счастлив.

КРАСНАЯ ДОМИНАНТА.

БЕЙДЗИН

Главное политическое управление армии и флота.

ДОУ БИНЬ

Полковник Доу Бинь еще раз перечитал последнюю страницу плана, как будто это могло как-то повлиять на его суть. Сердце колотилось как сумасшедшее. Полковник сжал кулаки и прочитал про себя десять цитат Великого кормчего[3] – это всегда помогало ему успокоиться. Только не в этот раз. Будь перед ним кто-то другой, а не сам начальник секторального политуправления, Бинь не стал бы сдерживать эмоций. Но товарищ Пан – не тот человек, с которым можно позволить себе опрометчивое слово. Но и смолчать полковник Бинь не мог. Он уже открыл было рот, приготовился произнести слова, гибельные для карьеры, но начальник его опередил.

- Постарайтесь понять, товарищ Бинь. Это не прихоть руководства и не преступная ошибка, как вы, наверное, собираетесь мне заявить.

Полковник захлопнул рот. Опытный партиец буквально прочитал его мысли.

- Нет, товарищ Бинь. Это – вынужденная необходимость. Члены ЦК такие же коммунисты, как мы с вами. У них также болит душа за каждого рядового, за каждого рабочего. И не нам с вами сомневаться в их приказах, а тем более, их осуждать.

- Но неужели… – Бинь проглотил горький комок. – Неужели нет какого-то другого способа? Мы потеряем сотни тысяч…

- Миллионы. Говорите уже прямо. – Тут же поправил его начальник управления. – Мы принесем в жертву сотни тысяч жизней. Возможно, несколько миллионов, хотя наши стратеги стараются минимизировать потери, насколько это возможно. Но это позволит нам сохранить миллиарды и миллиарды. Простая математика, полковник.

Простая математика. У Биня внутри всё похолодело от такой «простоты».

- А никак… иначе? Я, конечно, не стратег, но, думаю, специалисты русского направления могут разработать какой-то более… щадящий вариант. Мы же не сможем простить себе… если всё случится вот так.

В голосе Биня слышалась мольба. Но сейчас ему было не до сохранения лица. Пусть военные считают, что армейские парторги только и думают, что о своих карьерах, но для него, Доу Биня, флот важнее кресла. Он тоже солдат, пес их всех побери, и будет защищать армию даже ценой своей жизни.

От пафоса собственных мыслей стало еще противнее.

Товарищ Пан на какую-то секунду опустил глаза.

- План, который вы держите в руках, прошел экспертизу ведущих специалистов объединенного штаба НОАК. И могу вас заверить, это наиболее щадящий вариант из всех возможных. Не мне вам объяснять. Русские умны. Стоит нам только попытаться ослабить наш контингент, попытаться вывести людей из намеченных под сдачу систем, как аналитики русской разведки почуют подвох.

«Значит, наиболее щадящий план. – Бинь почувствовал, как жаркой волной накатывает гнев. – Самые лучшие специалисты. И, как там сказал Пан? Члены ЦК партии, кровно радеющие за жизнь каждого солдата. Да кого Пан пытается обмануть? Меня или себя?»

Биню доводилось встречаться с высокопоставленными партийцами. Законченных карьеристов среди них было, что блох на шелудивой дворняге. И душа у них если и болела, то только за себя.

Полковник еще раз просмотрел заголовок и конец документа. Список проголосовавших, список рецензентов… а где же автор? Автора-то и нет. Как будто этот проклятый план с неба свалился. Ну как же, понятно, ни одна паскуда не хочет брать на себя ответственность в случае провала. Зато если всё пройдет успешно, если их проклятый план сработает, все даже косвенно к нему причастные тут же встанут в очередь за медалями, чинами и высшими статусами[4]. Но он, полковник Бинь, в такие игры играть не приучен. Для него честь мундира – не пустое слово. А жизни солдат – не строительный материал для успешной карьеры.

- Товарищ Пан, я вынужден просить об отставке. – Склонив голову, Бинь вернул папку начальнику политуправления.

- Вы понимаете последствия? – Негромко спросил начальник политуправления. Похоже, он совсем не удивился.

- Так точно, товарищ Пан. – Отчеканил Бинь.

Пан поднялся из-за стола, и, заложив руки за спину, подошел к панорамному, во всю стену окну, за которым взметнулись в небо знаменитые пять башен Дворца Народа и возвышался монумент Великой тройке[5]. Бинь обреченно ждал. Сейчас Пан вызовет охрану. И всё. Конец всему. Может, он всё-таки поторопился? Не надо было вот так, сплеча. Бинь старался гнать от себя трусливые мысли, недостойные мундира офицера.

- Нет, товарищ Бинь. Ничего вы не понимаете. – Не оборачиваясь, проронил партиец. Казалось, его полностью захватил вид столицы, и он просто мыслит вслух. Ровно, размеренно, без намека на эмоцию.

- Вы не понимаете главного. – Продолжил начальник управления. – Хорошо, допустим, я приму вашу отставку. План все равно будет реализован, с вами или без вас. Но с Вами лично будет покончено. Если повезёт, вы отправитесь парторгом в колхоз на какую-нибудь сельскохозяйственную планету. Это только если кому-то наверху не захочется выслужиться на вашем деле. Иначе вас ждет трибунал за неисполнение приказа в военное время. Со всеми вытекающими последствиями.

- Я… я это понимаю. – Произнес Бинь, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Но это еще не всё. Вы не подумали, что станет с вашей нынешней должностью?

- Полагаю, охотники на неё найдутся. – С трудом пошутил Бинь.

- Не сомневайтесь. И что же я получу? Вместо человека совестливого, радеющего за дело и людей, мне навяжут беспринципного служаку, который с легкостью подмахнет любой приказ, лишь бы ублажить начальство. И знаете, что он сделает в первую очередь?

Бинь задумался. Что-то в тоне Пана настораживало. Похоже, начальник политуправления еще не выложил на стол всех карт. Если вообще выложил хоть одну.

Председатель Пан, наконец, оторвался от созерцания небоскребов.

- Так что, товарищ Бинь? Есть какие-то соображения? – Спросил он, возвращаясь за свой стол.

- Теряюсь в догадках.

- Тогда я вам подскажу. В первую очередь ему потребуется доказать, что до него эту должность занимал человек некомпетентный, у которого все дела шли вкривь и вкось. И что только теперь, с появлением по-настоящему опытного и талантливого руководителя всё, наконец, наладится. – Пан сделал паузу, многозначительно глядя на полковника. – А нерадивые подчиненные опального полковника получат по заслугам, в назидание другим.

Бинь похолодел. Неужели…

- Именно так. – Проницательно глядя в глаза полковнику, подтвердил Пан. – В первую очередь пострадает майор Шао и отряд лейтенанта Гуляна. Или вы думали, что ваша импровизация на Бородине могла меня обмануть?

Бинь почувствовал, как сердце проваливается куда-то вниз, оставляя в груди мучительную, щемящую пустоту.

- Это я прикрыл вас с майором. И скажу вам прямо, сейчас я требую от вас ответной услуги. Никакой отставки не будет, Бинь. Даже не надейтесь. Вы подпишите этот треклятый план, как и я. Генштаб выпустит приказ, и вы будете исполнять его не за страх, а за совесть, как говорят ваши русские. И никому в голову не придет, что вы передо мной изображали из себя этакого оппозиционера.

Пан сделал паузу. Похоже, он говорил искренне.

- Помогите себе Бинь. И своим людям. Поймите, я вас не шантажирую и не угрожаю. Я, к вашему сведению, заканчивал то же училище, что и вы. Мы похожи, хоть вы так и не думаете. Поэтому вы мне и нужны. Так что, вы – мой человек?

Бинь понял, что пора решаться. Пан нанес двойной удар в самое незащищенное место. И теперь выходило, что устранившись, полковник Бинь окажется ничуть не меньшим подлецом, чем согласившись замараться об эту проклятую бумагу. Хотя… если полковник Бинь так нужен начальнику Пану, как тот только что расписывал, не грех и поторговаться.

- Хорошо. – Взвешивая каждое слово, прознес Бинь. – Вы меня убедили, товарищ Пан. Я подпишу документы, но…

Начальник управления изумленно вскинул брови.

- «Но»?

- Прошу, выслушайте меня. – На Биня снизошло вдохновение. – Я понимаю, мы не сможем спасти всех. Я согласен, пусть даже их смерти будут и на моей совести в том числе. Но я призываю вас спасти хотя бы некоторых. Самых талантливых, самых лучших офицеров. Обидно, если они пропадут ни за что.

- Вы так говорите, как будто я прямо-таки жажду их гибели. – С горечью произнёс Пан. Похоже, Биню удалось задеть его за живое. – Но я уже сказал вам, русские нас раскусят.

- Я так не думаю. – Биня уже несло, и он только поражался про себя, как еще Пан терпит нахального полковника. – Кажется, я знаю, как всё это провернуть у них под носом.

- И как же? – В голосе начальника управления прозвучал слабый интерес: похоже, энтузиазм Биня передался и ему, пусть и с потерями.

- Наказание. – Коротко бросил Бинь. – Лучшие – всегда самые строптивцы, можете мне поверить. Устроим чистку по всему сектору, не только по Чернильному Мешку. Будем придираться ко всему подряд, к любой мелочи. Выведем штабы из себя, влепим кому надо по строгому выговору и отправим в центры политвоспитания, исправляться, учиться коммунизму. Русские только порадуются, что мы своими руками ослабляем флот. Они ничего не заподозрят, ведь они считают нас тупыми фанатиками.

Пан, не мигая, несколько секунд смотрел на полковника, а потом расхохотался, хлопая ладонями по столешнице.

Бинь понял, что победил.

- Да, и еще вопрос. – Спохватился он, когда они с начальником политуправления уже мило прощались, пожимая друг другу руки и улыбаясь. – А кто-всё таки придумал эту авантюру? Вы не интересовались?

- Интересовался. – Просто ответил начальник главного политического управления сектора, – Но, как оказалось, для ответа у меня слишком низкий уровень доступа.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ОСОБНЯК ГЕНЕРАЛА ЛАНСКОГО.

ЛАНСКОЙ

- …Только время зря потратили. – Резюмировал Игнатьев общее настроение, охватившее членов «Общества неравнодушных граждан» после доклада Ланского о неудавшейся попытке привлечь на свою сторону генерального прокурора Юнусова.

- И что же теперь делать? – С недоумением спросил Комаров.

За последние месяцы доверчивый Гавриил Сергеевич настолько сжился с мыслью, что Юнусов возьмется донести до императора доклад «Общества нравнодушных граждан», что неудача совершенно выбила его из колеи.

- Что делать… – с горечью повторил за ним Игнатьев. – Юнусов ясно сказал, что делать. Разойтись и притворяться, что всё идёт как надо. А Павел Четвертый пускай творит всё, что его душа пожелает.

Несчастный Василий Андреевич так глубоко погрузился в пучины уныния, что, против обыкновения, даже не одёрнул инженера, без должного уважения отозвавшегося о самодержце.

- То есть, вы предлагаете сдаться? – резко спросил Дифенбах. Бывший боевой офицер явно не был готов отступать.

- Я? Я лично против. Я готов идти до конца. Но вот Василий Андреевич, как мне кажется, уже готов выбросить белый флаг.

- Не выдумывайте, господин Игнатьев. – Возмутился Ланской, очнувшись, наконец, от приступа хандры, в которую его ввергло воспоминание об унизительном поражении. – Я остаюсь при своих убеждениях.

- Рад за вас. – Без тени сарказма произнёс инженер. – И какие же у вас планы?

- Как какие? Те же самые. Неужели вы решили, что я совсем… что я так легко поддался на уговоры господина Юнусова? Нет, сударь. Ошибаетесь! Да, ошибаетесь и вы и… все. Пусть не вышло с Юнусовым, мы не сдадимся, мы найдём кого-нибудь другого!

- Всемогущие Высшие! – Воздел руки к потолку инженер. – Да неужто вас так ничто и не научит, Василий Андреевич?! Очнитесь уже, наконец! Нетсмысла искать! Понимаете?

Ланской демонстративно пожал плечами, как бы считая ниже своего достоинства отвечать несдержанному разночинцу, и вновь принялся набивать трубку, роняя крошки табака на стол и паркет под ним. Комаров беспомощно огляделся по сторонам, будто ища поддержки.

- Что-то вы меня совсем запутали, Семён Макарович. – Обратился он к молодому инженеру. – Вы же сами сказали, что намереваетесь идти до конца, и тут же говорите, что нет смысла искать нового посредника. Как прикажете вас понимать?

- Да очень просто понимать. – Игнатьев указал на насупленного Ланского. – Василий Андреевич нам весьма точно передал слова генерального прокурора. Если не ошибаюсь, Юнусов уверен, что государь и без нас в курсе статистики потерь. И что они его не смущают. Как в точности сказал Юнусов, Василий Андреевич? Что Государь свято верит в свою правоту и как там… будет верен ей до гроба, так кажется?

- До последнего вздоха. – Неохотно поправил Игнатьева генерал Ланской, кладя на стол зажигалку. – Он сказал, до последнего вздоха, а не до гроба.

- Ну так это одно и то же. Вы слышали, гсопода? Даже если мы найдём такого безумца, который согласится вспротивиться воле государя, толка с этого не будет. Павел Четвертый уничтожит любого, кто встанет на его пути. Он – разрушительный лесной пожар, а вы вознамерились потушить его одними разговорами.

- Сколько пафоса, – пробормотал Ланской. Самое ужасное, что он решительно не находил контраргументов. Этот простолюдин с убийственной точностью высказал мысль, которую сам генерал безуспешно гнал прочь. Ведь если поверить в то, что сказал об исператоре Юнусов, остается только один выход…

- Вспомните как… то есть, начало царствования нынешнего государя, – произнес Василий Андреевич, обводя взглядом унылых заговорщиков. – Его Величество проявил себя рачительным, заботливым хозяином. Ведь он согласился, он пошел на переговоры с французами, чтобы не допустить… вывести из-под удара системы Вильно. Если бы не это, Пятый флот погиб бы…

- Это было давно, – отрезал Игнатьев. – С тех пор Павел Четвертый изменился. Абсолютная власть развращает абсолютно[6], это еще на Древней Земле знали. Наш государь возомнил себя чуть ли не Петром Первым и, похоже, совсем свихнулся на своем величии.

Тут уж и Комаров не выдержал.

- Я вас прошу, Семен Макарович, следите же, наконец, за речью!

Игнатьев пожал худыми плечами.

- Не о том печетесь, Гавриил Сергеевич. Вы с Василием Андреевичем и с Отто Францевичем честные люди, дворяне. – Последнее слово он произнес с особым нажимом. – Но именно это вас и ослепляет. Вы просто не в состоянии поверить, что обожаемый вами император, самодержец всероссийский, превратился в одержимого, в маньяка.

Военные попытались возмутиться, но их внезапно остановил статский советник Дифенбах.

- Господа, если мы будем затыкать друг другу рты, мы никуда не продвинемся. Давайте дадим Семену Макаровичу закончить.

Игнатьев отвесил полицейскому учтивый поклон.

- Благодарю, Отто Францевич. Поверьте, господа, я не имел и не имею намерения задеть ваши чувства. Я хочу сказать только одно. К величайшему сожалению, наш император превратился в угрозу для государства и общества. Он готов утопить в крови половину империи во имя своей навязчивой идеи. И его не заботит цена, которую общество платит за его несбыточные мечты. Да, это звучит горько, это противоречит нашим убеждениям, но… согласитесь, для России ещё не было императора гибельнее, чем Павел Четвертый. И я надеюсь, я очень надеюсь, что больше и не будет.

- К чему вы клоните, господин Игнатьев? Говорите прямо.– Трубка Ланского погасла, но он не обратил на это внимания. Его толстые пальцы дрожали. Он прекрасно знал, куда клонит несговорчивый инженер.

- Я и говорю прямо. Ради сохранения империи, ради всего народа, Павел Четвертый должен уйти. И чем скорее, тем лучше.

- Уйти? – переспросил добродушный Комаров замирающим голосом. – Вы хотите сказать… Отречься от престола?

- Не говорите ерунды, Гавриил Сергеевич, – вмешался в разговор Пыжов. Его голос прозвучал непривычно жестко. Обычно юрист выражался куда мягче, осторожнее. – Государь никогда не пойдет на отречение, вы же знаете. И Семён Макарович знает. Как я понимаю, господин Игнатьев, вы говорите о насильственном отлучении монарха от престола, не так ли?

Комаров так и застыл с открытым ртом. Ланской побледнел и стиснул несчастную трубку с такой силой, что в ней что-то хрустнуло. Из всех офицеров только Дифенбах сохранил обычную невозмутимость.

- Именно так. – Молодой человек вызывающе скрестил на груди руки.

- Вы так спокойно об этом говорите… – выдавил, наконец, из себя Комаров, с ужасом глядя на своего протеже.

- Так не я первым это сказал, – поправил его Игнатьев. – Это вон Аркадий Матвеевич от души высказался.

- Я, милостивый государь, оперирую категориями права, а не эмоциями. – Пыжов встал с дивана и вышел на середину комнаты. – Вся беда в том, господа, что наши законы несовершенны. Они ставят императора над системой. На основе существующего законодательства мы не можем подвергать правовой оценке поступки императора, ровно как не можем его сменить. У нас, в отличие от Союза Миров и Франции, отсутствует институт импичмента. Мы не располагаем средствами защиты Империи от произвола самодержца. Но это не означает, что мы должны сидеть, сложа руки. Сейчас, услышав то, что сообщил Василию Андреевичу государственный прокурор Юнусов, я готов разделить точку зрения Семёна Макаровича. И считаю нашу позицию полностью законной.

- Даже так? – Прищурился Дифенбах. – А обоснование?

- Прошу. Сознательно отказавшись выслушать аргументы графа Нежина, сознательно продолжая линию на массовое убийство собственных граждан, император Павел Четвертый Романов поставил себя вне правового поля. Я могу назвать вам добрый десяток статей уголовного кодекса, под которые подпадают его действия. Точнее, подпадали бы, будь он простым смертным, а не данным нам Богом и Высшими монархом.

Ланской открыл было рот, чтобы что-то возразить, правда, уже без былого пыла, но его остановил Дифенбах. Василий Андреевич обреченно махнул рукой и принялся сызнова трясущимися руками щелкать зажигалкой.

- И в чем же конкретно, по-вашему, следует обвинить государя? – Отто Францевич, обычно сдержанный, выдвинулся на передний план. То ли сказался прежний опыт боевых действий, то ли «включился» полицейский. Почувствовав слабость лидера, Дифенбах немедленно подхватил руководство.

Пыжов принялся перечислять, загибая суховатые тонкие пальцы:

- Злоупотребление служебными полномочиями в корыстных целях. Преступная небрежность при исполнении обязанностей, повлекшая смерть подчиненных. Преступная небрежность, повлекшая потери в движимом и недвижимом государственном имуществе. Причинение ущерба обороноспособности Империи. Мне продолжать, или этого достаточно?

- Но вы же не считаете, что император сознательно вредит государству? Ведь нет же? – тоном человека, подозревающего, что над ним подшучивают, но не понимающего сути шутки, спросил Ланской.

- Совсем напротив, любезный Василий Андреевич, – отрезал Пыжов. – Именно так я и считаю.

- С каких это пор? Раньше вы ничего подобного не говорили, – заметил Комаров, нервно теребя ленту ордена.

- С каких пор? Пожалуй, с тех самых, как Павел Четвертый Романов сознательно и полностью отдавая себе отчет в своих действиях, отказался принимать во внимание документальные подтверждения катастрофичности происходящего, – отчеканил юрист. – В тот миг, когда император уничтожил кристалл памяти, поданный ему графом Нежиным, зная притом, какие именно доказательства находятся на кристалле, и к каким последствиям приведет их игнорирование, он совершил чудовищное преступление. И генеральный прокурор Юнусов своими словами однозначно подтвердил эти обвинения. Вы пригласили меня для того, чтобы я дал правовую оценку найденным вами фактам, – твердо продолжил он, видя растерянность Ланского и Комарова. – Что же, этим я и занимаюсь. И сейчас, суммируя события последних месяцев, принимая во внимание точку зрения генерального прокурора империи, я как профессионал, могу дать однозначное заключение: Павел Четвертый Романов – государственный преступник. Я убежден, что мы, как патриоты, как общество подлинно неравнодушных граждан, не имеем права мириться с тем, что во главе нашей державы стоит подобный человек.

- И… что же вы предлагаете, Аркадий Матвеевич? – несчастным голосом спросил Ланской, бросив бесполезные попытки разжечь злосчастную трубку.

- Я? Позвольте, от себя я ничего не предлагаю и не могу предлагать. Как юрист, я могу лишь дать правовую оценку преступлениям Павла Романова и описать применяемые в соответствующих статьях кодекса меры пресечения. Разумеется, если вы, господа, по-прежнему доверяете моей компетенции в вопросах права.

Ланской и Комаров переглянулись. Ни у того, ни у другого не хватало духу, чтобы задать последний вопрос. За них это сделал Дифенбах.

- Говорите уже, Аркадий Матвеевич. Ваша квалификация не вызывает сомнений ни у кого из присутствующих. Так какого наказания заслуживает император?

- Смертная казнь, – сухо отчеканил юрист. – В наказание и назидание.

Громкий треск заставил всех вздрогнуть.

Ланской всё-таки сломал трубку.

Разошлись заполночь. Совершенно выбитый из колеи Комаров вызвался подбросить Игнатьева до дома. Семен Макарович отказался. Ему нравилось возвращаться домой в одиночестве, пешком. Он любил пройтись по ночному городу, прикрывшись, как любят говорить драматурги, плащом тьмы. Любил раствориться в людской массе. Затеряться среди любующихся красотами ночной столицы туристов, возвращающихся из кабака мастеровых, среди шебутных студентов и вышедших на ночной промысел разбитных девиц. Никем не замеченный и никому не интересный, в этой толпе он мог сбросить, наконец, маску. Спрятать в чулан души, в компанию к другим личинам, нервного, язвительного инженера Игнатьева и выпустить на волю засидевшегося в глубинах сознания Константина Данилова, великого режиссёра и опытного подпольщика.

На лице Данилова застыла усталая улыбка человека, славно поработавшего идовольного результатами своего труда. Так оно, собственно, и было.

Данилов, не торопясь, шел вдоль Екатерининского канала[7], к Казанскому собору, распахнувшему навстречу революционеру широкие объятия своих колоннад. Душа пела. Не зря он столько времени провозился с этими упертыми дворянчиками. Не зря подводил к этому, поистине судьбоносному дню. Нет, но каково? Один год! Всего лишь один год потребовался Данилову, чтобы осуществить то, что не смогла сделать вся разведка Союза Миров! «Общество неравнодушных граждан» готово по щелчку пальцев уничтожить императора. Разумеется, по щелчку пальцев Данилова. Хотя генералу Ланскому и кажется, что «Общество» его детище. Глупый персонаж! Ему принадлежат только его интеллигентские страдания по убиенным солдатам Российской армии, не более того. «Общество неравнодушных граждан» задумал и воплотил именно он, Константин Данилов, прикрывшись невзрачной личиной инженера Игнатьева. Трудно поверить, не правда ли? Тем не менее, это чистая правда.

Год назад американцы, убедившись в способностях Данилова, через Мефистофеля-Лукина передали ему главное задание: физическое устранение Павла Четвертого. Лукин не стал скрывать от Константина Евгеньевича политическую подоплёку задания. Измотанные тяжелыми позиционными боями с немецкой армадой, американцы решили сконцентрировать все силы в один кулак и предпринять на этом фронте решительное наступление. Но для этого им требовалась спокойствие на границах с Россией. В кулуарах большинство политиков Российской империи поддерживали идею перемирия с Союзом Миров. Оно могло бы позволить усилить давление на проблематичных китайском и индийском фронтах. Но воинственный император, к немалому разочарованию собственных придворных, неизменно отклонял любые, даже самые щедрые, предложения американцев. Поэтому устранение Павла Четвёртого стало для Союза Миров единственным выходом из создавшегося положения. Но, согласно древнему кодексу, которого придерживались все доминанты, любые насильственные действия в отношении мирного населения, а тем более, против лидеров рас, считаются военным преступлением. Арбитраж Рукава Ориона не станет мириться с убийством первого лица империи. По его заявлению, Межзвездный трибунал добьётся наказания всех виновных. Для того, чтобы этого избежать, американцам и потребовался Данилов с его организацией.

«А когда его величество примет мученическую смерть, мы обвиним в покушении РКП. –Пояснил Лукин, усмехаясь в свои желтые от табака усы. – Подкинем нужные документики и тогда силовые ведомства камня на камне не оставят от компартии. Нам даже пальцем о палец ударить не придётся! А преемник Павла Четвертого поймёт, что для здоровья полезней иметь на своей стороне легальную рабочую партию. Вашу партию, Константин Евгеньевич. И все останутся в выигрыше. Кроме императора Павла, конечно, и китайцев. Ведь вашу партию будет поддерживать Союз Миров, а не эти упёртые фанатики».

Получив от американцев кажущееся невыполнимым задание, Константин Евгеньевич азартно взялся за дело. Прежде всего он разделил задачу на две части: доступ в Зимний дворец и поиск исполнителя. С доступом проблем не возникло. Мелкие чиновники везде одинаковы, что в богом забытом Покрове, что в столице. Жалование у чиновника мизерное, особенно поначалу. А чтобы подняться по карьерной лестнице требуется занести начальнику. Где ж взять денег на взятку? Вот и пускается новоиспеченный бюрократишка во все тяжкие, лишь бы урвать лишний рубль. К тому времени, как продвинется, как нагуляет чин и жирок, глядь, а рыльце-то уже в пушку. Припугни такого разоблачением да тюрьмой, он тебе любой доступ сделает, лишь бы сохранить теплое местечко. Ничтожное племя. Так что первую часть плана Данилов выполнил всего за три месяца. А вот с исполнителем пришлось повозиться. Вникнув в вопрос поглубже, Константин Евгеньевич понял, что связываться с наёмниками бессмысленно. Слишком велик риск. Дурак сорвёт операцию, а наемник поумнее предпочтёт сдать нанимателя охранке, за что и получит щедрое вознаграждение. Нет, покушение на государя, венценосную особу, равную по статусу Высшим, за деньги не купишь. Тут потребен идеалист, борец за идею. И Данилов принялся терпеливо искать своих Кассия и Брута. Такое сравнение казалось Константину Евгеньевичу уместным ещё и потому, что ему требовался человек из высших слоев общества, дворянин, желательно не ниже коллежского советника, а то и генерала. Только у такого достанет влияния и возможностей выполнить непосильную для других миссию. Правда, в отличие от древнего республиканца-претора[8], подобранный Даниловым убийца будет только воображать, что действует по собственной воле.

Константин Евгеньевич забросил сети как мог широко, разыскивая буквально иголку в стоге сена: выскопоставленного человека, имеющего свои счёты с императором. Не из тех демагогов, которые выставляют себя этакими страдальцами в СМИ. У подобных господ идеалов меньше, чем у дворовой кошки. Нужен человек серьезный, высокоморальный, копящий гнев в себе, подобно пару в неисправном котле. Вот таким можно манипулировать как угодно. Вообще, так называемыми «честными людьми» управлять проще всего. Они как локомотив: способны тащить на себе гигантский груз, но при этом катятся по рельсам, продиктованным «моралью» и «совестью». Предсказать их маршрут – пустяк, изменить – немногим сложнее. Только и надо, что перевести в нужном месте стрелку, и «честный человек», сам того не сознавая, понесётся на всех парах по новому пути. Данилов нашел оригинальный способ обнаружить такого человека. Пользуясь контактами в Зимнем дворце, он принялся искать тех, кто впал в немилость у государя. Казалось бы, как таких найдёшь, они же не кричат о своих бедах на всех перекрёстках? А вот как: подобные люди, как правило, стараются исправить положение, вернуть себе расположение самодержца. Они обивают пороги Зимнего дворца в надежде заслужить прощение. Тем, у кого позвоночник погибче, это, бывает, удаётся. Но есть и такие, чьи прошения о высочайшей аудиенции отклоняются раз за разом. Вот их-то и искал Константин Евгеньевич. Изучив базы данных канцелярии его Величества, он с удовлетворением убедился, что идея оказалась плодотворной. В «хронических отказниках» числилось сорок два человека. Раздобыть их подробные биографии также не составило проблемы. Вот тут-то как раз и пригодились деньги американцев. Собрав объёмистое досье, Константин Евгеньевич принялся кропотливо изучать потенциальных кандидатов. Людей слабохарактерных, корыстных и откровенно подлых Данилов тут же отсеивал. Таких, как и следовало ожидать, оказалось большинство. В конце концов, в списке Константина Евгеньевича осталось всего пять имен. Тщательно проанализировав имеющиеся материалы, учтя все плюсы и минусы, Данилов остановил свой выбор на генерале Ланском. Василий Андреевич обладал почти всеми необходимыми качествами: порядочность, чувство долга, совестливость, верность державе, стремление к общему благу. Только одного не хватало честному генералу. Ланской не был помечен кровью. Так сложилось, что с младых ногтей Василий Андреевич служил в тылу. На долгом пути от подпоручика до генерала ему так и не довелось своими руками отнять чужую жизнь. И потому генерал не мог стать убийцей тирана. Ему просто не хватит духа нанести роковой удар. Зато по личностным качествам и с этой своей пацифистской идеей-фикс генерал превосходно подходил на роль основателя организации таких же, как он сам идеалистов. Константина Данилова это полностью устраивало. Он не собирался лично возглавлять заговор, сознавая, что породистые, сановитые дворяне ни за что не пойдут за простолюдином. Конечно, такому гениальному лицедею, как Константин Евгеньевич, ничего не стоило сыграть урождённого дворянина, но в заговоре такого масштаба актёрское мастерство не поможет. Как не подделывай базы данных, а всё равно он покажется остальным неизвестно откуда выскочившим подозрительным типом. Ведь в столице представители аристократии всегда на виду. За каждым тянется история членства в клубах, встреч в высшем обществе, знакомств и сплетен. Подделать такую историю практически невозможно. Другое дело – стать рядовым членом организации и влиять на неё исподволь, оставаясь в тени. Так и появился на свет инженер Семён Макарович Игнатьев, скромный трудяга и, разумеется, большой патриот отечества. После того, как Данилов разобрался с образом инженера Игнатьева и с его ролью в предстоящем деле, потребовалось собрать под Ланского команду и определиться с фигурой исполнителя. Проведя поистине титаническую работу, потратив на взятки весьма впечатляющую сумму из средств американских налогоплательщиков, Данилов сумел отыскать подходящих кандидатов в заговорщики. В исполнители приговора идеально подходил мужественный и решительный полковник Дифенбах. На роль того, кто подведёт под идею цареубийства убедительную правовую основу, Данилов определил юриста Пыжова. Катализатором, который докажет заговорщикам, что официальным путём добиться желаемого невозможно, суждено было стать талантливому дипломату графу Нежину. И, наконец, ещё одна важнейшая фигура, без которой ничего не выйдет. Клей, который объединит всех участников заговора воедино и не позволит группе распасться. Тот, за кем можно спрятаться и сколько угодно дергать за ниточки. Полковник Комаров. Вот с этого-то добряка режиссёр Данилов, (а, точнее, уже инженер Игнатьев) и начал. В отличие от своего старинного приятеля генерала Ланского, полковник Гавриил Сергеевич Комаров слыл среди подчинённых настоящим либералом, не обращающим внимания на сословные предрассудки. Инженер Игнатьев очень удачно оказался большим поклонником скачек, которыми, в свою очередь, бредил полковник. Знакомство произошло на ипподроме, где Игнатьев очень удачно проиграл пару сотен рублей, поставив на ту же лошадь, что и Комаров. Общая неудача сплочает куда больше, чем успех. Не прошло и часа, как Семён Макарович уже бодро попивал забористый балтийский портер в компании полковника. Перед «случайным» знакомством на скачках Данилов изучил Комарова тщательнее, чем судмедэксперт изучает труп внезапно скончавшегося в гостиничном номере банкира. Неудивительно, что за первой встречей последовала вторая, и через месяц доверчивый полковник уже души не чаял в своём «юном друге» Семёне Игнатьеве. Целых три месяца Константин Евгеньевич «вываживал» Комарова, словно опытный рыбак – щуку в омуте. И только убедившись, что рыбка плотно сидит на крючке, начал реализовывать свой замысел. Устроив ностальгический вечер с коньяком и при свечах, он внушил Комарову идею возобновить старую дружбу с Ланским. Маховик пьесы быстро набрал обороты и вскоре раскрутился вовсю. Тщательно подобранными темами и обстоятельствами он навёл Комарова на мысль выведать у Ланского грустную историю о неудачном визите к императору. Разумеется, полковник поделился узнанным у Василия Андреевича с близким другом Игнатьевым. Константин Евгеньевич умело раскачал ситуацию и не успели дворянчики оглянуться, как они втроём уже сидели в кабинете Ланского, рьяно строя предположения, как можно донести правду об истинной величине потерь до ведома Его Императорского Величества. Игнатьев себя не выпячивал, скромно сидел в кресле, нарочно поставленном так, чтобы оставаться в тени. И из этой тени, подобно суфлёру, он подавал реплики, которые послушно подхватывали глупенькие персонажи. Постепенно в организацию, которую Ланской гордо окрестил «Обществом неравнодушных граждан» подтянулись и остальные персонажи. Причём – и Данилов мог бы этим гордиться – и Ланской, и Комаров под присягой подтвердили бы, что эти кандидатуры были предложены ими самими, а Игнатьев их только поддержал. И вот, наконец, вся труппа оказалась в сборе. Сначала тщательно подготовленные персонажи увлечённо обсуждали, как убедить его величество изменить существующую военную стратегию. Игнатьев усердно делал вид, что полностью поддерживает эту утопическую идею. При этом он ни секунды не сомневался, что Павел Четвертый даже слушать не станет этих прекраснодушных идиотов и ждал только того момента, когда корабль идеалистических фантазий его персонажей натолкнётся на айсберг реальности императора Павла и бесславно пойдёт ко дну. Так и произошло. Сокрушительное поражение графа Нежина уже, почти поставило крест на утопических планах Ланского, но Пыжов некстати вспомнил об генеральном прокуроре. Это отдалило исполнение замысла Константина Евгеньевича еще на три месяца, но в качестве компенсации он сумел разжиться записью разговора Ланского с Юнусовым. Эта запись впоследствие может стать отличным инструментом воздействия на генпрокурора. Зато теперь, когда Юнусов, сам того не зная, сыграл на стороне Данилова, режиссеру осталось только отдать команду, чтобы марионетки-персонажи, покорные его воле, сплясали на своих верёвочках последний танец. А потом, когда Павел Четвёртый будет мёртв, можно будет убрать отыгравших своё персонажей и позаботиться о том, чтобы следователи обнаружили в доме Ланского неопровержимые доказательства, связывающие его с Российской Коммунистической партией.

На этой грандиозной ноте первый акт драмы, которую создал гениальный режиссёр Константин Данилов, закончится. И начнётся второй акт, уже с новым императором и новой компартией, которую возглавит новый лидер. Вот так-то, уважаемые зрители. Это вам не какой-нибудь водевиль. Тут настоящая драматургия. Можете аплодировать. Стоя.

ОКРЕСТНОСТИ КОРИЧНЕВОГО КАРЛИКА.

Человеческая жизнь скоротечна. Одно десятилетие отражается на человеке сильнее, чем тысячелетие на куске гранита. Вчерашний юнец, едва разбуженный, только из анабиозной камеры, спустя десять лет уже специалист, состоявшийся гражданин, ещё через десять – мастер, с багажом личного опыта, знаний, умений, и с неизбежной расплатой за полученное – первыми морщинками. Еще двадцать, и он уже на пике жизненного пути – всё знает, всё умеет. Он бы горы свернул, только силенок малость поубавилось, да по утрам стало тяжеловато вставать, как будто кто-то украдкой подкрутил силу тяжести на планете, добавив к стандарту еще добрую треть G. Еще двадцать лет, и он уже отходит от дел, всё равно толка от его усилий – чуть. Его знания – устарели, ум уже не тот. Старики становятся затворниками: к чему бестолково мешаться под ногами у молодых, оскорблять их эстетическое чувство сморщенной физиономией, согнутой спиной и скрипящими суставами? Нет, отдых, отдых. Если доживешь, конечно. А следующие двадцать, скорее всего, оборвутся, не закончившись. Из праха рожден – в прах вернёшься. А камень… Что камень? За эти десятилетия на нем разве что появится какая-нибудь трещинка. А может, и нет. И это какой-то крохотный булыжник. Что уж говорить о звездах? Для них миллион лет – одно мгновение.

Коричневый карлик, затаившийся в пылевом облаке, не стал исключением. Как и пустая каменная планетка, неутомимо наматывающая круги по своей орбите. Каждый день – копия предыдущего. Ни дождей, ни ветра. Лишь изредка шальной летун – метеорит сверкнет яркой вспышкой, врезавшись в пыльную повехность, и оставит на поверхности маленький кратер, будто памятник месту своего вечного успокоения.

Но сегодня на планетке вновь, уже не первый раз, появилась пара кораблей Высших. Опустившись подле той же самой скалы, они тут же исчезли в её резко очерченной тени, словно растворившись в чернильной темноте. Обычно Высшие не удостаивали своим вниманием убогие мирки, подобные этому, но Белесый шар и Кокон из разноцветный нитей обсуждали слишком серьезные вещи, чтобы встречаться на населенной планете или доверять свои тайны какой бы то ни было форме дистанционной связи.

Шар по-прежнему предпочитал гравитационную форму коммуникации. Жемчужный туман в нем пришел в движение. Вокруг основания шара разбежались концентрические волны тончайшей пыли.

- С нашей стороны подготовка идет полным ходом. Флот начнет операцию в ближайшие полгода по стандарту людей. Склон задает вопрос: успеют ли ваши подопечные подготовиться?

Кокон тут же привел в движение свои разноцветные нити.

- К сожалению, срок придется сдвинуть.

Пыль всплеснулась гневной волной.

- Вы причиняете неудобство.

- Нам приходится задействовать не только своих людей, но и чужую доминанту. Люди охотно воюют, но с трудом договариваются между собой. Ничего не поделаешь, примитивный разум. Из-за их скудоумия переговоры закончились всего две недели назад. Но заверяю вас, основной проект уже реализуется. Мы взяли на себя риск начать работы, не дожидаясь окончательной договоренности между доминантами.

- Насколько вы предлагаете сдвинуть сроки?

Кокон какое-то время задумчиво перебирал нити, как будто заново все подсчитывая.

- Полагаю, что двух месяцев по человеческому стандарту будет достаточно.

Жемчужный туман в шаре заклубился сильнее.

- Неприятно, но не критично. Но хотя бы первичные действия состоятся вовремя?

На этот раз Кокон ответил не раздумывая.

- О да. На данный момент согласие обеих сторон достигнуто. Китайцы готовы к началу операции. Надеюсь, российские войска поведут себя в соответствии с планом?

- Склон гарантирует. – С ноткой превосходства проронил Шар.

Кокон дождался, пока осядет пыль от последнего заявления собеседника. Его нити образовали мрачный узор.

- Не хочу показаться скептиком, но когда дело касается людей, я бы поостерегся давать гарантии.

- Именно поэтому вы до сих пор остаетесь в тени. – Шар воспарил над пылью и плавно двинулся к своему кораблю, бросив на прощание. – Вы слишком осторожны.

- Боюсь, ты ошибаешься, враг мой. – Задумчиво сплел разноцветные нити Кокон. – Как бы ни получилось, что в этом случае мы все оказались недостаточно осторожны.

Но Шар не увидел предостерегающего узора своего визави. Или просто не пожелал на него реагировать.

Корабли стартовали с разрывом в несколько минут. Система коричневого карлика вновь опустела. Лишь едва заметные концентрические круги в пыли неподалеку от стены небольшого кратера остались немым свидетелем встречи разумных.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ.

Российская империя, столичная планета,

пансионат «Лазурная бухта».

ДАНИЛОВ и ЛУКИН

Серьезные вещи нельзя доверять вирт-связи. Вирт-связь легко отследить. Не расшифровать пакет, это сложнее, но вычислить получателя и отправителя. А для подпольщика это равносильно провалу. И сверхсветовой связи тоже доверяться не стоит,хотя её, как утверждают учёные, перехватить нельзя. Спрашивается, так почему бы ей не воспользоваться? А вот почему: сверхсветовая связь штука не дешевая, мало приспособленная для пустопорожних разговоров. Отослать сообщение с обычного вирта невозможно, только со специального, которых в открытом доступе нет. С приемником – та же история. Поэтому для подпольщика организовать сеанс сверхсвязи – это все равно, что выйти на дворцовую площадь в момент развода караула и попытаться заминировать Александрийский столп.

Нет, серьезные разговоры и по сей день проводятся по старинке, с глазу на глаз. Без лишних ушей и с гарантией от прослушки. Поэтому Константин Данилов, на этот раз в образе титулярного советника Чижова, инженера столичных систем водоочистки, регулярно отправлялся в пансионат выходного дня, уютно пристроившийся в бухте экваториальной зоны центрального континента Столичной планеты.

«Лазурная бухта» принимает преимущественно государственных служащих средних рангов, гарантируя им «успокоение психики и укрепление организма». Как следствие, в ней немало укромных уголков, где утомившиеся в присутствиях господа чиновники могут в одиночестве привести в порядок взвинченные нервы. Ведь нервные болезни, как утверждают врачи, проистекают из-за перенаселенности мегаполисов. Шутка ли, в Большой столице, как называют агломерацию Санкт-Петербурга, проживает без малого двадцать миллионов человек.

Чижов, с его должностным окладом, мог позволить себе посещать пансионат каждые два–три месяца. Помимо массажей, электрофорезов, ультрафиолетовых ванн врачи пансионата усиленно рекомендовали ему успокаивающие прогулки по побережью. Титулярный советник Чижов здоровье берег и указаниям врачей следовал неукоснительно.

Днем, когда большинство постояльцев пансионата нежились на пляже, Константин Евгеньевич туда и носа не казал, объясняя это склонностью к обгоранию. Зато в сумерках регулярно предпринимал длительные пешие походы по кромке прибоя.

Если бы кому-то и пришло в голову проследить за титулярным советником, он бы убедился, что этот мужчина в парусиновых штанах, легкой полотняной рубахе, с длинной щегольской тростью черного дерева, обожает собирать на побережье красивые камушки и запускать «блинчики» по водной глади. Кроме того, он бы не преминул отметить, что господина Чижова неизменно притягивают три островка, соединенных с берегом узким каменистым перешейком, обнажающимся во время отлива.

А если бы этот любопытствующий тип проследил за островками после появления титулярного советника, он бы с удивлением обнаружил, как из воды появляется едва заметная в сумерках фигура в аквакостюме.

Но в «Лазурной бухте» таких любопытных не находилось. Вечер – пора нешуточных карточных баталий и массовых мероприятий, а не скучного наблюдения за чудаковатыми отдыхающими. А если бы непрошеные соглядатаи и появились, то непрерывно сканирующая окрестности аппаратура, скрытая в трости Константина Евгеньевича, подала бы хозяину тревожный сигнал.

Человеком в аквакастюме был, разумеется, Терентий Саввич Лукин, куратор Данилова, связным между подпольщиком и резидентурой Союза Миров. Через него Константин Евгеньевич получал указания, отправлял донесения и отчёты. Ради этих встреч Данилов и приезжал в пансионат, хотя на самом деле терпеть не мог глупые, никому не нужные «оздоровительные» процедуры, а в особенности тропический климат, который был ему в тягость. Но что поделаешь. После того, как одна из встреч в ресторане скромного Углича омрачилась потасовкой подвыпивших студентов, осторожный Данилов предпочёл переживать временные неудобства в обмен на гарантированную приватность.

Константин Евгеньевич, вытянув ноги на теплом камне, делился новостями. Лукин валялся рядом, похожий в своём влажно поблескивающем костюме и ластах на огромного тюленя. Только клыков не хватало.

- Как я и прогнозировал, Юнусов дал Ланскому от ворот поворот. Сказал, чтобы тот занялся своим делом и не лез в управление государством. Лучшего варианта и представить невозможно, – насмешливо улыбаясь, рассказывал Данилов. – Мои заговорщики страшно расстроились. На Ланского было просто жалко смотреть. Прямо как брошенная девица, того и гляди, разрыдается. В общем, до них, наконец, дошло, что никто не захочет из-за их дурацкого доклада попусту злить государя.

Лукин фыркнул, совсем по-тюленьи.

- Поразительно. Вы прямо как в воду смотрели, Константин Евгеньевич. А как насчёт дальнейших планов «Общества»? Вам удалось подтолкнуть их к нужному выводу? – Уточнил он.

- Пришлось попотеть, – признался Данилов. – Ланской постоянно мешается под ногами, просто замучил. Старый дурак уверен, что это его организация, и только он решает, что и как делать. Ну, а его стратегию вы знаете. Не получилось с графом Нежиным, не вышло с Юнусовым, значит, надо найти ещё какого-нибудь болвана-посыльного и снова с поклонами к царю–батюшке.

Данилов сплюнул.

- Тяжело иметь дело с дураками. – Поддержал подпольщика Лукин. – И как же вам удалось их переубедить?

- Меня выручил Пыжов. Помните, тот худосочный тип из прокуратуры, которого я ввёл в общество через полковника Комарова.

- Конечно, помню. Мы с вами ещё спорили, стоит ли его привлекать. Вы так его отстаивали.

-Ну, так я оказался прав. Пыжов не подвёл, разложил моим воякам всё по полочкам. Вот вам деяние, а вот за него статья. Тем и крыть нечем. Ланской психанул, сломал трубку, потом долго причитал, что мы – не террористы и не убийцы. Вёл себя, как последняя баба. Ничего другого я от него, признаться, и не ожидал. Зато Дифенбах показал себя настоящим мужчиной.

- Тогда, может, стоит убрать Ланского? – предложил Лукин. – Что скажете?

- Думаю, в этом нет необходимости. Кроме него все единодушно согласились, что с Павлом пора кончать. Ланскому пришлось подчиниться общему решению. Что же до главной задачи, её возьмет на себя Дифенбах. Крепкий мужик, не слюнтяй. У него, как вы знаете, свободный дневной проход в императорскую резиденцию. Мой человек кое-что подправит в системе, и в нужный момент у него будет разрешение на проход в неурочное время. Ну и заодно поколдую над видеонаблюдением. Кстати, передайте нашим боссам мою благодарность за программы дворцовых систем.

- Обязательно передам. Но меня всё-таки беспокоит ваш Ланской. Не предаст в последний момент? Судя по вашим словам, этот генерал – слабое звено.

- За Ланского я отвечаю. Он подчинился большинству. У этих типов дисциплина в крови. Он скорее застрелится, чем выдаст своих.

- Возможно, это и есть выход, – заметил Терентий Саввич. – Почему бы вам не оформить Ланскому самоубийство?

- Я взвешивал такой вариант. – Признался Данилов, подкидывая на ладони голыш. – Но Ланской – номинальный лидер общества. Его смерть может спугнуть остальных. Так что я всё же предпочту оставить всё как есть.

- Я полностью доверяю вашей интуиции, Константин Евгеньевич. Поступайте по своему разумению. А что насчёт ваших людей в Зимнем?

- Первый – программист Васильчук, он подправит камеры наблюдения. Я пообещал ему мильон и новую личность на курортной системе.

- Лишний свидетель… – начал было Лукин, но Данилов нетерпеливо отмахнулся.

- Ну что вы, в самом деле. После я его сразу уберу. Теперь второй. Коллежский регистратор Семенихин. Большой любитель поиграть на бирже. По моей просьбе знакомый брокер подбил его на рискованную операцию. Семенихин совершенно разорился, и уже собрался наложить на себя руки, как появился я и пообещал спасти его от долговой ямы.

- Не подведёт?

Данилов жестко хохотнул.

- Не посмеет. Он трус, слюнтяй. Тюрьмы боится больше смерти. К тому же он уверен, что мы с Дифенбахом собрались всего лишь подсидеть начальника караула.

- Значит, акция состоится в утверждённые сроки?

- Несомненно, – твердо пообещал Данилов. – У меня всё под контролем.

На Лукина уверенный тон подпольщика, как и всегда, произвёл самое благоприятное впечатление.

- Ни секунды не сомневаюсь, милейший Константин Евгеньевич. Что насчёт планов отхода?

- Как мы и договаривались. Когда Дифенбах закончит свое дело, я ликвидирую оставшихся заговорщиков и оставлю в сейфе Ланского компрометирующие РКП документы. Так что не волнуйтесь.

Лукин вздохнул, приложив ладонь ко лбу.

- Да как тут не волноваться. Всё-таки государь император… Признаюсь, последние дни я живу исключительно на транквилизаторах. Без проклятых таблетокглаз не могу сомкнуть.

- Ну так приезжайте сюда, в пансионат. Пройдите курс электросна. Великолепно помогает.

- Наверное, так и сделаю. Потом, когда всё утихнет. Господи, голова просто раскалывается… Сами-то вы как?

Данилов помолчал, словно прислушиваясь к собственным ощущениям.

- Нормально. Сплю, как младенец.

- Мне бы ваши нервы. Но вы же предусмотрели отход на крайний случай?

Данилов покосился на Лукина. А ведь когда-то этот усталый, задерганный тип казался ему настоящим Мефистофелем. Как всё-таки опасность меняет людей. Или, наоборот, проявляет их. Да, скорее, именно так.

- На крайний случай у меня под Гатчиной стоит скоростной катер с опознавательными кодами департамента безопасности.

- Ну слава Богу. Вы слишком перспективный агент, чтобы вами рисковать. – Лукин взглянул на часы. – Что-то мы сегодня задержались. Удачи вам Константин Евгеньевич. Теперь всё зависит от вас. Уж не подведите, дорогой.

- Я своё дело знаю. – Внушительно сказал Данилов. – Надеюсь, наши наниматели знают своё не хуже.

Мужчины попрощались. Лукин натянул на лицо маску, пожевал загубник, и, шумно выдохнув, соскользнул с камня. Раздался слабый всплеск, по черной воде пошли расходящиеся круги.

«Ну точно тюлень».

Данилов еще с полчаса посидел на камне у скалы, созерцая звезды, наслаждаясь ночной свежестью и мерным шорохом накатывающегося на песок прибоя. С некоротых пор общение с Лукиным вызывало в нем тревогу. Слишком неестественно держится бывший Мефистофель. Слишком дружелюбно. Нарочито заботливо. Данилову были знакомы эти симптомы. Так играет в финале плохой актер, не сумевший рассчитать силы и выдохшийся раньше времени.

«Ничего, – холодно размышлял Данилов, наблюдая за мерцающей лунной дорожкой на океанской зыби. – Ничего, господа персонажи. Когда я уберу Павла, пойдёт совсем другая игра. И на вас, дорогие мои шпионы, найдётся укорот. И вы сыграете роли в моём спектакле. Дайте только срок».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ул. Садовая, дом 13

Квартира Андрея Кожина.

БЕЛОУСОВ

Петр не успокоился, пока не выспросил у любимой о её друзьях всё. Наташа поначалу даже обиделась, но Петр не оступал.

- Ты ведь не хочешь, чтобы я попал впросак? – терпеливо уговаривал он надувшую губки девушку. – А для этого мне нужно понимать, кто чем дышит, каков он, как себя с ним вести. Понимаешь?

Наташа сменила гнев на милость и, уже через десять минут показывала Петру архивные фотографии в вирт-альбоме, снабжая снимки остроумными комментариями и меткими характеристиками. Петр внимательно выслушал её рассказ и подвел итог.

- Значит, так. Андрей – прагматик, Кирилл – идеалист, Ольга – циник, а Вениамин – неудачник.

- Вовсе нет. Пава… Вениамин не неудачник. Он просто еще в поиске, – вступилась за друга Наташа.

- Ну да, понятно, – не стал спорить Петр, но про себя подумал, что взрослого мужика, малюющего какую-то ерунду, сложно назвать как-то иначе.

Встреча с Наташиными друзьями несколько раз срывалась: Петра, как назло, на выходные ставили в караул. Зима двигалась к концу, близилась взбалмошная питерская весна, капризная и переменчивая. Наконец, очередная встреча «Наташиного взвода», как назвал про себя эту компанию Петр, совпала с его выходным. По этому случаю Наташа сводила его в Пассаж и купила совершенно невозможный с точки зрения Петра галстук, с игривыми сине-фиолетовыми полосками и алой искрой.

- Так я похож на клоуна! – возмутился он, разглядывая себя в зеркало. Приказчик и Наташа обменялись понимающими взглядами.

- Не клоун, а современный человек широких взглядов, – терпеливо поправила его девушка.

- Вам просто ужасно идет, – поддержал её приказчик, юноша с томным взором, прилизанными жиденькими волосами и тонкими усиками. Его похвала только укрепила Петра в своем мнении.

- А нельзя что-нибудь поспокойнее? – спросил он. Приказчик закатил глаза, а Наташа строго ткнула Петра в грудь пальчиком.

- Я не хочу, чтобы мой жених выглядел зашоренным служакой, – не терпящим возражением тоном заявила она. Услышав слово «жених», Петр поплыл и, махнув рукой, расплатился, твердо пообещав себе после Наташиной вечеринки отправить позорный галстук в мусорную корзину.

В субботу недовольный Петр облачился в кремовую сорочку, нацепил ужасный галстук и облачился в купленный специально по такому поводу костюм современного покроя из ткани-хамелеона, меняющей оттенок в зависимости от температуры, влажности воздуха и атмосферного давления.

- Эти показатели должны выводиться на шлем, а я их на задницу напяливаю, – ворчал Петр, понимая, впрочем, что битва безнадежно проиграна. Наташа, обычно предпочитавшая неброский стиль, на этот раз облачилась в строгое серое платье с черным узором «кожа змеи» по бокам. Как и хамелеоны, мерцающая кожа змеи в этом сезоне считалась «писком моды». На шее Наташи красовалось колье из черных жемчужин с серебром, а на безымянном пальце… на нем сиял бриллиант кольца императрицы. Сегодня девушка надела его впервые, и по такому случаю, Петр готов был облачиться хоть в костюм папуаса.

Но, выходя из метро на углу Садовой и Невского, Наташа внезапно сняла колечко и спрятала его в редикюль.

- Прибережем новость на конец вечера? – попросила она в ответ на недоуменный взгляд юноши. – Пусть будет сюрприз, ладно?

Петр не стал возражать.

«Ох уж эти штатские! – подумал он снисходительно. – «Сюрприз», поди ж ты. Как будто только из анабиоза».

Пока шли по Садовой, Наташа предупредила своего кавалера: о том, что их связывает нечто большее, чем дружба, знает только Ольга.

- А зачем было Ольге говорить? – удивился Петр. – Если уж сюрприз, так для всех!

- Нет уж! – фыркнула Наташа. – Ты не знаешь нашу Ольку. Если бы я её не предупредила, она бы сразу начала к тебе клеиться. А я тебя, Белоусов, ни с кем делить не собираюсь!

Петруша склонился и на ходу поцеловал прохладные пальцы любимой.

- Тебе и не придется, – пообещал он.

Хозяин дома, Андрей Кожин, оказался высоким, плечистым парнем с крепким рукопожатием. Встреть Петр его на улице, наверняка подумал бы, что это свой брат–армеец из какого-нибудь третьего пехотного. У гражданских подобная стать редкость. Приятный парень.

Как оказалось, Наташа с Петром явились последними. Все уже были в сборе. Петр передал хозяину квартиры бутылку «Синей птицы» – бирюзового вина с Дагестана – 8. Подарок, что и говорить, достойный. «Синяя птица» – автохтонное вино. Оно объявлено национальным достоянием планеты и за пределы системы Дагестан официально не поставляется. Но на Дагестане-8 стоит гарнизон гвардии, а военные транспорты, как известно, не досматриваются. Контрабандой гвардейцы не балуются, на сторону ничего не продают: кому охота из-за чепухи расставаться с погонами? Но для своих переправляют с надежной оказией ящичек – другой. Начальник гарнизона Зимнего дворца Белоусову благоволил и уступил подпоручику две бутылки. Одну они с Наташей уже приговорили, отметив четыре месяца знакомства. Потом Наташа вспомнила, что Андрей считает себя тонким ценителем синих вин. Поэтому вторую бутылку они решили приберечь именно для этого случая.

Андрей принял безликую картонку с бутылкой с вежливой благодарностью, но, заглянув внутрь, изменился в лице.

- Это… да это… это что же? – замирающим голосом простонал инженер, бережно извлекая из коробки темно-синюю бутылку со скромным золотым орлом в голубом треугольнике.

- Откуда вы взяли это чудо? – он нежно погладил бутылку, наслаждаясь игрой искр в глубине синего стекла.

Петр усмехнулся.

- В моей профессии есть свои плюсы.

Андрей торжественно, на вытянутых руках внес бутылку в гостиную.

- Дамы и господа, планы меняются! – громогласно объявил он, подняв бутылку повыше, чтобы все могли её разглядеть.

Оля, наигрывавшая что-то на стоящем в углу пианино, крутанулась на вращающемся стуле и с любопытством уставилась на стоящего позади Наташи Петра. Кирилл и Вениамин подняли головы от шахматной доски.

- Наш гость, подпоручик Петр Белоусов, – продолжил Андрей, спохватившись. – Прошу любить и жаловать.

После обмена привествиями, вечер продолжился.

- Так что там с нашими планами? – напомнил Кирилл.

- Наташин спутник преподнес нам царский подарок. – Андрей осторожно поставил бутылку на стол. – Веня, принеси ведерко со льдом. Эта красавица любит холод. И к ней мы будем дегустировать не кабанчика, который тут совершенно неуместен, а исключительно морские деликатесы.

- Что, опять к братьям[9] тащиться? – с неудовольствием спросил Венечка, передавая Андрею серебряное ведерко и неодобрительно рассматривая массивную фигуру подпоручика.

- К счастью, нет. – Андрей придирчиво проверил, как «Синей птице» лежится в ледяной ванне. – У меня есть всё, что нужно. Трепанг, устрицы и спинка щетинистого краба.

Пётр никогда не испытывал сложностей с общением. Разведчику положено уметь подбирать ключики к каждому, вызывать людей на откровенность. Это такой же боевой навык, как, скажем, стрельба из игольника или пилотирование шаттла. Вот и сейчас Петр без труда поддерживал непринужденную беседу, подкрепленную сначала «Синей птицей», а потом демократичным, но все равно достойным «Ркацители». Радушный хозяин едва успевал наполнять бокалы и подкладывать каждому еду в тарелки. Вениамин – творческая натура – отдавал должное запеченным устрицам, Наташа и Оля лакомились спинкой краба, а Кирилл меланхолично жевал трепанга. Пётр же, увлекшись наблюдением за присутствующими, просто не придавал значения тому, что оказывалось у него на тарелке. Довольно скоро он составил первое впечатление. Андрей. Отличный мужик, умеющий работать и отдыхать. Открытый до наивности, без второго дна. Тип: рубаха-парень, соль земли. Ольга. Человек куда более сложный, чем показывает. Достаточно умна, чтобы достоверно разыгрывать роль простенькой блондинки. Тип: дамочка себе на уме. Зачем ей такая мимикрия – пока неясно. Дальше. Вениамин. С этим всё ясно. Человек ординарных способностей, претендующий на роль таланта и мучащийся комплексом непризнанного гения. Как большинство эгоистических натур, списывает собственную ущербность на роковые обстоятельства и противодействие окружающих. Тип: трусливый зануда. И только доктор Кирилл Окунь оказался крепким орешком. С одной стороны, в нем без труда читается умница и мастер. Честность и благородство тоже присутствуют. Вместе с тем, в нём ощущалось некое темное начало. Время от времени Петр перехватывал тяжелый взгляд молодого врача. Может быть, ему нравится Наташа, и он попросту ревнует? Нет. Это Вениамин пожирает Наташу глазами, а доктор смотрит на неё с такой же ровной доброжелательностью, как, скажем на Ольгу или Андрея. Так чем же тогда вызвано такое отторжение?

Наконец, когда под мускат был подан десерт, разговор зашел о самом Петре.

- А скажите-ка, любезный господин Белоусов, говорят, вы знакомы с классической литературой Древней России? – развалившись на стуле, благодушно осведомился захмелевший Венечка.

Наташа бросила на него настороженный взгляд, не оставшийся незамеченным подпоручиком.

«Странно. Почему Наташа так волнуется? Боится, что я сваляю дурака?»

- Доводилось читать, – дипломатично ответил он.

Вениамин картинно поднял брови, демонстрируя вежливое изумление. Ольга досадливо поморщилась. Кирилл нарезал торт хирургически точными однообразными движениями. Молодой офицер насторожился. Началась какая-то игра, смысла которой он пока не улавливал.

- Надо же. А мы тут, признаться, думали, что военные не изучают ничего, кроме профильной литературы. Клаузевиц там, Суворов… кто там ещё? Цезарь, кажется.

Вениамин явно напрашивался, но Петр, не желая конфликта, сманеврировал, сместив фокус в сторону от художника.

- Это обычные стереотипы. Вот возьмем, например, вас, Кирилл. – Петр дружелюбно улыбнулся. – Ведь смешно полагать, будто вас интересуют только анатомические атласы, верно? Культура, искусство, всё это входит в круг интересов любого интеллигентного человека, безотносительно к его роду занятий.

Кирилл аккуратно отложил нож. Кончики его пальцев чуть заметно дрогнули, и это не укрылось от острого взгляда разведчика.

- Простите меня, господин Белоусов, но ваше сравнение не кажется мне правомерным, – промолвил хирург без тени улыбки.

- Да? Почему? – с простодушным видом спросил Петр.

Кирилл, в отличие от Вениамина не играл. Кстати, о художнике. Стоило Кириллу вступить в разговор, как Венечка немедленно стушевался. В его взгляде, направленном на Кирилла, Петр заметил некое затаенное опасение. Да что такое в этой компании происходит? Сплошные подводные течения!

- Почему неправомерно… – Кирилл поиграл сильными короткими пальцами, раздумывая. – Вы простите, но раз уж вы задали прямой вопрос, я тоже выскажусь прямо.

Петр только беззаботно развел руками, дескать, извольте, как вам угодно. Но, незримо для окружающих, вошел в рабочий режим. Это переключение произошло чисто рефлекторно, как следствие многолетних тренировок. Неоднозначная ситуация требовала включения аналитических навыков. Из всех присутствующих, по оценке Петра, только Ольга понимала, что сейчас за столом с гражданскими сидел не просто Наташин знакомец – юный офицерик, а профессионал. Охотник, взявший след зверя. Но Ольга пока помалкивала, с интересом следя за разгорающейся дискуссией. А Кирилл тем временем развил свою мысль.

- Видите ли, Петр, суть моей профессии – в гуманизме. Мы, врачи, спасаем человеческие жизни. Это – наше призвание, в этом наша сущность. Таким образом, гуманистическая литература, проповедующая сострадание, отвергающая насилие, гармонирует с моей специальностью. Можно сказать, одно логически вытекает из другого. Но вот ваша специальность подразумевает обратное. Ваше кредо – разрушение, уничтожение, убийство. Ваш, как вы деликатно выразились, род занятий противоречит всему, что проповедуют писатели - гуманисты. Я бы сказал, конкретно вам эта литература скорее вредна, чем полезна. Это понимает и наш друг Вениамин, отсюда и его недоумение.

«Понятно. Вот вам, Петр Ильич, по мордасям. Интеллигентненько так, гаденько. Вежливо опять же. И песня знакомая, по статейкам «Скептика». Те тоже поют на этот мотив. И текст примерно такой же».

- Кирюша, ну что ты такое говоришь! – возмутилась было Наташа, но Петр положил свою ладонь на её руку и лучезарно улыбнулся.

- Ничего, ничего. Кирилл поднял очень интересный и важный вопрос. Так зачем же его избегать? В самом деле, господа, не о погоде же нам говорить, правда?

Напрягшийся было Андрей, убедившись, что Петр не обиделся, с облегчением перевел дух.

- А почему бы и не о погоде? – жизнерадостно хохотнул он. – В нашей Северной Пальмире это, пожалуй, самая главная тема.

- Андрюша, дай человеку договорить! Мне, например, ужасно интересно, – капризно попросила Ольга.

- И мне о-очень интересно, – вальяжно растягивая слова, красиво сделал ручкой Вениамин. – Давайте, Петр, не стесняйтесь, мы все внимание.

Петр, не уважавший сладкие вина, налил себе водки. В отличие от партикулярных, уже немного осоловевших, он оставался совершенно трезв. Его организм нейтрализовывал этиловый спирт, как и сотни других потенциально опасных реагентов.

- Я, всё-таки, с позволения Кирилла, продолжу свою аналогию. Вот вы говорите, что вы, врачи, гуманисты. Вы спасаете людские жизни, так?

Одно из правил скрытого дознания: говори то, с чем твой визави будет безусловно согласен. Вкрапляй свои мысли в ткань его умозаключений понемногу, исподволь.

Кирилл не шелохнулся, ожидая продолжения. Показательно. В обычной застольной беседе человек согласился бы, поддакнул. А Кирилл молчит. Он настороже. И это уже информация. Что-то заставляет его осторожничать. Чего-то он опасается.

Убедившись, что ответа от хирурга не последует, Петр продолжил.

- Вы противопоставляете вашу работу моей, и соответственно, считаете, что раз ваше занятие гармонирует с литературой гуманизма, то моё априори должно ей противоречить. В силу прямого противопоставления. Это классическая аристотелева логика.

На этот раз он не стал просить от Кирилла подтверждения, понимая, что тот на такой простой трюк не поддастся.

- Но в реальности все гораздо сложнее и проще одновременно.

- Даже так? – встрял было Венечка, но Ольга так на него цыкнула, что он мигом заткнулся и обиженно принялся за десерт.

- Именно так, любезный. – Петр легким кивком обозначил поклон, смягчая резкость Ольги. Второй очаг напряжения сейчас не нужен, он будет только отвлекать. – Я проведу следующую аналогию. Доминанта – своего рода огромный живой организм. Разумное существо, растянувшееся на сотни световых лет. А мы – имунные клетки этого гигантского организма. На это существо нападают внешние враги, в точности так, как микроорганизмы атакуют человека. И мы, подобно фагоцитам, защищаем доминанту, уничтожая угрозу точно так же, как те уничтожает микробов. Или, если угодно, как врач уничтожает болезнь. Так что никакого противопоставления, по сути, нет.

- Красиво и точно, – оценила Ольга. – Как тебя уели, а, Кирюша?

Но доктор так не считал.

- Очень грустно, господин Белоусов, что для вас люди – микроорганизмы. Это только подтверждает мои слова. О каком гуманизме может идти речь, если вы готовы уничтожать людей так же просто, как мы уничтожаем вирусы. – Кирилл по-прежнему не смотрел Петру в глаза. Почему? Опасается визуального контакта? Есть что скрывать? Или это просто выражение неприязни и презрения к собеседнику? Пока слишком мало данных для вывода. Но разговор, а по сути – допрос, о котором никто, разумеется, не подозревал, шел именно так, как и задумал Петр. Говоря об организме доминанты и врагах–микробах, он сознательно играл в поддавки. Разведчик знал, что хирург ухватится за эту аналогию. И вывод, который он сделает, тоже легко просчитывался. Сам того не подозревая, Кирилл подыграл разведчику. И Петр не замедлил воспользоваться подставкой.

- Вот для этого-то военным и нужны знания о культуре, о гуманизме. Только система моральных ценностей позволяет нам не смешивать понятия, как это сейчас сделал Кирилл. Мораль неотделима от культуры. Мы читаем и чувствуем, скажем, того же Шекспира ничуть не менее глубоко, чем вы. Мы чувствуем прекрасное так же, как и вы. К примеру, я каждый день хожу на службу одним и тем же маршрутом, и не устаю любоваться красотой Санкт-Петербурга. И это чувство прекрасного становится своего рода нравственным камертоном для нас, военных. Да, мы стоим на страже интересов доминанты с оружием в руках. Да, мы готовы нейтрализовать любую угрозу. Готовы убивать, если это неизбежно. Но, благодаря тому самому гуманизму, универсальным критериям добра и зла, красоты и уродства, мы знаем, чувствуем, где проходит черта, отделяющая воинский долг от убийства. Так же, как вы знаете, где провести разрез при ампутации, чтобы свести ущерб к минимуму. Мораль и нравственность лучше любых командиров говорят нам, когда нужно биться до последнего, а когда остановиться и не пересекать красные линии.

- Не пересекать линии? Как вы не пересекли их у Трех Красных Солнц? – Кирилл, наконец, оторвался от созерцания скатерти. В его глазах плескался гнев. – Значит, по-вашему, это гуманно, сжечь мирную планету? Уничтожить мирных людей, которые просто жили и никому не вредили? Вся вина которых состояла в том, что они говорили не по-русски, а по-китайски?

Андрей поперхнулся мускатом. Наташа побледнела. Даже Ольга слегка нахмурилась. И только Вениамин, оторвавшись от клубники со взбитыми сливками, с любопытством уставился на Петра.

Петр и бровью не повел. И с чего бы? Разговор развивался по классической схеме. Точно по учебнику. Петр вывел Кирилла из равновесия. Нашел болевую точку и точно нанес удар. Задел оппонента за живое, заставил высказаться искренне и эмоционально. Выдать свою подлинную позицию. Если не снижать накала, можно крутить хирургом как угодно. Даже скучно, честное слово.

- Признайтесь, Кирилл, вы рискнёте судить о состоянии больного по рассказу подружки больничной уборщицы? – Петр говорил неизменно ровным, доброжелательным тоном. Разве что улыбку убрал. Улыбочки свою роль отыграли. Ставки поднялись и можно работать на другом уровне. – Ведь не рискнете, правда?

Кирилл только дернул щекой. Это тоже прогнозируемо. За эмоциональным всплеском неминуемо идет спад. Это даже не психология, а физиология. Изменение уровня гормонов. Сейчас хирург досадует, что вышел из себя и запаздало пытается удержать себя в руках. Ничего, этого мы ему не позволим.

- Не станете. Потому что знаете, что мнение дилетанта наверняка ошибочно. Вы даже слушать не будете, понимая, что россказни досужей бабы – чушь, не имеющая ничего общего с реальным положением вещей. Вы это понимаете, как профессионал, как специалист. Но и я – профессионал в своей области. И, как специалист, с уверенностью могу заявить, что газетчики понимают в военном деле не больше, чем подружка уборщицы в медицине. И вы, делая выводы на основе досужих рассуждений, построенных на слухах, совершаете ту самую ошибку, о которой я сказал. Вы ставите армии неверный диагноз.

Петр специально выдал максимально общие фразы. По законам формальной логики, его визави должен или согласиться, или же опровергнуть общее утверждение единичным отрицанием. Петр дал ему для этого все возможности. И снова не ошибся.

- Значит, по-вашему, уничтожение планеты Трех Красных солнц было благом? А глупые журналисты этого не поняли?

Браво, доктор. Работать с вами – одно удовольствие.

- Это значит, что ни вы, ни я не знаем того, что в реальности произошло в этой системе. Но я не стану строить свою позицию, основываясь на словах людей малоинформированных и некомпетентных в вопросах, о которых они берутся судить. Людей, которые к тому же ангажированы и материально заинтересованы.

Утверждая, что он не в курсе произошедшего в китайской системе, Петр лгал. Собравшиеся за столом были бы немало изумлены, узнай они, что этот разговор Петр вел уже второй раз. Причем в первый раз его собеседником был никто иной, как главный участник событий у Трех Красных Солнц: генерал Татищев. Тогда Николай Осипович вытаскивал своего спасителя из депрессии, вызванной гибелью людей на Бородине. И разговор естественным образом переместился на ту самую злополучную планету. Благодаря князю, Петр отлично знал, как в реальности обстояло дело. Он знал, что китайцы, убедившись, что планету отстоять невозможно, уничтожили секретные объекты вместе со всей колонией водородными взрывами. А потом еще и взорвали боевую станцию с помощью запрещённого оружия, испарив в реакции аннигиляции и себя, и большую половину русского экспедиционного корпуса. Татищев предупредил своего наперсника, что эта информация строго секретна. Так что Петр держал язык за зубами. Но вот пассаж Николая Осиповича про журналистов он запомнил и применил его с чистой совестью.

Хирург тем временем не собирался сдаваться.

- Вот об этом я и говорю. Как только свободная пресса пишет что-то, что вас, военных, не устраивает, вы немедленно начинаете обвинять её во всех смертных грехах, – раздраженно бросил он, не подозревая, что и эта его реакция просчитана и ожидаема. – Это только подтверждает… – он на секунду прервался и, поморщившись, неуклюже закончил: – …мои слова.

Краем глаза Петр наблюдал за реакцией свидетелей их словесной дуэли. Наташа волнуется, покусывает губы. На Вениамине, что называется, лица нет. Художник побледнел и держался неестественно прямо. Андрей, убедившийся, что скандала не ожидается, с интересом слушает обоих. И только Ольга, как показалось Петру, поняла суть происходящего и осознала, что Белоусов играет с наивным доктором, как кот с мышью. Но она явно не собирается вмешиваться в чужую игру, ограничившись ролью зрителя. Петр не стал портить ей удовольствие.

- Дело не в нас, – парировал он. – Поймите, свобода прессы – это сказка, вымысел. Журналист работает за деньги. Владельцы газеты рассчитывают на прибыли. Для этого требуются тиражи, ведь только они интересуют рекламодателей, обеспечивающих прибыль газеты. А тиражи будут высокими только в том случае, если газета будет писать то, чего ждет от неё конкретная, выбранная этим изданием целевая аудитория. Возьмем, к примеру, «Петербуржского скептика». Вы же читаете «Скептика?» Так вот, её аудитория – определенные круги интеллигенции, гордящиеся независимостью суждений, которая на деле, является обычным афронтом. Знаете, по типу: «что бы там не говорил официоз, мы с ними не согласны». Редактор, зная об этой особенности своей аудитории, ни за что не пропустит в тираж классический репортаж о победе русского оружия, опасаясь разочаровать читателей. Зато любые спекуляции на эту тему он опубликует с радостью. Даже перепечатает передовицы «Жеминь жибао», немало не смущаясь тем, что это идеологический рупор врага. Это же совершенно элементарные соображения, разве нет?

- Вот! – Андрей внезапно стукнул кулаком по раскрытой ладони и разразился громким смехом. – Ну, наконец-то нашелся кто-то, кто разложил этим упрямым олухам всё по полочкам! А то вечно гнут своё «мы идем к военной диктатуре, мы то, мы сё».

- Кожин, ну что ты такое несешь, в самом деле? Наш гость еще подумает, что тут собрались какие-то оппозиционеры! – натужно хохотнул Венечка. Не требовалось быть большим психологом, чтобы увидеть страх на его лице. Похоже, простодушный Андрей сболтнул куда больше, чем хотелось бы художнику. Да и Кирилл явно призадумался.

- Пава прав, – принужденно улыбаясь, согласился он, принимаясь за десерт. – Вам, Петр, мои слова могли показаться вызывающими, но это наше обычное времяпрепровождение. Мы любим, знаете ли, умозрительно поспорить.

- О да, – промурлыкала Ольга. – Насчет почесать языками – тут они мастера.

- Вот видите, – Кирилл совершенно взял себя в руки, и его улыбка больше не выглядела натянутой. – Истина – ничто, спор все. Упражнения для языка, так сказать.

- Вот-вот, – согласился ничего не заметивший Андрей. – И эти двое меня вечно загоняют в угол. А вы их отменно уложили на обе лопатки, Петр! Победили их же оружием.

- Да, ловко. – Ольга облизнула ложечку и наивно хлопнула длинными ресницами. – Профессионально сработано. Дали бы учебничек почитать, а?

- Такому по учебникам не научишься, – продолжал радоваться Андрей. – Это дар. Вы, друг мой, зарываете талант в землю. Вам бы в политику идти, а не ружьем размахивать.

Наташа, тоже совершенно успокоившаяся, звонко рассмеялась.

- Ружьями, Андрюша, не размахивают. Стыдно за тебя, честное слово. А еще инженер–конструктор!

Разговор перетек в нейтральное русло, и все оживились.

Но на этом все сюрпризы странного вечера не закончились.

После чая, когда Андрей поставил легкую музыку и предложил мужчинам коньяк с сигарами, Наташа торжественно достала кольцо и надела его на безымянный палец. Бриллиант ослепительно заиграл в ярком свете.

- Ого! Да это же целое состояние! – тут же оценила драгоценность Ольга. – Я и не думала, что у офицеров такие зарплаты.

Польщенная Наташа порозовела. Тогда и остальные обратили внимание на кольцо.

И тут Петра снова удивил Вениамин.

- В самом деле? – художник побледнел даже больше, чем во время спича Кирилла. Голос его завибрировал. – Наташа, ты и этот… офицер…

- Да, – лучезарно улыбнулась девушка. – Петруша сделал мне предложение.

- И ты… – продолжал, запинаясь, Венечка.

- И я согласилась, – подхватила Наташа. – Сюрприз!

- Ничего себе! – грохнул Андрей. Похоже, инженер просто не умел говорить тихо. – И ты все это время молчала! Ну, тихоня!

- Да уж… действительно сюрприз. – Вениамин не сводил с Натальи глаз. – Вот уж не думал, что ты пойдешь на такое, чтобы выиграть банальный спор.

- Венечка, тебе не стоит больше пить. – Ольга попыталась взять художника за локоть, но тот с ожесточением вырвал руку. Наташа стояла, не жива, не мертва. Похоже, Вениамин ударил в больное место.

- Эй, приятель, – Андрей тоже встревожился. – Пошел бы ты, правда, подышать воздухом на балкон.

- А в чем, собственно дело? – Петр не собирался упускать случай узнать побольше о людях, с которыми его Наташа дружит столько лет.

- Да в сущности чепуха, – зачастил Андрей. – Глупое пьяное пари, о котором все давно забыли…

- Врёшь, Кожин! – озлобленно выкрикнул Вениамин. – Лично я ничего не забыл. А вам, господин Белоусов, я с удовольствием отвечу.

- Веня, зачем? – простонала Наташа.

- Кир, ну скажи хоть ты ему! – воскликнула не на шутку встревоженная Ольга.

Но Кирилл был полностью поглощен раскуриванием сигары. Вениамин покачнулся. Похоже, он здорово перебрал. На полных щеках художника полыхали алые пятна.

- Видите ли, Петр. Как-то раз, еще осенью, мы заговорили о военных. Мы с Кириллом, вы уж простите, были убеждены, что солдафоны не в состоянии отличить ямба от хорея, как говорил классик. А вот наша дорогая Наташа утверждала обратное…

- Веня, тебе потом будет стыдно. Остановись, – твердо и резко сказала Наташа. – Петя, это было глупое пари, поверь.

- Верю, – согласился Петр. – Но все-таки хочу понять, о чем идет речь.

- Пожалуйста! – с готовностью подхватил Вениамин, но Наташа его перебила.

- Хорошо. Но тогда уж я сама расскажу. Я сказала, что устроюсь в госпиталь, найду какого-нибудь раненого офицера и… – она запнулась. – И пока он будет лечиться, смогу… в общем, поднять его до нашего уровня.

- Вот! – торжествующе поднял палец Вениамин. – И, должен признать, у тебя получилось. Правда, я не думал, что ты будешь обучать его через постель.

Хлоп!

Ольга опередила Наташу и первой влепила художнику мощную оплеуху. Наташа какое-то мгновение боролась с собой, а потом с рыданием бросилась на кухню.

Петр не знал, что там отразилась у него на лице, но Вениамин, став белым как полотно, отшатнулся к стене, инстинктивно поднимая руки в беспомощной и глупой попытке защититься.

- Петр… не стоит, право слово… Он просто пьян… – сбивчиво забубнил Андрей, хватая офицера за рукав. Кирилл смотрел в пол, не замечая, как пепел сигары сыплется ему на брюки. А Ольга, окинув напоследок Вениамина ненавидящим взглядом, бросилась за подругой.

- Не волнуйтесь, господа, – ровно и спокойно произнес Петр, хотя внутри его душило бешенство, смешанное с обидой и недоумением. – Не бить же его, дурака.

- Это кого вы назвали дураком, господин военный? – с пьяной бравадой заявил Венечка, убедившись, что ему, похоже, ничего не грозит.

- Вас, Вениамин. Кирилл, будьте добры, усадите своего товарища, он же еле стоит.

Кирилл молча поднялся, стряхнул пепел с брюк и усадил дрожащего от пережитого страха Венечку на диван.

- Так вот, господин художник, назвав вас дураком, я не имел целью вас обидеть. Япросто констатировал факт. Вы оскорбили в моем присутствии женщину, которую я люблю. В приличном обществе за такое вызывают. Но вы, даже будучи пьяным, должны понимать, чем это для вас чревато. Драться с вами на шпагах? Сомневаюсь, что вы хоть раз держали в руках холодное оружие. Я заколю вас первым же выпадом. Стреляться? Помилуйте, я превращу вас в решето прежде, чем вы догадаетесь, каким концом направить на меня пистолет. Даже рукопашная не сулит вам ничего хорошего. Я могу убить вас, просто ткнув пальцем. Так на что же вы надеялись? На мою снисходительность? Но не вы ли вместе с доктором так рьяно пытались убедить меня в том, что все военные – убийцы, и гуманность нам чужда? Так ответьте мне, на что вы рассчитывали?

Вениамин побледнел еще сильнее. Румянец схлынул с его лица, ухоженные щечки опали.

- Петр, ей-богу, не стоит придавать этому такого значения… – продолжал гнуть свое Андрей, беспомощно оглядываясь на Кирилла в поисках поддержки. – Вы поймите, Веня… он давно влюблен в Наташу, а тут такое известие…

Слова инженера не стали для Петра открытием. Но принимать, как в английском футболе, пас от Андрея, не собирался. Нет. Вениамин перешел черту. А значит, его следовало раздавить. Не физически. Убьешь такого слизняка, по дознавателям затаскают. Его следовало уничтожить морально. Поэтому Петр продолжил.

- Нет, Андрей, тут вы ошибаетесь. Вениамин не любит Наталью Евгеньевну.

- Тебе-то откуда знать? – отчаянно выкрикнул с дивана Венечка, балансирующий на грани истерики. – Ты всё испортил! Вскружил девчонке голову!

- Люби вы Наташу, вы бы в первую очередь думали об её чувствах, а не о своих. Так что нет, Вениамин. Вы любите не её. Вы любите себя. Наташа для вас – лишь объект удовлетворения ваших собственных желаний. Чувствуете разницу?

Венечка хотел выкрикнуть в ответ что-то, но запнулся. Видимо, не сумел найти достойных аргументов.

- Так что же мне с вами делать, Вениамин? – безжалостно продолжал Петр. – По физиономии вам уже съездили, без моей помощи. Может быть, я солдафон, и гуманизм не про меня, но мне кажется, что самое правильное – оставить вас наедине с вашей совестью. Вспомните, что вы только что наговорили Наталье. Вспомните и судите себя сами, Вениамин.

Венечка, опустив голову в ладони, разрыдался тяжелыми пьяными слезами.

Нокаут. Хотя и невелика заслуга – осадить подвыпившего интеллигентика.

- А вы не простой вояка, Петр Ильич, – заметил Кирилл.

- Прошу меня простить господа. – Не удостоив доктора ответом, Петр кивнул присутствующим. – Но мы с Наташей, пожалуй, откланяемся.

После того, как Петр увел расстроенную Наташу, Ольга задержалась ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы всыпать Вениамину и Кириллу по первое число.

Венечка только сокрушенно тряс головой, совершенно выбитый из колеи стремительной чередой событий, а вот Кирилл возмутился.

- Я-то тут причем?! – опасливо отодвинувшись от разъяренной Ольги, возмущенно воскликнул он. – Я, что ли, наговорил Наташке гадостей?

- Не строй из меня дурочку, – фыркнула блондинка. – Думаешь, никто не заметил, как ты подначивал Петра весь вечер?

- Я не заметил, – честно признался Андрей. – А он его подначивал? Чем?

- Вопросиками своими, чем же еще? – бросила Ольга и снова повернулась к хирургу. – Скажешь, не так, а, Кир? И ведь так всё исподтишка, с этакой подленькой подковырочкой.

- Похоже, ты и правда слаба на военных, – вспыхнул Кирилл. – Может быть, тебе тоже стоило прыгнуть к нему в койку? Вон, какой бычара! Обслужил бы обеих и даже не вспотел бы.

- Кир! – Возмущенно воскликнул Андрей.

- А ты, оказывается, скотина, Кирилл Окунь, – процедила Ольга. – Это до чего же нужно опуститься, чтобы…

У неё перехватило голос. Хирург спохватился, что зашел слишком далеко.

- Прости, Оля. Я правда скотина.

Ольга отвернулась, зябко обхватив руками плечи. Андрей, совершенно потерявшийся от этих трагических перипетий, беспомощно озирался и кусал губы. И только Венечка безучастно сидел за столом, глядя в наполовину опорожненную бутылку коньяка. Кирилл маялся за спиной у девушки.

- Оля… Олечка! Ну не сердись… Чёрт его знает, что меня за язык дернуло! Какая-то обида… ревность, что ли… Мы же так привыкли друг к другу, что любой посторонний… как чужеродное тело в организме. А тут этот Петр. И вы на него так смотрели, как будто он… Ну и… Но я все равно не имел права говорить такое. Это было низко и подло. Мне очень жаль, клянусь. Ты очень обиделась, Оль?

Ольга обернулась. Глаза её были сухи.

- Дело не во мне. Ты очень изменился Кир. Стал жестоким. Что с тобой творится?

- Я же сказал, я просто приревновал вас к этому типу. И Веня, я уверен, тоже.

Блондинка покачала кудрявой головкой.

- Я не про сегодня. Последние месяцы с тобой что-то происходит. Может быть, расскажешь, что?

Кирилл осекся и отвел глаза.

- Ничего со мной не происходит… Всё в порядке.

- Вот видишь. Ты еще и врёшь. Ладно. Я пошла. Нет, Кожин, Бога ради, не надо меня провожать.

Словно выстрел, прозвучал хлопок входной двери. Андрей какое-то время смотрел вслед ушедшей девушке, а потом без сил рухнул на скрипнувший стул. Кирилл тоже присел и молча разлил водку.

- Боже мой, что это было? – простонал Андрей, принимая стопку. – Какой-то ужас. Поверить не могу, что мы могли так поступить.

- Как «так»? – жестко спросил Кирилл, нарезая огурец. – Да, я перегнул палку, можешь не говорить, сам понимаю. Но вся штука в том, что по сути-то я прав, разве нет? Тебе самому не противно было, когда девчонки пресмыкались перед этим… типом?

- Что ты выдумываешь? Никто ни перед кем не пресмыкался. – Андрей отставил стопку. – Мне кажется, Ольга права. С тобой что-то творится.

- Да брось. Скажешь, Пава тоже психанул на ровном месте?

- Он просто перебрал. А, Пав?

Венечка вместо ответа только горько вздохнул и одним махом осушил стопку.

- Нет, братишка. – Кирилл взял Андрея за плечо и крепко встряхнул, словно пытаясь привести приятеля в чувство. – Очнись, Кожин. Проблема не во мне. Проблема в тебе. В тебе, в Оле, в Наташе. И вообще, во всех вроде вас. В вас проблема. Вы покупаетесь на блестящие пуговицы, на латунные медальки. Как же – воин, защитник отечества, герой. А на самом деле… Чего тебе, Пава?

Венечка, всхлипывая, пытался обнять Кирилла с Андреем.

- Я – дерьмо, – проникновенно сообщил он, шмыгая носом. – Я дерьмо, друзья мои. И художник я тоже дерьмовый. Этот… офицеришка. Он прав… Дурак я и больше никто.

- Пава, друг мой, – Кир ласково взъерошил волосы поникшего художника. – Не раскисай. Этот подпоручик играл с тобой. Улавливаешь? А ты что, поверил? Нет, дорогой мой друг, ты совсем не дурак. У тебя живое сердце, живая душа. Потому ты и наговорил всякого, потому что тебе не все равно. А он… ты даже не представляешь, какие они, эти «защитники отечества».

- Можно подумать, Кир, ты всё знаешь! – не выдержал Андрей. – Ты просто убедил себя, что они – бездушные солдафоны. Что они, дескать, хотят подмять под себя всю империю. Ты всё сочинил и сам же поверил в свои фантазии.

- Фантазии?! Ты считаешь, что я всё это выдумал? – процедил Кирилл склонившись к Андрею. Его черты заострились. Инженер непроизвольно отшатнулся.

- Но позволь, Кир…

- Нет уж, раз так, послушай. Эй, Пава, не спи! Тебя это тоже касается.

Вениамин поднял голову. У него были мутные глаза.

- Я слушаю, чего ты…

- Так вот, я этого не рассказывал… Ты, Пава, художник, тонкая натура, а тебе, Андрей, и вообще ни к чему голову забивать. Жалел вас, чистоплюев…

Кирилл опрокинул стопку в рот. Выдохнул, хрустнул огурцом.

- Вы, братцы, и не представляете… вам повезло. Ты, Пава, общаешься только со своими кисточками. Андрей возится с железками. Хорошо вам. А я – людей режу.

- Прости, но ты же сам выбрал… – начал было инженер, но Кирилл остановил его взмахом руки.

- Я только начал. Как думаешь, кого мне приходится оперировать чаще всего?

- Понятия не имею. Как-то не задумывался, – признался Андрей. Венечка ткнул в него пальцем, а потом, кивнув, ткнул себе в грудь. Дескать, присоединяюсь.

- Их самых. – Кирилл потянулся за бутылкой. – Их же приходится по кускам собирать. Вы не представляете… У нас операционных роботов клинит от таких ранений. Роботов! Клинит! Смотришь на такого и не знаешь, за что схватиться. Настоящий фарш, только еще дышит. Хоть плач.

- Ты это про кого? – сдавленно просипел Венечка. Его воображение уже нарисовало жуткую картину.

- Про солдат, про кого же! Герои, черт их дери, защитники Родины. Пушечное мясо, как раньше говорили. Я счет потерял, сколько… – Он вновь плеснул в стопку, проливая водку на стол. Андрей страдальчески сморщился. Этот добряк совершенно не выносил чужой боли. Пока хирург пил, Андрей поспешно отставил бутылку подальше.

- Не бойся, я доктор. Норму знаю, – вновь ощерился в своей диковинной гримасе Кирилл. – Думаете, самое страшное зашивать эту рванину? Не-ет, друзья мои. Это цветочки.

- А ч-что же тогда? – икая, спросил Венечка.

- Самое страшное, друг мой Пава, начинаются потом. Соберешь этого идиота по кусочкам, начнешь растить ему руки-ноги взамен оторванных, а он знаешь, о чем страдает?

- О ч-чем?

- Не комиссуют ли. – Кирилл расхохотался, с истерическим подвизгиванием и клокотанием в горле. – Нет, представляете?! Мало ему, сердечному! Не навоевался! Не доубивал! Ему ещё нужно!

Андрей в недоумении почесал подбородок.

- Но… я не понимаю тебя, Кир, извини. То есть, тебя возмущает, что эти люди – герои?

- Да не герои, дурья твоя голова! – рявкнул Кирилл, в ярости ударяя по столу жестким кулаком. – Никакие они не герои. Они монстры! Зомби! Запрограммированные убийцы! Человек… человек на такое не способен! Это страшные существа, друзья мои. Если они настолько безжалостны к себе, разве они могут что-то чувствовать к другим?

Кирилл с вызовом обвел взглядом аудиторию.

Андрей, никогда не блиставший ораторскими данными, только беспомощно открывал и закрывал рот.

- Ты, Кир, как-то всё ставишь с ног на голову, – наконец, жалобно произнес он.

Зато Венечка, который, казалось, вот-вот рухнет под стол, внезапно встрепенулся.

- Н-не так.

- Что не так? – досадливо поморщился хирург. – Ау, Пава, что тебе не так?

- То, что ты сказал… Оно не так. – Художник грузно откинулся на спинку стула. Ему было нехорошо, на лбу выступил холодный пот. – Этот парень… Петр. Он мог вызвать меня на дуэль. Правда же, мог? И правильно. Я бы на его месте точно вызвал.

- И что с того? – в голосе Кирилла едва заметно сквозило пренебрежение.

- Я бы вызвал. Если бы я был таким сильным, таким… как он, я бы точно вызвал бы. Потому что я трус. А он… ты пойми, Кир, он бы меня… ему бы и стараться не пришлось, прихлопнул бы, как муху. И ничего бы ему за это не было. Ни-че-го. Понимаешь?

- Я понимаю, что ты напился дружище. – Кирилл попытался похлопать Венечку по плечу но тот отдернулся.

- Он был в своем праве, – упрямо продолжил он. – Он пощадил меня. Пойми, просто пощадил ч-человека, оскорбившего его женщину. А ты говоришь, он робот…

- Уложи-ка ты его на диване, Кожин. – Кирилл, не скрывая брезгливости, поднялся на ноги, и пошатнувшись, вцепился белыми пальцами в спинку стула. – Я поставлю ему капельницу, чтоб не захлебнулся чего доброго. От избытка признательности.

Андрей беспрекословно повиновался.

- Просто… пожалел, – прохрипел Венечка, проваливаясь в тяжёлый сон.

Понурившийся Кожин принес домашнюю аптечку. Кирилл закатал художнику рукав, покопался в стандартном наборе первой помощи, достал наклейку неинвазивного инъектора, снял клейкую защитную пленку и прикрепил дозатор к коже над трехглавой мышцей. Потом подсоединил к дозатору одноразовую капсулу с раствором метоклопрамида[10].

- Всё, теперь пусть проспится. А я домой. Если что звони.

Обескураженный Андрей проводил друга до дверей и потом ещё какое-то время стоял в задумчивости, глядя в колодец лестничной клетки, и слушая, как затихают внизу торопливые шаги старого друга.

Сыро и холодно. Обычная Питерская оттепель. Промозглая морось, пропитавшая, кажется, весь город. Подняв воротник пальто и включив обогрев подкладки, Кирилл двинулся сквозь ночь. С залива резкими порывами дул ночной ветер, раскачивал верхушки старых лип. По лоснящейся мостовой мелькали уродливые тени голых ветвей, и оттого казалось, будто сама ночь рыщет по сонной улице, старается ощупкой схватить бредущего невесть куда человечка, осмелившегося нарушить её мрачные грезы.

«В охрану Зимнего дворца значит, пристроился, господин Белоусов? – цедил себе под нос Кирилл. – Что же, это даже в своём роде символично. Начинающий убийца на побегушках у опытного, можно сказать, профессионального. Будет у кого брать уроки мастерства. Эх, Наташка – растеряшка, и как же тебя угораздило так сглупить?»

Поздно ночью, когда лунный свет, пробравшись в щелочку между гардин, принялся беззвучно бродить по комнате, Наташа осторожно приподнялась на локте.

- Не спишь?

- Не-а.

Петр лежал на спине, глядя в потолок. Хомо беллум, проклятая и любимая военная модификация. Света уличного фонаря вполне достаточно, чтобы различать не только очертания предметов, но и цвета. Тишины достаточно, чтобы слышать стук сердца любимой. И не требуется никаких дополнительных чувств, чтобы ощутить мокрые дорожки от слез на её щеках.

- Ты обиделся, да? Конечно, обиделся. У тебя есть полное право…

Петр осторожно провел ладонью по мокрой щеке девушки.

-Я не обиделся. Серьезно.

Она замотала головой.

«Лошадка, – с нежностью подумал он. – Маленькая испуганная лошадка».

- Тебе просто жаль меня, а на самом деле… Я бы точно обиделась.

- А я нет.

Наташа с полувсхлипом, полустоном уткнулась в его плечо.

- За что мне такое счастье? – прошептала она. – Как же мне повезло.

Петр вдыхал аромат её волос. Какие все-таки гражданские смешные. Он знал, что Наташа любит его. По-настоящему любит. И не важно, с какой целью она пришла в госпиталь, зачем напросилась ему в сиделки. Это было прошлым. А значит, это можно и нужно забыть. Офицер, живущий грузом прошлого, рано или поздно закончит, как Вася Бондаренко. Вскроет вены, пустит иглу в висок.

Бедная, наивная Наташа. С недавних пор за плечами Петра день и ночь стояли тени тысяч мертвецов. Он привык к их незримому присутствию. Привык и смирился с этой болью. Так неужели его может хоть сколько-то задеть глупое пари, заключенное невесть когда несколькими нетрезвыми партикулярными? Смешно, ей-богу. Всё это не важно. А важна только она – родная и близкая, любящая, принявшая его таким, какой он есть.

- Это не тебе повезло, – ответил он тихонько. – Это мне повезло, Наташа.

[1] Об этой расе более подробно расскывается в романе «Максим Берестин»

[2] Создавшееся положение (лат.)

[3] Один из титулов Мао Дзэдуна, создателя КНР.

[4]об уровнях социального статуса см. «Чжан Юшенг: ключник Ориона»

[5] В Новой КНР «Великой тройкой» принято называть Карла Маркса, Владимира Ленина и Мао Дзедуна.

[6]Power tends to corrupt, and absolute power corrupts absolutely. – Игнатьев цитирует английского политика и историка второй половины XIX века Джона Актона.

[7]В 1923-ем году был переименован в в канал Грибоедова.

[8] Марк Юний Брут, один из убийц Цезаря, занимал должность городского претора – вторуя по значимости после консула государственную должность в Древнем Риме.

[9] Вениамин имеет в виду магазин братьев Елисеевых на Невском проспекте

[10] Противорвотный препарат для внутревенного и внутремышечного введения.

Глава 6

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ВАСИЛИЙ ЛАНСКОЙ.

Последние дни Василий Андреевич ходил сам не свой. На службе ещё куда ни шло: дела отвлекали. Но вот дома… дома было совсем плохо. Ланской слонялся по особняку, распугивал прислугу и впадал в ярость из-за пустяков. Хотя причем тут слуги? Сам виноват.

«Не в добрый час я затеял это общество, – сокрушался генерал, сидя в одиночестве в полумраке кабинета и слушая, как в углу мерно отщелкивают секунды большие напольные часы с тяжелым маятником. – Сам не заметил, как всё пошло вкривь и вкось. Как же это я так?».

Время уходило, утекало с каждым движением маятника, неумолимо приближая тот миг, когда их план воплотится в явь. Всё ближе то мгновение, когда он, граф Ланской, станет соучастником цареубийства, обагрит свои руки кровью человека, равного Высшим. Для Василия Андреевича думать об казни Павла Четвертого Романова было все равно, что замышлять убийство Белого Вестника. Преступно. Кощунственно. Немыслимо.

Но ведь и деяния российского императора были немыслимы, кощунственны и преступны. Он, перед лицом Всевышнего поклявшийся радеть о своих подданных, заботиться о них, первым нарушил свою клятву. Он превратил людей в расходный материал, инструмент достижения суетных, корыстных целей. А значит, и судить его следует как клятвопреступника.

В сотый раз, словно мантру, повторял себе эти слова Василий Андреевич. Каждый день с утра до вечера убеждал себя в правоте принятого решения. А на душе легче не становилось. Видит Бог, если бы не клятва, которой члены «Общества неравнодушных граждан» скрепили свой договор, Ланской давно бы уже плюнул и отступил. Но честь офицера и обязательства перед доверившимися ему людьми не оставили ему выбора.

С того дня, как Пыжов озвучил приговор самодержцу, прошло не так много времени. Но Ланскому казалось, что он постарел на многие годы. Тяжесть принятого решения превратила здорового мужчину пятидесяти пяти лет в дряхлого старика. Чувство долга перед Родиной и впитанное, наверное, еще до пробуждения почтение к фигуре государя буквально разрывали Ланского на части.

Видит Бог, Василий Андреевич с радостью пожертвовал бы собственной жизнью, чтобы образумить Павла Романова! Но что проку от такой жертвы? Каждый день, каждую минуту в далеких звездных системах русские солдаты приносили кровавую дань своему государю. А тот равнодушно принимал её, с легкостью подписывая все новые и новые приказы о начале всё более масштабных боевых действий. Никогда еще ни один российский император не был настолько кровожаден. При Павле Четвертом Россия схлестнулась с противниками сразу на четырех фронтах. В лабиринтах трясин на подступах к системам Хобота уже второй год тянулось противостояние адмирала Костюшко с индийским флотом. Французские мобильные бригады голодными шакалами вились вокруг тяжелого флота адмирала Васильева, не давая ему развернуться на просторах между доминантами. Китайцы, потерпев серию поражений от генерала Татищева, откатились вглубь, ощетинились циклопическими заградительными станциями и, если судить по Бородину, перешли к тактике диверсионных операций. Союз Миров держал границы, время от времени обозначая локальными столкновениями красные линии и полностью погрузившись в напряженное противостояние с бездушной машиной немецкого флота. Это ещё счастье, что у самих немцев на сегодняшний день нет общих границ с Российской империей, а то бы и с ними сцепились. Но, если немцы и дальше будут продавливать оборону Союза Миров, эта граница появится. И нет никаких сомнений, что Павел Четвертый воспользуется этим, чтобы ввергнуть истекающую кровью империю ещё в одну бойню, которую она может и не пережить.

Таким образом, Российская империя вела полномасштабные боевые действия с тремя доминантами, ограничиваясь боями местного значения еще с одной. Четыре фронта. Четыре мельницы, без устали перемалывающие человеческие судьбы. Если для того, чтобы остановить этот чудовищный механизм, требуется смерть всего одного человека, пусть даже равного Высшим, этот человек обязан умереть. Сомнений быть не должно. И все-таки генерал Ланской сомневался.

НЕОПРЕДЕЛЕННАЯ ТОЧКА В ПРОСТРАНСТВЕ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ.

Тайное убежище Центрального Комитета Российской коммунистической партии.

КАХА ГУЛИА

Каха Гулиа, хакнув, выжал штангу. Подумаешь, шестой десяток. Тоже мне, возраст. Да, силы малость поубавилось, кто ж спорит. Уже не выжать двести сорок килограмм, как в молодости. Но сто восемьдесят – вполне. И ежедневный утренний кросс, десять километров с имитацией двадцатиградусного подъема – тоже легко. Да что там, обычный человек на его месте уже принимал поздавления и подставлял шею под ленту олимпийской медали империи. Но для Хомо Беллум результаты, прямо скажем, скромные. Каха старался, но спортивные тренировки не могли заменить полноценных армейских полигонов, на которых провел свою юность курсант Гулиа. И тем более, жалкие спортивные снаряды не могли соперничать с реальным боем. Когда выкладываешься по полной, живешь на всю катушку, когда железы впрыскивают в вены лошадиные дозы адреналина, от которого пьянеешь сильнее, чем от лучших вин родной Кахетии. Эх… Всё это осталось в прошлом. В том самом прошлом, где тридцатилетний штабс-капитан Гулиа застрелил садиста-полковника, избивавшего рядовых до смерти. Не смог тогда Каха, не стерпел. Повезло, что сам остался в живых. Хотя, что значит – повезло? Солдаты спасли. Передали любимого штабс-капитана по эстафете до ближайшей ячейки партии. Там Кахе Гулиа справили новые документы и вывезли с планеты на грузовом корабле. С тех пор вот уже двадцать четыре года Каха живёт на нелегальном положении. Сначала возглавлял боевую группу, потом – планетарную сеть, а теперь вот отвечает за силовые операции в ЦК Российской коммунистической партии.

Раньше таким, как Гулиа было раздолье. Раньше партия была другой. Боевой, сильной. Сражалась на равных с жандармами, прислужниками капиталистов. Одно название партии наводило на нуворишей ужас. Но всё проходит. Сколько не старайся, а плетью обуха не перешибёшь. На Древней Земле российским коммунистам, большевикам, было проще. Старая Российская империя находилась при последнем издыхании, измученная долгой войной, окиданная, словно вшами, ворами всех мастей, казнокрадами, мздоимцами и прочей кровососущей сволочью. Тогда только и надо было кинуть спичку, провозгласить лозунг «мир народам, хлеб голодным», чтобы разгорелся пожар революции. И что мог противопоставить дряхлый режим восставшему народу? Да ничего. У жандармов винтовки, так и у рабочих отрядов тоже. Порядок величин был один и тот же у обеих сторон. А сейчас? На вооружении охранки все достижения современных технологий, от заурядной прослушки до сыскных дронов. Отряды жандармерии вооружены не хуже армейских спецподразделений. Сколкьо бы китайские товарищи ни помогали партии средствами и техникой, а всё равно это битва даже не Давида с Голиафом, а комара со слоном.

Да-а… думал ли когда-нибудь Каха Гулиа, что докатится до подобных пораженческих настроений? А вот пришлось. Практика, как известно, критерий истины. И эта практика убедительно доказала, что поднять народ на революцию в нынешних условиях – задача невыполнимая. Возглавив отдел силовых операций, Каха еще надеялся добиться успеха с помощью точечных операций: ликвидацией наиболее зарвавшихся эксплуататоров, диверсиями против их собственности. Тогда ЦК надеялся, что постоянно висящая над головами угроза заставит капиталистов проявить сговорчивость, пойти навстречу требованиям рабочих комитетов. Но этот метод не сработал. Проклятые буржуи предпочли завалить деньгами полицейское министерство, лишь бы не пойти на мировую. Даже организовали «комитет содействия правоохранительным органам». Ну а те и рады стараться. Усиленные подразделения жандармерии стальной метлой прошлись по низовым ячейкам партии.

Вот тогда-то Артем Береговой, председатель партии, и перенес второй инсульт. Чудом разминувшись со смертью, Артем Матвеевич сильно изменился. Стал осторожнее, сдержаннее. И этим тут же воспользовалась фракция умеренных во главе с Остапом Коваленко, начальником контрольного отдела ЦК, шефом службы безопасности и первым заместителем Берегового.

«К чему дразнить гусей? – убеждал на пленуме грузный, неповоротливый Остап, говоря, как всегда медленно, веско и доходчиво. – Мы убедились, что силой власть не взять. Так ради чего продолжать провоцировать охранку? До каких пор мы будем терять преданных товарищей во имя недостижимой покуда мечты? Мы, коммунисты, должны быть реалистами. Нам следует полностью пересмотреть стратегию. Сделать упор на воспитание рабочих, на пропаганде наших идей в среде интеллигенции. Обратить, наконец, внимание на средний класс. Прекратить саботаж, точечные ликвидации, избегать противоправных действий. Так мы сумеем доказать властям, что наша партия дистанцировались от террористических методов, что мы проводим миролюбивую политику и готовы к конструктивному диалогу. Со временем, убедившись в нашем стремлении порвать с прошлым, правительство снимет запрет на деятельность компартии. Мы создадим собственную фракцию в парламенте. А потом, опираясь на взращённые партией кадры, на широкую электоральную поддежку выиграем выборы и проведем бескровную, ненасильственную революцию. И не придется проливать ничью кровь. Вот каким путем надо идти, товарищи!»

Каха возражал, сколько мог. Надеялся, что с помощью боевого крыла в ЦК сможет переубедить товарищей.

«Умен товарищ Коваленко, и человек хороший, честный, преданный идее. – Убеждал Каха товарищей, рубя воздух ладонью. – Но идеологически заблуждается. Никогда капиталисты не поделятся с рабочими властью. Наивно думать, будто эксплуататоры добровольно откажутся от своих преимуществ из-за каких-то там выборов. Вот в чём неправ Остап Григорьевич. Слишком хорошо об этой подлой породе думает. А потому проиграет. И партия с ним вместе. Вот в чём беда. Компартия измельчает, превратится в бледную копию социал-демократов. Рабочие отвернутся от нас, китайские товарищи лишат поддержки. Это станет катастрофой для всей российской коммунистической идеи. То, чего удалось достичь ценой крови товарищей, весь наш политический вес, всё пойдёт прахом».

Долго говорил Каха. Жаль, не сумел убедить товарищей. Большинством голосов пленум принял решение о смене политического курса. Кахе пришлось подчиниться.

С тех пор о крупных силовых акциях пришлось забыть. Силовикам оставили сущую ерунду: единичные операции на удаленных промышленных системах, да и те приходилось проводить в тайне, чтобы, упаси Высшие, не испортить новый имидж партии.

Воодушевленные победой, люди Коваленко рьяно принялись за дело. Поставили образовательную работу, наладили связи с большинством официальных лево-ориентерованных СМИ, сумели заинтересовать идеями общества всеобщего блага интеллигенцию и чиновничество низких рангов. Наконец, по прошествии лет, убедившись, что компартия более не ассоциируется с террором и насилием, Коваленко начал осторожные консультации с властями. Надо признать, в переговорах Остап прямо как рыба в воде. Умеет убеждать, умеет вызывать доверие. И ведь у него почти получилось. В Министерстве внутренних дел всерьёз заговорили о исключении РКП из списка террористических организаций. Минюст тоже не возражал. Всё сорвалось из-за одного человека. К сожалению, этим человеком оказался никто иной, как Его Величество император всероссийский Павел Четвёртый Романов. Упрямый самодержец даже слушать не желает о том, чтобы узаконить компартию. Напрасно эксперты МВД и генеральной прокуратуры убеждают его, что для спокойствия и стабильности в империи выгодно допустить партию коммунистов к выборам, придать РКП официальный статус.Втуне пропали доклады, исследования, примеры компартий Союза Миров и Французской республики, являющихся частью парламентской системы в обеих доминантах. Павел Четвертый приходит в необъяснимую и неукротимую ярость при одном только упоминании компартии. Даже министры правительства не смогли его переубедить. Хотя, как подозревал Каха, они не слишком-то и старались, трясясь за свои кресла. Как бы то ни было, факт остается фактом. До тех пор, пока продолжается царствие императора Павла Четвертого, о легализации партии нечего и мечтать.

После того, как Коваленко сообщил об окончательном провале переговоров, Артём Береговой созвал экстренное заседание президиума ЦК. И, впервые за много лет, пленуму не удалось выработать новую линию партии. Получение легального статуса отодвигалось в неопределённое будущее, а возврат к вооруженному противостоянию с властями казался слишком опасным. В итоговом постановлении прозвучали лишь аморфные и расплывчатые призывы «усилить политико-воспитательную и просветительскую работу, активнее вести агитацию среди широких масс насления империи» и тому подобные общие фразы.

Но Каха Гулиа не собирался сдаваться. Прямо во время безрадостного доклада Коваленко ему в голову пришла неслыханная по своей дерзости мысль. Вечером того же дня Каха встретился с председателем Береговым поделился своей идеей. Артём Матвеевич покряхтел, почесал лысину и вызвал Коваленко.

Каха представил свою идею и первому заму.

Сначала потрясённый до глубины души Остап решительно возражал.

- Это форменное сумасшествие! Если мы осмелимся на подобное, нас выжгут калёным железом! – Взывал он, взволнованно тряся двойным подбородком.

Но Каху криками не проймёшь. Не тот человек. Криков он ещё в окопах наслушался.

- Э-э, дорогой Остап Григорьевич, неверно мыслишь. Напрасно паникуешь. В том-то и штука, что компартия к этой акции не будет иметь никакого отношения.

Береговой, по своему обыкновению, в спор подчинённых не вмешивался, предпочитая наблюдать. Знай попивал свой лечебный чаёк с шалфеем и неторопливо переводил взгляд с одного товарища на другого.

- Твои хитрости, Каха Шалвович, это, извини, секрет Полишинеля! – Продолжал кипятиться Остап. – Если охранка схватит твоих людей, они тут же выведут власти на нас. Неужели это непонятно?!

- Ошибаешься, Остап Григорьевич. Не будет там моих людей. Ни одного. Будут совершенно посторонние люди. Которые будут убеждены, что работают на совсем другую организацию. Пусть садисты Юнусова им хоть все кости переломают. Чем сильнее они будут на них нажимать, тем дальше от нас уйдут.

Береговой едва заметно кивнул Кахе. Зоркий Коваленко тут же пустил в ход тяжёлую артиллерию.

- Китайские товарищи ни за что не согласятся на такой риск! – Воскликнул он, поднимая в воздух для убедительности толстый указательный палец.

- А мы не станем посвящать китайских товарищей. – Безмятежно парировал Каха. – Зачем им зря волноваться?

- Скажи ещё, что ты не собираешься проводить свой план через президиум!

- Вот это правильные слова. Конечно не стану. – Согласился Каха.

- Ну, знаете! – Щеки Коваленко раскраснелись, он тяжело дышал, хватаясь за широкую грудь. – Артём Матвеевич, это же просто неслыханно! Скажите хоть вы Кахе Шалвовичу!

Береговой аккуратно поставил чашку на блюдце. После инсульта он всё делал так: медленно, неторопливо, осторожно. И говорил также.

- Здесь я соглашусь с товарищем Гулиа, Остап. Его идея настолько же дерзка, насколько и спасительна для партии. Но только при условии, что мы сумеем сохранить строжайшую секретность. Поэтому я согласен с тем, чтобы не посвящать китайцев и не информировать президиум. Любое случайно оброненное слово, любая утечка станут для нас гибельными.

- Вы так говорите, Артём Макарович, как будто всё уже решено! – Слабо возмутился Коваленко.

- А у тебя есть другое предложение?

- Э-э… нет, сейчас нет, но ведь заседание только закончилось… Когда бы я успел…

- Верно. Но ты не первый год работаешь над легализацией партии. И если у тебя до сих пор нет иного плана, я не думаю, что он появится в обозримом будущем.

Коваленко не нашёлся, что возразить.

- Ну хорошо. – Сдался он. – Давайте поступим так: пускай Каха Шалвович разработает конкретный план, а потом мы втроем его обсудим и коллегиально решим, может партия позволить себе подобный риск или нет.

Работа над планом заняла у Кахи месяц. И когда они встретились в следующий раз, даже у Коваленко не нашлось аргментированных возражений против тщательно проработанной операции.

- Я понимаю, что остался в меньшинстве. – Обреченно признал он. – И всё же я высказываюсь против. Мне даже подумать страшно, какую мощь обрушит на нас Юнусов, если им удастся доказать, что это наших рук дело.

Двумя голосами против одного план Гулиа утвердили. Большая игра началась.

В поисках подходящей кандидатуры следователи Коваленко, отвечающего за внутреннюю безопасность в партийных рядах, и специалисты Гулиа, знавшие всех оперативников РКП в регионах, прочесали десятки систем, рассмотрели сотни потенциальных кандидатур. Тройка лидеров партии, не жалея времени, тщательно изучала биографии наиболее перспективных из них.

- Вот этот! – Наконец, уверенно воскликнул Гулиа, тыкая пальцем в висящий в вирт-сфере голографический портрет молодого мужчины. – Константин Данилов. Прелесть, что за кандидат.

- Законченный негодяй. – Процедил сквозь зубы Коваленко, перечитывая биографию Данилова. – По нему петля плачет.

- Верно, Остап Григорьевич. – Охотно согласился Каха. – Карьерист, убийца, предатель. Вот мы его и исключим из партии. За превышение полномочий и моральный облик. Детали пускай твои следователи обеспечат, они у тебя молодцы, знают, как. Пусть Данилов считает, что сним обошлись несправедливо, что партия его обманула, предала. А мы тем временем закинем крючок. Я уже обеспечил для нашего кандидата подходящего куратора. Он убеждён, что ему платят американцы. Это обеспечит нам двухуровневое прикрытие. Этот человек завербует Данилова, как расписано у нас в плане. Пусть Данилов думает, что мстит партии, что работает на Союз Миров. А мы его поддержим. Деньгами поддержим, нужной информацией. Подведём прямо к Зимнему дворцу. Пускай один мерзавец убьёт другого. Потом мы пустим по следу Данилова полицейских сыскарей. И пусть они хоть на куски его порвут, нас это уже не будет касаться.

- А ваш куратор? Данилов его тут же выдаст. – Насторожился Коваленко.

- Э-э, Остап Григорьевич, не о том волнуешься. С куратором мои люди разберутся. И не морщись. Одним предателем больше, одним меньше, какая разница.

Вот так всё и сложилось. Данилов охотно пошёл на контакт, без малейших колебаний согласился работать на чужую разведку, деньги от куратора – Лукина принимал, задания выполнял. Шестеренки крутились, неумолимо приближая развязку. И вот, после долгого ожидания, этот момент настал. Сегодня ночью император Павел Четвертый, самый жестокий и безжалостный из тиранов, будет убит. А ему на смену придёт новый император. Молодой, неопытный. У него не будет достаточного политического веса, чтобы пойти против советников и высоких чинов силовых ведомств. А значит, он согласится легализовать рабочую партию. Ради чего Каха и затеял всю эту хитроумную комбинацию.

Сегодня она, наконец, подойдёт к финалу. И, возможно, уже через месяц Каха, не таясь, сможет прогуляться по Дворцовой площади. Постоять на стрелке Васильевского острова, любуясь невской панорамой. Запрокинуть голову и увидеть над собой головокружительную глубину синего неба с белоснежными барашками облаков.

Обливаясь потом, Гулиа выжимал и выжимал штангу, глядя в серый потолок.

Скрипнула дверь, послышались тяжелые шаги, натужное дыхание. Никак, Коваленко собственной персоной. Каха, выругавшись про себя, осторожно вернул штангу на место и сел, утирая со лба крупные капли пота.

- Что, Остап Григорьевич, пришел жирок согнать? – белозубо улыбнулся Гулиа. – Полезное дело, полезное.

У Коваленко зубы желтые, кривоватые. Может, поэтому он никогда не улыбается, а только кривит губы, словно двух пухлых синеватых червяков. Да и сам Коваленко, если уж на то пошло, напоминает большую, жирную гусеницу, с полным, непропорционально длинным торсом и короткими для такого тела конечностями. Вот кому спортивный зал просто-таки необходим.

- Как-нибудь в другой раз, – ответил Остап. – Надо бы переговорить, Каха Шалвович.

- Поговорить это хорошо, – согласился Каха. – Отчего ж не поговорить? Можно и чайку организовать, если желаешь.

- Я, собственно, тебя надолго не задержу. – Коваленко не купился на легкий тон кавказца. – Так что давай тут, сразу.

- Ну, давай, раз такая спешка, – не стал возражать Каха, накидывая на плечи широкое полотенце. – О чём говорить будем?

- Про твоего Данилова.

- Э-э, Остап Григорьевич! Ведь всё уже обсудили, нет?

Коваленко уселся на низенькую скамеечку, свесил брюхо между колен. Каха встал напротив, взял эспандер, чтоб не терять времени даром и не выбиться из ритма.

-Я беспокоюсь, Каха. Не хочу, чтобы между нами осталась какая-то недосказанность. Мы делаем общее дело, идем к одной цели, хоть и по-разному смотрим на методы её достижения.

Да, говорил Коваленко красиво. Коротко, весомо, по делу. Прямо как тяжелый лазер. Заслушаешься. Но с бывшим пехотным офицером Гулиа такие фортели не проходили. Когда доходило до дела, он тоже мог быть лаконичен.

- Так что с Даниловым?

- Может, все-таки отменим акцию? Я ему не доверяю. Я говорил это прежде, повторю и сейчас. Как бы он не перехитрил нас всех.

Каха задумался. Да, Коваленко неприятен бывшему офицеру. Неприятен всем: своим обвисшим пузом, вечно влажными ладонями, жирными губами. И методы у них не просто разные – полярные. Но в главном они сходятся. В жажде справедливости для всех. В том, чтобы люди могли жить достойно, даже если при пробуждении им выпала несчастливая карта. А значит, Коваленко заслуживает честного ответа.

- В чужую голову не залезешь, Остап Григорьевич. Я не знаю, что творится в голове Данилова. Но скажу тебе просто. Мы следим за ним во все глаза. Если что-то пойдёт не так, мои люди немедленно его ликвидируют. Как мы и договаривались.

- Твои люди – всего лишь люди.

Гулиа похлопал крепкой ладонью по штанге. Металл отозвался низким гудением.

- Я принял меры, Остап. Данилов не навредит партии. Даже если захочет, не выйдет у него. Обещаю тебе.

Высокий, поджарый Гулиа скалой возвышался над рыхлым Коваленко. Но и в толстяке чувствовалась та особая внутренняя сила, которая отличает настоящего лидера от серенького, среднего человечка.

- Хотелось бы верить. Я тебе не враг, Каха. Хоть мы часто спорим, но это так. Ты же знаешь мой принцип. Система сдержек и противовесов. Ты – мой противовес. Я и пришел, собственно, чтобы тебя предупредить. Если твой хитрый план провалится, а я, уж прости, этого не исключаю, может сложится так, что я буду вынужден спасать партию. Такая у меня работа. Чтобы вывести партию из-под удара, мне придется отдать Юнусову твою голову, насаженную на пику. Говорю тебе честно и откровенно.

- Я это ценю.

- Рад слышать.

Коваленко, кряхтя, встал и направился к дверям. А Каха Гулиа спокойно вернулся к штанге.

«Вот ведь вроде умный человек, а все равно дурак, – думал он, выжимая свои сто восемьдесят. – Неужели он думает, что я хоть на секунду доверюсь психопату? Эх, Остап, Остап. Хороший человек, толковый, только занят не тем. Заигрался в свои противовесы. Лучше бы о собственном весе подумал».

И, довольный каламбуром, накинул на гриф еще пару пятикилограммовых блинов. Сегодня он чувствовал себя великолепно.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ. Российская Империя.

Столичная система. Санкт-Петербург.

БЕЛОУСОВ

Петр прислонил церемониальный карабин к стене и с наслаждением запустил пятерню за шиворот. Ожог над правой лопаткой всё ещё чесался. На последних учениях подпоручик Белоусов замечтался и словно зеленый первокурсник словил шальной импульс.

Час ночи. Зимний дворец крепко спит. Государь Павел Четвертый – пташка ранняя. Ложится он тоже рано. Следуя распорядку Его величества, дворец в десять вечера тоже погружается в сон. Придворные давно усвоили, что следование вкусам и привычкам суверена – одно из непременных условий успешной карьеры. Поэтому даже завзятые «совы» Зимнего дворца в девять вечера складывают крылышки, чтобы в шесть утра успеть к выходу государя.

Сегодня, по просьбе камергера Его величества дежурства негласно усилены. Кто-то повадился таскать из дворцовых покоев безделушки, и камергер надеялся с помощью гвардейцев взять воришку с поличным, не возбуждая лишнего шума.

Петр любил такие ночные дежурства. Никто не шляется, не отвлекает. Можно думать о своем, втихую штудировать учебники академии флота, которыми снабжает его Татищев. А еще можно мечтать о том, как славно они заживут с Наташей после венчания. Может, фактически ничего и не изменится, но для Петра вера Христова не пустой звук, а традиционный обмен кольцами не просто ритуал…

Голос в наушнике отвлек Петра от размышлений. Караульный гвардеец, один из находящихся под его началом, доложил, что в покои его величества направляется статский советник Отто Дифенбах. Петр задумался. Он немного знал Дифенбаха, встречался с ним пару раз во дворце. В списках тех, кто имел постоянный доступ в императорскую резиденцию, старший офицер по связям МВД статский советник Дифенбах, шел одним из первых. Но у него только дневной доступ, а сейчас уже заполночь… Непорядок.

- Ведите его сюда. – Приказал Петр. – Я сам разберусь.

Вскоре в коридоре показался Отто Францевич в сопровождении двух гвардейцев. От избытка усердия караульные стянули советнику руки силовыми наручниками.

«Господи, вот же заставь дураков Богу молиться!»

Но тут Белоусов заметил, что Дифенбах сильно взволнован: дыхание прерывистое, походка нервная, взгляд напряжённый. Пожалуй, стоит повременить и пока не снимать наручники. До выяснения.

Увидев подпоручика, Отто Францевич ускорил шаг, опередив своих конвоиров, и кривовато улыбнулся. Вообще-то Дифенбах Петру нравился. Говорят, когда-то он был отличным командиром, отчаянным рубакой. Последние годы стареющий полковник, ныне – статский советник – служил в Полицейском ведомстве. Но в его чертах по-прежнему сквозила та особая жесткость, которая отличает боевых офицеров от штабных карьеристов и партикулярных чиновников.

- Дежурный по этажу подпоручик Белоусов, – представился Петр, щелкнув каблуками.

- Добрый вечер, подпоручик, – стараясь говорить беззаботно, поздоровался Дифенбах. – Что это за безобразие, скажите на милость? С каких пор ваши люди хватают высших офицеров?

Белоусов замялся. С одной стороны, у советника свободный доступ во дворец, и задерживать его вроде как неправильно. Но пропуск Дифенбаха действителен только в приемные часы.И этот пропуск никак не включает посещение личных покоев государя. А гвардейцы привели Дифенбаха именно с той стороны.

Конвоиры тем временем с нарочито бессмысленным выражением лиц уставились на молодого офицера. Дескать, решайте вы, ваше благородие. Вы офицер, вам и карты в руки. Наше дело маленькое, нам сказали хватать, мы и хватаем. А отвечать, знамо дело, вам. Ну да, отличная позиция. Главное, безопасная. Допустим, решит Белоусов арестовать старшего офицера – с этих двоих как с гуся вода, а подпоручику позор. Дескать, вы что, господин подпоручик, совсем сбрендили? Может, решили, будто старый служака, уважаемый ветеран опустился до кражи столового серебра?! Да вы идиот, подпоручик! Вас надо гнать из дворца! Вот что скажут. И, наверное, будут правы. Получается, Дифенбаха надо отпускать. И все-таки Петр сомневался. Почему Отто Францевич оказался здесь в столь поздний час? Что ему понадобилось в покоях императора? Почему он не возмущается, не брызжет слюной, как и положено высокому чину, а ведет себя словно нашкодивший кот? Это статский-то советник, в прошлом боевой офицер? Сомнительно. А раз сомнительно, отпускать Дифенбаха никак нельзя. Опытные преподаватели училища вбили в будущего разведчика поистине собачий рефлекс: «сомневаешься – рой дальше».

- Прошу меня извинить, ваше высокородие. – Белоусов старался говорить строго и доброжелательно одновременно. – Но я вынужден спросить: что привело вас в покои Его величества в неурочное время?

Статский советник демонстративно неуклюже поправил воротник френча скованными руками. Петр проигнорировал явный намек и продолжил терпеливо ждать ответа. Дифенбах понял, что отвечать придется, и доверительно улыбнулся.

- Касательно времени, у меня круглосуточный допуск, можете проверить. А что до причины…. Сущая чепуховина, подпоручик. Даже и рассказывать-то нечего. Забыл, понимаете, в малой приемной авторучку. Может, и ерунда, но для меня вещица памятная, еще из академии. Жалко, если потеряется. Вот, проезжал мимо, решил заскочить…

Из нагрудного кармана советника действительно торчал черный с золотой инкрустацией колпачок авторучки. И всё же Белоусов колебался. Как-то не верилось, что немолодой уже старший офицер, обнаружив пропажу, бросит всё и посреди ночи лично отправится в Зимний, прекрасно понимая, что в неурочное время вход в императорскую половину строго запрещен. Петр сызнова проверил допуск. Странно. Дифенбах, действительно получил полный допуск. И когда только успел? И всё равно, что-то не складывалось в словах советника. Чего он посреди ночи потащился во дворец? Коли эта авторучка так дорога Дифенбаху, разве не проще было связаться с ответственным дежурным и попросить послать карульного на поиски? Кроме того, Петра по-прежнему смущало поведение советника. Если Отто Францевич всего лишь искал пропажу, то почему он так взволнован? Почему его волосы слиплись от пота, хотя в покоях совсем не жарко? Что-то тут не вяжется. Совсем не вяжется. И Петр понятия не имел, что именно.

Вторым, что вызубрил юный подпоручик, будучи еще зеленым курсантом, был непреложный закон: не можешь разобраться сам – свали дело на начальника. Ни в коем случае не на подчиненных: те только наломают дров, а ты потом выйдешь виноват, потому что это твои люди напортачили. Нет уж, если валить – так именно на непосредственного начальника. В этом-то и есть вся суть субординации. Но стоит ли из-за какой-то авторучки тревожить ответственного дежурного по дворцу? Майор Коровин терпеть не может, когда его отрывают от ночного сериала. Отто Францевич истолковал молчание подпоручика по-своему.

- Если у вас больше нет вопросов, снимите уже с меня наручники и покончим с этим недоразумением, – снова улыбнулся Дифенбах. Губы его чуть заметно подрагивали. Добродушный тон советника еще более насторожил Белоусова. Раз советник не хочет поднимать шума, значит, в чем-то виноват. Следовательно, придется вызывать Коровина.

- Прошу прощения, господин статский советник, но я вынужден передать вас ответственному дежурному.

- Полноте, подпоручик. Стоит ли беспокоить начальство по пустякам? – попытался выправить ситуацию советник, чем только укрепил подозрения Белоусова.

- Я обязан, Отто Францевич. Вы же понимаете, устав.

Вот теперь, убедившись, что Белоусов не собирается его отпускать, советник запоздало решил устроить скандал. Дифенбах ругался и брызгал слюной в полном соответствии со своим высоким положением. Он предсказывал подпоручику Белоусову ссылку в занюханный гарнизон в Тюмени. Он обещал караульным немедленную отправку на индийский фронт. Но поздно. Белоусов уже взял след. Сейчас поведение советника отлично укладывалось в одну из схем, заученных Петром на занятиях по психологии задержанных. И эта схема работала не в пользу Отто Францевича.

Белоусов коснулся вирта и вызвал Коровина. Майор, против ожиданий, не стал ругаться, а лишь приказал не спускать глаз с задержанного, пока не прибудет конвой.

- Зачитай Дифенбаху его права и следи, чтоб он не выкинул какой фортель. Головой отвечаешь, – рявкнул напоследок майор и отключился.

Белоусову было неловко. Всё-таки кто он, и кто Дифенбах?

- Статский советник Дифенбах, я вынужден вас арестовать, – официальным тоном начал юноша.– Вы имеете право…

- Эх, подпоручик… – перебил советник, мгновенно прекратив орать. В голосе Отто Францевича прозвучала безнадежная тоска.– Ни хрена-то ты не понимаешь…

Дифенбах с ловкостью фокусника извлек из-за обшлага горошину инъектора и сжал её между пальцами.

Петр рванулся вперед и подхватил падающее тело, инстинкивно вцепившись в руку советника.

- Теперь тебе… с этим жить, – прохрипел Дифенбах. Потом глаза его закатились, челюсть отвисла.

- Он, что ли, помер? – заволновался один гвардеец.

- Ни хрена себе, – присвистнул второй. – Вот мы попали, как кур в ощип! Это что ж теперь, покойника на нас повесят, а, ваше благородие?

Белоусов не ответил, стоя на коленях и держа на руках застывшее тело советника.

«Тебе с этим жить», – звучали в голове Петра последние слова умирающего. Полгода назад, в больничной палате следователь Пряничников сказал Петру то же самое: «Они все погибли. Теперь вам с этим жить».

- Так что же делать-то, а, ваше благородие?

Спохватившись, Белоусов подал сигнал тревоги.

ДОМИНАНТА СВЕТА.

Индийский абсолют.

Планета Край Поющих Песков.

ЛАКШАЙ ЛАП

Четвертый месяц Лакшай жил на поющих песках. Можно было ожидать, что за это время в красной пустыне под лимонным небом вырастет целый строительный городок. Что бесконечную музыку песчинок, как это любят описывать журналисты, заглушит «бодрый рев могучих двигателей строительной техники». Навоображать можно много чего. И зря. Потому что Лакшай Лап все ещё оставался единственным живым существом на планете, а его бот-трансформер – единственным рукотворным объектом на её поверхности. И ничего странного в этом не нет. Никто не забыл архитектора, никто не отменил проект, над которым он трудился. Просто всему свое время. Десятки документов описаний, хранящиеся в кристаллах памяти его вирта, всего лишь эскиз, первичный набросок. А вот детальный план, включающий даже логистику поставок грандиозной стройки, должен разработать лично Лакшай Лап. Один. Это одно из ключевых условий контакта. Странно? Ничуть. Если бы вы присутствовали на встрече начальника службы безопасности армии и флота с главнокомандующим вооруженными силами доминанты Света уважаемым Винаймоханом Варнамом, вы бы подумали совсем иначе.

А случилось там вот что.

Служба безопасности министерства обороны Индийского Абсолюта смотрит на вещи реалистично. Её руководитель, генерал Амиш Чаттерджи, вызванный на ковер за «саботаж начала работ по проекту» так и сказал главнокомандующему. Какие драконовские меры секретности не прими, безаппеляционно заявил генерал Амиш, если проект будет разрабатываться в любом из научных центров армии, о нем рано или поздно пронюхают русские. И тогда вся документация ляжет к ним на стол. После чего любимым детищем уважаемого главнокомандующего останется только подтереться.

- Вы сеете панику и подозрительность! – рявкнул главнокомандующий, вспыльчивый, как и положено быть прирожденному кшатрию. – Это же болезненный бред, видеть повсюду русских шпионов! Может быть, вам пора передохнуть, уважаемый Амиш? Полечить нервы?

Но генерала не так-то просто смутить даже таким прозрачным намеком.

- Вопрос не в том, есть или нет шпионы в наших лабораториях, – возразил он, угрюмо уставившись в пол. – Они есть, и это неоднократно доказанный факт. Пока мы ограничиваем количество осведомленных, секрет сохраняется. Но разработка проекта в научных институтах экспоненциально увеличивает количество посвященных. Мы вынуждены учитывать не только самих ученых, но и членов их семей, и близких друзей, которым кто-нибудь рано или поздно проболтается. Достаточно одного неосторожного слова, и вместо победы нас будет ждать катастрофа.

- То есть, надо понимать так, что вы не в состоянии обеспечить необходимый уровень безопасности. Другими словами, уважаемый Амиш, ваша служба бесполезна?

- Если бы не наша работа, шпионы подавали бы вам яд в утреннем чае. Мы сводим вражескую агентуру к минимуму, но мы не Всеблагие Высшие. Мы не всеведущи, как они. Мы делаем только то, что в человеческих силах.

- Так обеспечьте все необходимое. Принимайте в группу разработчиков только самых надежных, самых проверенных, с самыми безукоризненными резюме. Неужели мне нужно учить вас работать?

Генерала Амиша не смутил враждебный тон. Он уже не в первый раз заставал командующего в подобном расположении духа. Говоря начистоту, почтенный Винаймохан Варнам принимался брюзжать и злиться всякий раз, когда что-то шло не так, как ему мечталось. А поскольку мечты у почтенного Варнама были сплошь галактических масштабов, брюзжать и злиться ему приходилось довольно часто. Генерал Амиш уже приспособился жить с вздорным начальником. В таких случаях он старался говорить ровно, доброжелательно и как можно проще, разъясняя взбешенному командующему прописные истины, как только что пробужденному к новой жизни юнцу. Как не странно, чаще всего это помогало.

- Нет, почтеннейший. Я прекрасно знаю свою работу. Но прошу вас выслушать мои соображения. Все разведки засылают в чужие доминанты своих шпионов. Часть из них принимается за работу сразу. Это – расходный материал. Таких мы быстро вычисляем и нейтрализуем. Но помимо них существуют агенты глубокого внедрения. Они верой и правдой служат временным хозяевам на протяжении десятилетий. Их послужной список лучше, чем у нас с вами. Да–да, я не преувеличиваю. Эти агенты законсервированы. Они «спят» до тех пор, пока центр не посчитает, что очередная задача стоит того, чтобы рискнуть хорошо внедренным агентом. Так провалилась атака на системы приграничных миров сектора Француской Гвинеи. Вспомните, тогда агентом оказался капитан нашего флагманского линкора! Французы пожертвовали всего одним человеком, зато мы влезли в капкан, потеряли лучший флот и опозорились на весь рукав Ориона.

- Ладно, ладно. Это всё понятно, – нетерпеливо перебил словоохотливого генерала командующий. Операция в Гвинее была его детищем, и Варнам до сих пор болезненно переживал поражение. – И что же вы предлагаете?

Генерал Амиш не торопился. Пока командующий полностью не уяснит себе картину, не имеет смысла лезть к нему с идеями. Почтенный Винаймохан относится к тому типу людей, у которых любая чужая идея сначала вызывает отторжение. Только припертый к стенке, не находящий контрдоводов, он нехотя принимает чужое мнение, чтобы свыкнуться с ним и потом искренне считать своим собственным. Кроме того, в речь необходимо постоянно внедрять зерна лести, которая – проверено – всегда настраивает командующего на благожелательный лад.

- Как я уже сказал, для того, чтобы засечь агента противника, необходимо, чтобы его ячейка была расконсервирована и начала действовать. Но, чем глубже проник вражеский агент, тем выше, образно говоря, его цена. И значит, тем меньше ситуаций, ради которых его начальники согласятся подставить его под удар. Скажу честно и прямо: ваш план гениален, господин командующий. Он не имеет аналогов. А значит, никакая цена не покажется русским чрезмерной, чтобы его уничтожить. Ведь если у нас всё получится, мы надолго, если не навсегда, забудем об угрозе со стороны этих варваров. А если нет… тогда нам будет нанесен ужасающий удар, от которого мы еще нескоро оправимся. Ради такой цели русские легко пожертвуют агентом высшего звена. Им можете оказаться вы. Или я, – добавил он, видя, что командующий начал привставать в кресле, гневно раздувая ноздри.

– Я назвал вас с тем только, чтобы показать масштаб проблемы. Агент такого уровня – профессионал высшего класса. Он обладает могущественными союзниками. У него связи повсюду. Как бы быстро мы не отреагировали на его расконсервацию, он сумеет затормозить расследование ровно настолько, чтобы успеть переслать своим хозяевам самые важные документы. И тогда весь ваш труд, триллионы бюджетных средств и годы работы пойдут прахом.

- Хорошо. Это я всё понял. Так что же вы предлагаете? – командующий всё еще хмурился. – Или вы явились ко мне с пустыми руками?

Вот теперь можно говорить. Командующий осознал всю глубину проблемы и готов выслушать чужое мнение.

- Почему же с пустыми? Выход есть, и я уверен, что вы его знаете лучше меня, почтенный Варнам. Знаете, как говорят, сказанное слово становится чужим[1]. Значит, нужно, чтобы слово не произносилось.

- Хватит ваших иносказаний, Амиш. Говорите конкретно.

- Нам, почтенный Варнам, нужен гений, способный заменить собой целый научный центр. Он будет работать один, в полной изоляции. Конечно, разработка займет больше времени, зато будет полная гарантия от утечек.

- И в какую же клетку вы его посадите, если найдете? – брюзгливо поинтересовался командующий.

- В самую надежную. Я пошлю его прямо на место. Пусть работает там.

- Похороните, так сказать, тайну в песках? – прищурился командующий. Идея ему явно понравилась, и он её обкатывал и так и сяк, как леденец во рту. – Ну да… А знаете, я ведь тоже о чем-то таком подумывал. Забавно, что нам с вами пришла в голову одна и та же мысль.

Генерал Амиш, скрывая насмешливую улыбку, поклонился.

Командующий снова нахмурился.

- Все это, конечно, интересно. Но осталась одна мелочь. Где нам найти такого ненормального гения, который на это согласится?

Амиш таинственно усмехнулся.

- Да не может быть! – ахнул Варнам, в изумлении приподняв кустистые брови. – Светлые Боги, Амиш, хитрый ты лис! Вы уже нашли его!

- Разумеется. Разве иначе я осмелился бы побеспокоить вас, почтеннейший?

- И кто же он?

- Некто Лакшай Лап. Доктор архитектуры, создатель города нового поколения на тридцать миллионов человек и орбитального космопорта галактического класса на орбите Бомбея.

- Прямо как по заказу. Боги благосклонны к нам, – задумчиво пробормотал командующий. – Но ведь его надо еще убедить. Вдруг он откажется?

- Не откажется, ручаюсь головой. По моим данным, этот Лакшай – полный псих, параноик, помешанный на комплексе неполноценности из-за низкого происхождения. Он из далитов. Убеждённый мизантроп и абсолютный гений в том, что касается конструкций. На Утте его чуть не на руках носят.

- И почему вы уверены, что он согласится? – усомнился командующий.

- Согласится? – ухмыльнулся шеф безопасности. – Да он нам ноги целовать будет за такую возможность. Особенно, если мы пошлем на его вербовку какого-нибудь шудра или далита, как он сам.

- Далита, пожалуй, не стоит… – задумчиво проронил командующий. – Слишком нарочито. Психи, они народ подозрительный. Если он поймет, что вы с ним играете, точно откажется. А вот шудра, пожалуй, можно. Есть у вас кто-нибудь подходящий?

- Найдем, – с готовностью подтвердил генерал. – Так что, позволите выполнять?

- Давайте, выполняйте. – Проблема благополучно разрешилась, и главнокомандующий перешёл на неформальный тон. – Кстати, Амиш, заходи-ка после работы на чашечку чая. Чандана будет рада тебя видеть. Заодно покажешь мне материалы на этого твоего Лакшая.

- Это высокая честь, почтеннейший.

Генерал снова поклонился. Какая удача, что ему удалось протолкнуть на должность командующего этого надутого спесью индюка. Просчитать его не сложнее, чем партию в чаупар[2].

Что ж, мудрый и дальновидный генерал Амиш как в воду глядел. Лакшай действительно прижился на Поющих песках. Здесь он сам себе хозяин, и ему не приходится видеть, слышать и обонять беспокойных, раздражающих соплеменников. На этой планете есть только он и шедевр, черты которого проступают всё четче, всё ярче по мере работы. Но не стоит думать, что Лакшай Лап из тех ненормальных, которые поглощены одной идеей и готовы носить рубище и питаться горстью риса в день. Место таких фанатиков на базарной площади, у чаши для подаяния. Нет, Лакшай, как бы ни был захвачен проектом, первым делом позаботился о собственном комфорте. На поверхность Края поющих песков его доставил бот-трансформер, созданный на основе стандартной модели, но с коррективами и дополнениями, внесенным самим архитектором. Боты-трансформеры – идеальное решение для экспедиций и первопоселенцев. Пронзив атмосферу планеты, эти неуклюжие здоровенные цилиндры с носовыми обтекателями приземляются на заранее выбранном месте и с этого момента навсегда лишаются способности к передвижению. Утвердившись с помощью гидравлических лап в идеально горизонтальном положении, бот приступает к трансформации, превращающей его в комфортабельное жилье. Буры вгызаются в почву, в случае необходимости в шурфы заливается быстротвердеющую смесь, которая в считанные секунды становится мощным фундаментом. Стянутые внапряг листы обшивки бота распрямляются, образуя крышу. Раздвигаются внутренние переборки, выходит из пазов складная мебель. За один час бывший бот превращается в удобный просторный дом, оборудованный всем необходимым и надежно защищающий своих обитателей от влияния внешней среды. Серийные трансформеры разработаны для колонизации планет с гравитацией не превышающий три Же, в температурном промежутке от абсолютного нуля (для безатмосферных планет) до плюс двухсот градусов по стандратной шкале Цельсия. Внешняя обшивка выдерживает воздействие любых атмосфер, за исключением галогеновых. Другими словами, это уютное четырехкомнатное жилище гарантирует жильцам защиту ничуть не худшую, чем космический корабль. Энергию дому дает многофукнциональный термоядерный реактор, служивший до этого силовой установкой бота. В режиме «дома» он может служить без дозаправки и ремонта свыше двухсот лет. Столько Лакшай проводить на Поющих песках не собирался и поэтому тратил энергию совершенно безбоязненно, перепланировав скромную квартиру по своему усмотрению. Так в его жилье появился миниатюрный бассейн, кадки с зеленью и деревянные панели на стенах. Лакшай никогда не стремился к рсокоши. Просто он отлично знал, что лучше всего работает в обстановке привычного комфорта. Единственная уступка, на которую пошел архитектор, был кухонный синтезатор. Дома, на Утте, Лакшай Лап покупал исключительно натуральные продукты, но с собой их не возьмёшь, а о доставке не приходится даже мечтать.

В первые дни своей добровольной робинзонады Лакшай только озадаченно чесал макушку, изучая требования к проекту, который ему предстояло разработать до мелочей и потом, уже в качестве директора строительства, воплотить в жизнь. Как правило, стройка подобного масштаба требует работы нескольких проектировочных институтов в течение полугода. Над такой громадой работала бы сотня сотрудников, не меньше. А с учетом смежников – так все три сотни. А тут один архитектор, он же – главный ученый проекта, он же – глава отделов энергетики, жизнеобеспечения, логистики и еще десятка поменьше. Тут любой впал бы в отчаяние. Любой, но только не изумительный и уникальный Лакшай Лап. И знаете, почему? Потому что Лакшай имеет большой опыт работы с проектными институтами. Из этого опыта он вынес одно простое суждение: чем больше народа работает над проблемой, тем медленнее она решается. Потому-то Лакшай с такой легкостью согласился на условия военных. Работать от начала до конца одному? Без того, чтобы кто-то мешался под руками, давал непрошеные советы и бегал наушничать в ученый совет? Да это же подарок судьбы, а не работа! Наконец-то он, Лакшай Лап сможет показать всей вселенной, на что способен! Это будет полная и окончательная победа, настоящий триумф! И, возможно, он станет тем камешком, который вызовет лавину изменений. И, наконец-то, идиотская и насквозь прогнившая система варн будет отменена. Ну ладно, не отменена, всё-таки Лакшай прагматик, а не какой-нибудь сумасшедший идеалист. Не отменена, а улучшена. Например, далиты получат право хотя бы на одну бесплатную попытку. Вот это вполне реалистично. Отменять систему, данную людям Высшими? Богами доминанты? Да как такая глупость только может прийти кому-то в голову!

Лакшай босиком прошел на кухню. По его заказу, полы в жилой секции выстелены ковровым покрытием в классических бордово – коричневых тонах. Ноги утопают в ворсе, приятно ласкающем ступни. Лакшай совсем не ощущал себя песчинкой в океане бесконечности, единственной искоркой жизни на миллиарды километров вокруг. Напротив, он чувствовал себя как никогда защищенным. И благодаря этому работал куда успешнее, чем обычно. За три месяца он закончил разработку силовых структур гигантского сооружения, того самого скелета, вокруг которого теперь предстояло нарастить плоть энергосистем, воздуховодов, фильтров и информационных жил. Как раз сегодня он закончил последние расчеты жесткости с учетом сейсмического профиля планеты. Результаты совпали с техническими требованиями до десятого знака после запятой. Это стоило отпраздновать. Наполнив бокал живительным соком серебристой бунитты, канистру которого Лакшай прихватил с собой именно для таких случаев, архитектор вернулся в салон. Посередине комнаты, над небольшим журнальным столиком, медленно и величаво вращалось изображение Поющих песков. Полупрозрачный шар планеты, пронизанный ходами и полостями будущего шедевра. Отсалютовав своей работе бокалом, Лакшай удобно расположился на ковре[3] с удовольствием пригубил сок. Пьянящий аромат ласкал ноздри. Сок бунитты делал алкоголь ненужным и бессмысленным. В самом деле, кто захочет травить свой организм перебродившим соком примитивной винограднгой лозы, когда Высшие в своей бесконечной любви и милости даровали людям сок бунитты? Уникальный напиток, вкус, аромат и воздействие которого изменчивы и подстраиваются под самые глубинные желания того, кому посчастливилось его пригубить. Сок бунитты всегда идеален, всегда к месту. Лакшай медленно, не торопясь, опорожнил бокал, не сводя глаз со своей работы. Шар Поющих песков увеличился, заиграл яркими красками, вовлек архитектора внутрь себя, закружил в вихре красок и звуков. Лакшай закрыл ставшие ненужными глаза и погрузился в симфонию совершенства, дарованную его собственным гением и соком растения с далеких планет божественных Высших.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ.

Санкт-Петербург

БЕЛОУСОВ, ПАВЛОВ и ГУРЕВИЧ

Смерть Дифенбаха запустила цепную реакцию. Принадлежность покойного к элите имперской полиции скомпрометировала МВД, выведя его из игры. Войсковая контрразведка, попытавшаяся забрать расследование в свои руки, так же оказалась не у дел: в генштабе у Дифенбаха осталось достаточно друзей, чтобы возник конфликт интересов. В итоге дело забрал к себе вездесущий Юнусов, успевший за время своего правления превратить генпрокуратуру из придатка МВД в самое влиятельное силовое ведомство империи. Генпрокурор поставил на дело Дифенбаха лучшую команду, которая, хоть и отличалась своеобразием методов расследования и даже определённой экстравагантностью поведения, неизменно добивалась успеха там, где пасовали другие.

Павлова и Гуревича, следователей по особо важным делам при генеральном прокуроре, подняли посреди ночи, ничего толком не объяснив. Примчавшись во дворец едва не в пижамах, они с ходу принялись за дело. Вводных было всего ничего: только сам факт самоубийства выскопоставленного офицера Министерства Внутренних Дел, оказавшегося в неурочное время у покоев императора. Самоубийство было произведено посредством крошечного иньектора с ядом, который, не исключено, нашел бы совсем иную цель, не встань на пути статского советника Отто Дифенбаха некий сверхбдительный подпоручик.

Первыми, разумеется, следователи допросили непосредственных свидетелей. С гвардейцами разобрались быстро, а вот за Белоусова взялись основательно.

Петра отвели в подвальный этаж. Отключили вирт. Заперли в крошечной холодной клетушке без окон. И на какое-то время оставили одного – понервничать и подумать.

Оказавшись в камере, Петр огляделся. Ну что… цивильных может впечатлить. Тусклая желтоватая лампа едва разгоняет сумрак. Посреди комнаты – обшарпанный стол для допроса, два простых жестких стула. Стены выкрашены тускло-серой краской, низкий потолок побелен известкой. В левом углу краска вспучилась, вокруг желтеют разводы. Из трещин торчит белесая бахрома плесени. Видимо, недавно была протечка. В воздухе затхлый, влажный запах.

Усевшись на стул, Белоусов про себя улыбнулся. Может, подобная обстановка и подействует на простодушных гвардейцев, но уж ему-то могли бы не подсовывать эти декорации. Основы ведения допросов он проходил ещё на первом курсе, и глава об организации комнаты дознаний шла в учебнике под вторым номером.

Петр недолго наслаждался одиночеством. У следователей не хватало времени для полноценной психологической игры. Не прошло и десяти минут, как дверь со скрипом распахнулась. Следователи вошли стремительно, всем своим видом показывая, что им не до шуток. Первый, аристократического вида мужчина средних лет, представившись надворным советником Павловым, устроился напротив Белоусова. Второй, коллежский асессор Гуревич, остался стоять у Петра за спиной. Павлов, не пожелав раскрывать сферу, вывел в приватном режиме аскетичную вирт-плоскость и принялся за чтение, время от времени поправляя изящным жестом модные круглые очки. Аккуратный пробор надворного советника в желтоватом свете лампы казался начерченным по линейке. Петру он чем-то напомнил недоброй памяти следователя Пряничникова, вынуждавшего юнкера оговорить Николая Осиповича. Высоченный, широкоплечий Гуревич, словно по контрасту со своим щеголеватым патроном, выглядел этаким простачком и сиял лаконичной лысиной. Зато природа, словно извиняясь, одарила его окладистой рыжей бородой. Грозно сопя, он прохаживался за спиной Белоусова.

- По графику сегодня была не ваша смена, не так ли, подпоручик? – спросил Павлов, просматривая документы.

- Так точно. Но меня попросили выйти.

- Его попросили, – недоверчиво громыхнул Гуревич откуда-то из-за спины Петра.

- Кто попросил? – сверкнул очками Павлов.

- Начальник смены. К нему обратился камергер Его величества, касательно усиления охраны.

- Понятно.

- Это мы еще проверим.

Белоусов обернулся к маячившему за его спиной коллежскому асессору.

- Разрешите внести предложение, господа?

Гуревич остановился. Павлов оторвал взгляд от своего вирта и с интересом взглянул на Петра.

- В смысле?

- Я по основной специальности фронтовой разведчик, – Теперь Петр обращался исключительно к Павлову, логично посчитав Гуревича ведомым.

- Продолжайте.

- Сейчас, в первый час после самоубийства полковника Дифенбаха, каждая минута на счету. Проводя допрос по классической схеме, мы теряем темп. Сообщники полковника успеют принять меры, и мы потеряем след.

- Мы! – фыркнул Гуревич. – Шутник нашелся.

Павлов поправил очки, сползшие на кончик короткого носа.

- Кто вам сказал, что у полковника были сообщники?

- Разумеется, никто, – Отрезал Белоусов с досадой. Павлов все равно играл по стандартным правилам. – Про сообщников я понял сразу, как только Дифенбах принял яд. Простая логика.

Он прервался, ожидая реакции.

- Знаете, фразу «я это понял из простой логики» чаще всего используют, чтобыскрыть компрометирующую информированность, – Павлов вновь поправил очки кончиком карандаша. Хоть бы пластырем приклеил, что ли.

- Конечно, знаю, – нетерпеливо ответил Петр. – Господа, я вас прошу, давайте работать серьёзно. У меня отличные оценки по технике допроса. Если я захочу вас запутать, мы увязнем в говорильне на добрых три часа. Поймите же, мы с вами на одной стороне. Вы только выиграете, если хоть на пять минут перестанете воспринимать меня как подозреваемого.

- Ну что, попробуем, Андрей Афанасьевич? – совсем другим голосом спросил Гуревич, выходя из-за спины Петра.

- Давайте, Белоусов. У вас пять минут, – решил Павлов.

Петра не пришлось просить дважды.

- Давайте начнем с конца. – Торопливо начал он. – Дифенбах в прошлом образцовый боевой офицер. Прошел огни и воды. Такие не сдаются. Будь он одиночкой, он бы боролся до конца. Но он предпочел самый быстрый выход из положения. Яд. Это крайняя, отчаянная мера.

- Возможно, он испугался? – предположил Гуревич, пристально рассматривая юношу.

- Было бы странно, если бы он испугался за себя. Я же сказал, он не из трусливых. Яд можно объяснить только одним. Он боялся под пытками выдать своих подельников.

- И что, это всё? – с небрежно сыгранным разочарованием спросил Гуревич. – Вся ваша «логика»?

- Нет. Это только один из аргументов, – Белоусов внимательно следил за реакцией Павлова. Тот спокойно кивнул.

- Я понимаю ход ваших мыслей, подпоручик. Но тогда ответьте мне на следующий вопрос. В какой момент вы начали подозревать Дифенбаха?

- Почти сразу. Слишком много нестыковок.

- Перечислите.

- Дифенбах – Офицер по связям МВД с резиденцией. Заметьте, не мелкий чиновник- посыльный, а крупная фигура: полномочный представитель. В случае безотлагательных дел в неурочное время используют не его, а курьера. О чем заранее предупреждают дежурных. Вот почему у Дифенбаха обычный дневной доступ в резиденцию. Дневной, а не полный.

- Погодите-ка, Белоусов, – Павлов, нахмурился, вчитываясь в какой-то документ. – Я вот смотрю… тут ясно сказано, что у полковника Дифенбаха особый пропуск, на 24 часа в сутки. А вы говорите, только дневной. Как прикажете вас понимать?

- Именно это меня и насторожило, господа. Как я уже говорил, моя специализация – фронтовая разведка. У меня практически идеальная память. Я способен запомнить сто страниц стандартного текста в минуту. Когда я поступил на службу в резиденцию, я тщательно изучил полный список допусков. И могу поклясться: в нем черным по белому значилось, что у полковника Дифенбаха – обычный допуск. Об изменениях в допусках нас информируют на разводе караулов. За всё это время фамилия Дифенбаха в списке изменений не упоминалась.

- То есть, вы считаете, что Дифенбаха внесли в список уже после начала вашей смены? Для того, чтобы он мог без помех проникнуть ночью в императорские покои? Вы уверены, что прежде у Дифенбаха не было полного допуска? – Павлов подался вперед, забыв поправить свои круглые очки.

- Абсолютно убежден. Проверьте логи департамента пропусков за последний месяц.

Павлов радостно потер ладони, словно споласкивая руки под невидимой струей.

- Федор Леонидович, отправляйся в департамент пропусков, – обратился он к Гуревичу. – Там должны быть дежурные. Душу из них вытряхни, но постарайся подтвердить или опровергнуть слова нашего… временного коллеги.

Гуревич только хмыкнул, аккуратно прикрывая за собой дверь.

- Так-так-так, – Павлов вновь сверился с виртом. – Петр Ильич, верно?

- Так точно.

Белоусов демостративно повозился на жестком сидении.

- Да двигайтесь уже сюда, – махнул рукой Павлов. Петр, громыхая стулом, устроился рядом с ним.

- Вы знаете, что перед тем, как вы его взяли, полковник Дифенбах прошел три поста и ни на одном не вызвал подозрений? Как думаете, что это? Небрежность или сговор?

- Не могу сказать точно, но думаю, дежурные просто проверяли допуск, видели, что Отто Францевич в списке, и всё.

- И никто не обратил внимания, что ещё недавно его там не было?

- Честно говоря… – Белоусов замялся. – Понимаете, я в роте охраны своего рода белая ворона. Тут все офицеры сплошь из столичного училища, там специально готовят этих… для церемониалов.

- Оловянных солдатиков, – без сантиментов уточнил Павлов.

- Ну, я бы так не сказал… – дипломатично уклонился от прямого ответа Петр, хотя на самом деле к вынужденным сослуживцам относился без малейшего пиетета. Гвардейцы действительно красиво маршировали, неплохо стреляли по мишеням, владели французским на уровне родного и просто великолепно танцевали. Но как боевые единицы не стоили ломаного гроша.

- Получается, вы опирались только на свою профессиональную память, когда решили задержать полковника? – Павловым явно овладел спортивный интерес. Впрочем, Петр не обольщался, понимая, что подобная демонстративная заинтересованность и подчеркнутое дружелюбие не более, чем смена методики допроса.

- Разумеется, нет. Это отправная точка. А вот что меня действительно насторожило… – Петр несколько смутился. – Вы понимаете, он не орал.

Павлов нахмурился, но через секунду звонко рассмеялся, грозя Белоусову пальцем.

- Ну вы, Петр Ильич, и шельма! – всё еще посмеиваясь, сказал он. – Это ж надо! Не орал, значит?

- Никак нет. А ведь должен был, согласитесь.

- Да уж. Если бы, к примеру, меня вдруг принялся допрашивать какой-нибудь писарь: куда я иду, да зачем, я бы точно не постеснялся в выражениях.

- Вот и я так подумал. Не будь у Дифенбаха рыльце в пушку, он бы меня отчехвостил по первое число. И был бы в своём праве.

Петр собрался было рассказать про не выдерживающую никакой критики историю с якобы потерянной авторучкой, когда на вирте следователя вспыхнул сигнал экстренного вызова.

- В чем дело, Федор Леонидович?

Ответа второго следователя Белоусов не услышал – у Павлова был включен режим беззвучного сообщения, когда звуковые колебания проводятся от вирта напрямую через костную ткань. По изменившемуся лицу Павлова подпоручик понял, что случилось что-то экстраординарное и вряд ли хорошее.

- Дьявол. Жди, я сейчас буду.

Надворный советник поднялся из-за стола, на ходу отключая трансляцию вирта. Петр тоже автоматически вскочил, но тут же замялся. Павлов бросил на него оценивающий взгляд и решительно махнул рукой.

- Ладно, что уж там… Пойдемте со мной, Петр Ильич. Вдруг еще что-то приметите, с вашей-то пятеркой по допросам.

- А что случилось? – спросил Петр, когда они чуть не бегом поднимались по лестнице, ведущей из подвала.

- Вы были правы. А вот мы, похоже, прокололись, – мрачно признался следователь. – Стоило Федору Леонидовичу начать задавать вопросы, как дежурный чиновник сиганул в окно. С третьего этажа!

- Жив? – спросил быстро Белоусов.

- Куда там… – безнадежно махнул рукой Павлов. – Башкой прямо о булыжник… Скандал, как есть скандал.

- Надо срочно определить его связи. Друзья, сердечные приязанности, – автоматически выпалил Петр, едва поспевая за оказавшимся неожиданно шустрым следователем. Павлов на ходу покосился на подпоручика.

- Петр Ильич, может, вы у меня и дело заберете?

Юноша покраснел. Вот ведь незадача. И правда, стал распоряжаться в чужой епархии, как в своем учебном взводе.

- Извините…

- Пустое. Слушайте, Петр Ильич, а не бросить ли вам свою службу? Переходите ко мне. Видит Бог, вы прирожденный сыщик.

Белоусов, порозовев от похвалы, отрицательно качнул головой.

- Спасибо за предложение. Но я – человек военный. Я и тут временно, пока восстанавливаюсь после ранения. А потом – в разведку, к братцам-десантникам.

Во взгляде Павлова мелькнуло сожаление. И еще что-то, чего Петр не совсем понял.

- Жаль. Да, жалко будет, если… впрочем, это ваше решение и ваше право. Но конкретно на это дело я вас, Петр Ильич, у начальства все-таки ангажирую.

За эту ночь Петр выпил больше кофе, чем за целый месяц. Странная смерть полковника Дифенбаха и последовавшее за ним самоубийство коллежского регистратора Семенихина не на шутку обеспокоили золотопогонное начальство. Всем хотелось закончить с этой неприятной историей до того, как пробудится Его величество. Следователей торопили и понукали со всех сторон, требовали немедленно разобраться.

«Ну да, разберись тут, когда задаешь человеку какой вопрос, а сам гадаешь, он просто отравится или в окно сиганет, паршивец этакий» – недовольно ворчал Гуревич.

Прощальная записка, найденная во внутреннем кармане кителя Отто Францевича, еще более усилила беспокойство.

- Вот, полюбуйтесь, Петр Ильич, – На этот раз Павлов открыл полноценную вирт-сферу. (Следователь сдержал слово, и подпоручик официально получил предписание содействовать Павлову до окончания расследования).

Петр внимательно изучил копию записки. Писано от руки, на плотной бумаге, чернильной ручкой. Возможно, той самой, пропажей которой Дифенбах пытался объяснить своё присутствие во дворце. Почерк ровный, каллиграфический. Буквы одного размера, тщательно соблюден наклон, помарок нет. Значит, писал спокойно, продуманно. На него не давили и не принуждали. Интересно будет посмотреть возможные отпечатки на бумаге. Посмотрим, что скажут дактилоскописты…

Петр и не заметил, как вошел во вкус. Как же, оказывается, надоела пресная служба в Зимнем дворце! Сейчас он был в своей стихии, хотя и расследовал дело, никак не связанное с разведкой. Тем не менее, сути это не меняло. Темп работы и накал эмоций здесь были точно такими же.

Покончив с разбором внешнего вида записки, Петр перешел к содержанию. И не удержавшись, присвистнул.

«Я, полковник русской армии Дифенбах Отто Францевич, ныне статский советник Министерства Внутренних Дел, пишу эти строки, находясь в ясном уме и твердой памяти, имея целью объяснить свой поступок. Со скорбью вынужден признать, что государь император Павел 4-ый встал на гибельный путь, каковым ведёт доблестную российскую армию и народ империи. Как мне стало известно, факты, приводимые неравнодушными офицерами, были отвергнуты командованием из опасения за свои карьеры, а государем – по причине безразличия к судьбам русских солдат. Павел 4-ый проявил преступное равнодушие к немыслимым потерям армии в бессмысленных и малопродуктивных столкновениях. Павла 4-го интересует лишь слава завоевателя и покорителя чужих миров. Его мания величия и непомерные амбиции привели к тому, что за время его правления цифры потерь нашего флота в живой силе увеличились на 1500 процентов, в технике и ресурсах – на 900 процентов. Государь пресекает любую попытку ограничить потери нашей армии, поощряя наиболее безрассудных генералов и отправляя в ссылку каждого, кто осмелится поднять свой голос в защиту русского солдата. Тем самым Павел 4-ый сделался государственным преступником, нарушившим статьи 3, 14 и 127 уголовного кодекса Российской империи, и заслуживающим самого строгого наказания. Я, как полковник российской армии, как патриот и гражанин, единолично признаю Павла Четвертого Романова виновным по всем пунктам и приговариваю его к смертной казни в наказание за его преступления и в назидание тем, кто придет ему на смену. Я не раскаиваюсь в своих действиях и приношу себя в жертву справедливости и процветанию нашей Родины. Да здравствует Российская империя! Да здравствует Доминанта!»

- Ну, каково? – поинтересовался Павлов, заметив, что Петр принялся по второму разу перечитывать пространное послание полковника. – Целый роман накропал. А вы говорите, подельники. Пишет же человек – единолично.

- Интересно… – пробегая глазами по строчкам, рассеянно пробормотал Белоусов, не слушая следователя. – Очень интересно. В армии Дифенбах числился не по части снабжения. И не по юридической части. Или я ошибаюсь?

- Не ошибаетесь, – Павлов вывел в сферу биографию генерала. – Он строевой офицер. Обычный, знаете, такой вояка, без выдающихся викторий, но и без явных поражений. Кстати, обратите-ка внимание, мой юный друг, вот на эту табличку.

Он вывел на экран диаграмму.

- Вот это, синим цветом – усредненные потери по флоту в результате боестолкновений, а вот здесь, красный график – это потери соединений, которыми командовал покойный.

Синяя ломаная линия шла значительно выше красной.

- Осторожный был, сукин сын, – прокомментировал картину Гуревич. – Потому и засиделся в полковниках. Вот и мотив – зависть к успешным коллегам. А всякие там рассуждения, дескать, о державе пекусь – это просто красивые слова.

- Неужели всё так просто? – удивился Петр.

- А в жизни, Петр Ильич, по большей части всё действительно просто, – Павлов закрыл график. – Убит завзятый ловелас – ищи мужа-ревнивца. Внезапно скончался престарелый миллионщик – проследи за молодой вдовой. Самые простые версии нередко оказываются самыми правильными.

- Лезвие Оккама, – задумчиво пробормотал Петр.

- Ишь ты, каким материям нынче обучают курсантов. – Хмыкнул Гуревич.

- То есть, Дифенбаху стало обидно, – восстанавливая гипотетический ход мыслей самубийцы, произнес Белоусов. – Он воюет, можно сказать, виртуозно, ценит жизнь каждого солдата, не теряет кораблей, а ему за это…

- А ему за это кушиш с маслом, – Подсказал Гуревич. – А другим, у которых флоты горят, что твои свечки на пасху, этим вся слава, ордена и чины.

- Но считать зависть мотивом для покушения на государя императора… – Петр прищелкнул пальцами. – Как-то это… мелко. Ведь Дифенбах собственной жизни не пожалел. И ради чего? Просто из обиды? Не стыкуется это как-то.

Павлов, молча слушавший размышления подпоручика, зажмурился, словно кот, наевшийся ворованной сметаны.

- Ох, и сделал бы я из вас, Петр Ильич, сыщика. Через пять лет уже в старших следователях ходили бы.

- Что-то я, похоже, потерял нить, – признался будущий старший следователь.

- Не купились, не купились на простую версию, – продолжал радоваться Павлов, как будто Белоусов был его любимым учеником, только что защитившим дипломную работу. – Так что вы сами-то думаете?

Петр изобразил на лице улыбку, хотя на самом деле шуточки Павлова вызывали у него одно лишь раздражение. Серьезное же дело, страшно сказать: покушение на государя, а господин надворный советник изволит шуточки шутить.

- Я полагаю, что обиду Отто Францевича кто-то использовал в своих интересах, – сухо сказал Петр.

- И кто же?

- Понятия не имею, но люди явно не из последних. Полная статистика потерь – засекреченная информация, и её интерпретация – штука не из простых. А Дифенбах свободно ею оперирует, хотя к его специальности – Петр вновь открыл биографию полковника и зачитал: «локальные военные операции силами мобильных соединений» – подобная статистика никаким боком не относится. А уж про все эти юридические тонкости, статьи кодекса я вообще не говорю. Это нужно быть профессиональным крючкотвором, чтобы стратегию государя, как главнокомандующего, вывернуть таким образом, чтобы подвести под неё статью. У человека, далекого от юриспруденции, даже мыслей подобных не возникло бы.

- Недурно, очень недурно. А как же фраза «я единолично признаю императора преступником»? – напомнил следователь.

- Это прекрасно укладывается в общую картину. Дифенбах, как благородный человек, не хотел ставить под удар остальных заговорщиков. Вот и попытался представить себя этаким мстителем-одиночкой.

- Не знаю, как коллегию, но меня вы убедили, – с удовольствием подхватил Павлов. – Итак, мы с вами вынесли из этой записки следующее: Дифенбах состоял в группе заговорщиков, планировавших устранение государя. Дифенбаху выпала роль исполнителя. Помимо него в группе состоят как минимум два человека: первый – юрист, второй – служащий Главного штаба, имеющий доступ к секретной документации. Возможно, программист или стряпчий. В общем, кто-то, кто мог выкрасть секретную информацию.

- Не думаю, – осмелев, возразил Петр. – Не знаю как насчет юриста, но в Главном штабе, я полагаю, заговорщик рангом повыше.

- Откуда такая уверенность?

- В характеристике Дифенбаха упоминается его любовь к субординации и некоторое высокомерие. Такой человек, как Отто Францевич, не стал бы якшаться с каким-то низкороднымстряпчим. Чтобы убедить его принять участие взаговоре, нужен человек не ниже его чином. Кроме того, чтобы выкрасть нужную информацию, нужно, по меньшей мере, понимать, что именно красть и главное, как я уже говорил, правильно её истолковать. Стряпчему или спецу по вирт-технологиям такое не под силу. Я полагаю, что нам нужно искать кого-то из высокопоставленных сотрудников департаментов планирования, статистики или поставок военного министерства.

- Логично. Таких людей не много, сможем за день просмотреть данные по каждому. У вас есть еще какие-то предположения?

- Так точно.

- Да вы прямо какой-то неиссякаемый источник, Белоусов, – вновь расплылся в улыбке Павлов, чем только подтвердил подозрения Петра, что все происходящее – всего лишь экзамен, и то, что он сейчас говорит, уже продумано самим следователем. Хотя иначе и быть не могло. В конце концов, какой опыт расследования у вчерашнего курсанта и какой – у следователя по особым делам, собаку съевшего на особо тяжких преступлениях?

- Я думаю, что в заговоре участвовал кто-то из служащих резиденции, – серьезно сообщил он.

- Ну, это понятно. Его мозги сейчас как раз соскребают с мостовой, – заметил Гуревич.

- Я говорю не о коллежском регистраторе. Повторяю, Дифенбах и ему подобные вряд ли станут якшаться с такой мелкой сошкой.

- Но ведь зачем-то этот парень выскочил из окна? – Напомнил Павлов.

- Верно. Но Семенихин – рядовой исполнитель. Заговорщики придумали изящную схему, и один из них, завербовав этого недоумка, дал ему четкие указания – как и что делать. Я полагаю, Семенихин даже не подозревал, что речь идет о покушении на Его величество. Неудивительно, что он испугался и не стал дожидаться смертной казни.

- Может, вы уже назовете имя и должность вербовщика?

- Пока нет, но полагаю, что этого человека сегодня не было во дворце, иначе бы он пронюхал об усиленной охране и отменил операцию.

- У вас определенно дар, Петр Ильич, – серьезно сказал Павлов, безо всяких улыбочек глядя прямо в глаза Белоусову. – Дело, конечно, ваше, но поверьте старому служаке: в нашем департаменте вы принесете куда больше пользы, чем, извините меня, бегая с игольником. Примите добрый совет – поступайте к нам.

-Я… подумаю, – уклончиво пообещал Белоусов. Ему не улыбалось всю жизнь копаться в чужих грехах. – Так с чего же начнем?

- Мы с Федором Леонидовичем поищем юриста и штабиста, а вы, Петр Ильич, осмотритесь здесь, вдруг что ещё заметите. На всякий случай я дам вам временные полномочия. Поработаете с моими мальчиками.

С этими словами Павлов набрал на своем вирте короткий текст приказа и снабдил его личной сигнатурой. Вирт Белоусова вздрогнул и радостно, как показалось юноше, пискнул, принимая информационный пакет. Петр вывел перед собой сферу.

Ого! «Сим подпоручик П.И. Белоусов считается исполняющим обязанности младшего дознавателя по делу о самоубийстве полковника О. Ф. Дифенбаха с особыми полномочиями, вытекающими из его временного статуса».

- Считайте это вашей дипломной работой, Петр Ильич, – Павлов коротко пожал юноше руку и, перепрыгивая через ступеньку, устремился вниз, к выходу, на ходу вызывая транспорт.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ДАНИЛОВ

Кто другой на месте Данилова скрипел бы зубами от ярости. Терзался бы, злился на злосчастного Дифенбаха. Так попасться! К тому же, как сообщил надёжный источник, Дифенбаху хватило глупости оставить какое-то прощальное послание. Как будто непонятно: любое лишнее слово даёт следователям пищу для размышлений, наводит на след. Просто беда с этими дилетантами.

Но Данилов потому и был гениальным режиссером, что понимал: не каждая премьера сопровождается триумфом. Случаются и провалы. Бывает, что и освищут. И только потом осознают всю глубину авторского замысла. Так было еще на старой Земле, к примеру, с гоголевской «Женитьбой», и с «Русланом и Людмилой» злосчастного Глинки. Говорят, тогдашний император Николай Первый ушел с премьерного показа оперы вместе с семьей, не дождавшись финала. Ну, с императором-то всё понятно, вырождающаяся аристократия, какой с него спрос. А вот интеллигенция могла бы и мозгами воспользоваться, прежде чем ругать автора почем зря. Туп народец, туп и косен. Типичные персонажи.

Потому Константин Евгеньевич с самого начала не сбрасывал со счетов вероятность фиаско. Подготовился к нему. Теперь осталось подогнать заранее предусмотренные меры под конкретную ситуацию.

Когда доверенный человек сообщил из дворца, что Дифенбах покончил с собой при задержании, Данилову сгоряча показалось, что заговор раскрыт, что полковника во дворце ожидали, и что за дверьми уже стоят жандармы. Но потом тот же источник рассказал, что посты усилили из-за какой-то пустяковой кражи. Камергер не знал, кого подозревать и договорился с начальником охраны без лишней огласки расставить дополнительные посты. Данилов грустно рассмеялся. Правы древние латиняне: futura, действительно, sunt in manibus deorum[4]. Кто бы мог подумать, что самое громкое убийство в истории галактики сорвётся из-за украденной солонки!

Стечение обстоятельств. Роковая случайность. К сожалению, это ничего не меняет и никого не оправдывает.

Данилов не был идеалистом. Он с самого начала понимал, что сотрудничество с вражеской разведкой – медаль о двух сторонах. С одной – ему никто не станет мешать. А с другой – в случае неудачи счет предъявят лично ему и никому иному. И вот тупица Дифенбах провалился. Теперь судьба Данилова зависит от того, какую позицию займут американцы. Возможно, они последуют первоначальному плану и извлекут из неудавшегося покушения хоть какую-то выгоду, свалив вину на РКП. Но не исключёно, что, взвесив риски, аналитики Союза Миров предпочтут свернуть операцию и подчистить за собой следы. Тогда по душу режиссёра отправятся ликвидаторы. Константин Евгеньевич предусмотрел и такую ситуацию. Для этого-то он в беседе с Лукиным и проговорился о катере на космодроме под Гатчиной. Катер станет своеобразной лакмусовой бумажкой. Если около него появятся чужаки, значит, американцы решили сыграть отбой. Кроме того, катер в Гатчине помогал Константину Евгеньевичу выиграть время. Пока (и если) ликвидаторы будут ожидать его на гатчинском космодроме, Константин займётся самым важным делом. А именно – дискредитацией коммунистической партии. На первый взгляд может показаться, что сводить счёты с давними обидчиками сейчас, когда на хвосте висят следователи российской фемиды и, возможно, оперативники Союза Миров – форменное безумие. Но это только на первый взгляд. Константин же Евгеньевич рассуждал по-другому. Даже если Союз Миров уже вынес ему приговор, (а это пока не факт) можно заставить американцев передумать. Для этого необходимо обеспечить следствие достаточным количеством улик, обвиняющих компартию. Как только следователи придут к выводу, что покушение на государя организовала и провела РКП, у Союза Миров исчезнет необходимость в ликвидации Данилова. Напротив, американцы начнут с ним усиленно сотрудничать, как это и планировалось изначально, в расчёте на то, что именно партия Константина Евгеньевича займёт освободившееся место.

Данилов уже выяснил, что МВД отстранено от расследования, а дело прибрал к рукам генеральный прокурор. Значит, по следу идут не просто натасканные псы, а матёрые волки. Отлично. Волков обмануть несложно. Надо лишь дать им почувствовать запах крови. И пока они будут петлять по следу подставной добычи, режиссёр сможет спокойно устроить свои дела.

Данилов достал из холодильника пузатую бутыль холодного кваса. Налил в кружку, залпом выпил, аж зубы заломило. Спиртное во время операций он не признавал категорически.

«Так. Собрался. Начал!»

Первым делом – ликовидировать группу Ланского. Самое позднее завтра ищейки Юнусова до них доберутся. Значит, следует безотлагательно убрать этих болванов и оставить веские улики, связывающие их доморощенное общество с РКП. И обязательно позаботится о графе Нежине. Пожалуй, с него и стоит начать. Делая приготовления на случай провала, Данилов заранее принял меры, чтобы в случае необходимости ссылка графа закончилась куда раньше, чем тот рассчитывал. Нежин ещё только оформлял документы в зале прилёта космопорта Самарканд-2, а Данилов, через знакомого «Ивана»[5] уже связался с блатными в Самарканде и оплатил предварительный заказ на убийство дипломата. Пора тамошним душегубам отработать полученные денежки. Активировав одноразовый вирт, Данилов послал на вбитый в него единственный адрес короткое сообщение «Реализуйте товар». Всё. Больше о графе Нежине можно не беспокоиться. Что же касается остальных членов «общества», то о них он позаботится лично.

Ладно, с этими понятно. Дальше. Следующим шагом станет публикация в вирт-сетях прокламации с сообщением о преступнике Павле Четвертом и героических коммунистах–генералах, которые хотели наказать преступника, и которых без суда и следствия уничтожила охранка тирана. Доказательства приверженности Ланского коммунистической идеологии, как и текст обеих прокламаций – на случай успеха и на случай неудачи – Данилов заготовил заранее и держал наготове. Это пункт два.

Пункт третий: в нужный момент потребуется связаться с полезными людьми в «Скептике». От них нужна яркая передовица. Типа, не стоит ли задуматься, уважаемые сограждане, что происходит в империи, если высшие офицеры склоняются к коммунистической идеологии и готовы положить свои жизни, лишь бы уничтожить государя императора? Вот это будет сенсация! Тогда людям Павла Четвертого точно не удастся спустить дело на тормозах, даже если представить себе такой невероятный вариант, что император пожелает ограничиться только парой – тройкой жертвенных баранов, а не уничтожением целой партии.

И, наконец, четвертое, но не менее важное. То, без чего остальные пункты не сработают. Необходимо принести охранке сакральную жертву. Если всё, что Данилов предоставит следствию – это болтовню в сетях, бумажки и несколько трупов, следователи Юнусова сразу заподозрят подвох. Им нужны живые обвиняемые. Которые признаются, что они – члены компартии, и чьи слова выдержат проверку на любом детекторе лжи. Именно для этой цели Данилов и подготовил небольшую сеть ячеек во главе с Федором Арцеуловым. Эти персонажи убеждены, что они – сверхсекретное боевое подразделение РКП. Хотя боевики из них, прости господи… пара утопленных провокаторов, разбросанные листовки во время массовых шествий, подожжённый полицейский участок – вот и все их достижения. Но в качестве жертвенных баранов они просто незаменимы. Вопрос только в том, как подготовить их поимку. Необходимо, чтобы люди Юнусова взяли команду Арцеулова с поличным, во время диверсии. При этом чрезвычайно важно, чтобы эта диверсия имела четкую и однозначную связь с покушением на императора. Иначе связать Арцеуловских босяков с заговорщиками генерала Ланского не удастся. Они все должны выглядеть членами одной организации, не больше, не меньше. Необходимо подыскать Арцеулову подходящую цель. А уж в руки полиции они попадутся самостоятельно, можно не сомневаться. По всему Санкт-Петербургу сейчас принимаются такие меры безопасности, что даже брошенная мимо урны бумажка вряд ли останется незамеченной. Что уж говорить о «тайной» операции, которую проведут несколько самоуверенных неучей.

Данилов снисходительно хмыкнул.

Вот тогда-то коммунистам будет не отвертеться. С дающими показания «коммунистами» Арцеулова у РКП просто не останется пространства для манёвра. Российская компартия будет признана виновной в покушении на государя. И это станет её концом. И началом пути к успеху новго лидера – Константина Данилова, лучшего режиссёра империи.

Осталось подобрать подходящее задание. Данилов задумчиво походил по комнате. Изначально он планировал поручить группе Арцеулова атаку ворот Зимнего дворца. С взрывчаткой, в духе Халтурина[6]. Этим идиотам должен понравиться масштаб задумки. Конечно, их схватят ещё до того, как они выйдут на Дворцовую площадь: сканеры широкого спектра понатыканы в центре на каждом шагу, их сенсоры мигом распознают оружие. Быстро и надёжно. Константин Евгеньевич прислушался к своим ощущениям. Хорошо? Хорошо ли? А вот не хорошо. Не хорошо! Слишком прямолинейно. А следовательно, неубедительно. И вообще… как-то заурядно. По законам драмы, в конце должно быть яркое событие, кульминация, а не просто пошлый арест. Впечатляющая борьба, какой-то поединок, обмен ударами…

«Кровь! Вот чего не хватает! – Догадался Данилов. – Необходимо убийство. Скажем, месть уцелевших бойцов за пожертвоваших собой товарищей. Логичный и беспроигрышный ход. Месть – это вечная классика. Месть у зрителя всегда идёт «на ура». Да, так и надо будет сделать. Тогда пьеса станет идеальной».

Данилов запустил пальцы в шевелюру. Всё верно. Месть это именно то, что нужно. Но кто станет её объектом? Кому мстить? Связь грядущей акции с покушением на императора должна быть прямая, понятная каждому обывателю. «Наши товарищи погибли, пытаясь уничтожить сатрапа, и вот вам, гады-угнетатели, в отместку за наших погибших друзей». И кто же у нас станет жертвой? Верхушку теперь будут охранять по первому разряду, к ним не подберешься. А шлепнуть какого-нибудь делопроизводителя Зимнего дворца – никакого эффекта. Это не месть, а так, хулиганство. Как камнем в окно. И, опять же, нет прямой и понятной быдлу связи с основными событиями. Оно, быдло, рассуждает просто: месть, это когда тебе в морду, а ты – в обратку. И не кому попало, как в пьяной трактирной драке, а именно обидчику. Только так.

Но кого же тогда, кого?

Данилов метался по комнате, придумывая и отвергая версии одну за другой. Пока, наконец, его не осенило. Кто-то же задержал Дифенбаха? Вроде, караульный офицер. Секунду… надёжный источник из дворца уже сообщил имя этого типа. Кажется, Белобородько… нет, как-то иначе. Ладно, это уточним. Значит, так. Что же у нас вырисовывается? Дифенбах, по поручению офицеров-коммунистов шёл казнить преступного императора. Но его справедливому делу помешал наймит кровавого режима офицер… этот… Белобородько, пусть пока зовётся так. Раз этот офицер стал причиной гибели Дифенбаха, значит, подходя к делу с сугубо формальной точки зрения, именно он и есть непосредственный виновник провала. Значит, ему и отвечать! Просто и логично, именно то, что нужно для тупых персонажей! Только не по-тихому, не в темном углу. Это мелко, это неубедительно, это, в конце концов, недостойно его пьесы. Нужно устроить показательную казнь, у всех на виду, с лозунгами, чтоб у следователей отпали последние сомнения. Вот это будет красивый, захватывающий дух финал, как у Шекспира. У того тоже в конце все умирают.

Данилов облегченно выдохнул. Сцена сложилась. История обрела законченный вид. Осталось уточнить имя того офицерика, которому суждено стать козлом отпущения, и дело в шляпе. Но сначала надо разобраться с напыщенными боровами из «Общества неравнодушных граждан». Радуйтесь, господа дворянчики. Наконец-то и от вас будет хоть какой-то прок.

Насвистывая весёленький мотивчик, Данилов принялся заряжать игольник.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Квартира генерала Ланского

ЛАНСКОЙ и ДАНИЛОВ

В особняке на Гороховой было неспокойно.

До недавнего времени никаких известий из Зимнего не поступало. Из штаба тоже. Час назад с анонимного вирта позвонил Игнатьев. Попросил срочно собрать всех членов «философского кружка», как они называли себя при удаленном общении. Дескать, у него есть важные новости, которые необходимо донести до каждого. Подробности по связи сообщать отказался. Хоть бы намекнул, мерзавец! Ланской только собрался дать инженеру отповедь, но Игнатьев уже отключился. Генерал только и смог, что возмущенно стукнуть кулаком по столу. В последние дни его антипатия к Игнатьеву превратилась в настоящее отвращение. На встречах «Общества» тот чаще всего отмалчивался, но как только открывал рот, так от него сразу же несло простолюдином. Не то, чтобы граф Ланской презирал людей без дворянского достоинства. Напротив, среди его подчиненных было немало разночинцев, которых генерал не променял бы на иных князей. Отличные работники, приятные в общении люди, знающие свое место. Игнатьев же смотрел на всех как бы свысока и со стороны. Его замечания хоть и были точны, произносились с такой интонацией, что Василия Андреевича тут же начинало тошнить. Странно, что остальные к фокусам инженера относились если не благосклонно, то, во всяком случае, без сердца. Разве что Дифенбаха иногда тоже передергивало, когда Игнатьев с невыносимо высокомерным видом начинал разглагольствовать о методах скрытного проникновения. Знал об этом инженер подозрительно много. «Небось, по молодости лет промышлял грабежом, а про учебу насочинял», – неприязненно думал Ланской. Но своенравного простолюдина приходилось терпеть. Без его связей в служебных департаментах дворца они бы не продвинулись дальше парадной лестницы.

В прихожей раздалась мелодичная трель: охранная система распознала гостей и разблокировала двери.

Первым появился Комаров.

- Есть новости, Василь Андреевич? – пророкотал он своим утробным басом, скидывая шинель. – Сеня уже появился?

Бравый полковник симпатизировал Игнатьеву, объясняя его заносчивость молодостью и комплексами лица низкого происхождения.

- Еще нет, Гавриил Сергеич. Вы же его знаете, будет тянуть до последнего.

- Ну-ну, что ж вы сразу так, голубчик. У него задачка посложнее нашей, сами знаете.

У Ланского было, что сказать по этому поводу, но его остановило появление озабоченного Пыжова.

- Ну, какие известия? – с порога спросил он.

Василий Андреевич только развел руками:

- Ждём нашего конспиратора.

- Не понимаю я этого Игнатьева, – Пыжов прошел в гостиную и принялся мерить её шагами. – Сначала он говорит, что во время э-э-э… операции мы не должны быть в одном месте. Теперь, напротив, собирает нас в вашем доме. Кто-нибудь может мне это объяснить?

- Обстоятельства могут меняться, – авторитетно заявил Комаров. – Сеня держит руку на пульсе…

Из коридора вновь прозвенела трель.

- Ну, наконец-то! – с облегчением выдохнул Ланской. Неизвестность изматывала генерала. Судя по тому, как в едином порыве все присутствующие потянулись к дверям кабинета, остальным неведение тоже не доставляло большого удовольствия.

В кабинет стремительно, так и не сняв шинели и перчаток, вошел «инженер Игнатьев». Лицо его было непроницаемо.

- Доброй ночи, господа. Простите, что вырвал вас из теплых постелей.

- Ну же, Семен Макарович, не томите, – пробасил Комаров.

- Да, господин Игнатьев, переходите сразу к делу, – бросил, не скрывая раздражения, хозяин дома.

- Что ж, к делу так к делу, – покладисто произнес «Игнатьев», доставая что-то из кармана.

Ланской услышал негромкие щелчки и еще успел заметить, как Комаров с Пыжовым оседают на пол, словно кули с мукой. А потом игольник в руке инженера щелкнул ещё раз, и Василий Андреевич Ланской умер.

Данилов сунул в карман шинели сделавший свое дело игольник (полицейская модель ПИК-8А, из партии, украденной коммунистами прямо с заводского склада год тому) и, не теряя времени, принялся за дело. Через стационарный вирт, интегрированный в рабочий стол генерала, вошел в систему управления домом, заменил файлы истории посещений и разрешений охранной системы на заранее подготовленные. С помощью того же вирта вскрыл сейф Ланского. Вынув из-за пазухи тонкую папку компроментирующих документов, он аккуратно приложил пальцы мертвого генерала ко всем страницам, не забыв для убедительности картины пересыпать документы крошками табака из кисета Ланского.

Эта папку он готовил давно, с большим трудом добывая отпечатки пальцев генерала и постепенно перенося их на бумагу. Но усилия окупятся сторицей, когда папку найдут следователи. Ведь при анализе создастся впечатление, что Ланской работал с документами подолгу и вдумчиво. Вложив папку в сейф, Данилов вновь запер его на личный код Василия Андреевича. Затем снял с убитых личные вирты. Кто знает, вдруг кто-то из идиотов вёл запись?

Пожалуй, всё. По дороге к генералу Данилов узнал, что Юнусов отрядил на это дело неких Павлова и Гуревича. Говорят, они какие-то гении сыска. Таких одним Семенихиным надолго не займёшь. Скоро они со своими подручными заявятся прямо сюда. Пора уходить. Внимательно осмотрев напоследок кабинет, Константин Евгеньевич аккуратно переступил через распростертые на паркете тела, надвинул на лоб козырек фуражки и вышел вон. Хлопнула дверь. Охранная система дома на Гороховой улице, не подозревая о совершеннейшей бессмысленности своей работы, вновь принялась бдительно следить за входом. Что не помешало спустившемуся с крыши на динамическом тросе[7] человеку в чёрном обтягивающем костюме незаметно просочиться в дом, стоило только Данилову скрыться из виду.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ПАВЛОВ и ГУРЕВИЧ

- …Генерал Ланской, – убежденно сказал Гуревич. – Остальные не в счет.

Павлов еще раз просмотрел список. Ланской, без сомнения, располагал статистикой военных поставок. Это было его прямой служебной обязанностью. Кроме того, в личном деле генерала упоминались обращения к вышестоящему командованию, в которых граф Ланской выражал те же соображения, которые содержались в предсмертной записке Дифенбаха. И, что особенно важно, Ланской однажды подавал некую докладную записку лично государю. Судя по тому, что дальнейшие прошения об аудиенции были отклонены, генерал вызвал неудовольствие монарха. Правда, в наспех собранном Гуревичем досье не содержалось никаких упоминаний о личном знакомстве Ланского с Дифенбахом. Но и того, что в нём было, вполне достаточно для обоснованного подозрения. Павлов ввел добытые Гуревичем данные в систему прокуратуры и подал запрос на допрос графа Василия Андреевича Ланского и обыск в его особняке. Компьютерные системы прокуратуры мгновенно обработали имеющиеся данные, согласовали их с системами судопроизводства, сопоставили с важностью дела, с которым эти данные были ассоциированы, и выдали подтверждающий код. Теперь Павлов имел полное право перевернуть дом генерала вверх дном. В крайнем случае, прокуратура принесет графу официальные извинения. Зато если подозрения подтвердятся, через Ланского они выйдут на остальных заговорщиков. И тогда к пробуждению Его величества дело уже будет раскрыто. А это – самое важное. Как совершенно прозрачно намекнул Павлову генеральный прокурор Юнусов, если к утру у отдела дознаний не будет подозреваемых, следователи могут подыскивать другую работу.

До особняка генерала на Гороховой рукой подать, поэтому Павлов даже не стал вызывать транспорт.

- Собирайся, навестим генерала.

Уже в дверях Гуревич, не удержавшись, полюбопытствовал:

- А своего нового любимчика не возьмешь? Вдруг он раскроет нам ещё какую-нибудь прописную истину?

Вышли на улицу. Холодный ночной ветер ударил в лица. В этом году конец апреля выдался на удивление суровым.

Павлов скроил недовольную гримасу и запахнул поплотнее теплую, с обогревом, шинель. Он был мерзляк и терпеть не мог столицу с её мерзким климатом.

- Ты, никак ревнуешь, Федор Леонидович?

- Да кой черт ревную, – недовольно отозвался Гуревич, сгорбившись и засунув руки в карманы шинели. – Тут покушение на государя, а ты, Андрей Афанасьевич, развел, понимаешь, курсы для пробудившихся.

- Одно другому не мешает, – флегматично ответил Павлов, обходя красующуюся посреди тротуара антрацитово-черную лужу. – А парнишка, кстати, толковый. Жаль. Попадет на фронт, сколько он там протянет? Месяц, два? Как там, по статистике?

Гуревич передернул плечами. Выходя из дому, он впопыхах напялил тонкую шинель, и теперь ледяной балтийский ветер пробирал до костей.

- По статистике так и есть. 90 процентов молодых офицеров гибнут в первый год службы. Из них половина – в первые два месяца. Это касательно боевых частей, конечно.

- Вот видишь. У Белоусова есть хватка. Скажи честно, тебе не обидно, что его пристрелят на какой-нибудь «Каппе Лисицы – 8»?

- Обидно. И что? Значит, такая у человека планида, – пожал плечами Гуревич. Пар от его дыхания украсил рыжие усы и бороду сединой изморози. – Он знал, куда шел.

- Знал? Только проснувшийся юнец? Ты сам-то веришь в то, что говоришь, Федор Леонидович?

- А во что ещё прикажешь верить? Этак начнешь рассуждать, что верно, а что нет, так и докатишься, как Дифенбах, до ампулы с ядом.

На этом дискуссию пришлось прервать: спорщики прибыли к месту назначения. Особняк генерала Ланского прятался за высокой бронзовой оградой, под защитой высоких стройных кленов. В окнах темно. То ли дом пуст, то ли все спят.

- Постучим, или как? – поинтересовался Гуревич, пристально разглядывая приоткрытое слуховое окно на крыше.

- Стучать не будем, – решил Павлов, прикладывая коннектор вирта к разъему охранной системы. Разрешение прокуратуры сработало, как всегда, безотказно. Убедившись, что ночные гости обладают необходимыми полномочиями, система отключилась в беззвучном режиме.

- Вот и хорошо, – потер застывшие ладони Павлов. – Деревня ты, Федор Леонидович. Стучать надумал. Ночь же на дворе. Чего зря хозяев беспокоить?

- Похоже, этих уже ничто не побеспокоит… – пробормотал минуту спустя Гуревич, глядя на три скорчившихся на полу кабинета тела.

- Опоздали, – разочарованно выдохнул Павлов, живо представив себе реакцию генерального прокурора на три новых трупа. – Ну что, Федор Леонидович, вызывай кавалерию. Тут работы – непочатый край.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ЮНУСОВ

Утро следующего дня выдалось разным. Для одних – хорошим, для других – не очень. Для «Общества Неравнодушных Граждан» оно вообще не наступило. Так что, в сравнении с покойным графом Ланским и его соратниками, для всех остальных оно всё-таки было не таким уж и плохим. Его Императорское величество пробудился, как всегда, в шесть утра и с удивлением узнал, что пробуждение могло вообще не состояться. Павел вызвал к себе начальника охраны Зимнего дворца и имел с ним короткую беседу, в результате которой бывший начальник вышел из императорской опочивальни с полегчавшими погонами и новым назначением – в систему Хабаровск. «Слава Высшим, хоть живой, – думал, отдуваясь, бедолага, – а ведь мог бы и под расстрел угодить, за такое-то дело». Потерял должность и министр Внутренних Дел, старый граф Поспелов, вовремя не распознавший в Дифенбахе террориста. Не помогли старику ни охота на кабанчиков, ни банька, ни цыгане.

Сей ураган не обошёл стороной и следователей Павлова и Гуревича. Узнав, что все подозреваемые мертвы, генеральный прокурор Юнусов вызвал их на ковёр, лично изучил все найденные улики, что называется, от корки до корки, а потом ещё минут пятнадцать кряду распекал подчинённых, не слишком стесняя себя в выражениях. Утомившись, Альберт Эмильевич приказал принести себе настою с имбирным корнем: для смягчения пересохших голосовых связок.

- Совсем вы, господа, хватку потеряли, – произнес он уже менее сердито. – Люди у вас мрут, как мухи. И добро бы хоть установленным порядком, после допроса. Так нет же, совершенно без толку мрут. У меня через час доклад его Величеству. Что мне прикажете докладывать? Вот скажите, Андрей Афанасьевич, что мне сказать государю? Что пока мои лучшие следователи раскачаются, преступники умрут от старости?

- И не от старости вовсе, – уязвленно буркнул в бороду Гуревич, исподлобья глядя на начальника. – Там профессионал работал, так всё подчистил, любо-дорого.

- Ну, положим, не всё. Это Федор Леонидович преувеличивает, – поспешил успокоить генерального прокурора Павлов, нежно наступая помощнику на ногу. Гуревич ойкнул и замолчал.

- То есть, у вас есть какая-то ниточка? – оживился Юнусов. – Надеюсь, на этот раз она приведёт к кому-нибудь живому? А то копаетесь с одними покойниками. А следствие тем временем стоит.

- Пока рано говорить что-то конкретное, ваше превосходительство. С уликами, как вы сами изволили видеть, работают наши криминалисты. А мы тем временем работаем по связям покойных. Уверяю вас, прогресс не заставит себя ждать.

- То есть, другими словами, кроме этой странной папки с марксистскими материалами у вас ничего нет. Жаль. Я надеялся на большее. – Вздохнул прокурор. – Но я, по крайней мере, могу доложить государю, что вы идёте по следу?

- Разумеется.

- И что в течение трех… нет двух дней я смогу представить конкретные результаты?

- Все всякого сомнения.

Юнусов наставил на Павлова указательный палец.

- Смотрите, Андрей Афанасьевич. Я вам доверяю. Держите меня в курсе всего, то есть буквально – я должен знать каждую деталь! В таком деле, знаете ли, мелочей нет!

- Обязательно, ваше превосходительство.

- Тогда давайте, действуйте. Вперёд, вперёд, за дело!

Оказавшись, наконец, на улице, Гуревич набрал полную грудь свежего воздуха и, покосившись на загадочно улыбающегося Павлова, поинтересовался:

- Так что там у тебя за ниточка, господин старший следователь?

- Смеешься? – Павлов достал карманную гильотинку и срезал кончик сигары. – Откуда ей взяться? Отдел вещдоков не волшебники, результаты будут только к вечеру.

- Так что теперь делать?

- Прежде всего – дать мне зажигалку.

Выпроводив следователей, Юнусов заперся в кабинете и вполном душевном раздрае принялся расхаживать из угла в угол, время от времени прикладывая ладонь ко лбу – голова просто раскалывалась. И было, с чего. Заговор в самом сердце столицы! Покушение на государя! Возможно, замешаны марксисты! И со всем этим связан генерал Ланской, тот самый Ланской, с которым они только на прошлой неделе проговорили битый час! Как же так?! Почему он, генеральный прокурор, человек, без ложной скромности, с огромным опытом, собаку съевший на государственных преступниках, не сумел разглядеть в генерале заговорщика? Что помешало? Расслабился в пасторальной обстановке, потерял бдительность? Обрадовался компромату на Татищева, нежданно свалившемуся прямо в руки? Так вошёл в роль мудрого советчика, что совсем ослеп? Эх, надо было там же, не сходя с места, арестовать Ланского, уже за одни только сомнения в политике Его Величества! Вот что надо было сделать! А ему, видишь ли, захотелось полиберальничать. Сыграть в добродетель. Дескать, вы, генерал, благородный человек, а я – ещё благородней. Вот и доигрался!

Юнусов даже представить себе не мог, какой скандал мог разразиться, останься Ланской в живых и расскажи на допросе о встрече с генеральным прокурором. Хотя скандал – это слишком мягкое слово. Скорее всего, Альберт Эмильевич уже сидел бы сейчас в камере, вместе с этими «радетелями за отчизну». А Павлов его допрашивал. Или Ковальчук со своими костоломами. Господи, только бы Павлов не прознал про неосмотрительный разговор начальника с убитым заговорщиком. А он может, недаром они с Гуревичем – самые толковые следователи прокуратуры. И что прикажете делать, снимать их с дела? Так это только возбудит подозрения. Остается уповать на милость Всевышнего…

Юнусов против воли порадовался, что Ланской и его подельники мертвы и уже ничего не расскажут. К тому же, к большой удаче Альберта Эмильевича, дневников заговорщики не вели. Хоть на это им хватило ума и осторожности. А значит, Павлову не так-то просто будет докопаться до опасных улик. Получается, о встрече Юнусова с Ланским либо вообще никому неизвестно, либо, что никак нельзя исключить, известно только тому, кто убил Ланского и остальных. Но убийца, судя по почерку, человек хладнокровный и расчётливый. Такой козырь он придержит до лучших времён. И это уже хорошо. Можно подготовиться.

Юнусов задумался о таинственном противнике. Цинизм и жестокость убийцы резко контрастируют с толстовскими воззрениями компании Ланского. А значит, этот человек не разделяет их взгляды. Но, тем не менее, он играл в заговоре какую-то роль, пользовался у этих типов доверием – ведь следов борьбы в кабинете покойного не обнаружили. Для них он был свой, Ланской сам пустил его в дом. Так какой отсюда можно сделать вывод? Тот, кто убил Ланского, преследует какие-то свои цели, а остальных он просто использовал!

Юнусов внезапно замер посередине кабинета, словно поражённый громом. А ведь, получается, не случайно там, в шалаше Южной Карелии, ему не захотелось арестовать Ланского. Не такой уж он, генеральный прокурор, слепец. Он отпустил генерала не потому, что надумал сыграть в благородство! Вовсе нет. Он не задержал Ланского потому, что его инстинкты, инстинкты опытного сыскаря молчали! А молчали они потому, что Ланской даже не задумывался о такой чудовищной вещи, как покушение на богопомазанного Государя! Нет и нет! Генерал был человеком совершенно иного склада. Преданным гражданином, верным подданным. Он, скорее, расшибся бы вдребезги, пытаясь снова и снова переубедить государя, чем затеял такое ужасное преступление. А значит, идея покушения принадлежит не ему. Ланской – не марксист и не глава заговора. Скорее, он невольный соучастник, введённый в заблуждение, использованный реальными заговорщиками. Как и остальные мертвые участники заговора. Но кто же тогда этот хладнокровный убийца? Кто спланировал покушение на императора, а потом, когда Дифенбах потерпел неудачу, недрогнувшей рукой уничтожил всех, кто мог бы на него указать? Кто может держать в рукаве козырный туз – знание о встрече генерального прокурора с покойным Ланским накануне покушения? Юнусов вспомнил, как Ланской рассказывал о графе Нежине. А что? Этот Нежин не так прост, как Ланской. Он – дипломат, человек привыкший манипулировать другими. Возможно ли, что всё это – его работа? Необходимо срочно арестовать Нежина и доставить сюда, в Санкт-Петербург. Юнусов уже поднёс руку к вирту, чтобы отдать соответствующее распоряжение, но вовремя одумался. А как он объяснит причину ареста? Ведь о Нежине ему известно только со слов Ланского. Стоит ему сейчас арестовать опального дипломата, и щекотливых вопросов не избежать. Нет, тут следует поступить хитрее. Оформить запрос каким-нибудь таким образом, чтобы фамилия Нежина всплыла сама. А дальше уже брать дипломата в оборот. Хотя… есть и другой, более удобный способ. Можно во время сегодняшней встречи напомнить Его величеству о докладе Ланского. И спросить, не было ли других попыток пролоббировать схожие идеи. Скорее всего, государь тут же вспомнит о Нежине, явившимся к императору с тем же докладом, что и генерал Ланской. А уж когда государь назовёт фамилию дипломата, можно будет прямо из дворца послать приказ об аресте… Нет, не об аресте. Это опасно, это может заставить Нежина выложить на стол главный козырь. Лучше для начала вызвать его на разговор по мгновенке. Если Нежин в курсе встречи Ланского с Юнусовым, в диалоге он обязательно найдёт способ намекнуть об этом, чтобы выторговать себе свободу в обмен на молчание. И тогда можно будет вести совсем другую игру. Ну а если Нежин не попытается торговаться, то получится, что либо Ланской умолчал о встрече с прокурором, либо Нежин – не тот человек, который стоит за покушением.

Альберт Эмильевич посмотрел на часы. Пора в Зимний. Юнусов представил, в какой ярости пребывает чудом избежавший смерти самодержец и невольно содрогнулся.

Господи, помоги рабу твоему грешному!

[1] Древнеиндийская поговорка, аналог русского «слово – не воробей, вылетит – не поймаешь».

[2] Традиционная индийская настольная игра.

[3] Индийцы традиционно предпочитают сидеть, принимать пищу и даже спать на полу, застеленному циновками.

[4] Будущее в руках богов (лат.)

[5] В дореволюционной России «Иванами» называли преступников высшей касты, уголовных авторитетов. Во время ареста такие преступники часто отказывались сообщать собственное имя, демонстративно называя себя «Иванами, не помнящими родства».

[6] В 1880-ом году член организации «Народная воля» Степан Халтурин, устроившись по поддельным документам плотником в Зимний дворец, осуществил под помещением императорской столовой подрыв двух пудов динамита. При взрыве погибли 11 карульных гвардейцев, 56 получили ранения.

[7] Тянущаяся веревка, применяемая в альпинизме и скалолазании.

Глава 7

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

БЕЛОУСОВ

У подпоручика Белоусова утро выдалось не менее волнительным, чем у генерального прокурора, но его волнения были, скорее, приятного свойства. Остаток ночи, ободренный и уполномоченный Павловым, Петр носился по дворцу, пытаясь раскопать хоть что-то. Правда, самодеятельностью ему позволили заниматься от силы три четверти часа. Потом в Зимний прибыли младшие следователи, присланные Павловым для «рутинных проверок». И ненавязчиво дали понять новоявленному уполномоченному, что прекрасно справятся сами. Петр не обиделся. В конце концов, каждый должен заниматься своим делом. Не его это дело, раскрытие дворцовых заговоров. И все-таки некий червячок тщеславия засел в душе молодого офицера.

«Вот было бы здорово, если бы все эти типы потерпели фиаско, а я бы вышел на след преступников», – размечтался он, зайдя на кухоньку дежурки, чтобы выпить то ли седьмую, то ли двенадцатую за эту сумасшедшую ночь чашку кофе.

Здесь его и обнаружил взмыленный ефрейтор.

- Ваше благородие! – прохрипел он. – Вас там повсюду ищут.

- Кто ищет? – кисло спросил Петр, только севший, наконец, по-человечески за стол, чтобы несколько минут провести в тишине.

- Генерал приехали, сердитые, сначала выспрашивать принялись, а потом как гаркнут: «Немедленно достаньте мне подпоручика Белоусова хоть из-под земли!». Очень сердитые.

- Что за генерал? – забеспокоился Петр. Неужели снова на допрос? Так ведь Павлов вроде уже все выспросил…

- Так эти… Его высокопревосходительство князь Татищев, – благоговейно понизив голос, доложил ефрейтор. – Вы бы шли, ваше благородие, а то не ровен час, задержусь, так и на губу пошлют.

Белоусов перевел дух. Николай Осипович! Ну да, правильно. Он же с царской семьей, можно сказать, на короткой ноге. Естественно, что он беспокоится.

- Пошли, братец, – Белоусов залпом, не чувствуя вкуса, допил кофе. Не пропадать же добру.

Ефрейтор привел его в главную приемную. Но Татищева там уже не было. Вместо него у дверей скучал породистый лакей в роскошной ливрее.

- Вы подпоручик Белоусов? Князь ожидает вас в зимнем саду, – сквозь зубы сообщил он, осуждающе уставившись на Петра. Дескать, что же это такое творится в императорской резиденции, если князья ждут каких-то подпоручиков?

Татищев расположился на своей любимой белой скамье, под сенью раскидистого дубравника. Весна сказалась и на Высшем: среди темной листвы тут и там весело зеленели совсем юные побеги.

«Интересно, садовник его подравнивает или нет? – мелькнула ни к селу, ни кгороду крамольная мысль. – Ему же это, наверное, как для нас сходить к паркмахеру?».

- Ну что, Петруша? – при виде юноши Татищев вскочил на ноги и заключил его в свои медвежьи объятия. – Не живется тебе спокойно, а?

Петр что-то пробубнил, но генерал его не слушал.

- А я тут как раз с этим упрямцем спорю.

Петр завертел головой.

- С Среброкроном, – Кивнул в сторону дерева генерал. – Я говорю, совпадение, а он заладил своё – судьба.

- Я в сотый раз тебе объясняю. Совпадений не бывает, – насмешливо прошелестел дубравник. – Просто у некоторых не хватает мозгов, чтобы заметить закономерности.

- Это надо так понимать, у нас с тобой, Петруша, мозгов не хватает, – пояснил Николай Осипович. – Оно и просто по-человечески обидно, но, главное, уж кто бы говорил! У этого старого хитреца мозгов как таковых вообще нет!

Цветы на нижних ветвях дубравника распахнулись, окатив людей волной благоухания.

- Не обращай внимания на этого злопыхателя, юноша, – шепнуло дерево. – Он переволновался, вот и несет околесицу.

Петр почувствовал, что краснеет.

«Не могли выбрать другого времени для своих шуточек! – сердито подумал он. – Просто удивительно, такие важные персоны, а ведут себя, как первогодки на зимних каникулах». Князь будто услышал его мысли.

- Среброкрон убежден, что тебе, так сказать, на роду написано быть в центре событий, – оставив шутливый тон, продолжил он. – А я привык доверять его мнению. Так что, Петруша, если у меня прежде и могли оставаться какие-то сомнения на твой счет, то теперь уж всё. Считай, мы с тобой повязаны на всю жизнь.

- Теперь жених может поцеловать невесту, – торжественно проскрипело дерево.

Петр вспыхнул, а Татищев громко расхохотался.

Но на этом утренние приключения Белоусова не закончились, как можно было ожидать, а напротив, только начались. Посмеявшись над шуткой Среброкрона, Татищев куда-то улизнул, строго–настрого запретив Петру покидать Зимний сад.

- Садись, подремли пока, юноша, – прошелестел дубравник, приглашающе взмахнув ветками. – Похоже, ночка у тебя выдалась та ещё.

- Так точно… то есть, да уж… – Петр понял, что отвечать Высшему по уставу как-то глупо. Он осторожно присел на край скамеечки.

- Отдохни, Петр Белоусов, – успокаивающе прошумел Дубравник. От аромата его цветов слегка кружилась голова. – Ничего не случится, если ты немного вздремнешь.

- Я… не должен, – героически подавляя зевок, возразил Петр.

- Ерунда. Свежая голова тебе пригодится. Когда потребуется, я тебя разбужу.

Ветви опустились ниже, создавая уютный полумрак. Петр вздохнул. Может, и правда соснуть хоть четверть часика? А если…

Додумать мысль он уже не успел.

Дубравник едва слышно поскрипывал сучьями, наслаждаясь лучами весеннего солнышка. Свежие побеги тянулись к живительным лучам, молодые соки наполняли ствол радостью возрождения. Дубравник от души жалел несуразных людей, жизненный путь которых шел только в одном направлении: от рождения к могиле. Они не знали счастья ежегодного обновления. Если разобраться, они вообще почти ничего не знали.

Проснулся Петр внезапно. Рядом кто-то был. Юноша обернулся. Справа от него, удобно устроившись на краю скамьи и закинув ногу на ногу, расположился мужчина средних лет в домашнем костюме коричневого бархата. У мужчины были веселые карие глаза и кудрявые русые волосы, аккуратно и коротко постриженные. Его лицо было Петру знакомо, но со сна он никак не мог скумекать, откуда.

- Доброе утро, поручик Белоусов, – вежливо поприветствовал мужчина опешившего юношу.

- Доброе утро, сударь… – машинально ответил Петр. – Только я подпоручик Белоусов, а не поручик.

- Ну, это дело поправимое, – беззаботно взмахнул рукой мужчина. – Был бы человек хороший, а званий хватит.

В этот момент в саду появилась женщина, которую Петр не спутал бы ни с какой другой. В следующую секунду он уже вскочил на ноги.

- Честь имею, Ваше Императорское Величество, – произнес он, отвешивая учтивый поклон.

- Здравствуйте, господин Белоусов, рада вас видеть, – Ольга Петровна, государыня императрица, милостиво улыбнулась и подала юноше руку, которую тот с жаром поцеловал.

- Ох, Петр Ильич, даже не знаю что сказать, – тем временем продолжила императрица, ласково улыбнувшись молодому человеку. – Вы прямо наш ангел-хранитель. Сначала вытащили с Бородина Николая Осиповича, а теперь вот спасли моего мужа.

И она нежно погладила руку мужчины. Белоусов вгляделся в его черты и обмер. Ну конечно! И как он сразу не узнал… всё потому, что прежде ему никогда не доводилось видеть императора так близко, особенно в домашнем костюме.

- В-ваше Величество… – пробормотал он в полнейшем смятении, склоняясь в поклоне. – Государь…

- Вы сумели удивить нас с Ольгой Петровной, господин Белоусов, – его величество император Павел Четвертый вновь благожелательно улыбнулся. – Мы навели справки. Оказывается вы меньше полугода в охране резиденции. А справились лучше наших так называемых профессионалов. Остановили злодея.

- Мне просто повезло, Ваше величество, – холодея от собственной дерзости, возразил царю Петр. – Я мог стоять совсем в другом месте…

- Речь не об этом. Ведь никому, кроме вас не пришло в голову усомниться в полковнике Дифенбахе. У него дважды проверяли документы, и ни один бездельник не подумал его остановить. А вот вы – остановили. Что вы на это скажете?

Петр сглотнул.

- Я не знаю, что сказать, государь. Я привык точно выполнять свой долг, вот, пожалуй, и всё. Я счастлив, что замысел заговорщиков сорвался.

- Признаться, я тоже, – прищурился император. – Как бы то ни было, господин Белоусов, вы спасли мне жизнь. Предотвратили потрясение, которое нашей империи совершенно не нужно. Особенно сейчас, когда все наши силы направлены на войну. Вы заслужили награду. Но вот вопрос – что вам нужно? Чего бы вы хотели?

Петр совершенно смешался. Чего он хочет? Ну, конечно же, он хочет стать великим полководцем. Чтобы его боялись враги, и чтобы он приносил славу и победы родной доминанте. Вот этого он действительно хочет. Ну и чтобы они с Наташей жили долго и счастливо, чтобы она с радостью встречала его из походов. Только такое не во власти даже самого государя императора. Всего этого он должен добиться сам.

- Благодарю, Ваше императорское величество, но, говоря по совести, я даже не знаю. Мне вроде бы ничего и не нужно.

Ольга Петровна иронично посмотрела на слегка опешившего мужа, словно говоря: «ну, что я тебе говорила?».

Павел Четвертый приподнял брови.

- Похоже, вы единственный в этом дворце человек, которому от меня ничего не нужно. Удивительно. Ну, да будь по-вашему. Оставим пока этот вопрос в стороне. А теперь я скажу, чего я хочу от вас. Поскольку, как выяснилось, моя замечательная охрана не стоит ломаного гроша, я решил произвести кое-какие перестановки. С этого дня вы производитесь в поручики с назначением на должность старшего офицера смены.

Очевидно, на лице Петра явно отразилось замешательство, потому что император счел себя обязанным уточнить:

- Я знаю, что вы – боевой офицер и желаете служить Родине на поле боя. Но покаНиколай Осипович разрабатывает свои наполеоновские планы, послужите мне. Надеюсь, за это время вы успеете подготовить себе достойную смену. В ближайшее время мы ожидаем большое пополнение на место тех бездельников, которые после гауптвахты отправятся на новое место службы. Так как, выручите нас с Её величеством на время?

Можно подумать, у Петра был выбор! Дружелюбный тон монарха не обманул юного офицера. Белоусов отлично знал такой тип командиров: вроде свой в доску, а чуть что не по его, так лучше бы вообще не пробуждаться. Так что новоиспеченный поручик вытянулся во фрунт и, просияв лицом, отчеканил.

- Почту за честь, Ваше величество.

- Вот и отлично. Я надеюсь на вас, Петр Ильич. А пока, для начала отправляйтесь-ка домой. Отоспитесь хорошенько.

Надо ли говорить, что этот приказ императора новоиспечённый поручик выполнил с особым рвением?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ДАНИЛОВ

На партийную работу Константин Данилов потратил больше пяти лет своей единственной драгоценной жизни. Только, на то, чтобы подготовить покушение на Павла Четвертого, у него ушли целых десять месяцев и пять дней. И ровно трёх минут хватило бездарному дворянчику Отто Дифенбаху, чтобы пустить этот титанический труд насмарку. Но Данилов не из тех, кто сидит и проливает слезы над крушением планов. «В том-то и заключается моя сила, что я никогда не сдаюсь», – с гордостью думал подпольщик. Да, вчера он проиграл. Что ж, бывает. Не страшно. У Данилова есть и другие перспективы. Но прежде, чем начинать новое дело, необходимо поставить точку в этой досадной истории. Оставшиеся во дворце глаза и уши сообщили Данилову главное: фамилию и описание офицера, из-за которого Дифенбах запаниковал и принял яд. Никакой он не Белобородько, а некто Петр Белоусов. Сопляк, мальчишка, без году неделя во дворце. Видимо, решил выслужиться. И ведь выслужился: получил поручика. По слухам, этот Белоусов – протеже самого князя Татищева, пользующийся к тому же расположением её величества. Сразу видно: классический лизоблюд. Этакого подлеца руки сами чешутся прикончить.

Данилов устроился за потёртым столом зелёного сукна. Подчистив следы в особняке Ланского, он сменил не только образ, но и место жительства. Квартира, в которой обитал инженер Семен Игнатьев, скомпрометирована. Засвечивать же дом купца Кузнецова, квартиру доктора Панина, апартаменты актёра Ворожеева и еще несколько мест, в которых Данилов обитал в своих многочисленных ипостасях, без нужды не следовало: еще пригодятся. Поэтому Константин Евгеньевич просто заселился в скромную гостиницу на самой окраине столицы. Номер выходил окнами к высоченным корабельным соснам Кольцевого бора, отделявшего исторический Санкт-Петербург, точную копию древней столицы Российской Империи, от многоэтажных спальных пригородов. Для Данилова же близость многокилометровой лесополосы становилась еще одним преимуществом: коли припечёт, можно уйти от преследования, растворившись в лесу. Без спецсредств найти человека в армейском максировочном комбинезоне будет не так-то просто. Да и с ними не намного легче. Прятаться режиссёр Данилов умел ничуть не хуже, чем перевоплощаться.

«Белоусов, Белоусов… Что-то знакомое. Где-то я уже слышал эту фамилию», – бормотал Константин себе под нос, открывая базу данных, которая регулярно пополнялась из самых разных источников, начиная с агентов Союза Миров, и заканчивая верным Арцеуловым. Услужливый вирт, обработав запрос, тут же освежил память владельца.

«Ах, вот оно что. Занятно, занятно». Данилов взъерошил волосы, что было у него признаком отличного настроения.

То, что он не сразу вспомнил, от кого прежде слышал фамилию молодого офицера, не удивительно. К Данилову стекалось столько ручьев и рек информации, что удержать всю её в памяти не мог даже гений. В основном она касалась личного состава дворцового гарнизона, их привычек и связей. Так что была своего рода закономерность в том, что в одной из ячеек (под руководством Арцеулова) нашелся человек, через третьи руки связанный с этим самым Белоусовым. Некий хирург Кирилл Окунь. Вот его Данилов, кстати говоря, вспомнил сразу. Окуня привел в ячейку какой-то мутный тип, которого потом подобру, поздорову попросили на выход. Зато сам Кирилл оказался ценным приобретением. Арцеулов пошел на риск, привлекая к подпольной работе человека без серьезных рекомендаций, и не прогадал. Данилов самым тщательным образом изучил прошлое хирурга, и оно оказалось в точности таким, как тот рассказал Федору Арцеулову. Действительно, ещё в студенческие годы подругу доктора схватила охранка. Судьи влепили безобидной девчонке десять лет без права переписки. Неудивительно, что хирург затаил на империю обиду. И вот именно этот Кирилл Окунь упомянул, что одна из его знакомых собралась замуж за некоего подпоручика Белоусова, служащего охраны Зимнего дворца.

Данилов еще раз перечитал материалы по Белоусову. Да, сомнений быть не могло. Это тот самый человек, который ему нужен. Что ж. Отлично. Пора купцу Кузнецову вернуться из небытия и отужинать в «Грустной селедке». Пускай Арцеулов через Окуня выяснит, где и когда можно подловить этого Белоусова. А там уж решим, каким именно образом провести публичную казнь. Кстати, эту акцию, пожалуй, стоит доверить той же ячейке, в которой состоит Окунь. Это логично замкнёт кольцо и не даст охранке шанса выйти на кого-нибудь ещё. Только хирурга следует из ячейки заблаговременно изъять. Врачи на дороге не валяются. Остальных же можно разменять на серьезную фигуру. В конце концов, для чего ещё нужны пешки?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

БЕЛОУСОВ

Вернувшись домой, Петр не стал пренебрегать приказом государя. Наскоро перекусил, принял душ и упал в кровать. Для Хомо Беллус двух часов сна достаточно, чтобы восстановить основные функции. А остальное можно наверстать потом. Петр проснулся к двенадцати, но обедать все равно пришлось в одиночестве. Пока он спал, Наташа прислала вирт-сообщение с извинительными поцелуями и сожалением, что вынуждена задержаться до ночи в лаборатории. Такое с ней случалось: недавно в университет привезли какие-то раритеты с самой Древней Земли, и теперь весь факультет истории только что не ночевал за аппаратурой.

Пётр прикинул: на смену заступать только в десять вечера. Получается, свободна вся вторая половина дня. Вместе с новым графиком работы на вирт пришел приказ о новом назначении и о присвоении очередного звания. И к тому, и к другому прилагалась существенная прибавка к жалованию.

Петр встал, потянулся и в одних трусах прошлепал к трюмо.

- Доброго здоровьичка, господин поручи-чи-к, – разглядывая в зеркало свою физиономию с розовым пятном пролежня на щеке, пропел Петр на мотив из модного водевиля «Роковая страсть, или особенности пилотирования в газовых средах». Водевиль был глупейший и уже по одному этому до невозможности прилипичивый. Заглавная тема крутилась в голове у Петра уже второй день, и не было никакой возможности её оттуда выкинуть.

Вспыхнуло еще одно сообщение. Ершов. Петр нахмурился, а потом шлепнул себя по лбу. Как он мог забыть! Сегодня же второй вторник месяца! Этот день они с друзьями специально резервировали для встречи, а значит, Ершов, Касимов и все остальные «Бородинцы» сегодня свободны и ждут его через час в их любимом кабачке.

Быстро одевшись, Петр отправился в город. Рассказывать ребятам о событиях во дворце он пока не имел права. Следователь Павлов особо подчеркнул, что вплоть до новых указаний дело считается засекреченным.

«Но ведь обмыть с друзьями внеочередное звание не запрещается? Более того, это необходимо, а то удача отвернётся», – рассудил Петр, пристраивая к мундиру новенькие погоны, купленные по предъявлению приказа в военторге и рассматривая отражение в зеркале. Погоны поручика смотрелись на целую звездочку красивее прежних.

- Поздравляю с повышением, ваше благородие, – приказчик приложил карту Петра к считывающему углу прилавка. – Желаете приобрести еще что-нибудь?

Пройдоха прекрасно знал, что новый чин дает своему молодому владельцу существенную прибавку к жалованию, и надеялся, что на радостях юноша раскошелится. Ну да. Не на такого напал.

Вежливо отклонив предложение купить современнейшую модель шинели с регулируемым подогревом подкладки, Петр выскочил из военторга. Друзья уже поджидали его в «Кроносе», весьма заинтригованные обещанным сюрпризом.

Гордо расправив плечи, сверкая погонами, Петр ввалился в кабачок во всем великолепии нового чина. Друзья уже были в сборе.

- Даже так? – Ершов первым заметил Белоусова, – похоже, кое-кто сегодня проставляется.

Через час, когда плечи новоиспеченного поручика уже болели от постоянных дружеских похлопываний, а довольный целовальник принялся заполнять вторую колонку в списке заказанных господами напитков, Петр, наконец, сдался.

- Ладно, ладно. Многого сказать не могу, сами понимаете…

- Может, тогда и не надо? – спросил бдительный Ершов. – А то выдашь военную тайну, а потом нас на всякий случай расстреляют.

- Узнаю нашего контра, – хохотнул здоровяк Мажюлис. – Он даже который час не скажет без подписки о неразглашении.

- Я ж говорю, всего не расскажу, – уверенно повторил Петр. – В общем, мне, братцы, просто несказанно повезло. Знаете, как говорят? Оказался в нужном месте в нужное время. Кое-кто в Зимнем свалял дурака, а ваш покорный слуга спас положение. Ну и вот.

Петр повел плечами.

- Вот что значит – служить под боком императора, – пилот Касимов с досадой опрокинул в рот рюмку перцовки. – Куда не шагни – ты в нужном месте. А мы тут совсем в… другом месте.

- Да ладно тебе прибедняться! – махнул рукой Кузьмин. – Ты подумай, мы служим в Столице. В Столице! Ты что, хотел бы сейчас летать между какими-нибудь… Малыми Кузьками и Большим Лихобродьем?

- А что, и такое есть? – удивился Мажюлис.

- Наверняка, – решительно подтвердил инженер. – В империи больше сотни систем и сто миллирдов человек. Тут всё есть.

Слово за слово – протрепались до девяти вечера. Бдительно пропищал вирт, и Петр засобирался.

По дороге в Зимний с ним связалась Наташа.

- Милый, прочитала твое сообщение! Я так тобой горжусь! Ты просто умница и молодец. Поручик всего через полгода после выпуска – это же редко бывает, правильно?

- Да уж не часто, – подтвердил Петр, переходя сияющий огнями Невский проспект. – Но если ты и дальше будешь так меня нахваливать, я, чего доброго, совсем возгоржусь.

- Бог мой! – удивилась Наташа. – Ты, никак шутишь? Моего жениха подменили?

- Просто выпил с ребятами. Вторник же…

- И новые погоны. Понимаю. Жаль, что тебе на работу. Мы могли бы устроить маленький праздничный ужин.

- Еще успеем, – пообещал Петр. – Скажем, в субботу. В эти выходные я свободен.

- Прекрасно! Кстати, о выходных… Мне звонил Венеч… Венеамин. Помнишь его?

- Еще бы не помнить. Чего ему надо?

- Хотел извиниться. Посыпал голову пеплом, уверял, что с того самого дня мучается совестью. Он и тебя хочет увидеть.

- Я-то тут причем? – удивился Петр. – Пусть извинится перед тобой и всё.

- Мы с ним уже помирились. Венечка – творческий человек, они все очень ранимые, легко вспыхивают, а потом жалеют. Он бы хотел и перед тобой извиниться.

- Серьезно? Передо мной, тупым солдафоном?

Наташа смешно наморщила носик.

- Петруша, не стоит быть таким злопамятным. Знаешь, Венечка даже разработал целый план, как с тобой помириться.

- Да ну? И как же? Нарисовать мой парадный портрет?

- Не язви! Только ты меня не выдавай, я обещала не говорить… Он ожидал, что ты не захочешь с ним встречаться и спрашивал, каким путем ты ходишь на службу. Чтобы как бы невзначай столкнуться с тобой по дороге. Представляешь?

- Ну, это уже глупости, – фыркнул Петр, проходя под аркой штаба. – Милая, я уже пришел, так что давай заканчивать.

- А как же насчет Венечки? – Наташа страдальчески приподняла бровки. – Ну Петру-уша!

Белоусов растял. Эта девушка могла вить из него веревки.

- Ладно, ладно. Черт с ним. Давай, приглашай своего драгоценного Венечку к нам на обед, скажем в пятницу днем. Но на одном условии.

- Всё что угодно.

- Эти выходные ты проведешь только со мной. Никакой археологии, даже если вам притащат череп какого-нибудь Ивана Грозного.

- Договорились! – радостно взвизгнула Наташа. – Ты прелесть, Петруша. Котик мой ласковый!

Караульный ефрейтор, мимо которого в этот момент проходил Белоусов, прыснул, случайно услышав окончание их разговора, но тут же вытянулся и выпучил глаза. Строгий поручик менее всего был похож на ласкового котика.

- Так-то лучше, – рявкнул Петр, грозно оглядев ефрейтора и на всякий случай подергав ремень: по уставу ли затянут. – И чтоб мне тут без смешочков.

Его не слишком радовала перспектива встречи с художником. Но он не держал на этого рохлю зла. Венечка был слишком ничтожной фигурой. «Раз Наташе это важно, то и пусть. Поговрю с ним один разок, и дело с концом», – думал Петр, поднимаясь по лестнице.

Он и не подозревал, что встретится с Вениамином ему суждено значительно позже и совершенно в иных обстоятельствах.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ВЕНИАМИН ФИЛЛИПОВ

Венечка страдал. Ему было страшно. Очень страшно. Как, пожалуй, никогда в жизни. Высшие, и зачем только он согласился свести Кира с кружковцами?! Зачем он вообще поднял эту тему? Кто тянул его за язык? Захотел произвести на друзей впечатление. Вот и произвёл, на свою голову. И к чему это привело?!

Недоброе он почуял сразу, стоило только Кириллу, возжелавшему встретиться с ним тет-а-тет, попросить о некой «пустячной дружеской услуге». Согласитесь, пустячная дружеская услуга – совсем не та вещь, о которой говорят вполголоса на пустынной аллее. Одно это уже насторожило Венечку. А уж когда он услышал, что именно хочет от него Кирилл, беспокойство переросло в панику. Кир попросил художника разузнать, когда и каким путем ходит на службу Петр Белоусов.

- Ты же помнишь, в тот вечер он проговорился, что всегда ходит одним путем, любуется городским пейзажем, – напомнил встревоженному художнику хирург.

- П-помню, – Венечка трясся всем телом. То ли от погоды, весьма промозглой для этого время года, то ли от волнения. – Только я не понимаю, зачем тебе это? А, Кир?

Хирург досадливо поморщился. В его планы совершенно не входило посвящать трусоватого приятеля в тонкости операции.

- Я хочу вас помирить, – натужно соврал Кирилл. – Мы столько лет дружим, а теперь, после той безобразной сцены, которую ты устроил, всё пошло наперекосяк. Пора заканчивать с этим недоразумением. Раз Наташа его выбрала, значит, мы должны уважать её решение.

- Что-то я не понимаю, как тебе помогут его утренние прогулки? – продолжал сомневаться Венечка.

- Очень просто. С Наташей ты и сам помиришься – это просто. Она тебе всё прощает, потому что любит тебя… как друга. Но Пётр Белоусов – орешек покрепче. С тобой он говорить не захочет, можешь не сомневаться. Но на меня-то он зла не держит. Этим я и воспользуюсь. Как бы случайно встречусь с ним и попробую убедить помириться с тобой. Ты только Наташе не говори, что это исходит от меня.

- Почему?

- Да потому, Пава, что если Наташа будет знать, что ты действуешь по моей указке, она рассердится и выгонит тебя. Она же женщина, у неё чувства. Ты творец, ты должен понимать про чувства. Ей совсем не понравится, что мы о чём-то договариваемся у неё за спиной.

- Да, я понимаю… – пробормотал художник. – За спиной это плохо…

- Именно. Пусть Наташа думает, что ты сам это придумал. Что хочешь пойти и извиниться перед Петром. Поверь, ей это понравится.

Венечка согласился. И сделал, как просил Кир. Но сомнения никуда не делись.

Встретившись с хирургом в том же самом парке, художник нарисовал по просьбе друга схему передвижения Белоусова.

- Понятно… хорошо. Очень хорошо, – приговаривал Кирилл, слушая пояснения Венечки. При каждом слове у него изо рта вылетали клубы пара. Утро выдалось холодным, как будто и не близился май, предвестник лета.

Венечка не считал себя выдающимся умом. Но дураком он тоже не был. Тем более, что за плечами Филлипова законченные «на отлично» два курса юридического, в котором учили не только статьям права.

По тому, как палец Кирилла на долю секунды задерживался на самых безлюдных участках пути Белоусова, художник понял, что самые худшие его подозрения подтверждаются. Кирилл только притворился, что оборвал связи с революционным подпольем. На самом деле он работает на них. И, похоже, Белоусов каким-то образом оказался в фокусе их внимания.

Венечка незаметно взглянул в лицо друга. Кирилл навис над схемой, состредоточенный и целеустремленный.

Венечка был каким-никаким, а художником. Он умел смотреть не глазами, а чувствами, как и положено импрессионисту. И сейчас, глядя на Кира, он видел хищника, грозного тигра, высматривающего из-за густых зарослей безмятежно пасущегося оленя. «Глаза смерти». Вот как назвал бы сейчас художник Филлипов портрет Кирилла Окуня. И это пугало Венечку до одури. Он пытался уговаривать себя, что все это – плод воображения, его больные фантазии.

«Я же не герой, – говорил себе художник Филлипов. – Я по натуре робок, вот мне и мерещатся всякие ужасы».

Но недоучившийся юрист Филиппов говорил совсем другое.

«Если бы Кирилл действительно желал поговорить с Белоусовым, он бы не стал выискивать какие-то особенные места. Он бы не стал выдумывать громоздкие схемы, узнавать маршрут через меня, а просто спросил напрямую, когда заканчивается смена Белоусова и подождал его у выхода. Но он решил вызнать маршрут Белоусова. Окольными путями, через меня. Зачем? Почему просто не взять и не проследить за ним? Видимо, Кирилл осознаёт, что пытаться проследить за офицером, прошедшим школу разведки, бесполезная затея. – Внезапно осознал Венеамин. – Белоусов сразу почует хвост и тогда преследователю не поздоровится. Но если заговорщикам будет известен весь маршрут Белоусова, они смогут организовать засаду. Дл чего? Уж явно, не для того, чтобы побеседовать с ним о погоде. Нет, это та самая акция устрашения, о каких с таким вкусом рассказывли в кружке. Белоусов служит во дворце, так что он, с точки зрения этих чокнутых марксистов, прислужник империализма. Законная мишень. Ну, и что скажет на это внутренний юрист, а, господин Филлипов?»

Венечка пытался, изо всех сил пытался найти другое правдоподобное объяснение странному поведению старого друга. И не находил.

«Юрист скажет вот что, – вынужден был признать Филлипов, – виновен, ваша честь, господин судья. Кирилл Окунь виновен, как смертный грех».

Венечка совершенно растерялся.

«Что делать? – крутилось у него в голове. – Боже мой, что же делать?»

На кой черт он вообще связался с коммунистами? Жил бы себе тихо, фрондерствовал на словах. Поворчать на кухне, поругать власти – это же в порядке вещей, особенно для творческой интеллигенции. Все так делают. Но устраивать засады, нападать на людей?! Для этого нужно совсем свихнуться. И, похоже, Кирилл как раз и свихнулся, в своей иррациональной злобе на военных.

Венечка чувствовал себя загнанным в угол. Ему хотелось просто взять и забыть этот разговор. Что бы ни случилось – он не причем. Ничего не видел, ничего не знаю. Чем меньше говоришь, тем здоровее будешь – это вам любой адвокат скажет. Но весь ужас как раз и состоял в том, что позиция страуса никак не решала проблему. Как только подпольщики убьют Белоусова, прокуратура откроет дело и начнёт следствие. Первым делом они придут к Белоусову домой, встретятся с Наташей, и та, конечно же, вспомнит разговор с Венечкой. Как он выспрашивал о том, каким путем Петр ходит на службу. И тогда всё, прощайте, господин Филлипов. Казематы Петропавловки вас прямо заждались. Так что же теперь делать? Пойти и доложить о Кирилле куда следует? Венечка был, конечно, существом эгоистичным, но не настолько, чтобы запросто сдать старого друга. К тому же, если полиция арестует Кира, всплывет и то, что именно Венечка привлек его к работе с подпольщиками. Явка с повинной, скорее всего, зачтётся, но о Петербурге можно будет забыть. Его сошлют куда-нибудь в дальнюю систему с запретом въезда на крупные населенные миры.

Попытаться отговорить Кира? Венечка хорошо знал хирурга. Если уж тому втемяшилось что-то в голову – всё, пиши пропало. Упрямец каких поискать. А то еще посчитает, что старый друг мешает их революции. И пришьёт тоже, на всякий случай. Кто их знает, этих революционеров?

Но в душе Венечки Филиппова было еще кое-что, самое главное, то, что не позволяло ему оставаться в стороне. Белоусов увел его девушку. То есть, Наташа никогда не была его возлюбленной. Несмотря на все усилия художника, она так и не отозвалась на его чувства. Но он все равно не сдавался, до того самого мига, как в их жизни появился Петр Белоусов. Венечка считал себя обманутым, даже в какой-то степени преданным. Но как бы то ни было, он не хотел, чтобы Белоусов заплатил за это жизнью. Этот парень не заслуживал смерти. Ведь, несмотря на обиду, Венечка видел, душой художника чувствовал, что Белоусов – достойный человек. Другого Наташа бы и не полюбила. А еще Венечка помнил, что тогда, в квартире Андрея Кожина, Белоусов сжалился над ним. Хотя Вениамин был кругом виноват. Так что же делать? Что делать?!

Пожалуй, один выход всё-таки есть. Но надо рискнуть. И Венечка рискнул.

Проследить за Киром оказалось совсем не сложно. Как и подслушать его разговоры. Все-таки, хоть Вениамин и ушел с юридического после второго года обучения, курс «Организация прослушки» он не только высидел в аудитории, но и сдал. Естественно, на «отлично». Показывая на карте перемещения поручика, Венечка незаметно подложил Кириллу в карман плаща «двойняшку»: простенький вирт, который используют, чтобы отследить основной вирт, если он потеряется или будет, к примеру, украден. Венечка сам был порядочным растяпой и несколько раз терял вирты, после чего взял за правило всегда таскать «двойняшку» с собой. Но у этого небольшого приборчика была масса и других, не задокументированных функций. Например, превратить его в прослушивающее устройство можно буквально за пару секунд, причем удаленно – с основного вирта. Так что, пристроившись в хвост Кириллу, Венечка уже через минуту получил возможность слышать все, о чем тот говорил.

Расставшись с художником, Кирилл тут же набрал какой-то номер. Слышать голос собеседника хирурга Венечка, конечно, не мог, но разобрал две главные фразы Кирилла: «Я узнал всё, что нужно» и «… Хорошо, тогда давайте через час у меня».

Вот это уже настоящий подарок судьбы! Венечка не просто знал, где живет Кирилл. Он, как и остальные друзья, был внесен в список исключений охранной системы. С правом полного доступа. А значит, если он опередит хозяина дома, то успеет уничтожить запись о своем приходе и спрятаться.

Все прошло как по маслу. Пока Кирилл неторопливо добирался до дома общественным транспортом, Венечка, не пожалев трех рублей, вызвал персональный экспресс-экипаж, который и домчал его за каких-то двадцать минут до жилого поселка в тридцати километрах от города. Юркнув в калитку небольшого дома, Венечка приложил свой вирт к опознователю, подтвердил личность сканом радужки и без помех проник в скромные апартаменты хирурга. Первым делом Венечка подчистил память охранной системы – вот где пригодился полный допуск.

Осталось решить, где спрятаться. Вариантов не так уж много. Венечка разрывался между двумя опциями: столовая и гостиная. В пользу столовой говорило то, что Кирилл, приходя домой, первым делом перекусывал. Правила элементарной вежливости предполагали, что гостю предложат хотя бы чай. Кроме того, если они всё-таки станут секретнечать в гостиной за закрытыми дверями, художник сможет выбраться из своего укрытия и подслушать у дверей.

Расчеты Венечки оказались верны. Едва он успел спрятаться в примыкавшем к столовой чулане, как скрипнула дверь и мелодичный звон охранной системы оповестил дом о прибытии хозяина. Гость появился спустя десять минут. Им оказался сам глава сети кружков Фёдор Арцеулов, что совсем не удивило Венечку. Стараясь не выдать себя случайным шорохом, художник, как принято писать в книгах, обратился в слух.

Содержание беседы полностью подтвердило его худшие опасения. В другое время Венечка порадовался бы собственной проницательности, но сейчас с каждым услышанным словом ему становилось все страшнее.

- Устранение Белоусова поручено нам, – жестко и четко говорил Арцеулов. – Но руководство партии весьма ценит вас, Кирилл Яковлевич, и не хочет вами рисковать. Вы можете не принимать участие в акции.

- Нет уж, позвольте, Федор Кондратьевич! – горячо возразил Кир. – Я не брошу вас с товарищами. Со мной у вас гораздо больше шансов подобраться к Белоусову незаметно. Он знает меня, если потребуется, я смогу его отвлечь. Ну и в самом крайнем случае, медицинская помощь вам не помешает.

Повисла тишина, нарушаемая только звоном ложки по тонкому фарфору.

- Ну что же… Это ваше право, – наконец, решил гость. – Признаюсь, наше задание крайне важно для организации. И, пожалуй, ваше участие действительно может оказаться полезным.

Заскрипел стул. Очевидно, Кирилл нервничал и вертелся на сиденье.

- Так значит, это – его маршрут… – похоже, Арцеулов разглядывал снимок карты, нарисованной Венечкой. – Вы уверены, что этот ваш идиот ничего не перепутал?

Венечка возмущенно фыркнул, но тихонько, едва слышно.

- Вениамин вовсе не глуп, – голос Кира был суховат. Похоже, пренебрежительное отношение гостя к старому другу задело хирурга за живое. – Я уверен, что схема точная.

- Понятно. Кстати, если ваш Вениамин такой умный, вы не опасаетесь, что его насторожили ваши расспросы? Может быть нам… не стоит рисковать?

«Так я и знал! Господи помилуй!» – Венечка почувствовал, что по спине пробежала холодная струйка пота.

- Нет, он мне верит. Та легенда, о которой я вам докладывал, его полностью устроила.

- Ну и ладно тогда, – согласился Арцеулов, и Венечка перевел дыхание, – теперь давайте рассмотрим диспозицию. Атаку проведем завтра же – у нас меньше суток на подготовку.

Примерно полчаса они большей частью обменивались короткими замечаниями о том, где лучше расположить снайпера, откуда может появиться группа два, в случае если снайпер промахнется или не сможет выстрелить, пути отхода, и все такое прочее. Венечка уже с непривычки расслабился, как вдруг одна брошенная Арцеуловым фраза заставила его вновь навострить уши.

- Если покушение провалится, нам приказано эвакуироваться из города. Запомните, второго шанса не будет. Мы обязаны сделать дело с первой попытки.

И тут в голову Венечки пришел настолько блистательный план, что он, позабыв об угрозе, подскочил и врезался головой в корзину с грязным бельем.

Голоса в столовой стихли. Приклиная собственную глупость, Венечка балансировал на одной ноге, вцепившись обеими руками в злосчастную корзину и отставив вторую ногу в сторону для поддержания равновесия.

- Вы это слышали? – раздался обеспокоенный голос Арцеулова. – Какой-то стук?

- Не беспокойтесь, – спокойно ответил Кирилл. – Дом старый, деревянный. Рассыхается, потрескивает время от времени. Я привык, уже не обращаю внимания.

Похоже, Арцеулова устроило объяснение хозяина. Во всяком случае, он вернулся к разговору. Венечка, едва дыша, снял с головы корзину и поставил её на пол перед собой.

- Ну, будьте здоровы, Кирилл Яковлевич, – стукнули ножки отодвигаемого стула. – До встречи во вторник.

Кирилл, даже не надев плаща, вышел проводить гостя до остановки. Воспользовавшись шансом, Венечка вихрем пронесся в прихожую, вытащил из плаща хирурга сделавшего свое дело «двойняшку» и тихо ретировался через окно в дальней спальне, в которой ему не раз доводилось ночевать.

Зайцем сиганув через низкий забор, он, не разбирая дороги, кинулся прочь прямо через лес.

Обратно к цивилизации художник вышел лишь спустя полчаса, возле следующей остановки. За это время он успел привести мысли в порядок, успокоиться и основательно продумать свой гениальный план. К Венечке вернулось хорошее расположение духа, и он даже начал присматривать пейзажик для следующего этюда.

«Значит, по вашему, я болван, господин Арцеулов, – бормотал он себе под нос, стараясь не испачкать штиблеты в коричневой грязи. – Тогда вы, милостивый государь, болван вдвойне, потому что я оставлю вас с носом».

Выбравшись на тратуар, он не торопясь подошел к прозрачному кубу остановки. Теперь он точно знал, что нужно сделать, чтобы никто не пострадал и все остались довольны.

Рейсовый автобус подошел через четыре минуты. Кир жил возле конечной, и художник оказался первым пассажиром рейса.

«Ты мне еще спасибо скажешь, Кир», – пообещал автоматической кассе Венечка, проводя виртом над платежным терминалом. Гудя гравитатором, автобус приподнялся над землей и помчался к скрывающемуся за вершинами сосен Санкт-Петербургу.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ПАВЛОВ И ГУРЕВИЧ

День шёл к концу. Люди Павлова сбились с ног, но обеспечили его информацией, позволяющей строить первые предположения, предтечи полноценных версий. И, хотя явных прорывов в следствии ещё не случилось, надворный советник решил, что пора подводить первые итоги. Обсуждение шло по привычной схеме: Гуревич, прохаживаясь перед столом начальника, излагал факты, перемежая слова голографическими съемками улик и портретами подозреваемых, а Павлов размышлял, забравшись с ногами в широкое кресло, прикрыв веки и лишь изредка бросая внимательные взгляды на вирт-сферу, парящую посередине кабинета. На столе тусклым багрянцем светился кончик ароматической палочки, источающей приторный, сладкий аромат: Андрею Афанасьевичу нравились экзотические практики концентрации. Гуревич, страдальчески косился на тонкую струйку дыма, завивающуюся в прихотливые кольца, время от времени шмыгал носом, но терпел.

- Значит, в Зимнем работали ребята Заозерского. Плюс твой Белоусов. Как ты и просил, ребятки за ним проследили. Белоусов улик не скрывал, даже не пытался. Скорее, наоборот. Заозерский говорит, он чуть из мундира не выпрыгивал от энтузиазма. Достал всех со своим рвением.

- Значит, Белоусова можно исключить из списка. – Решил Павлов. – Хорошо. Мы так и думали.

-Это верно. – Охотно согласился Гуревич. – Кстати, ребятки нашли ту горничную.

- Какую? – Не понял Павлов.

- Которая серебро крала. Бардак а не дворец… Куда смотрит отдел кадров?

- Давай к делу, Федор Леонидович.

- Ну, так а я о чём? Насчёт второго человека в Зимнем, кроме того Семенихина. Тоже подтвердилось. В процессорах охранной системы дворца обнаружены следы взлома. Из крыла государя на экраны дежурных поступала закольцованная картинка.

- Программный код у нас?

- Если бы. Хитрый вирусяка. Сделал своё дело и самоуничтожился. Зато сегодня, представь себе, один из штатных программистов не явился на службу. Некто Матвей Васильчук.

- Объявлен в розыск?

- Уже найден. – Интонация Гуревича не оставляла сомнений относительно судьбы программиста Васильчука. – В морге он. Вчера ночью нашли прохожие у канала. В полиции решили, ограбление. Карманы вывернуты, портмоне нету. Убит одним выстрелом. Похоже, игольник полицейской модели. Опытный человек работал.

- Ясно. Оружие, отпечатки?

Гуревич только бородой дернул.

- Я ж говорю, опытный. Пусто. Двое ребят Заозерского просматривают данные уличных камер, еще двое работают с контактами Васильчука. Пока ничего.

- Ладно, подождём результатов. Что по Семенихину?

Гуревич оживился.

- Тут есть кое-что интересное. Месяц назад Семенихин снял со счёта все деньги, да ещё и краткосрочную ссуду попросил. Первую выплату просрочил, за квартиру недельные тоже не заплатил, попросил отсрочку. А через неделю бац – и долги выплатил, и ссуду закрыл, да ещё и в плюсе остался. Похоже, кто-то узнал, что у Семенихина финансовые проблемы, и покрыл его долг в обмен на услугу.

Павлов задумчиво уставился в потолок.

- Логично. Семенихина использовали втёмную, отсюда его бурная реакция на покушение.

- Да уж. – Вздохнул бородач. – Именно, что бурная. Аж вместе со стеклом вылетел.

- Деньги отследить удалось?

- Увы. Судя по всему, с ним расплатились наличными.

- Так. А откуда у него долги?

- У Семенихина в личном вирте премиальная подписка на «Биржевой вестник». Похоже, он играл на бирже.

- И стоило ему проиграться, как тут же нашёлся неизвестный доброхот? – Прищурился Павлов. – Прямо какое-то невероятное совпадение, а, Федор Леонидович?

- Вот и я думаю, что с ним разыграли какой-то фокус. Наши спецы по биржевым махинациям сейчас это дело распутывают, но им нужно время.

- То есть, на данный момент по Семенихину всё. – Резюмировал Андрей Афанасьевич.

Гуревич погладил лысину.

- Ну да, выходит, так. Заозёрский ещё покопается с соседями там, с приятелями. Хотя, думается мне, это пустая трата времени. Давай лучше про Ланского, там всё интереснее.

Павлов потянулся. Кресло так и приглашало вздремнуть. Но сон сейчас – совершенно недоступная роскошь. Да ещё Юнусов названивает чуть не каждые десять минут. Видимо, крепко досталось от государя, раз он так нервничает. Правда, справедливости ради, следует признать, что и сам генеральный прокурор не сидит, сложа руки. Из разговора с Государем он узнал, что у Ланского был ещё один союзник – граф Нежин, подающий надежды дипломат. Точнее, подававший. Как не поленился лично выяснить Альберт Эмильевич, прямо из дворца связавшийся с Самаркандом, этой ночью Нежин был убит в собственной постели. Местные пришли к выводу, что речь шла о заурядном грабеже, потому что из квартиры вынесли всё ценное. Но Юнусов, а вслед за ним и Павлов в такие удивительные совпадения не верили. В Самарканде сейчас работают тамошние ребята из прокуратуры, но пока от них ничего не слышно.

- Давай по Ланскому, Фёдор Леонидович.

- Прежде всего, баллистики утверждают, что программиста Васильчука и троих в особняке Ланского убили из одного оружия. Вот результаты экспертизы.

- Значит, работал один человек. Понятно. Что по игольнику? Удалось отследить?

- Конкретный экземпляр нет. Баллистики уверены, что речь идёт о стандартном полицейском ПИК-8А. Год назад небольшую партию таких увели прямо со склада, ещё до внесения в базы. Следы вроде как вели к марксистскому подполью, но чётких улик не нашлось, и следствие заглохло.

- Жаль. С оружием ясно. Что на записи камер?

- С видеонаблюдением у Ланского полный конфуз. Убийца изъял кристалл памяти. Так что картинка только с уличных камер. Но я к этому ещё вернусь. А сначала самое любопытное. – Предвкушая реакцию надворного советника, тоном конферансье произнёс Гуревич. – Это касательно тех документов РКП, которые мы нашли в сейфе генерала.

Бородач вывел в сферу голографическое изображение тонкой папки с эмблемой компартии на обложке.

- Пришли результаты от биохимиков по ПЖС[1]. Множественные отпечатки на внешней поверхности и на внутренних страницах принадлежат Василию Ланскому, тут всё чётко. По морфологии: на всех отпечатках папиллярные линии четкие и контрастные, запылённость межпапиллярных полос минимальна, мелкие детали не сглажены. Высота и ширина гребней максимальные. Степень проникновения жирных кислот в бумажную основу незначительна. Реагентное исследование показало высокий процент ненасыщенных кислот в потожировых следах. Ну и так далее. Как по мне, картина однозначная.

Павлов понимающе улыбнулся.

- Документы подкинули.

Гуревич с довольным видом запустил пальцы в рыжую бороду.

- Вот и я о том. Если бы Ланской регулярно читал этот вздор, отпечатки были бы разной давности. А они единовременные и совсем свежие. Папку подбросил убийца, это ясно, как «отче наш». Делов-то, приложить пальцы убитого к страницам, чтобы выглядело так, будто генерал их читал, а потом положить папку в сейф.

- Ну, или можно предположить, что генерал получил папку в день убийства, старательно пролистал от первого листа до последнего и положил в сейф, чтоб изучить на досуге.

- Ну да, как же. И даже ни на одной страничке не задержался? Плотность отпечатков одинаково минимальна на всех страницах. И ещё, – Гуревич увеличил изображение страницы, – ты посмотри на расположение отпечатков, Андрей Афанасьевич. А теперь попробуй сам этаким Макаром взять лист. Я вот попробовал – чуть пальцы не вывихнул. Не, мы такие штуки знаем.

Павлов поправил очки, сползшие на кончик носа.

- Значит, принимаем за рабочий вариант, что коммунисты не связаны с Ланским, а убийца выгадывает время, пуская нас по ложному следу. Так?

- Ну да. Свалить покушение на марксистов – самое милое дело. Они ж главные противники монархии, значит, первые на подозрении, логично?

- Логично, Фёдор Леонидович, логично. Хотя суд такое доказательство не примет. Ладно,давай дальше. Только суммарно. Если мы сейчас будем по каждому объекту разбираться, то и к Рождеству не поспеем. Нужен некий общий знаменатель, объединяющий покойников. Подозрительные совпадения, пересечения, связи.

- Есть одна любопытная связь, – начал Гуревич. – Эту линию разрабатывала группа Мураева… В общем, фигуры остальных убитых, полковника Комарова и Пыжова… Пыжов это который адвокат… их объединяет некто Игнатьев. Один из сотрудников Пыжова показал, что его начальник искал информацию по этому Игнатьеву. Но при этом в рабочем вирте Пыжова об Игнатьеве ни слова. А Комаров как-то представил его случайно встреченным знакомым офицерам как подающего надежды молодого человека.

- Любопытно. У этого Игнатьева имя-отчество имеется? – уточнил Павлов.

- Если бы. Только примерный возраст, комплекция, рост.

В вирт сфере появился столбик цифр.

- Уже что-то. Фоторобот готов?

- Ну… не то, чтобы готов. Офицеры не смогли сказать ничего определённого. В общем, вот, любуйся.

В вирте всплыла трехмерная голограмма и три портрета в основных ракурсах. Особых примет в них, как и следовало ожидать, не нашлось. Совершенно непримечательная физиономия типа «увидел и забыл».

- Интересно… очень, очень интересно, – Павлов склонил голову набок, разглядывая портреты под разными углами. – Но еще интереснее то, что офицеры не смогли точно его описать. Что отсюда следует?

- Обобщающая пластика. Либо профессиональный грим.

- Корректировочная пластическая операция штука радикальная – задумчиво протянул Павлов. – Я бы поставил на профессиональный грим. Он удобнее и даёт больший простор для модификаций. Если Игнатьев – тот, кто нас интересует, мы имеем дело мастером перевоплощений. Он хамелеон: человек с сотней лиц, и к каждому прилагается индивидуальная личность, включая линзы, имитирующие радужную оболочку глаза и напыленные отпечатки пальцев. Это спец высокого класса.

- Ну да, и стреляет отменно. – Заметил Гуревич. – Прямо какой-то самородок. Но этого и следовало ожидать, верно? Покушение на Государя, это вам не банку консервов открыть. Тут кто попало не подходит. Кстати, жрать охота, сил нет.

- Как закончим, сходим перекусить. – Пообещал Павлов. – А сейчас давай-ка, вернемся к уличным камерам. Есть какие-то совпадения с описанием?

- Есть, как не быть. В интересующий нас промежуток времени по Гороховой прошло двадцать три человека. Из них под описание нашего Игнатьева с учётом имеющихся параметров подходят аж семеро. Но сам понимаешь, ночное освещение… В общем, вот это – самые лучшие ракурсы.

Гуревич вывел в сферу нечёткие кадры. Действительно, эти полуночники чем-то походили на подозреваемого, но качество съемки было отвратительным.

Павлов снял очки и помассировал глаза.

- Нет, так мы далеко не уедем. Эти стоп-кадры бесполезны. У тебя есть видеозапись уличных камер?

- Разумеется.

- Давай-ка, Фёдор Леонидович, прогони всех через фильтры. Меня интересует алгоритмика походки. А я покуда возьму разрешение на просмотр городской базы.

- Ясно… уже прогоняю. – Пробасил бородач, тыкая толстыми пальцами в вирт-клавиатуру.

Несколько минут мужчины работали молча. Павлов закончил первым.

- Есть. Нам открыли доступ. Что там у тебя, Федор Леонидович?

- Ещё немного… темно же, зараза. Знаешь, Андрей Афанасьевич, с этим «историческим обликом столицы» всё-таки надо знать меру. Ладно, я понимаю, городская планировка, архитектура там… Но что это за освещение, как будто на Древней Земле? Ночью сам чёрт ногу сломит. А мы, значит, мучайся, лови в такой… о! Получилось.

В сфере появилось семь схематических изображения человечков. Человечки бодро шагали вперёд.

- Отлично. – Павлов с сухим шелестом потёр руки. – Попробуем разыскать этих господ в архиве записей камер с Гороховой. А лучше сразу по квадрату.

Гуревич азартно хакнул, принимаясь за дело. Ограничив сектор поиска двумя кварталами от дома генерала Ланского, следователи ввели годичный период поиска, рассудив, что покушение на государя вряд ли готовилось в течение одной недели.

Мощные процессоры генеральной прокуратуры не подвели. Сопоставив десятки тысяч записей, они выделили те, на которых присутствовали люди с одним из семи заданных алгоритмов походки, отыскали ракурсы, позволяющие произвести авторизацию, и вывели результат в сферу, парящую в центре кабинета Павлова.

Двое из семерых потенциальных подозреваемых на Гороховой более не появлялись. Их Павлов оставил «про запас». Из оставшихся пятерых трое оказались местными жителями: они регулярно попадали в поле зрения камер. Система легко их опознала и соотнесла с паспортными данными и адресами. Еще один из семерки регулярно возвращался по Гороховой после работы: две недели в утреннюю и две – в вечернюю смену. Его данные также не вызывали подозрений. И, наконец, седьмой. Этот появлялся нечасто, нерегулярно, чаще всего поздно вечером либо ночью. К счастью, летняя ночь в Санкт-Петербурге – понятие весьма условное. Достаточная освещённость позволила системе получить портрет подозреваемого в максимально возможном для уличных камер разрешении. Этого оказалось достаточно для опознания. Игнатьев Семён Макарович, по специальности – инженер-электронщик, работает частным образом, занимается ремонтом домашних вирт-систем,в Санкт-Петербурге проживает, если верить документам, более десяти лет. Место пробуждения – системный центр Тифлис.Домашний адрес: микрорайон 8, дом 126, апартаменты 387.

- Ну вот, Федор Леонидович, а ты боялся, что у нас ничего не будет – Павлов потянулся, вытянув руки в замке над головой, с удовольствием хрустнул суставами. – Посылай группу захвата.

- Рано радуешься, Андрей Афанасьевич, – Пробормотал бородач, переправляя данные Игнатьева дежурной бригаде с грифом «Безотлагательно. Дело чрезвычайной важности». – Ставлю месячный оклад, ничего там не будет. Один, как говорится, журавль в небе. Да и то не понятно, на какой планете.

- Думаешь, он уже сбежал?

- Я бы на его месте точно сделал ноги. Он же понимает, что мы тут всё вверх дном перевернём, – рассудительно ответил Гуревич.

- Может и так… но мне кажется, он здесь. Ты, друг мой, посмотри на это дело с его точки зрения.

- И какая же у него такая точка зрения? На плаху невтерпеж, что ли? – бородач упорно держался своих консервативных позиций.

- Нет, Федор Леонидович. Этот паук плел паутину не один год, можешь мне поверить. Думаешь, сейчас, после одной неудачи он бросит всё на произвол судьбы? Нет, сударь мой, так поступают шакалы. А этот зверь будет драться. Он обязательно попытается дать сдачи. По крайней мере, я на это рассчитываю.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

БЕЛОУСОВ

Это было упоительно. Нет, не так. Что за пошлость, в самом деле. «Упоительно» – так можно сказать про ночь с дорогой проституткой. А Наташа… то, что происходило между ними под пологом целомудренной ночи, это было по-настоящему. Как будто только в эти моменты они и жили, а всё остальное, что было до того, или что будет после – лишь иллюзия, блеклая иллюстрация. Хотя… чувство победы в битве, наверное, не менее яркое. Этого чувства он пока не изведал, но не сомневался, что оно будет таким же обжигающим, ярким и всепоглощающим.

Петр стоял под душем, с наслаждением впитывая разгоряченным телом желанную прохладу. В их первый раз Наташа юркнула в душ вместе с ним, но попав под ледяные режущие струи, придушенно пискнула и рассерженной кошкой умчалась обратно в спальню. Что ж, правильно сделала. Её нежная, шелковая кожа не приспособлена для таких испытаний. Честно говоря, даже в момент наивысшего наслаждения Петр контролировал себя, чтобы ненароком не сломать в своих медвежьих объятиях доставшееся ему хрупкое сокровище.

Жесткие струи били в плечи, разминали мышцы, смывали пот. Ледяная питерская вода напоминала времена учебы. В душевой училища вообще отсутствовали краны горячей воды. Жарко было лишь в парной. Из неё разгоряченные курсанты выскакивали красные от жара и окутанные облаками пара. А дальше – кому что больше нравилось. Кто вставал под трехградусный душ, лезвия которого, казалось, вспарывают кожу. Другие ныряли в глубокий бассейн, на поверхности которого неторопливо покачивались прозрачные льдинки. А третьи, и в их числе Петр, предпочитали по старинке бросаться в пушистые, манящие чистейшей белизной сугробы, которые на широте училища встречались в изобилии десять месяцев в году.

Жар, туманящий голову, понемногу спадал. Петр блаженно потянулся, подставляя под водяной массаж спину. Внезапно на запястье завибирировал вирт.

«Кого еще несёт в двенадцать ночи?» – недовольный Петр принял вызов в звуковом формате.

- Петр Ильич? – заискивающий голос показался знакомым. Впрочем, звонящий не стал продлевать интригу. – Это Вениамин… Филиппов, вы меня помните?

Ничего себе! Венечка. Другого времени не мог найти.

- Конечно я вас помню, Вениамин, – сухо ответил Петр. – Чем обязан?

- Я должен сказать вам нечто очень важное и срочное, тет-а-тет. Это касается вас… То есть, вас и Наташи. Некоторым образом.

Петр, накинув халат, вышел из душа, но не стал выключать воду. Шум должен был заглушить голоса. Вениамин был явно взволнован, если не сказать напуган. Голос дрожит, речь спутанная. Петр автоматически «включился».

- Я слушаю.

- Я не могу сказать ничего конкретно, я связан честным словом. Как благородный человек… Но я хочу вас предостеречь.

- Предостеречь от чего? – Петр нахмурился.

- Не могу сказать. Но поверьте, это очень, очень важно. В прошлый раз я вел себя… неподобающим образом, а вы проявили ко мне милосердие. Я хочу отплатить вам тем же.

- Что-то я никак не возьму в толк, о чем вы, – Петр подпустил нетерпения в голос. – Это не может подождать, скажем, до завтра?

- В том-то и дело, что нет. Позвольте мне досказать. Петр Ильич, если вам дорога Наташа, не ходите завтра на службу вашим… обычным путем. Вызовите извозчика, служебную машину, что угодно.

- Я право не понимаю. Что вы несете, Вениамин? Вы, часом, не пьяны? Извольте объясниться, сударь.

- Да что же вы за упрямец такой! – в голосе Вениамина зазвенело отчаяние. – Я же сказал вам, я связан словом! Единственное, что я могу сделать, это предостеречь вас. Прошу вас, заклинаю, один-единственный раз измените своей привычке и живите потом с Наташей долго и счастливо! Неужели это так сложно?!

Петр задумался. Вениамин явно не шутил. Молодой офицер разбирался в интонациях голосов. Этому будущих разведчиков учили не один год. Вениамин говорил искренне. И, судя по интонации, балансировал на грани истерики. Видимо, что-то его смертельно напугало. Похоже, предупреждая Петра, художник прилично рисковал.

- Я вас правильно понял, Вениамин? Если я пойду своим привычным путем, произойдёт что-то нехорошее?

- Один раз. Большего я не прошу, – упрямо повторил Вениамин. – И заклинаю вас, никому не рассказывайте о нашем разговоре. Это всё, о чем я прошу. Один раз! Ради Наташи, сделайте в точности, как я говорю. Докажите, что вы её любите!

Петр помолчал. В его голове начала брезжить сумасшедшая догадка. Как сказал Дубравник, случайностей не бывает.

- Хорошо, Вениамин. Раз это кажется вам настолько важным…

- Мне не кажется! – почти выкрикнул в трубку художник.

- Но учтите, господин Филлипов, потом я потребую у вас объяснений.

- Хорошо, хорошо! Всё что угодно, только Бога ради, сделайте, как я говорю! Вы обещаете?

Петр посмотрел в зеркало. Его двойник ответил ему тяжелым взглядом. В нем не было страха. Напротив, в нем светился азарт охотника, почуявшего добычу.

- Ладно, Вениамин. Я вам верю.

- О Боже! Вы даже не представляете, какой груз сняли с моей души! – проблеял художник.

- В таком случае, давайте созвонимся завтра, в шесть вечера. Я как раз закончу смену. И тогда вы расскажете мне всё, – предложил Петр, включаясь в игру.

- Как вам будет угодно, – с готовностью согласился Вениамин.

- В таком случае, до завтра.

Петр механически вытерся жёстким полотенцем. Все его мысли занимал странный звонок. Накидывая толстый белый халат (подарок Наташи), в котором он чувствовал себя огромным кроликом, юноша все еще сомневался в верности принятого решения. Но потом вспомнил, с каким снисходительным видом на него смотрели подчиненные Павлова, как они, чуть ли не прямым текстом, просили его не мешаться у них под ногами.

Насколько понял Петр, исподволь наблюдая за работой сыщиков, их успехи оказались более чем скромными. Что ж, похоже, сейчас у него появилась возможность утереть им носы.

Позавчера Петр предотвратил покушение на императора. И теперь Венечка, который вместе со своим дружком Кириллом чуть из штанов не выпрыгивали, демонстрируя Петру свою оппозиционность, в панике звонит ему и умоляет сменить маршрут. Как военный, Петр прекрасно понимал, что это означает. На практических занятиях по диверсионной работе и на многочисленных учениях он и сам не раз устраивал засады на пути конвоев или патрулей. При этом залогом успеха служило изучение маршурутов целей. Очевидно, сейчас в роли цели выступает он, Петр Белоусов. А в засаде будут сидеть дружки Дифенбаха, очевидно, решившие поквитаться с виновником своих неудач. В том, что это именно люди покойного Дифенбаха, Петр не сомневался: других врагов в столице он пока ещё не нажил.

Белоусов быстро оделся. Вениамин с его травоядной психологией, не смог придумать другого варианта, кроме бегства. Но Пётр – из другой породы. Как говорил ему Николай Осипович еще в госпитале: «Люди, Петруша, бывают двух типов – Львы и овцы». Татищев был прав. Петр был львом. И теперь настало время охоты.

Тонкость в том, что львы охотятся прайдом. То же и сейчас. В одиночку тут не сработаешь. Хоть разорвись пополам, он не сможет одновременно служить наживкой и нейтрализовать засаду. Эх, как бы сейчас пригодился его третий учебный взвод… Но взвода в распоряжении поручика Белоусова не было. Гвардейцы-охранники не в счет, от этих толка не жди. Конечно, можно позвонить Павлову и всё ему рассказать. Чтобы он снова вызвал своих самодовольных помощничков во главе с зазнайкой – Заозёрским. А те опять пошлют Петра куда подальше. И не факт, что сработают, как надо. С другой стороны, не поставить Павлова в известность нельзя. За такое можно и статью схлопотать. Остаётся единственный вариант.

Петр задумчиво посмотрел на вирт и набрал знакомый номер. Связь установилась мгновенно, как будто на том конце ждали звонка.

- Белоусов? Чего не спишь? – прозвучал насмешливый голос. – Все погоны обмываешь?

- Вроде того, – торопливо произнес Петр. – Дим, есть дело. Важное. Надо встретиться, прямо сейчас.

- Важное для тебя лично? – уточнил Ершов.

- И для меня, и для империи. Считай, что-то вроде Бородина номер два.

К чести безопасника, он не колебался ни секунды.

- Где встречаемся?

Петр на секунду задумался. Времени оставалась всего одна ночь, а сделать предстояло многое.

- Знаешь трактир на пересечении Торговой и Английского проспекта? Встретимся там через полчаса. Сможешь?

- Уже выхожу.

Петр прошлепал в комнату. Наташа уже уснула. Спала она крепко, как котенок. Петр поневоле залюбовался. Одевшись, он быстро черкнул пару строк на листке бумаги и оставил записку на подушке.

Теперь надо незаметно улизнуть из дома. Петр не сомневался, что где-то поблизости крутится соглядатай. Внезапная ночная вылазка может спугнуть заговорщиков, и тогда вся его затея обернётся пшиком. К счастью, здание можно покинуть не только через парадный подъезд или черный ход. Петр поднялся на чердак. Дверь заперта, но сорвать обычный навесной замок секундное дело. На темном чердаке, затянутом паутиной и покрытом пылью, остро пахло кошками. Петр, лавируя между старыми колченогими стульями, ощетинившимися пружинами продавленными матрасами и поломанными буфетами, пробрался к слуховому окну. Конечно, есть вероятность, что и оно под наблюдением, но молодой офицер сомневался, что заговорщики задействуют такие силы. Ведь, с их точки зрения, он ни о чем не подозревает. Осторожно отодвинув щеколду, он приоткрыл створки окна. Пахнуло свежим ветром. Петр вылез на крышу. Как и большинство крыш в историческом центре, она была покрыта металлопластом, имитирующим крашеное кровельное железо. С той только разницей, что металлопласт практически вечен. И очень скользок, когда мокрый. Вставать во весь рост Петр не рискнул: низкие облака, подсвеченные огнями города, казалось, сами светились светло-кирпичным рассеянным светом. На их фоне нетрудно заметить черный силуэт.

Добравшись до края, Петр перелез на крышу соседнего здания: спускаться по пожарной лестнице своего дома он не рискнул. Сработало усвоенное в училище правило: не рисковать, если есть альтернатива. Проделав такой же трюк еще дважды, Петр, наконец, спустился вниз, но уже не на своей Витебской улице, а на параллельной ей Псковской. Отсюда до перекрестка Торговой и Английского рукой подать.

Петр поднял воротник, надвинул фуражку на лоб и, засунув руки в карманы, нетвердой походкой вышел из подворотни. Со стороны казалось, что этот загулявший на стороне чиновник возвращается домой.

Трактир «Три студиозуса» типичное заведение ночного Петербурга. Приютившись на отшибе, днем он не мог конкурировать с более удачно расположенными трактирами. «Три студиозуса» отыгрывался по ночам, когда большинство приличных заведений закрывались. Не сказать, что после двенадцати тут била ключом ночная жизнь, но за выскобленными начисто столами всегда можно застать троих–четверых полуночников. Сюда частенько заглядывали догуливающие компании, которые вежливо попросили из других заведений. Здесь же были рады всем, а в случае чего дюжий трактирщик, из демобилизованных солдат, быстро отбивал у подвыпивших гуляк охоту буйствовать.

Петр появился в «Студиозусах» первым и занял столик на втором, «приличном» этаже, куда абы кого не пускали. Тут было пусто, хотя внизу, в общем зале, вовсю веселилась компания едва размороженных юнцов в зелено-желтых мундирах юридического факультета. Будущие адвокаты и обвинители были в подпитии и вовсю горланили студенческие песни. Трактирщик бдительно наблюдал за ним из-за стойки, но студенты вели себя скромно, посуды не били, не сквернословили, к другим посетителям не приставали. А петь песни кто ж запрещает, особенно если певцы заказывают ещё и ещё вина, не особенно приглядываясь к его качеству.

Петр попросил двухлитровый самовар крепкого черного чаю с имбирем. Не успел расторопный половой принести небольшой самовар с непременной связкой соленых сушек на тусклом боку, как в залу поднялся Дима Ершов. Окинул темноватое помещение цепким взглядом и приземлился на скамью напротив Петра.

- Привет. Так что случилось? Куда летим?

- Никуда. Тут совсем другая история. Помнишь, вы спрашивали, за что я получил поручика? Так вот…

Дима слушал не перебивая. Было у него такое замечательное качество. Со стороны могло показаться, что два приятеля просто неторопливо болтают о том – о сем, коротая ночь в трактире. Почему не дома? А кто их знает, почему. Может, одного жена выгнала, а другой с ним за компанию сидит. А может, они командировочные и ждут ночного экспресса до пассажирского космопорта Луга-1, что в сто сорока километрах от столицы. А может и просто туристы, которым жалко тратить время на сон, когда в столице еще столько всего надобно посмотреть.

- Могу представить, какого уровня должна быть организация, чтобы хозяйничать в Зимнем, как у себя дома, и использовать полковников за наемных убийц, – резюмировал Ершов в своей насмешливой манере. – Это настоящие титаны. И ты всерьез считаешь, что раз ты случайно сорвал их планы, они бросятся мстить тебе лично? Кем ты себя возомнил, Белоусов?

- Ты мне не веришь? – упавшим голосом спросил Петр. Меньше всего он ожидал, что старый друг подвергнет его слова сомнению.

- Почему? Верю, конечно. Я просто указываю на слабые места твоей теории. Согласись, если тебя укусит случайный муравей, ты вряд ли станешь перерывать весь муравейник, чтобы отыскать обидчика.

- Давай без аналогий, – поморщился Петр. – Аналогии ничего не доказывают. Есть факт – я сорвал покушение на государя. Есть факт – Филлипов и Окунь при мне вели скользкие разговоры. И есть факт – через день после покушения Филиппов бьётся в истерике и умоляет меня изменить завтрашний маршрут. Если ты знаешь, как иначе согласовать эти факты, я тебя слушаю.

- Я могу с ходу придумать десяток версий, но не стану. Если ты свалял дурака, Белоусов, то ты останешься живым дураком, и я с удовольствием над тобой посмеюсь. Но если ты прав, а я тебя отговорю, то дураком окажусь я, а ты, братишка, окажешься покойником. Так что лучше я перестрахуюсь.

- Мог бы просто сказать «да», – буркнул Петр. – Вечно у тебя всё с подвыпертом. Так что, ты со мной?

Ершов сделал деревянное лицо и коротко выпалил: «Да», после чего выжидающе уставился на Петра. Тот только рукой махнул.

- У тебя есть надежные ребята, которых можно использовать?

- Найдутся, – поняв, что начался конкретный разговор, Дмитрий оставил насмешливый тон. – Но твоего следователя, Павлова, действительно надо предупредить. Иначе нас по головке не погладят.

- Да знаю я. Но дарить его людям такой жирный кусок задарма… Вот веришь – не хочу и всё. Не заслужили.

Дмитрий покосился на друга.

- А ты изменился, Белоусов.

- Ничего я не изменился, – запальчиво возразил Петр. – Посмотрел бы ты на их самодовольные рожи. Как будто они одни тут умные, а мы, военные, умственно отсталые. Ты мне лучше другое скажи: как сделать так, чтобы Павлов не прислал свою кавалерию и не увел добычу у нас из-под носа?

Ершов ненадолго задумался.

- Ну смотри… В принципе, можно попробовать сыграть в паранойю. У тебя это здорово получается.

- То есть?

- Скажи Павлову, что не доверяешь его людям. Если уж такой высокий чин МВД, как Дифенбах оказался предателем, то и в прокуратуре может сидеть крот. Если боевиков предупредят, они по-тихому смоются, и мы потеряем ниточку к их хозяевам. Скажи, что неофициально берешь доверенных людей из другого ведомства и без связей в столице. И что Павлову это только на пользу. Понимаешь, или разжевать?

- Понимаю, понимаю. Отличная идея, – обрадовался Петр. – Все логично и чётко. Сейчас же его наберу.

Надворный советник Павлов отнесся к ночному звонку поручика Белоусова менее благосклонно, чем подпоручик Ершов. Но, выслушав Петра, сменил гнев на милость.

- Так в чем вы видите нашу роль, Петр Ильич? – подавляя зевок, спросил он.

- Просто будьте наготове. Если мы с людьми моего друга не справимся, ваши сотрудники должны оказаться на месте за пару минут. Но уговор: сначала работаем мы.

- Хорошо. Я расположу десятку у Думы под предлогом сообщения о возможной угрозе сенаторам. Канал связи сбрасываю на ваш вирт.

Наручный браслет поручика вздрогнул и пискнул, приняв кодированный пакет.

- А теперь вы перешлите мне ваш маршрут.

- Но…

- Петр Ильич, я уже согласился с вашими условиями, теперь послушайте меня. Вы, друг мой, еще птенец, а я – стреляный воробей. Я хочу быть уверен, что вы не наломаете дров.

Следователь говорил таким тоном, что Петр не рискнул спорить и выслал Павлову карту.

Закончив разговор с надворным советником, Белоусов вернулся за стол.

- Ура! Выгорело дело, – выдохнул он.

- Отлично, – одобрил Ершов. – А я пока поднял своих, они уже выезжают. Давай, Белоусов, расплачивайся и дуем ко мне. Будем разрабатывать операцию.

В квартире Ершова Петр оказался впервые. В отличие от служившего в Зимнем дворце Петра, безопасник не мог позволить себе жильё в историческом районе. Его обиталище располагалось в обычной высотке в районе Шушары, вклинившимся между историческим Санкт-Петербургом и историческим Царским селом. Экипаж с друзьями, поднявшийся в воздух, едва они пересекли границу исторической зоны, плавно опустился в посадочный контур по центру квадрата, образованного жилыми корпусами. У парадной их уже поджидали несколько крепких парней, поеживавшихся на ночном холодке.

Пока хозяин ставил кофе, Петр, наскоро перезнакомившись со всеми, вывел по центру гостиной большую вирт-сферу коллективного доступа. В центре сферы появилась увеличенная план-схема Адмиралтейского района столицы, по которому пролегал утренний маршрут поручика.

Жилье Белоусова располагалось на Витебской улице, в первом доме от угла Лоцманской.

- Как видите господа, я выхожу на Витебскую, иду налево до Дровяной. Сворачиваю на Дровяную и продолжаю движение до пересечения с Офицерской. Офицерская упирается в Вознесенский проспект. Я сворачиваю налево, по Вознесенскому иду мимо Исаакиевского собора до Александровского сада. Прохожу садом, пересекаю проспект и далее через Дворцовую площадь прибываю в Зимний Дворец. Всего полчаса пути.

- Где-нибудь останавливаетесь?

- Только в Александровском саду. Я там покупаю кружку сбитня.

- Известное место, – заметил Ершов, входя с огромным подносом, на котором стояли чашки и парил огромный кофейник. – В прошлом году там взорвали одного генерала из Адмиралтейства. Громкая была история[2].

- Думаешь, меня тоже решат взорвать? – Петр увеличил изображение Александровского сада.

- А ты думаешь, нет?

Петр вернул карту к исходному масштабу.

- Сомневаюсь. Даже не так: уверен, что нет.

- Простите, Петр Ильич, – вмешался один из парней Ершова. – Но откуда такая уверенность?

- Объясняю, – обсуждение операции настроило Петра на привычный лад, и в его голосе тут же прорезались командирские нотки. – В это время в парке довольно людно. Если использовать взрывчатку, будет множество сопутствующих жертв.

- И что? – Ершов спокойно откусил кусочек печенья. – Это же преступники, заговорщики. Они планировали убить… – он на миг осекся, – убить высокопоставленного офицера прямо в императорской резиденции, так с чего им тут разводить чистоплюйство?

(Петр строго-настрого предупредил Дмитрия, что о покушении на императора не должна знать ни одна живая душа).

И на этот вопрос у Белоусова был готов ответ.

- В Зимнем они тоже пытались провести ювелирную операцию. Хотя с тем доступом, который у них был, проще было взорвать нужный зал, и всё. Но они пошли на риск, чтобы убить только того, кого нужно. Думаю, и здесь они не захотят превращать личную месть в побоище. К тому же, если там будет месиво, это будет… не так наглядно, что ли.

- То есть, ты считаешь, они хотят провести красивую показательную акцию? – подхватил Ершов.

- Так точно. Их задача покарать именно и конкретно меня. И я практически уверен, что они постараются сделать это как можно более зрелищно.

- Похоже на правду, – заметил кто-то из безопасников. – Почерк, между прочим, характерный. Это явно не анархисты, те рвут всех без разбора. Скорее всего…

- Давайте не отвлекаться. Кто да что, это сейчас не главное, – оборвал его Ершов. – Принимаем версию Белоусова. Убийство чистое, показательная акция. Для этого им потребуются свидетели расправы. Следовательно, они предпочтут не совсем уединенное, место.

- Но и не слишком людное. С таким расчетом, чтобы легко улизнуть. Не станут же они лезть в мышеловку, – вставил один из парней.

- Верно. Что скажешь, Петя?

Петр подсветил свой маршрут зеленым. Получилась длинная ломаная, протянувшаяся от Витебской улицы до самого Зимнего дворца.

- Согласен на все сто. А значит, Витебскую, Дровяную и Офицерскую можно отбросить.

- Почему? Наоборот, оттуда легко уйти дворами… – с сомнением протянул невысокий белобрысый безопасник.

- Верно. Но по утрам на них пусто. Ну, найдёт какой-нибудь дворник мой труп на тротуаре, и что с того? Нет, им это неинтересно. У них не вышло во дворце, значит, они будут стремиться показать силу и неуловимость. Дескать, вот мы какие. Можем офицера убить среди бела дня хоть перед Исаакием, хоть… Кстати, а почем нет? Может, собор?

- А что, собор – это красиво. Посадить снайпера, скажем, в «Астории». И шлепнуть цель прямо посреди площади. Там народ и днем, и ночью. По-моему, эффектно, – исправился белобрысый.

- Да, это вариант, – согласился Ершов. – Но представь, что снайпер с первого раза промажет. Что тогда? На площади просторно, людно. Петр может рвануть в любую сторону, скрыться в толпе. И всё, плакала их месть. Нет, они должны выбрать такое место, где у них будут хотя бы две попытки, а у жертвы нет свободы маневра.

Все снова уставились на карту.

- Сады отпадают. И Александровский, и Дворцовый, – наконец, сказал Петр. – Там они будут как на ладони, к тому же много охраны. Их сразу схватят.

- Само собой, – согласился Ершов. – Нужно такое место, чтобы и прохожих было много, и легко уйти проулками.

- Может, Театральная площадь? – предложил кто-то. – Императорский театр. Символично, а?

- Утром там тоже пусто, – возразил Петр и снова увеличил изображение. – Слушайте, а если вот здесь?

- На Вознесенском, не доходя до Синего моста? А что, там уже людно, чиновники идут на службу. Кругом доходные дома с подворотнями, два переулка, – оценил Ершов. – И им есть куда уйти, и у тебя, Петя, мало пространства для маневра. Пожалуй, самое подходящее место.

- И Мариинский дворец рядом, что символично[3]! – опять вставил блондин, сияя, как начищенный пятак.

- Хорошо. Запомнили, – продолжил Петр. – Какие альтернативы?

Они посидели над картой еще целый час, но так и не нашли более подходящего места. Напротив, чем больше они обсуждали, тем больше убеждались, что фрагмент Вознесенского проспекта, зажатый между Офицерской улицей и Максимилиановским переулком - идеальное место для засады.

- Нам здорово повезло, – сказал Ершов, в десятый раз рассмотрев во всех трех измерениях фрагмент улицы. – С гарантией снайпер может тебя достать только из восемнадцатого дома, он как раз напротив перекрестка Офицерской.

- Похоже на то, – согласился Петр. – Я бы выбрал для позиции эркер. С третьего до пятого этажа. Оттуда он сможет продолжить огонь, куда бы я не рванул.

- Ну-ка, посмотрим…

Ершов ввел в свой вирт координаты дома, предварительно дополнив запрос своим персональным кодом службы безопасности. Теперь он мог получить любую информацию, кроме составляющей предмет гостайны, причем его запрос даже не фиксировался в системах.

- Смотрите-ка, как интересно. Апартаменты с эркером на пятом этаже принадлежат генеральше Вахромеевой. И что вы думаете? Она вчера сдала их на неделю какому-то нуворишу аж за три сотни. Тот заплатил наличными, но генеральша тетка педантичная, уже заплатила налог с трех сотен с указанием источника дохода.

- Все сходится! – азартно воскликнул Белоусов. – Готов спорить, это наш снайпер. Так, с одной позицией разобрались. Где могут быть страхующие?

Дальше пошло, как по маслу. В самом 18-ом доме была добротная, широкая подвортня, а вот у соседних домов по Вознесенской были глухие стены. Ещё пара подвортен оставались за спиной Белоусова, на Офицерской. И этим, собственно, исчерпывались все варианты. Ведь не станет группа поддержки бежать к 18-му дому от Максимилиановского переулка! Они прекрасно знают, что имеют дело с боевым офицером и могут рассчитывать только на фактор неожиданности. А значит, от выстрела снайпера до появления страхующей группы должны пройти считанные секунды.

- Отлично, – Ершов щелкнул пальцами. – Раз с местом определились, давайте, братцы-кролики, распределять позиции…

Пока десятка безопасника азартно делила места, споря за самые лакомые куски, Петр вышел из тесной гостиной в коридор и еще раз набрал Павлова.

- Ну, что скажешь, Петр Ильич?

- Мы определили, где скорее всего будет засада, Андрей Афанасьевич!

- Вознесенский восемнадцать? – зевнув, спросил Павлов голосом настолько будничным, словно они обсуждали не поимку заговорщиков, покушавшихся на государя, а погоду на курортах Сочи-8.

- Э-э… да, так точно, – упавшим голосом подтвердил Петр.

- Вы молодцы, молодые люди, – вот теперь Павлов говорил совсем другим тоном. – Если вы с вашим другом останетесь живы, не откажите в любезности, Петр Ильич, составьте мне протекцию. Я буду рад познакомиться с господином Ершовым.

- Вам откажешь… – неожиданно для себя от чистого сердца ляпнул Петр.

- И то правда, – легко согласился Павлов. – Значит, так, Петр Ильич. Группу с Гостиного двора я уже снял. Оттуда они прибудут только к шапочному разбору. Мои бойцы будут дислоцированы в Мариининском дворце, то есть в двух шагах от вас. Якобы страхуют тамошних бюрократов. Фальшивый звонок с угрозами я обеспечил. Как только потребуется, мы перекроем весь район – мышь не проскочит.

- Спасибо, Андрей Афанасьевич.

- Перешлите мне вашу диспозицию и план.

- Обязательно, – Петр уже понял, что спорить с Павловым бессмысленно.

- Не сплохуйте, Петр Ильич. Я на вас рассчитываю.

- Будьте покойны, Андрей Афанасьевич. Мы с Ершовым и не из такого выпутывались. Готовьте камеры.

Павлов еще раз пожелал молодому офицеру удачи и отключился.

В коридоре появился Ершов.

- Представляешь, они решили тянуть спички, кому брать снайпера. Просто как будто только из разморозки, – вздохнул он. – Помощнички. Только знай, иней с бровей вытирай. Глаза бы мои на них не смотрели.

Большинство «помощничков» были старше Ершова, но его, похоже, это совсем не смущало.

- Павлов тоже догадался про место засады, – посетовал Петр.

- Кто б сомневался. Если хоть половина того, что о нем говорят, правда, он на глаз проводит анализ мочи.

- Опять ты со своими шуточками, – недовольно пробурчал Петр. – Кстати, когда он узнал, что мы тоже додумались про Вознесенский, попросил тебя ему представить. Если ты, конечно выживешь.

- Фиг я уйду из контрразведки, – отрезал Ершов. – Нечего чужие кадры переманивать. Пусть свои таланты растит.

- Это точно. Он и мне предлагал.

- Да ну? – деланно изумился Дмитрий. – А ты-то ему зачем?

Петр хотел было ответить резкостью, но ему помешал давешний белобрысый безопасник, высунувшийся из дверей с самым несчастным видом. Очевидно, вожделенная короткая спичка досталась не ему.

- Мы закончили, Дмитрий Сергеевич.

- Уже идем.

Домой Петр вернулся только в половине четвертого утра. Пришлось идти тем же головоломным маршрутом. Наташа еще спала. Петр не стал её тревожить и растянулся на диване в кабинете. У него оставалось еще целых полтора часа сна, и он не собирался ими пренебрегать. Заснул Белоусов, как всегда, мгновенно. Для того, чтобы лишить фронтового разведчика сна, требовалось кое-что посерьезней, чем угроза покушения.

А вот надворный советник Павлов не спал. Сидя в теплом халате возле торшера, он праздно полировал пилочкой ногти, время от времени поднимая глаза на снующего туда-сюда по кабинету Гуревича.

- Не понимаю я тебя, Андрей Афанасьевич! – басил тот, терзая свою несчастную бороду. – Уволь, не понимаю и не смогу понять! Как ты мог пойти на такой риск?! Доверить такую операцию! И кому? Вчерашним курсантам!

- И о Белоусове, и о Ершове начальство отзывается с большим уважением, – спокойно ответствовал следователь.

- Но это же самодеятельность! – возопил Гуревич, простирая руки к потолку. – Дилетантство! А если они спугнут боевиков? Что мы станем делать тогда?

- Не спугнут, – Павлов был по-прежнему спокоен. – Я же показал тебе их план. Профессиональная работа. Я бы сделал так же.

- Ну, я не знаю… почему не использовать наших? Неужели ты поверил его сказочке о шпионе у нас в департаменте?

- Может, и поверил, – тем же спокойным тоном подтвердил Павлов.

- Ну, знаешь! – вспыхнул Гуревич. – Тогда кому же ты доверяешь?

- Себе. Тебе, как не странно. Собирайся, Федор Леонидович.

- Куда? – опешил Гуревич.

- Ты же хотел, чтобы ребятишки были под присмотром. Вот мы с тобой и присмотрим. Я для нас уже и позицию присмотрел. Там же заодно и позавтракаем.

Утро среды. Сегодня на столе красуется французский завтрак: тающие во рту воздушные круассаны, мясной паштет, яблочный джем и кофе с молоком. В этом они с Наташей оказались схожи: обоим нравится создавать и тщательно соблюдать маленькие домашние традиции. Каждый день они посвящали кухне одного из человеческих народов, причем разных доминант.

- Так почему ты спал на диване? – Наташа обмакнула палец в пенку кофе и облизнула. Забавная и очень трогательная, на взгляд Петра, привычка.

- Я же сказал: не спалось, вышел погулять, а потом не хотел тебя тревожить, – терпеливо повторил Петр.

- Разбудил бы меня, погуляли вместе.

Белоусов вспомнил свои пируэты на скользкой крыше и подъем по пожарной лестнице.

- Тебе бы не понравилось.

Наташа только дернула плечиком.

- Ну и ладно. Если тебе хочется торчать под дождем одному–одинешеньку, твое дело. Зато мне приснился такой потрясающий сон…

Петр кинул взгляд на часы и поднялся, промокая губы салфеткой.

- Всё, мне пора. Увидимся вечером, – он чмокнул девушку в розовую щечку. – Люблю тебя.

- Ты просто не хочешь слушать про мой сон, – притворно надулась Наташа.

- Очень хочу. Расскажешь за ужином. Сегодня у нас будет кок-о-вен с хрустящим багетом и бургундским.

- Ну, раз уж кок-о-вен, то ладно, прощаю. Беги, защитник царя и отечества.

- Слушаюсь, мой командир.

Петр улизнул из-за стола пораньше, чтобы успеть экипироваться: Ершов дал ему легкий, почти невесомый бронежилет, совершенно незаметный под форменной шинелью. Если заговорщики используют стандартные боеприпасы, он отделается синяками. Правда, если снайпер решит стрелять в голову, броня не поможет. И вся медицина доминанты тоже. Но Петр от всей души надеялся, что снайпер не захочет портить ему физиономию. Ведь если эти ребята задумали показательную казнь, они должны позаботиться, чтобы врага можно было опознать. А для этого у него под фуражкой должна остаться нормальная физиономия, а не винегрет.

Успокаивая себя подобным образом, Петр вышел из дома, буквально спиной чувствуя слежку. Сейчас перед Петром стояла простая задача: идти обычным маршрутом с таким видом, как будто это рутинный поход на работу, а не игра в кошки–мышки со смертью. Это несложное, на первый взгляд, дело требует наработанных навыков. Обычно поведение человека, его походка, непроизвольные движения, мимика могут почти со стопроцентной точностью рассказать о его эмоциях. Переживает ли он по поводу уже случившейся неудачи, ожидает неприятностей или, напротив, переполнен радостью. Всё это специалист считывает в мгновение ока. Настоящий разведчик, понятное дело, не может позволить себе быть считанным. Умение выразить без слов любую эмоцию, запутать наблюдателя, заставить его прийти к ложным выводам – все это кропотливо нарабатывалось на курсах поведенческого анализа и актерского мастерства. Выйдя на Витебскую, Петр включил «старого служаку» и немедленно превратился в обычного служащего, спешащего на работу. Тот, кто скрытно наблюдает сейчас за юношей, должен прийти к выводу, что жертва ни о чем не подозревает. Повернув на Дровяную, Петр посторонился, пропуская какого-то мастерового, перед которым неторопливо плыла гружёная гравиплатформа. Проводив его праздным взглядом, юноша краем зрения успел заметить высокого худого мужчину средних лет в коротком черном бушлате и надвинутом на глаза картузе. Он привлек внимание поручика напряженной позой, не вяжущейся с нарочито небрежной одеждой. Когда Петр обернулся, человек резко дёрнулся и поспешно повернул голову в сторону, как будто разглядывая стену напротив. Дилетант. Если и остальные такие же, то Петр, пожалуй, зря озаботился бронежилетом. Такой боевик скорее попадет в себя или в случайного прохожего, чем в выбранную цель. Тем не менее, Петр не спешил расслабляться: возможно, в соглядатаи определили самого никчемного человечка, а в эркере на Вознесенском его поджидает опытный стрелок. Свернув с Дровяной на Офицерскую и пройдя еще полквартала, Петр бросил взгляд в стекло витрины. Если посмотреть в стекло под нужным углом, вы сможете превратить его в зеркало, которое покажет вам именно ту точку, которую вам надо. Черный бушлат по-прежнему маячил за спиной, примерно в пятидесяти метрах. Он шел, немного сгорбившись, как будто на его плечи давил некий груз. Исходя из осанки преследователя, положения его головы и того, что Бушлат явно знобило, хотя утро было совсем не холодное, Петр поставил диагноз: недосып. У заговорщиков было достаточно времени на подготовку покушения, так что бессонная ночь, как Белоусову, им не требовалась. Напротив. Им требовались свежие люди, на пике формы. А Бушлат не выспался. Почему? Причина могла быть только одна: Бушлат всю ночь дежурил у его дома.

«Это хорошая новость. – Размышлял Пётр. – Теперь можно грубо оценить число боевиков. Черный бушлат ночевал на посту, а теперь ведёт меня уже третью улицу. Похоже, что он собрался сопровождать меня до самого Вознесенского проспекта. Отлично. Значит, заговорщики испытывают нехватку людей. И сосчитать их совсем не сложно. Итак, первый – это Бушлат. Второй – снайпер. Потом группа подстраховки. Бушлат не может в неё входить – он слишком далеко, ему просто не успеть за Петром, если снайпер промажет. Групп поддержки может быть одна, максимум две. В каждой не больше двух человек. Почему? Да потому, что если бы их было больше, они бы точно смогли выделить хотя бы одного человека для слежки, а не сваливать всё на Бушлата. Значит, в засадах максимум четверо. Итого – шесть человек. А может, и того меньше. Значит, если начнется заваруха, на нашей стороне будет численный перевес».

Пройдя мимо небольшого скверика, Петр краем глаза заметил двух дворников, старательно перекапывающих газон. Один из них был невысок и белобрыс. Ребята Ершова.

Вознесенский проспект всё ближе. И, наконец, Петр пересек ту линию, за которой, окажись в эркере он сам, уже можно открывать огонь. Белоусов чуть не шкурой ощущал перемещение крестика прицела по телу. Вот он остановился на животе. Немного помедлил и стал плавно подниматься выше. Еще выше, до груди. Петр, ставил на то, что снайпер выждет, пока мишень выйдет на Вознесенский. На Офицерской было ещё сравнительно безлюдно. Если они правильно разобрались с мотивацией противника, заговорщиков это не устраивает.

Вот и проспект. В сумраке подворотни дома 18 Петр заметил две темные фигуры, как бы непринужденно беседующие. Привет, господа из страхующей группы. Шаг. Еще шаг. Не поднимая головы, Петр взглянул из-под козырька на эркер пятого этажа. Окно закрыто. Легкий тюль мешает разглядеть, что творится в комнате. Между занавесками небольшой, в ладонь просвет. Всё правильно. Именно оттуда сейчас раздастся выстрел. Если, конечно, ребята не схватят снайпера.

Петр вышел на Вознесенский. Да, здесь уже оживленно. Чиновничество спешит на службу.

В субъективной вселенной Петра время замедлилось настолько, что, казалось, вот-вот вообще остановится. Кругленький, упитанный губернский секретарь, шедший ему навстречу, словно в замедленной съемке поднес ко рту руку. Розовенькое личико с торчащими усиками забавно сморщилось: его благородие намеревались чихнуть.

В этот момент Петр почувствовал сокрушительный удар в спину и покатился по тротуару, заставив губернского секретаря испуганно пискнуть и отпрыгнуть в сторону, прямо на брусчатку проспекта. Время подхватилось и понеслось вскачь, словно наверстывая упущенное: звон разбитого стекла, чей-то испуганный возглас и тут же грохот каблуков по мостовой. Боевики из страховочной группы неслись проверить, достиг ли выстрел цели и не нужно ли добить раненого.

Во все стороны, словно испуганные голуби, порскнули разномастные шинели.

Петр перекатился на спину. Двое бежали к нему из той самой подворотни дома восемнадцать. С противоположной стороны – еще двое. Да, групп поддержки действительно оказалось две. Один из приближавшихся боевиков показался Петру знакомым, несмотря на надвинутый на лоб картуз. Никак, господин Окунь собственной персоной?

Завязалась перестрелка: Часть «утренних прохожих» как по команде выхватили оружие. Молодец Ершов, точно рассчитал время. Его люди оказались как раз напротив восемнадцатого дома в самый критический момент. Петр надавил на сенсор вирта, отправив запрограммированное сообщение людям Павлова.

Окунь вскрикнул и, схватившись за ногу, рухнул на брусчатку, корчась в судорогах: игольники ершовских ребят заряжены конденсаторными иглами, парализующими цель мощным разрядом. Второй боевик, каким-то чудом избежав ранения, на ходу вскинул руку с мощным игольником. Будь у Петра оружие, у этого типа не было бы шансов. Но они с Ершовым решили, что игольник, даже спрятанный под шинелью, может быть замечен наметанным глазом. А правом ношения оружия в столице обладали только сотрудники правоохранительных органов, находясь при исполнении. Так что решили не рисковать. И вот вам результат. Видя, как тонкое жало игольника поднимается, целя ему в лоб, Петр бросился навстречу боевику, нырнув под ствол.

Но его маневр запоздал. Лоб нападающего расцвел кровавой розой. Алые брызги горячей крови ударили Белоусова в лицо.

Он запоздало отметил второй хлопок винтовки. На этот раз снайпер, засевший в эркере, метил в голову.

- Отличный выстрел, Федор Леонидович, – оценил Павлов, выглядывая в окно. В углу комнаты сидел хмурый снайпер, прикованный к чугунной батарее и с кляпом во рту. По его скуле расплылся огромный синяк. – Приятно убедиться, что ты не растерял форму.

- Так я же не манкирую тиром, Андрей Афанасьевич, как некоторые, – отозвался Гуревич, ласково поглаживая цевье оптической винтовки.

Дмитрий Ершов, мрачно прислушивавшийся к этому диалогу, только недовольно хмыкнул. Ему было неприятно, что эти двое успели первыми и сами взяли снайпера. Умом он понимал, что это – необходимая плата за официальное прикрытие операции. Но всё равно обидно.

Из окна Ершов видел, как его ребята споро вяжут оставшихся в живых боевиков, а пара с Офицерского, все еще в дворницких фартуках, тащит к месту сбора парня в черном бушлате. Парень упирался, глупо и беспомощно суча длинными, как у паука, ногами. От Исаакиевской площади уже спешили дюжие ребята в броне – обещанная Павловым кавалерия.

- Мои поздравления, подпоручик. Вы с Петром Ильичом прекрасно справились, – благодушно констатировал Павлов, протягивая Дмитрию руку.

- Благодарю, Ваше высокоблагородие, – Ершов, после секундного колебания, ответил на рукопожатие. Павлов настолько лучился симпатией, что Ершов даже забеспокоился, прикидывая, какую гадость мог подстроить ему надворный советник.

- Я обязательно подчеркну в рапорте, что вы с Белоусовым разработали операцию совершенно самостоятельно… конечно, согласовав её со мной и Федором Леонидовичем. Мы ведь не хотим, чтобы вас обвинили в самоуправстве?

- Весьма признателен, Ваше…

- Называйте меня Андреем Афанасьевичем, – благодушно разрешил Павлов. Гуревич только хмыкнул в бороду и страдальчески возвел глаза к потолку: опять у Павлова новый любимчик. Просто какой-то следователь легкого поведения.

Белоусов почти не ошибся. Заговорщиков оказалось пятеро. Снайпер, соглядатай в бушлате и еще трое боевиков на подстраховке. Среди них – хирург Кирилл Яковлевич Окунь. Значит, не показалось. Появление доктора в ипостаси боевика всерьез удивило Петра. Вот вам и рассуждения о непролитии крови и о неприятии убийств! Из пятерки боевиков живыми удалось взять четверых, и это большая удача. Но радовался успеху Петр, как выяснилось, рано. После того, как арестованных посадили в машину, Павлов настоятельно предложил Белоусову проехаться в следственное управление. Петр наивно подумал, что на опознание. Но после того, как он безошибочно опознал боевиков, его препроводили не к выходу, а совсем в другое место. Так, спустя всего лишь час после утренних событий, Белоусов совершенно неожиданно для себя вновь оказался в следственном изоляторе. Его поместили в допросную без окон, сняли ремень, обувь, отобрали вирт. А причиной оказался всё тот же, будь он неладен, хирург Окунь.

И дернуло же Белоусова сразу сказать Павлову, что этот человек ему знаком!

Теперь Петра допрашивал хмурый Гуревич. Оказалось, это он стрелял Петру в спину из винтовки обезвреженного снайпера.

- А что, промазать нельзя было?! – возмутился Петр, когда Гуревич вкользь упомянул об этом. – А если бы я был без брони?

Простоватый грубиян Гуревич странным образом нравился Петру гораздо больше, чем обходительный Павлов. В нем не чувствовалось притворства, второго дна. Павлов, казалось, все время вел какую-то игру, что-то недоговаривал. Гуревич же говорил всё прямо, как есть. С самого начала он стал называть Белоусова на «ты». Но это панибратское «ты» в устах Гуревича звучало так по-домашнему, что Петр воспринял его совершенно естественно, отреагировав лишь ответным «тыканьем». Причем Федор Леонидович и бровью не повел в ответ на подобное нарушение субординации.

- Твой Ершов сразу сказал про броню, чего ты? – пробасил он, дернув себя за рыжую бороду. – Кстати, их стрелок – профессиональный убийца, наемник. Смекаешь, Белоусов? Промажь я, они бы сразу поняли, что дело неладно, и ищи потом ветра в поле.

- Зато у меня теперь синяк во всю спину! – буркнул Петр, прекрасно понимая, что бородач прав.

- До свадьбы заживет. Лучше давай, рассказывай, что знаешь о заговорщиках.

- Да ничего я не знаю. Я ж написал в рапорте. Все как было. Филиппов меня предупредил, а дальше чистая логика, ясно же.

- Логика, значит. Странная какая-то логика. Честно говоря, если бы я увел чью-то девчонку, и если б мне посоветовали не высовываться, хрен бы я заподозрил заговор против государя. Скорее подумал, что мне хотят набить морду.

- Ну, так это ты. Ты же за день до этого не спасал императора, – не удержался от колкости Петр.

- Тоже верно. Но я так понял, у тебя и раньше были всякие мысли насчет этого Окуня? Почему же не доложил?

- А что докладывать? Что человеку не нравится кровопролитие? Что он против войны? С каких пор это стало преступлением? Вот ты, к примеру. Ты что, про каждый разговор в гостях докладываешь?

- Нет. Зато я выбираю, куда стоит идти в гости, а куда нет. Чувствуешь разницу?

Петру все это порядком надоело.

- Слушай, Федор Леонидович, давай уже начистоту. Я второй раз делаю за вас всю работу. А ты второй раз устраиваешь мне допрос с пристрастием. Вы с вашим шефом что, завидуете мне, что ли?

- Дурень ты, Белоусов, прости господи, – сокрушенно пробасил бородач. – Вот как есть дурень, хоть и хороший парень. Ты сам-то подумай, что для тебя лучше, если я тебе эти вопросы задам, или тебя потащат к дознавателям?

- А ты, значит, не дознаватель?

- Ты выражения-то выбирай! – Искренне возмутился Гуревич. – Дознаватели совсем по другому департаменту проходят. Мы с Андреем Афанасьевичем ловим, они потрошат. Мы охотники, они живодеры. Улавливаешь разницу?

Разницу Белоусов понимал. Про заплечных дел мастеров департамента безопасности ходили самые разные слухи, один другого страшнее. Просто захотелось сказать Гуревичу гадость. Зря, конечно.

- Ладно, извини. Чёрт дёрнул за язык.

- Вот то-то. Ты давай не кобенься, а дай четкую характеристику всем, кого знаешь. Про окружение этого Окуня. Как звать, откуда его знаешь, что за человек. Чем быстрее закончим, тем лучше.

Петр задумался. Похоже, Гуревич прав. Хотя вообще-то всё это как-то страшно несправедливо. Задумывая эту отчаянную операцию, добровольно подставляясь под пулю снайпера, Белоусов рассчитывал на благодарность, а никак не на допрос с прозрачной угрозой пыток. Все-таки подлая штука – судьба.

Он как раз заканчивал рассказывать Гуревичу о том вечере, когда он первый и последний раз встретился со знакомыми Наташи, когда вирт Гуревича налился красным и возбужденно запищал. Бородач жестом остановил Петра и прислушался в конфидент-режиме. На его лбу обозначились складки.

- Понял.Не маленький, – наконец, буркнул он и отключил связь. Вид у следователя был озабоченный.

- Слушай внимательно, Белоусов. Дело дрянь. Дознаватели хотят твоей крови. Похоже, они вообразили, будто ты что-то скрываешь. Павлов их задержит, но это ненадолго.

- Не понимаю… – Петр не на шутку встревожился. – Они что, ненормальные? Ведь это я придумал, как поймать этих типов! Я жизнью рисковал, подставлялся… Чего мне скрывать? И, главное, зачем?

Гуревич выглядел смущенным и как-то подозрительно мялся, отводя глаза в сторону.

- Федор Леонидович, что происходит? – Петр заглянул в глаза бородачу. – Я наступил на чью-то мозоль?

- Да ты-то тут причем… – с сердцем выпалил Гуревич. – У них на Андрея Афанасьевича зуб. А ты просто так, под руку попался.

- И что мне теперь делать?

Гуревич почесал бороду, размышляя.

- У тебя во дворце есть кто-то, чтобы замолвил словечко? – наконец, спросил он. – Сейчас бы ой как не помешало.

Петр задумался. Кто? Новый начальник караульной службы? Да ему на поручика Белоусова плевать. Петр в отряде без году неделя, да тут еще это повышение. Выскочек никто не любит, ясно же. Не к императору же обращаться… Остается только Николай Осипович. Петру не хотелось нагружать генерала своими проблемами, но другого выхода он не видел.

- Князь Татищев разве что… – нерешительно сказал он.

- Ого! Это хорошо, – Гуревич покопался в кармане и вынул прозрачный браслет. – Это то, что надо. Вот твой вирт, набирай, только быстро.

Дважды просить Петра не пришлось.

- Привет, Петруша, как дела? – Татищев отозвался сразу. – Где это ты?

Петр извинился за беспокойство и коротко рассказал о своих злоключениях. Князь выслушал не перебивая.

- Дознаватели, значит. – Зловещим тоном произнес он. – Поня-ятно. Всё будет в порядке, Петруша. Ты правильно сделал, что позвонил. Поблагодари Гуревича от моего имени. И Павлова тоже.

Неизвестно, на какие рычаги нажал князь, но уже через десять минут дверь камеры распахнулась, и в ней показался безмятежно улыбающийся Павлов.

- А что, Петр Ильич, не засиделись ли вы у нас? – шутливо провозгласил он.

- А как же, засиделся, – неуклюже постарался поддержать шутку надворного советника Белоусов. – Пора и честь знать.

- Тогда собирайтесь. Я, пожалуй, вас провожу, чтобы наши лентяи вас не слишком долго мурыжили. Федор Леонидович, займитесь покуда Арцеуловым. Многообещающий тип.

Предлагая сопроводить юношу, Павлов как в воду глядел. В отделе регистрации и вещественных доказательств коллежский регистратор с мятой красной физиономией дважды изучил бумаги, чуть не возя по ним мясистым носом, и только под тяжелым взглядом Павлова отодрал толстый зад от стула и отправился за вещами Белоусова, бурча что-то себе под нос.

Водрузив картонную коробку на прилавок своего окошка, он принялся вытаскивать вещи по одной, нарочито громко шлепая ими по поцарапанному пластику.

- Шнурки от ботинок – одна пара. Фуражка форменная, одна штука, – бурчал он монотонно. – Ремень – один. Бумажник с удостоверением личности, десятью рублями ассигнациями, тридцать пять копеек мелочью. Проверять будете?

- А как же! – Петр демонстративно заглянул в бумажник. – Все верно.

- А пятнышко на околыше у вас еще до нас было, – мстительно заметил дежурный.

Петр оделся, нахлобучил фуражку. Павлов вышел на улицу вслед за ним.

- Погодка-то, как по заказу, – заметил он, щурясь на полуденное яркое солнышко.

- Спасибо вам, Андрей Афанасьевич, – Петр приложил два пальца к козырьку. – И примите благодарность от Николая Осиповича.

- О чём речь, Петр Ильич. Это я должен вас благодарить. Вы нам сегодня очень помогли, – без своей обычной улыбки ответствовал следователь. – Вы смелый человек и большой умница, Белоусов. Я люблю таких. И потому скажу вам одну вещь. Запомните, дознаватели люди злопамятные и мстительные. Они пользуются особым расположением его высокопревосходительства Юнусова, генерального прокурора. Так что будьте готовы.

- К чему? – Петр почувствовал неясную тревогу.

- К сожалению, не знаю. Скажу только, что сегодня вы их здорово унизили.

- Я? Да я же с ними вообще не говорил! – Возмутился Петр.

- Вы – нет. Но вот князь Татищев… в общем, запомните – эти люди привыкли возвращать долги с процентами. Так что, повторяю, будьте начеку. Если что-то случится, если вам потребуется совет – звоните без стеснения. Мне или Гуревичу – всё равно. Его номер я тоже ввел вам в вирт.

«Вот так Павлов, – думал Петр, шагая к ближайшей станции метро – А я-то думал, он законченный эгоист!»

Младшие следователи, помощники Павлова, работали с полной нагрузкой. Слава Высшим, нынешняя Российская империя находилась на качественно ином техническом уровне, по сравнению с Россией Древней Земли. Это там сыскарям приходилось применять чудеса изворотливости, добывать информацию по крохам. Сейчас информации вдоволь. Реки, озера. Целые океаны информации. В ней несложно и утонуть, пытаясь отыскать иголку в стоге сена. Помощники Павлова безвылазно торчали перед виртами, просеивая списки контактов задержанных боевиков. Коллеги, друзья, сердечные привязанности. Службы связи выдавали информацию о вирт-соединениях, камеры слежения отчитывались о перемещаниях, мощные процессоры машин прокуратуры сличали снимки с базами данных, выдавая длинные столбцы имен. Сыщики двигались по цифровому следу. И как только становилось понятно, что совпадение не случайно, что с этим человеком кого-то из боевиков связывает нечто большее, чем случайное соседство в вагоне метро, загорался красный сигнал, и наряды оперативников отправлялись по адресам. Число задержанных росло подобно снежному кому. Павлов не хотел рисковать.

«Лучше задержать невинного и извиниться, чем упустить ценную добычу», – повторял он. И помощники старшего следователя, соревнуясь друг с другом в усердии, азартно претворяли его указания в жизнь.

[1] Потожировые следы.

[2] Подробно об этом покушении написано в романе «ФРАНЦИЯ».

[3] Мариинский дворец до революции 1917-го года служил резиденцией Совета министров Российской империи. В Новой империи исполняет те же функции

Глава 8

ДОМИНАНТА СВЕТА

ИНДИЙСКИЙ АБСОЛЮТ

Планета Край поющих песков.

ЛАКШАЙ ЛАП

Казалось бы, сколько там времени прошло? Лакшая всегда поражало, как за короткое время человек может изменить вселенную. Пусть не всю, пусть маленький кусочек. Но ведь может! Из ничего – создать нечто. Сотворить. Удивительно. Богоподобно. Полгода назад его высадили здесь одного, в жалкой скорлупке. За это время Лакшай сжился с Поющими песками так, как не смог сжиться с Уттой за всю жизнь. Эта странная красно-лимонная планета с её кровавыми барханами, бесконечным ветром и постоянным звенящим голосом пустыни действовала на него лучше любого психотерапевта. Она была такой же, как он. Гордой, по-своему прекрасной и бесконечно одинокой. Это непостижимое сродство душ человека и планеты вылилось в необыкновенный подъем сил архитектора. Днями напролет он корпел над чертежами, сначала осторожно, а затем все решительнее внося коррективы в разработанные планы. Спустя месяц он отправил свои исправления в центр и стоически выдержал многочасовой скандал с начальниками, у которых звезд на погонах было немногим меньше, чем на карте галактики.

- Предварительный план разрабатывали лучшие умы военных конструкторских бюро! – громче других вопил один из них, долговязый узкоплечий генерал с темным, почти черным лицом.

- Значит, увольте своих специалистов по подбору персонала, – невозмутимо парировал Лакшай.

Наверное, Богам скромный архитектор показался милее, чем самодовольные кшатрии, потому что, в конце концов, именно он вышел победителем из этого противостояния, тянувшегося чуть не месяц. Благоволивший Лапу полковник-шудр по секрету потом пояснил, что присланные Лакшаем расчеты, за вычетом секретных данных, были переданы для оценки лучшим инженерам доминанты, и те в один голос признали их безукоризненными. Это и убедило спесивцев в погонах. «Признали безукоризненными!» - язвительно хмыкнул Лакшай. Еще бы не признали! Лакшай Лап, уважаемые, это вам не какой-нибудь недоучка, прикрывающийся высокой варной. Это Лашкай Лап, и этим все сказано. Наверное, может показаться, что в армейских КБ сидят идиоты, раз один человек переделал их проект на корню. Но даже сам Лакшай признавал, что тамошние конструкторы не такие уж невежды. Им элементарно не хватило фактов. Проект разрабатывался в такой секретности, что каждое КБ получило только один маленький кусочек работы, не видя целой картины и не зная, чем и как занимаются другие. А также не имея ни малейшего понятия, в чем заключается конечная цель проекта и где именно он будет реализован. Это все равно, что поручить ста архитекторам постройку дома, не позволив им общаться друг с другом. Да еще не объяснив толком, на какой почве и в каком климате будет стоять это сооружение. И что они создадут, позвольте поинтересоваться? Правильно. Они построят уродца, который не простоит и минуты. Разве можно их в этом винить? Признайтесь, вы уже подумали, что нельзя. Ну и зря. Лично Лакшай Лап был уверен, что винить их не только можно, но и нужно. Ответственные люди на месте этих конструкторов должны были сразу послать заигравшихся в тайны генералов куда подальше. Те бы покрутились–покрутились, а потом пошли на попятный. Как им пришлось сделать это с Лакшаем. Но нет, жалкие типы, работающие в военных КБ, слишком трясутся за свое место, за свои зарплаты и социальные надбавки, чтобы отстаивать свои права. Ничтожества. Если бы Боги в своей несказанной мудрости не послали армии гениального Лакшая, важнейший проект столетия закончился бы ничем. Исполнительные подрядчики построили бы разработанного разрозненными КБ монстра, и тот бы рухнул под собственной тяжестью, похоронив под собой миллионы жизней и все надежды доминанты на реванш.

И вот теперь, наконец, настал тот день, который Лашкай Лап приближал своим напряженным трудом столько месяцев. Сегодня, да-да, именно сегодня, он закончил последний лист. Теперь Проект абсолютно, полностью готов. Более того, в качестве отдыха, чтобы отключиться от бесконечных схем и чертежей, Лакшай полностью переделал схемы и планы поставок. А это, между прочим, совсем не тривиальная задача, учитывая все те же маниакальные требования секретности. Вместо того, чтобы просто составить контракты с двумя–тремя крупными концернами, военные требовали заключения договоров с множеством мелких, не связанных друг с другом компаний. Более, того, каждый груз должен был идти не напрямую на Поющие пески, а через буферные орбитальные склады у черта на рогах, откуда их должны были доставлять уже другие транспортники. Лакшай раз пять переделывал всю схему поставок, прежде чем у него получилось что-то удобоваримое. И то только потому, что он немного смухлевал. Проект требовал двух десятков запитывающих термоядерных реакторов, объединенных в единую сеть и работающих как единое целое. Генералы, обитающие в каких-то собственных вымышленных мирах, требовали, чтобы все реакторы были разных производителей. Но Лакшай прекрасно знал, чем это закончится. Это только для тупого солдафона термоядерный реактор – простая штука. Надменный кшатрий уверен, что если у двух реакторов разных производителей одинаковые паспортные данные, то и сами реакторы идентичны. Да никогда в жизни. Если вы попытаетесь объединить такие реакторы в общую резонансную структуру, как того требовало техзадание, вас ожидает разочарование. Разные материалы, разные конструктивные особенности. Разная периферия, в конце концов. Все это в сумме приведет к тому, что ваши реакторы не синхронизируются. А если и синхронизируются, то на тех титанических мощностях, которыми оперировал проект, это продлится доли секунды. Можно попробовать скомпенсировать рассинхрон специальными блоками стабилизаторов и конфигураторов, но это потребует увеличения объема и стоимости проекта, а главное – снизит общую надежность схемы. Чем выше сложность системы, тем вероятнее она выйдет из строя под нагрузкой. Это правило столь же неоспоримо, как и закон всемирного тяготения. Такой расклад Лакшая Лапа не устраивал. И он построил хитрую схему, в которой реакторы поступали от разных оптовиков, под разными торговыми наименованиями, но производились на самом деле одним концерном «Сияние вершин» в рамках одной партии, то есть были братьями-близнецами. Вот теперь Лакшай был уверен, что они не подведут и дадут нужную мощность в той конфигурации и ровно на тот промежуток времени, как того требовал проект. И, конечно же, самодовольные индюки в форме проглотили его схему логистики, не поморщившись. После Лакшай сокрушенно подумал, что имело смысл и другие поставки провести аналогичным образом, как реакторы, но было уже поздно.

В любом случае, работа завершена. Сегодня Лакшай отошлет готовый блок документации и всё, прощай тишина, прощайте безмятежные и вечные Певучие пески. Уже через неделю сюда прибудут первые тяжелые корабли с псевдо-поселенцами, а на самом деле рабочими для строительства титанического сооружения. По официальной версии, Поющие пески колонизируются. Обычное дело. В центральных мирах тесновато, что и говорить. Люди живут буквально друг у друга на головах в стоэтажных домах – муравейниках. Лакшай содрогнулся, представив, что буквально в метре от него, сразу за тонкой стеной, будут чьи-то грязные, вонючие ноги. Что над ним, под ним, по бокам, на расстоянии вытянутой руки – везде дышали бы, жрали, испражнялись, совокуплялись и занимались еще Боги знают чем десятки людей. От такого недолго и умом тронуться!

Лакшай настолько привык к уединенному существованию на Поющих песках, что осознание факта, что в ближайшие дни на этой планете появятся другие люди, причиняло ему настоящую боль. Именно поэтому предусмотрительный архитектор специально договорился о том, что строительство начнется на противоположной стороне планеты. Это обеспечит ему тишину и покой минимум на год вперед.

Лакшай проверил еще раз сохранность информационного пакета, надежность многослойного шифрования и только после этого запустил на своем вирте, объединенном с его жилищем-лабораторией в единую систему, алгоритм посылки пакета данных по сверхсвету. Замигал свет, затих кондиционер. Сейчас реактор работал на накачку генератора пробоя реальности, жрущего дикую энергию. Наконец, генератор заработал. Свет окончательно погас. Наступрила полная тишина. Даже не верилось, что сейчас, в этой тишине и покое, в бездну рушатся мегаватты энергии, что сама ткань реальности прогибается, прорываясь в микроскопической точке, в которую уходит информационный пакет, чтобы в тот же миг возникнуть в любой точке вселенной, настроенной на те же частотные характеристики, что и генератор. Перехватить сигнал теоретически невозможно, а расшифровать – и того более. Тем не менее, параноики–военные требовали такой степени шифрования, что даже мощный вирт Лакшая протестующее пищал, трудясь на грани своих возможностей.

Наконец, пакет ушел. Вновь вспыхнул свет, загудел холодильник, зашелестел прохладный ветерок в воздуховодах. Обитель архитектора приходила в себя после неимоверного усилия.

Всё. Дело сделано. Лакшай заслужил отдых. Сегодня он закатит пир и будет весь день валяться на ковре, с любимым вирт-сериалом. Но перед этим нужно сделать еще кое-что.

Лакшай вышел наружу. Ветер упрямо дул с той же силой и в том же направлении, что и вчера, и третьего дня, и месяц назад. Наверное, он может так дуть годами. Точнее, мог. Ведь скоро здесь, под этим лимонным небом начнется такое, что навсегда изменит облик Певучих песков. Ветер и не подозревал, что доживает последние дни. Как не подозревали об этом алые барханы, звенящие о чем-то своем, словно миллиарды крошечных колокольчиков. Планета была прекрасна симфонией безжизненности и покоя. И он, Лакшай Лап, уничтожит эту гармонию, этот удивительный, уникальный лимонно-алый мир.

- Простите меня, – тихо сказал Лакшай.

Колокольчики тихо звенели.

ДОМИНАНТА УРЗЕТ

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ПАВЛОВ, ГУРЕВИЧ.

- Есть, Андрей Афанасьевич, есть!

В кабинет старшего следователя вбежал один из молодых помощников – Мираев.

- Что есть, дружок? – Павлов оторвался от чтения стенограммы допроса Окуня.

- Есть совпадение! Я по поводу связей Арцеулова.

- Наш героический марксист заговорил? – удивился Павлов.

- Так он и не прекращал. Твердит, как заведенный, о неизбежной победе коммунизма. Прямо попугай какой-то. Те тоже…

- Отставить орнитологию. Ближе к делу.

- Я проверил его место работы, трактир «Грустная селедка». Странная вещь, Андрей Афанасьевич. В трактире, как положено по закону, установлены камеры наблюдения. На главном входе, у служебного и в зале. В зале у обеих камер обнаружены общие мертвые зоны. А ещё на вчерашней записи видно, как одна барышня легкого поведения вышла с главного входа с клиентом под ручку, а вот как она туда вошла – на записи нет. Я и подумал, не из воздуха же она возникла? Я проверил – так и есть, на черном ходе камера тоже установлена криво, если пройти вплотную к стене, то и не видно будет. Так что нарушение, получается.

Мираев сиял, как новобрачный на церемонии. Павлов его чувств пока не разделял.

- Да, непорядок. Владелец трактира получит по шапке, но, учитывая, что сейчас гонят в подвалы всех, кого не попадя, это самая меньшая из его проблем.

- Это ещё не все, Андрей Афанасьевич. Владелец уже два дня не появляется в «Селедке». И дома тоже не появляется, ребята проверили. Ушел вроде как в отпуск, оставил вместо себя второго полового, некого Пономаренко.

- Это, конечно, интересно. Но я всё ещё не вижу прорыва. Где прямая связь с нашим делом?

- Есть связь, Андрей Афанасьевич, и самая прямая, – с торжеством выпалил Мираев. – Если допустить, что владелец трактира в курсе или паче чаяния сам является марксистом, то это получается отличное место для конспиративных встреч. Смотрите, Арцеулов работал там официантом, так? А мы с ребятами выяснили, что у него есть востребованная техническая специальность, на которой он получал бы втрое больше. Так зачем пахать в трактире, если можно заработать больше, да и работа не такая тяжелая?

- Мало ли причин может быть у человека. Ну, нравится ему работать половым, – Павлов развалился в кресле, взяв на себя одну из своих излюбленных ролей – адвоката дьявола.

- Это да, – азартно возразил Мираев, включаясь в игру. – Но ведь согласитесь, трактир – идеальное прикрытие для тайных встреч. Вот, допустим, пришел связной под видом клиента. Взял кабинет, там один как раз в мёртвой зоне, а Арцеулов его там обслуживает. То есть, считается, что обслуживает. А на самом деле кто знает, о чем они там шушукаются? Ведь здорово, правда? Комар носа не подточит! А чтобы не светиться перед камерами, связной приходит и уходит через черный ход. Я проверил, там удобно, черный ход в конце коридора, рядом с туалетом. Поди знай, человек в туалете был или со дворов зашел? Кто там станет приглядываться?

- Все это, конечно, впечатляет, но пока я не вижу причин для бурного восторга. Просто домыслы.

Мираев в запале замахал руками.

- Сейчас, Андрей Афанасьевич. Я же только начал! Я же не просто догадки строю. Я опросил завсегдатаев, которые частенько в эту «Селедку» заглядывали. И знаете, что? Один клиент, по фамилии Тарасов, показал, что Арцеулов регулярно обслуживал одного типа в кабинете, и сидел там с ним чуть не по часу, а второй половой тем временем весь трактир обслуживал. Этот Тарасов сказал, что тогда еще жалобу накатал владельцу. Я проверил – действительно есть жалоба в книге!

- Продолжай.

Приободрившийся Мираев открыл вирт сферу, но не торопился выводить в неё изображение. Призрачный шар таинственно мерцал над столом старшего следователя.

- Я поднял отчетность по платежам и нашел еще нескольких посетителей, которые в это время были в трактире. Опросил их на предмет того господина из кабинета. Тарасов, который жалобщик, его запомнил лучше других. Он, видите ли, специально поинтересовался, что там за шишка такая, что его одного всю дорогу персональный половой обслуживает.

- Ну, давай, не томи, – не выдержал Павлов.

- Составили фоторобот, вот он. – Мираев вывел картинку в сферу.

Появившаяся в ней физиономия оригинальностью не блистала. Прямой пробор, слегка вьющиеся русые волосы, низкий лоб, лохматые брови, чуть раскосые глаза, широкий нос, пшеничная борода в пол лица, толстые щеки. Таких на каждоми столичном рынке – сотня.

- Система смогла вычислить его по фотороботу? – Удивился Павлов.

- Нет, конечно же, нет. Но я вручную просканировал записи с камер в радиусе пятисот метров от «Селедки» за эту дату и примерное время.

- И что?

- Вот, смотрите. – Скромно проронил Мираев, выводя в сферу серию стоп-кадров и тщетно пытаясь скрыть озорную улыбку.

Действительно, человек, зафиксированный камерами, идеально походил на фоторобот, составленный на основе показаний свидетелей из «Грустной селёдки».

- И кого же я имею счастье лицезреть? – Поинтересовался Павлов.

- Некто Кузнецов Матвей Семенович.

- Род занятий, место работы?

- Записан как купец, занимается поставками скобяных изделий. По словам половых, частенько обедает в «Селёдке», любит выпить с Арцеуловым и поболтать с ним за жизнь. Когда Арцеулова нет, болтает с кем-нибудь другим. Есть такой тип людей, которым…

- Понятно. – Павлов последовательно рассмотрел стоп кадры. И правда, типичный купчина. Прямо канонический. Как с картинки. Даже слишком. – А ты сверял…

- Именно! – Не удержался молодой помощник следователя. – Это он, Андрей Афанасьевич! Я уверен на все сто процентов! Вот, полюбуйтесь!

Мираев убрал стоп-кадры, заменив их трехмерной голограммой портрета Кузнецова, и вывел рядом портрет инженера Игнатьева. На первый взгляд, ни малейшего сходства. Нервное, тонкое лицо интеллигента Игнатьева и широкая, самоуверенная физиономия купца Кузнецова.

- Не вижу сходства.

- Да и ябыл ни за что не подумал, если бы вы сами во вводной не сказали, что Игнатьев – мастер перевоплощения. Вот я и решил… Из тех деталей лица, которые мы видим... вот… есть только один параметр, который невозможно изменить.

- Расстояние между центрами зрачков. – Кивнул Павлов.

- Э-э… да. – Подтвердил Мираев с видом факира, хитрый фокус которого разоблачили уже на первой секунде. – Расстояние совпадает с точностью до доли миллиметра. Согласитесь, вероятность случайного…

- Соглашусь.

Павлов прищелкнул пальцами от удовольствия, любуясь изображением, как если бы это был шедевр кисти Леонардо.

- Феноменально. Просто невероятное мастерство. У нас есть его адрес?

- А как же! – обрадованно воскликнул Мираев. – Я уже послал двоих. Они доложили, что консьержка опознала Кузнецова, говорит, пару раз видела, как он входил – выходил из дому. Но постоянно, говорит, не жил. Последние дни не появлялся.

- Неважно. Мы и не рассчитывали, что он будет дожидаться, пока мы его схватим под белы ручки. Посылай спецов, обнюхайте там каждый квадратный сантиметр. Ордер я выдам.

- Слушаюсь, Ваше высокоблагородие!

Молодой следователь излучал такой восторг, что Павлов не сдержался. Обычно он не скупился на комплименты, обхаживая потенциальных агентов, но к тем, кто уже работал на него, относился со строгостью, полагая, что частые похвалы расхолаживают. Но не поощрить молодого человека было все равно, что не почесать щенка за ухом.

- Молодец, Мираев. Отличная работа.

Воодушевлённый Мираев умчался. Павлов послал запрос, получил добро, переслал ордер юному следователю. Потом заказал себе очередной термос сладкого кофе со сливками, откинул кресло назад и уставился в потолок.

Вот и появилась вторая ниточка от покушения на императора к нападению на Белоусова. Первой ниточкой, разумеется, был сам поручик. Белоусов старшему следователю нравился. Парень не робкого десятка, умница, скромняга. На таких всегда можно положиться. Но вот его непонятные отношения с членами марксистского подполья… Марксисты. Опять всплыли марксисты. Куда не ткни. Неужели папка в сейфе Ланского была хитрой инсценировкой коммунистов? Возможно, уничтожив «Общество», они подкинули грубую подделку из расчёта, что распознав фальшивку, следствие исключит РКП из списка потенциальных организаторов покушения? Павлов поднялся. Перед появлением Мираева он как раз просматривал протокол первого допроса Кирилла Окуня. Надо бы на него взглянуть лично. И еще на этого Филиппова, который предупредил Белоусова о покушении. Филиппова недавно привезли, и Павлов специально оформил его к себе, а не к дознавателям. Ему хотелось изучить художника в, так сказать, нетронутом виде. А вот Арцеулова можно отдавать дознавателям, пускай порастрясут. В этом они доки. У них он не только революционные песни запоёт.

Но допросить знакомцев Белоусова не удалось. Звонок Гуревича застал Павлова прямо у входа в допросную.

- Проветриться не желаешь, Андрей Афанасьевич? – со значением спросил бородач.

- А есть повод?

- Наши спецы проследили логи биржевых операций Семенихина. В общем, нашёлся тот маклер, который его так удачно разорил. Готов побеседовать, только не у нас. Говорит, в казённых стенах у него обостряется клаустрофобия. Я его на служебную квартиру определил, которая на Большой Зелениной.

- Отлично. Скоро буду. Тебе что-нибудь захватить?

- Кофе. У этих тут только чай.

Мелкий биржевой аферист, отрекомендовавшийся Иеронимом Фюрстенбергом, по паспорту прозаично значился мещанином Антоном Шконкиным. Своё вымышленное имя он произносил с резким немецким акцентом, тут же переходя на обычный говор питерских окраин, что придавало его речи определённый комический эффект.

- Отчего ж именно Фюрстенберг? – Не удержался от вопроса Павлов.

- Да уж так. В нашем деле без псевдонима никак-с. – Серьезно пояснил маклер. – Немцы в деньгах разбираются, это всякий знает-с. А кто доверит свои деньги какому-то Шконкину?

На контакт Антон – Иероним пошёл охотно, на вопросы отвечал подробно и искренне. Причиной внезапного приступа гражданской сознательности Шконкина послужил Гуревич, коротко и доходчиво обрисовавший маклеру возможные последствия пристального внимания финансовых аналитиков следственного управления к его махинациям.

Семенихина Антон Шконкин помнил отлично. Как и того, кто подрядил его на эту аферу.

- Мне этот фон-барон сразу не глянулся. – С готовностью признался Шконкин. – Подозрительный тип.

- Почему вы назвали его «фон-барон»? – Тут же спросил следователь.

- Ну… повадка у него такая. Нос задирает, на людей смотрит, как на тараканов. И вышагивает, что твой индюк. Как есть фон-барон, а кто же.

- То есть вы общались с ним непосредственно, не через вирт? – Оживился Павлов.

- Точно так. Я связи не доверяю. Мало ли кто там, что за человек. – Сказал Шконкин со значением – Я предпочитаю на человека вживую глядеть. К примеру, с этим заказчиком встречался дважды. Первый раз – когда он, значит, сделал заказ…

- Когда, где?

- Первый раз… дайте-ка припомнить в четверг, почти месяц тому, числа сейчас точно и не скажу… а насчёт где, так это… в лесополосе, под Царским селом.

Гуревич с сожалением вздохнул: в таких местах камер не ставят.

- А второй – на Елагином, опять же в парке.

Шконкин подробно описал разговор с закзачиком, особо напирая на выгоду сделки.

- Деньги они деньги и есть. – Рассуждал маклер, оглядываясь в поисках поддержки на Гуревича, маячившего у него за спиной. – Так отчего ж не помочь человеку, ежели он хорошо платит?

- Имя у этого человека имеется? – Сухо спросил Павлов, поправляя соскользнувшие на нос очки.

- Вот этого не скажу. – Сокрушенно вздохнул Шконкин. – Я в такие материи не вдаюсь, не любопытен-с. У нас же как всё работает? Ты услугу, тебе в ответ денежку. В таком разрезе имена без надобности.

Несмотря на прискорбное отсутствие любопытства, зрительную память и наблюдательность Шконкин, в соответствии со своей профессией, имел поистине уникальную. Штатный художник отдела расследований удовлетворенно кивал, составляя со слов жулика фоторобот подозреваемого. Но Павлов, прекрасно зная, с кем имеет дело, продолжал давить.

- Человек, на которого вы работали, государственный преступник. – Строго произнёс он, глядя прямо в глаза маклеру. – Содействие ему само по себе является тяжким преступлением.

- Давай, Шконкин, колись. – Пояснил Гуревич, опуская тяжёлую ладонь на плечо вздрогнувшего жулика. – Если хочешь остаться на свободе, одной картиночкой не отделаешься.

- Да в чем колоться? – сбивчиво затароторил маклер, подавшись к Павлову. – Я ж со всей душой… Всё, как на духу. Особенно если государственный… мне-то откуда было знать, что он государственный? Вы, ваше превосходительство, спрашивайте что хотите, я зараз отвечу.

Павлов пропустил грубую лесть мимо ушей[1].

- Вы сказали, что встретились с этим человеком на Елагином острове?

- Ну да. Он хотел какое-нибудь уединённое место, чтоб без свидетелей. Но я так не работаю. Человек незнакомый, непроверенный, с таким денежные дела лучше вести на людях, ведь правильно?

- Заходили в какой-нибудь ресторан, трактир? – Уточнил Гуревич.

- Нет, никуда. Только прошлись по набережной, он передал мне пакет с наличными и откланялся.

Гуревич разочарованно погладил лысину.

- Какая набережная, дата, точное время? – Тем временем продолжил допрос надворный советник.

- Ну как какая… эта… ну, где статуя Высшим покровителям. В субботу, две недели тому, в двенадцать ровно, может, в пять минут первого…

- А мимо самого памятника проходили? – Оживился Павлов.

- Ну… да. Он как раз мне ещё сказал, что я, некоторым образом, послужил на благо общества, прямо как Высшие для человечества. Так и сказал: «запомни, мол Иероним, ты сделал благое дело для трудового народа, приблизил победу… как его… пролетариата».

Гуревич со значением посмотрел на Павлова.

- Я пойду, распоряжусь, Андрей Афанасьевич.

- Да, Фёдор Леонидович, будь любезен.

- Э-э… а я? Что со мной? – Беспокойно завертелся маклер.

- Что до вас, Шконкин, – Павлов поднялся, показывая, что разговор окончен. – Пока что вы свободны. Как говорил Спаситель, идите и больше не грешите. Если будут подозрительные контакты, сообщайте незамедлительно. Всё, свободны.

Аферист, даже не мечтавший так легко отделаться, пятясь и кланяясь на ходу, выскочил за дверь. Слышно было, как он поспешно ссыпается вниз по лестнице.

Павлов азартно хлопнул в ладоши. Если поторопиться, то уже сегодня в распоряжении следствия окажется третья фотография преступника. А этого уже достаточно для того, чтобы квантовые процессоры управления, сопоставив все параметры, синтезировали подлинный портрет таинственного человека с сотней лиц, осмелившегося посягнуть на жизнь первого лица могучей межзведной империи.

Статуя Высшим Покровителям – единственный объект набережной Средней Невки, за которым ведётся круглосуточное видеонаблюдение, на случай вандализма. Разумеется, никому и в голову не придёт нанести ущерб изваянию Белого Вестника. Дело в другом. Огромный памятник издавна служит талисманом у курсантов военных училищ. Считается, что тот, кто сфотографируется у подножия десятиметровой фигуры, получает покровительство Высших. Ну, а счастливчики, успевшие до прибытия городового забраться на статую и потереть её определённую деталь, становятся практически неуязвимыми для всех видов оружия. На сленге будущих военных это называлось «утереть Вестнику нос». Именно поэтому, несмотря на видеонаблюдение и будки городовых, раскиданные по округе, кончик носа колоссальной скульптуры зимой и летом сиял чистейшей медью без малейших признаков окисления.

Павлов надеялся, что при известной доле везения в поле зрения камеры окажется не только Высший, но и спутник проходимца Шконкина.

К неудовольствию Андрея Афанасьевича, судьба посчитала, что на сегодня следователи исчерпали выделенный им лимит везения. В поле зрения камеры отчетливо виднелся Шконкин, а вот лицо его спутника надежно прикрывала широкополая шляпа.

- Хитёр, подлец. – Сокрушенно пробормотал Гуревич, глядя, как хитроумный противник неторопливо скрывается за спинами группы дружно хохочущих юнкеров.

- Не так уж и хитёр. – Лучась оптимизмом, возразил Павлов. Гуревич внимательно посмотрел на шефа, потом ещё раз просмотрел участок записи. Вывел в сферу короткий фрагмент, увеличил и довольно дернул себяза бороду.

- А что? Может получиться! В крайнем случае, потеряем часок – другой.

В сфере красовалась группа юнкеров, в лихо сдвинутых на затылки фуражках. Один из их товарищей предпринимал отчаянную попытку покорить статую Вестника, а остальная компания, от души веселясь, снимала его на наручные вирты. В увеличенном фрагменте картинки алым сияли юнкерские погоны с вензелем «Н» под вышитой золотом императорской короной. Николаевское инженерное училище. Это же буквально в двух шагах. Рукой подать.

Несмотря на определенную натянутость отношений между военными и партикулярными службами, Павлов без труда получил пропуск в Михайловский замок[2].

- Что скажешь, Андрей Афанасьевич? – Спросил по дороге Гуревич. – Получается, наш «фон-барон» всё-таки марксист?

Павлов презрительно фыркнул.

- Очень сомневаюсь, Фёдор Леонидович. Даже более того скажу: совершенно не верю.

- Да? А как ты объяснишь эту тираду про благое дело для народа и приближение победы пролетариата? Типично марксистская риторика.

Павлов вновь поправил очки, искоса глядя на непроницаемую физиономию лысого бородача.

- Не ломай комедию, Фёдор Леонидович. Ты не хуже меня понимаешь, что этот тип морочит нам головы.

- Понимаю. – Признался Гуревич. – Хотелось твоё мнение услышать.

-Да что тут слушать. Игнатьев, а мы оба считаем, что это он, опытный заговорщик. Так раскрываться перед случайным человеком, которого наверняка не сегодня – завтра возьмёт охранка, он бы не стал. Это азы подпольной работы. А он не просто оговорился, а со значением. Специально сказал «Запомни, Иероним», чтобы у Шконкина его слова запечатлелись намертво. Эта надуманная фраза отлично коррелирует с подкинутыми документами в сейфе Ланского и со странной организацией Арцеулова. Думаю, Фёдор Леонидович, этот Игнатьев очень высокого мнения о своей персоне. И куда более низкого о нас с тобой.

- Вот и отлично. – Хмыкнул Гуревич. – Зазнайки быстрее попадаются.

В Инженерном замке следователей принял заместитель начальника училища генерал Энгельгардт. На то, чтобы выяснить, кто из курсантов присутствовал в указанное время у памятника, генералу потребовалось менее пяти минут. Ещё через столько же все участники весёлой проказы уже томились в приёмной.

Генерал представил юнкерам следователей.

- Я уверен, господа, что вы окажете нашим гостям максимальное содействие, – напыщенно заключил Энгельгардт, – и, надеюсь, не посрамите высокого звания курсанта Николаевского училища.

- Нам бы такую дисциплинку. – Шепнул Гуревич начальнику. – А то некоторые, понимаешь, разбаловали младший офицерский состав.

Павлов вкратце пояснил будущим военным инженерам, что от них требуется. С видимым облегчением молодые люди принялись пересылать на сервер генпрокуратуры отснятые кадры, время от времени косясь куда-то в сторону.

Проследив за их взглядами и заметив, как стремительно краснеет один из юнкеров, Гуревич без труда догадался, кто именно из присутствующих более других не посрамил высокое звание курсанта Николаевского училища.

К вящей радости следователей, в доброй половине записей на заднем плане красовался Антон – Иероним Шконкин в компании своего застенчивого спутника. Только на этот раз его лицо не скрывалось под широкими полями шляпы. Как и следовало ожидать, расстояние между центрами зрачков господина в шляпе оказалось в точности таким же, что и у Игнатьева с Кузнецовым.

- Попался, мерзавец. – С удовлетворением констатировал Гуревич. – Теперь не отвертишься.

К тому времени, как усталые сыщики вернулись в управление, программное обеспечение закончило реконструкцию лица таинственного организатора покушений на Павла Четвертого и Петра Белоусова.

- Вот теперь есть, что продать шефу. – Подвёл итог последних бессонных ночей Павлов, глядя на голографический портрет, в котором гениальный режиссёр Константин Данилов без труда опознал бы свои черты. – Я же говорил, что за двое суток справимся.

- А я что, возражал что ли? – Возмутился Гуревич. – Ты только смотри там, Андрей Афанасьевич, не продешеви. Юнусов мастер торговаться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ИМПЕРАТОРСКАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ, ПРИЕМНАЯ ГОСУДАРЯ.

ПАВЕЛ IV РОМАНОВ и ЮНУСОВ

Вот и новый день. А за ночь удалось поспать от силы пару часов. История со сбрендившим полковником Дифенбахом засела в сердце ядовитой занозой. Тот факт, что под носом у всех спецслужб, в самом охраняемом месте империи зрел заговор, который сорвало лишь чудо, не идёт из головы. Павел лежал, прислушиваясь к малейшим шорохам. Дворец был огромным, старым гигантом, выстроенным почти двести с лишним лет назад. В нем вечно что-то постукивало, поскрипывало. Раньше эти звуки грели императору душу, они были сродни сонному дыханию любимой женщины, делали дворец живым и родным. Но сейчас каждый скрип казался ему шагами отравителя, каждый стук – неосторожностью проникающего через окно убийцы. Помаргивающие красные индикаторы движения – зрачками ночного хищника. Он вставал, ходил по опочивальне, но страх не проходил. Повелитель могущественной державы, по мановению руки которого отправлялись в бой звездные армады, чувствовал себя загнанной дичью. Вновь назначенный начальник службы безопасности дворца усилил посты: теперь даже в туалет невозможно сходить, не напоровшись на караульного с оловянными от усердия глазами. А что толку? Если уж в государстве творятся такие дела, что его задумали убить свои же офицеры, чем помогут эти здоровенные лбы с куриными мозгами? Опасность казалась еще сильнее оттого, что всё ещё оставалась бесплотной и невидимой: генеральный прокурор Юнусов, трижды в день отчитывавшийся императору о ходе следствия, юлил и уклонялся от прямого ответа. Видно было, что его лучшие следователи, тот же хваленый Павлов, всё ещё не обнаружили ничего существенного. Бездельники, идиоты, нахлебники!

Смерть. Кругом смерть. Дифенбах стал лишь первым в череде покойников. Как доложили императору, подельники полковника тоже мертвы. Неведомый и неуловимый враг не знал пощады. Он хладнокровно уничтожал своих, лишь бы не дать следователям выйти на след. От этой холодной, расчетливой жестокости Павлу становилось еще страшнее.

Вот и сегодня. Генеральный прокурор должен явиться с минуты на минуту. Опять начнет плести паутину ничего не значащих фраз и пустых обещаний. На этот раз Павел твердо решил добиться от хитрого сановника хоть какой-то конкретики. Неизвестность убивала. Вот уже и Оленька беспокойно смотрит, спрашивает, не заболел ли. А что ей скажешь? Что он, её венценосный супруг, император Всероссийский, гроза врагов, трясется по ночам и меняет мокрые от пота простыни?

Умом Павел понимал, что все его переживания – лишь последствия стресса, что достаточно обратиться к придворному врачу, попринимать успокаивающее… но это означает признаться в собственной слабости. Такого Павел позволить себе не мог. Единственное место, где его немного отпускало – в зимнем саду, под сенью старого Дубравника. Среброкрон успокаивающе шумел ветвями, ведя с императором неторопливые беседы, наполненные саркастичными комментариями, на которые дубравник был мастер. И страх уходил, сменяясь холодной яростью и пониманием того, что зараза, откуда бы она ни пришла, должна быть вырвана с корнем. Но потом наступала ночь, и все повторялось. Тошнотворный страх, тяжелая голова, холодный пот, влажные простыни…

В дверях появился лакей. Вон, какой красавец, грудь колесом. Прямо павлин. Небось, спит как младенец. И правильно. О чем ему, безмозглому, волноваться?

- Ваше величество, его превосходительство генеральный прокурор просит вашей аудиенции, – возвестил лакей. – Прикажете впустить?

-Пусть войдет.

Павел встал у окна, так, чтобы лучи солнца выгодно оттеняли его разгневанный профиль. Сейчас он устроит этому бездельнику!

Но как только генеральный прокурор вошел, Павел понял – что-то произошло. Что-то важное и хорошее. Прокурор не сутулил плечи, и лицо его дышало радостью.

- Желаю здравствовать, Ваше императорское величество.

В голосе прокурора звучали радостные, звонкие нотки. Но Павел решил не подавать вида.

- Здравствуйте, господин тайный советник, – нарочито холодно произнес он, многозначительно постукивая пальцами по подоконнику. – Что расскажете?

- Хорошие новости, государь, – прямо заявил прокурор.

Ишь ты, даже глаза блестят. Ну-ну. Посмотрим, что за новости. Как бы не театр. Знаем, как у них это. Найдут какого-нибудь стрелочника, да и свалят всё на него. А сами потом ходят гоголем. Но всё же следует показать, что хорошие новости будут встречены благосклонно.

- Так докладывайте, Альберт Эмильевич, докладывайте.

- Не далее, как сегодня утром мы взяли ячейку боевиков, связанную с покушением на Ваше величество.

- Вот как? – Павел изогнул брови, выражая сомнение и удивление. – Впечатляет. Мне просто не терпится услышать подробности.

Юнусов раскрыл тисненую золотом кожаную папку. По традиции, насчитывающей сотни лет, основные тезисы доклада представляются императору в бумажном виде, а его полное содержание с необходимыми медийными приложениями – в цифровом.

- Сегодня в 7 часов 58 минут утра в районе Исааковской площади было совершенно нападение на поручика Белоусова.

- Белоусов… – задумчиво произнес император, продолжая отстукивать костяшками пальцев военный марш. – Какая-то знакомая фамилия…

Юнусов мрачно уставился в свою папку. Он терпеть не мог, когда его перебивали, и был уверен, что императору это известно. Иначе как объяснить, что своенравный Павел Четвертый не давал ему довести до конца две фразы из трех.

«Удивительно не то, что на него покушался Дифенбах. Вопрос, почему только он один», – с чувством подумал прокурор.

- Поручик Белоусов тот самый дежурный офицер, который предотвратил покушение на Ваше величество. Он…

- А, вот теперь вспомнил. Такой высокий парень с серьезным лицом. Как же, как же.

«Интересно, он специально пытается вывести меня из себя? Что-то подозревает?»

«Что, не нравится? А мне, думаешь, нравится, когда меня целыми днями водят за нос?»

- У вас отличная память, Ваше величество, – проскрипел Юнусов. – Позволите продолжать?

«Ну ладно, хватит. Пусть доскажет. А то не ровен час, у бедняги случится разлив желчи».

- Да, извольте, Альберт Эмильевич. Я слушаю.

- Атака была произведена шестью лицами по предварительному сговору. Они изучили маршрут передвижений поручика и устроили засаду у него на пути. В числе заговорщиков – профессиональный убийца–снайпер, оснащенный винтовкой военного образца, и пятеро боевиков с незарегистрированным стрелковым оружием, также военного образца. Сейчас наши специалисты выявляют подпольных торговцев запрещенным оружием.

Юнусов, наученный горьким опытом, сделал приглашающую паузу и не ошибся.

- Всё это, конечно, прекрасно, но почему вы считаете, что это должно меня заинтересовать? – уточнил император.

- Существует прямая связь между покушением на Белоусова и на вас, государь.

- Вот как? – оживился император. – И какая?

- Мы арестовали пятерых заговорщиков из шести. В числе арестованных оказался некий Арцеулов, половой из дешевого трактира. Он уже дает признательные показания. Арцеулов сформировал группу, которая получила приказ ликвидировать Белоусова в качестве наказания за спасение Вашего величества и предупреждения другим, цитирую найденную при них прокламацию: «прихвостням преступного и кровавого режима Павла Четвертого, которым не удастся вечно спасать его от народного гнева».

- Вот как? – император сжал кулак. – И кто же отдал этим мерзавцам такой приказ? Или ваш Арцеулов простой наемник из числа бандитов, которые не спрашивают, кто заказчик?

- В том-то и дело, Ваше величество. Арцеулов и его люди не просто бандиты! – Юнусов тщательно подбирал слова. Сейчас должно было начаться самое главное. – Он утверждает, что они – члены коммунистической партии. Как и Дифенбах с его подельниками, если принять на веру некоторые улики.

- Что за чушь? Какая может быть связь у Ланского с каким-то… половым?

- Как не парадоксально, связь прямая, Ваше величество. – Предвкушая эффект, возразил прокурор. – Группа следователя Павлова напала на след некоего купца Кузнецова, судя по всему, руководителя Арцеулова. Выяснилось, что это тот же человек, которого мы ищем в связи с делом Дифенбаха – инженер Игнатьев. Так что «Общество неравнодушных граждан» работало на того же человека, что и боевики, напавшие на поручика Белоусова. Точнее, на ту же организацию. Опять же со слов Арцеулова, речь идёт о РКП. Но, повторю, это исключительно с его слов.

Вместо шока Павел испытал огромное облегчение. Неужели таинственный, мистический враг оказался давним, хорошо известным противником? Марксисты. Фанатичные последователи утопического учения древнего философа. Правда, последние годы они проявляют сдержанность. Никаких взрывов, никакого саботажа. Из охранного отделения поступают обнадеживающие новости: дескать, к власти в компартии пришли умеренные политики, делающие ставку на реформы, а не на революции. Дошло до того, что Дума и Сенат предлагают исключить коммунистов из списка запрещенных организаций. По их словам, это превратит РКП в обычную левую партию, подобную социал-демократам.

«Идиоты. Сидят на высоких постах, а доверчивы, будто вчера из разморозки. – Озлобленно думал Павел. – Правильно, что я погнал их с их прекраснодушием! Что за глупость, в самом деле? Никогда, ни за что тигру не стать травоядным. Рано или поздно звериная натура взыграет, и он захочет крови. И вот вам, пожалуйста: хвалёная «умеренность» и «здравомыслие» коммунистов оказалась обманом. Как и следовало ожидать. А как мои бездельники распинались! И такие коммунисты, и разэтакие, прямо ангелы божьи! А компартия тем временем готовилась нанести удар!»

Юнусов терпеливо ждал, пока государь очнется от задумчивости. Он догадывался, какие мысли и чувства обуревают императора, и был полон решимости использовать смуту в его душе в собственных целях. Наконец, Павел очнулся от размышлений.

- Да, новости, скажем прямо, обескураживающие. Но мне послышалась в ваших словах толика сомнения. Вас что-то смущает, Альберт Эмильевич?

Юнусов сделал вид, что мнется в нерешительности.

- Вы правы, государь. Есть несколько обстоятельств, которые меня настораживают.

«Вот как. Интересно. Юнусов не тот человек, чтобы бросать слова на ветер».

- Так выкладывайте, Альберт Эмильевич, что там вас смущает! Не заставляйте меня переспрашивать.

- По отдельности факты выглядят достоверными. Но вот в убедительную картину никак не складываются. Как известно Вашему величеству, все эти годы мы пристально следим за деятельностью РКП. У нас заведены досье на всех актвных членов коммунистического подполья планеты. Но во время допроса Арцеулов не смог опознать ни одного из них, хотя и сдал в итоге довольно разветвлённую сеть низовых ячеек.

- А вы бы не постеснялись и надавили посильнее. Вам ли не знать, как это работает. – Подпустил ядовитую шпильку император. Юнусов и глазом не моргнул.

- Поверьте, Ваше величество, мы предприняли все необходимые действия. Поначалу Арцеулов запирался, признаю. Но после общения со специалистами отдела дознаний проявил похвальное благоразумие и теперь полностью сотрудничает со следствием. Он утверждает, что этот «Кузнецов», он же наш Игнатьев, руководит сверсекретной боевой сетью, действующей независимо от планетарной организации РКП.

- Ну вот! Это прекрасно объясняет, почему он не опознал фотографии из ваших досье. Разве не так?

- Не совсем. Вот что меня настораживает, государь. Арцеулов и его подручные не похожи на спецподразделение. Ничтожный боевой опыт, отсутствие профессионалов… Даже снайпера для убийства Белоусова им пришлось нанимать со стороны, через уголовников. Мне доводилось сталкиваться с настоящими боевыми группами РКП, Ваше Величество. Это специалисты очень высокого уровня. Могу со всей ответственностью заявить, что люди Арцеулова к ним не относятся. И уж совсем нелепо звучит утверждение, что генерал Ланской и его соучастники связаны с коммунистами. Всё, что нам известно об этих людях, свидетельствует об обратном. Улики, найденные в особняке генерала и связывающие его с РКП, не выдерживают никакой критики. Это довольно грубые подделки.

- Допустим. И как вы объясните подобное противоречие?

- Полагаю, Ваше величество, Арцеулов искренне заблуждается. Его якобы членство в РКП – отвлекающий маневр с целью сбить нас со следа. Как и неуклюже подброшенные в дом Ланского документы. Я полагаю, подлинные виновники покушения на Ваше величество брали в расчёт возможность провала. Зная о вашем отношении к марксистской идеологии, они решили представить организаторами покушения коммунистов и тем самым отвести угрозу от себя. Они создали несколько кружков марксистского толка, убедили участников, что они – секретный отдел РКП, даже провернули силами кружковцев несколько мелких акций для пущей убедительности. Но весь мой опыт говорит, что всё это – обманный маневр.

Павел задумался. Схема, о которой говорит Юнусов, выглядит несколько надуманно, но, с другой стороны, она не лишена смысла. В конце концов, выпускает же застигнутый врасплох кальмар чернильное облако, чтобы спастись от преследователя? Вряд ли организаторы покушения глупее какого-то маллюска.

- И кто же стоит за этим… представлением? У вас есть какие-то предположения?

- Скорее, подозрения. Не хочу показаться предвзятым, но факты говорят сами за себя. Заговорщики Дифенбаха, за исключением Пыжова, были людьми военными. Высокими чинами, со связями. Я вынужден с прискорбием доложить, что первый отдел Главного штаба отказался предоставить моим людям доступ к материалам их внутреннего расследования.

- Честь мундира, – понимающе заметил император. – Это естественно.

- Возможно, возможно. Но вот возьмем покушение на Белоусова. Почему группу Арцеулова, связанную с заговорщиками, выслеживают не мои люди, а группа из войсковой контрразведки? Старший следователь Павлов чудом умудрился вклиниться в их операцию, а иначе, подозреваю, мы бы и понятия не имели о произошедшем!

Павел помрачнел и принялся отстукивать пальцами марш, что служило у него признаком глубочайших раздумий.

- Вы полагаете, военные что-то скрывают? Прикрывают какой-то свой промах?

Юнусов с трудом скрыл торжествующую ухмылку.

- Я бы поостерегся выступать с подобными обвинениями. По крайней мере, на данном этапе. Но нам требуется больше информации. Речь идет о государственной безопасности, государь.

- И какие же действия вы намерены предпринять, Альберт Эмильевич?

- Собственно, мы уже работаем над этим, Ваше Величество. Бригада Павлова в полном составе просматривает связи задержанных боевиков, работает над контактами Ланского и его так называемого «общества». Я распорядился произвести задержания всех ячеек Арцеулова. Попробуем связать все ниточки воедино. Тут, конечно, очень много работы. К сожалению, быстрых результатов ждать не приходится. Вы же знаете, наши судьи не любят наспех слепленных дел…

Юнусов сделал микроскопическую паузу и не прогадал.

- Позвольте, Альберт Эмильевич! – тут же вспыхнул Павел. – Вы что же, собираетесь проводить всех этих мерзавцев через обычную судебную процедуру, как каких-нибудь казнокрадов или карманников?

- А разве у меня есть выбор, государь? – Нарочито развел руки Юнусов. – Закон есть закон.

Император возмущенно хлопнул ладонью по подоконнику и дерганой, нервной походкой бросился к письменному столу. Схватив ручку и лист бумаги, он принялся быстро строчить, приговаривая на ходу.

- Просто поражаюсь вам, Альберт Эмильевич, честное слово. Сами же говорите, речь идет о государственной безопасности и сами же… Это даже похуже, чем среднеазиатский халифат… Тут покушение на саму империю! А вы вознамерились разводить бюрократию! Какие еще судебные процессы?! Тут важна стремительность, наскок. Вот! Вот! Вот как надо работать, голубчик!

Павел приложил личную печать к написанному кривыми, набегающими друг на друга строчками приказу. Сверкнула вспышка и над листом бумаги засиял, запереливался всеми цветами радуги гордый двухглавый орёл. Пискнул императорский вирт: приказ с номерной печатью зафиксирован и обрел законную силу. Павел Четвертый сунул бумагу в руки Юнусова.

- Держите, Альберт Эмильевич. И только попробуйте впредь ссылаться на проволочки!

Генеральный прокурор быстро пробежал глазами короткий текст.

«Правительственному сенату.

Всемилостивейше повелеваем с сего дня все дела, заведенные в отношении лиц, связанных с делом полковника Дифенбаха, считать делами государственной важности, связанными с безопасностью империи. Повелеваем передать оные дела в исключительное ведение государственного прокурора с правом судебных решений и приговоров в соответствии с порядком, предусмотренным для данных случаев законом о военном времени.

На подлинном Собственной Его Императорского Величества рукою подписано:

Павел Четвертый Романов».

- Благодарю вас, государь! – Юнусов бережно спрятал драгоценную бумагу в красную папку и склонился в поклоне.

«Превосходно. – Билась в голове торжествующая мысль. – Теперь у меня полностью развязаны руки».

- У вас всё, Альберт Эмильевич?

Прокурор нарочито замялся. Ему, наконец, удалось заронить в душу Павла зерна сомнения в отношении его обожаемых военных. Сейчас можно попробовать по горячим следам укрепить эти сомнения. Но кто знает, вдруг это произведет обратный эффект? Юнусов решил рискнуть.

- Есть еще одна деталь, Ваше величество. Возможно, это случайное совпадение, но когда дело касается покушения на Ваше...

- Давайте к делу, Альберт Эмильевич, не тяните!

- Это касательно того поручика, Белоусова, – вкрадчиво начал Юнусов.

- И что же?

- Тут вот какая тонкость, Государь. Как показало следствие, еще до покушения Белоусов был знаком, по меньшей мере, с одним из нападавших боевиков. Неким Кириллом Окунем. У них обнаружилось несколько общих знакомых.

Павел Четвертый нахмурился, пытаясь понять, куда клонит прокурор.

- То есть, один из нападавших знал Белоусова лично? Вот теперь мне понятно, как они смогли устроить ему засаду.

- Да-да, Ваше величество. Но тонкость заключается в том, что мы сейчас арестовываем и передаем в отдел дознаний всех, кто имел касательство к заговорщикам. А поручик Белоусов является одновременно пострадавшим, членом группы захвата и подозреваемым. Такой, знаете ли, правовой казус.

- Что значит, членом группы захвата? – уточнил император.

- Белоусов сумел разгадать, что на него готовится нападение. Он знал дату и примерно место. Он обратился к известному вам следователю Павлову и вызвался сыграть роль приманки.

- Это делает ему честь, – признал император. – Более того, сейчас я вспомнил. Поручик Белоусов еще до покушения на нашу особу проявил героизм и оказал… большую услугу империи. Но, кажется, вы хотели что-то сказать по этому поводу?

- Я боюсь, что мои слова могут прозвучать цинично… Но что, если Белоусов – часть заговора?

- Господь с вами, Альберт Эмильевич! – удивился император. – Этот парень второй раз рискует головой, а вы его что же, в заговорщики записываете?

- Истории известны и более невероятные случаи, – возразил прокурор. – Брут был другом Цезаря. Но это не помешало ему вонзить императору нож в спину.

Павел вздохнул. Белоусов был ему симпатичен. Да и дубравнику он приглянулся, а Среброкрон никогда не ошибается в людях. С другой стороны, в словах прокурора тоже есть некоторый резон.

- Ну так возьмите его и допросите, – с некоторым уже раздражением сказал Павел.

- Вот в этом-то и заключается вся сложность, – вздохнул с притворной кротостью Юнусов. – Как только я отдал распоряжение передать поручика специалистам отдела дознаний, вмешались некие силы…

- О чем это вы? – с вновь вспыхнувшим подозрением спросил Павел.

- Боюсь окончательно показаться параноиком в глазах Вашего величества, но на меня надавил его светлость князь Татищев. Я был крайне удивлен, узнав, что генерал проявляет участие в судьбе какого-то поручика, но Николай Осипович был более, чем настойчив. Я поневоле подумал…

Павел облегченно расхохотался. Юнусов же не знает всех подробностей событий на Бородине! Вот и хорошо, что не знает. А то, понимаешь, сует свой нос повсюду.

- Вот вы о чем, голубчик. Могу вас успокоить. Я знаю, почему князь Татищев принимает такое участие в судьбе именно этого юноши. Уверяю вас, здесь нет никакого заговора. Доверьтесь мне и забудьте об этом казусе.

Юнусов с трудом скрыл досаду. От государя он надеялся разузнать то, что не удалось идиоту Пряничникову, сгинувшему бесследно в недрах военной юридической машины. Все доклады по Бородину, которые сумел заполучить Альберт Эмильевич, прошли через военную цензуру и не позволяли прокурору даже одним коготком зацепиться, не говоря уж о том, чтобы получить какие-то материалы на князя Татищева.

- Я всецело доверяю Вашему Величеству, и, конечно же, ни в чем не подозреваю его светлость князя Татищева, но все-таки личное знакомство поручика с опасными заговорщиками…

- Вы начинаете меня утомлять, господин генеральный прокурор, – в голосе императора зазвучали отдаленные раскаты грома. – В конце концов, если это успокоит вашу подозрительность, установите за поручиком наблюдение. Надеюсь мне не нужно учить вас тому, как это делается?

- Ни в коем случае, Ваше Величество. Сожалею, что утомил вас, Государь.

Юнусов склонился в глубоком поклоне. Да, этот раунд остался за Татищевым, но и Юнусов урвал свой кусок: теперь можно будет проследить за Белоусовым, а через него и за самим Татищевым. Но сначала следует усыпить бдительность обоих. Может, повесить парню какую-нибудь медаль, скажем, за храбрость? Пусть думает, что теперь он вне подозрений. Пусть окончательно расслабится. А мы понаблюдаем, подождём, пока он проколется. И уж тогда развернёмся вовсю. Пристегнём к этому делу Татищева. А если что пойдёт не так, всегда можно прикрыться императорским разрешением. Пусть у князя будет зуб на монарха. Нет, решительно, не так уж и плохо всё обернулось. А то ли еще будет!

Выйдя из дворца, Альберт Эмильевич неторопливо направился к Миллионной, в сторону казарм Преображенцев. По дороге прокурор связался с руководителем отдела дознаний.

- Ковальчук? Сидор Архипович? День добрый. Да, я по поводу сегодняшних дел. Павлов там прорабатывает связи заговорщиков. Но вы же его знаете, он у нас белоручка, законник. Если не найдет связи, достаточной для ордера, отпустит, да еще и извинится. Так вот, меня такой расклад никак не устраивает. Как только Павлов наберет полные сети рыбы, забирайте их к себе… Нет, не волнуйтесь, с Павловым я договорюсь… Да именно это я и имею в виду: берите в разработку всех. Чем больше наберете, тем лучше. Потом отсеем, так сказать, зёрна от плевел. Да, правовые аспекты я утряс. Считайте, у вас есть карт-бланш. Действуйте, действуйте. Мне нужны быстрые результаты.

Прежде чем позвонить по следующему номеру, Юнусов сменил вирт и вручную набрал идентификатор. Новенький вирт осветился зеленым: соединение надежно защищено.

«Мне необходимо увидеть Архивариуса. – Лаконично произнёс он. – Да, срочно... Да. Превосходно. Это меня устраивает».

Юнусов отключился и стянул с руки потухший вирт. Проходя через Зимнюю канавку, он отправил сделавший свое дело прозрачный браслет в воду и вернул на законное место обычный вирт. Весеннее солнышко играло с рябью на воде, слепя Альберта Эмильевича яркими вспышками расплавленного золота. Чудное утро, право слово. Всё складывается, одно к одному. Своим неудачным покушением покойный Дифенбах, сам того не подозревая, оказал прокурору услугу. А уж Арцеулов с его горе-террористами так просто преподнесли настоящий подарок. Если сейчас правильно разыграть карты, возможно, наконец, удастся поставить вояк на место. Пусть распоряжаются в космосе, на границах доминанты. А внутри империи должна быть только одна сила и только одна власть. Сейчас главное, не дать увести следствие в сторону, не позволить государю увлечься ненужными версиями. Он должен разочароваться в своих обожаемых флотоводцах, отдалить их от престола и прекратить, наконец, уделять всё свое внимание одним только военным игрищам. Если же и это не сработает… что ж, не все такие неудачники, как полковник Дифенбах.

Юнусов прищурился, наслаждаясь игрой солнечных зайчиков.

Денек обещал быть славным.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

НЕОПРЕДЕЛЕННАЯ ТОЧКА.

УБЕЖИЩЕ ЦК РКП

КАХА ГУЛИА

- Чаю хочешь, Каха? – предложил Береговой.

Гулиа вежливо отказался. На здоровье Каха не жаловался и из всех чаев признавал лишь крепкий чёрный. А шалфей Артём пускай сам пьёт, ему после инсульта полезно.

Коваленко задерживался и в ожидании заместителя первого секретаря ЦК Береговой с Гулиа вели будничную, ни к чему не обязывающую беседу.

- Получили свежую сводку. – Поделился Береговой. – Китайские товарищи с опережением срока открыли новую очередь системных верфей на Хэфее. Вот оно, преимущество народного хозяйства.

- Ну да. А также смертной казни за «саботаж». – Со свойственной ему прямотой возразил Каха. Несмотря на общность целей, Гулиа не разделял китайские методы их достижения. – Ты же знаешь, Артём, я не белоручка. Кровь меня не смущает. Но проливать её направо – налево, это не по-нашему. В этом я с китайскими товарищами расхожусь.

- Что я слышу? – В дверях показалась объемистая туша первого заместителя. Коваленко ввалился в кабинет и тут же плюхнулся в кресло. – Руководитель отдела силовых операций не одобряет применение силы?

- Силу, Остап, надо применять с умом. Твои слова.

- Мои, мои. – Не стал спорить Коваленко. – Рад, что ты не все мои речи пропускаешь мимо ушей.

Береговой негромко рассмеялся. Эти двое постоянно обмениваются колкостями, но видят Высшие, их соперничество идёт партии на пользу. Вот в чём отличие подлинных вождей революции от сановников российского императорского двора, сборища ядовитых гадюк, только и мечтающих, что ужалить зазевавшегося соперника, нанести удар в спину.

- Так что, Каха, как я понимаю, твой план провалился? – Сразу перешёл к делу Коваленко. – Самодержец жив – здоров, а люди твоего Данилова арестованы. По сведениям из столичного округа, со дня на день ожидаются повальные аресты коммунистов. Вот так результат!

- Не спеши Остап. В нашем деле нельзя спешить. – Миролюбиво поднял руки Каха. – Не всё так плохо, как тебе доложили. Хороший план, он что? Он предусматривает любое развитие событий. Да, Данилову не удалось убить Павла Романова. Это верно, тут тебе товарищи правильно доложили. Но разве смерть Романова была нашей конечной целью?

Коваленко приподнял куцые брови и обернулся к Береговому.

- Интересно, а что же тогда? Артём Матвеевич не даст соврать, мы согласились на эту авантюру с Даниловым при условии, что Павел Четвертый будет уничтожен, а партия останется вне подозрений. Но результат показывает обратное!

- Да уж, Каха. – Подтвердил Береговой, наливая чай в блюдце и шумно отхлебывая. – Прекращай говорить загадками. Если тебе есть что возразить по сути, говори. А нет, так давайте вместе думать, как минимизировать потери.

Гулиа было, что сказать по сути.

- Ты, Остап, путаешь цели со средствами их достижения. Нашей конечной целью была и остаётся легализация коммунистической партии и переход к парламентским формам борьбы. – Отчеканил он. – А устранение Павла Романова являлось одним из методов достижения цели. Разве не так?

- Верно. Но если сейчас мы ближе к цели, чем до неудачного покушения, то объясни, почему столичная полиция удвоила число шпиков, следящих за нашими товарищами в столичном округе?

- С удовольствием. Как вы помните, легенда, которую мы придумали для Данилова, предусматривает дискредитацию РКП с помощью, как представляется Данилову, разведки Союза Миров. Если бы мы не дали повода следствию заподозрить компартию, следствие сразу пошло бы по другому следу. А значит, нам не удалось бы набрать очки, ну удалось бы использовать следствие в наших целях. Зато сейчас, в ситуации неопределённости, у нас появился превосходный шанс доказать нашу миролюбивую политику. Мы поможем генеральной прокуратуре выйти на Данилова – это раз. Мы убедительно докажем, что РКП является патриотической партией, оказав содействие в раскрытии планов «разведки Союза Миров» – это два. Павел Четвертый должен понять, что если бы он в своё время позволил РКП выйти из подполья, Данилову не удалось бы сколотить свою сеть кружков. До сих пор Павлу только рассказывали о том, что коммунисты, дескать, отказались от идеи насильственной революции. То есть, ему предлагалось поверить в слова. Сегодня он увидит реальные дела.

- А не получится ли так, что мы переиграем сами себя? – После второго инсульта Береговой стал подчеркнуто осторожен. – Если все улики указывают на партию, следователи могут и не распознать подвоха.

- Страшно даже подумать, что будет, если в покушении обвинят РКП. – Тут же поддержал первого секретаря Коваленко, озабоченно поджав толстые губы.

Но Гулиа не зря руководил отделом силовых операций. Вопросы, едва только формирующиеся у собеседников, давно были им обдуманы, а необходимые меры уже приняты.

- Зря беспокоитесь, товарищи. Я такие вещи на самотек не пускаю. Следователи прокуратуры придут только к тем выводам, на которые я их наведу. Всё это времямои люди плотно ведут Данилова. – Неторопливо, веско говорил он. – Лучшие люди. Когда это необходимо, мы вмешиваемся.

- Это как же, например? – Со скепсисом переспросил Коваленко. – Ты приведи факты, Каха. Простые слова, как ты нам только что пояснил, не убеждают. Особенно в таком важном деле.

- Факты. Ну, к примеру, вот тебе факт. – Каха открыл вирт сферу. В светящемся объеме появилась пухлая папка в потертом кожаном переплёте. – Эту улику Данилов подкинул генералу Ланскому, руководителю «Общества неравнодушных граждан». В ней содержатся документы, неопровержимо доказывающие, что генерал состоял в РКП. Хорошая папка. Данилов на совесть над ней поработал. Любая экспертиза скажет, что Ланской владеет папкой не менее полугода. Вот это я называю – неопровержимая улика.

- И она сейчас в руках следствия?! – Возмущенно воскликнул Коваленко.

- Э-э, не спеши Остап. Только зря беспокоишь Артёма Матвеевича. У нас папка. У моих людей. У хороших людей, надежных, опытных. Вместо неё они подкинули в сейф грубую подделку. Я уверен, специалисты Юнусова без труда распознали подлог. А это, товарищи, в свою очередь компрометирует остальные «улики», которые подготовил Данилов. Бросает на них тень. Теперь они выглядят неубедительно. Лживо выглядят. И это заставляет следствие искать иные версии. Я же, со своей стороны, позаботился, чтобы они привели куда надо. Чтобы привели к Союзу Миров.

- Остроумно. – Тихо рассмеялся Береговой, и даже Коваленко выдавил на своей жирной физиономии некое подобие улыбки. – Надеюсь, всё пройдёт, как ты задумал.

- А ты не надейся, Артем Матвеевич. – Каха решил, что пришло время для решающего козыря. – Надежды, знаешь ли, юношей питают. Которые только пробудились. А мы, товарищи, калачи тёртые. Нам знать надо, а не надеяться.

- И что же мы знаем? – Недоверчиво уточнил Коваленко.

- Правильный вопрос, Остап. Своевременный. Знаем мы вот что. С известным петербургским посредником, известным под псевдонимом Архивариус, связался лично его высокопревосходительство генеральный прокурор Юнусов. Архивариус получил от него вот это. – Гулиа вывел в сферу голографический портрет Данилова, синтезированный техническим отделом генпрокуратуры. – Через него Юнусов спрашивает, что нам известно об этом человеке и знаем ли мы, почему он пытается натравить генпрокуратуру на РКП. Следствие купилось на нашу версию, товарищи. Мы приведём их к цели, которой они так жаждут. Архивариус уже получил от меня всё необходимые материалы и назначил Юнусову личную встречу. Важно, чтобы именно РКП вывела следователей генеральной прокуратуры на подготовленных нами «заказчиков покушения». Тогда даже такой упрямец, как Павел Четвертый, поймет, что с компартией выгоднее дружить, чем враждовать.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ДАНИЛОВ.

Данилов редко позволял себе сильные чувства. Любовь, ненависть, гнев, ужас – они для слабаков, не умеющих контролировать свои эмоции. Это как в театре. Профаны уверены, что лучше других играет актер, который искренне переживает происходящее с персонажем. Чушь. Профессиональный актер не может позволить себе подобную роскошь, иначе он провалит сцену. Его задача – не замыкаться в переживаниях своего персонажа, а чувствовать сам спектакль. Следить со стороны, как он развивается, и вносить необходимые чувства с тем же спокойствием и умеренностью, с которой шеф–повар добавляет специи в блюдо. Данилов жил по тому же принципу – наблюдал за происходящим со стороны, оценивал происходящее холодным режиссёрским взглядом. Принимал решения в соответствии с доводами рассудка. Но сегодня даже он не сумел сдержаться. Одна неудача – это всего лишь одна неудача. Но две неудачи подряд – это уже провал. Кропотливо выстроенная им схема рухнула. Сначала истеричный Дифенбах, не придумавший ничего лучшего, как схватиться за яд при первых же признаках опасности. И вот теперь поручик Белоусов.

Данилов внимательно изучил этого поручика. Непрост, ох как не прост. Как бы не режиссёр, хоть Данилов и не верил в существование режиссёров-военных. Но как не заподозрить неладное, если обе операции Данилова, к которым имел касательство этот юнец, провалились. Допустим, с Дифенбахом Белоусов столкнулся по чистой случайности. Это ладно, бывает. Но сегодня-то, сегодня ни о какой случайности не могло идти и речи! Поганец знал об операции! Он не просто перестраховался, таская за собой прикрытие. Нет, Белоусов именно, что точно знал, где и когда на него расставят силки! И заманил людей Арцеулова в засаду полицейского спецназа. Красиво сработал. Профессионально. Данилов, наблюдавший лично за ходом операции, не мог не признать, что его переиграли всухую. Значит, где-то произошла утечка. Кто-то из людей, за которых Арцеулов ручался, как за себя, оказался предателем. А может быть… сам Арцеулов? Что, если предатель именно он?

Конечно же, Данилов подстраховался и на такой случай. Арцеулов видел его только в облике купца Кузнецова. Никто в «Грустной селедке» не знал ни его настоящего облика, ни имени. Тем не менее, Данилов на всякий случай обрубил и эти концы. Сразу после провала операции Данилов вывез трактирщика на дачу у моря, якобы заботясь о его безопасности. Он даже отправился прогуляться с владельцем «Селедки» по берегу залива. С прогулки подпольщик вернулся один. Трактирщик остался на дне, бережно упакованный в нейлоновую сеть, в компании двух увесистых бетонных блоков. В полной безопасности, как и обещал Данилов.

Вернувшись на дачу, Данилов вошел в вирт-сеть, чтобы оценить масштабы катастрофы. Камеры показали неутешительную картину. И в «Грустной селедке», и в квартире купца Кузнецова вовсю хозяйничали люди Павлова. Это плохо. Очень плохо. Данилов представлял, как работают квантовые процессоры следственного управления. Скорее всего, у следователей есть фоторобот Игнатьева. Теперь к нему добавился фоторобот Кузнецова. А значит, на их основе уже выявлены ключевые точки и построен граф, описывающий его физиономию во всей красе. Скорее всего, эта физиономия уже объявлена в розыск. Ищейки прокуратуры Данилова мало волновали. За годы подпольной работы он научился виртуозно ускользать от шпиков. Данилова озадачивало другое. Константин Евгеньевич оставил достаточно улик, позволяющих однозначно связать покушение на государя с коммунистами. По идее, сейчас по всему Санкт-Петербургу должны идти повальные аресты членов РКП, разгром всей их сети. Но, по сведениям из заслуживающих доверия источников, о компартии в ведомстве Юнусова никто даже не заикается. Значит, улики пропали. Или следователи их почему-то скрывают. Зато жандармы по указанию прокуратуры вовсю хватают людей, хоть шапочно знакомых с активистами ячейки Арцеулова. То есть, они знают, что «тайное подразделение оперативников РКП», каковыми почитают себя Арцеуловцы, на деле не имеет отношения к компартии. Спрашивается, откуда? Об деталях операции было известно лишь резиденту Союза Миров и Лукину. Союзу Миров не выгодно уничтожать улики, ведущие к коммунистам. Это поставит под удар их самих. Значит, остаётся Лукин. Видимо, увидев, какие силы пробудило неудачное покушение на Павла, этот слюнтяй перепугался, явился в прокуратуру с повинной и разболтал там всё, что знал. Что же, это несложно проверить. Через вирт Константин Евгеньевич подключился к системам наблюдения катера на гатчинском космодроме. Того самого, о котором он специально рассказал Лукину во время ночной встречи на островке. Возле катера, делая вид, что полностью поглощены работой, маячили молодые здоровяки в форме уборщиков. Комбинезоны «уборщиков» выразительно оттопыривались как раз там, где было удобно спрятать ручной игольник. Значит, он не ошибся. Виноват Лукин. Из-за него всё пошло прахом. Значит, охота идёт уже не на инженера Игнатьева, не на купца Кузнецова, а на самого Данилова. Что же, господа. Настоящему артисту всегда льстит внимание публики.

Раз так, пора бежать: метаться по столичной планете со стаей голодных волков на хвосте – самоубийство. Бежать, бросив всё, что строилось годами. Спасаться. Это всё, что ему остается.

Данилов сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

Нет, подумать только! Вместо того, чтобы править миром, он вынужден скрываться! И из-за кого?! Кто смог расстроить его планы? Может, какой-нибудь фантастически одарённый режиссёр, затмевающий своим дарованием всех прочих? Этакий сверхчеловек? Нет, ничего подобного! Его спектакль расстроили трусливый персонаж Лукин, обменявший свою жизнь на его, и наглый мальчишка Белоусов, умудрившийся заманить Арцеулова в ловушку! Жалкие статисты, черви, ничтожества! Да как они посмели вмешиваться в его великую пьесу?! Раздавить ничтожных персонажей, уничтожить, испепелить!

Пламя неутоленной ярости жгло изнутри. Данилов расстегнул куртку, рванул рубашку – посыпались пуговицы – и подставил тело ледяному дыханию ветра.

Закрыть глаза. Выровнять дыхание. Успокоиться. Вдох. Покой. Выдох. Покой. Вдох. Покой. Выдох…

Приступ паники, который сам Данилов счёл вспышкой гнева, наконец, прошел.

Обессиленный, подпольщик сел на гладкий холодный камень.

Сегодня он проиграл. Бывает. Ничего страшного. Это всего лишь спектакль. Обычный спектакль. Да, премьера закончилась провалом. Значит, надо сменить труппу и декорации, только и всего. Его главные активы, острый ум и непревзойдённый режиссёрский дар, остались при нём. А успех… да что – успех? Никуда он не денется, рано или поздно придёт. И не правда, что эти годы потрачены зря. Подумаешь, охранка разгромила его фальшивую партийку. Да гори она синим пламенем. Самое-то важное осталось! Весь заработанный капитал – в неприкосновенности, на анонимных счетах. С нуля начинать не придётся. Надо только улизнуть из западни. Вот о чём надо думать. Раз у следствия есть настоящий портрет Данилова, большая часть личин, имеющихся в его распоряжении, непригодна. Но не страшно. На морской даче, той самой, которая стала последним прибежищем хозяина «Грустной селедки», у Константина Евгеньевича имелось всё необходимое. Напыляемые отпечатки, линзы для обмана сканеров радужки, принтер для пласт-грима. Нужно изменить линию надбровных дуг, скул и подбородка. Кроме того, придется скорректировать форму носа и добавить косоглазие. Ненадолго, только чтобы выбраться с планеты. Для этого не потребуется пластическая хирургия, достаточно навыка работы с профессиональным гримом. Это в старину, как читал он в древних учебниках, у гримеров не было ничего, кроме красок, ватных тампонов и накладных носов из папье-маше. Современные технологии позволяют напылять объемный грим, практически неразличимый глазом.

На эту работу Данилов отвел себе три часа. Большая роскошь, учитывая его нынешнее положение. Но его вид не должен вызвать подозрений, иначе всё пропало.

Итак, первый пункт – облик. Вводя в принтер параметры выбранной модели, Данилов продолжал разрабатывать стратегию. Писать новую пьесу, которую он обязательно поставит. В прологе он с новой внешностью, под которую давно подготовлены документы и история, исчезнет из поля зрения прокуратуры и марксистской партии. А в финале вернется этаким Цезарем, под аплодисменты ликующего зала. О да. Иначе и быть не может. И – что важно – где-то в пьесе обязательно будет момент, где он сам, своими руками, расправится с обидчиками: сначала с двурушником Лукиным, а потом, на закуску, с самонадеянным поручиком Белоусовым. И уж Данилов постарается, будьте уверены. Этот эпизод станет таким, что наиболее впечатлительных барышень придется выносить из зала.

Отрегулировав свет, Данилов принялся накладывать грим. Борода, скрывающая подбородок, надбровные дуги, состаренная кожа, форма носа, правый глаз немного косит…

Спустя три часа почтенный пожилой ювелир Менахем Мендл Кац, взмахнув полами чёрного лапсердака, неожиданно резво для своего возраста перемахнул через ограду и покинул скромный домишко на окраине дачного поселка. Под покровом ночи, никем не замеченный, он добрался до спрятанной в рыбацком сарае авиетки-универсала для трёх сред. Едва слышно загудел двигатель, и универсальное суденышко, не включая огней и не вступая в контакт с транспортной системой, мягко прошло над самым песком и с легким плеском погрузилось в темные воды залива, направляясь к прибалтийскому сектору планеты.

Еще через пять часов Менахем Мендл уже вовсю ругался через вирт-сферу с диспетчером небольшого космопорта Клайпеда–главный. Диспетчера звали Андреас, и он служил всего третий год.

- Послушайте старого человека, юноша! – кипятился пожилой ювелир, ожесточенно жестикулируя. – Ни у меня, ни у вас нет времени на пустые разговоры. Через два дня начинается аукцион камней на Сибири-1. Вы знаете, что такое аукцион камней? Нет? Так я вам расскажу. Аукцион это вам не какой-нибудь луфт гешефтер[3]. Это настоящий гройсе[4] бизнес. Тут главное, не опоздать, а то всё, что вам останется, это дрэк мит фэфер[5], простите мою прямоту. И поверьте старому еврею: Если я вернусь в Вильно с пустыми руками, надо мной будут смеяться даже дворовые собаки, не говоря уже о моей драгоценной супруге, чтоб она была здорова!

Диспетчер терпеливо слушал, кивал и пытался вставить в непрекращающийся монолог хотя бы словечко. Куда там! Вредный старикашка, сверкая огромными очками в роговой оправе, тарахтел, как старый движок, и не было никакой возможности остановить его хоть на секунду. За соседними пультами уже начали похохатывать, наблюдая бесплатный спектакль. И даже красавица Инга посмотривала на юного диспетчера совсем не с тем выражением, которого он терпеливо добивался последние полгода.

«Откуда он только взялся, этот старый пердун! – с сердцем подумал Андреас. – Теперь меня будут дразнить целую неделю!»

На самом деле особых причин задерживать вылет кораблика ювелира не было. Документы у господина Каца в полном порядке, все разрешения на месте, единственное, чего не хватает – справки о последнем прохождении контроля службы безопасности. С другой стороны, судя по документам, старикашка проходил эти проверки раз сто, летал туда-сюда годами, правда, в основном из космопорта Вильно, но мало ли почему на этот раз он предпочел Клайпеду? В общем, требовать, чтобы он ставил свое корыто на долгосрочную стоянку и отправлялся за разрешением, было совершенно ни к чему.

- Вы, юноша, еще мало прожили. Вы даже слов таких не знаете, какими встретят бедного старого Каца… – монотонно бубнил проклятый старикашка.

Андреас беспомощно оглянулся на начальника смены, рябого Витаса. Давясь смехом, Витас махнул широкой ладонью. Андреас обрадовано обернулся к пульту.

- Хорошо, хорошо, господин Кац. Из уважения к вашим сединам, я даю добро на вылет. Ваше стартовое окно – 437А-18. Старт – через восемь минут.

Менахем Мендл осекся на полуслове, так и не успев досказать, какие именно обидные слова будет говорить ему мадам Кац, если он вернется с Сибири-1 с таинственным «дрэк мит фэфером» вместо камней.

- Искренне благодарю. Я знал, что вы – порядочный и умный молодой человек, хоть и не аид[6]. – совсем другим тоном произнес ювелир. – Уверен, вас ждет большое будущее!

За соседними пультами тут же жестами изобразили, какое именно будущее. Трепачи несчастные!

Андреас, покраснев до корней волос, ввел коды кораблика ювелира в систему автоматического запуска и нажал кнопку подтверждения.

Через восемь минут корабль Константина Данилова покинул столичную планету. А еще через шесть часов, благополучно миновав станции защиты в поясе Койпера, бесследно растворился в бездне пространства низкой реальности.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

БЕЛОУСОВ.

Ну и денек! Сначала Гуревич засадил ему пулю промеж лопаток, потом этот допрос в следственном управлении. И кто знает, может, не вмешайся Николай Осипович, его бы до сих пор таскали с допроса на допрос. Вот ведь угораздило попасть между молотом и наковальней! Павлов, конечно же, мужик стоящий, но участвовать в его играх с отделом дознаний Петру вовсе не улыбалось. Нет уж, пускай сам как-нибудь расхлебывает свою кашу.

Из-за всей этой чехарды он здорово опоздал на службу, явившись вместо восьми тридцати только к часу дня. Едва только он предъявил свой пропуск на входе, как караульный, сделав большие глаза, заговорщицким шепотом сообщил:

- Велено передать, как вы появитесь, ваше благородие, чтобы прямиком шли к начальнику караульной службы.

Новоиспеченный начальник, капитан Монастырский, был типом желчным и подозрительным. Казалось бы, ему благодарить нужно Белоусова за внезапное повышение, ан нет. Монастырский рассудил иначе: не в меру шустрый поручик, дескать, подсидел прежнего начальника, а значит, со временем подсидит и его самого. А капитан Монастырский не для того целых пятнадцать лет рвался из кожи вон, чтобы в конце концов загреметь в боевые части. Не для того прошел путь от дежурного офицера до начальника охраны Зимнего дворца, чтобы какой-то щенок ставил ему палки в колеса. Но явно проявлять свою антипатию к молодому офицеру капитан остерегался. Говорят, Белоусову покровительствует сам князь Татищев. Мало того, этот мальчишка уже умудрился удостоиться персональной встречи с каждым из августейших супругов. Монастырского прямо наизнанку выворачивало от зависти, когда он об этом думал: сам капитан еще ни разу за все 15 лет службы не удостаивался личной аудиенции с императорской четой. Правда, как-то раз он принес государыне Ольге Петровне забытый ею веер, и даже удостоился слов благодарности, но это, конечно, совсем не то же самое.

Сегодня утром, когда Белоусов не явился к разводу, Монастырский обрадовался, как только пробуженный юнец. Наконец-то представился случай поставить выскочку на место! Даже весеннее солнышко засверкало для капитана ярче! Вирт поручика оказался заблокирован, и это тоже замечательно, потому что по уставу караульной службы офицер должен быть на связи круглые сутки. Это уже не просто выговор. Бери больше – это уже гауптвахта. А если повезет, с Божьей помощью удастся вытурить заносчивого поганца из дворца. Монастырский как раз смаковал воображаемую сцену, в которой Белоусов на коленях приползает к нему молить о прощении, когда раздался звонок из министерства юстиции, прямо из следственного отдела.

Услышав, что дело касается Белоусова, Монастырский едва не завопил от радости. Ему представилось, что поручик ввязался ночью в какую-нибудь пьяную драку и сейчас сидит в карцере, опозоренный и, желательно, избитый в кровь. Но радость капитана продлилась недолго. Сухой голос какого-то чиновника безжалостно разрушил светлые мечты начальника охраны. Оказалось, поручик Белоусов вовсе не манкировал службой и, тем более, не оказался в кутузке за дебош. Поручик Белоусов, не много не мало, участвовал в важнейшей совместной операции службы армейской безопасности и следственного управления, причем играл в ней, чтоб ему, засранцу, провалиться, центральную роль, проявив чудеса храбрости! Следует ожидать, прозрачно намекнул капитану этот чиновник, что означенный поручик будет представлен к государственной награде. Как будто мало, что на первом году службы у этого прохвоста уже погоны полного поручика и Георгий на груди! Нет, решительно, нет справедливости под звездами! Куда только смотрят Высшие?

Монастырский как раз растравлял рану, упершись неподвижным взглядом в окно, за которым голуби предавались весенним играм, когда завибрировал вирт и противный голосок секретаря–референта сообщил, что поручик Белоусов явился и дожидается его в приемной.

«Зачем?» – чуть было не спросил Монастырский, но потом вспомнил, что сам приказал прислать к нему поручика, как только тот появится. Он отдал этот приказ еще до звонка из министерства и совершенно забыл отменить. И о чем теперь прикажете говорить с этим выскочкой? Придется импровизировать.

- Проси, – распорядился Монастырский и, завидев входящего в двери поручика, выдавил из себя радушную улыбку.

- Здравия желаю, Ваше высокоблагородие! – рявкнул Белоусов. – Желали меня видеть?

- Хотел, хотел, – Монастырский сделал многозначительную паузу, решительно не соображая, что же говорить дальше.

Паршивец стоял навытяжку и ел его глазами, как ни в чем не бывало. Наконец, Монастырский нашелся.

– Ты бы, братец, заранее предупреждал, когда отправляешься геройствовать, –добродушно усмехнулся он. – А то я уж собирался объявлять тебя в розыск.

- Виноват, Ваше высокоблагородие.

Нахал еще и осклабился, как будто Монастырский его друг–приятель.

- Ладно, – вновь посуровел капитан. – Раз такое дело, так и быть, сегодня заступишь после обеда. Все понятно?

- Так точно!

- Можешь идти.

- Благодарю, Ваше высокоблагородие.

Щенок лихо козырнул и, повернувшись на каблуках, был таков, оставив бедного капитана Монастырского изнывать от злобы и зависти.

До начала дневной смены оставалось еще добрых два часа. За глаза и за уши: и поесть, и даже покемарить в офицерской комнате отдыха.

«Все-таки Монастырский не так уж плох, – рассуждал Петр, направляясь в столовую для младших офицеров. – Ну да, он вечно хмурый, цепляется к мелочам. Но ведь и его можно понять: закончить училище, получить боевую специальность, а потом вместо настоящей службы годами гнить в тылу! Тут у кого хочешь испортится характер!»

По дороге Белоусов спохватился. Ведь Наташа понятия не имеет, что сегодня он допоздна! Пришлось выходить на балкон, помеченный значком сомкнутых в пожатии рук: зона свободного доступа к сети. На наташином вирте работал автоответчик. Значит, вирт любимой отключен. Видимо, Наташа опять сидит на своем ученом совете. А тамошние правила совершенно нетерпимы к посторонним звонкам, прямо как в императорской резиденции. «Ладно, позвоню позже», – решил Петр, направляясь в столовую. Живот уже давно подводило от голода.

Обычно ему нравилось играть в гурмана: меню Зимнего дворца, состоявшее, естественно, исключительно из натуральных продуктов, включало больше блюд, чем самый дорогой автоповар с расширенной программой.

Но сегодня ему было не до изысков. Выбрав литовский холодный борщ, венгерский гуляш и пирог-расстегай с рыбой, Петр вооружился деревянным – под старину – ковшом с квасом и отправился за столик дожидаться заказа. Расторопная официанточка тут же поставила перед ним поднос с выбором солений: рыжики, квашеная капуста, огурчики и корзинка с хлебом утренней выпечки. Только не хватало ко всей этой красоте водочки, но в этом пункте правила были неумолимы: никакого алкоголя перед и во время дежурства. Эти дурацкие правила не ругал только ленивый. Ведь ясно, что придумал их какой-то штатский, не имеющий ни малейшего понятия о хомо беллум и особенностях их метаболизма. Так что офицерам приходилось довольствоваться квасом, киселями, морсами, чаями и кофеями. В предвкушении борща Петр отломал от буханки здоровый ароматный ломоть, и, подвинув к себе миску, с наслаждением употребил его с квашеной капустой.

Он как раз расправлялся с рыжиками, когда, наконец, подоспел и холодный борщ. Густой, розовато-сиреневый, со свежей зеленью, с половинкой крутого яичка, с белоснежной сметаной в стаканчике, с обязательной разваренной картофелиной на блюдечке, он бы и сытого заставил взяться за ложку. А что уж говорить о Белоусове, у которого хлеб с квашеной капустой только разжег аппетит!

Но не успел он съесть и половину тарелки, как вирт на запястье завибрировал в срочном режиме. И зачем только в столовой разрешен доступ! Петр со стоном отложил ложку и принял вызов, включив конфидент режим с трансляцией видео. Этакий намек на несвоевременность звонка.

Звонил Гуревич.

- Обедаешь? – с завистью спросил бородач, увидев натюрморт, красовавшийся перед поручиком.

- Пытаюсь, – Петр выразительно покосился на тарелку. – Чем обязан?

- Тут интересная штука получается. Только что Андрею Афанасьевичу звонил Юнусов. Слыхал о таком?

- Краем уха.

- Хорошо живешь, – вздохнул Гуревич. – Это наш шеф, генеральный прокурор. В общем, там про разное говорили… но я тебе не потому звоню. Юнусов предложил Андрею Афанасьевичу написать представление на награды за сегодняшнюю операцию.

- Поздравляю, – пытаясь казаться любезным, проворчал Петруша. Борщ на глазах согревался, что для холодного борща смерти подобно.

- Ты дослушай, Белоусов, – Гуревич бережно погладил свою гладко выбритую лысину. – Тут вот какая штука. Юнусов особо упомянул тебя.

- То есть? – насторожился Петр. – В каком смысле упомянул?

- Ну, в прямом. Ты, дескать, рисковал собственной жизнью ради поимки опасных преступников, и так далее. В общем, Павлов написал и, не поверишь, у него еще вирт не отключился, как от Юнусова пришло утверждение. Осталось провести через генштаб, думаю, сегодня-завтра тебе уже повесят какую-нибудь висюльку.

Воттак номер! А Павлов еще говорил, что Петру теперь нужно быть настороже. А оно вон как обернулось! Так что и господину старшему следователю свойственно ошибаться, со всем его гонором!

- И ты решил первым сообщить мне хорошую новость, Федор Леонидович? доброжелательно спросил Петр.

- Странный ты тип, Белоусов. Вроде умный. Вон, сам просчитал засаду. А временами смотрю на тебя и прямо удивляюсь: ну что за дурачина?

Петр проглотил «дурачину». Он уже понял, что за человек Гуревич и не обижался на его прямоту.

- Так чего я не понимаю, Федор Леонидович?

Гуревич вновь погладил лысину.

- Ты просто не знаешь, что такое бюрократическая волокита. Обычно получить от Юнусова не то, что медаль, простое «спасибо» в приказе – это нужно наизнанку вывернуться. А тут вдруг сам предложил, да еще в такой спешке. Странно это как-то. Да еще и особо подчеркнул насчет тебя. Мне кажется, что вся эта свистопляска с наградами только ради тебя и затевалась. Не к добру это. Юнусов на твой счет чего-то задумал и решил прикрыться наградой, смекаешь? Ну ладно, считай, я тебя предупредил. Приятного аппетита.

- Спасибо… – на автомате ответил Петр.

Вирт-сфера давно погасла, борщ продолжал греться, официантка принесла гуляш и расстегай, а Петр все сидел, уставившись на собственные руки, и думал.

«Вот тебе и посмеялся над Павловым. Свойственно ошибаться, дескать! Вот тебе и ошибка. Что же это за дела такие творятся?»

Белоусов буквально шкурой, как сегодняшний утренний крестик прицела, чуял, что вокруг него идёт какая-то странная возня. Так мышь, снующая между стеблей пшеницы, внезапно чувствует холодный взгляд из поднебесья. Только у мыши куда меньше мозгов и ещё меньше времени, чтобы увернуться от железных когтей коршуна. А он, Петр, не какой-нибудь грызун. Он, в конце концов, боевой офицер, фронтовой разведчик. И если кто-то решил поиграть с ним в кошки-мышки, пусть не надеется на легкую добычу.

Успокоив себя подобным образом, Петруша принялся за борщ. В конце концов, опасности далеко, а обед вот он, рядом.

Больше никто его не отрывал.

После обеда он, разомлев, едва дополз до комнаты отдыха, бросился в глубокое кресло и мгновенно заснул. Проснулся, как и планировал, за двадцать минут до развода. Пока умылся, пока привел в порядок форму – осталось всего минут пять. В последнюю секунду, уже собираясь на развод, спохватился: ведь так и не предупредил Наташу! Вирт по-прежнему не отвечал, видимо, заседание здорово затянулось. Петр оставил любимой сообщение и, подтягивая на ходу ремень и портупеи, бросился вон.

Успел вовремя. Старший офицера смены, капитан Сенцов, как раз доставал из кожаного планшета отпечатанный на бумаге с голопечатью список заступающих в караул: еще один пережиток прошлого.

Петр поспешно занял свое место, оглянулся. Все его сегодняшние подчиненные в сборе. Ну и отлично.

Получив от старшего офицера смены раскладку диспозиций, Белоусов развел ребят по точкам и лично проверил амуницию каждого. Убедившись, что всё в порядке, Петр занял свой пост в комнате дежурного офицера. К сожалению, тут действовала только внутренняя связь с солдатами караула. Для связи с внешним миром предназначался стационарный вирт с ограниченной функциональностью. Но пользоваться им разрешалось только в экстренных ситуациях и уж никак не в личных целях.

Петр проверил вирт-камеры, выводящие на стенные панели информацию в реальном времени. Запись не циклится, углы обзора не изменены. Порядок. Обычная смена. Восемь часов скуки. Зато потом, в десять тридцать, домой!

Казалось, часы тянутся медленно-медленно. Петр, как и любой разведчик, обладал точным чувством времени, но сегодня оно ему изменило. Как и полагалось, раз в два часа он обходил посты и посылал подтверждающий сигнал на пульт старшего офицера смены. Рутина. Затягивающая, отупляющая. Неудивительно, что бедолаги, пропустившие тогда Дифенбаха, не придали значения странности его допуска. Повседневность отупляет. Они служили уже не первый год и у них, в отличие от свежего восприятия Петра, давно выработались рефлексы. Есть пропуск – проходи, нет пропуска – стой. И всё.

«Скорей бы уже Николай Осипович подготовил свою кампанию, – в который уже раз подумал Петр. – Я же тут сгнию заживо, в этом сонном царстве».

Один за другим приходили подтверждения пропусков. Зимний дворец – оживленное место, всякие придворные снуют туда–сюда целый день, как будто им больше заняться нечем. Только оказавшись в резиденции императора, Петр осознал, какое невероятное количество бездельников отираются в коридорах дворца. И каждый гнет свою линию, каждый делает карьеру, рвется наверх, подсиживает других, следит, чтобы не подсидели его. Не главное здание просвещенной империи, а какие-то тропические джунгли. Все всех готовы сожрать. Петру было от души жаль императора и его супругу. Он-то, Петр Белоусов, отработает свою смену и отправится домой. А венценосным супругам и деться-то некуда. Ведь это гнездо интриг и есть их дом! Вот уж кому не позавидуешь, честное слово…

В семь тридцать вечера на имя поручика Белоусова поступил пакет из главного штаба. Принес его посыльный, с которым Петр от нечего делать перекинулся парой слов. Когда тот, откозыряв, удалился, Петр вскрыл пакет. Благодаря Гуревичу, его содержимое не стало для поручика неожиданностью. В пакете оказался всего один лист бумаги с повесткой.

Суконным канцелярским языком в ней говорилось, что сим поручик Белоусов П.И. извещается о награждении медалью «За отвагу» третьей степени, и что означенный поручик Белоусов П.И. обязан в 22:45 явиться в комнату 38 инспекторской части управления дежурного генерала главного штаба для вручения награды.

Петр дважды с удовольствием перечитал повестку. Конечно, он понимал, что Гуревич и Павлов правы: то, что Белоусова наградили прямо в тот же день, было не просто странно – это было, пожалуй, неслыханно. Но разве это обязательно плохо? Кто знает, почему Юнусов так заторопился? Белоусов всё-таки сомневался, что генеральному прокурору есть дело до какого-то поручика. Скорее всего, по-быстрому наградив Белоусова, Юнусов хотел сделать учтивый жест. Возможно, таким образом Юнусов извиняется перед князем Татщиевым за то, что пытался задержать его протеже? А что, вполне возможно. Ведь Татищев звонил в следственное управление? Звонил. Кому? Наверное, этому Юнусову и звонил. А уж как Николай Осипович умеет нагнать страху, Петр слышал не раз и не два. Так что этот вариант выглядел вполне разумным… поначалу. А потом Петр подумал, что генеральный прокурор – это не какой-нибудь завскладом военной амуниции. Его статус и звание ничуть не ниже Татищевских, даром что прокурор – гражданский. Унижаться и юлить перед Татищевым, в спешке награждая мелкого офицерика, Юнусов не станет. Первая версия отпала. Зато вторая версия, пришедшая Петру в голову, прекрасно объясняла все странности и нестыковки. Петр исходил из того, что Юнусов соизволил бы подсуетиться только ради кого-то, кто находится значительно выше его по служебному положению. А много ли людей могут похвастаться тем, что они – главнее генерального прокурора? Вывод напрашивался сам собой: о роли Петра в сегодняшнем задержании каким-то образом узнал государь. И, памятуя прошлую заслугу отважного офицера, решил, что тот заслужил не только погоны поручика, но и награду. Петр прямо видел эту сцену, как его Величество вызывает к себе этого Юнусова и выговаривает ему: «Что это у вас за такие следователи, что без поручика Белоусова не в состоянии справиться?! Немедленно наградите этого доблестного офицера, как он того заслуживает, или я не знаю, что я с вами сделаю!».

Петр рассмеялся. Конечно же, император не стал бы вызывать прокурора из-за подобных пустяков и тем более говорить с ним в подобном тоне. Но он вполне мог упомянуть об этом вскользь. А Юнусов и рад стараться. Да, вот эта версия выглядит правильной. И, что еще радует, она означает, что угроза, о которой говорили Павлов с Гуревичем, похоже, миновала. Ведь никто не посмеет тронуть того, о ком печется сам государь император!

Обдумывание версий заняло как раз одно прохождение по постам караульных. Потом еще четверть часа Петруша потратил, стоя перед зеркалом в санузле и представляя, как будет смотреться с двумя наградами на груди. По всему выходило, что чудесно.

«Вот Наташа обомлеет!» – самодовольно подумал Петр, поворачиваясь в профиль и задирая подбородок. Не то, чтобы он был хвастуном и павлином, но ему всего двадцать пять лет! За каких-то полгода он получил два звания, Георгия, Отвагу, пообщался накоротке с императорской четой, завел знакомство с Высшим, подружился с лучшим генералом доминанты и заполучил в невесты самую лучшую девушку во вселенной! Тут есть от чего голове пойти кругом.

Когда Петр вернулся, наконец, за стол дежурки, на часах было без четверти девять. Еще почти два часа до свободы! Время плелось еле-еле. Но что всё-таки хорошо во вселенной, так это то, что у всего есть начало и есть конец. Наступил конец и этому дежурству. Петр, поминутно косясь на настенные часы, едва дождался, пока его сменщик, поручик Еремеев, примет от него кодовые кристаллы для вирт-системы.

- Спешите куда-то, господин поручик? – насмешливо поинтересовался Еремеев. Ему было далеко за тридцать, и в глазах Петра он выглядел едва ли не стариком. И все еще в поручиках. Так что Белоусов простил ему неуважительный тон. Пусть его завидует.

- Да, – с напускным равнодушием ответил он. – Надо успеть в Главный штаб, вызывают к без четверти одиннадцать.

- Не спится им, – понимающе проворчал Еремеев. Наверное, вообразил, что Белоусова ждет нагоняй.

- И не говорите, господин поручик, – вздохнул Петр, подписывая акт передачи кристаллов. – Легкого дежурства.

Наскоро сдав оружие в арсенал, Петр вылетел на Дворцовую площадь. На часах было 22:38. Вот интересно, какая умная голова в Главном штабе решила, что Петр успеет сдать дежурство и освободиться за десять минут? Вечно у этих штабных так. Где надо спешить, тянут как могут, а где можно и повременить, вдруг начинают гнать как сумасшедшие.

Петр предъявил повестку и документы караульному у входа и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока немолодой сержант педантично сверял чуть не каждую букву с записью в своем журнале.

- Проходите, ваше благородие, – наконец разрешил он. – Второй этаж, направо. Поздравляю, значит, с наградой.

- Спасибо, братец.

Петр засунул документы в карман и рванул к лифту.

У комнаты 38 он был в 22:43.

Одернув мундир, поручик приложил вирт к сканеру.

- Войдите, – проскрипел динамик над дверью. Ну да, на позолоту снаружи готовы ухлопать целое состояние, а как поставить нормальные динамики, так у них экономия.

- Поручик Белоусов по вашему приказанию… прибыл, – с запинкой доложился Петр. В комнате 38 находились двое. Симпатичная женщина лет тридцати пяти в мундире с погонами штабс-капитана, изящно расположившаяся за столом и… старый знакомый Белоусова капитан Гурьев В.К. Что означает, как помнил Петр, Василий Константинович. Полные губы капитана растянулись в странной полуулыбке. На столе перед ними лежали тонкая черная папка, небольшая темно-зеленая коробочка и какая-то бумага официального вида.

- Проходите, поручик, – разрешила штабс-капитан. – Присаживайтесь. Позвольте представиться, Спицына Ирина Евстафьевна, ответственный секретарь инспекторской части. А с господином капитаном, как я понимаю, вы уже знакомы.

- Так точно, – ответил Петр, располагаясь напротив Гурьева. – Рад видеть вас в добром здравии, Ваше высокоблагородие.

- Взаимно, поручик, взаимно. Я вижу, господин Белоусов, вы времени даром не теряете. Уже поручик, теперь вот – медаль. Плюс персональная благодарность Его величества в личном деле. Весьма недурно для молодого человека ваших лет и вашего положения.

Персональная благодарность?! Вот сволочь Монастырский, мог бы и сообщить об этом. Зачитать перед строем, как положено. Зажал, скотина вредная.

- Благодарю, Ваше высокоблагородие, – не моргнув глазом, ответил Петр.

- Но с другой стороны, меня несколько смущает стремительность вашей карьеры. Вы знаете, чем я занимаюсь, так что не подумайте, что поздний вызов – праздное любопытство.

- Я… пожалуйста. Чем могу быть полезен? – несколько несвязно сказал Петр, рассудив, что смущение сейчас может сыграть ему на руку.

- Что вас связывает с генпрокуратурой? – резко и прямо спросил Гурьев, подавшись к Петру и сверля его жестким взглядом. – Почему они представили вас к награде?

- Разве в представлении не написано? – почти натурально удивился Петр.

- Написано, написано, – отмахнулся Гурьев. – Это как раз довольно хорошо описано. Как вы проявили прозорливость, догадавшись о покушении на вашу особу, как на вас снизошло наитие, и вы за час разработали идеальную операцию. Как в два счета убедили старшего следователя Павлова принять в ней участие. И как вы полезли под пулю, чем, в конечном счете, обеспечили успех всей операции. Это всё мы прочитали, очень увлекательно.

- Ну… как-то так и было, – снова играя смущение, пробормотал Петр. Да куда он клонит, этот Гурьев? Какого дьявола ему надо?

- Так и было? Боже правый! Поручик, поставьте себя на мое место! Вы бы на моем – повторяю – моем месте поверили бы хоть одному слову?

- Мне трудно судить, Ваше высокоблагородие. Я ведь знаю, что всё это – правда.

Петр обозначил в голосе оскорбленные чувства. Хотя на деле пока ничего подобного не испытывал. Вывести разведчика из равновесия не такая простая задача.

- Правда, значит, – Гурьев хрюкнул, снова став похожим на сытого борова. Красивая Ирина Евстафьевна с интересом наблюдала за разговором, не принимая в нем участия. – А я думаю, что всё это – чушь на постном масле, филькина грамота!

- Господин капитан! – воскликнул Белоусов. Ему даже удалось побледнеть, хотя и с усилием. – Что означают эти обвинения? Соблаговолите объясниться. Вы подозреваете меня во лжи?

- А он малый не промах, – заметила Ирина Евстафьевна, как будто Петра тут и не было. – И артист какой!

- Разведшкола, – снова хрюкнул Гурьев. – Отличник, между прочим.

- Господа, я решительно не понимаю, что тут происходит! – упорно продолжал гнуть свою линию Петр. Конечно, мало приятного в том, что эта женщина так легко его прочитала. С другой стороны, кто знает, какую школу заканчивала она?

- Я вам объясню, что происходит, – Вернулся к серьезному тону Гурьев. – Ваши сногсшибательные успехи и быстрый карьерный рост действительно наводят на размышления. Мы с коллегами полагаем, что следственный отдел и Юнусов пытаются сунуть нос в наши дела.

- И причем тут я? – вклинился в этот монолог Белоусов, продолжая разыгрывать роль этакого служаки, хотя ему всё стало понятно.

- О, ваша роль тут самая что ни на есть главная, – сверкнул поросячьими глазками капитан. – Я думаю, что вы – засланный агент Юнусова. Признайтесь, Белоусов. Признайтесь и сэкономите всем нам кучу времени и нервов. Какое у вас звание в следственном управлении?

- Ваше Высокоблагородие… – начал было Петр, но Гурьев досадливо отмахнулся.

- Отвечайте на вопрос.

- Хорошо. У меня нет никакого звания в следственном управлении, потому что я на них не работаю. Да, сегодня утром я помог схватить опасных преступников. И я действительно привлек к этой операции господина Павлова и его людей, иначе бы меня допрашивали сейчас совсем в другом месте. Но я разработал план не один, мне помогали люди, с которыми я связан давней дружбой.

- Ершовские молокососы? Они статисты, а не авторы операции. Меня интересуют подробности. Что узнал Павлов? Кто эти заговорщики?

- Ваше высокоблагородие, – твердо заявил Белоусов. – Дело, о котором идет речь, строго засекречено. Боюсь, я не могу поделиться с вами его подробностями без санкции вышестоящих офицеров.

- Каких, например?

- Князь Татищев. Государь император. Из гражданских – тот же господин Юнусов или Павлов.

Какое-то время Гурьев молчал. Молчала и красивая Ирина Евстафьевна. Не стал продолжать и Петр.

Капитан не выдержал первым.

- Думаете, вы самый умный, Белоусов? Будьте уверены, мы тоже можем сложить два и два. Смотрите сами. Сначала – Дифенбах. Спокойно проходит через посты, а останавливаете его вы. Сам Дифенбах – бывший военный, половина его сообщников – высшие офицеры. Представители флота, по меньшей мере, должны были принимать участие в следствии. А что на деле? Армию отодвигают в сторону. Почему-то назначают Павлова, человека ведомства генерального прокурора. Заметьте, назначают в обход наших спецслужб. Теперь это покушение на вас. Кто снимает все сливки? Опять Юнусов! Все задержанные у него, а у нас снова ничего. И кого же, в конце концов, Юнусов представляет к награде? Вас, Белоусов! Так какие прикажете делать выводы?

Да, картинку Гурьев нарисовал неприглядную. На его месте Петр вообще бы не стал с собой разговаривать, а отправил бы прямиком на допрос в особый отдел. Возможно, Гурьев так и поступил бы, не сдерживай его рекомендации Татищева. Что же, единственное, что оставалось Петру – это держаться выбранной стратегии.

- Господа, я не могу ничего добавить сверх уже сказанного. Покажите мне разрешение, и я расскажу вам всё, что знаю.

- Я получу это разрешение, – пообещал, наконец, Гурьев. – И если окажется, что вы водите меня за нос, Белоусов, то лучше бы вам вообще не пробуждаться.

- Если вы получите нужное разрешение, я буду рад представить вам любые доказательства моей невиновности. Поверьте, господа, я – не шпион генпрокурора. Вы только зря тратите на меня время.

- Увидим, – уже более спокойно процедил Гурьев. – Но учтите, Белоусов. Мы наблюдаем за вами. И мы не позволим никому лезть в дела армии. Запомните это и передайте… кому вы там служите.

- Я служу государю императору. Сомневаюсь, что в ближайшее время смогу передать ему ваши слова.

Гурьев одобрительно хмыкнул. А госпожа штабс-капитан звонко рассмеялась, аплодируя тонкими изящными ладонями.

- Браво, поручик. Очаровательное нахальство. Признайте, Василий Константинович, он отлично держится.

- Татищев кого попало не берет, – Гурьев достал сигарету. – Не возражаете, Ирина Евстафьевна?

- Курите, что с вами поделаешь.

Гурьев щелкнул зажигалкой и жадно затянулся. Выдохнув дым, он тяжело оперся широкой ладонью о колено и склонился к Белоусову.

- Не волнуйтесь, поручик. Ясное дело, вы не работаете на следственный отдел. Точнее, не работали. Но у нас возникли подозрения, что как раз сегодня они могли попытаться вас завербовать. Вот Ирина Евстафьевна и предложила устроить вам этакую проверочку с демонстрацией. Прощупать, и заодно, чего уж там, предупредить. Если вас там и вправду обработали, лучше скажите сейчас. Признайтесь, и мы поможем вам выпутаться из этого дерьма.

- Василий Константинович!

- Пардон, – Гурьев виновато прикрыл рот широкой ладонью. – Вырвалось.

- Простите, господин капитан, я не совсем понимаю, – Петр не собирался покупаться на доброжелательный тон. Уж слишком всё это было стандартно, прямо по учебнику. – А почему вы решили, что они должны завербовать меня непременно сегодня?

- Юнусов – умелый и расчетливый боец, – серьезно пояснил Гурьев. – Он строг с подчиненными и безжалостен к противникам. Не секрет, что его ведомство давно точит зуб на войсковую службу безопасности. Космос – наша вотчина, туда ему путь заказан. Но здесь, в Санкт-Петербурге, мы конкурируем. Он бы с удовольствием вытурил нас за атмосферу. Если он внезапно воспылал к вам, боевому офицеру, горячими чувствами, в этом должен быть какой-то смысл. Какое-то второе дно.

- Вот и Павлов говорил что-то такое… – пробормотал как бы в задумчивости Петр. – Я прошу прощения за мою самоуверенность, но, возможно, на Юнусова… надавили?

- Кто, интересно? – живо поинтересовалась штабс-капитан. – Сомневаюсь, что на него может надавить хоть кто-то.

- Ну… скажем… – Петр решился. – Скажем, государь император?

Какое-то время офицеры молчали. Ирина Евстафьевна посматривала из-под длинных ресниц на Гурьева, а тот задумчиво дымил своей сигареткой, приспустив тяжелые веки.

- Император, – наконец, выдохнул он. – Это интересно. Очень интересно.

- Его величество был ко мне очень добр, после той истории с Дифенбахом, – невинно добавил Петр.

Гурьев тряхнул подбородком и всхрапнул. Видимо, это называлось у него смехом.

- Ирина Евстафьевна, будьте любезны, вручите поручику его награду.

Петр понял, что и этот поединок остался за ним.

Красотка штабс-капитан открыла темно-зеленую коробочку. На бархатной красной подушечке сияла бронзовая медаль.

- Поздравляю, поручик. Надеюсь, вы действительно заслужили эту награду.

Петр принял медаль и поспешил откланяться. Голос Гурьева догнал его в дверях.

- Юнусов – опасный противник, поручик. Но армейская контрразведка – сила ничуть не меньшая. Не забывайте об этом.

«Один – один, – подумал Петр, нажимая кнопку лифта. – И все-таки действительно странно, почему дело Дифенбаха поручили штатским. Неужели император подозревает, что в заговоре участвуют чины из военной контрразведки?»

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

БЕЛОУСОВ И ГУРЕВИЧ

Теперь, после того, как Гурьев расставил точки над i, Петру стало понятно, почему штабс-капитана так заинтересовали личности заговорщиков, и то, что сумели выяснить люди Павлова. Он боится, что Юнусов приплетет к заговору флотских. Если прокурору это удастся, тогда, пожалуй, генеральный прокурор действительно сможет потеснить армейскую контрразведку.

Размышляя об этом, Петр отметил свой пропуск на проходной и вышел на улицу. Шел мелкий дождь. Поручик включил силовой зонт, и над головой развернулась невидимая полусфера. Последнее время в моду вошли старинные механические зонты, но Петру они не нравились: слишком громоздкие, да и руки вечно заняты. Зачем, спрашивается, все время оглядываться на старину? Так можно докатиться до того, что вместо виртов использовать уличные таксофоны. Черт!

Спохватившись, Петр проверил вирт. Никаких сообщений. Он вызвал Наташу.

«Персональный вирт абонента отключен».

Наверное, так и не включила после работы. Устала, пришла и шлепнулась спать. И всё-таки в душе поселилась какая-то неясная тревога. Поколебавшись, он решил отказаться от обычной ночной прогулки до дома и нырнул в метро. Ехать было недалеко – всего две остановки по линии 1-Бис.

Взлетев на свой четвертый этаж, Петр распахнул дверь.

В квартире тихо и пусто. Судя по истории охранной системы, Наташа еще не приходила. Всё более беспокоясь, Петр связался с университетской лабораторией. Разумеется, в такое время там уже никого не было, но выяснить, когда Наташа отметила свой уход с работы, можно и без участия людей. Как пояснила педантичная вирт-система на проходной, Наташа всё еще находится в здании.

Петр облегченно вздохнул. Все понятно. Его драгоценная невестушка дорвалась-таки до каких-то артефактов и забыла обо всем на свете. Наверное, сидит за своим столом, склонившись над каким-нибудь черепком, и наслаждается. Ладно, сделаем сюрприз. От дома до университета рукой подать.

Петр на минутку остановился перед зеркалом, достал из кармана шинели темно-зеленую коробочку и приладил на грудь новенькую, сияющую породистой бронзой медаль. «За отвагу». Так-то господа хорошие. Это вам не какая-нибудь тыловая крыса. Это вам боевой офицер. Фронтовая разведка. Да-с, как говорили на Земле в столь любимом Наташей девятнадцатом веке.

Убедившись, что и Георгий, и Отвага выстроены ровно по линеечке, Петр запахнул шинель и отправился на поиски своей невесты – полуночницы.

В университете его ожидало разочарование. Дежурный на проходной клялся и божился, что в здании исторического факультета никого нет. Он даже продемонстрировал Петру показания энергосистемы, указывающие, что ни в одном из помещений освещение не работает. «Не в темноте же ваша барышня работает, ваше благородие», – выпучив для верности глаза, убеждал юношу вахтер – старик лет семидесяти, судя по габаритам бывший солдат.

- И давно все ушли?

«Может, разминулись…» – думал Петр, все более беспокоясь.

- Часов в девять, не позже, – убежденно ответил вахтер. – У нас тут строго. Их высокородие господин ректор у нас непорядка не любит. Ушла ваша барышня, вот голову даю на отсечение, что ушла. Может, к подружкам пошла? Бабы, ваше благородие, вы уж простите старика за прямоту, существа ненадежные. Как зацепятся языками, так и забудут обо всем.

- А почему нет отметки об уходе?

- Это, конечно непорядок, – солидно согласился старикан. – Но бывает, забудет человек, проскочит не отметимшись. У нас же тут не то, что в армии. Народ дисциплины не понимает. Одно слово – интеллигенция.

И старый хрен, вздохнув, осуждающе покачал лысой головой.

- Может, и так. Сейчас узнаем.

Мысль у старика была, по идее, вполне правильной. Но с кем могла так надолго «зацепиться языками» Наташа? И тут Петра осенило. Он даже разозолился на себя. Треволнения дня, очевидно, совсем отбили у него способность думать. Ведь Наташа наверняка уже знает о том, что Окунь арестован! Она, скорее всего, с Ольгой. Ну да, поэтому она, скорее всего и забыла отметиться. Спешила. Они с Ольгой наверняка поехали в следственный изолятор узнать, что с Кириллом. А там виртами пользоваться не разрешается.

Петр, не покидая проходной, попробовал связаться с Ольгой.

«Персональный вирт абонента отключен». Ну, точно! Девушки волнуются о друге, наверняка ждут сейчас в приемной у какого-нибудь чиновника на Фонтанке 57[7].

- Спасибо, сударь, – Петр надел фуражку. – Вы мне очень помогли.

- Рад стараться, ваше благородие! – приосанившись, гаркнул старикан. Точно из военных пенсионеров.

По дороге ему пришлось заскочить в дешевое круглосуточное бистро и взять пирог с капустой: от обеда остались одни воспоминания. Жуя на ходу, он спустился в подземку, в третий раз за этот сумасшедший вечер. Прямой линии от университета до Фонтанки не было, пришлось пересаживаться на Сенной. Поезда с двенадцати ночи ходили редко – раз в восемь минут. Петру пришлось ждать на платформе, пока из мрачного зева тоннеля бесшумно выплывет обтекаемый экспресс на магнитной подушке. В вагоне было людно: только что закончился вечерний спектакль, и из Мариинского театра валила публика. Молодежь громко смеялась чьей-то шутке, степенные чиновники в парадных мундирах и их расфранченные жены негромко обсуждали достоинства и недостатки постановки. Стайка монахинь испуганно жалась в уголке, подальше от веселящихся студентов.

«Следующая остановка - Чернышевская площадь, набережная реки Фонтанки».

Петр поднялся по эскалатору. Здание Министерства внутренних дел выходило фасадом как раз на площадь. Изящно подсвеченное по периметру, оно казалось даже немножко легкомысленным, и уж точно не наводило на мысли о том, что в нем сосредоточены силы, железной рукой удерживающие миллиарды подданных империи в рамках закона. Три наземных этажа, разумеется, были только вершиной айсберга. Подобно большинству ведомств и комиссий, расквартированных в восстановленных по старинным планам и картинам особняках и дворцах, большая часть Генеральной прокуратуры убрана под землю. Например, допросная, в которой они так замечательно побеседовали с Гуревичем сегодня утром, располагалась на минус восемнадцатом уровне. А сколько всего уровней в особняке с белыми колоннами Петр не мог даже представить.

Представившись дежурному в полосатой будке перед входом, Петр терпеливо подождал, пока тот проверит его документы. Интересно, который раз за этот день? Неужели так трудно сделать, чтобы сканирование происходило «на лету»? «Что за манера, тысячу раз все проверять–перепроверять?» – про себя брюзжал Петр, хотя и сам отлично понимал, что это совершенно справедливая мера. Электронику можно взломать, а человека – вряд ли.

Дежурный, средних лет унтер-офицер в легкой броне, дождался ответа системы и, удовлетворенно кивнув, поднял глаза на юношу.

- Чем могу служить, господин поручик?

- Я пришел узнать об одном человеке…

- Потерпевший, пропавший, подозреваемый? – привычно уточнил дежурный, глядя в экран своей вирт-станции.

- Э-э… возможно, посетитель. Точнее, посетительница.

Дежурный оторвался от экрана.

- Не совсем вас понимаю, господин поручик.

- Знакомого моей невесты сегодня задержали, и я подумал, что, возможно она ждет следователя, чтобы узнать о его судьбе. На звонки она не отвечает, а я знаю, что внутри связь запрещена.

- Понятно. Вам известны её идентификационные данные? Если она внутри, то должна быть в системе.

- Конечно.

Петр наизусть продиктовал личный ид-номер девушки.

- Родионова Наталья Евгеньевна, – добавил он для верности.

Дежурный ввел продиктованный идентификатор в систему, подождал несколько секунд, а затем, внезапно подобравшись, вновь, уже совсем другим взглядом, посмотрел на юношу.

- Как зовут знакомого вашей невесты?

Что-то происходило. Петр чуял это всеми органами чувств. У дежурного сузились зрачки, левая рука опустилась под стол, ближе к оружию. Фигура чуть заметно изменилась: напряглись мышцы, тело напружинилось, стало собраннее. Дежурный опасался посетителя и был готов к любым неожиданностям. Да что же происходит-то?

- Константин Окунь. Идентификатора я не знаю.

Дежурного его ответ не расслабил.

- Соблаговолите минуту обождать, господин поручик, – Надо же, даже голос дежурного изменился. Говорит осторожно, вкрадчиво. Как будто боится спугнуть. – Сейчас подойдет человек и сопроводит вас.

«Окунь, – понял Петр. – Это все из-за него. Очевидно, сегодняшний утренний арест навел тут шороху. Может, они боятся, что я – его сообщник и пришел его освободить силой? Не идиотизм ли?»

- Хорошо, но вы мне не ответили, госпожа Родионова здесь?

- Да, конечно, – подтвердил унтер. – Госпожа Родионова тут, вы совершенно правы.

Одна из дверей парадного входа распахнулась, выплеснув наружу поток яркого света. Две темные фигуры выскочили наружу и направились к дежурке. Оба оказались типичными оперативниками – невысокими, коренастыми, ловкими.

Первый, представившийся младшим оперуполномоченным Ивановым, быстро и споро обыскал Петра. Убедившись, что он безоружен и не держит на теле бомбу, уполномоченный отступил на шаг.

- Пройдемте с нами, господин поручик, – предложил он.

Петр поблагодарил дежурного, который ответил легким кивком, и направился за своим провожатым. Второй оперативник держался у Петра за спиной. Классическая схема. Они и правда тут все свихнулись?

Лифт доставил Петра вместе с провожатыми на уже знакомый минус восемнадцатый. Первый из сопровождающих постучал в дверь с номером 14, обождал, и, сунув голову в щелочку двери, доложился:

- Доставлен, ваше благородие. Да, ваше благородие. Да, как скажете. Тогда мы обождем снаружи.

- Заходите, господин поручик. Его благородие вас ждут, – сказал он, отходя от дверей и сверля Петра подозрительным взглядом.

Пожав в полном недоумении плечами, Петр вошел в кабинет номер 14.

- Вот же ты заноза, Белоусов. И чего тебе дома не сидится? – устало пробасил Гуревич. Бородач примостился на шатком стуле у обшарпанного стола, заваленного какими-то пыльными папками, кристаллами памяти и картонными коробками. Вдоль стен и по углам тоже громоздились коробки. По углам подрагивала паутина. В воздухе стоял запах старых бумаг.

Петр от удивления только рот разинул.

- Тебе ж русским языком сказали: держись подальше. А ты все норовишь сунуть свою дурную башку в пасть ко льву.

- Да ничего я не норовлю! – завопил, очнувшись, Петр.

- Тогда чего приперся? Да еще по делу Окуня? Тебе сегодняшнего утра мало? – буркнулГуревич.

- Да плевать мне на Окуня! – возмутился юноша. – Я невесту ищу.

- Невесту… – Гуревич озадачено дернул себя за бороду. – А чего твоя невеста тут забыла?

- Так Окуня пришла навестить. Они ж с пробуждения знакомы. Она меня в ту компанию и привела, откуда бы я их иначе знал?

- Вот черт, – Гуревич осторожно, как будто боялся, что голова сейчас отвалится, погладил себя по лысине. – Как же это я упустил, дурак старый…

- Что? Что ты упустил, Федор Леонидович? – переспросил Петр, всё более беспокоясь. По виновато-встревоженному выражению лица следователя он понял, что произошло что-то плохое.

- Твоя невеста – Родионова? Наталья Родионова, аспирант исторического? – переспросил Гуревич.

- Ну да. Федор Леонидович, не томи! Что с ней?

- А я, дурак, думал, у тебя того, легкая интрижка, раз ты… Ты что, правда не понимаешь, что ли?

- Чего я не понимаю?

- Ты когда ночью звонил Павлову, ты что, не понимал, чем всё закончится?

Петр задумался. И внезапно у него как будто пелена упала с глаз. Белоусов, наконец, понял, что натворил. Юноша с трудом подавил стон.

- Выходит, не понимал, – сочувственно пробормотал Гуревич, глядя на помертвевшее лицо поручика. – Вот ведь незадача…

- Незадача? Незадача?! Это, по-твоему, незадача?! – вспылил Петр. Его трясло от ужаса и злости на всех – на циничного Гуревича, улыбчивого франта Павлова, на Окуня, мерзавца и предателя, а главное – на себя. Дурака, болвана, идиота, неспособного просчитать элементарных последствий собственных поступков.

- Ты это… – снова погладил себя по лысине Гуревич. – Ты присядь, вот… воды выпей.

Он выудил из-за бумажных завалов графин мутного стекла и старый стакан. Оглядев стакан, он дунул в него и щедро плеснул воды.

- Держи.

- Не хочу я! – со слезами в голосе выкрикнул Петр. – Федор Леонидович, как же это? Она же тут совершенно непричем!

Гуревич отвел глаза в сторону.

- Где она? У Павлова? Он её допрашивает? Да говори уже! – продолжал наседать Петр, покрываясь холодным потом от одной мысли о том, что сейчас его Наташа, милая, тонкая, такая ранимая, сидит в какой-то допросной с голыми стенами, а следователь задает ей коварные вопросы.

- Да при чем тут Павлов... – отмахнулся Гуревич. – Пей, тебе говорят!

Петр схватил стакан и залпом выпил тепловатую воду.

- Федор Леонидович, ты-то хоть понимаешь, что Наташа – просто случайный человек? Она ни сном, ни духом.

- Да понимаю я! Побольше твоего, чай! – Страдальчески поморщился Гуревич, словно у него внезапно разболелся зуб.

- Вот и отлично! – просиял Петр, подаваясь в Гуревичу и прижимая руки к груди. – Так прикажи, Федор Леонидович, ты же заместитель Павлова, ты же имеешь право. Прикажи, что бы её отпустили!

- Не могу, – вздохнул бородач. – И рад бы…

Петр отшатнулся. Его лицо перекосила злобная гримаса.

- Вы врете! Всё вы можете! Вы… зачем вы это делаете? Тоже побрякушку зарабатываете? Так нате, возьмите мою!

Петр схватил медаль, дернул, вырвал вместе с куском ткани и швырнул на стол Гуревичу.

- А ну, прекрати истерику! – гаркнул бородач, наливаясь кровью. – Устроил тут, как кисейная барышня! Сказано тебе, не получится! Скорее сам сяду, чем тебе помогу!

Петр, уже открывший рот, чтобы продолжить свою обличительную речь, осекся.

- Я… я думал…

- Раньше надо было думать! – с горечью бросил бородач. – Эх, Белоусов. Молодо-зелено. Только и знаешь, что на людей орать ни за что ни про что…

- Федор Леонидович, ну прости… ну хочешь, дай мне в морду. Или в карцер отправь. Только скажи, где она, что с ней? Как её вытащить? – взмолился юноша.

- Садись давай, не маячь, – Гуревич помассировал ладонями глаза. У него шли вторые сутки без сна, и бородач чувствовал себя совершенно вымотанным.

Петр безмолвно подчинился, продолжая умоляюще смотреть на следователя.

- Тут, понимаешь, такое дело… Помнишь, я тебе говорил, что дознаватели под Павлова копают? Это они с подачи генерального. Юнусов, знаешь ли, последнее время Андрея Афанасьевича не жалует. Павлов человек назависимый, а генеральный предпочитает послушных.

Петр скрежетнул зубами. Какое ему дело до подковерных интриг в министерстве? Плевал он и на Юнусова, и на Павлова. Сейчас его интересовала только одна Наташа.

- Федор Леонидович, пожалуйста, ну сколько можно из меня жилы тянуть? – не выдержал Петр. – Я ж про Наташу спрашиваю. А ты мне…

- Сейчас и про неё будет, – пообещал Гуревич. – Я просто к тому, чтоб ты понял, что к чему. В общем, Юнусов получил карт-бланш от государя и забрал у нас дело. Всё дело забрал, понимаешь? И всех свидетелей забрал. Твою Наташу в том числе. Теперь они в отделе дознаний. Им руководит надворный советник Ковальчук, этакий старый служака, исполнительный дурак. Стелется перед Юнусовым мелким бесом, а тот ему благоволит. Теперь понимаешь, почему я не могу взять и выписать пропуск твоей Родионовой?

Петр сидел, как пораженный громом. Мысли в голове метались. Разведчик, боевой офицер Белоусов, запаниковал.

Значит, Наташа в казематах у дознавателей. И её допрашивают не следователи Павлова, в общем-то вежливые, интеллигентные люди, а мясники, только и умеющие, что силой выбивать из своих жертв нужные показания. Очевидно, мысли юноши ясно отразились на его лице, потому что Гуревич, перегнувшись через стол, успокоительно похлопал его по плечу.

- Ты это… не дрейфь раньше времени. Небось, навоображал себе невесть каких ужасов. Никто там твою Наташу пальцем не тронет.

- Да? Ты так уверен? – с горечью спросил Петр.

- Божиться не стану, – признался следователь. – Но покуда они разбираются с тем, что нарыли мы. Потом пошлют своих людей проверять–перепроверять. А уж только после этого начнут допрашивать твою даму.

- Откуда ты знаешь?

- Да сам подумай, какой смысл вести допрос, если даже непонятно, о чем её спрашивать? Это только в вирт-сериалах дознаватели чуть что, выбивают арестованному зубы и кричат «на кого ты работаешь?». На самом-то деле даже самый последний писарь знает, что без правильных вопросов не получишь правильных ответов. Ну, запугаешь ты человека, заставишь оговорить себя, а что толку? Всё только сильнее запутается. Так что давай, не паникуй, время еще есть.

У Петра немного отлегло от сердца. Хоть малая, а надежда. И все равно, ему становилось просто физически больно от мысли, что Наташа сейчас одна, напугана, устала, голодная неверное… И всё из-за него. Нет, ну как он мог не подумать? А все гордыня, будь она проклята. Хотел покрасоваться перед Павловым, доказать, что он не глупее его парней. Нет, чтобы подумать головой: если его предупредил Филиппов, значит, ниточка каким-то образом потянется к Наташе, ведь они столько лет дружат! А значит, все окажутся под подозрением. А ведь Филиппов предупреждал его, просил, умолял никому не говорить. И как же Петр отнесся к этому предупреждению? А никак. Неплевал и забыл. Идиот! Кретин! Еще подумал этак снисходительно, дескать, что за трус этот Венечка! А оказывается, не Венечка Филиппов трус, а Петр Белоусов дурак. А ведь и Венечку тоже взяли… И остальных! Так вот почему не отвечал вирт Ольги… Петру стало совсем погано. Ведь получается, что из-за него невинные люди оказались за решеткой.

- А остальные? – хватаясь за соломинку, спросил он. – Друзья Наташи?

Гуревич только выразительно посмотрел на него.

- Вот ведь… – выдохнул Петр сквозь зубы и со всей силы шарахнул себя кулаком по лбу. – Сволочь! Сволочь!

- А ну, смирно! – взревел Гуревич, шарахнув ладонью по столу. Шаткая стопка папок с грохотом рухнула на пол, подняв облако пыли. – Прекратить, я сказал!

- Это же все из-за меня! – простонал Петр. – Федор Леонидович, это же я их… своими руками. Да что же это? До чего не дотронусь, всё только порчу!

- Не раскисай, Белоусов, – строго сказал Гуревич, дергая себя за рыжую бороду. – Некогда раскисать, братец. После себя жалеть будешь. Сейчас у твоей Наташи одна надежда – на тебя.

- Но ведь она невиновна! – мысли Петра пошли по второму кругу. – Они ведь должны понять… ты сам сказал, они там все прочитают, сами проверят. Они же поймут, что она была просто знакомой Окуня и все. Ведь поймут же, да?

- Вот заладил-то, – Гуревич зевнул, прикрыв рот ладонью. – Извини, двое суток не спавши. С ног валюсь. Как раз собрался домой двинуть, а тут вдруг слышу – тебя принесло, да еще с вопросами по подозреваемому номер один. Уйди я, ты бы сейчас уже объяснялся у Ковальчука в подвале.

- Это как? – поразился Петр.

- Да уж так, – отмахнулся Гуревич. – В общем, я тебе этого говорить не имею права, но чего уж теперь, снявши голову-то… Я потому, кстати, попросил привести тебя сюда. Это что-то типа архива ненужных бумаг. Тут сто лет никого не было, и прослушки нету. В общем, дела, прямо тебе скажу, не слишком хорошие. Если надеешься, что всё как-нибудь само образуется, то и думать забудь. Если ты не озаботишься, сидеть твоим знакомым и твоей невесте – не пересидеть.

- Да за что же? – изумился Петр. – Они-то откуда могли знать, что этот Окунь связался с террористами?

- Не с террористами, а с марксистским подпольем, – поправил его Гуревич.

- Да какая разница, – отмахнулся Петр.

- Большая! – рявкнул Гуревич. – Большая разница, раз говорю. Ты давай слушай, мотай на ус. Чем больше запомнишь сейчас, тем лучше. Ты пойми, марксисты – это особая статья. Они как вирусы. Если кого заразили, жди эпидемии. А кто заражается первым? Кто в группе риска?

- Близкие знакомые, – убито ответил Петр. Он уже понял, куда клонит Гуревич. – Но ведь доказательств, что они… как сказать… инфицированы этим вирусом, таких доказательств нет, верно?

- Прямых, может, и нет. Но косвенных – выше крыши. Во-первых, тебя предупредил Филиппов. Значит, считай, один человек из их компании был в курсе дел Кирилла Окуня. Так?

Петр кивнул. Возразить было нечего.

- а это уже веский аргумент. А теперь подумай вот над чем. Кирилл Окунь, Вениамин Филиппов, Наталья Родионова, Андрей Кожин и Ольга Горелик - все эти люди из одной школы первичного обучения. Понимаешь? Они с самого пробуждения вместе. Психологи утверждают, что если между пробужденными сохраняются дружеские отношения, они достигают необыкновенной крепости. Эти люди доверяют друг другу. Они образуют сообщество. Кстати, поэтому выпускников первичек стараются разослать по разным системам. Никому не нужны лишние социальные структуры. А вот эти пятеро сумели остаться вместе. Догадываешься, что это означает?

- Догадываюсь, – угрюмо подтвердил Петр. – Но ты все равно скажи, а то вдруг я что-то неправильно понял.

- Ладно. Смотри сам, Белоусов. Революционерами, марксистами в одночасье не становятся. У человека должно что-то произойти, он должен получить какую-то душевную травму, чтобы настолько возненавидеть собственное государство. Ведь марксисты не скрывают, что хотят уничтожить империю. На первичном обучении Окунь зарекомендовал себя положительно. Цельная личность, никаких отклонений. У этого парня наверняка случилась какая-то беда. Она его и изменила. Как думаешь, его друзья знали о том, что с их другом что-то не так?

- Ну… конечно знали, что за вопрос?

- Вот именно, – вновь ткнул пальцем в сторону Петра бородач. – Знали. Видели. Понимали, куда его клонит. И молчали. Покрывали его. Никто не обратился в следственные органы, не поделился опасениями…

- Но ведь он их друг! – воскликнул Петр. – Они же не хотели засадить друга в тюрьму? Это же чисто по-человечески понятно!

- Да какую тюрьму! – Поморщился Гуревич. – Если бы эти четверо вовремя обратились к профессионалам, они бы спасли этого дурака, вот и всё. Думаешь, это такая редкость, когда человек обижается на систему? Да каждый второй, кого обошли чином, или присвоили его труд, или я не знаю… жандарм огрел дубинкой по ошибке, все они начинают дуться на весь свет и считать, что во всем виновата империя! Если из-за каждой такой ерунды людей сажать, у нас бы половина империи сидела, а вторая половина их стерегла. Оно кому-то надо, такое счастье? С такими людьми занимаются специально обученные психологи. Прочищают им мозги и все дела. Ну, разве добавят им в личное дело пунктик о необходимости надзора на годик–другой. На этом всё. Всё, понимаешь? Заяви они об Окуне сразу, мы б с тобой сейчас тут не сидели! Но твои друзья поступили иначе. Утаили, скрыли. Какой напрашивается вывод? Раз покрывали, значит, сочувствовали его завиральным идеям! И то, что Филиппов был в курсе покушения на тебя, это как раз и доказывает.

- Хочешь сказать, что и Наташа знала? – вспыхнул Петр.

- Не, ерунда. Филиппов твой, кстати, клянется, что никто, кроме них с Окунем, ничего не знал. И что он сам-то узнал, дескать, случайно. Только веры ему, прямо скажем, мало. Вот такая, понимаешь, история.

Петр сник. И не только потому, что в подаче Гуревича вся компания старых друзей выглядела настоящей ячейкой подпольщиков. Гораздо хуже было другое. Петр припомнил, что в тот вечер, дома у Андрея, Кирилл вел разговоры, прямо скажем, на грани дозволенного. И, если судить по лицам окружающих, никого слова хирурга не удивили и не шокировали. Напротив. Как сейчас понимал Петр, единственное, за чем тогда следили хозяин дома и Ольга с Наташей, так это за тем, чтобы Кирилл и упившийся Венечка не ляпнули чего-то в присутствии постороннего человека. А значит, когда эта пятерка оставалась наедине, там велись разговоры куда более откровенные. Так что же получается? Что его Наташа, которую он считал чуть ли не святой, честнейшим человеком на свете, на самом деле что-то от него утаивала?

«Ну а как ты себе это представляешь? – вклинился внутренний голос. – Что она в один прекрасный день за завтраком скажет: «Дорогой, а знаешь, наш Окунь марксист-подпольщик?» Действительно, глупо. Нет, винить Наташу не за что.

- Ну что, Белоусов, понял теперь, как влипла твоя девушка?

- Невеста, – автоматически поправил Петр.

- Вот то-то и плохо, что невеста… – вздохнул Гуревич. – Прознают люди Юнусова, помяни мое слово, будет и у тебя в деле отметочка про наблюдение.

- Плевать, пусть будет. Лучше скажи, Федор Леонидович, как мне вытащить Наташу? Не налет же организовывать…

- С тебя станется! – снова вздохнул бородач. – После сегодняшнего утра я уже не знаю, чего от тебя с твоими архаровцами ждать.

- И все-таки, что делать?

Гуревич вновь погладил свою драгоценную лысину. Петр уже заметил, что бородач всегда поглаживает плешь, когда растерян, или терзается сомнениями.

- Ну… тут мы с Павловым тебе, увы, не помощники, – признался, наконец Гуревич. – Мы не в той весовой категории, чтоб с Юнусовым бодаться напрямую. Так что… скажи-ка, Татищев к тебе правда так хорошо относится, как говорят?

- Ну… да. Правда, – неохотно признался Петр, прекрасно понимая, что за этим последует.

- Тогда иди к нему. Понятия не имею, что ты станешь говорить. Но если кто и может тебе помочь, так это он. Пусть или сам надавит на Юнусова, или попросит государя проявить милость и амнистировать эту твою… невесту. Государь князю благоволит, может, и не откажет.

- Думаешь, получится? – со смесью надежды и отчаяния спросил Петр.

- А ты сделай так, чтобы получилось, – жестко ответил Гуревич. – Всё, Белоусов. Сейчас подпишу тебе пропуск и катись домой. Спать. Утро вечера мудренее.

- Считаешь, я усну? – простонал юноша.

- Уснешь, уснешь. Вашего брата такому учат. Тебе завтра нужна ясная голова, понял? Так что если любишь свою Родионову, марш домой и спать. И я пойду. Если что звони, приходи. Только Бога ради, говори на проходной, что прямиком ко мне, дескать, осведомитель, по секретному заданию, договорились?

Петр встал и протянул следователю руку.

- Спасибо, Федор Леонидович.

- Сочтемся.

[1] Павлов имеет чин надворного советника, относящийся к шестому классу табели о рангах. Следовательно, правильным обращением к нему будет «ваше высоко-благородие». Обращение же «ваше превосходительство» относится к чиновникам третьего и четвертого классов: действительным тайным советникам и выше.

[2] В 1819-ом году Санкт-Петербургскому главному инженерному училищу (впоследствие Николевскому) Высочайшим повелением императора Николая Первого была передана императорская резиденция Михайловский замок,тем же повелением переименованным в Инженерный замок.

[3] Сомнительная сделка, торговля воздухом(идиш).

[4] Большой. (идиш)

[5] Дерьмо на палочке (идиш)

[6] Еврей (идиш)

[7] В Российской Империи Земли - Здание министерства внутренних дел. Здесь – по настоянию Юнусова здание передано ведомству генерального прокурора.

Глава 9

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

БЕЛОУСОВ

Наверное, гражданские, случись им узнать историю Петра Белоусова, были бы шокированы, узнав, что он последовал совету Гуревича. В самом деле, юный офицер только что узнал, что его возлюбленная томится в подземной темнице, что она смертельно напугана и что её ждут допросы в казематах дознавателей, о которых даже матерые бандиты говорят со страхом. А Петр, зная все это, идет домой и ложится спать. И тут же засыпает, как младенец. «Ну что за бессердечный человек!» – воскликнет гражданский, потрясенный и возмущенный до глубины души. Ему и невдомек, что на самом деле Петр поступает единственно верным способом. Ночными метаниями делу не поможешь, только все испортишь.

Петр проснулся в шесть тридцать утра, посвежевший и отдохнувший. Четыре часа крепкого сна восстановили силы. Механически занимаясь обычными утренними делами, (душ – 2 минуты, бритье – 1 минута 40 секунд, завтрак – 5 минут 20 секунд, экипировка – 2 минуты 10 секунд) Петр продумывал свои действия.

Гуревич прав. Единственный человек, к которому можно обратиться – это Николай Осипович. Конечно, это неуместно, у генерала сотни дел поважнее, чем частная жизнь поручика Белоусова. Но, с другой стороны, князь Татищев давно болтался бы в петле, если б не поручик Белоусов. Да, вчера Петр уже воспользовался помощью князя, но вовсе не для того, чтобы выбить какие-то преференции для себя лично, а только потому, что его попытались сделать разменной картой в игре генерального прокурора с военной контрразведкой. Так что, помогая Белоусову, Татищев попросту помогал армии отбить атаку Юнусова. Так что если уж говорить начистоту, то за все, что Петр Белоусов совершил за последние полгода для империи и лично для князя Татищева, он заслужил исполнение одной-единственной просьбы. Но это он, Петр, так думает. И совсем не факт, что Татищев подумает также. Поэтому обращаться к нему с новой просьбой будет неправильно. Можно запросто нарваться на отказ, и тогда для Наташи все будет кончено. Нет, тут требуется подход похитрее. Вчера Татищев вступил в сражение с Юнусовым и победил. А что, если представить дело так, будто вчерашние события были только частью сражения? Так сказать, первым раундом, обменом ударами? И что арест Наташи – это продолжения того же боя? То есть, нужно убедить князя, будто Юнусов продолжает атаку на армию через Белоусова, только заходит с другой стороны. Тогда у Татищева не будет причин отказывать Петру. Ведь если он откажется, не продолжит этот бой, то окажется проигравшим в собственных глазах. А это, исходя из психологического профиля Татищева, для него совершенно неприемлемо.

Да, именно так и надо провести разговор.

Петр вышел из дома и направился в сторону Зимнего. Генерал – ранняя пташка, но звонить раньше семи неудобно: в разговоре князь как-то обмолвился, что завтракает ровно в шесть, медленно и обстоятельно. Значит, никак не меньше сорока минут. Зато после завтрака уровень эндорфинов в организме князя поднимется, и вероятность положительного решения вырастет вместе с ними.

Когда часы показали семь десять, Петр, наконец, связался с Татищевым.

Князь ответил сразу. Белоусов не ошибся с выбором времени: судя по веселому голосу, он был в прекрасном расположении духа.

- Петруша? Что-то ты сегодня рановато. Какие новости?

- Неважные, Николай Осипович. – С места в карьер пустился Петр. – Вчерашняя история все никак не закончится.

- Та-ак. Слушаю тебя, – совсем другим тоном произнес князь. Петр, чутко прислуживавшийся к интонациям, уловил признаки агрессии. Хорошее начало.

Сжато и точно, как на штабном совещании (что тоже должно настроить генерала на боевой лад), он рассказал о событиях вчерашнего вечера. Татищев слушал, не перебивая.

- То есть, ты считаешь, что Юнусов продолжает копать под наших? И твоя невеста своего рода заложница его планов?

- Гуревич достаточно ясно мне на это намекнул, – не слишком отклоняясь от истины, ответил Петр, мысленно моля Бога и Высших, чтобы князь заглотил наживку.

- Выходит, господин Юнусов не усвоил урока. Что ж, посмотрим, кто кого, – грозно процедил Татищев. – Молодец, что предупредил, Петруша.

- Рад стараться, Николай Осипович… Э-э… позвольте вопрос?

- Конечно.

- А… что мне сейчас делать? – стараясь не выдать волнения, спросил Белоусов.

- Как что? – изумился генерал. – Ступай на службу, Петруша. Ты уж меня извини, дружок, но ты пока маловат для таких схваток. Так что отправляйся в Зимний и ни о чем не волнуйся. А я позабочусь о твоей Наталье.

- Спасибо, Николай Осипович! – не удержался от радостного возгласа Петр. – Вы мой спаситель!

- Взаимно, Петруша. Взаимно.

Обнадеженный князем, Петр как на крыльях несся по Вознесенскому, мимо того самого восемнадцатого дома, который едва не стал его могилой. А ведь все это случилось всего лишь вчера утром! Петру казалось, что прошла минимум неделя…

- Что-то вы рано сегодня, Ваше благородие, – заметил караульный ефрейтор у ворот дворца. Сегодня в карауле стоял знакомый взвод: с ними Петру уже приходилосьдежурить.

«Курочкин, – вспомнил Петр. – Фамилия этого парня Курочкин. Я еще подумал – вот уж неподходящая фамилия».

Курочкин был два двадцать ростом, а сложением напоминал стенной шкаф. При этом, что было совсем уже неожиданно, говорил ефрейтор высоким тенорком, совершенно не вяжущимся с его внешностью. Может, поэтому Курочкин слыл молчуном и не открывал рта без необходимости.

- Дела, Курочкин, – туманно ответил Петр. – Как прошла ночь?

- Слава Богу, спокойно, Ваше благородие, – степенно ответил Курочкин и быстро перекрестился. После истории с Дифенбахом новый начальник караула то и дело устраивал внеочередные проверки, после которых обязательно кого-нибудь распекал, а то и отстранял от службы.

Дворец просыпался. На половине Её величества еще стояла тишина, и только сновали служанки в мягких тапочках. А на стороне императора уже царила утренняя суета. Его величество, поднимавшийся чуть ли не с петухами, изволили позавтракать и теперь занимались делами, читая доклады первых лиц государства и их кляузы друг на друга.

До смены Белоусова оставалось еще полчаса. Заварив себе крепкий кофе, он уселся в мягкое кресло и принялся просматривать сводку событий за сутки, надеясь сквозь строки прочитать что-нибудь, имеющее касательство к начавшейся вчера утром облаве.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ТАТИЩЕВ и ЮНУСОВ.

Разговор по вирт-связи с самого начала не заладился. Юнусов прозрачно намекнул, что, в отличие от генерала, провел ночь не в теплой постельке, а в рабочем кабинете, и не имеет ни сил, ни желания вести пустопорожние разговоры. Тем не менее, из уважения к князю он готов его выслушать.

- Мне показалось, – ледяным тоном начал Татищев, – что вчера мы пришли к взаимопониманию.

- Так и есть, – демонстративно подавив зевок, согласился Юнусов.

- А у меня есть достоверные сведения, что вы продолжаете преследовать моих людей.

- Да ну? – изумился Юнусов, впрочем, не слишком искренне. – Кого на этот раз, Ваше сиятельство?

Татищев с ненавистью уставился на Юнусова. Но прокурору было не впервой выводить из себя влиятельных особ. На его желтоватой сухой физиономии не дрогнул ни один мускул.

- Поручика Белоусова, – бросил генерал.

- Нужели? – приподнял короткие брови Юнусов. – Это какая-то ошибка. Я отпустил вашего поручика, я даже утвердил его представление на награду. Если это называется преследованием…

Прокурор развел руками.

- Не пытайтесь со мной играть, господин прокурор, – прорычал Татищев. – Вы прекрасно знаете, о чем я.

- Воля ваша, князь, понятия не имею.

- Вчера днем вы отправили к вашему костолому Ковальчуку невесту поручика Белоусова, некую Наталью Родионову.

- Так Родионова ещё и его невеста? – прищурился Юнусов, что-то чёркая в блокноте. – Интересно, очень интересно. Этого я не знал, спасибо.

- То есть, вы признаете факт задержания? – уточнил Татищев. Ему очень не понравилось спокойствие генерального прокурора. Что-то изменилось со вчерашнего дня. У продувной бестии появились какие-то козыри.

- Конечно, признаю, – подтвердил Юнусов. – Но хочу вас заверить, что к вашему поручику задержание гражданки Родионовой не имеет ни малейшего отношения. Хотя, раз вы говорите, что они обручены, это может многое изменить.

Татищеву надоела эта словесная эквилибристика.

- У меня не так много времени, господин тайный советник. Если вы не представите мне веских оснований для задержания Родионовой, я подам жалобу Его величеству. Думаю, ему будет интересно узнать, как вы, в нарушение нашей договоренности, продолжаете донимать моих лучших людей.

Юнусов тяжело вздохнул.

- Мне жаль, Николай Осипович, что между нами сложилось такое недопонимание. Разумеется, мои слова вас ни в чем не убедят, но смею вас заверить, я просто выполняю свою работу.

Юнусов, совершенно не скрываясь, взглянул на часы.

- Давайте поступим следующим образом. У меня есть свободный час до важной встречи. Я, признаться, планировал вздремнуть, но я готов посвятить этот час вам, если вы окажете мне честь своим визитом. У себя в кабинете я смогу показать вам всё, чем я располагаю по данному делу. Если после этого вы по-прежнему будете считать, что я якобы копаю под военную контрразведку или под ваших подопечных, можете обратиться напрямую к министру юстиции или даже к Его Величеству.

Татищеву не оставалось ничего, кроме как согласиться.

«Пройдоха собирается скормить мне какую-то дезинформацию, – думал он, катя по просыпающимся улицам столицы в своём экипаже. – Да не на таковского напал. Нет, ну каков наглец?»

Генерал и мысли не допускал, что Юнусов говорит правду. Ведь всему Петербургу известно коварство генерального прокурора.

На Фонтанке генерала встретили как дорогого гостя и тут же, без проверок и проволочек, проводили на второй этаж, прямо в кабинет Юнусова. Кабинет прокурора заливали золотые лучи утреннего солнышка.

После обмена натянутыми любезностями Юнусов предложил генералу кофе со свежей сдобой, а когда тот отказался, перешел к делу и открыл перед Татищевым сферу с делом гражданки Родионовой Н.Е.

- Вы покуда ознакомьтесь, Николай Осипович, а я, с вашего позволения, выпью чего-нибудь с кофеином. Глаза просто сами закрываются.

Тон прокурора был настолько мирным, что Татищев, даже не начав читать, серьезно обеспокоился.

Юнусов отправился взбодриться в кофетерий, а генерал, проклиная про себя ушлого юриста, взялся за документы. Их было не слишком много, и до возвращения прокурора генерал успел прочитать их дважды.

«Петруша, голова садовая, – с досадой думал он, закрыв сферу и прохаживаясь по кабинету в ожидании Юнусова. – Как же ты умудрился в такое влипнуть?».

Ждать пришлось недолго. Через четверть часа в дверях появился посвежевший и улыбающийся Юнусов. От него явственно тянуло озоном, и Татищев понял, что помимо кофе генеральный прокурор принял ионный душ.

- Ну что, ознакомились, господин генерал? – легким тоном, как будто обсуждая статью популярного журналиста, спросил прокурор.

- Как видите, – коротко ответил Татищев, раздумывая, как выпутаться из положения, в которое его втравил, сам того не подозревая, Белоусов со своей некстати приключившейся любовью.

- Теперь вы понимаете, что я нахожусь в довольно щекотливом положении? – доверительно продолжил прокурор. – Хотите верьте, хотите нет, но у меня нет ни малейшего желания вступать в конфронтацию с военным министерством. Высшие видят, в этой империи творится столько всякого безобразия, что я только радуюсь, когда ваши контрразведчики берут часть нагрузки на себя.

«Ну да, ври больше, – неприязненно глядя в узкие хитрые глазки, подумал генерал. – Когда такое было, чтобы кто-то добровольно делился властью?»

- Лично я с удовольствием отпустил бы невесту вашего Белоусова, но если вы внимательно прочитали дело…

И Юнусов снова развел руками.

- Я достаточно внимательно прочитал дело, – медленно, продумывая каждое слово, произнес генерал. Чутьем опытного полководца он понимал, что этот бой ему не выиграть и теперь мечтал хотя бы свести его вничью. – И, признаться, улики показались мне несколько неоднозначными.

- Вы так думаете? – весьма натурально изумился Юнусов. – Ну что ж, в таком случае давайте посмотрим вместе.

С этими словами он вновь раскрыл сферу в режиме общего доступа. В объеме сферы появилось миловидное лицо юной девушки.

«Чем-то похожа на Оленьку, – с неуместной нежностью подумал Татищев. На душе у генерала было премерзостно. – Эх, Петруша, Петруша…».

Тем временем Юнусов либерально устроился на краешке стола, всем своим видом показывая, что дело пустяковое и все ясно, как божий день.

- Итак, давайте смотреть. «Родионова Наталья Евгеньевна, дата пробуждения…» Ну, это опустим, оно несущественно. А вот это уже важно. Находится в близких дружеских отношениях с Окунем, Кожиным, Филипповым и Горелик – все из одной группы пробужденных. Мне нужно рассказывать, что означает подобная связь?

- Тесные доверительные отношения, я знаю, – подтвердил Татищев.

- Именно. Теперь давайте взглянем вот на что. Из этой пятерки, которая специалистами первичного курса обучения характеризовалась весьма положительно, как морально устойчивые личности, целых два человека внезапно оказались подврежены деструктивному поведению. Филиппов, бросил учебу на юридическом факультете и занялся не самым одобряемым видом живописи. Окунь находился два года под надзором за сопротивление полиции и затем, как вам известно, участвовал в акции террористической марксистской ячейки. Двое из пяти! Сорок процентов! И это притом, что средний процент социальных девиаций не превышает трех. Согласитесь, это вызывает вопросы.

Татищеву нечего было возразить, и он знаком попросил Юнусова продолжать.

- Естественно, мы принялись искать некий общий знаменатель, источник, который мог повлиять на Окуня и Филиппова. Скажу сразу, из опыта следственных мероприятий следует, что чаще всего подобный источник это либо один из супругов, что невозможно, поскольку и Окунь, и Филиппов холосты, либо близкие друзья. Поэтому вас не должно удивлять, что мы задержали оставшихся трех членов этой доброй компании. И что же мы выясняем?

Когда-то Юнусов начинал адвокатом и до сих пор, увлекаясь, начинал вещать, словно перед присяжными. Он уже слез со стола и теперь прогуливался вдоль него, обращаясь к невидимой аудитории.

«Артист, – с отвращением подумал Татищев. – Интересно, ты сам веришь хоть одному своему слову?».

А Юнусов, распаляясь, продолжал.

- Андрей Кожин и Ольга Горелик не вызвали у нас подозрений. Они соучастники, но не инициаторы. Но вот ваша Родионова…

- Она не моя, – сухо сказал Татищев. – Не пытайтесь приплести меня и моих людей к этому делу.

- И в мыслях не держал. Это просто… – Юнусов пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, – фигура речи. Так вот. Гражданка Родионова, как вы уже знаете, закончила исторический факультет Санкт-Петербургского университета, а сейчас учится в аспирантуре, одновременно работая в лаборатории факультета. Исторический период, которым занимается гражданка Родионова, включает в себя Скрытую эпоху. Надеюсь, вам, как лицу, приближенному к Их величествам, знаком этот термин?

- Да, хотя я не вдавался в подробности, – неохотно признал Татищев.

- Скрытая эпоха, – задумчиво повторил Юнусов. – Бомба замедленного действия, заложенная под само основание нашей империи. Сколько же с ней мороки.

- Родионова подписала обязательство о неразглашении, – напомнил Татищев. – И у вас нет неопровержимых доказательств, что она его нарушила.

- Господь с вами! – с некоторым даже сочувствием проронил прокурор. – Вы что же, верите в подобные совпадения? Родионова входит в узкое, я подчеркиваю, очень узкое число граждан империи, которым известна подлинная история двадцатого века старой Земли. История, которую мы скрываем уже целый век, чтобы не вызвать страшных потрясений. Она знает о том, что Древняя Российская империя погибла, что в России произошел марксистский переворот, к власти пришли так называемые большевики, превратившие нашу империю в коммунистическую диктатуру. Она знает, что император, вы только вдумайтесь, Николай Осипович, сам государь император был расстрелян и брошен в яму, как собака. Вот что знает Родионова! И что же? Выясняется, что двое из четырех её ближаших друзей замешаны в деятельности марксистского подполья! Причём к подполью, так или иначе имеющему касательство к покушению на Его Величество. Конечно, вы военный, а не юрист. Но тут не нужно специального образования. Скажите мне, положа руку на сердце, какой судья поверит в такое совпадение?

Татищев промолчал, угрюмо глядя в мерцающую сферу.

- Мы столько времени и сил тратим на то, чтобы не дать этой страшной правде выплыть наружу. У нас политика нулевой терпимости к разглашениям этих сведений. Мы уничтожаем вражеских шпионов, пытающихся её обнародовать. Объявляем фальшивками и подрывной литературой перепечатки из книг по истории двадцатого века, изданных и переведенных в других доминантах. Я сто раз просил запретить исследования в этой области, но наши чиновники от министерства науки всякий раз умудрялись убедить Его Величество, что эти исследования нам необходимы. «Чтобы победить противника, нужно его знать», – утрированным козлиным голоском злобно проблеял Юнусов.

Татищев молчал.

- Когда о революции в старой России говорят натасканные иностранными резидентами марксисты, это одно. Мы их изолируем, нейтрализуем, их слова объявляем вражеской пропагандой. Народ соглашается с нами, воспринимает наши действия с пониманием. Мы добились того, что марксистские организации воспринимаются большинством населения как враги, китайские наймиты. Но это весьма шаткое положение. И если наши ученые-историки окажутся с ними заодно… Николай Осипович, это страшно. Этого нельзя допустить ни в коем случае. Мне неловко вам это говорить, но принимая во внимание тот факт, что Родионова – невеста Белоусова, я совсем не уверен, что ваш поручик не замешан…

- Белоусов – молодой дурак, – рявкнул Татищев. – Наивный, но абсолютно преданный империи офицер. Вы прекрасно понимаете, будь он связан с марксистами, он бы не стал заявлять о готовящемя на него покушении.

- Возможно. В принципе, если вы так уверены в вашем Белоусове…

Юнусов сделал выразительную паузу.

-Да, я так уверен в поручике Белоусове, – отрезал Татищев самым решительным тоном. – И что же?

- Раз так, – сощурил и без того маленькие черные глазки генеральный прокурор, – Вы понимаете, какова, так сказать, цена вопроса. Кое в чем я готов пойти вам навстречу, но не ждите от меня больших уступок. Давайте договариваться, Николай Осипович.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

БЕЛОУСОВ

На утреннем разводе Петр всё делал, что называется, на автопилоте. Его мысли были далеко от дворца. Как там Татищев? Чем занят? Почему от него так долго нет вестей? Самое обидное, что в большей части помещений дворца не действует связь. Приходится маяться в неизвестности, хотя, вполне возможно, Николай Осипович уже все сделал и сейчас Наташа пытается дозвониться по Петра, поблагодарить за спасение, сказать, что она дома, и все хорошо.

Петр места себе не находил и едва не прошляпил двух подполковников, в последнюю секунду отдав честь и проверив их допуски.

Время не просто тянулось, казалось, оно вообще стояло на месте.

Только около двенадцати дня судьба сжалилась над юношей. Запыхавшийся солдатик нашел Петра и вручил ему короткую записку от князя.

«Встретимся после смены в саду, возле Среброкрона. Все складывается неплохо».

Петр едва не рассмеялся от радости и чувства огромного облечения.

«Все складывается неплохо». Значит, Николай Осипович сумел! Он победил этого подлеца–прокурора. И Наташа либо уже свободна, либо вот-вот выйдет на свободу!

С такими мыслями дежурить стало не в пример легче. Время, наконец, сдвинулось с места, хотя и не слишком торопилось. Тем не менее, Петр благополучно домучился до вечернего развода и, наскоро передав пост сменщику, понесся к Висячему саду. Но его завернул первый же карульный. И правильно, ведь Петр совершенно забыл о допуске. Пришлось выйти на балкон с доступом к общей информационной сети. Тотчас ожил вирт и негромко пискнул, получая пакет данных. Петр проверил: все правильно, пропуск в Висячий сад Зимнего дворца с датой и цифровой подписью князя Татищева.

Караульный, один из давно примелькавшихся ребят, фамилии которого Белоуосов не помнил, вновь проверил допуск и с извинением взял под козырек.

- Простите, ваше благородие. Сами знаете, порядок…

- Не извиняйтесь, ефрейтор, – нетерпеливо перебил его Петруша. – Вы совершенно правы. Исключений быть не должно.

В висячих садах цвели кусты, деревья, какие-то лианы и прочие травы. Как всегда, звонко журчал по гладким камушкам прозрачный ручеек. Стоило Петру войти в сад, как крупная, чуть не с ладонь стрекоза уселась на его рукав, словно желая попробовать на зуб шеврон императорской роты. Весеннее солнце, наверстывая упущенное за зиму, вовсю сияло с синих небес, будто совершенно не собираясь заходить. По небу неторопливо и задумчиво плыли белоснежные барашки. Цветы источали такое благоухание, что Петр едва не чувствовал его на вкус. Между цветами озабоченно сновали деловитые пчелы, неторопливо гудели солидные шмели.

По тропинке, вьющейся меж розовых кустов, Петр прошел к небольшой лужайке, в укромном уголке которой, в тени раскидистого дерева, стояла скромная беленькая скамейка. Тяжелые ветви нависали над ней. Среди мясистых темно-зеленых листьев сияли крупные цветы, белые, со сложным светящимся рисунком внутри. Сегодня рисунок был нежно-розовым.

- Добрый вечер, укорененный Среброкрон, – учтиво поклонился Высшему Белоусов.

- Здравствуй, Петруша. Ты, видать, совсем свихнулся, деревьям кланяешься,– насмешливо скрипнули сучья.

Петр почувствовал неловкость, не зная, как реагировать на этот деревянный юмор.

- Присаживайся, – прошелестели листья. – Николенька скоро придет.

Петр сел на краешек скамейки, выворачивая шею, чтобы видеть Высшего. Несмотря на всю важность момента, на непроходящее, словно зубная боль, волнение за любимую, любопытство взяло верх.

- С моей стороны не будет дерзостью задать вопрос?

- Валяй, Петруша. Мне нравится говорить с людьми.

- Почему? – удивился юноша.

- Вы интересные, – пояснило дерево. – У вас есть ноги.

В свое время в училище им, конечно же, читали курс ксенопсихологии, из которого Петр вынес только одно: общаться с чужими на отвлеченные темы – пустая трата времени. Слова Среброкрона укрепили его в этом мнении.

- Я хотел спросить, вы не знаете, почему Николай Осипович назначил встречу здесь?

- Знаю, – скрипнул сучьями дубравник и вновь замолчал, праздно шевеля листьями.

Ох, и тяжело общаться с тем, у кого нет ни тела, ни лица…

- И почему же?

- Это его решение, так почему ты спрашиваешь у меня? – изумилось дерево, и Петр вновь не нашелся, что ответить.

Конец их разговору положил князь Татищев собственной персоной.

- Хорошо выглядишь Николенька, – поприветствовал старого друга дубравник.

- Ты тоже, – князь дотронулся до свисающей ветви. – Эти свежие побеги тебе очень к лицу.

Дерево рассмеялось, скрипя старыми сучьями.

- Льстец. Однако хватит о нас. Выкладывай, с чем пришел. Наш юный друг уже совершенно извелся.

Татищев мгновенно перестал улыбаться.

- Ну что, Петр, готов к серьезному разговору?

Белоусов встревожился. Интонация генерала не сулила ничего хорошего.

- Вы говорили с Юнусовым, Николай Осипович? – спросил он, с трудом подавляя волнение.

- И говорил, и встречался. Не буду тебя томить, Петруша, скажу сразу – самого страшного нам с тобой удалось избежать.

- То есть? – Петр совершенно растерялся. Да еще и запах цветов кружил голову, мешал сосредоточиться.

- Марксистское подполье как-то связано с покушением на Его Величество. Ты же понимаешь, что это – совершенно экстраординарная ситуация, требующая таких же экстраординарных мер, – издалека начал генерал.

- Да… конечно я понимаю. Но… Наташа, она же не имеет к этому касательства, Николай Осипович. Вы же знаете...

Татищев жестом остановил юношу.

- В этом деле государь дал следственному управлению неограниченные полномочия. У Юсупова есть право принимать окончательные решения в обход обычной процедуры.

- Что… что это значит? – никак не мог уловить мысль генерала Белоусов.

- То и значит, – резко бросил Татищев. – Они имеют право хватать людей по малейшему подозрению и сажать их в тюрьму. Или расстреливать, если ему так заблагорассудится. Ни адвокатов, ни судей. Ничего.

- И Наташа… Её… – Петр запнулся. Он просто не мог поверить в происходящее. – Но вы же написали, что все складывается удачно!

- Точно так, – Татищев говорил отрывисто и жестко, стараясь быстрее покончить с самой тяжелой частью разговора. – Удачно по сравнению с тем, что могло бы грозить твоей невесте.

Дубравник еще ниже склонил ветви, прислушиваясь.

- И что же с ней будет? – боясь услышать ответ, спросил Петр.

- Не бойся, Петруша. Её не посадят в тюрьму и уже тем более, не расстреляют. Хотя скажу честно, срок ей грозил немалый. Тесная дружба с подозреваемым, я имею в виду Окуня, это само по себе приговор. Но я сумел договориться с прокурором.

- О чем? Не томите Николай Осипович, Богом прошу!

- А ну успокойся, солдат, – Татищев схватил Петра за плечо и несколько раз с силой тряхнул. Помогло.

- Все просто. Твоя Наталья ограничивается в правах и свободе передвижения на четыре года с правом пересмотра через два года. Точка.

Петр во все глаза уставился на генерала, кляня себя за невнимательность на занятиях по общему праву.

- Простите, Николай Осипович, я совсем не понимаю, что это значит.

- Это значит, что уже завтра Наталья Евгеньевна Родионова отправится на отдаленную планету без права переписки. На четыре года. Не в тюрьму, не на каторгу, а всего лишь в ссылку. В один из колонизируемых миров. Я договорился, ей обеспечат легкую работу. Она будет служить в вечерней школе для колонистов. Заведовать библиотекой. У неё будет собственное жилье и свободное передвижение в пределах поселения. Раз в неделю она будет обязана отмечаться в канцелярии по надзору.

- Четыре года… – Петра словно ударили под дых. – Четыре года!

- С правом пересмотра через два года, – напомнил генерал. – Знаешь, что это означает?

Петр только отрицательно помотал головой. Горло перехватило так, что и слова не выдавишь.

- Это значит, что если в течение двух лет у органов надзора к Наталье не будет претензий, и если, вот тут слушай внимательно, это главное, если через два года найдется достаточно солидный поручитель, который гарантирует контроль за ней, тогда её могут отпустить на поруки.

Петр немного приободрился. Два года – это гораздо лучше. В конце концов, это не вечность. Тем более, что, как сказал Николай Осипович, эти два года Наташе придется пожить на какой-нибудь провинциальной планетке, только и всего. Правда, с ней нельзя будет переписываться…

- А кто сможет стать поручителем? – спохватился Петр.

- Ты, Петруша. Я поэтому и сказал, что это – важно. Через полгода мы начнем подготовку к новой операции. Это будет самая масштабная операция за последние сто лет, могу тебя уверить. Для тебя это шанс показать себя. Выложись по полной, докажи, что ты не просто везунчик. Что произошедшее на Бородино и история с Дифенбахом – не случайность. Докажи это, и я тебе обещаю – через два года ты у меня будешь капитаном, а то и подполковником. Тогда никто и рта не посмеет открыть, если ты поручишься за свою невесту. Понимаешь, о чем я, Петруша? Для тебя эта война – не только за империю. Ты будешь воевать за свою любовь. Тебе здорово повезло, брат, – проникновенно сказал Татищев и глухо добавил. – Уж всяко больше, чем мне…

Он осекся, как будто сожалея о сказанном. Петр не смотрел на него. В глазах щипало. Сердце бухало так, как будто он только что пробежал тридцатикилометровку с полной выкладкой.

- А… если бы не… что ей грозило? – спросил он.

- Долгие допросы с пристрастием, потом десять лет тюрьмы строгого режима и пожизненный запрет на посещение миров с населением свыше десяти миллионов человек, – сухо ответил князь.

Петр разрывался между двумя чувствами. Одна его половина была разочарована, ведь в своих мечтах он уже сжимал Наталью в объятиях. Но другая, более прагматичная, была счастлива, что, благодаря Татищеву, удалось обойтись всего лишь символическим наказанием. Два года поработать в какой-нибудь глуши! Что для их чувств какие-то несчастные два года? А уж потом он вызволит Наташу. Он на край света пойдет, чтобы спасти её. Он погасит звезды и разрушит планеты, если потребуется. Он поручится хоть перед самим господом Богом, хоть перед Высшими… Высшие!

- Среброкрон, вы позволите задать вам еще один вопрос?

Дубравник благосклонно прошумел ветвями.

- Что вы думаете? По этому поводу?

Дерево какое-то время молчало, только белые цветы с розовой сердцевиной яростно благоухали.

- Я думаю, что Наталье Родионовой очень повезло, что именно ты – её жених,– наконец прошелестели самые кончики листев.

- Не знаю, как смогу с вами расплатиться за вашу доброту, Николай Осипович, – Петр склонился перед генералом в благодарном поклоне.

- Не удивляйся, Николенька. Ему нравится делать наклоны. Он у нас спортсмен, наш Петруша, – проскрипели сучья.

Татищев печально улыбнулся.

- Не спеши меня благодарить, Петр. Я же эгоист, для себя стараюсь. Ведь теперь ты, дружок, будешь из шкуры вон лезть, чтобы добыть нам победу. А мне только этого и надо.

- Николай Осипович… – замирая от собственного нахальства, сказал Петр. – У меня к вам последняя – клянусь, самая последняя просьба. Можно мне её увидеть? Хоть на минутку?

- Я знал, что ты об этом попросишь, – покачал головой Татищев, – но нет, друг мой. Это невозможно. Она – подозреваемая в государственном преступлении, а ты – офицер, служащий в императорской резиденции. Сейчас любой контакт между вами губителен для твоей карьеры. Да, я понимаю, что сейчас ты готов на все, чтобы встретиться с ней. Её слезинка для тебя дороже собственной жизни. Думаешь, я не понимаю? – Поспешил добавить он, видя, как упрямая складка залегла между бровями юноши. – Но пойми и ты. Ну, встретишься ты с преступницей, получишь клеймо в личное дело и отправишься в системы Средней Азии гонять душманов. И всё, никакого поручительства. Ты просто осудишь свою невесту на два лишних года ссылки.

Петр застонал. Прав Татищев, кругом прав! Но стоило представить Наташу, одну, в холодном каменном мешке, смертельно испуганную, ничего не понимающую… она, наверное, думает, что Петр её бросил, что он тоже считает её виноватой! Он просто не мог этого пережить.

- Держи.

Белоусов сначала не понял, что протягивает ему генерал и автоматически взял в руки личный вирт Татищева.

- Я договорился, через минуту твоей Наташе принесут вирт. У тебя будет всего пара минут. Постарайся уложиться. Давай, принимай звонок.

С этими словами генерал деликатно отошел в сторонку, заведя какой-то негромкий разговор с дубравником.

Сфера вспыхнула, и в ней возникло лицо какого-то хмурого типа. Надзиратель, догадался Петр.

- Две минуты, – бросил он и исчез. На его месте в сфере появилось родное лицо. Наташа.

- Петя, милый, родной! – выдохнула девушка. Её волосы были спутаны, под глазами залегли темные круги. – Ты живой! Тебе не арестовали?

- Нет, я в порядке…

- Какое счастье! – в глазах Наташи плескались слезы. – Петя, что происходит? Это какой-то бред… Кир… Мне сказали, он в тебя стрелял. Но это же невозможно…

- Да, так и есть. Окунь – подпольщик, марксист. Но сейчас это не важно. Слушай меня внимательно. Ничего не бойся. Николай Осипович обо всем договорился. Тебе дадут четыре года ссылки, на хорошей планете, будешь там преподавать колонистам. Через два года мне позволят забрать тебя домой.

- Да? Правда, Петя? – лицо Наташи просветлело.

- Я клянусь тебе. Жизнью клянусь. Верь мне, всё будет хорошо.

- Я верю. Верю. Люблю тебя.

- И я тебя. И я…

Внезапно в сфере вновь появилась широкая физиономия надзирателя.

- Всё, время вышло, – сердито буркнул он. Сфера погасла.

Петр с трудом перевел дух. Перед глазами так и стояло лицо Наташи – смертельно испуганной, усталой, но живой, целой и невердимой! Главное он ей сказал. Теперь она выстоит. «Всё будет хорошо. Всё. Будет. Хорошо», – словно индиец мантру, повторял он про себя.

- Пожалуй, нам пора.

Петр и не услышал, как сзади подошел Татищев.

«Тоже мне, разведчик», – невесело усмехнулся про себя юноша. А генерал еще надеется, что Петр поможет ему в какой-то грандиозной операции. Петру даже стыдно стало. Расклеился, кисейная барышня. Смотреть противно. Офицер он или кто?

- Что бы вы ни говорили о своём эгоизме, Николай Осипович, – истово произнес он. – Но для меня вы – самый лучший человек во вселенной. Я вас не подведу.

- Он тебя точно не подведет, Николенька, – проскрипело насмешливо сверху. – Как только научится не биться лбом о землю по любому поводу.

Петр вздохнул. Нет, ну надо же было ему, с его везением, налететь на единственное во вселенной дерево с чувством юмора.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

РЕЗИДЕНЦИЯ АРХИВАРИУСА.

ЮНУСОВ

Важная встреча, о которой упомянул Юнусов, ловя на «живца» князя Татищева, сопровождалась не самыми приятными для самолюбия генерального прокурора аспектами. В их число входил чужой экипаж и все условия для возникновения острой клаустрофобии. К сожалению, иного способа увидеться с одним из самых необычных людей Петербурга не существовало.

Первым, кого увидел Юнусов, когда ему позволили видеть окружающее, оказался сам Архивариус. Старик с тонкой, будто пергаментной кожей, которая, казалось, была вручную натянута на кости черепа. Покрытую старческими пятнами лысину обрамляют белые седые пряди.

- Как добрались, Альберт Эмильевич?

Юнусов не торопился отвечать, оглядываясь вокруг. Он оказался в небольшом кабинете с закрытыми тяжёлыми портьерами окнами. Сюда его, генерального прокурора, привезли в полностью затемненном шлеме, не пропускавшем снаружи даже звуки. Зато, очевидно, в качестве своего рода комплимента от заведения, ему прокрутили на экране лицевого щитка «Севильского цирюльника», редкую запись сто двадцать восьмого года, ту самую, где партию Розины исполняла несравненная Анастасия Румянцева.

- «В полуночной тишине» Румянцева совершенно бесподобна, – поделился генеральный прокурор.

- Я знал, что вам понравится.

Архивариус удовлетворенно кивнул в подтверждение своих слов. Тончайшая паутина белых волос поднялась легким облачком. На вид Архивариусу было далеко за девяносто. Юнусов встречался с этим человеком второй раз в жизни. Услуги Архивариуса невероятно ценны, причем во всех смыслах. Предоставляя уникальные возможности, он назначал уникальную цену: не деньгами, а услугами, на манер китайского Консорциума[1]. В прошлый раз, чтобы расплатиться с Архивариусом, Юнусову пришлось прекратить дело против мздоимца Васильева, директора строительства Четвертого орбитального космопорта столицы. Взамен Архивариус раскрыл ему группу высокопоставленных покровителей Юлиуса Лунда, печально прославившегося десятками жестоких заказных убийств. Сегодня, вполуха слушая «Севильского», Юнусов только и делал, что гадал, во что на этот раз обойдутся услуги Архивариуса – человека, который в Санкт-Петербурге знал всё и обо всех. А если не знал, то мог узнать в считанные дни.

Когда Юнусову, только вступившему в должность, рассказали об Архивариусе, он страшно изумился тому, что такой опасный человек всё ещё разгуливает на свободе. Но потом, переговорив с парой серьезных людей, понял, что Архивариус неуязвим. Его щитом является знание. Любой, кто попытается навредить Архивариусу, обнаружит свое грязное белье полощущимся на всеобщем обозрении. А поскольку чистенькими бывают только бездари и неудачники, опасаться Архивариусу нечего. Во всей столичной системе вряд ли найдется праведник, спящий ночами спокойнее, чем этот старый негодяй.

- Вам удалось что-нибудь выяснить по моему вопросу? – Юнусова тяготило общество человека, которого он не мог отправить в камеру. Да что там в камеру, он пальцем не мог тронуть этого странного старика, положение которого даже невозможно толком определить: от преступников Архивариус был также далёк, как и от правоохранителей, являясь своего рода беспристрастным рефери, со стороны наблюдающим за схваткой.

- О, да. Конечно да, Альберт Эмильевич. Ручаюсь, вы будете довольны.

Архивариус, чьего настоящего имени Юнусов узнать так и не сумел, с бумажным шелестом потер бледные ладони, заканчивавшиеся тонкими и длинными паучьими пальцами. Он и был этаким пауком, расположившимся в центре паутины, опутавшей столичную систему, и чутко прислушивавшимся к малейшим колебаниям ловчих нитей.

Пауза, последовавшая за словами Архивариуса, была весьма красноречивой.

- Что желаете получить в уплату? – принуждая себя быть вежливым, процедил Юнусов.

Старик раскрыл старомодный гроссбух в обложке тисненой кожи, и, приподняв редкие седые брови, принялся водить по строчкам тонким полупрозрачным пальцем.

- Так-так-так… секундочку… а, вот.

Он захлопнул свою книгу и подался вперед. Движения Архивариуса были какие-то резкие, дерганые, как будто он был не живым человеком, а куклой, кое-как склеенной из папье-маше.

- Живёт такой человечек, Маруськин Прокоп Кузьмич. Представляете, Альберт Эмильевич, Маруськин! Угораздило же человека пробудиться с такой фамилией. Забавно, не находите?

- И что же с этим Маруськиным? – кисло спросил Юнусов.

- Он проходит подозреваемым по некоему делу. Проследите, чтобы дело было закрыто без предъявления обвинений. Очень меня обяжете.

Чего-то подобного Юнусов и ожидал. Помимо сверхестественной осведомленности, Архивариус обладал уникальным талантом: он никогда не требовал с клиента непосильной оплаты. Соглашаясь на условия Архивариуса, генеральный прокурор мог быть уверен, что речь не пойдет о серийном убийце, государственном преступнике или вражеском шпионе. Это была разумная цена.

- Я посмотрю, что можно сделать.

- Прекрасненько, Альберт Эмильевич, просто прекрасненько.

Старый мерзавец закивал головой, и венчик седых волос заколыхался в такт движению.

- Однако, перейдем к вашему делу. Спрашивайте, не стесняйтесь.

Еще одна особенность Архивариуса: никогда, ни при каких обстоятельствах он не передавал информацию на материальных носителях. Ни кристаллов, ни бумаг – ничего. Только ответы на вопросы.

- Компартия, – спросил Юнусов. – Какое отношение она имеет к покушению на императора?

Старик поморщился.

- Неточный вопрос. Я могу с уверенностью говорить лишь о системном филиале Российской коммунистической партии. Как вам известно, моя осведомленность имеет свои границы.

- Меня не интересуют другие филиалы. Покушение произошло здесь, в Санкт-Петербурге, в столичной системе. Если марксисты имеют к нему отношение, то это именно местный филиал, а не кавказский и не поволжский.

Архивариус вновь ухватил свой гроссбух, облизал палец и аккуратно перелистнул страницу.

- Я могу гарантировать, что системный филиал РКП не имеет никакого отношения к покушению. Они узнали о нём только тогда, когда вы усилили слежку за их лидерами.

- Любопытно. А вот арестованные говорят обратное. Как вы это объясните?

- Я видел протоколы, которые вы мне любезно предоставили. Я проверил Арцеулова и членов его группы. Ни он сам, ни кто-то еще из его группы не числятся в списках членов компартии. Они, если угодно, самозванцы.

- А Игнатьев, он же Кузнецов?

- Вот здесь интереснее. Этот человек действительно состоял в партии – четыре года назад. Но был исключен.

- Причина? – подался вперед Юнусов.

- Попытка захвата власти в филиале, действия несовместимые с коммунистической моралью, – ровно, как автомат, промолвил Архивариус.

- Это общие слова, – Юнусов не скрывал разочарования. Ничего, потерпит старик. Юнусов бы готов заплатить назначенную цену и мог требовать идеального обслуживания. – Что конкретно имеется в виду? Что он натворил, кто он, где его искать?

Старик перевернул страницу.

- Об этом вам нужно говорить не со мной.

- За назначенную вами цену, – Холодно возразил Юнусов, – я рассчитываю получить исчерпывающие сведения.

- Вы неверно истолковали мои слова, Альберт Эмильевич. Когда я говорю, что вам нужно говорить не со мной, я имею в виду, что человек, способный дать вам необходимые ответы, уже в Санкт-Петербурге и готов с вами встретиться. Насколько мне известно, этому человеку вменено в обязанность оказывать вам всяческое содействие в поисках заказчиков покушения на Его Императорское Величество.

- И кто же этот добрый самаритянин?

- Полномочный представитель ЦК РКП Антон Сергеевич Рудковский. Сегодня утром он прибыл в Санкт-Петербург единственно с целью оказать вам содействие. Рудковский ожидает вас в читальной комнате «Большой северной»[2].

- «Nord»? Неплохо для борца с капитализмом. – Не удержался от сарказма Юнусов.

- У каждого свои слабости. – Философски заметил старик. – Что бы мы без них делали, не правда ли?

Прокурор поднялся. Хитрый старик снова провернул свой любимый фокус: посетитель всегда уходил от него с ощущением, что получил больше, чем отдал.

- Благодарю вас, господин Архивариус. С вами приятно иметь дело.

Старик подниматься не стал, ограничившись еще одним кивком.

- И с вами, Альберт Эмильевич. Захотите узнать больше – обращайтесь.

- Непременно.

В дверях Юнусов задержался.

- Как у вас это получается? На вас работают, наверное, сотни людей. Беззаветно работают, насколько мне известно. Как вам удается всех мотивировать?

Старик широко улыбнулся.

- Боюсь, цена этого вопроса несколько выше, чем вы можете себе позволить, Альберт Эмильевич.

«Больше, чем вы можете себе позволить! Старый позер», – насмешливо думал Юнусов. По пути к Знаменской площади его подчевали «Золушкой, или торжеством добродетели». Похоже, сегодня в меню был один Россини. Эту оперу древнего итальянца Юнусов недолюбливал. Как и «Большую северную», любимую гостиницу падких на показную роскошь нуворишей и нечистых на руку чиновников. Теперь к их списку добавился и высокопоставленный марксист.

Рудковский оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти, видом более всего напоминавшим провинциалоьного врача, какими их любят изображать в фильмах. Узкая короткая бородка, аккуратная линия усов, строгие, но доброжелательные глаза… Одним словом, менее всего Антон Рудковский походил на оголтелого марксиста, выходца из рабочих предместий с бомбой в одной руке и прокломацией в другой. Впрочем, Алберт Эмильевич по роду службы не раз сталкивался с высокополставленными членами РКП. И лубочных революционеров из бульварных романов среди них покуда ещё не встречал.

К приезду генерального прокурора Рудковский уже арендовал уединённый кабинет для приватных встреч, какие частенько проводили в «Северной» прибывшие в столицу по делам предприниматели.

Не удовлетворившись значком с перечеркнутым ухом, Юнусов включил собственный подавитель сигнала. Что бы ни было сказано в этом кабинете, ни одно слово не просочится наружу и не будет зафиксировано ни одним записывающим устройством.

К немалому удовлетворению Юнусова, марксист явился на встречу прекрасно подготовленным. Это существенно экономило время.

Рудковский вывел сферу в режиме конференции.

- Мы провели поиск в соответствии с переданными вашими людьми данными. Отдел внутренних расследований ЦК партии полагает, что речь идёт о бывшем члене покровского филиала РКП Константине Данилове. Вот его персональное дело. Можете ознакомиться.

Юнусов внимательно изучил материалы. Портретное сходство несомненное. Все узловые точки совпадают. В биографии указано образование – актерский и режиссёрский факультеты Саратовского театрального училища, а также последняя официальная должность: директор Балашовского драматического театра, планета Покров. Эта деталь окончательно убедила Юнусова в том, что перед ним не подделка. В докладе Павлова особо подчеркивались невероятная способность этого господина к перевоплощениям и умение профессионально обращаться со сложным гримом. Эти факты Юнусов благоразумно придержал и, как выяснилось, не зря: точное совпадение досье Павлова с биографией Данилова послужило лакмусовой бумажкой, позволившей оценить степень искренности коммунистов. Константин Данилов действительно был именно тем преступником, на след которого пыталась выйти группа Павлова.

Юнусов принялся читать дальше. Психологический профиль Константина Данилова отлично стыкуется с фактами, добытыми следствием. Хладнокровная расправа с членами кружка генерала Ланского, устранение программиста Васильчука, расчётливое разорение коллежского регистратора Семенихина рисовали классический портрет опасного социопата, и именно так он характеризовался в отчете отдела внутренних расследований РКП. Четыре года назад на Покрове он занимался шантажом, подкупом, не гнушался ничем в попытках прибрать к рукам власть в системном комитете компартии. Это же какой незаурядной мерзости должен быть человек, чтобы даже из компартии его вытурили взашей! Жаль, что не ликвидировали. На их месте Юнусов ни за что не рискнул бы оставлять такого врага в живых. Почему же его не пустили в расход? Ответ на этот вопрос генпрокурор получил из протокола закрытого заседания президиума покровского филиала РКП. Оказывается, вопрос о физическом устранении Данилова ставился. И был провален четырьмя голосами «против» при трёх «за» и шести воздержавшихся. Вот она, демократия во всей красе. И чем она чуть не закончилась для всей РКП? Месть озлобленного аутсайдера едва не привела партию к катастрофе.

На минуту генпрокурор отвёл взгляд от тускло светящейся сферы, давая отдых глазам.

«Значит, Павлов прав. Коммунисты не связаны с покушением на государя. Но правомерно ли утверждать, что покушение – личная инициатива Данилова? Исключение из филиала незаконной партии на каком-то Покрове никак не тянет на причину покушения на Государя Императора прямо в Зимнем дворце. Это вещи настолько несопоставимые, несоразмерные, что воспринимать подобную версию всерьёз, по меньшей мере, нелепо. Желание поквитаться с РКП может служить, в лучшем случае, вторичным подкреплением. Значит, существует некая доселе неизвестная главная причина, требовавшая, не много не мало, устранения самодержца.

Генеральный прокурор помассировал веки кончиками пальцев. Что-то последнее время глаза стали быстро уставать. Витамины какие попить, что ли?

Альберт Эмильевич вернулся к чтению.

Покровские коммунисты подошли к вопросу профессионально. Понимая, что Данилов может попытаться отомстить, оперативники службы внутренней безопасности РКП какое-то время плотно вели Данилова, наблюдая за каждым его контактом. Исходя из особенностей психологического профиля Данилова, логично было предположить, что он обратится к властям и, в обмен на амнистию, сдаст всю планетарную организацию РКП. Во всяком случае, Юнусов точно поставил бы на это. Но Данилов, вопреки ожиданиям, не пошёл на контакт с охранным отделением. Побоялся? Или просто решил перевернуть эту страницу и построить жизнь заново? В трусости Данилова упрекнуть сложно. Да, он социопат, но социопат отважный. И крайне расчётливый. Прирождённый манипулятор и неплохой стратег. Такой ни за что не простит обиду. Тем не менее, факт остается фактом: Данилов, имея мотивацию и возможность, не использовал очевидный путь – не сдал бывших соратников правоохранителям. Почему? То есть, почему он не сделал этого сразу после исключения как раз понятно. Данилов отвечал в покровском отделении за силовые операции и знал, как работают партийные оперативники. То, что на какое-то время он залёг на дно, естественно и объяснимо. Но потом-то? Почему он не нанёс удар спустя месяц, или два месяца? Юнусов видел только одно объяснение: за это время у него появилась перспектива. Но откуда? На Покрове у Данилова не было влиятельных покровителей. Вылетев из РКП он, подобно пушкинской старухе, остался у разбитого корыта. С ним поддерживали связь немногочисленные друзья из состава покровского РКП, считавшие, что с Константином поступили слишком жестоко. Во время голосования они смогли предотвратить расправу над ним, но их политического веса и положения в обществе не хватило бы для того, чтобы сыграть роль покровителей. Значит, Данилов вышел на кого-то нового игрока, изменившего весь расклад. И этот игрок сдал Данилову настолько сильные карты, что тот отказался от незначительного сиюминутного реванша в пользу будущей великолепной мести. Следовательно, необходимо узнать, кто же сыграл в судьбе Данилова настолько примечательную роль.

К удовлетворению генерального прокурора, Рудковский, как настоящий профессионал, присовокупил к объемистому досье и впечатляющий массив аудиовизуальной информации, собранной в первый месяц после исключения Данилова из РКП.

- Вам удалось опознать тех, с кем встречался Данилов? – Без особой надежды спросил Альберт Эмильевич.

- Частично. – Подтвердил его опасения Рудковский. – Наши возможности, как вы понимаете, ограничены.

«Или ты просто не хочешь ставить под удар своих осведомителей из покровских спецслужб», – подумал Юнусов.

- Мы гарантированно идентифицировали знакомых Данилова по партийной работе, коллег по службе в театре, а также нескольких старых знакомых. – Продолжил марксист. – Согласно оценке наших специалистов, после исключения из партии Константин Данилов некоторое время пребывал в угнетённом состоянии духа. Он часто посещал питейные заведения, временами проводя в них ночи напролёт.

Понятно. Классический русский способ справляться с жизненными неурядицами. Француз отправится к женщинам, индиец – к духовным гуру, китаец на работу, американец – к психотерапевту, а русский уйдёт в запой.

- Сколько времени он пил? Неделю, две?

- Почти три недели. Потом взял себя в руки, прекратил.

«Ну да. Или ему показали свет в конце тоннеля»

- Включите записи его загулов. – Распорядился Юнусов. – Поищем неоднократные встречи.

В каждом трактире, в каждой, даже самой грязной забегаловке найдутся завсегдатаи, преданные своему питейному заведению, как болельщики – любимой команде. Они – настоящая головная боль следователя, тот самый «белый шум», который отвлекает внимание, заставляет видеть несуществующие закономерности. Так же было и с Даниловым. Дрейфуя между питейными, он то и дело натыкался на одних и тех же людей. Прослушку марксистам установить не удалось, в распоряжении Юнусова была только дистанционная видеозапись не самого лучшего качества. И как тут узнать, обменивается Данилов дежурными фразами с местными пропойцами или же ведёт значимую беседу с чьим-то агентом влияния?

Из видеозаписей, сделанных наблюдателями РКП, процессор мощного вирта генпрокурора быстро вычленил сцены повторяющихся контактов. Их оказалось не так много: всего четыре. Одна – из четырёх эпизодов, одна – из трёх и две – по две встречи. Юнусов тщательно просмотрел все подозрительные эпизоды. «Четверка» и «тройка» не представляли интереса: Это были типичные трактирные попрошайки, готовые вести беседы с кем угодно, о чём угодно и сколько угодно, лишь бы собеседник не забывал ставить бесплатную выпивку. Два эпизода касалась женщины, с которой Данилов встречался в умеренно популярном у покровской интеллигенции заведении «Мельпомена». Намётанный взгляд прокурора сразу опознал типаж «брошенная дама в поисках новой любви». В конце первого эпизода Данилов покинул «Мельпомену» под руку с новой знакомой. Но на второй встрече Данилов умело отшил навязчивую особу, очевидно потеряв к ней интерес. Тем не менее, Юнусов снял себе копию, решив на всякий случай проверить даму: сцена соблазнения и последующего расставания могли оказаться инсценировкой. Но куда больше заинтересовал Альберта Эмильевича последний фрагмент, тоже из двух эпизодов. В первом из них к Данилову, коротавшему вечер в компании полуштофа, присоединился незнакомый мужчина. Не попрошайка: через некоторое время незнакомец сам заказал водки для обоих. Юнусов дважды просмотрел эту запись. Звука на ней так же не было, оставалось ориентироваться на мимику собеседников. От внимательного взгляда опытного юриста не ускользнуло, как безразличие Данилова сменилось настороженностью, недоверием, а затем вспыхнувшей на миг надеждой, которую актёр тут же загнал под маску равнодушия. Второй эпизод, произошедший на следующий день, оказался ещё интереснее. Тот же человек пригласил Данилова в отдельный кабинет. Конечно, видеозаписи происходящего в кабинете не было. Оперативники РКП, заняв места у самого кабинета, попытались подслушать разговор, но не преуспели.

- Видимо, хорошая звукоизоляция. – Извиняющимся тоном объяснил Рудковский.

- Думаю, вы правы. – Легко согласился Юнусов. Делиться своими наблюдениями с марксистом он не собирался.

- У вас есть ещё что-нибудь примечательное? – Спросил он, досмотрев записи.

- Всё, что нам удалось добыть, в вашем распоряжении. – Рудковский протянул прокурору тускло блеснувший перламутром кристалл памяти. – Здесь копии всех документов и мои контакты. ЦК назначило меня временным поверенным в этом деле. Мне приказано и впредь оказывать вам всю необходимую поддержку.

Юнусов учтиво распрощался с Рудковским. Ему не терпелось прогнать полученную запись через машины генеральной прокуратуры. Альберт Эмильевич готов был голову дать на отсечение, что последний собеседник Данилова – невысокий, лысеющий блондин средних лет с голубыми глазами и пшеничными усами под носом-картошкой и есть тот, кого он разыскивает. Потому что на представленной марксистами неудачной аудиозаписи его приватной встречи с Даниловым можно было различить звон бокалов, женский смех и басовитый мужской голос из соседнего кабинета. Значит, полная тишина в кабинете, где Данилов беседовал со своим новым знакомцем, не могла объясняться хорошей звукоизоляцией. Не было там никакой звукоизоляции. Следовательно, в кабинете работала система звукоподавления. А значит, этим двоим было, что скрывать. И Альберт Эмильевич твёрдо намеревался выяснить, что именно.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

БЕЛОУСОВ

«С ней все хорошо. Она просто летит в командировку. Точно. Это всего лишь долгая командировка», – уговаривал себя Белоусов весь остаток дня. И, надо сказать, уговорил. И сам поверил, что всё сложится хорошо. Как же все-таки здорово, что у него есть такой покровитель, как Николай Осипович!

Петр вспомнил одну из проповедей отца Григория. Многие курсанты относились к скромному святому отцу с насмешкой. Многие, но не Петр. Так получилось, что он, один из немногих, оказался посвящен в прошлое святого отца. Когда-то Григорий, в миру Антип Захаров, был командиром штурмовой роты. Хорошим командиром. Но не все в этом мире зависит от штабс-капитанов. Бывает, и не редко, что самым талантливым штабс-капитанам приходится расплачиваться за ошибки генералов и полковников. Настал такой момент и в жизни Захарова. Дело было на поганой планете в системе Тритон. Посланные по скудоумию командиров на верную смерть, солдаты оказались зажаты бойцами Иностранного легиона в тесном горном ущелье. Французы не особенно торопились с атакой. Они были уверены, что русским некуда деться, и подошли к уничтожению роты с холодной обстоятельностью, не желая терять в бою ни одного из своих. Штабс-капитан Захаров понимал, что шансов нет. Подбодрив своих ребят ложными обещаниями, он удалился в свою палатку и преклонил колени в молитве, хотя до того особой религиозностью не отличался. «Господи, всемогущий и всеблагостный. Не за себя прошу. Спаси и сохрани мальчишек. Ведь первогодки все, жизни не видели. Еще иней на бровях не растаял. Не оставь их в своей милости». Тогда-то Антип Захаров и произнес обет: коли удастся спасти солдатиков, бросит военную карьеру и посвятит остаток жизни служению Всевышнему.

И что же? Едва только Антип закончил молитву, на ущелье обрушился невероятной силы шторм. Отвесные потоки воды заставили французов искать убежища под сводами многочисленных пещер. Что же касается русских, то использовав могучий поток воды и липкой грязи они благополучно спустились далеко вниз, к реке, по которой и добрались к своим. Как только подразделение отвели в тыл, штабс-капитан Захаров подал прошение об отставке. И о зачислении в духовную семинарию. Так флот потерял толкового офицера, а церковь приобрела отличного священника.

Так вот, Петр отлично помнил слова отца Григория, когда тот говорил о промысле божием.

«В трудную минуту, когда логика и знание не могут более вам помочь, обратитесь к своему сердцу. Поступите так, как велит вам оно, ибо не через разум, но через сердце Господь обращается к чадам своим».

Вот и у Петра получилось так. Ведь не разумом руководствовался он тогда, на Бородине, бросаясь к трибуне и вытаскивая на себе раненого генерала. Это потом уже пришли объяснения и оправдания. А тогда он просто чувствовал, что должен поступить именно так. Как будто Господь всезнающий, которому ведомо и настоящее, и будущее, обратился к нему. Не спаси тогда Белоусов генерала Татищева – и кто бы заступился сейчас на Наташу? Кто бы спас её от жуткой участи?

Вот и получается, что веление сердца оказалось самым мудрым поступком, который только совершал поручик Белоусов за свою недолгую жизнь.

Распрощавшись с дубравником, генерал предложил поручику составить ему компанию и отужинать вместе. Петр не решился огорчить спасителя Наташи отказом, хотя, говоря по совести, препочел бы побыть один. Так они и спустились по Иорданской лестнице под неодобрительные взгляды разнообразной челяди. Придворных можно было понять: улыбчивый генерал, князь, герой империи, то и дело обращается к мрачноватому мальчишке–поручику, а у того на лице нет и намека на благоговейный трепет! Каков гордец! Возмутительно.

На широкой площадке, возле мраморной балюстрады Петр увидел поручика Еремеева. Почтительно попривествовав Татищева, Еремеев смерил молодого поручика откровенно злобным взглядом, задержавшись на новенькой бронзовой «Отваге» на его груди. Но Петру не было дела до завистливого коллеги. Его мысли крутились только вокруг Наташи.

Татищев отвез Белоусова в личном экипаже не куда-нибудь, а в единственный ресторан исторического центра, в котором помимо традиционной, присутствовала и экзотическая кухня, превращающая образчики инопланетной биосферы в удивительное пиршество вкуса. Называлось, впрочем, заведение консервативно: «Ресторан Седова». Несколько лет назад шеф-повар «Астории» Карп Седов сделал себе имя на вирт-шоу «Вкусы разных планет». Воспользовавшись обрушившейся на него известностью, Седов оставил кухню гостиницы и ушел на вольные хлеба. Назвав ресторацию своим именем, господин Седов не прогадал: заведение стало знаменитым в мгновение ока. Обычной публике столик в «Седове» требовалось бронировать чуть не за месяц.

Князь Татищев к обычным посетителям не относился. Стоило только блистательному генералу появиться в дверях, стилизованных под центральный шлюз звездного корабля, как к нему подскочил холеный метрдотель, на ходу рассыпаясь в любезностях.

К этому времени стараниями Николая Осиповича, Петр почти пришел в себя.

- Смотри, Петруша, запоминай. Через два года приведешь сюда свою Наташу, – пообещал Татищев.

«А и приведу! – с каким-то отчаянным восторгом подумал Петр. – Вот провалиться мне на этом месте, приведу. И буду я к тому времени уже не жалким поручиком, а подполковником. И не с одними только «Георгием» и «Отвагой». И Наташу одену в меха и бриллианты. Чтобы все вокруг ослепли от её красоты».

Посетители ресторана неторопливо звенели столовыми приборами, оживленно беседуя между собой. В углу негромко наигрывал живой оркестр. Что-то из классики Древней Земли.

«Так и будет, – твердо решил Петр. – Но для этого нужно заканчивать с этим вселенским трауром и браться за себя. Встряхнуться надо, вот что».

Татищев, искоса наблюдавший за юношей, проницательно усмехнулся, заметив, как посветлели его глаза.

- Так-то лучше, Петруша. Мы с тобой – кто, помнишь?

- Помню, Николай Осипович, – твердо ответил поручик. – Мы львы.

- Вот и отлично.

Метрдотель принес им пластину меню и склонился в угодливом поклоне.

- Что господа будут пить?

Петр про себя усмехнулся, представив, что бы сказал Среброкрон, увидев эту сложенную буквой «Г» фигуру.

- Я слышал, Андрюша, господин Седов привез из внешних миров какое-то совершенно особенное вино?

Внешними мирами в империи назывались системы, принадлежащие Высшим расам. Петр удивился: пища чужих рас в лучшем случае непригодна для людей, а чаще смертельно ядовита.

- Так точно-с. Каулист-шардонне, редчайшая вещь-с.

Петр изумился тому, что этот тип до сих изъясняется, как актер в исторических постановках.

- Мы возьмем бутылочку.

- Подается только в плодах каулист-с, – деликатно пояснил метрдотель.

- Пить-то хоть из бокалов можно, Андрюша?

Андрюша, который вряд ли был младше Татищева, развел мягкими руками, состроив на своей предупредительной физиономии обиженное выражение.

- Как можно-с без бокалов, ваша светлость!

- Ну и чудненько. И распорядись заодно про водочку. Петруша, мы же пьем водочку?

- Пьем, Николай Осипович, – покорно согласился юноша.

Если Андрюшу и покорбило варварское сочетание редчайшего вина и водки, на его холеной физиономии это никак не отразилось.

- Сию секунду распоряжусь, ваша светлость. А вы пока окажите честь ознакомиться с меню-с. От себя осмелюсь рекомендовать радужных крабов с Красных озер. Свежайшие-с.

По лицу генерала прошла тень.

- Отставить крабов, Андрюша. Ступай, голубчик, распоряжайся. А уж мы тут с Петром Ильичом подыщем себе чего-нибудь.

Подыскали они столько, что Петр поневоле задумался, во что же обойдется этот ужин? Большинство блюд были совершенно ему незакомы, но удивительно вкусны. Особенно запомнилось ему то самое Каулист-шардонне, к которому опытный Татищев заказал форель с какой-то из планет систем Кавказа. Из объяснения князя Петр понял, что эта радужная красавица была завезена и прижилась в ручьях планеты с тяготением всего в половину стандарта. Петр так и не понял, как половинная гравитация могла сказаться на речной обительнице – ведь известно, что рыбы и так проводят свою жизнь в состоянии невесомости. Он спросил у Татищева, но князь смотрел на вещи просто:

- Тебе интересует физика явления или вкус? – аккуратно отделяя нежное филе от тонкого хребта, уточнил генерал. – Запомни, Петруша. В нашем деле не относящиеся к делу знания только мешают. Этак можно за деревьями и леса не увидеть.

У Петра был свой взгляд на этот вопрос. Как разведчик, он прекрасно знал, что «не относящиеся к делу знания» – это нонсенс. Любое знание ценно, а необходимо оно в каждом конкретном случае или нет – это уже решит вдумчивый анализ. Но не спорить же с генералом? Тем более, в этот момент Николай Осипович аккуратно, как рекомендовало меню, срезал мясистый кончик грязновато-коричнего невзрачного плода и быстро подставил под срез бокалы. Из плода брызнула прозрачная золотистая жидкость.

- За твой успех, – провозгласил Николай Осипович, поднимая бокал. Над столом поплыл чуть терпкий аромат напоенного солнцем винограда. – За то, чтобы в следующий раз тебя узнавали в «Седове» раньше меня.

Шардоне, неведомо как выращенное в инопланетном плоде, оказалось не просто выше всех похвал. Это было лучшее вино, которое когда-либо доводилось пить Петру. Терпкое, свежее, с дразнящей горчинкой, оно пробудило в юноше зверский аппетит.

- Давай, налегай, Петруша. Пока есть возможность, – посоветовал Татищев, подвигая к юноше блюдо с радужной форелью.

Засиделись за полночь. Говорили обо всем. Кроме одного. Татищев сразу дал понять, что о девушке своего протеже он говорить более не намерен.

- Давай-ка договоримся, Петруша, – строго глядя в глаза юноши, отчеканил князь. – Наташу ты держишь здесь, ­– он стукнул кулаком по груди, – внутри. Но не позволяй чувствам управлять твоим разумом. Если ты хочешь, чтобы она вышла на свободу через два года, ты должен спрятать её глубоко-глубоко. И думать о деле. О нашей с тобой, пропади она пропадом, войне. Тебе ясно, поручик?

- Так точно, Николай Осипович, – взволнованно ответил Петр.

- Ты веришь, что я прав?

- Верю, Николай Осипович!

Странно, но сегодня алкоголь всё-таки нашел путь к его мозгу. А может, просто третий графин водки сделал свое дело? Все вокруг подернулось искрящимся туманом. Петру было жарко и хорошо.

- Поклянись, что сделаешь, как я сказал.

Похоже, и генерала Татищева проняло. Его щеки раскраснелись, глаза блестели. Петр вытянулся на стуле и приложил ладонь к груди.

- Клянусь, Николай Осипович, – истово произнес он. – Я всё сделаю. Вам не придется за меня краснеть.

- Ну и отлично, – неожиданно мирно заключил Татищев. – Андрюша! Эй, Андрюша, где ребрышки лесного кабана?

Когда пришла пора расплачиваться, князь с гневом отверг все попытки Петра заплатить.

- Вот когда будем обмывать твои капитанские погоны, тогда и заплатишь, – не терпящим возражения тоном заявил Татищев, проводя виртом над считывающим углом стола.

Экипаж, терпеливо дожидавшийся хозяина на улице, довез Петра до дома. И вот что интересно. Если до этого Петр со страхом думал о том, как войдет в осиротевшую квартиру, то сейчас, после этого необычного ужина с лучшим генералом империи, он испытывал необычнайный душевный подъем. В голове все смешалось. Наташа, князь, таинственный и жестокий Юнусов, император – все вместе, все в одной куче. И над всем этим возвышался дубравник, цветы которого источали умопомрачительный аромат.

Петр с трудом доплелся до постели и рухнул в неё как был, в легкой весенней шинели.

Правда, к чести поручика надо сказать, что через четверть часа он пробудился, сходил в душ, аккуратно поместил форму в стиральный агрегат и лишь потом, успокоенный и полный неколебимой уверенности в будущем, окончательно заснул.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, НИЖНИЙ НОВОГОРОД

ПАВЛОВ И ГУРЕВИЧ.

Временами Павлов начинал подозревать, что Юнусов продал душу нечистому. Подобные мысли приходили в голову Андрею Афанасьевичу не из-за отвратительного характера начальника, а потому, как тот умудрялся поистине мистическим способом получать важнейшие улики словно из воздуха. Вот и сегодня: после обеда Юнусов вызвал их с Гуревичем и прямо, с ходу, выложил, кто их таинственный подозреваемый, как зовут, откуда взялся, чем занимался и с кем контачил. И всё это генпрокурор сумел узнать всего за одно утро? В одиночку? И как прикажете после такого не поверить в сговор с нечистой силой?

Гуревич, будучи атеистом до мозга костей, в магические пентаграммы и подписанные кровью договора не верил. А верил Фёдор Леонидович в жестокость и коварство генерального прокурора.

- На тебя, Андрей Афанасьевич, осведомители работают за совесть, – неторопливо и рассудительно говорил он, – а на Юнусова пашут за страх. При всём моем уважении к души прекрасным порывам, страх работает лучше.

- Страх или нет, это не важно, – не стал спорить Павлов, – но, согласись, Юнусов знатно щелкнул нас по носу. Если мы не распутаем это дело за сутки, я не представляю, как ему в глаза смотреть.

- А тебе и не придётся. – Успокоил шефа Гуревич. – Если мы дадим маху, придётся смотреть в глаза его костоломам.

- Ладно, позубоскалили и хватит. Ориентировку на этого Константина Данилова разослали?

- Само собой. Пока безрезультатно. Похоже, на этот раз он точно задал стрекоча. Ну, а что? Покушение сорвалось, его люди во главе с Арцеуловым у нас, чего ему дожидаться в столице? Ареста, что ли? Короче говоря, я объявил его в мультисистемный розыск. Но ты ж знаешь, это всё равно, что искать иголку в стоге сена.

- Согласен. Но Данилов, как любезно просветил нас Альберт Эмильевич, не заказчик, а исполнитель. Найдём – хорошо, нет – не катастрофа. Наша задача выяснить, кто за ним стоит. Давай, Фёдор Леонидович, принимайся за дело. Может, с Божьей помощью, и найдём какую-никакую ниточку.

- На Бога надейся, а сам не плошай. – Процедил Гуревич, вводя в диалоговое окно вирт-сферы параметры физиономии подозрительного покровского знакомца Константина Данилова. Портрет этого усача следователи получили от того же Юнусова. Следователи надеялись, что если этот человек действительно служил связующим звеном между Даниловым и заказчиками покушения, то он должен был засветиться и в столице.

В первую очередь система просканировала базу погранично-таможенного контроля. Конечно, у преступных организаций существуют свои способы просочиться на планету. Многие люди, находящиеся не в ладах с законом, используют этот путь. Но если связной не находился на нелегальном положении и полагал себя в полной безопасности, он мог прибыть на планету официальным способом.

- Смотри-ка, Андрей Афанасьевич, сработало! – с немалым изумлением воскликнул Гуревич. – Нашего друга зовут Терентием Саввичем Лукиным. Номер паспорта имеется… Так… теперь посмотрим в общей базе… Мещанин сорока двух лет, ранее не привлекался, разведён, место временной прописки в столичной системе: Нижний Новогород. Служит инспектором отдела качества компании – производителя химических удобрений «Урожай» с штаб-квартирой в системе Вязьма… Кстати, на Покрове у них тоже филиал. Вот откуда он там взялся… Командирован на постоянной основе в Санкт-Петербургское планетарное отделение два года тому. Судя по документам таможенной службы, сейчас находится на планете. Тут и адресок имеется. И рабочий, и домашний. И копия командировочного удостоверения. Много чего…

- Хорошо. Теперь нужно связать Лукина с Даниловым здесь, у нас. Иначе он плюнет нам с тобой в рожи и будет прав.

- Так уж и плюнет. – Запустил руку в бороду Гуревич. – А чего тогда шушукался с Даниловым на Покрове? Про систему подавления звука не забыл?

- Да мало ли, о чём! Ты досье Данилова читал?

- Ну, читал.

- Так и Лукин читал. И если он не последний идиот, он притворится жертвой, скажет, что Данилов его шантажировал за какую-нибудь безделицу, вот и пришлось с нимвстречаться без свидетелей, денег заплатить за молчание. Да ещё и представит тебе какую-нибудь чепуху, вроде шашней с супругой местного градоначальника, как тот аферист в позапрошлом году. Помнишь такого?

- Помню. – Неохотно подтвердил Гуревич. – Едва не ушёл, паскудник.

- Вот и этот может вывернуться. Нет, нам надо доказать, что Лукин все эти годы поддерживал с Даниловым тесную связь. Иначе генеральный отдаст его дознавателям Ковальчука. Лукин у них, конечно, запоёт похлеще соловья, но мы-то с тобой останемся в дураках. Так что давай-ка, Фёдор Леонидович, не отлынивай.

- А кто отлынивает? Это ты всё распинаешься, а я тут работаю, … – Пальцы Гуревича так и мелькали над виртуальной клавиатурой. Казалось, бородач дергает на невидимых веревочках кукол-марионеток. В роли марионеток выступали сотни вирт-процессоров различных планетарных служб, к которым следователи генеральной прокуратуры имели доступ.

Гуревич умело настраивал маски поиска, заставляя машины просеять гигантские базы данных через мелкое сито запросов.

- Ладно, пошли чаю, что ли попьём. – Наконец, сказал он, глядя, как на строке прогресса операции начали медленно сменяться десятые доли процента. – Чует моё сердце, это надолго.

Гуревич не ошибся. Система подала сигнал ближе к ночи. Невозможно было даже представить, какой титанический объем информации за это время обработали неутомимые процессоры генеральной прокуратуры.

- А вот и наши голубки! – радостно воскликнул Фёдор Леонидович, выведя в сферу короткий видеофрагмент.

Павлов просмотрел документацию по фрагменту.

«Архивная запись департамента полиции г. Углич. Дело № Х-150043. Номер видеорегистратора: УУОП 35.173. Место съемки: ресторан «Волжанин». Адрес: ул. Малая торговая 14/5. Дата съемки: 15 апреля 301 г. Состав преступления: Драка в общественном месте с нанесением незначительного материального ущерба…»

Дальше Павлов читать не стал, перейдя к изучению видеофрагмента.

На нём несколько молодых людей в двубортных студенческих мундирах увлеченно мутузили друг друга прямо в зале заведения. Желтые блестящие пуговицы так и разлетались во все стороны. Но пьяные студенты следователей мало интересовали. Их внимание приковали два посетителя на заднем плане, вставшие из-за столика в углу и направляющиеся к выходу. Лукин и Данилов. Попались!

- Вот теперь, Фёдор Леонидович, у нас есть всё, что нужно. Вызывай кавалерию. Главное, его не спугнуть. Ордер я оформлю по дороге.

Для экономии времени Павлов взял суборбитальный бот, способный пересечь континент менее, чем за час. В кабине, рассчитанной на сорок человек, легко разместилась десятка лучших оперативников следственного отдела, плюс Павлов с Гуревичем. В задней части кабины, отгороженные от основного пространства решеткой, дожидались своего часа две просторные камеры для задержанных.

В Санкт-Петербурге уже наступила недолгая весенняя ночь, а на долготе Нижнего день всё ещё был в самом разгаре. Прямо со служебного космодрома оперативники направились по адресам. Первой на след подозреваемого вышла группа Мираева. Лукин наслаждался обедом в диетической столовой на Большой Покровской улице, неподалеку от увенчанных зелёными шпилями башенок госбанка[3].

Примчавшийся на место Павлов не смог преодолеть соблазна и с безмятежной миной уселся за стол «инспектора качества химических удобрений». Лукин с недоумением уставился на незванного гостя.

- А что, Терентий Саввич, нижегородский зельц с грибами и правда так хорош, как рассказывают? – Почти весело осведомился следователь, демонстрируя удостоверение.

В глазах Лукина плеснулся ужас. Он уронил ложку и попытался вскочить, но незаметно подошедший со спины Гуревич положил тяжелые ладони ему на плечи.

- Не беги, голуба моя, не беги. – Нежно пророкотал Фёдор Леонидович, плотоядно улыбаясь. – Прибежал уже.

- Расплатитесь, Терентий Саввич. – Приказал Павлов, убирая удостоверение в карман. – И пойдём потихоньку. Трактир оцеплен, так что давайте без фокусов.

- Я н-не… не понимаю, в чём дело? – Проблеял Лукин, прикладывая руку к считывающему углу стола. – Это какая-то ошибка!

- Вот это ты верно сказал. – Одобрил Гуревич, нежно поддерживая обмякшего «инспектора» под руку. – Большая ошибка, господин Лукин. Прямо-таки фатальная.

Колоться Терентий Саввич начал не сразу. Поначалу хорохорился, отказывался лезть в камеру, требовал адвоката. Тогда Павлов вывел в сферу снимки с Покрова и из Углича, где его, Лукина, запечатлели в компании Данилова, а потом предъявил ордер на арест их обоих в связи с покушением на венценосную особу. Гуревич для усиления эффекта продемонстрировал упрямцу копию монаршьего эдикта, позволяющего следователям проводить задержания и допросы в связи с этим делом по упрощённой процедуре.

- Это означает, голуба моя, что никакого адвоката ты не получишь. – Пояснил он. – Зато внимание и заботу добрых людей из отдела дознаний я могу тебе гарантировать. Если, конечно, ты не оказажешь содействие следствию прямо сейчас. Тогда до любимцев нашего генпрокурора дело не дойдёт.

Упоминание костоломов – дознавателей добило Терентия Саввича. Побарахтавшись ещё немного более из страха, чем в надежде отвертеться, Лукин обречённо согласился продиктовать чистосердечное признание.

И весь недолгий полёт из Нижнего в столицу рассказывал следователям под запись свою удивительную историю. Рассказывал подробно, Павлов едва успевал прямо с борта суборбитальника раздавать поручения оставшимся в столице группам.

- Ну и дела. – Гуревич только озадаченно дёргал себя за бороду, слушая откровения Лукина. – Американцы, как я посмотрю, вконец сдурели. Это же прямое наружение кодекса. Хоть сейчас подавай в галактический трибунал.

В сбивчивую речь Лукина вклинился вызов с поверхности. Звонил Мираев. Молодого помощника Андрей Афанасьевич оставил в Нижнем с заданием обыскать квартиру и место работы арестованного. Павлов перевёл звонок на наушник, молча слушал с минуту, а потом включил громкую связь.

- Ты на громкой. Повтори для всех.

- Квартира Лукина заминирована. Очень профессиональная работа, хоть и самоделка. Заряд небольшой, капитальному строению не повредит, но много поражающих элементов. Фактически шрапнель. Вызвали сапёров, сейчас обезвреживаем.

Павлов отключил связь.

- Вот так, господин Лукин. Если бы мы вас вовремя не перехватили, до ночи вы бы не дожили.

Как оказалось, хозяева Терентия Саввича позаботились не только о нём. К прилёту суборбитальника выяснилось, что вражеская резидентура полностью свернула обрубила концы. Небольшой особняк, через подставные лица приобретённый одним из резидентов Союза Миров, на которых работал Лукин, очень вовремя сгорел дотла. В дымящихся руинах пожарники обнаружили обгоревшее до полной неузнаваемости тело. Судя по направлению распространения огня, прогибший и был поджигателем. Специалисты посчитали, что причиной его смерти стало неаккуратное обращение с горючей жидкостью: очевидно в спешке поджигатель случайно плеснул горючее на себя, а затем, не заметив случившегося, поджег смесь. Пламя немедленно перекинулось на него. Несчастный просто не успел добежать до огнетушителя. Несмотря на плачевное состояние тела, паталогоанатомы следственного отдела сумели добыть интересные факты, подтвердившие слова Лукина.

- Труп не наш. Чужак. – Уверенно заявил Антон Сергеевич Шустров, старший паталогоанатом управления, когда Павлов спустился в прозекторскую.

Андрей Афанасьевич, морщась от жутковатого запаха горелой плоти, осмотрел обугленное тело. В некоторых местах синентическая ткань спаялась с почерневшей кожей в единое целое. Никаких деталей, по которым можно было бы судить о происхождении покойного, следователь не углядел.

- Сдаюсь. Поясните, Антон Сергеевич.

– Обратите внимание на первый левый моляр верхней челюсти. – Паталогоанатом повернул обгорелую голову погибшего, аккуратно оттянул нижнюю челюсть и направил световой пучок на верхнюю челюсть.

- Если я не ошибаюсь, зуб запломбирован. – Напряг зрение Павлов. – Пломба потемнела от воздействия температуры?

- Нет, амальгамные пломбы изначально темного цвета. Они дешевле керамики, но на клыки и резцы их не ставят – не эстетично. Зато на молярах они встречаются довольно часто. Мы взяли пробу вещества пломбы. Это так называемая высокомедная амальгама. Набор элементов достаточно обычен: серебро, медь, олово, цинк и ртуть в качестве растворителя. Но процентное соотношение компонентов амальгамы отличается от принятого у нас состава. Мы используем несколько меньше меди и больше серебра. И меньше цинка. Отсюда следует вывод, что пломба установлена не у нас.

- А где же? – Спросил Павлов.

- Я бы предположил, что зуб пломбировали во Франции или в Союзе Миров. Такой процент меди – их почерк.

Павлов с трудом сдержал широкую улыбку. Выводы паталогоанатома полностью подтвердили историю Лукина.

- Отлично Антон Сергеевич. Просто отлично. Вы нам очень помогли. Пришлите результаты вскрытия на мой адрес.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

БЕЛОУСОВ и ЕРЕМЕЕВ

Апрельское утро в Санкт-Петербурге. Весной солнцу не спится. Оно выскакивает из-за горизонта при первой же возможности и к семи утра уже сияет вовсю, словно начищенный самовар. Улицы чисты и свежи, блестят влажным булыжником. Из открытых кондитерских тянет умопомрачительными ароматами свежайшей сдобы и горячего, крепкого кофе. Редкий прохожий ранним утром способен устоять перед подобным соблазном.

Не устоял и Петр. События последних двух дней изменили его привычный маршрут. Он больше видеть не мог ни Офицерскую, ни Вознесенский проспект. Хватит. У каждого человека есть нервы, даже у фронтового разведчика. Сегодня Петр специально вышел пораньше, чтобы освоить новый маршрут и вот, пожалуйста. На Гороховой его застала врасплох лобовая атака заведения «Три тройки», коварно распахнувшего двери, из-за которых и доносился манящий аромат.

Хотя, возможно, поражение Белоусова было обусловлено вчерашним бдением в компании генерала Татищева.

Заняв маленький столик у окна, Петр с наслаждением потягивал обжигающий напиток из маленькой чашки. В «Трех тройках» подавались не только обычные для такого рода заведений пышки, баранки, рогалики и бублики, но и совершенно непатриотичные багеты и круассаны. На последних Петр и остановился. Давно ли они с Наташей завтракали такими же круассанами…

За окном степенно двигались по своим делам коренные петербуржцы. Пробегали, бестолково суетясь, туристы, пуще смерти боящиеся упустить хотя бы минуту из отпуска в столице. Они явно хотели успеть занять место, чтобы поглазеть на утренний развод гвардейцев на Дворцовой площади.

Петр кинул взгляд на часы. И правда, пора уже двигаться.

В офицерской оказалось на удивление многолюдно.

«Сегодня же у Монастырского намечена профилактическая вздрючка!» – вспомнил Петр.

О готовящемся мероприятии его предупредили специальным сообщением еще вчера, но после «легкого ужина» с Татищевым Петр напрочь забыл о депеше. Хорошо еще, что пришел с запасом. Хорош бы он был, заявись последним. Монастырский еще не подошел, и офицеры беседовали, гадая, что на этот раз заставило начальника службы охраны протрубить общий сбор.

Стоило Белоусову войти, как на него стали оборачиваться.

«Это ещё что такое? – удивился Петр. – Я что, кофейное пятно на мундир посадил?»

Но на его новеньком кителе, купленном взамен порванного, не было ни пятнышка. Причина всеобщего внимания не замедлила себя ждать.

- Смотрите-ка, господа, кто здесь. Сам Петр Ильич пожаловали, – прозвучал пропитанный желчью голос.

А-а, поручик Еремеев. То-то он вчера на меня с Николаем Осиповичем зверем смотрел.

Кто-то негромко, с ехидцей хохотнул.

«Меня обсуждали, – догадался юноша. – Интересно, с чего бы?».

Еремеев, еще более пожелтевший после бессонной ночи, проведенной на дежурстве, развалился в кресле, закинув ногу на ногу.

- Доброе утро, господа, – решив не обострять ситуацию, поприветствовал офицеров Петр.

- Обратите внимание на китель поручика Белоусова, господа, – Продолжил Еремеев тономстоличного экскурсовода. – Господин Белоусов у нас нежданно удостоился очередной награды. Гляньте-ка, бронзовая «За отвагу». Как видите, друзья, пока мы с вами зазря изводим казенный кошт, поручик Белоусов зарабатывает награды.

- Вам завидно, господин Еремеев? – небрежно бросил Петр.

Еремеев нарочито серьезно задумался.

- Знаете, Петр Ильич, вчера вечером, заметив эту медаль у вас на груди, когда вы увивались вокруг князя Татищева, не скрою, я удивился и даже, грешен, немного позавидовал. И мне стало очень интересно, какие же услуги вы оказали генералу Татищеву, что вас так отметили?

- Смените-ка тон, любезный. Что за гнусные намеки? – угрожающе произнес Петр, делая шаг навстречу Еремееву. Остальные офицеры молча наблюдали за словесной схваткой. Кто лениво и равнодушно, кто с простодушным любопытством, но многие были явно рады конфликту и кидали в сторону Белоусова отнюдь не дружелюбные взгляды.

«Вот же угодил я впросак с этой медалью, – с досадой подумал Петр. – Ну да ладно, всё одно на всех не угодишь. Но чего Еремеев-то нарывается? Куда он клонит?».

- Намеки? – актер из Еремеева был никакой, но он, как большинство бездарей, об этом не подозревал. – Помилуйте, какие могут быть намеки? Я говорю прямо и откровенно. Так вот, господа, я не поленился и через знакомых выяснил, чем же таким наш доблестный поручик Белоусов заслужил свою медаль. Ежели кому интересно, могу рассказать.

- Интересно, интересно! Да, просим! – сумятица голосов подзадорила Еремеева.

- Ну так что, Петр Ильич, мне поведать нашим боевым товарищам эту историю? – явно издеваясь, обратился Еремеев к юноше. А Белоусов всё не мог понять, какого рожна нужно Еремееву. Этот неудачник невзлюбил молодого успешного коллегу с первого дня. Ведь сам Еремеев за все годы службы выслужил себе только две юбилейные медальки. Но лезть из-за простой зависти на рожон? Нет, тут что-то другое.

- Сделайте одолжение, господин Еремеев, – равнодушно ответил Петр. – Я и сам с интересом послушаю.

- Ну, раз вы так настаиваете, пожалуйста, – преувеличенно любезно ответствовал Еремеев. Но рассказывать не торопился. Он встал, оправил китель и, выпятив грудь, обратился к аудитории.

- Наши боевые товарищи заслуживают «Отвагу» на поле боя. Поливают его кровью и бесстрашно сражаются с врагом. Но наш дорогой Петр Ильич, как вы наверняка заметили, из столицы не отлучался. Пока его геройство ограничивается только странной историей с беднягой Дифенбахом, за которую Петр Ильич получил внеочередную звездочку.

«Вот оно что! – догадался Петр. – Похоже, кто-то лишился покровителя и теперь злится».

- Давайте к делу, Еремеев, – нарочито грубо сказал он. Теперь, когда мотивы противника стали ясны, нужно побыстрее разобраться с конфликтом, чтобы он прорвался словно гнойный нарыв. – Что вы ходите вокруг да около?

- Для вас – поручик Еремеев, – сухо поправил его желтолицый. – А я как раз и перехожу к сути, если вы не заметили. Так вот, друзья. Похоже, господину Белоусову понравилось быть в центре внимания. Но, поскольку больше никаких полковников наш коллега не поймал, он решил выслужиться другим способом. И знаете, господа, ему удалось. Просто поразительно! Вас наверняка интересует, как? Ведь если он смог, то и мы сможем, наверное, думаете вы. Но спешу вас расстроить господа. Вы так не сможете. Потому что в вас жива честь офицера. А вот господин Белоусов, похоже, с такими мелочами не считается.

- Вы назвали меня бесчестным человеком? – холодно осведомился Петр. Люди, знавшие молодого человека по Рязанскому училищу, услышав эти ледяные нотки, посоветовали бы Еремееву бежать без оглядки. Но, к сожалению, в офицерской выпускников Рязанского десантного училища не случилось. Еремеев высокомерно проигнорировал интонацию своего визави. Он встал и, подойдя вплотную к Белоусову, громко и раздельно процедил:

- А как еще назвать человека, который ради медальки сдает охранке собственную невесту?

Воцарилась потрясенная тишина. Словно выстрел, прозвучала пощечина. Еремеев покачнулся, отступая на шаг и прижимая ладонь к щеке.

- Вы лжец, сударь, – отчетливо, чтобы все слышали, отчеканил Петр и швырнул в лицо поручику белую парадную перчатку. – Соблаговолите принять вызов.

Очнувшись, зашумели офицеры. Еремеев, позеленевший от ярости, пнул перчатку Белоусова и прошипел:

- Да с радостью, генеральский прихвостень.

Спасли его от кулака фронтового разведчика только повисшие на Петре офицеры и появление Монастырского.

- Это еще что такое? – уперев руки в бока, проревел он. – Ну-ка в строй, бездельники!

Офицеры поспешно построились.

Пока Монастырский трепался, надуваясь от собственной важности, Белоусов размышлял. Мерзавец Еремеев не оставил ему выбора. Не мог же Петр, в самом деле, проглотить это на глазах у всех офицеров роты? После такого осталось бы только пустить себе иглу в висок. Петр поступил единственно возможным способом, но это-то и было плохо. Человек должен управлять событиями, а не они им. А последнее время, к сожалению, только так и случалось. Петр догадывался, откуда Еремеев мог прознать о Наташе. В слова «я тут поспрашивал знакомых» он, конечно, не поверил. Ведь о том, что Наталья Родионова – его невеста, знали, по словам Николая Осиповича, только считанные единицы в окружении Юнусова. Просто так проболтаться они явно не могли – не та порода. Дознаватели, как никто, знают цену словам, и всегда держат рот на замке. Нет, о случайности и сплетне «по дружбе» тут речь не идет. Еремееву слили информацию преднамеренно. Для чего? Ответ напрашивается сам собой. Не зря Павлов предупреждал его: дознаватели люди мстительные и обид не забывают. А Петр не придал значения его предостережению. Выходит, зря. Теперь-то всё понятно. Юнусов мечтал его передать дознавателям. Еще бы, кусок-то лакомый, тот самый офицер, который якобы спас императора и Татищева. Суметь обвинить его в сговоре, это вам не какого-нибудь докторишку Окуня разоблачить. И все бы у Юнусова получилось, кабы не вмешательство князя Татищева. Каким-то образом Николай Осипович умудрился выкрутить руки прокурору, вынудил отпустить Белоусова. Но Юнусов, очевидно, и не подумал сдаваться. Вот и придумал красивую схемку. Прежде всего, он представил Петра к награде. Вот, дескать, мы же понимаем, парень подставился под пули, герой, молодчага, мы и не думали его в чем-то подозревать. Обеспечив себе таким образом алиби, Юнусов слил информацию Еремееву, прекрасно зная репутацию этого завистника. Еремеев радостно проглотил наживку и решил опозорить Белоусова, лишить его дальнейшей карьеры. И теперь как не посмотри, Юнусов оказывается в выигрыше. Официально дуэли запрещены. По закону, всю полноту ответственности несёт инициатор дуэли. Многочисленные свидетели покажут, что перчатку бросил именно Петр. Теперь если Еремеев убьет Петра – ему ничего не будет, ведь он был вынужден принять вызов, как благородный человек. А если Петр убьет мерзавца, ему светит трибунал.

«Вот ведь я дубина… – раздасадованно подумал Петр. – Захотел по-быстрому закончить конфликт. Вот и закончил…».

Теперь он видел только один выход из создавшегося положения. Не самый идеальный, но хотя бы приемлемый. Убивать Еремеева нельзя. Нужно его ранить, несильно, но так, чтобы тот не смог продолжать дуэль. Тогда Петр сохранит лицо и отделается гауптвахтой. От отсидки на губе его карьера серьезно не пострадает, и он сможет через два года выручить Наташу из ссылки. Да, именно так и следует поступить.

Когда Монастырский, наконец, закончил распинаться, к Петру подошел подпоручик Штейнгауз, представившись секундантом Еремеева.

- На каком оружии желаете драться, поручик? – сухо осведомился он.

Петр уже всё продумал. Игольник тут не годится. Конечно, Петру не составит труда не просто попасть в Еремеева, но даже выбрать нужную точку, в которую попадет игла. Но так он рискует и сам подставиться под иглу противника. А он не может глупо рисковать по пустякам. Ему нужно думать о Наталье. К счастью, те, кто составлял программу обучения будущих фронотовых разведчиков, отдавали себе отчет в том, что у их подопечных не всегда окажется под рукой подходящее оружие. Именно поэтому их обучали бою с помощью любых подручных средств. Так что Петра не затруднило бы провести дуэль хоть на табуретках. Но он сильно сомневался, что его противник согласится на такую экзотику.

- Холодное оружие. Шпага или десантный нож, – скупо проронил он. В глазах Штейнгауза мелькнуло уважение.

- Как вам будет угодно. Господин Еремеев будет ждать вас с вашим секундантом после дежурства, в семь часов вечера. Как вам известно, дуэли проводятся за пределами столицы. Координаты я перешлю на ваш вирт. Оружие, если угодно, я также готов взять на себя.

- Буду признателен, – с достоинством ответил Петр, прикидывая, кого бы попросить стать его секундантом. По всему выходило, что и обратиться-то не к кому. Друзьями в Зимнем Петр обзавестись не успел, а за его пределами тем более.

«Ладно, попрошу Ершова или Касимова»,– решил он.

- Так не забудьте, ровно в семь, – напомнил Штейнгауз.

Вирт высветил карту проезда. Ничего себе! Сто километров от Столицы. Зачем так далеко-то? Ответ Пётр получил, ознакомившись с картой окрестностей. Небольшая роща меж озимых полей распологалась неподалёку от посёлка… «Чёрная речка»!

«Еремеев что, вообразил себя Пушкиным? – презрительно подумал Петр. – Или наоборот, Дантесом?» Но потом до него дошла ещё одна причина странного решения Еремеева: выбрав столь удалённую местность, тот задумал припугнуть молодого поручика. Ведь, если ранение окажется смертельным, карета «скорой помощи» может и не успеть.

«Что за дешёвка!» – Пожал плечами Пётр.

До развода оставалось всего ничего. Выскочив в открытый для связи сектор, Белоусов послал вызов Ершову, но напоролся на автоответчик. Похоже, безопасник занят. Следующим в списке Петр шел Касимов. Пилот ответил сразу. Белоусов в двух словах описал ему ситуацию.

- Нет, Петруха, не выйдет, – сокрушенно ответил Касимов. – Я наверху, меня на поверхность не отпустят. Попробуй Кузьмина, он вроде в эту неделю в утро. Удачи тебе, дружище.

Андрей, как и говорил пилот, оказался свободен и с воодушевлением принял предложение Петра.

- Дуэль, ни фига себе! – воскликнул он. – Да я потом про это в мемуарах напишу!

Договорились встретиться в четверть седьмого на конечной станции метро. Оттуда придётся брать авиетку. Сорока минут должно хватить, чтобы добраться до облюбованного Еремеевым места.

Всё дежурство Петр промучался сомнениями. Он не боялся дуэли. Разве что опасался ненароком зашибить Еремеева, не более того. Что бы там о себе не думал этот желчный тип, противопоставить Петру ему нечего. После неудавшегося покушения на государя Петр, пользуясь полученным от Павлова временным доступом, проверил несколько анкет офицеров, показавшихся ему подозрительными. Еремеев входил в их число. Петр узнал, что Еремеев заканчивал общее пехотное училище по специальности «организация тыловой службы», а значит, владел лишь самыми базовыми навыками. В личном деле указывалось, что в свободное время Еремеев, как и многие тыловые офицеры, посещал занятия в спортивных секциях фехтования и стрельбы. Это Петра не смущало. Он был уверен, что занятия в секции только снижают шансы его противника. Почему? Очень просто. Ограничься Еремеев офицерским минимумом, он был бы осторожен. Но занятия в секции наверняка внушили ему чувство ложной уверенности в своих силах. Иначе желторожий негодяй вел бы себя сдержанно, а не нарывался на вызов. Еремеев, поди, думает, что он, опытный бретёр, владеет шпагой и игольником лучше, чем какой-то вчерашний курсант. И это его подведет. Петр сознавал, что с точки зрения эстетики боя Еремеев даст ему сто очков вперед. Но учителя Петра плевать хотели на красоту. Они учили будущего десантника только двум вещам: выживать и убивать. Только и всего. Но эти два навыка ставят жирный крест на всех красивеньких финтифлюшках, в которых поднаторел тыловик в своём кружке по интересам.

Таким образом, вопрос о возможной гибели на дуэли перед Петром не стоял. Куда больше его волновало, каким образом эта стычка скажется на его карьере. Не будь в этой грязной истории замешан Юнусов, Белоусов и не подумал бы беспокоиться. Но сейчас у него было неприятное предчувствие, что опытный охотник расставил силки на его пути, а он со всех ног прет прямиком в них. Ещё больше его угнетала мысль, что этой дуэлью он может подвести Николая Осиповича. Петр понимал, что тому пришлось сильно постараться, чтобы не дать прокурору засадить поручика в подземелье. А тут Петр сам, своим ходом, лезет прямиком в камеру. Вот так отблагодарил покровителя, нечего сказать…

Но не спускать же в самом деле Еремееву с рук эту гнусность?! Петр не сомневался, что Татищев на его месте поступил бы точно так же. А значит, считать предстоящую дуэль предательством по отношению к князю нельзя. И всё. Точка.

Успокоив таким образом совесть, Петр принялся ждать конца дежурства, время от времени проверяя посты и для порядка распекая караульных за недостаточно бравый вид.

- А правду говорят, ваше благородие, что вы сегодня стреляться будете? – набравшись смелости, спросил Белоусова старый знакомый – ефрейтор Курицын.

«Ну вот, уже и рядовой состав знает, – с досадой подумал Петр. – Удивительно даже, что Его величество пока не в курсе».

- Вы бы, ефрейтор, лучше не слушали сплетни, а следили за формой, – беззлобно пожурил он караульного. – Вон, куда пряжка сместилась.

Курицын поспешно оправился, продолжая коситься на поручика.

- Говорят, вы с Еремеевым повздорили, – упрямо продолжил он, и Петру даже стало интересно, с чего вдруг Курицына так заело?

- Кто говорит? – уточнил он. Ефрейтор запыхтел, виновато стреляя глазами по сторонам.

- Санька – рыжий слышал, – наконец, признался он. – То есть, рядовой Федьков. Его с цигаркой в зале застукали, он наряд в офицерском нужнике отбывал, унитазы драил. Слышит, их благородия дуэль обсуждают. Даже, говорит, тотализатор уже составили, ставки принимают.

- Да ну? – Петру стало смешно. Ай да господа офицеры! Ставки, значит. – Ну и на кого ставят?

- Так это… восемь к одному против вас. Говорят, дескать, Еремеев дуэлянт опытный, а вы, простите уж, ваше благородие, дескать, молодо–зелено.

- Понятно, – Петр подергал ефрейтора за ремень. Порядок. – Хочешь совет, Курицын?

- Да не откажусь, ваше благородие, – признался слегка сбитый с толку ефрейтор.

- Ставь на меня, сколько не жалко. Не прогадаешь.

- Да я ж не о ставке пекусь, – смутился караульный. – Я ж за вас переживаю, ваше благородие. Вы-то человек хороший, с понятием. Без вины никогда не орете, нашего брата в рожу кулаком не тычете, уж простите за откровенность. А Еремеев, если позволите сказать прямо, та еще паскуда. Вот я и боюсь, как бы он вам чего не подстроил.

«Ну и ну. Оказывается, я у рядового состава в добряках числюсь? – искренне изумился Петр. – Видать, надо с ними построже. А то так можно и до панибратства докатиться».

- А ты не бойся, Курицын. Я, братец, твердый орешек. Так и знай. А ты давай-ка кончай разговорчики на посту, пока я тебя тоже не отправил нужники драить.

- Слушаюсь, ваше благородие, – улыбаясь во весь рот, как будто Петр сделал ему комплимент, отрапорторвал ефрейтор. Вот ведь дубина, честное слово.

Смена заканчивалась в пять вечера. Петр спокойно сдал дежурство поручику Паукште. Обеспокоенный Паукшта, один из немногих, сразу принявших сторону Петра в конфликте с Еремеевым, попытался нывести Белоусова на разговор о дуэли, но тот сделал вид, что не понял намека и, сдав оружие, отправился восвояси. До срока, назначенного Штейнгаузом, времени оставалось навалом.

Петр без лишней спешки отужинал в уютном трактире на Большой Морской, что на пересечении с Гороховой. Еда перед боем штука важная, если кто не знает. Какой-нибудь дурак набьет впрок полное пузо, и готово – ни повернуться, не побежать. Не боец, а тюлень. Такого враг выбьет первым делом, даже не особо напрягаясь. Другим, наоборот, от волнения кусок не лезет в горло. И это тоже плохо. Если солдат сражается на голодный желудок, на чистом адреналине, долго ему не выдюжить. А если, допустим, бой затянулся? Другие еще полны сил, а этот готов – выдохся. И превратился в легкую добычу. Есть перед боем нужно правильно. Чтобы еда была калорийная, но не тяжелая. И чтоб немного её было. Конечно, существуют пищевые таблетки и все такое. Но это – от беды. А тут, в сердце империи, где война кажется далекой и ненастоящей, этаким приключенческим фильмом, можно позволить себе правильную еду. Петр заказал отбивную с овощами и бутылку красного саперави. Не местного аналога, а настоящего, с Кавказа.

Задумчиво разглядывая бордовую жидкость на свет (Наташа научила) Петр вспоминал их недолгое счастье. Наташин смех, её губы, её глаза, такие лучистые, такие светлые. Эх, Наташа, Наташа… А ведь говорил ей, предупреждал еще тогда, после той возмутительной выходки Филиппова. Прямо же сказал: странные у тебя друзья, как ты можешь общаться с ними? У них же мозги набекрень! А Наташа, добрая душа, ещё оправдывала их. Дескать, они хорошие ребята, просто решили поддеть Петра, всё это результат глупого пари и неудачный розыгрыш. Вот тебе и розыгрыш. «Эх, Наташа, милая, разве можно быть такой доверчивой? Теперь вот придется целых два года провести в разлуке, без возможности перекинуться хоть словечком. И кто во всем этом виноват? – безмолвно спрашивал Петр. И сам же отвечал: – Ты, любовь моя, ты и виновата. Слишком добрая, слишком снисходительная. Пригрела змею на груди. Кирилл Окунь. Будь ты проклят, злобный псих! И этот человек ещё выговаривал Петру, что у того руки в крови! А сам-то каков?» Петр порадовался бы, что этот террорист отправится за решетку, не окажись при этом безвинной жертвой его Наталья. Да и Ольга с Андреем, говоря по совести, хорошие, порядочные люди. Чтобы там не говорил Гуревич про то, что они покрывали разрушительные наклонности Оконя...

Вирт на руке юноши завибрировал. Петр принял звонок. Кузьмин.

- Ну, как ты? – взволнованно спросил инженер. – В порядке?

- В полном. Успеваешь приехать?

- Конечно! – возмутился Кузьмин. – Я тебе что, штатский, что ли? Я тут вот что подумал… Ну, пришибешь ты этого таракана… как бы тебе самому это боком не вылезло.

- Не вылезет. Я уже продумал тактику. – Успокоил друга Петр. – Проткну ему легкое, и все дела. В госпитале его за неделю на ноги поставят.

- А ну… да, тогда да, тогда хорошо… – по виду инженера не было заметно, что слова поручика его успокоили. – Ну… тогда до встречи?

- До встречи.

Разумеется, Кузьмин опоздал. Не сильно, всего на четыре минуты. Петр даже не стал ему выговаривать. Как только инженер появился, Петр нанял авиетку и активировал карту. В укромном уголке рощицы, скрытом от любопытных взглядов стеной старых лип, загорелось стилизованное изображение перекрещенных старинных пистолетов.

- Позёр, – презрительно хмыкнул Петр. – И откуда только такие берутся?

Будь дело осенью, лужайка под сенью лип уже погрузилась бы в непроглядный мрак. Но в конце апреля на широтах Санкт-Петербурга ночь – поздняя гостья. Тем не менее, солнце уже начало неохотно спускаться к горизонту. На лужайке сгустились тени. Еремеев и Штейнгауз стояли возле толстого ствола старой липы и дымили сигаретами. Сизый дым поднимался вверх, завиваясь прихотливыми арабесками.

Пётр с Кузьминым вылезли из машины.

- Ну, наконец-то, – Штейнгауз демонстративно поглядел на часы, хотя до семи было еще целых шесть минут.

Освобождённое такси с тихим гудением поднялось в воздух и плавно направилось в сторону ближайшего транспортного потока, ведущего в Столицу.

Петр представил обоим Андрея Кузьмина. На фоне лощеного красавчика Штейнгауза военный инженер выглядел невзрачно. Зато у него на кителе красовался боевой орден «Созведие доблести», в то время как молодецкую грудь секунданта Еремеева украшали разве что блестящие пуговицы мундира.

- Господа, я обязан предложить вам решить дело миром, как того требует кодекс. Желаете помириться?

- Ни в коем случае, – первым ответил Петр, тяжело глядя на обидчика. Еремеев же вообще не пожелал ответить, а только демонстративно сплюнул на нежную весеннюю траву, на которой блестели капли недавно прошедшего над полями легкого дождика.

- Что ж, раз вы по собственной воле решили продолжить дуэль, мне не остается ничего другого, как предложить вам взять оружие.

С этими словами Штейнгауз распахнул длинный узкий саквояж, лежавший у его ног. В свете заходящего солнца тускло блеснул металл длинных клинков. Щеголь Еремеев явно не пылал желанием сражаться на таком утилитарном оружии, как десантный нож. Ну и ладно.

Петр взял в руки шпагу и сделал пару пробных взмахов. Неплохо. Удобная гарда, под свободный хват, приличная балансировка. Обычная трехгранка. Не слишком гибкая, но упругая. Разве чуть легче, чем те, которыми фехтовали курсанты в училище. Надо будет это учесть.

Еремеев с кривой ухмылкой наблюдал за действиями молодого поручика. Сам он держал шпагу с нарочитой небрежностью профессионала. Его взмахи, в отличие от тех, которые продемонстрировал Белоусов, были куда элегантнее. Кузьмин заметно приуныл.

«Хорошо, тут нет ефрейтора Курицына, – подумалось Петру. – Бедняга бы уже оплакивал свои денежки».

- Оружие устраивает стороны? – осведомился Штейнгауз. Судя по всему, для него это был не первый опыт в роли секунданта. Да и Еремеев, похоже, тоже не впервые топтал траву на этой лужайке. Что ж, пора отучить его от этой дурной привычки.

- На случай ранения в моем распоряжении имеется стандартный полевой медик, который я обязуюсь применить к пострадавшему или пострадавшим, – продолжил Штейнгауз все тем же официальным тоном, доставая белый ящик, помеченный красным крестом. – По моему сигналу вы начнете бой. Бой идет либо до первой крови, либо до конца. Какой…

- До конца, до конца, – перебил его Еремеев. – Молодому человеку надобно преподнести урок. Царапинкой он не отделается.

- До конца так до конца, – равнодушно подтвердил Петр.

- В таком случае бой продолжается до ранения, делающего продолжение боя невозможным, либо до смерти одного из противников. Запрещено использование стороннего оружия за исключением дуэльного, удары чем-либо помимо дуэльного оружия. Нарушение правил приравнивается к поражению нарушившей стороны. Правила вам понятны, господа?

- Высшие, Серж, давайте уже начинать! – капризно произнес Еремеев, скидывая китель руки секунданта и оставаясь в одной белоснежной рубахе. – У меня сегодня ещё куча дел.

Он явно красовался, и это подействовало на Петра успокаивающе. Пока поведение Еремеева полностью укладывается в психологическую матрицу, которую определил для него Петр. А значит, и поединок Еремеев наверняка проведет в том ключе, к которому готовился Петр. Он, не торопясь, снял китель и передал нервничающему Кузьмину. Штейнгауз убедился, что все требования выполнены и громко скомандовал:

- En guarde![4]

Петр отступил на три шага, Еремеев, нахально скаля зубы, тоже.

- Êtes-vous prêt[5], господа?

- Более чем, – с угрозой в голосе ответил Еремеев. Петр промолчал. Штейнгауз в последний раз оглядел противников и отошел в сторону.

- Allez![6]

И снова Белоусов не ошибся. Еще не затих голос секунданта, а Еремеев уже ринулся вперед, не утруждая себя прощупыванием противника. Его самоуверенность граничила бы с безрассудством, не будь Петр уверен, что за спиной у этого желчного типа не одна дуэль.

Сократив дистанцию, Еремеев провел впечатляющую атаку, которую Петр с видимым трудом отразил простым прямым отводом и отходом назад. Еремеев злобно рассмеялся.

- Это только начало, юноша. Зря вы выбрали шпагу.

Петр молча оценивал противника, переводя взгляд с кончика шпаги на ноги Еремеева.

- Что-то вы не слишком разговорчивы, – продолжал куражиться желтолицый, демонстрируя показы укола то в одну, то в другую точку.

Шпага Петра, словно зачарованная заклинателем змея, поводила острием из стороны в сторону, чутко следуя за движениями противника.

- Давайте-ка я объясню вам, что происходит. Учиться же никогда не поздно, да, господин скороспелый поручик? То, что вы только что видели, называется двойным переводом на основе флэша. А сейчас мы отработаем несколько финтов. Постарайтесь не разочаровать меня.

Новая атака заставила Петра оступить еще на шаг, чтобы не попасться под удар, последовавший за двойным финтом. Но уклонение стоило ему дорого: на левом рукаве, повыше локтя выступило ярко-алое пятно.

Кузьмин застонал сквозь зубы. Штейнгауз зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью.

- Скажите-ка, любезный, – обратился он вполголоса к Кузьмину, – какого дьявола ваш приятель выбрал оружие, в котором ничего не смыслит?

Кузьмин пролепетал что-то в ответ, с ужасом наблюдая зрелищную атаку опытного бретёра. На этот раз только чудо спасло Белоусова: он поскользнулся и упал спиной вперед, нелепо взмахнув шпагой. Лезвие прошло у него над грудью.

- Halte![7] – Тут же вскричал бдительный Штейнгауз, но Еремеев уже и сам отступил назад, подняв шпагу, пока юноша поднимался с мокрой травы.

- Ну, молодой человек, этак мы до темноты не управимся, – презрительно бросил желтолицый. – Извольте держаться на ногах.

Петр кивнул и отсалютовал шпагой, вставая в стойку. Его грудь вздымалась, в то время как Еремеев, казалось, даже еще и не начал уставать.

- Да вы, похоже, двоечник, Белоусов, – продолжал разглагольствовать желтолицый, готовясь к следующей атаке. Ему явно нравилась эта игра, и он не спешил заканчивать дуэль. Он чувствовал абсолютную, долгожданную власть над этим юным наглецом, генеральским любимчиком, и не собирался отказываться от нее так быстро. Поручик Еремеев наслаждался каждой минутой.

А для Андрея Кузьмина эти минуты стали, наверное, одними из самых тяжелых в жизни. Только там, на Бородине, когда они оказались запертыми в музее, всемером и почти без оружия, когда на них охотились диверсанты китайского десанта и, казалось, смерть неотвратима, только тогда ему было так тяжело. Но тогда он все-таки принимал участие в происходящем, пусть и пассивное. А потом, благодаря Белоусову, в его руках оказалась жизнь всей группы. Тогда Петр сумел сделать невозможное: он вдохнул в Андрея какое-то подобие храбрости. Дал технику-недоучке почувствовать силу, напитаться ею. Можно сказать, изменил всю его жизнь. А теперь, когда сам Белоусов оказался в смертельной опасности, Кузьмин мог лишь стоять столбом и беспомощно наблюдать за тем, как его лучшего друга безжалостно и методично добивает профессиональный дуэлянт. Как с каждой минутой на рубашке Петра становится все больше и больше крававых отметин.

А безжалостный фехтовальщик с нездоровой, желтоватой кожей и узким сухим лицом издевался, насмешничал, говорил Петру всякие гадости. Кузмин непроизвольно сжимал кулаки всякий раз, когда Еремеев открывал рот.

«Вызвать бы тебя…» – беспомощно думал он, прекрасно понимая, что если уж Белоусов оказался бессилен перед мастерством этого мерзавца, то уж его, Андрея Кузьмина, этот желтолиций садист выпотрошит в три секунды, как повар цыпленка. Петр явно терял силы. Волосы слиплись от пота, губы сжались в тонкую нитку. Как он только держится на ногах, ведь его ранили уже пять раз! – с ужасом думал Кузьмин. Он буквально сердцем чувствовал, как с тяжелыми ударами пульса отщелкиваются последние секунды жизни лучшего друга.

«Кварт нижний… ангаже… терс. Обратите внимание, кисть руки повернута ладонью вниз…» Еремеев, отыгрываясь за свою неудачную карьеру, вовсю корчил из себя ментора. Петр не особенно вслушивался в монолог желтолицего поручика. Так опытный убийца, направляя игольник в лоб жертвы, не вслушивается в слова мольбы. Для убийцы этого человека уже нет. Так и для Петра щерящийся ему в лицо Еремеев превратился в объект, подлежащий профессиональной обработке. Линия поведения, избранная Белоусовым, называлась «имитацией слабости». Она известна еще из «Искусства войны»: «Кажись слабым, когда силен, кажись сильным, когда слаб»[8]. Эта методика позволяла ему достичь сразу трех целей. Спровоцировав Еремеева затянуть бой, он с каждой минутой получал дополнительную информацию о привычках и стиле боя противника, усыплял его внимание, демонстрируя плохое владение клинком. К тому же, что было также немаловажно, он зарабатывал себе послабление при последующем разбирательстве. Итог схватки должен выглядеть так, чтобы сразу стало ясно: Петр защищался из последних сил, его жизнь была под угрозой. Его удар должен выглядеть актом отчаяния, внезапной удачей новичка. Это должен подтвердить и Кузьмин, и Штейнгауз, и, что особенно важно, сам Еремеев. Тогда, скорее всего, Петру вообще удастся выйти сухим из воды. Отправь он Еремеева на больничную койку в первые же секунды дуэли, и неприятностей не избежать. Ведь тогда каждый скажет: ну да, спецназовец, разведчик – против бедного тыловика, это же чистой воды расправа! И виноват будет он, тем более, что именно он и вызвал Еремеева на дуэль. Так что Петру только и оставалось, что терпеть мелкие порезы, которыми награждал его противник, и считать, считать, считать минуты.

- Я смотрю, за последние годы качество преподавания в военных училищах резко упало, – посетовал Еремеев, когда неуклюжий круговой батман Петра лишь незначительно отклонил шпагу нападающего. Вместо того, чтобы вонзиться Белоусову в бок, кончик шпаги только вспорол и без того наполовину превратившийся в лохмотья рукав юноши, оставив на его предплечье длинную неглубокую рану.

- А может, я зря клевещу на ваших учителей? Может, это вы, Белоусов – бездарный ученик? А, как вы думаете? Или скажете, я вру? Сегодня вы уже называли меня клеветником, причем совершенно безосновательно.

На этот раз шпага просвистела так близко к лицу молодого человека, что не отшатнись Белоусов назад, ему бы точно пришлось распрощаться с кончиком носа.

Еремеев, пританцовывая, кружил вокруг пошатывающегося от усталости поручика, который за все это время только дважды попытался контратаковать, каждый раз расплачиваясь за это собственной кровью. Теперь юноша целиком ушел в защиту, что давало Еремееву возможность не торопясь выбрать подходящую позицию.

- Пожалуй, пора заканчивать, – наконец, заявил он. – Тем более, собеседник вы, господин Белоусов, скучноватый. Так что расслабьтесь и не падайте духом. Не убью же я вас, в самом деле. В конце концов, не мне же прикажете носить вашей невесте передачки в тюрьму?

С этими словами он произвел стремительный прямой выпад, рассчитывая, что вымотанный до предела юноша не сможет его отразить. Но Петр и не думал парировать этот удар. Стремительно рванувшись навстречу противнику, он резко упал на спину, проехавшись по мокрой траве. Змеей мелькнул клинок, нанося короткий удар снизу вверх. Еремеев, надо отдать ему должное, почти успел. Удар застал его в движении, он изогнулся, пытаясь уклониться от неожиданного нападения, но драгоценные доли секунды были потеряны. Ведь до этого мгновения Еремееву не приходилось особенно задумываться, он использовал навыки, отшлифованные многлетними занятиями в секции фехтования. Но там, в той секции, обучали только классическим приемам. И теперь, столкнувшись с нестандартной ситуацией, поручик был вынужден потратить лишний миг на обдумывание ответной реакции. И этот миг оказался роковым.

И всё-таки кое-чего Петр Белоусов не предусмотрел. Вечерний дождь, окропивший короткую траву, сыграл против него. Если бы кто-нибудь просмотрел конец этого боя в замедленной съемке, он бы увидел, как подошва Еремеева скользнула по траве, как он интинктивно сместил центр тяжести, стремясь предотвратить падение. Как буквально на несколько градусов сместился его торс в тот злосчастный миг, когда холодная сталь вошла в его тело.

Оставив шпагу в теле врага, Петр сделал кувырок и вскочил на ноги. Еремеев падал медленно, как дерево под ударами топора. Сначала он рухнул на колени, а потом, запрокинув голову, упал на спину. Секунданты кинулись вперед. Штейнгауз склонился над поверженным поручиком, а Кузьмин, сам не свой от счастья, кинулся обнимать Белоусова.

- Петруха, живой… как же ты меня напугал! Я уже думал…

Его словоизвержение остановил Штейнгауз. Секундант на коленях стоял перед телом Еремеева, прижимая к его груди присоску полевого медика.

- Он мертв, – Штейнгауз, растерявший весь свой лоск, жалко посмотрел на Петра. – Он мертв, ты убил его!

- Что?! – Петр кинулся к распростертому на земле телу. Лезвие шпаги заткнуло рану, и крови почти не было. Петр приложил палец к яремной артерии поверженного врага. Пульса не было.

- Чего ты ждешь?! – выкрикнул в отчаянии Петр. – Вкалывай реаниматор!

- Поздно. Какой же ты сволочь, Белоусов… – Штейнгауз швырнул Петру пульт медика.

«Констатация смерти в 19:09:15 по местному времени, – светились на дисплее красные строки. Причина смерти: обширная сквозная колотая рана сердца. Сканирование параметров мозга… Реанимация возможна в течение: 8 минут 46 секунд. Вызов реанимационной бригады: сделано. Время прибытия реанимационной бригады: 12 минут 15 секунд.

- Какая сволочь… – безнадежно повторял Штейнгауз, раскачиваясь над телом друга. Секундант провел не одну дуэль и быстро понял, кто в этой смертельной игре исполнял роль жертвы.

- Как же так… – жалко пробормотал позади Кузьмин. – Что же теперь будет?

Белоусов надел лежащий поверх кителя вирт и сделал вызов. Во время дуэли ему не было страшно, ведь он наивно полагал, что полностью владеет ситуацией. Но сейчас он приходил в ужас от одной мысли о том, что скажет Николай Осипович Татищев.

- Да мне плевать, что он там тебе наговорил! – бушевал князь. – Подумайте, какие мы обидчивые! Дерзость услышали и готово, уже перчатками швыряемся!

- Николай Осипович! – взмолился сидевший на табурете Белоусов. – Думаете, я сам рад? Я же всё не так планировал!

- Ах, он, оказывается, ещё и планировал! Смотрите-ка, какой стратег! – продолжил генерал, пиная носком сапога кадку ни в чем не повинного фикуса. – И что же ты там напланировал, горе моё?

- Я… думал… я целился… прободное в правое легкое. И волки сыты и овцы целы.

- Да что ты говоришь? Отличный план, просто бесподобный. Только среди овец, видишь ли, потери! Одна тупая овца подставляется под клинок, другой, тупой баран, тычет куда попало шпажонкой и даже не думает, во что это ему выльется! И если бы только ему одному!

- Николай Осипович! – Белоусов в волнении ломал пальцы. – Думаете, я не понимаю? Я же понимаю! Да, я виноват, я сам подставился и вас подставил! Но и вы поймите. Если бы про вас так… Что я Наташу специально за медальку продал!

- Что, так и сказал? – остановившись на секунду, переспросил Татищев. Петр кивнул, глядя на князя снизу вверх.

- Точно так. Полюбуйтесь, говорит, на Белоусова, он за побрякушку невесту охранке сдал. И скалился ещё мне прямо в глаза. И это при всех…

- А ты и рад стараться! – вновь рявкнул Татищев. – Ну, и кто теперь в дураках, с этим твоим дурацким вызовом?!

- А вы бы не вызвали? – выкрикнул Петр, едва владея собой.

- Высшие! – воздел руки к потолку генерал. – Да конечно вызвал бы! И будь покоен, проткнул бы мерзавца насквозь. Так что, мне теперь из-за этого и повозмущаться нельзя?

Петр нервно рассмеялся. Все-таки Николай Осипович – потрясающий человек.

- И что мне теперь с тобой делать, душегуб ты хренов? – устало произнес князь, садясь на краешек стола. – Ты хоть понимаешь, в какую яму мы с тобой угодили?

Белоусов убито кивнул, шмыгнув носом. Убедившись, что Еремеев мертв и никакая реанимация его не спасет, он вызвал военную полицию и тут же, отойдя под прикрытие липы, связался с генералом. Татищев одному ему ведомым способом умудрился вытащить Петра из-под носа явившегося наряда, сославшись на исключительность юрисдикции и конфиденциальность данного дела. Вся эта белиберда не произвела бы на примчавшегося по вызову патрульного штабс-капитана никакого впечатления, скажи её кто-нибудь другой. Но вид легендарного генерала вкупе с сертификатом полномочий, в соответствие с которым Татищев имел права, лишь в деталях уступавшие божественным, заставили штабс-капитана ограничиться составлением протокола. Штейнгауз, смерив на прощание Белоусова ненавидящим взглядом, подчеркнуто громко заявил, что отправляется вместе со штабс-капитаном, чтобы дать показания по делу. И только Кузьмин, всеми позабытый, так и стоял на манер римской статуи, судорожно тиская в руках китель Белоусова.

Так и получилось, что вместо КПЗ гарнизонной тюрьмы, Петр оказался в тесной комнатушке в отделе безопасности Главного Штаба и давал показания не следователю, а самому князю.

- Мне правда очень жаль, что у вас из-за меня опять неприятности, Николай Осипович… – едва слышно пробормотал Петр, опустив голову.

- У меня? – вытаращился на него Татищев. – Да ты в своем уме, братец? Если бы у меня из-за каждого проштрафившегося поручика были неприятности, я бы давно сидел в Петропавловке. Нет, Петруша, мне ничего не будет, за это можешь не беспокоиться. Так, небольшое неудобство. А вот у тебя… у тебя действительно проблемы. Я могу, конечно, попробовать замять это дело, но, боюсь, это ляжет таким пятном на твоей репутации, что проще будет подать в отставку, чем отмыться.

- Тогда не надо ничего заминать, – решительно сказал Белоусов.

- Не торопись, горячка. Ишь какой, не надо… Ты посмотри на вещи трезво, Петруша. Сейчас секундант Еремеева дает показания. Он парень не глупый, всё расскажет как есть. В смысле, наплетёт с три короба. Спорю на целковый, он будет стоять на том, что ты с самого начала планировал убить Еремеева. Против тебя будут и его показания, и твоя квалификация. Всякому понятно, что разведка десантных частей – не курсы вязания. Думаю, военный прокурор получит ордер на твой арест в течение ближайшего часа. Тогда уже будет поздно что-то менять. С судом тоже все понятно. Тебе вменят вызов на дуэль с предопределенным исходом. То есть, фактически тебя обвинят в предумышленном убийстве. И признают виновным, можешь не сомневаться. А это – военная тюрьма лет на двадцать или штрафной батальон. И то, и другое нас не устраивает. У нас, если ты помнишь, война. Некогда по тюрьмам рассиживаться.

- А что же тогда делать? – убито спросил Белоусов.

- Есть один выход, – неохотно проронил князь. – Мне он не слишком по нраву, но остальные ещё хуже.

- Какой выход? – подался вперед Белоусов.

- Мы можем их опередить. Хотя формально ты сейчас в подчинении у Монастырского, но на самом деле это не так.

Петр изумился.

- А как же тогда?

- Ты направлен в службу охраны дворца на время реабилитации после ранения. И являешься там временным сотрудником. А официально твое место службы – войсковой штаб генерала Татищева. Вот так-то.

Петр вытаращил глаза. Вот это да! Значит, всё это время он служит под началом генерала? Поразительно! Неужели Николай Осипович заранее ожидал чего-то подобного? Или же это просто удачное стечение обстоятельств?

- И что нам это дает, Николай Осипович?

Татищев многозначительно поднял палец.

- А дает это следующее. Сейчас мы с тобой временно находимся в столице, а мой флот стоит в Николаеве на переформировании. Но согласно букве закона, мой штаб является штабом боевого соединения во время военных действий. А раз ты формально мой подчиненный, то, по закону военного времени…

- Вы имеете право личного рассмотрения дел подчиненных и принятия решений по ним, – подхватил Петр.

- Похоже, ты проспал не все занятия по военной юриспруденции, – одобрительно заметил князь. – Именно так и есть. Так что, если я сейчас соберу полевой трибунал из своих людей, военный прокурор сможет только поцеловать мою печать.

Петр прерывисто вздохнул.

- Опять вы меня выручаете, Николай Осипович, – глядя на свои руки, пробормотал он. – И как у вас хватает на меня терпения… Я бы на вашем месте уже взбесился.

- А я и бешусь. Только без отрыва от дела, – подтвердил Татищев. – И можешь не радоваться, сухим из воды мы тебя не выпустим, иначе наше решение опротестуют и будут, черт возьми, правы.

- Я, Николай Осипович, от вас готов принять любое наказание, – отчеканил Петр, подняв глаза на своего благодетеля. Видимо, на его лице отразилась такая безмерная вера во всемогущество и благородство князя, что Татищев только вздохнул.

- Олух ты, Петруша. Одно слово, молодо–зелено.

[1]Централизованная организация контрабандистов, действующая на территории Китайской Народной Республики. Подробно о Консорциуме см. «Чжан Юшенг: ключник Ориона».

[2] «Знаменская», после 1887-го года «Большая северная» или «Nord» - гостиница первого класса в Санкт-Петербурге. После революции была периименована в гостиницу «Октябрьская». Располагается на площади Восстания напротив здания Московского вокзала.

[3] Здание государственного банка Нижнего Новгорода возвездено в 1913-ом году на Большой Покровской улице. Выдержано в неорусском стиле.

[4] К бою! (фр)

[5] Вы готовы? (фр)

[6] Начинайте! ((фр)

[7] Стой! (фр)

[8] Трактат Сунь Цзы о военной стратегии и политике, известный также как «Трактат учителя Суня». Датируется V веком до н.э.

Глава 10

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ПАВЕЛ IV РОМАНОВ.

Павел считал себя человеком набожным. Служб не пропускал, жить старался по совести, по заповедям, дарованным предкам нынешнего человечества в незапамятные времена, в эпоху беззаботного детства человеческой породы. Тогда люди ещё жили на родной планете, даже не представляя, как им повезло. «Плодитесь и размножайтесь» – сказал им Всевышний и одарил величайшим благом – в акте любви сотворять себе подобных. И казалось древним в их глупости и гордыне, что этот дар пребудет с ними вовеки. Что он – нечто само собой разумеющееся. Ан нет. Кончился дар. И совсем не по воле Господа, разочаровавшегося в чадах своих, как утверждают сейчас во многих общинах. Говорят, «Господня кара». То ли лукавят, то ли искренне заблуждаются. Ибо нет никакой кары. Всевышний остался верен своему слову, данному после потопа. Он сказал: "Не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого - зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал. Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся"[1]. Пообещал и не отошёл от своего слова. Нет его вины в том, что повзрослевшие люди сами отказались от великого дара. Своими руками поразили всё живущее. И сеяние, и жатву, и лето, и зиму. Оставили после себя пепелище мёртвой планеты. Хоть и понимал Павел, что святотатствует, а частенько думал, что всё-таки ошибся Господь. Не от юности человечества злость в сердце его. Видно, яд змия просочился в человеческую породу с первым же укусом яблока с древа познания, да так в нём и остался. Потому и превратили Высшие расы возрождённое человечество в свой меч. Поняли, что кроме дара нести смерть, никаких других даров у нас нет. Остальное выжег проклятый змеиный яд. Убийство – это всё, на что мы способны, к чему пригодны. Господи, почему ты не дал экспедиции Белых Вестников пролететь мимо? Чтобы не нашли они останки навеки проклятой цивилизации, не оживили своей непостижимой наукой моровую язву человечества, чей единственный удел – нести гибель всему на своём пути…

Последнее время подобные мысли посещали императора с изматывающим душу постоянством. Покушение подействовало на самодержца значительно сильнее, чем он мог представить. И в такие моменты Павлу, как любому простому человеку, хотелось только одного: утешения. Но к кому может прислониться тот, кто стоит на самой вершине? К чему плечу прильнуть? Советники? Психологи? Духовный пастырь? Все они – там, под ним, смотрят снизу вверх. Какая от них может быть поддержка, они сами нуждаются в покровительстве! Олечка, сердечный друг? Не достойно мужчины перекладывать свою боль на хрупкие женские плечи.

В такие минуты ноги оказывались мудрее головы. Они сами несли погруженного в уныние императора к единственному существу, которое могло даровать ему некое подобие душевного покоя. Которое по своей природе было настолько же выше Павла Четвертого, насколько он сам был выше последнего коллежского регистратора самой дальней колонии. К единственному другу, наставнику и советчику, который всегда был на его стороне – к старому дубравнику. К Среброкрону.

- С чем пожаловал, государь? – Прошелестели ветви, стоило Павлу появиться на песчаной дорожке.

- Приходил Юнусов. – Павел опустился на белую скамейку, распрямил спину, вытянул ноги. Потянулся всем телом, сбрасывая напряжение с окостеневших мышц. Над ним мерно покачивались благоуханные белые соцветия. Сегодня у них была нежно-жемчужная сердцевина. За все эти годы Павел так и не смог понять по какой закономерности меняется расцветка цветов разумного дерева. И есть ли она, такая закономерность. Демонстрировать праздное любопытство императору было неловко, а сам дубравник на эту тему не распространялся.

- Ты не в духе. Прокурор принёс плохие вести?

- Да я и сам не пойму, плохие или хорошие. – Честно признался император. – Наверное, хорошие. Но я, сказать по совести, так устал от этой истории, что мне уже всё плохо...

- Так отправляйся в Таганрог[2], чем не решение проблемы?

Павел с удовольствием рассмеялся, в который раз поражаясь глубине понимания человеческого юмора этим невероятным созданием. На душе немного отлегло, ослаб тугой узел страха и бессилия.

- Я б, может, и поехал, только жаль с Оленькой расставаться. – Отшутился император. – Да и тебя с собой не очень-то возьмёшь. А я к тебе за эти годы так привык…

- Как к кактусу на подоконнике? Ты мне льстишь. Так что не так с Юнусовым? Он не смог раскрыть дело?

- Что? О, нет, совсем напротив. Дело-то он раскрыл, как и обещал. Только что теперь мне со всем этим делать, ума не приложу. – Вздохнул Павел.

- Давай подумаем вместе. – Предложило дерево. – Так что узнал Юнусов?

- Оказывается, за покушением стоят не наши марксисты, а Союз Миров. – Павел закинул ногу за ногу и положил руку на подлокотник. – Союз Миров! Можешь себе представить? Столько времени вились вокруг, уверяли в миролюбии, в чистоте намерений, а как я отказался заключать с ними сепаратное перемирие, так пожалуйста – подослали убийцу.

- А ты чего хотел? – прошуршал Среброкрон. – У тебя свои интересы, у них свои. Видимо, они посчитали, что с молодым императором им будет проще договориться.

- Ты так легко об этом говоришь! – Вспыхнул Павел. – Подумаешь, покушение на первое лицо государства! А это, между прочим, циничное нарушение галактического закона! За такое в трибунал нужно… Уж тебе ли об этом не знать!

- А-а, понятно. У твоей прокуратуры мало улик. – Дурбавник с едва заметной насмешкой скрипнул корой.

- Как ты узнал? – Удивился император.

- Будь у Юнусова доказательная база, ты бы не тратил время на беседы со мной, а составлял депешу Вестникам. Так что есть у прокуратуры?

- Словесное заявление одного раскрытого агента плюс одна зубная пломба.

- Зубная пломба? – Ветви удивленно склонились ниже.

- Американцы сожгли явку перед самым прибытием группы захвата. Так торопились, что потеряли одного своего на пожаре. У трупа оказалась зубная пломба из состава, которым наши стоматологи не пользуются. Это всё. Остальное – пепел.

- Да, негусто. А что агент? У него есть какие-то реальные улики?

- Нет. То есть, он не лжёт, тут я не сомневаюсь. Кто-кто, а люди Юнусова умеют допрашивать. Но для трибунала одних слов недостаточно. Дьявольщина!

- Да, негусто. Но ты посмотри на это с другой стороны. – Посоветовало дерево. – В Союзе Миров знают, что ты раскрыл их замысел. В их руководстве сидят не глупые люди. И не только люди, как тебе известно. Они понимают, что теперь твоя контрразведка следит за ними в оба. Стоит им не то, что организовать новое покушение, а просто потянуться почесать нос, как ты схватишь их за руку. И тогда им будет уже не выкрутиться. А значит, повторного покушения можно не опасаться. Ты в безопасности. Разве это плохо?

- Но они не поплатились за содеянное! – Возмутился император. – Это меня буквально изводит!

Дубравник ещё шире раскрыл цветы.

- Ошибаешься, друг мой. Они поплатились гораздо сильнее, чем ты думаешь. Суди сам. Теперь им нечего даже мечтать, что ты согласишься на перемирие. А значит, Союзу Миров не удастся снять войска с нашей границы и перевести их на немецкий фронт. Вот в чём их расплата. Без подкрепления немцы разнесут флот Союза Миров вдребезги. Разве этого мало?

Павел задумался. Высший, как всегда, мыслил глобально, обнимая мыслью чуть не весь рукав Ориона.

- Ты прав. – Задумчиво произнёс император. – Да-да, ты совершенно прав. Это и станет их наказанием.

- Но ведь это ещё не всё? – Мягко прошелестело дерево. – Тебя тревожит ещё что-то. Или я ошибаюсь?

Павел протянул руку и дотронулся до теплого шероховатого ствола.

- Ты редко ошибаешься, друг мой. Честно говоря, я в сомнении. Наёмник, огранизовавший покушение… некий Данилов.Он попытался сбить следствие со следа. Обставил дело так, будто меня пытались убить марксисты. Даже организовал подставную сеть ячеек, убедив доверчивых простаков, что они – члены РКП.

- Умно. – Оценил Среброкрон. – Если бы следователи твоей прокуратуры клюнули на эту наживку, Союз Миров остался бы в тени. И смог бы нанести новый удар.

- Вот именно. Это-то меня и смущает. – Признался Павел. – Не получается ли так, что оставляя марксистов вне закона, я своими руками усложняю политическую обстановку?

- Пока не ощущаю никакой связи. – Ещё ниже склонил ветви Среброкрон.

- Это потому, что я тебе ещё не всё рассказал. Юнусов признался, что на след Данилова им помогли выйти коммунисты. Оказывается, когда-то Данилов был членом РКП, но его исключили за склонность к насилию. Марксисты открыли Юнусову данные своих архивов. Благодаря их помощи наши следователи смогли оперативно выйти на шпионскую сеть Союза Миров.

- И что же отсюда следует?

- Хотел бы я знать. Мне уже все уши прожужжали, что РКП изменилась. Говорят, что марксисты отказались от противозаконных методов борьбы, что с ними можно иметь дело.

- И кто же это говорит?

- Министр внутренних дел. Думцы, сенаторы… Все в один голос твердят, что с РКП необходимо договориться. Дескать, превратив их из непримиримой оппозиции в обычную парламентскую фракцию, мы снимем напряженность в обществе. А теперь к ним добавился ещё и Юнусов, хотя ты его знаешь. Он даже меня готов подозрить в государственной измене. По его словам, в деле расследования покушения коммунисты проявили себя настоящими партиотами и верными подданными. – Павел раздраженно повел плечами. – Прямо хоть сейчас приглашай их на аудиенцию.

- И почему же ты этого не делаешь?

- Не люблю, когда на меня давят. А что ты думаешь?

Дубравник прошелестел листвой, качнул цветами, вглубине которых мерцали, переливались перламутровые искры.

- Я думаю, что вы, люди, хоть и появились в далёком прошлом, всё равно ещё слишком юная раса.

- Это комплимент или мне обидеться?

- Не то и не другое. Я просто констатирую факт. Ваш разум ещё юн, ещё слишком близок к звериному. В вас ещё не отмерли животные инстинкты. Я думаю, ты сомневаешься не потому, что на тебя давят. Ты сомневаешься, потому что чуешь врага. Не разумом, а зверем внутри тебя.

- То есть, ты не согласен с моими советниками?

- Как я могу быть согласен или не согласен? Это ваши, людские дела. А я простое дерево. – Качнул ветвями Среброкрон. – Я и рассуждаю просто, по-деревянному. У тебя с коммунистами прямо противоположные цели, хотя на определенном этапе могут быть локальные общие задачи. Сейчас они – случайные попутчики. Но как только ваши пути разойдутся, они первыми вонзят тебе нож в спину.

- И что же мне делать? – Требовательно спросил Павел.

- Не поворачивайся к ним спиной. И не подпускай слишком близко. Твой далёкий предок, Николай Второй, если помнишь, тоже заигрывал с левыми, допустил РСДРП[3] к выборам в Думу. Помнишь, чем это для него кончилось?

Павел помнил. И судьбу слабовольного последнего императора, и судьбу членов его семьи. На миг перед глазами возникла жуткая картина: Оленька, в её любимом лазурном платье. По её груди одно за другим расплываются страшные кровавые пятна. Она падает, падает, падает, глядя на него стекленеющими в немом изумлении глазами. А он падает вслед за ней, не в силах помочь, не в силах защитить, пусть даже собственным телом. Его грудь тоже пробита тяжёлой иглой, его глаза так же стекленеют…

Павел порывисто поднялся.

- Я подумаю над твоими словами, друг мой.

- Подумай, государь. Ты – власть. Тебе и решать. – Мягко прошелестел Высший. – Только тебе и никому другому.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ

НЕОПРЕДЕЛЕННАЯ ТОЧКА ПРОСТРАНСТВА.

ТАЙНОЕ УБЕЖИЩЕ ЦК РКП.

КАХА ГУЛИА.

Каха Гулиа умел держать удар. Всегда умел. Способность держать удар – это первое, на что проверяют едва отошедших от заморозки мальчишек в начальной школе пехотных подразделений. Почему именно на это? А просто чтобы попусту не тратить казённые средства на человека, которому не суждено стать воином. И не важно, какой там у него коэффициент интеллекта, насколько велика скорость реакции, сколько он может поднять в жиме. Это – мелочи. Пусть он силён, как бык, быстр как гепард и умён как Высший, но если у него – душа кролика, даже самому господу Богу не превратить его в тигра. Ведь силу и реакцию можно натренировать, а соображалку до стандарта рядового бойца пехотного батальона дотянуть вообще не проблема. Но вот душу не изменишь, сколько не старайся. Проще и, главное, дешевле сразу перевести слабака в тыловики или в гражданское училище, где такому травоядному самое место.

Сегодняшние, кажущиеся трагическими новости даже не потребовали от бывшего штабс-капитана Гулиа применения старых умений. Плохие на первый взгляд, они отлично укладывались в стратегию, разработанную хитрым подпольщиком давным-давно, после приснопамятного поражения на пленуме, когда голуби Коваленко одержали верх над его ястребами. Каху Гулиа многие считают хорошим тактиком. Но упускают из вида, что и по части долгосрочного планирования он может заткнуть за пояс иных стратегов Главного штаба.

Час назад Каха, наконец, получил секретную депешу от источника в столице. Источник передал, что, вопреки рекомендациям видных политиков, несмотря на протекцию генпрокурора Юнусова, государь император отказался начать переговоры о легализации Российской компартии. Напротив, Павел Четвертый потребовал от силовых ведомств «усилить бескомпромиссную борьбу с марксистской идеологией и её распространителями».

Дважды перечитав депешу, Каха отправил лаконичные сообщения Береговому и Коваленко с предложением обсудить создавшееся положение, а сам, как ни в чём не бывало, отправился в спортзал – тягать любимую штангу. Под нагрузкой ему лучше думалось. «Это всё потому, что кровь живее бегает по сосудам и доставляет мозгу больше кислорода – рассуждал Каха. – Мозг, он штука прожорливая. Учёные говорят, мозг потребляет энергии больше, чем любой другой орган или, там, мышца. Ну, так оно и понятно. Мышце не нужно думать. Она как солдат: приказал – напряглась, только отвернулся – расслабилась. А мозг отвечает за всех. Да ещё и обязан по долгу службы осмыслять вселенную вокруг себя. Если так подумать, вообще непонятно, как эволюции удалось впихнуть в крошечную коробочку черепа целый генштаб».

Для начала Каха размялся, потом встал на беговую дорожку – разогнать как следует кровь. И только потом подошёл к любимому снаряду. Накинул блинов на гриф, закрепил, присел, поднял штангу со стойки. Выжал. Опустил на грудь. Снова выжал. И думал, думал.

Со стороны могло показаться, что его план провалился. Покушение сорвалось, Павел Четвертый отказался мириться с РКП. И это притом, что Юнусов лично доложил императору о роли компартии в раскрытии «зловещих планов разведки Союза Миров». То, что такой разговор состоялся, источник подтверждал со стопроцентной достоверностью. Причём, что интересно, касательно российской компартии Государь имел беседу с генеральным прокурором дважды. В первый раз Павел терпеливо выслушал резоны Юнусова, но во второй – категорично заявил, что тема переговоров с марксистами закрыта раз и навсегда, что компартия – враг и с ней следует поступать так, как поступают с врагом. Дословная, кстати говоря, цитата. Надо отдать должное Юнусову, он имел понятие о чести. Вопреки прямому указанию императора, он лично сообщил плохие новости партийному переговорщику – Антону Рудковскому, и даже добавил от себя, что «как частное лицо крайне сожалеет о позиции Государя, но ничем не может помочь в создавшейся ситуации». После чего предоставил Рудковскому ровно сутки на то, чтобы безопасно убраться из столичной системы. Вот и весь результат хитрого и дорогого предприятия, которое они с Береговым и Коваленко организовали аж четыре года назад. На первый взгляд, нулевой результат. Пшик, как говорят в народе. Казалось бы, Гулиа, вложивший столько сил и времени в многоуровневую игру с Даниловым, должен чувствовать себя, по меньшей мере, разочарованным. Однако в действительности Каха пребывал в прекрасном расположении духа. Почему? Да потому, что заранее предполагал подобный исход. И даже более того: рассчитывал на него. Так что случившееся – его победа, а не поражение. Вот кто действительно проиграл, так это Остап Коваленко, первый заместитель Берегового, начальник контрольного отдела ЦК РКП, идейный вдохновитель примиренческой линии, проводившейся партией последнее десятилетие. Хитрый горец представил, как суетится сейчас грузный Остап, готовясь к тяжелому разговору. Да, ему не позавидуешь. Вся теория Коваленко о мирном переходе к социализму, которую он через свою фракцию навязал ЦК, вот-вот пойдёт прахом. Каха не испытывал по этому поводу ни малейших сожалений. Он с самого начала не верил, что РКП позволят выйти из подполья. Выросший и сформировавшийсяв армии, познакомившийся со структурой империи на максимально наглядном примере железной армейской дисциплины и субординации, он не верил, что имперская политическая система, выстроенная по военному образцу, сможет мирно сосуществовать с самой демократической из всех существующих идеологий: народовластием. По своей воле Павел никогда не пойдёт навстречу коммунистам. В этом Каха не сомневался. И, как оказалось, не ошибся. Но до сегодняшнего дня у него не было фактов, которые смогли бы перевесить прекрасно аргуменированную теорию Остапа Коваленко, первого апостола новой коммунистической религии: веры в последовательную эволюцию самодержавия, в постепенный прогресс, который со временем превратит монархию в коммунистическую республику. Убедив Берегового санкицонировать операцию «Данилов», Каха поставил на карту всё и вступил в долгую игру, итогом которой и стал, наконец, неоспоримый, как аксиома, факт: существующая система власти в Российской империи несовместима с конституционной коммунистической партией. Другими словами, стратегия, направленная на поиск взаимопонимания с монархией доказала свою полную несостоятельность и бесперспективность. Пытаясь задобрить кровавого самодержца, коммунисты только зря тратят время и рискуют потерять поддержку рабочего класса, – вот что доказала срочная депеша из Санкт-Петербурга. А значит, компартии пора вернуться к истокам, к активной революционной деятельности. Довольно соглашательства! Пришло время показать зарвавшемуся тирану, во что ему обойдётся силовое противостояние с партией, за плечами которой стоят сотни миллионов трудящихся. Пора коммунистам обрушить на разжиревших капиталистов разрушительную мощь народного гнева. Чтобы имперские прихвостни на коленях проползли вымаливать у партии перемирие. И вот тогда-то и пригодятся такие люди, как Остап Коваленко. Партии будет необходимо разделиться на два крыла: политическое и боевое. Пока политическое крыло во главе с Коваленко будет заседать в Думе и защищать интересы трудящихся парламентскими методами, боевое крыло Кахи Гулиа будет стоять на страже, не позволяя вероломным капиталистам шельмовать партию и подтасовывать результаты голосований. Коммунистическая республика в России возможна – в этом Каха не сомневался. Но дверь в светлое будущее откроет твёрдая рука, а льстивый язык.

Именно так Каха и заявил час спустя на совещании в кабинете Артёма Берегового. Береговой, недовольный резкостью руководителя отдела силовых операций, едва заметно морщился. Но Остап Коваленко если и обиделся на «льстивый язык», вида не подал.

- Думаю, ты сгущаешь краски, Каха. – Остап говорил спокойно и размеренно, будто речь шла об не слишком интересной книге, а не о крушении его политической линии. – Да, Павел не пошёл на мировую. Но ведь мы потому и согласились на его устранение, не так ли? Ты же сам утверждал, что он не способен на взвешенную политику.

Хитёр Остап, ну да Каха не глупее.

- Верно. Не считал и не считаю. И народ не считает. Оттого и спрашивает партию, почему мы молчим? Почему позволяем капиталистам всё сильнее угнетать рабочий класс? А молчали мы почему? Да потому и молчали, что давали шанс политическому процессу. И если бы не наш точный эксперимент, молчали бы, по меткому народному выражению, до морковкина разговенья. А народ бы тем временем убедился, что от партии не приходится ждать помощи. А раз так, трудящиеся обратились бы к другим людям. Думаешь, почему Данилов с такой легкостью создал сеть своих кружков?

- Потому что мы потратили на него семьдесят миллионов. – С плохо скрытой досадой буркнул Коваленко. – С семьюдесятью миллионами в кармане, знаешь ли, каждый может создать партию.

- Нет, Остап, ошибаешься. Деньги ушли на нужды уже готовой сети ячеек. А к Данилову народ потянулся, потому что тот занялся нашим делом. Люди почувствовали в нём настоящего защитника, смелого борца, а не болтуна и идеалиста. А народ, Остап, всё равно, что женщина. Он любит сильных. Ему не по душе вот это, как говорится, «и нашим, и вашим». Не нравятся всякие финты и виляния. Народ любит прямоту. Так, может быть, стоит, наконец, прислушаться к людям? Пока не нашёлся новый Данилов?

- Кстати, а что с Даниловым? – Тут же спросил Коваленко. – Я так понял, ему удалось ускользнуть? Это не станет проблемой?

Каха усмехнулся про себя. Раз Остап так круто сменил тему разговора, значит, по основному вопросу ему сказать нечего. Проиграл Остап. Единственное, что ему остаётся – цепляться к частностям. Что ж, это хорошо. Это можно. Значит, на главном фронте войска извечного соперника разгромлены.

- Данилов в бегах. Он один, без связей, без средств. На него охотятся все спецслужбы империи. А ещё твои орлы и, вдобавок, наёмники, которым мы посулили награду за его голову. Так что будь спокоен, Остап. С Даниловым всё равно, что покончено. Можешь про него забыть. Давай перевернём эту страницу и займемся настоящим делом. Пора партии выйти из спячки. Согласен?

И Каха широким жестом протянул вечному оппоненту широкую, крепкую ладонь.

- Сомневаюсь, что всё так однозначно. И не думаю, что нам стоит начинать войну на всех фронтах сразу. Но в одном ты прав, Каха. Павел Четвертый понимает только язык силы. – И Коваленко неохотно пожал протянутую руку.

- Тогда, товарищи, давайте переведём дискуссию в практическую плоскость и обсудим наши ближайшие шаги. – Подвёл итог Артём Береговой и, для начала, предложил присутствующим горячего чаю с шалфеем.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ

СИСТЕМА РОСТОВ.

Город КРАСНОДАР-ЮЖНЫЙ

ДАНИЛОВ.

Система Ростов втиснулась в узкую горловину между трясин. Медленный дрейф приведет её в одну из них уже через двадцать пять тысяч лет. По космическим меркам – чуть не завтра. Для долгоживущих Высших – в обозримом будущем. Но для людей, чей век ограничивается жалкими ста годами, это, считай, целая вечность. Так что, несмотря на печальное будущее, сейчас Ростов процветает. В системе целых четыре обитаемых планеты. Точнее, две полноценные планеты, расположенные в зоне Златовласки[4] обычного желтого карлика, и два спутника газового гиганта, над которыми крутятся маленькие искусственные солнца. При этом Ростов не претендует на многое. Он в меру провинциальный, хотя и не бедный. Удобное расположение позволяет использовать его в качестве перевалочной базы. Через Ростов идут грузы из систем Кавказа. Купцы исправно платят пошлину, потому что транзитный взнос все равно оказывается меньше, чем расходы на полет окольными путями, через лабиринты заводей и протоков, окружающих семь далеких систем Кавказа.

Ростов может похвастаться пятимиллиардным населением. Затеряться на нём не составляет особого труда. Кораблик, стартовавший из столичной системы в качестве личного борта господина Каца, бортовой номер СПБ2КМ-2448М17, вынырнул на окраине Ростова, в секторе для малых судов. Правда, сейчас катер, так легкомысленно выпущенный из Клайпедского космопорта молодым диспетчером, не имел к старому ювелиру никакого отношения. Это был бот Службы экологического контроля, носивший номер СПБ4КМ-1551М93. Находился же на нем, согласно поданной электронной декларации, скромный чиновник, коллежский секретарь департамента экологии Порфирий Иванович Тищенко. Коллежский секретарь прибыл в систему Ростов с рутинной проверкой состояния воды в полярных океанах планеты Ростов–3. Миссия господина Тищенко никого не заинтересовала, как и он сам. Полярные океаны Ростова–3 бедны природными ресурсами, рыболовство в них почти не ведется, уровень загрязнения тоже невелик: густонаселенные регионы находятся в субтропиках планеты.

Дежурный станции внешнего слежения проверил данные катера, сверил сигнатуры двигателя со списком сигнатур находящихся в розыске кораблей, не обнаружил ничего предосудительного и дал добро на швартовку к восьмому пирсу для малых судов орбитального космопорта Ростов-3, предназначенном для подобной мелочи.

Здесь стоит сделать маленькое отступление. Двигательная система каждого корабля не менее индивидуальна, чем отпечатки пальцев у людей. Она является производной специфических особенностей термоядерного реактора, конверторов, преобразователей, вероятностных приводов и еще десятков разных параметров. Уникальная сигнатура каждого корабля вносится в базу в момент спуска со стапелей, и автоматически корректируется при каждой серьезной реконструкции, такой, как замена реактора или перекалибровка привода. Мелкие изменения, понятно, на базовую сигнатуру не влияют и потому в базы данных не вносятся.

Закономерно возникает вопрос, по какому же волшебству сигнатура личного борта уважаемого торговца Менахема Мендла Каца превратилась в сигнатуру совершенно другого корабля? Ответ Константин Данилов посоветовал бы искать там же, где обычно и находятся такого рода ответы. В человеческом факторе. Переделать сигнатуру корабля невозможно, это яснее ясного. Зато можно переделать что? Правильно, базу данных, введя в неё совсем другие значения. Эта задача элементарно решается деньгами. Правда, большими деньгами. За двадцать тысяч рублей катер Каца волшебным образом превратился в служебный бот, не имевший никакой криминальной истории.

Новоиспеченный Порфирий Иванович, педантично следуя указаниям диспетчерской службы Ростова-3, пришвартовал казенную посудину к причальному рукаву в самом конце восьмого пирса. Дешевое место, как раз соответствующее статусу мелкого чиновника.

- Обслуживание заказать не желаете, Эм Девяносто третий? – без особой надежды спросил по вирт-связи дежурный. Разумеется, он был в доле с сервисной компанией, обслуживающей космопорт, и имел десяток–другой рублей с каждого заказа.

- Нет, приятель, – Порфирий Иванович вздохнул. – Контур наведения барахлит, но от этих скаредов разве дождешься оплаты? Пока не грохнусь где-нибудь, ни одна собака не почешется.

- Это точно… – уныло подтвердил дежурный. Вот ведь занесло на третий порт. Ребята с первого хвастаются, что имеют по две сотни в месяц сверх зарплаты. А тут коли удастся наскрести пятьдесят, так и то счастье…

- Хотя… Заправьте систему жизнеобеспечения и, пожалуй, всё, – решил Тищенко. Дежурный уныло принял заказ и получил оплату за стоянку на трое суток и за заправку системы. Только какая от такого мизера польза? Система жизнеобеспечения, подумаешь! За такой заказ прижимистый Антонов из сервисной больше двух рублей не отстегнет.

На выходе из шлюза Порфирия Ивановича ждала страндартная процедура очистки и вакцинации. Никто не хотел, чтобы чиновник подхватил какую-нибудь местную хворобу, и уже тем более никому не улыбалось заполучить болезнетворный подарок из столицы.

На поверхность Ростова-3 с «Восьмерки» ходил стандартный стоместный шаттл: тупорылый утюг с крыльями, под стать самому космопорту и его гостям. Тесный общий салон, под завязку нашпигованный узкими креслами, кокетливо оформленный пластиком «под дерево» маленький отсек ДЗГ: «для знатных господ». Менахем Мендл Кац, вне всяких сомнений, взял бы себе «ДЗГ», но Порфирий Иванович Тищенко был всего лишь коллежским секретарем и вполне прогнозируемо купил билет в самом хвосте шаттла, где, по поверьям, более безопасно, чем в носовой части. Салон заполнился всего на треть. Тищенко повезло: оба кресла рядом с ним оказались свободны, и он смог расположиться относительно комфортно. Попахивающий дезинфекторами коллежский секретарь занял место у иллюминатора. (Конечно же, виртуального: никто не станет дырявить корпус шаттла только для того, чтобы пассажиры смогли воочию полюбоваться сполохами раскаленной плазмы). Тщательно пристегнувшись, Порфирий Иванович приготовился к старту.

Звукоизоляция шаттла вполне прогнозируемо оказалась отвратительной. Рев плазменных двигателей проник в салон почти беспрепятственно, заглушая рекламные ролики о достпримечательностях Ростова-3. Мало того, гравикомпенсаторы давно нуждались в колибровке: стоило шаттлу войти в атмосферу, началась такая тряска, что Порфирий Иванович едва не расплескал плохонький кофе, который подавали во время полета хмурые бортпроводницы. По местному времени было пять утра, и плохое настроение членов экипажа шаттла было вполне объяснимо. Однако, несмотря на утреннюю дисфорию, пилот посадил шаттл почти идеально. Тяжелый «утюг» пару раз тяжело подпрыгнул на широких шинах и, воняя жженой резиной, резво подкатился к зданию наземных служб космопорта.

Паспортный контроль господин Тищенко прошел без затруднений. Пограничник только изумленно приподнял брови, прочитав сопроводительные документы, представленные невзрачным чиновником. Тщедушный Тищегко удивительно походил на грызуна: торчащие вразнобой желтые зубы, уныло повисший нос, прижатые к черепу бледные уши. К такому серенькому человечку никому не захочется приглядываться. Что, собственно, и требовалось. Всю ручную кладь человека-грызуна составлял такой же невзрачный, видавший виды коричневый кожаный саквояж. Пограничнику было непонятно, какого лешего столичным бюрократам понадобилось гнать машину и человека за тридевять земель, чтобы инспектировать никому не нужные ледяные океаны. Но это не его ума дело. Надо, значит надо. У этих типов из имперских канцелярий свои причуды.

- Добро пожаловать на Ростов-3, господин Тищенко, – офицер вернул экологу сопроводительную, на которой теперь красовалась трехмерная радужная печать. – Не забудьте запастись теплой одеждой.

- Да уж придется, – кротко вздохнул коллежский секретарь. – Случайно не подскажете недорогую гостиницу?

- Не подскажу, – равнодушно бросил пограничник. – Я в гостиницах не живу, так что не в курсе. Спросите в справочном. Зал для прибывающих, направо под транспарантом «Добро пожаловать».

- Ну да, конечно. Спасибо. Извините за беспокойство.

Коллежский поклонился, бережно спрятал документы и направился к выходу в город.

- Эй, любезный! Саквояжик свой не забудьте.

Человек-грызун суетливо всплеснул руками, вызвав хихиканье в небольшой очереди, и опрометью бросился за своим добром.

- Извините еще раз.

- Бывает.

«Что за ничтожество… – брезгливо глядя ему вслед, посетовал пограничник. – И ведь живет такой урод не где-нибудь, а в столичной системе. Поди, на каждые выходные в Санкт-Петербурге. Выгуливает свои зубы на Невском. А ты тут сиди в Ростове, мух гоняй. Нет в жизни справедливости».

- Следующий! – гаркнул пограничник, неодобрительно разглядывая жиденькую очередь.

Справившись о гостиницах, командировочный чиновник вышел из здания космопорта и тут же попал под редкий, насморочный дождик. Распахнув силовой зонт, он синхронизировал свой вирт с местной транспортной системой и вызвал такси.

Белая с черной полосой машина спланировала перед ним почти мгновенно: на гаражных уровнях космопорта для общественного транспорта зарезервировано целых триэтажа.

Такси поднялось в небо и влилось в транспортный поток, направлявшийся к Краснодару Южному.

По дороге Порфирий Иванович зарезервировал себе комнату в «Небесной звезде»: гостинице, судя по отзывам, скромной, но чистенькой и уютной, расположенной на самой окраине города, у границы лесной зоны.

Задав цель поездки, Тищенко решил ради интереса просмотреть имперские газеты. Внимание чиновника привлек «Столичный коммерческий вестник», где в разделе объявлений содержалось соблазнительное предложение приобрести две тысячи тонн отборного натурального навоза (самовывоз). Переставив по одному ему ведомому алгоритму цифры в прилагавшемся к объявлению идентификационном номере, коллежский секретарь послал местный вызов. Несколько секунд, пока вызов переадресовывался от одного узла к другому, вирт нетерпеливо помаргивал красным огоньком, но потом, наконец, загорелся оранжевый: абонент не локализован, но готов принять вызов в режиме инкогнито.

В вирт сфере, появившейся перед Порфирием Ивановичем, не было ничего, кроме оранжевой надписи на черном фоне «абонент неизвестен».

- Господин Сурков? Кац беспокоит. Я только что прибыл.

- Рад вас слышать, Менахем. Как добрались? – ответил сочный баритон.

- Благодаренье Богу, благополучно. Вы уже на Ростове?

- Более того, уже в Краснодаре. Опередил вас часика на два. Удачная оказия подвернулась.

- Вот и отлично.

Со стороны беседа двух мужчин выглядела совершенно безобидной. Даже если каким-то чудом она будет кем-то прослушана, ничего конкретного из неё извлечь было невозможно. Два старых знакомца случайно оказались на одной планете, договорились встретиться. Невидимый Сурков, который, судя по его словам, частенько навещал Ростов, посоветовал «Кацу» обязательно сходить к памятнику Первым колонистам.

«Вечерние фонтаны там чудо как хороши, – авторитетно заявил он. – Они творят такие штуки с гравитацией, что струи создают в воздухе невероятные фигуры. Любопытное зрелище».

Договорились встретиться в полдень у ресторана «Волгарь», посидеть, вспомнить былое. На том и закончили.

Выйдя из такси и прихватив свой саквояж, Тищенко зарегистрировался в «Небесной звезде» и вселился в небольшой уютный номер на втором этаже. Окна номера выходили на лужайку перед лесопарком. За это удовольствие пришлось доплатить официально, и не только. Пока опытный Порфирий Иванович не сунул портье десятирублевую ассигнацию, свободных номеров на нижних этажах с видом на природу никак не находилось.

Оказавшись в номере, коллежеский секретарь первым делом добыл из саквояжа небольшой черный кубик, немедленно подключившийся к гостиничной сети. На верхней грани кубика вспыхнула красная точка, окруженная красными же концентрическими окружностями. По мере работы таинственного кубика, красные окружности одна за другой обесцвечивались, пока, наконец, все не стали прозрачно-серебристыми. Последней обесцветилась точка в центре.

Данилов с облегчением перевел дух. За номером не велось слежки ни камерами, ни распределенными датчиками. Отлично. Значит, сыскари столичной охранки его упустили.

Убедившись, что его временное пристанище достаточно приватно, Данилов разгрузил свой саквояж, вывалив на столик у кровати кучу всякой мелочи, которую часто берут с собой командировочные. Щетка для волос с массивной ручкой, крем для бритья, несколько ласьонов для кожи, крем против облысения, шкатулка с запонками, зажигалка, коробка зубочисток. Порфирий Тищенко как любой грызун, был сам не свой до мелких безделушек. Вывалив изрядную часть содержимого на стол, Данилов решил, что имеет право наконец, расслабиться. Коллежский секретарь Тищенко, ничтожный человечек с видом и повадками мелкого грызуна, был одним из его любимых образов, но и от любимцев со временем устаешь.

Конечно, перманентный грим, превращавший Константина Данилова, красивого и статного мужчину, в тщедушного убогого коллежского секретаря Порфирия Тищенко, будто сошедшего с чеховских страниц, никуда не делся. Собственно, этот образ Данилов разработал давным-давно, еще служа в балашовском театре, для роли Акакия Акакиевича. Театр давно остался в прошлом, а призрак титулярного советника Башмачкина по-прежнему служил Данилову верой и правдой.

Прилизанные волосики, сутулая спина, опущенные плечи, унылая физиономия и глаза, которые могли бы принадлежать старому бассету. Дьявол, даже сам Данилов, разглядывая образ Тищенко в зеркале, с трудом удерживался, чтобы не отвесить хорошего пинка этому существу, оскорбляющему своим убогим видом сам человеческий род. Но было бы ошибкой считать, что образ Порфирия Ивановича –целиком и полностью заслуга современных технологий. Нет, нет и нет. Грим – всего лишь инструмент, как, к примеру, резец в руке скульптора. А сам шедевр создает мастер. Актер. Гениальный актер Константин Данилов. Вот и сейчас, убедившись, что его временное пристанище безопасно, Денилов в долю секунды изменился. Жаль, что у этой волшебной трансформации не оказалось зрителей, которые, без сомнения, устроили бы артисту настоящую овацию. Будто рябь прошла по телу жалкого чиновника. И вот уже распрямилась спина, торс обрел фактурность и упругость, распрямились в линию плечи, выровнялась нелепо торчащая вперед шея. Только что посередине комнаты стояло забитое, серое, словно присыпанное пылью существо, и вот уже оно исчезло, сгинуло, освободив место для свободного охотника, гордого хищника, статью не уступающего королям.

В оставшееся время следовало подготовиться к предстоящей встрече. Константин вызвал вирт-сферу и вывел в неё карту города. Для начала следовало определиться с местом встречи. Контакт назвал центр симметрии: памятник Первым колонистам и коэффициент линейного подобия, он же – смещение по времени. «Опередил вас часика на 2». Значит, коэффициент – 2. Хорошо. Точка отсчета – ресторан Волгарь, полдень. Время встречи, как сказал контакт, с опережением на два часа. То есть в десять утра. Отлично. Теперь – место. Данилов провел прямую линию от ресторана «Волгарь» через центр постамента памятнику Первым колонистам и продолжил её дальше, отметив точку, расположенную от постамента вдвое дальше, чем с другого конца – «Волгарь». Точка оказалась в маленьком скверике напротив городского драматического театра. Скверик служил центром площади, к которой сходились шесть улиц. Отличное место и для встречи, и для отхода.

До условленного срока у Данилова оставалось масса свободного времени. Для начала следовало привести себя в порядок. Опрыскав лицо релакс-спреем, актер аккуратно снял потерявшую клейкость тончайшую пленку грим-базы. На пленке остались болтаться накладки на нос, подбородок и брови и формирующие детали ушей. Растянув пленку на подставке, Данилов разделся и направился в ванную. Весьма, кстати говоря, неплохо оборудованную. Вообще, маленький номер оказался вполне приличным для трехзведочной провинциальной гостиницы. Тут был даже небольшой пищевой синтезатор. Правда, с урезанным набором программ, включавшим только легкие закуски и базовые напитки: гостиничный ресторан не собирался отказываться от своей доли прибыли.

Погрузившись в глубокую ванну, Данилов прикрыл глаза. Ароматизатор, выставленный на режим «безмятежность», наполнил воздух запахом луговых трав, уже чуть подвядших и от того еще более ароматных. Константин полностью расслабился, отдавшись чувству невесомости и покоя. Мысли неторопливо побрели по знакому пути, проторенному долгими размышлениями в полете.

Несколько дней пути от столичного Санкт-Петербурга до Ростова позволили ему сделать паузу, собраться с силами и переосмыслить произошедшее. Как и положено опытному режиссёру, он вновь и вновь обдумывал провалившийся спектакль, просматривая имеющиеся в его распоряжении видеозаписи и пытаясь с максимальной точностью выяснить все причины неудачи. Его не оставляло некое подспудное ощущение чего-то упущенного, недопонятого. Так бывает, когда боковым зрением успеваешь разглядеть некое движение в лесу, но пока повернёшь голову – его причина уже исчезает. И только покачивается ветка, задетая промелькнувшей фигурой, и с шумом взлетает потревоженная птица.Данилов пытался посмотреть на имеющиеся в его распоряжении факты под иным углом, старался дать им иное объяснение, которое бы учитывало эти скрытые на краю поля зрения перемещения противника. И к концу второго дня у него, наконец, получилось! Как будто на миг приподнялся край декорации, обнажив подлинный мир закулисья, все его скрытые механизмы, блоки и тросы, приводящие в движение сложную картину искусственного мира театра. Данилов сумел разглядеть один короткий, всего лишь на несколько секунд, фрагмент, который, тем не менее, заставил его по-новому взглянуть на всю пьесу. Это был фрагмент записи камер наблюдения Гатчинского служебного космодрома, на котором Данилов оставил катер – приманку. В первый раз, просматривая запись в спешке, Данилов решил, что про катер следователям прокуратуры рассказал предатель Лукин, и что на космодроме устроили засаду люди Юнусова. Но замеченная им новая деталь никак не укладывалась в эту схему. На тридцать седьмой секунде записи видно, как мимо катера проезжает дежурная машина наземных служб космодрома. Заметив её, двое оперативников форме обслуживающего персонала делают шаг в сторону, с таким расчётом, чтобы из машины нельзя было разглядеть их лиц. Всего один шаг! Но сколько же он значит! Если бы на гатчинском космодроме работали оперативники генпрокуратуры, они бы, во избежание утечек и случайностей, убрали с территории космодрома местных работников, временно посадив их под замок с отключёнными виртами. И тогда на служебной машине со знаками космопорта разъезжали бы не настоящие дежурные, а коллеги оперативников, такие же бойцы группы захвата. Но тогда зачем, спрашивается, им прятать друг от друга лица?

«Я ошибся. – Понял потрясённый Данилов, – Группа захвата на гатчинском космодроме не имеет никакого отношения к спецслужбам империи. Это люди со стороны, озабоченные сохранением собственного инкогнито. А это означает, что Лукин - не предатель. А это, в свою очередь, означает, что на тот момент следствие ещёне могло знать о том, что папка в сейфе Ланского – подделка. Получается, следователи обязаны были клюнуть на приманку! И тут же начать облаву на членов столичного отделения РКП и их руководителей. Но раз никакой реакции не последвало, значит, улика просто исчезла, испарилась. В чудеса Данилов не верил, в телекинез тоже. Оставался один-единственный вариант. «Существует ещё некая сила, которую я, разрабатывая план, попросту не учёл. – Понял он. – Она, эта сила стоит за исчезновением улик. Но кого представляет эта сила? Конечно же, не Союз Миров. Американцам совершенно не выгодно выводить РКП из-под удара. Но тогда…»

И тогда Данилов расхохотался.

Двигая по сцене персонажей, он не принял в расчёт, что он – не единственный режиссёр, ставящий свой спектакль на бескрайних подмостках Российской империи. Кое-кто из режиссёров работает в этом театре куда дольше его. Спектакль Данилова оказался лишь сценой в спектакле совсем другого автора! Его имя пока неизвестно, но это, конечно, временно. Зато известно главное: кем этот автор является. Чужак выдал себя, когда помешал следователям генпрокуратуры пойти по следу коммунистической партии. Да-да, именно так. Чтобы забрать из сейфа улики, надо было точно знать все детали его плана. Скорее всего, враг проследил за ним и забрался в особняк генерала Ланского сразу после ухода Данилова. Но о плане знали только сам Данилов, Терентий Лукин, а ещё так называемый «резидент Союза Миров», которому Лукин докладывался. Лукин, какследует из событий на космодроме, отпадает. Остается «резидент». Но будь тот действительно американцем, он бы не стал отводить подозрения от коммунистов. Единственный логичный вывод – «шпионская сеть Союза Миров», в которую так легкомысленно поверил Данилов, – вымысел, выдумка чужого режиссёра. Его, Данилова, как, кстати говоря, и Лукина, использовали вслепую. Заставили играть в чужом спектакле. Красиво, ловко. Но не фатально. Если разобраться, это только тактическое поражение. Сумев обыграть Данилова в Санкт-Петербурге, враг проиграл стратегически: он выдал себя, а значит, стал уязвим. Ведь теперь Данилов знал, с кем имеет дело. Имея перед глазами полную картину, догадаться несложно. Слишком нарочито всё складывалось с самого начала. Перед самыми выборами в ЦК Покрова внезапно прилетает проверка из центра. Данилова, находящегося на пике карьеры, внезапно исключают из партии. А через неделю на него также внезапно выходит Лукин со своим предложением о сотрудничестве. Покровители Лукина из «Союза Миров» помогают Данилову создать собственную партию, якобы с тем, чтобы устранив императора, подставить РКП. А потом, после неудачного покушения на императора, они внезапно уничтожают все улики, доказывающие, что покушение организовано коммунистами. И, также внезапно, чьи-то оперативники появляются на гатчинском космодроме, в надежде перехватить Данилова. Эти совпадения, эта невероятная осведомлённость говорят только об одном: под видом разведки Союза Миров Данилова завербовала сама Российская коммунистическая партия. Она сделала это тайно именно для того, чтобы потом свалить вину за покушение на Союз Миров и Данилова, заработав на этом политические очки. Изящно. Талантливо. Но не идеально. С Союзом Миров, по всей видимости, их фокус прошёл успешно. Но вот Данилов оказался им не по зубам. Он остался на свободе, да ещё и сохранил основной капитал, накопленный за годы работы на «Союз Миров». Не придётся начинать с нуля, как тогда, на Покрове. Что ж, всё, что не делается, делается к лучшему. Теперь Константин Данилов будет писать свою пьесу самостоятельно. А непрошеного соавтора, который посмел вмешаться в его спектакль, ждёт неминуемая кара. Будь им хоть сам Береговой, председатель ЦК партии, он заплатит за то, что встал на пути у режиссёра Данилова. Они все заплатят, начиная с ничтожного червя, поручика Белоусова и заканчивая… неизвестно, кем заканчивая. Счёт покуда ещё не закрыт. Режиссёр Данилов ничего не забывает и никого не прощает. Так-то, господа.

Осознав, что компартия манипулировала им все эти годы, Данилов на первом же всплытии сделал звонок по мгновенке, в результате которого и направил свой корабль в систему Ростова, где его ждала, возможно, судьбоносная встреча, а возможно, засада ликвидаторов службы внутренней безопасности РКП.

Ну да хватит предаваться воспомнинаниям. Пора думать о деле.

Константин протянул руку и выставил режим ароматизатора на «Бодрящий».

История с покушением научила Константина главному: если не хочешь, чтобы в твой спектакль вмешивались другие, стань главным режиссёром. Вот она, единственная и главная цель, достойная его гения. Империя ли, буржуазная или коммунистическая республика – это не важно. Главное, чтобы во главе неё встал именно он – величайший из ныне живущих режиссёров. Конастантин Данилов.

Черновой сценарий этого грандиозного спектакля Константин уже подготовил. И сейчас начал реализацию плана. На Ростове он собарлся пересечься со старым другом, Олегом Сурковым. Сурков начинал партийную карьеру ещё на Покрове, вступив в РКП на полгода раньше Данилова. Персонаж, но толковый, не без способностей. По натуре – честный, активный, преданный делу и друзьям. Одним словом, полезный человек. Данилов сразу его заприметил, оценил и в опасный момент подставил плечо. Разумеется, эту момент Константин, со свойственным ему талантом режиссёра, подготовил сам, но простодушный Сурков об этом, конечно же, не подозревал. Олег услуги не забыл, и даже сейчас, занимая весьма влиятельный пост, побывав делегатом партийного съезда, с готовностью согласился встретиться со старым другом. И вот теперь они должны встретиться здесь, на Ростове, в городишке Краснодаре-Южном.

Конечно, Данилов не доверял старому другу. Не столько из-за каких-то конкретных подозрений, сколько по устоявшейся привычке не доверять вообще никому. Привычке, не раз спасавшей его жизнь. Именно поэтому Сурков ожидающий появления Менахема Мендла Каца – пожилого, грузного ювелира, с колоритным еврейским профилем, окладистой седой бородой и характерным говорком, менее всего будет склонен выискивать в толпе невзрачного крысенка–Тищенко. А Данилов тем временем осмотрится. Если за Сурковым будет хвост, намётанный глаз режиссёра его обнаружит.

С плеском выбравшись из ванной, Константин насухо вытерся огромным махровым полотенцем, нанес на лицо тонизирующий крем (необходимая штука для актеров и вообще всех, кто проводит долгие часы под чужой личиной) и, набросив белый банный халат с эмблемой гостиницы, прошлепал в салон. Выдоив из синтезатора кружку густого какао со сливками, Константин с ногами забрался на постель и включил канал классической драмы. Естественно, приоритетом в системе пользовались постановки местных коллективов. Попивая сладкий горячий напиток, Данилов насмешливо следил за актерами Краснодарского драматического, пытавшимися в меру своих возможностей изобразить «Дядю Ваню».

Астров, почему-то в флуоресцентном халате, каких отродясь не носили в конце 19-го века Древней Земли, декламировал, как с трибуны:

«Софья Александровна, ваш дядя утащил из моей аптеки баночку с морфием и не отдает. Скажите ему, что это... не умно, наконец. Да и некогда мне. Мне пора ехать».

Данилов чуть не поперхнулся от смеха. Грузноватая Софья, для которой, видимо, само появление на сцене было шоком, механически, как турель зенитного орудия, повернулась в сторону главного героя и прокурорским тоном вопросила:

«Дядя Ваня, ты взял морфий?»

Высшие! Да они что, водевиль ставят? Дядя Ваня, очевидно, буквально воспринимая Чеховскую ремарку «пауза», безмолвно выкатил глаза и отрицательно замотал головой, словно испуганная лошадь. Актеры зачем-то выдержали еще одну паузу, очевидно собираясь с силами, а потом Астров решительно заявил, тыча в дядю Ваню обличающим перстом.

«Он взял. Я в этом уверен».

Всё, пас, пас!

Данилов выключил постановку. Вот. Вот об этом он всегда и говорил. В этом мире, в этой империи, по крайней мере, царствует бездарность. Сплошные глупость и косность, возведенные в ранг добродетели. Высшие, и это ведущий театр города! Да, пускай здесь не Санкт-Петербург, но чёрт возьми, в этом Краснодаре наверняка живет не меньше пяти миллионов человек. И что же, среди них не нашлось десятка мало-мальски талантливых актеров, чтобы поставить Чехова? Ведь не Остаховича, с его сложнейшими, многомерными пьесами, не авангардиста Муромцева. Чехова! Которого нужно очень постараться, чтобы испортить. Но ведь смогли же! Вот как после такого уважать «весь род людской»?

Данилов спустил ноги с постели и принялся за дело. Первым делом разобрал щетку для волос. Внутри массивной ручки скрывался короткий, заостренный с одной стороны цилиндрик дула. Каждый зубец щетки оказался увесистой тупой иглой, основание которой скрывалось внутри мягкого пластика. Запонки – аккумуляторы. Коробка из-под монпасье скрывала в толстом донышке вирт-систему интеллектуального огня. Зажигалка трансформировалась в рукоятку. Собирая, прикручивая, подсоединяя контакты, Данилов продолжал размышлять об увиденном. О бездарной постановке классической пьесы.

«Вот оно, еще одно подтверждение моей правоты, – думал Константин. – Талантливые, умные, в конце концов, просто культурные люди составляют пренебрежимо малую величину. Все остальные – персонажи, стадо, скотина. А скоту можно скормить что угодно. Хоть коммунизм, хоть капитализм. Оно достойно только того, чтобы им управляли. Весь вопрос в том, кто должен им управлять? Уж конечно не император, никем не избранный, никем не назначенный, а приведенный за ручку Высшими, этакими ангелами в белых одеждах. И точно не нынешняя элита, которая по прихоти тех же Высших пробудилась причисленной к дворянскому сословию. Нет, править должен тот, кто достоин, кто сумел подняться с низов. Кто своей жизнью доказал право на власть». Короче говоря, править должен он, Константин Данилов. И точка.

Константин с силой защелкнул последний контакт и критически осмотрел игольник. Отличная штука. Ресурс аккумулятора – тысяча игл. У него, конечно, столько нет, но и два картриджа – двадцать разрывных и двадцать обычных игл – достаточно для любых целей. Скоммутировав оружие с виртом, он прозвонил системы игольника. Никаких отклонений. Маленькая смертоносная машинка полностью готова к работе.

Вирт пискнул, напоминая о запланированной встрече. Пора собираться. Скоро его выход. Точнее, выход господина Тищенко. Посмотрим, что же сумел раскопать Сурков…

Скверик на площади оказался премиленьким. И, что особенно важно, по периметру его ограничивал аккуратно подстриженный декоративный кустарник, нисколько не препятствующий наблюдению. Тихонько журчал небольшой фонтанчик в центре парка, вырываясь из пасти бронзовой рыбы. В маленьком бассейне неторопливо плавали красно-белые рыбы, едва заметно шевеля полупрозрачными плавниками. Какая-то пожилая дама бросала им кусочки булки. Большие рыбины булку высокомерно игнорировали, зато невесть откуда появившаяся стайка алых мальков с такой жадностью набросилась на подачку, что, казалось, вода закипела под ударами маленьких плавничков.

У Тищенко, наблюдавшего эту пасторальную сцену из-под каштана, к которому он прислонился, якобы желая перекусить на природе, возникла крайне неприятная ассоциация с людскими мирами и Высшими. Помимо дамы, в скверике было еще шесть человек, ни один из которых не вызывал у опытного подпольщика подозрений: по внешнему виду и манере поведения они не тянули ни на наблюдателей, ни на боевиков.

У ног Тищенко с деланным безразличием прохаживались упитанные голуби, косясь в его сторону оранжевыми, с сумашедшинкой, глазами. Они явно ожидали подачки и недоумевали: чего ради этот человек приперся в их сквер, если не собирается делиться едой?

Коллежский секретарь, лакомившийся жареным пирожком с требухой, не выдержал укоризненного взгляда птиц и, отломав от пирожка несколько небольших кусочков, швырнул их подальше. Первыми к подачке успели вездесущие воробьи, а неповоротливые голуби остались ни с чем.

Тищенко проводил взглядом удиравших с добычей воробьев и заодно внимательно всмотрелся в немногочисленных прохожих. Все шесть сходящихся к скверу улиц были свободны. Никаких «дорожных рабочих» в мешковатых робах, надежно скрывающих оружие. Никаких «туристов» обвешанных фотоаппаратами, большая часть из которых не смогла бы сделать и одного снимка, зато прекрасно стреляла. Никаких подозрительно безобидных домохозяек, слишком увлеченно разглядывающих ничем не примечательные витрины. Похоже, Сурков все-таки не навел на него опергруппу. Ну-ну, посмотрим. Сурков появился точно в назначенное время. Среднего роста, плечистый, на вид – типичный работяга. На голове – серый картуз, на плечах – легкая недорогая ветровка, широкие штаны заправлены в голенища высоких яловых сапог. Довершала образ пролетария небольшая бесформенная бородка и выбивающийся из-под картуза русый чуб. Данилов знал, что за непритязательной внешностью скрывается опытный специалист, обладатель кандидатской степени по молекулярной химии. Сурков и продвинулся в партийной структуре благодаря своей профессии: изготовленную им бинарную взрывчатку не брали никакие сканеры.

Сурков уселся на скамью и принялся вертеть головой, высматривая бородатого старика в сюртуке и старомодной черной шляпе. Данилов какое-то время наблюдал за своим знакомцем. Ни одного подозрительного взгляда в сторону, ни одного странного движения губ, какое бывает, когда человек использует скрытую гарнитуру связи. Константин ставил сто против одного, что Сурков чист, и эта встреча – не засада. Но на всякий случай перевел лежавший в кармане игольник в режим одиночной стрельбы.

Сурков по-прежнему выискивал глазами основательную фигуру господина Каца. Данилов не смог отказать себе в удовольствии пройтись пару раз в образе Тищенко перед самым носом гостя, не вызвав при этом ни малейшего внимания со стороны последнего.

- Позволите присесть, милостивый государь?

- Я кое-кого жду, сударь… – Сурков внезапно осекся, вглядываясь. – Да ладно, быть того не может!

Довольный произведенным эффектом, Константин, не выходя из образа Тищенко, робко присел на край скамьи. Мужчины обменялись рукопожатием.

- Талант! – оценил новый облик Данилова химик. – Ведь какой талантище пропадает! Данилов обозначил легкий поклон, не забыв виновато шмыгнуть носом и боязливо потупя взор. Несмотря на серьезность встречи, Сурков рассмеялся.

- Всё, всё, убедил. Гениально! Ну что, здесь поговорим, или…

- Или.

Вокруг не было недостатка в маленьких забегаловок, в этот час призывно немноголюдных. Но Данилов-Тищенко всё равно забраковал такой вариант. Он остановил свой выбор на набережной речки, протекавшей через весь город. Расположились прямо на траве. Отсюда отрывался прекрасный вид на старые районы, раскинувшиеся на противоположном берегу. Сияли на солнце маковки церквей, сочно зеленели крашеные железные крыши невысоких, в четыре – пять этажей, доходных домов и социального жилья. Простые жители Краснодара жили небогато, но планетарное правительство, получающее немалый процент от торговли, щедро субсидировало депрессивные регионы. Поэтому, кстати говоря, компартии никак не удавалось закрепиться в системе. От добра добра не ищут – считали рассудительные ростовчане и гнали агитаторов взашей.

- Ну, делись, Олег, что разузнал? – спросил Данилов, расстегнув сюртук и жмурясь на солнышко. Со стороны они казались старыми приятелями, решившими провести обеденный перерыв на природе.

- Неважные дела, Костя. Ты в розыске.

- Знаю.

- Говорят, ты пытался подставить партию под удар, а когда не вышло – ударился в бега.

К чести Суркова, он даже не стал спрашивать, правда это или нет.

- Чушь. – Спокойно процедил Константин. – В Питере партия здорово наследила. Чтобы кинуть охранке кость, всё опять свалили на меня. Не впервой, переживу. Но, конечно, обидно.

- Обидно? Костя, тебя заказали. За твою голову назначена награда.

- Много?

- Не приценивался.

Данилов, прищурясь, покосился на Суркова.

- Почему ты меня не сдал, Олег?

- Ты вытащил меня из той дрянной истории на Покрове. Если бы не ты, меня бы списали. Я не забыл. Тебе надо исчезнуть, друг мой, – Сурков явно решил облагодетельствовать своего бывшего спасителя. – Деньги есть?

- А? Да, не волнуйся. Но все равно спасибо. Скажи лучше другое. Ты сделал, что я просил?

Сурков помрачнел. Просьба старого друга застала его врасплох. Сурков лишь недавно стал членом широкого состава Центрального комитета марксистской партии России и не обладал сколько-нибудь серьезными полномочиями. Он не мог защитить Константина. Но сделать то, о чем просил Данилов, он смог. Правда, Сурков до сих пор сомневался, верно ли он поступает.

- И всё-таки, зачем тебе это? Ты говорил, что объяснишь при встрече.

Данилов-Тищенко уставился на Суркова печальными собачьими глазами, и Олег в который раз поразился невероятному артистизму друга.

- Конечно, объясню. Меня подставили люди Коваленко. По старой, так сказать, памяти. Ты же помнишь, как они расправились со мной на Покрове. И за что? За то, что я не хотел мириться со злом.

Олег кивнул. Коваленко слыл самым отъявленным «голубем» в ЦК.

- Знаю, знаю. Но все равно никак не пойму, что же ты задумал?

- В политбюро есть толковые люди. Тот же Гулиа. Мне давно надо было встретиться с ними, ещё когда со мной так поступили на Покрове. А я по наивности решил просто оставить всё, как есть. Думал, от меня отстанут. А оно видишь, как повернулось. Теперь если я не встречусь с Гулиа, люди Коваленко меня рано или поздно прикончат. Или сдадут костоломам генпрокуратуры. Гулиа – моя единственная надежда. Но у меня нет прямого выхода на ЦК. Если мне удастся до них добраться, встретиться с ним, я смогу доказать свою невиновность. И не только это, – поспешно добавил Данилов, чтобы усилить впечатление. – Знаешь, я решил вернуться в партию. Раз Коваленко обрёл такую силу, РКП под угрозой. А вместе мы скинем, наконец, этих кастратов, которые думают, что сделают революцию одними разговорами.

- Ты хоть представляешь, как защищено политбюро? – изумился Сурков. – Ты объявлен врагом партии, ты в бегах. Неужели ты думаешь, что тебя пропустят в самое сердце партии? Даже ты не сможешь этого сделать.

Данилов умудрился подобострастной физиономией Тищенко выразить насмешку.

- Константин Данилов не сможет, не спорю. Но, к счастью, я могу стать кем угодно. Так что не волнуйся, Олег, я придумаю, как попасть в политбюро. Мне только надо знать, где его искать.

Сурков еще какой-то миг колебался, глядя Данилову прямо в глаза. Константин легко выдержал испытующий взгляд старого знакомого. При желании он смог бы пересмотреть статую Медузы, не то, что этого наивного идеалиста. В конце концов, Сурков сдался и решительно потянулся к своему вирту.

- Вот, держи. Это всё, что у меня есть.

Вирты скоммутировались. Данилов ощутил легкую вибрацию. Передача данных началась. Дождавшись конца дешифровки пакета, Константин вывел данные в приват режим сферы и невольно присвистнул от удивления.

- Что, не ожидал? – понимающе спросил Сурков. – Я и сам, признаться, обалдел, когда узнал.

- Да уж… – подтвердил Данилов. – В размахе им не откажешь. И в выдумке тоже. Интересно, как они смогли провернуть такое?

- Кто знает… – Сурков, похоже, всё еще терзался сомнениями. Тон у него был напряженный, кулаки сжаты. – Думаешь, сможешь туда пробраться?

- Я-то? – легкомысленно усмехнулся Данилов. – Друг мой, да я туда войду, как нож в масло.

- Будем надеяться, – Сурков по прежнему тревожно смотрел в лицо Тищенко, стараясь сквозь грим увидеть подлинное лицо Данилова. Наивный, доверчивый Сурков.

- Даже не знаю, как тебя благодарить, – с чувством произнес Данилов, кладя руку на плечо Олега. – Поверь, мне жаль. Очень жаль.

Сурков почувствовал едва заметный укол в плечо и с недоумением нахмурился.

- О чем ты?

Больше он не успел ничего спросить. От плеча по телу распространилась ледяная волна, смывающая все сомнения, все тревоги. В последний раз тяжело и гулко, словно прощаясь, стукнуло сердце. Данилов бережно поддержал заваливающееся на бок тело, выровнял его, опустил голову трупа на грудь, надвинул ему кепку на лоб, свел за головой холодеющие руки и легким ударом ботинка выпрямил ноги, словно бы тот вытянул их вперед. Теперь со стороны могло показаться, что утомившийся работяга придремнул на теплом солнышке.

- Мне очень жаль, – повторил Данилов почти искренне. – Но ты бы всё равно передумал.

Жалкий человечишко Тищенко наглухо застегнул сюртук и, сгорбившись, загребая ногами, поплелся по тропинке, бегущей вдоль реки. Больше о Суркове он не сожалел. Есть дела поважнее. Тем более, что пищи для размышлений теперь предостаточно.

Что же, как он и предполагал, Центральный комитет объявил ему смертный приговор. Наивный человек Олег. Точнее, был наивным человеком. Надо же было такое предложить – бежать! Как будто исчезнуть, раствориться среди многомиллиардного населения человеческих миров доминанты, это выход. Да, обывателям кажется, что затеряться среди сотни обитаемых планет, среди миллиардов подданных империи просто. Как бы ни так. Ни ЦК, ни спецслужбы империи никогда не примирятся с его бегством. А теперь не только они одни. За его голову объявлена награда, а деньги нужны всем.

Данилов фыркнул. Да уж. Похоже, он установил новый рекорд. Теперь за ним охотятся сразу и царская охранка, и партийный контроль, и боевики преступных синдикатов, и простые охотники за головами. Как режиссёр и актёр, Данилов не имел ничего против славы. Только представлял её немного по-другому.

Но ничего. Скоро придет его час. Только что он, совершенно неожиданно, получил в свои руки оружие такой разрушительной силы, о которой не смел и мечтать. В голове его роились десятки планов. С учетом полученной информации первоначальные планы, которые он вынашивал с момента отлета из столицы, подлежали коренному пересмотру. Невероятная истина, открывшаяся ему благодаря покойному Суркову, позволяла написать новую пьесу. Точного её содержания Константин пока не знал, но фабула уже витала перед его внутренним взором.

- Вы думали, товарищи, настал конец моего спектакля? – бормотал себе под нос невзрачный, похожий на грызуна чиновник, выходя на людный каменный мост, соединяющий старую и новую часть Краснодара-Южного. – Нет, судари, это была только завязка, преамбула.

Тищенко шагал по улице, иногда наталкиваясь на прохожих и униженно извиняясь за причиненные неудобства. Данилов, полностью захваченный открывшимися перспективами, не замечал этого, предоставив Тищенко полную свободу действий.

Пока Данилов размышлял, жалкий коллежский секретарь Порфирий Иванович, наследник не менее жалкого Акакия Акакиевича, вел собственную призрачную жизнь, которая со стороны могла показаться самой, что ни на есть, настоящей. И такую же собственную жизнь вели будущие персонажи задуманной Даниловым пьесы, не подозревавшие о том, что их роли уже продуманы, а судьбы – предопределены. Осталось только дождаться, пока гениальный драматург закончит свое произведение. Ждать осталось недолго. По крайней мере, с двумя ключевыми персонажами своего будущего шедевра он уже определился.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ЮНУСОВ.

- Еремеев мертв.

Генеральный прокурор, любовавшийся панорамой вечернего Петербурга из полукруглого, во всю стену, окна, резко обернулся.

- Даже так? – заинтересованно произнес он, возвращаясь к своему столу. – Любопытно, любопытно. Признаться, я не ожидал от Белоусова такого грубого решения.

Ковальчук на всякий случай виновато понурился. Альберт Эмильевич нраву крутого, может и по шее надавать ни за что. Но пока Юнусов, вроде бы, не злился.

- В военную прокуратуру заявлено? – деловито спросил генпрокурор, делая какую-то пометку на вирт-панели стола.

- Так точно, – поспешно подтвердил Ковальчук.

- У вас же есть люди в управлении главного военного прокурора, Сидор Архипович? – уточнил Юнусов, продолжая писать. – Надо с ним связаться и…

- Тут такое дело, Альберт Эмильевич… наши связи вряд ли помогут.

- То есть, как не помогут?

Ковальчук еще более согнулся. Со стороны могло показаться, что у надворного советника внезапно прихватило поясницу. Главный дознаватель не чувствовал за собой никакой вины, но надо знать Юнусова. Можно подумать, ему нужна какая-то особенная вина, чтобы упечь человека. Правда, Альберт Эмильевич, похоже, сегодня в чудесном расположении духа. Декоративной чернильницей не кидается, сослать в Сибирь не обещает… пока.

- Наряд военной полиции не смог задержать Белоусова, – осторожно пояснил Ковальчук, бдительно следя за реакцией начальника, готовый броситься в сторону, если бронзовая чернильница всё-таки выйдет на сцену.

- Ой как интересно. И почему же? Улик не хватило? Одного трупа оказалось мало? – насмешливо проронил генеральный прокурор. Он на дух не переносил своих коллег из военного ведомства.

- Нет, трупа, конечно, хватило… но… Его, того… забрал Татищев.

- Труп?! – изумился Юнусов.

- Белоусова.

- Что, лично?

- Так точно. Прилетел на место и взял с собой, прямо из-под носа военной полиции. Те и пикнуть не посмели. Кто они, а кто Татищев?

Прокурор просиял и принялся что-то быстро строчить, приговаривая:

- Голубчик Сидор Архипович, так это же отлично! Я, признаться, даже не рассчитывал на такую удачу. Получается, князь покрывает убийцу? Ай, как нехорошо, ваше сиятельство, как глупо… Пожалуй, мне придется доложить об этом вопиющем случае Его величеству. Закон есть закон. Перед ним все равны. За покрытие преступников мы судим хоть простолюдинов, хоть князей, – наставительно говорил Юнусов, составляя докладную на высочайшее имя.

Ковальчук по-прежнему переминался с ноги на ногу, скорбно поглядывая на чернильницу. Такие ситуации он не любил более всего. Когда генеральный только чему-то обрадуется, и тут же приходится его разочаровывать. Вот почему всегда так получается? Стараешься говорить осторожненько, понемножку, не вываливать на шефа всё сразу, ан опять выходит наперекосяк.

- Так это… оно как-то так получается, Ваше превосходительство, что вроде как всё по закону.

- То есть? Что по закону?

Юнусов выпрямился. Обозначились складки на лбу.

«Ну вот, начинается, – обреченно подумал Ковальчук. – И чего я сам к нему поперся? Надо было сказаться больным, заместителя послать».

- Я тут разузнал… получается, что Белоусов прямой подчиненный. Татищева подчиненный, в смысле. И, значит, формально, из-за состояния войны…

Прокурор помрачнел.

- Понятно. Татищев проводит его через свой трибунал… что же, умно…

Юнусов уставился в потолок, сложив руки на животе и вытянув ноги так, что они показались из-под стола. Ковальчук, разогнувшись, осторожно выдохнул.

- Умно, да, умно. Это открывает определенные возможности… если только… Впрочем, неважно… да, определенно неважно.

- Что неважно, Ваше превосходительство? – не удержался Ковальчук, бдительность которого усыпил обманчиво мирный тон начальника.

Юнусов со вздохом отлепил спину от мягкой кожи кресла и, схватив тяжелую чернильницу, запустил ею в главного дознавателя, став на мгновение до изумления похожим на одного полковника из далекой, чужой доминанты[5].

- Не твоего ума дело! – рявкнул он. – Чего стоишь, как истукан? Марш работать!И чтоб к утру у меня был полный список его судей и разработка по их вербовке. Марш, марш, бездельник!

Потирая ушибленное плечо, Ковальчук поспешно поклонился, опасливо поглядывая на грозного начальника, и беззвучно ретировался.

- Ярошенко! – крикнул прокурор в не успевшую захлопнуться за Ковальчуком дверь. В проем двери просунулась остренькая мордочка секретаря.

- Да, Ваше превосходительство?

- Список юристов главного военного трибунала мне, сейчас же.

- Будет сделано.

- Да, и чернильницу поставь на стол.

Секретарь повиновался.

- Изволите еще чего-нибудь?

- Пошел вон.

- Слушаюсь.

Оставшись в одиночестве, Юнусов вновь завалился на спинку кресла. Почувствовав через биометрические сенсоры состояние хозяина, вирт оживил встроенный в кресло массажер, который принялся деликатно обрабатывать спину и плечи главного прокурора, пока система кондиционирования прокачивала через кабинет свежий воздух с успокаивающим ароматом мяты.

«И всё-таки я прав. Что-то тут нечисто. Не похоже на нашего генерала-кровавого. Такая преданность… И кому? Сопляку, у которого еще иней на бровях не растаял. Что же такое должно было произойти между ними на Бородине, что так связало Татищева с этим мальчишкой? Почему князь так его защищает? Что знает Белоусов? И как это можно использовать против самого Татищева?»

Юнусов задумчиво взвесил в руках чернильницу.

«Незаменимая вещь, если разобраться… Прочная. Не то, что этот Еремеев. Одноразовый оказался агентик, хлипкий. Простейшее поручение, и то завалил. Умудрился сдохнуть на заурядной дуэли. А ведь должен был всего лишь спровоцировать поединок, но так, чтобы инициатива шла от самого Белоусова. Обойдись дело парой царапин, как и было велено Еремееву, можно было бы через знакомых в трибунале негласно заполучить Белоусова к себе. А дальше либо загнать его к дознавателям Ковальчука, и прессовать, пока не сломается и не подпишет согласие работать на генеральную прокуратуру, либо, напротив, выказать себя этаким либералом, оказав вспыльчивому юнцу содействие. Ну или ещё как-нибудь, это уже детали, это можно было бы решить по ходу дела. На каждого человека всегда находится узда. Нашлась бы она и на Белоусова. Учитывая их особые отношения с Татищевым, Белоусов мог бы стать незаменимым агентом. А теперь князь отправит Белоусова куда-нибудь в действующие части и ищи его свищи. Это, конечно, досадно. Но с другой стороны…»

Юнусов снова взвесил в руке тяжелую сувенирную чернильницу.

«С другой стороны, ссылка парня в действующую армию это ещё не катастрофа. Даже лучше, что он пока поотирается возле Татищева, войдёт в курс делишек князя. Рано или поздно Белоусов оступится, сплохует. Нет таких людей, которые вообще никогда не преступают закон. Ну не бывает таких в природе. И когда поручик Белоусов подставится, я запущу в него когти. Так что рано или поздно этот мальчишка всё равно будет моим. А используя его, да ещё вкупе с теми фактами, которые содержатся в докладе покойного генерала Ланского, можно будет разыграть приличную партию и вывести, наконец, государя из-под влияния Татищева.

Так что, господин Еремеев, так или иначе, вы все-таки оказали услугу Родине и лично генеральному прокурору Юнусову. Можете покоиться с миром, болван вы этакий. Теперь бы еше для полного счастья раздобыть неуловимого господина Данилова, но здесь мы, похоже, опоздали».

Тщательная проверка, организованная Павловым, показала, что Константин Данилов сумел-таки улизнуть с планеты, мастерски перевоплотившись в уважаемого ювелира из Вильно господина Менахема Мендла Каца. Успешно задурив головы диспечерам клайпедского космопорта, он увёл свой корабль из системы, направляясь якобы на аукцион камней в Сибирь-1. Само собой, корабль Каца ни на какой Сибири не появлялся. Если верить отчетам портовых служб, корабль с таким бортовым номером вообще нигде не появился. Как будто в трясину угодил. Но генеральный прокурор подозревал, что такой проныра, как Данилов, выбрался бы и оттуда, вопреки всем законам физики.

«Хорош, чертяка. – С горечью констатировал Юнусов. – Жаль, такой талантище пропадает. С его организаторскими способностями, с его твердостью и незаурядным артистизмом, Данилов у меня к сорока стал бы старшим следователем, не хуже Павлова. Ан нет, выбрал скользкую дорожку, зарыл талант в землю. Теперь вот вынужден скитаться, как бездомная собака. И сдохнет, как собака, где-нибудь в канаве. Право, жаль».

Утешило Юнусова только то, что даже оказавшись в западне, Данилов не попытался шантажировать генерального прокурора давешней встречей с заговорщиком Ланским. А это могло означать только одно: эту тайну генерал Василий Ланской, судя по всему, унёс с собой в могилу.

САНКТ – ПЕТЕРБУРГ.

БЕЛОУСОВ.

Три дня в карцере Главного штаба тянулись мучительно долго. Трижды в день Петра кормили. Каждый день заходил назначенный малым трибуналом следователь, молодой человек немногим старше Ершова. Димка, кстати сказать, на его месте смотрелся бы, пожалуй, получше. В Ершове есть некая скрытая удаль. Сила, напор. А этот… безликий вежливый чиновник. И вопросы задаёт скучные и безликие. Почему Белоусов вызвал Еремеева на дуэль, почему выбрал холодное оружие, почему, почему, почему. Петр пробовал дерзить, чтобы раскачать юнца и выведать из него что-нибудь полезное. Не тут-то было. С тем же успехом он мог бы хамить Ростральной колонне. Следователь невозмутимо пережидал его вспышки и возвращался к вопросам.

После следователя заходил адвокат, средних лет полноватый мужчина совершенно безобидной наружности. Говорил успокоительные вещи и тоже задавал одни и те же вопросы.

Один раз заходил Татищев. Петр отметил, что князь выглядел куда более озабоченным, чем хотел казаться.

- Не робей, Петруша, всё это ерунда, – нарочито уверенно говорил князь, но Белоусов чувствовал, что Николай Осипович вовсе не уверен в своих словах.

От нечего делать он много думал. Обо всем: об этой глупой, совсем ненужной дуэли, о дураке Еремееве, так бездарно прожившем жизнь и так же бездарно погибшем. О ребятах - бородинцах, с которыми придется расстаться. За полгода службы в Зимнем он так и не обзавелся новыми друзьями. Наверное, в этом его вина – он тяжело сходится с людьми. Скорее, вообще не сходится. Нужны какие-то невероятные обстоятельства, чтобы связать его с кем-то. Таким обстоятельством стало Бородино. Ожидание неминуемой гибели, борьба за жизнь – это сплачивает лучше годового курса коммуникации у психотерапевта. Еще он думал о Наташе, такой любимой, такой доверчивой и такой неосмотрительной в выборе друзей. Будь она разборчивее в знакомствах, сообщи вовремя о подозрительных словах Кирилла Окуня, и всего бы этого не случилось. Эх, Наташа, Наташа… Где-то ты сейчас?

Петр закрывал глаза и представлял, как его любимая мчится сейчас в корабле переселенцев где-то в бездне нереальности. Волнуется, конечно. Огорчается, что два года предведет в разлуке с Петром. Хотя, что тут огорчаться, сама виновата. За свои поступки всегда приходится отвечать. Это еще спасибо отцу родному, Николаю Осиповичу, а то ведь дружба с Окунем могла закончиться для Наташи куда хуже.

От мыслей о невесте он плавно переходил к своей собственной персоне. Куда его закинет приговор трибунала? Конечно, в трибунале сидят люди Татищева, а значит, скорее всего, ему придется всего лишь отправиться в какое-нибудь душное захолустье гонять каких-нибудь коллаброционистов. К примеру, в Бухару или в астероидные пояса Кавказа. Говорят, там до сих пор бесчинствуют пираты. Даст Бог, Николай Осипович быстро разберется со своими делами и заберет Петра к себе. А то ведь в провинции так и сгниешь поручиком. А Петру позарез надо выслужиться хотя бы до капитана. Иначе Наташе придется торчать где-то у черта на рогах целых четыре года вместо двух.

На утро четвертого дня, сразу после завтрака, загремели засовы и двери распахнулись.

- Поручик Белоусов, на выход, – посторонившись, приказал конвойный, плотный мужик лет сорока в мундире с эмблемами внутренних войск в петлицах.

Наручники так и остались висеть у коновира на поясе. Петр усмотрел в этом добрый знак.

- Куда направляемся, приятель? – спросил Петр.

- В пятый зал, – коротко ответил конвоир, как будто это всё объясняло. Петр слегка огорчился. Ему на секунду показалось, что его сейчас просто отпустят. Видимо, он несколько преувеличил влияние Николая Осиповича. Что же за пятый зал такой?

Ответ он узнал спустя две минуты и ещё четыре этажа вниз на лифте.

«Зал судебных заседаний номер пять главного военного трибунала», - гласила ярко начищенная медная табличка на тяжелых дверях.

Стены коридора на три четверти высоты сияли обычной для присутствий блекло-зеленой масляной краской. Выше шла обычная побелка, как и на потолке. Здешний завхоз явно мужик прижимистый. Двери в зал закрыты.

Петр и его провожатый уселись на жестких стульях, выстроившихся в ряд вдоль узкого коридора минус седьмого этажа. Тихо гудели воздуховоды, подавая под землю свежий, прохладный невский воздух. Одна из ламп под потолком постоянно помаргивала, натужно гудя. В общем, более ординарный коридор ещё поискать. Скукота.

- Говорят, вы офицера на дуэли убили, ваше благородие? – не выдержал липкой, словно паутина, тишины конвоир. Петр хотел было отбрить зарвавшегося солдата, но потом передумал.

- Да? И кто ж говорит?

- Девчонки из секретариата который день шушукаются.

- Им-то какой интерес? – удивился Петр.

- А как же! – оживился конвойный. – Говорят, вы из-за любви. Заступились за честь дамы. Бабам такая романтика слаще меда. Вы для них, ваше благородие, прямо герой из фильмы.

Петр невесело покачал головой.

- Ну да… герой. Того и гляди за решеткой окажусь. Вот и все геройство.

Конвойный помялся, но любопытство оказалось сильнее.

- Так это… правду, что ли, говорят-то?

- Тот офицер позволил себе обсуждать мои отношения с невестой, – честно признался Петр.

- Значит, не соврали наши тарахтелки, – обрадовался конвойный. Он хотел еще что-то добавить, но в этот момент дверь зала номер пять распахнулась.

- Введите подследственного.

- Давайте, ваше благородие, ступайте, – поднялся конвоир. – Ни пуха вам, ни пера.

В голосе этого грубоватого мужика Петр явственно уловил нотку сочувствия. Значит, романтика – только у баб? Ну-ну.

- К черту, братец, – Ответил Петр.

Зря Белоусов вглядывался в лица собравших. В большом, гулком зале было всего человек двенадцать. Плюс он и конвой. Значит, так. Семь членов трибунала в повседневной форме, писарь, адвокат, прокурор и двое конвоиров с длинноствольными игольниками, стилизованными под старинное огнестрельное оружие. Винтовка Мосина – некстати вспомнил Петр название архаичного оружия. Что за глупость, придавать нормальному современному оружие такую нелепую форму?

А вот Николай Осипович не пришел. Умом Белоусов понимал, что князь поступил логично. Татищев стремился избежать возможных обвинений в давлении на трибунал. Петр и сам бы так поступил. Но все равно – без успокаивающего вида генерала Белоусову стало неуютно. Казалось, он совершенно беззащитен перед машиной юридической системы.

Обвинитель в чине штабс-капитана встал и принялся читать по бумажке. Петр на него не смотрел. Какой смысл? Штабс-капитан делает свою работу. Гораздо больше юношу интересовали судьи. Председатель трибунала, пожилой полковник, постоянно зевал, деликатно прикрываясь ладонью. Ему совершенно неинтересно слушать обвинителя. Либо полковник уже составил свое мнение, либо ему вообще до лампочки поручик Белоусов и он с готовностью примет сторону большинства. Дальше. Молодой поручик. Вот этот слушает во все уши. И снова все ясно. Поручику едва за тридцать, он делает карьеру и сейчас должен не промахнуться, проголосовать так, как будет лучше для него. Не разозлить тех, кого злить не стоит, и подмаслить тех, кто имеет вес. Этот будет держать нос по ветру, ориентируясь по ходу дела. Два капитана и подполковник. Эти слушают с профессиональным вниманием. Ни больше и не меньше. Вот эти – самые главные. Они – профи. Эти трое прекрасно знают, что делают и от них, по всей вероятности, будет зависеть итог дела. Оставшиеся двое членов трибунала не вызывали у Петра опасений. Женщина – штабс-капитан. Скорее всего, она поддержит его, ведь он, как тут всем уже известно, заступился за честь дамы. У женщин с этой взаимовыручкой очень хорошо налажено. Недаром говорят, что если где капитаном корабля становится женщина – все, считай, три четверти офицеров будут бабы.

Последний член трибунала – дряхлый полковник, с морщинистым лицом, покрытым пигментными пятнами, с ухоженными бакенбардами, явным предметом гордости обладателя. С самого начала старикан успокоительно подмигивал Петру, из чего тот заключил, что старец явно на его стороне. Что ж, расклад не так уж плох. Двое за, двое примут сторону большинства. Значит, из троих оставшихся достаточно перетянуть на свою сторону всего одного и можно считать, что дело в шляпе. Уж это-то Татищев наверняка сделал!

Тем временем обвинитель закончил свою речь. Поручик Белоусов обвиняется в убийстве сослуживца посредством холодного оружия, совершенном по предварительному умыслу, в трезвом уме и твердой памяти. Обвинитель подробно остановился на описании раны, нанесенной Белоусовым жертве, но ни словом не обмолвился о дуэли. Видимо, это должно всплыть в прениях. Обвинитель передергивал, представляя события в выгодном для обвинения свете. Получалось у него весьма убедительно.

Петру стало не по себе. Не так он представлял себе этот трибунал. По словам Татищева выходило, что суд нужен только для проформы. А на деле получилось, что его судят всерьез. Но потом до юноши дошло, что иначе и быть не могло. Потребуй обвинитель несоразмерно мягкого наказания – и генпрокурор Юнусов наверняка найдёт способ опротестовать решение трибунала. Оставалось успокоиться и следить за происходящим в надежде, что Николай Осипович обо всём позаботился.

Убедившись, что писарь закончил вносить в протокол заседания речь обвинителя, председатель трибунала предоставил слово защитнику.

Адвокат, оказавшийся, к изумлению Петра, в чине подполковника, уверенно заявил, что, по его мнению, дело лишено состава преступления, потому что обвинитель не сообщил главного: подсудимому было нанесено преднамеренное оскорбление, по офицерскому кодексу чести вынуждающее оскорбленную сторону вызвать обидчика.

- По неформальному кодексу, советник, – встрял обвинитель, за что был немедленно предупрежден председателем суда.

- Так называемая жертва сознательно, полностью отдавая себе отчет в своих поступках, спровоцировала моего подзащитного. Более того, именно Еремеев первым отказался от мирного урегулирования конфликта, чему есть показания свидетелей, – продолжил защитник, кладя руку на лежащую перед ним толстую папку с делом. – Настоящей жертвой в этом деле является мой подзащитный, вынужденный защищать честь женщины, своё достоинство и самое свою жизнь. Таким образом, я требую, чтобы трибунал признал моего позащитного невиновным за отсутствием состава преуступления.

Старичок–полковник, которого бакенбарды делали похожим на бурундука, согласно кивал каждому слову защитника, но остальные члены трибунала сохраняли невозмутимость.

- Не беспокойтесь, Петр Ильич, – прошептал адвокат на ухо юноше. - Это театр. Всё договорено.

- И обвинитель?

- Нет, он не в курсе. Но у него ничего нет, так что волноваться не стоит.

Но, несмотря на успокоительный тон защитника, Белоусов считал, что волноваться все-таки стоит.

В судебном следствии развернулась самая настоящая битва. Обвинитель яростно атаковал, подвергая сомнению каждую выкладку защитника, что явно стало для подполковника сюрпризом. Он ушел в оборону, и Петру это очень не понравилось. Поручик, конечно, не считал себя большим докой по части юриспруденции, но даже он понимал, что вынужденный оправдываться всегда выглядит виноватым.

Наконец, посчитав, что события развиваются в нужном ему русле, обвинитель потребовал вызвать для дачи показаний самого обвиняемого. Защитник ободряюще кивнул Петру, но тот не слишком-то доверял показному спокойствию подполковника.

- Мой уважаемый визави пытался нас уверить, – начал было обвинитель, но адвокат тут же заявил протест, ссылаясь на априорно отрицательную коннотацию его слов. Обвинитель, либерально махнув рукой, извинился и продолжил.

- Ваш защитник утверждает, что вы действовали, защищая свою жизнь. Скажите, господин Белоусов, во время этой так называемой дуэли вы ощущали угрозу своей жизни?

- Так точно, – уверенно подтвердил Петр.

- И в чем она заключалась? Неужели вы, десантник, разведчик, уж простите за подобное выражение, натасканный на любые виды боя, чувствовали угрозу со стороны человека, закончившего училище тыловых служб?

Белоусову было несложно ответить на этот вопрос, который, очевидно, самому обвинителю казался каверзным.

- Сразу после того, как я вызвал господина Еремеева, мне сообщили, что Еремеев – опытный фехтовальщик, имеющий на своем счету не одну выигранную дуэль. Зная, что он испытывает ко мне неприязнь и зависть, я ожидал, что он не ограничится схваткой до первой крови, а попытается покончить со мной.

- У защиты имеется нотариально заверенное свидетельство от тренера фехтовальной секции, в котором подтверждается высочайший уровень владения шпагой, который демонстрировал поручик Еремеев. Также защита располагает показаниями многочисленных свидетелей из числа служащих гарнизона Зимнего дворца о том, что на исход дуэли принимались ставки восемь к одному против моего позащитного, – скороговоркой добавил адвокат.

- Да, мы видим, – подтвердил председатель, рассматривая переданные с вирта адвоката данные. – Что ж, выглядит весьма впечатляюще, господа. Если бы мне предстояло сразиться с человеком таких способностей, как у покойного Еремеева, я бы, пожалуй, тоже беспокоился за свою жизнь.

Обвинитель с кислым видом перелистывал страницы дела.

- У вас еще есть вопросы к моему подзащитному? – ангельским тоном осведомился адвокат.

- А? Да, конечно. Простите за некоторую…м-м-м, заминку. Я просто думал, как же так, молодой человек находится под присягой и при этом сообщает суду заведомо ложные сведения. А вы говорите, он печется о чести, о достоинстве.

- Вы хотите сказать, что я лгу?! – вспыхнул Петр.

- Именно так, юноша. Что, вы и меня на дуэль вызовете? – с наигранным испугом спросил обвинитель, и председатель вновь призвал его к порядку.

- Да, господин поручик, – извинившись перед председателем, продолжил обвинитель, – я могу доказать, что вы с самого начала знали, что Еремеев вам не соперник. Что победа будет за вами. Вы знали, что все умения бедняги Еремеева не стоят ломаного гроша перед вашими навыками боевого десантника.

- Хотелось бы все-таки услышать доказательства, советник! – прошамкал старичок полковник.

- О да, ваша честь. Обязательно. Я хотел бы вызвать свидетеля. Это некто ефрейтор Курицын, с которым обвиняемый беседовал перед дуэлью. Я сожалею, что не смог внести его в список свидетелей раньше, из-за атмосферы спешки, связанной с этим делом.

Защитник тревожно посмотрел на Белоусова. Петр ответил ему недоуменным взглядом. Да, он говорил с этим ефрейтором, ну и что? Чем это может помочь обвинителю?

Судьи трибунала переглянулись.

- Хорошо, если у защиты не будет возражений…

Защитник неохотно согласился.

Курицына выдернули прямо с дежурства: гвардеец так и остался в парадной форме. Держался неуверенно, настороженно глядел на трибунал. По просьбе председателя ефрейтор подтвердил свою личность. Затем за него взялся обвинитель.

- Скажите, господин Курицын, вы знакомы с подсудимым?

- Нет, ваше благородие… – испуганно глядя на Белоусова, ответил тот. Обвинитель нахмурился.

- Вы хотите сказать, что впервые видите этого человека?

Курицын окончательно смешался. Водрузив грубые ладони на кафедру, он еще более сбивчиво, чем обычно, зачастил своим тонким голоском:

- Я… это… я в том смысле, что лично не знаком. Кто мы, и кто ихнее благородие, чтоб знакомства водить?

Лицо обвинителя просветлело.

- Я перефразирую вопрос. Вы знаете подсудимого по службе, верно?

- Ну а то ж… то есть, так точно, знаю, – поправился Курицын.

- Вам доводилось говорить с ним? – гнул свою линию обвинитель.

- Не то, чтобы уж так говорить… так, парой фраз перекидывались. Здрасьте – досвидание, вроде того.

Члены трибунала терпеливо ждали, когда же обвинитель перейдет к делу. Ждал и недоумевающий Белоусов.

- Скажите, господин Курицын, вы общались с подсудимым перед дуэлью?

Ефрейтор кивнул, залившись краской. И тут Петр понял, куда клонит обвинитель. Понял и едва не схватился за голову. Но делать уже было нечего. Слово не воробей.

- Не могли бы вы припомнить, о чем вы говорили?

- Ну я… мы… в общем, об этой дуэли и говорили, будь она неладна, – ответил ефрейтор, виновато глядя на Петра.

- Вы упоминали о пари? О ставках, которые принимают на исход дуэли? – спросил обвинитель. В предчувствие успеха у него даже черты заострились, и он стал до крайности похож на легавую, принявшую стойку.

- Так это… я только предупредить хотел… рассказать, что этот Еремеев и не таковских на шпагу нанизывал, что твоего сверчка… простите, ваше благородие.

- Не могли бы вы поведать суду, как отреагировал подсудимый, когда вы ему сказали о ставках против него? – нетерпеливо перебил его обвинитель.

- Отчего ж не мочь, конечно могу. Его благородие – человек чести, смелый офицер, не чета иным. Его у нас уважают… Он не испугался, – опасливо поглядывая на судей, высказался Курицын.

- Я не спрашиваю вас о личных качествах поручика Белоусова. Что конкретно он вам сказал?

- Ну… рассмеялся только.

- И что посоветовал вам сделать?

Курицын покраснел еще больше. Толстые пальцы мяли фуражку, которую он держал в руках.

- Сказал… сказал ставь, дескать, на меня сколько не жалко. Не прогадаешь, сказал.

Защитник побледнел, впившись ногтями в кожаную папку. Белоусов понял, что дело плохо.

- Больше вопросов не имею, господа, – улыбаясь во весь рот, развел руками обвинитель, возвращаясь на свое место.

- Защита? – перевел взгляд на адвоката председатель трибунала. – Будут вопросы к свидетелю?

- Да, ваша честь. Я вот не совсем понимаю, господин Курицын, а что ж вы раньше молчали, когда вас опрашивал следователь? Почему вдруг только сейчас решили свидетельствовать против моего подзащитного?

- Против? – обиделся ефрейтор. – Да почему против-то? Я ж говорю, их благородие – человек, каких мало! А что только сейчас, так я и не собирался ничего говорить…

- К следователю обратились сослуживцы ефрейтора. Они и поделились этой историей, – пояснил обвинитель.

- Это они из зависти. Я же половину оклада на его благородие поставил. Вот им и завидно стало, что, значит, мне такие деньги привалили, – пояснил Курицын.

- Вопросов больше не имею, – кисло признал защитник.

Других свидетелей не было, и председатель предложил сторонам приступить к прениям.

Обвинитель говорил первым. Аппелируя к показаниям ефрейтора Курицына, он настаивал на том, что убийство носило предумышленный характер.

Защитник вполне резонно возразил на это, что у Белоусова отсутствует главное – мотив. Оскорбление было не таким уж серьезным, и любой нормальный человек, каковым без сомнения, является поручик Белоусов, удовольствовался бы формальной победой.

- Вы сами слышали, даже свидетель обвинения, ефрейтор Курицын неоднократно указывал на высокие моральные качества моего подзащитного. Также в его пользу говорят и награды, являющиеся признанием выдающихся достоинств поручика Белоусова.

- Я, пожалуй, склонен с вами согласиться, господин защитник, – неожиданно пошел на попятный обвинитель. Петр, до этого мучившийся мрачными предчувствиями, немного ожил. Но зря, зря.

- Я согласен. Возможно, вызывая господина Еремеева на дуэль, поручик Белоусов не имел намерения его убивать. Но это не значит, что у него не появилось такое намерение в процессе дуэли. Я попрошу суд вывести в сферу запись последних тридцати секунд дуэли.

Белоусов знал, что Штейннауз вел запись дуэли и не представлял, что там мог углядеть обвинитель. Но Петр и злосчастному разговору с Курицыным не придал значения, а оно вон как повернулось. Так что же задумал обвинитель?

Перед трибуналом вспыхнула большая сфера. В ней появилась вечерняя поляна и дуэлянты, замершие перед очередным обменом ударами. Самодовольный, явно позирующий на камеру Еремеев и шатающийся от усталости Белоусов, рубаха которого превратилась в лохмотья и покрылась пятнами крови. С точки зрения Петра, эта картинка говорила скорее в его пользу, чем в пользу Еремеева. Как он, собственно, и задумывал. Замершая картинка пришла в движение.

«Пожалуй, пора заканчивать, – раздался в зале насмешливый голос Еремеева. – Тем более, что собеседник вы, господин Белоусов, скучноватый. Так что расслабьтесь и не падайте духом. Не убью же я вас, в самом деле. В конце концов, не мне же прикажете носить вашей невесте передачки в тюрьму».

Сразу после этого последовала атака и последний, ставший роковым удар из невероятной позиции.

Сфера погасла.

- Вот господа. Вот он, мотив. Еремеев вел себя отвратительно, признаю. Он спровоцировал подсудимого. И что же мы видим? Взбешенный словами о сидящей в тюрьме невесте, поручик Белоусов прекращает сдерживать себя и тут же решает исход поединка одним метким ударом. Защитник пытается доказать нам, что речь идет о случайности, но посудите сами. Как и любой десантник, поручик Белоусов – профессиональный убийца…

Сразу несколько присутствующих разразились негодующими криками. Обвинитель поднял руки.

- Я сожалею, что был вынужден выбрать именно это выражение. Я лишь хотел подчеркнуть, что готовя офицеров к сражениям, мы вынуждены учить их убивать. Мы учим их делать это как можно лучше. Так что, если называть вещи своими именами, сидящий перед нами офицер – мастер по части того, как лишить человека жизни.

- Это еще не доказательство. Умеют убивать, как вы сами говорите, все солдаты. Это не далает их убийцами в действительности! – запальчиво возразил защитник.

- И снова я с вами соглашусь, – мгновенно отреагировал обвинитель. Но я позволю себе сослаться еще на один документ…

- Но мы уже закончили разбор доказательств! – возмутился защитник.

- Совершенно верно. Я не собираюсь приводить какие-то новые доказательства. Я лишь напоминаю, что сказано в характеристике на курсанта Белоусова, которая находится на странице девяносто семь настоящего дела. Обвинитель процитировал по памяти:

«Курсант Белоусов имеет отличные оценки по профильным и боевым дисциплинам».

Защитник выразительно пожал плечами.

- То есть, теперь мы судим за отличные оценки?

- Терпение, господин защитник. Терпение. Это лишь один из пунктов, который я хотел процитировать. А вот вам и второй. «Курсант Белоусов имеет сложности с субординацией, бывает вспыльчив и несдержан с преподавателями». Роковое сочетание мастерства, вспыльчивости и обиды, господа. Вот что стало причиной убийства. С того мгновения, когда Еремеев вторично оскорбил подсудимого, он был обречен. Вспыливший Белоусов в порыве гнева решил убить его и немедленно, используя свои специальные навыки, привел замысел в исполнение.

Петр совсем пал духом. Что бы там не задумал Татищев, с кем бы из трибунала он не договорился, обвинитель спутал его карты. Нужно быть самоубийцей, чтобы после таких доказательств вынести вердикт в его пользу. «Неужто и это дело рук Юнусова? Мерзавец все-таки достал меня, даже через закрытый трибунал?» – сокрушенно думал юноша, слушая, как обвинитель требует от трибунала признать Белоусова виновным в предумышленном убийстве и приговорить его к разжалованию в рядовые и отбыванию двадцатилетнего наказания в штрафном батальоне. Глядя на растерянного защитника, лепечущего какую-то чепуху об убийстве в состоянии аффекта, Петр понял: все кончено. Его осудят. Конец карьере, конец всем планам. Конец всему.

- Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Петр попытался отгородиться от эмоций. Представить, что это всего лишь очередное задание. Да, именно так. Он находится на боевом задании. Сейчас он обязан убедить этих людей в своей правоте. И при этом не подставить под удар Татищева, Гуревича, всех тех, кто был ему дорог и кто рискнул своим положением, чтобы помочь ему. У него оставалось последнее оружие – правда. Оружие опасное, обоюдоострое. Но другого у него не было.

- Господа члены трибунала. Я позволю себе не согласиться со своим защитником, – Белоусов обернулся к опешившему адвокату. – Простите меня, господин подполковник, я понимаю, что вы делаете всё возможное, чтобы помочь мне, но я не действовал в состоянии аффекта. Я действительно тщательно спланировал и продумал эту дуэль. Обвинитель совершенно верно заметил: меня готовили убивать, когда это необходимо. И подготовили отлично. Я действительно ни секунды не сомневался в том, что смогу победить. Более того, я ответственно заявляю трибуналу, что мог бы убить поручика Еремеева в первые же секунды поединка. Со шпагой или без неё. Но это отнюдь не означает, что я имел подобное намерение. Это пример того, как обвинитель извращает мои показания. Другой пример касается моей якобы лжи под присягой. Я не лгал, утверждая, что чувствовал угрозу со стороны погибшего. Обвинитель, обвиняя меня во лжи, извратил мои слова. Я же имел сказать следующее. В тот момент, когда я вызывал Еремеева на дуэль, мне был неизвестен его уровень подготовки. Я знал лишь, что он опытный фехтовальщик. Конечно, я опасался и строил свою стратегию исходя из того, что передо мной серьезный противник. Только полный идиот в такой ситуации не испытывал бы опасений. Нас учили никогда не недооценивать противника. Но, тем не менее, я готов подтвердить следующее. Вызвав Еремеева на дуэль после того, как он прилюдно позволил себе оскорбить меня и любимую мной женщину, я действовал сознательно.

Петр говорил, постепенно успокаиваясь. Сейчас он был в своей стихии. Разведчик на задании. Он внимательно следил за судьями и видел, что добивается нужной реакции. После неудачной речи защитника они уже всё для себя решили, и возопи он «я невиновен, пожалейте, спасите–помогите», рассчитывать было бы не на что. Для судей подобные воззвания – рутина. Именно из рутины он их и выбивал, каждой фразой, каждым жестом. Неожиданным опровержением слов защитника, поддержкой слов обвинителя. И он добился своего. Судьи ожили. Теперь они смотрели на него с интересом, ловили каждое его слово. Именно то, что нужно!

- …Суть же заключается в том, что умение убивать не тождественно желанию применить это знание при каждом сильном раздражителе. Более того, это полностью противоречит моим профессиональным навыкам. Если вы ознакомились с моей воинской специальностью, вы знаете, что я не просто десантник. Я – фронтовой разведчик. В мои обязанности входит не только быстро бегать и метко стрелять. Внедрение, манипуляции сознанием, вербовка – всему этому нас обучали куда дольше и тщательнее, чем стрельбе или рукопашному бою. И, как верно отметил обвинитель, по этим профильным дисциплинам я имел отличные оценки. Что же касается дисциплины, то я открою вам небольшую тайну. Эта запись появилась в моём личном деле после того, как я при свидетелях дал пощечину офицеру, забывшему о чести, о долге перед подчиненными. И это не был всплеск эмоций. Также, как и на дуэли с Еремеевым, я отдавал себе отчет в своих поступках и контролировал себя. Иначе бы этот офицер не отделался одной оплеухой. Я сознательно рискнул будущей карьерой, чтобы поставить на место зарвавшегося самодура. И, как видите, сумел рассчитать последствия своего поступка так, что, несмотря на него, был включен в десятку лучших курсантов училища и получил почетную возможность принимать присягу на Бородине. А теперь я прошу вас подумать вот о чем. Я, поручик Белоусов, обладающий умением просчитывать многоходовые комбинации, наученный в случае необходимости быть милым и любезным с кровными врагами империи. Я, сотнями тренировок натасканный сохранять хладнокровие в любых обстоятельствах, принимать трезвые решения под любым давлением. Разве такой я позволил бы неумному, завистливому ничтожеству настолько вывести себя из равновесия, чтобы ринуться его убивать? Это нелепо, это нонсенс. Да, я просчитал эту дуэль. Скажу больше, я просчитал все её последствия. Согласно моему плану, поручик Еремеев должен был получить проникающее ранение нижней доли правого легкого, что вывело бы его из строя от силы на неделю, но нанесло бы сокрушительный удар по его самолюбию. Это заставило бы его прекратить прохаживаться на мой счет и послужило бы предостережением всем его приятелям. Во время дуэли я не придавал значения словам противника. Я извиняюсь, что вынужден говорить подобные прописные истины, но этому учат курсантов на первом курсе: не позволяйте сопернику вызывать в вас нужные ему эмоции. Я обучен закрываться от психологического давления. Неклюжие попытки Еремеева вывести меня из равновесия были не более успешными, чем его попытки достать меня шпагой. Я вел свою игру, и я довел её до конца… Прошу прощения.

Петр на секунду остановился, якобы чтобы выпить воды, а на деле, чтобы дать судьям время переварить услышанное и заодно оценить их реакцию на его длинный монолог. Реакция показалась ему положительной. Теперь надо красиво закончить. Если он попытается сейчас доказать, что он вообще ни в чем не виновен, если не бросит им кость, все его усилия пойдут насмарку. Любое психологическое вмешательство требует разумной пропорции мотиваций и угроз. Угрожать суду нечем, а вот дать им необходимую мотивацию вполне возможно. Сделав два глотка, Петр откашлялся, привлекая их внимание, и продолжил.

- Тем не менее, я считаю своим долгом признать, что ощущаю ответственность за произошедшее. Я оказался излишне самоуверен. Я виноват в том, что переоценил свои возможности. Мне казалось, что я держу ход дуэли под полным контролем. Выполнив подкат с ударом снизу, я действительно нанес абсолютно точный и хладнокровно продуманный удар, который невозможно произвести, например, в состоянии аффекта, в припадке ярости. Я значительно превосходил поручика Еремеева в скорости реакции, но я не учел погодный фактор. Фактор влажности травяного покрова. Взгляните на запись еще раз и вы увидите, что потеряв в момент удара равновесие, Еремеев сместился с рассчитанной мной траектории. Это вызвало отклонение тела от вертикали, по которой двигался мой клинок, и привело к тому, что лезвие прошло сквозь левое предсердие и левый желудочек погибшего. Я должен был предвидеть подобную возможность и избрать для удара менее рискованный прием. Я искренне сожалею о случившемся и готов понести наказание, которое определит мне трибунал. У меня все, господа судьи.

Петр умолк и принялся широко открытыми честными глазами буравить судей. Председатель трибунала какое-то время смотрел на юношу, явно впечатлённый его выступлением.

- Э-э… садитесь, поручик.

Петр уселся на место. Защитник под столом горячо пожал ему руку. Обвинитель выглядел так, как будто вместо сахара бухнул в чай добрую ложку соли.

Председатель захлопнул папку.

- Трибунал удаляется для вынесения приговора.

Все встали. Судьи гуськом, один за другим, покинули зал заседаний. Старичок– полковник с бакенбардами радостно улыбнулся Петру, женщина смерила его задумчивым взглядом и главное, что вселило в Петра некое подобие надежды, один из штабс-капитанов бросил на обвинителя довольно-таки саркастичный взгляд.

- Сколько времени они будут совещаться? – спросил юноша защитника.

- Обычно справляются за полчаса–час, но вы задали им такую задачку, что я просто не знаю, что и сказать.

Очевидно, судьи и сами понимали, что быстро управиться не удастся. Один из конвойных, стоявших у дверей зала, прислушался – ему что-то говорили по закрытой вирт связи, а потом обратился к защитнику.

- Вы с подзащитным можете пройти в комнату отдыха.

В небольшом помещении, вирт-окна которого транслировали картинку из внутреннего двора штаба, стоял простенький десертный автомат, синтезирующий несколько видов кофе, чай и пару-тройку легких закусок.

- Будете что-нибудь? – спросил подполковник.

- Не откажусь от кофе, – последние три дня Петру давали только безвкусный чай и кисель неопределенного происхождения.

- Вы отлично поработали, Петр Ильич. Татищев не зря так за вас стоит, – защитник поставил перед ним большую, курящуюся ароматным паром чашку. – Признаю, вы заткнули меня за пояс. Вам бы служить по юридической части.

В зал их вызвали спустя полтора часа.

- Прошу всех встать для объявления приговора, – торжественно провозгласил секретарь, когда расположившиеся за своим столом судьи выразили готовность приступать. Встали все, кроме старичка-полковника, для которого было сделано послабление.

- В результате совещания большинством голосов трибунал постановил: признать поручика Белоусова Петра Ильича виновным в непредумышленном убийстве без отягощающих обстоятельств. Признать поручика Белоусова Петра Ильича заслуживающим снисхождения в свете общепринятой практики дуэлей в защиту чести и достоинства. Основываясь на статьях 11, часть третья и 27, часть первая, суд постановил…

Секретарь с удвоенным рвением забарабанил пальцами по одному ему видимой вирт-клавиатуре.

- …. приговорить поручика Белоусова к пяти годам лишения свободы условно, – принялся перечислять председатель, – уволить поручика Белоусова П.И. с должности старшего офицера смены карульной службы Зимнего дворца и отправить означенного Белоусова для дальнейшего прохождения службы в десантное подразделение регулярной армии на китайский театр военных действий с сохранием чина и оклада на срок условного наказания…

Петр почувствовал облегчение. Не разжаловали. Не в штрафники и не на двадцать лет.

- … с испытательным сроком в два года. По истечению испытательного срока либо ранее по представлению командования в связи с выдающимися заслугами считать судимость снятой.

Петр не выдержал и покосился на обвинителя. Штабс-капитан внимал приговору с каменным выражением лица.

- В случае повторного серьезного нарушения закона на протяжении испытательного срока считать условный приговор поручику Белоусову утратившим силу и отправить означенного поручика в места лишения свободы на полный срок приговора.

«Ну да, как же. Стану я ещё ввязываться в дуэли! – полный радостного возбуждения, подумал Петр. – Нет уж. С сегодняшнего дня я буду кроток, аки агнец божий».

- Признать поручика не представляющим социальной опасности и освободить из-под стражи в зале суда под честное слово офицера. Приговор сторонам понятен? Конвой, освободите осужденного.

Петр едва подавил радостный возглас. Нет, не обманул Николай Осипович! Он не сядет, наборот – отправится туда, куда и стремился все это время. В родной десант! А судимость… снимут судимость, куда они денутся! Они еще не знают, на что способен поручик Белоусов. Всё у него получится. Ура, господа, ура!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ЮНУСОВ

«Пять лет условно с двухлетним испытательным сроком и переводом на фронт». – Юнусов закрыл папку с протоколами суда над Белоусовым. Разумеется, официально дело не подлежало выносу за пределы архива военного трибунала, но Ковальчук, мотивированный прокурорской чернильницей, проявил похвальную расторопность, нашёл нужного человека в архиве и за небольшую мзду получил от него материалы суда, что называется «с пылу, с жару».

Трибунал, с точки зрения генерального прокурора, вышел опереточно-театральным. Что и говорить, Татищев потрудился на славу. Недаром он добился закрытого слушания. Иначе этот суд подняли бы на смех свои же. Ну а как тут не смеяться? Судьи усиленно притворялись беспристрастными, хотя единственное, чего они заслуживали – это немедленного отвода. Но кто станет их отводить? Сам Белоусов? Его адвокат? Уж точно не пародия на обвинителя, которого подыскал князь, чтобы вытащить своего набедокурившего протеже. Этот «обвинитель», располагая исчерпывающими уликами и мощными свидетелями, не столько атаковал, сколько служил мальчиком для битья. Белоусов со своим адвокатом об него только что ноги не вытирали. А он только утирался.

«Эх, тряхнуть бы стариной. – Мечтательно улыбнулся Альберт Эмильевич, постукивая по столу кончиком авторучки. Временами его одолевала ностальгия по залу суда, в котором ему доводилось добиваться обвинительного приговора в делах куда сложнее, чем это заурядное убийство. – Будь я на месте обвинителя, Белоусов отправился бы в штрафники первым же рейсом. А уж о том, чтобы сохранить офицерские погоны, и речи бы не шло».

Но, что сделано – то сделано. Татищев, хитрый лис, и на этот раз сумел добиться своего.

Какое-то время Альберт Эмильевич боролся с соблазном лично позвонить князю и напомнить ему о неофициальном договоре, заключенном между ними здесь, в этом кабинете на прошлой неделе. Но генеральный прокурор поборол мелочное желание. Этот договор ещё поможет Альберту Эмильевичу переманить Белоусова на свою сторону. Не сейчас, конечно. Пусть сначала мальчишка послужит у Татищева, поднимется повыше, закрепится, войдёт в доверие. А уж потом, можно будет пустить в ход тяжелую артиллерию. Так что пока – пусть радуется. Пусть воображает, что выиграл. Выражаясь их военным языком, тактическое отступление не есть стратегическое поражение. Это – обманный маневр, призванный внушить противнику обманчивое чувство безопасности. Сейчас главное – организовать надежный присмотр за поручиком. Чтобы быть в курсе каждого его чиха. А для этого надобно…

Размышления Юнусова прервал секретарь. На столе замигал сигнал вызова из приемной. Юнусов щелчком отключил его. Ничего, подождут. Не баре.

Скрипнула, приоткрываясь, дверь.

- Ну что ещё, Ярошенко? – Лениво возмутился генеральный прокурор при виде секретаря, мнущегося на пороге. – Не видишь, занят, думаю.

- Ваше превосходительство! – пробормотал секретарь, запинаясь. – Оне в секретариат позвонили, а те ко мне перевели. Оне говорят, дело чрезвычайной важности.

- Какие еще «оне»?

- Так оне не представились же! – возопил секретарь. – Велено только передать вам привет от какого-то Каца. Сказали, вы сами поймете…

«Кац?… Кац?!»

Юнусов выронил авторучку. Кацем назвался Данилов в космопорте Клайпеды. Неужели у кого-то появилась информация о неуловимом беглеце?!

- Чего встал, как истукан?! Немедленно соедини!

Ярошенко опрометью кинулся на своё место. Юнусов вывел перед собой сферу. Его кабинет был защищен от прослушивания лучше, чем зал совещаний Главного штаба, но он по привычке вывел сферу в режим конфидент-связи.

«Источник сигнала не обнаружен», – вспыхнула в центре сферы надпись. Похоже, таинственный собеседник неплохо ориентировался в протоколах связи. Вирты прокураторы имели высший уровень доступа, и если даже им не удалось зафиксировать источник звонка, значит, на том конце настоящий профессионал. Наверное, запросит за информацию о Данилове немалую сумму.

- Рад видеть вас в добром здравии, Альберт Эмильевич, – донесся из сферы искаженный анонимизатором голос.

Юнусов проглотил фамильярность. Пусть его. Лишь бы дал хоть намек, где искать беглеца.

- Мне сказали, вы готовы поделиться информацией о… господине Каце? – холодно осведомился Юнусов.

- Вас ввели в заблуждение, Альберт Эмильевич. Я не собираюсь делиться информацией. Я хочу предложить вам нечто большее.

- Что именно? – прорычал генеральный прокурор. – Кто вы вообще такой?

- О, простите, я не представился.

Сфера прояснилась. На Юнусова насмешливо смотрел молодой человек, лет тридцати– тридцати пяти на вид. Его черты были прекрасно знакомы Юнусову. Портрет этого человека сейчас находился в вирте у каждого полицейского, каждого агента охранки по всей империи.

- Меня зовут Константин Данилов. У меня к вам деловое предложение, Альберт Эмильевич.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

БЕЗЫМЯННАЯ СИСТЕМА.

ДАНИЛОВ и ЮНУСОВ.

Как, однако, удачно все сложилось! Юнусов клюнул. Да что там клюнул! Чуть не заглотил удочку вместе с наживкой. Да, Данилов знал, к кому обратиться. Он не первый год собирал информацию на самых многообещающих политиков империи. Альберт Эмильевич Юнусов в его списке занимал почетное третье место. Генеральный прокурор давно бы стал ферзем, если бы в империи могло быть больше одного ферзя. Но, к сожалению, сейчас это место было занято. Император Павел Четвертый был полностью поглощен военными игрищами, а венценосная супруга Ольга Петровна его в этом поддерживала. Первую скрипку при дворе играли военные. Данилов знал, что Юнусов уже несколько раз пытался выдвинуться на первый план. И каждый раз терпел поражение. Да, император ценил его, признавал таланты и заслуги. Но Юнусов все равно оставался мавром, делающим свое дело, избавляющим государя от всяческих интриг и заговоров и потом скромно отходящим на второй план. Позволяя тем самым Павлу Четвертому полностью отдаться любимыму делу: войне. Это буквально убивало амбициозного политика. С его умом, жесткостью и упорством он мог рассчитывать на пост премьер-министра. Но даже эта должность ничего не меняла. Возглавив правительство, он всё равно останется всего лишь функционером государства-придатка, обслуживавшего армию и флот. Юнусов же мечтал о другом. Об абсолютной власти. Чтобы встречаться с императором тогда, когда захочется, не записываясь заранее, подобно ничтожным чиновникам. Беседовать с государем, давать ему советы и видеть, как тот прислушивается к мнению своего бесценного советника и друга. То есть фактически управлять государством через императора. А для этого нужно занять ту нишу, которую сейчас занимает генерал Татищев. До сих пор Юнусов не сумел не то, что скинуть – даже поколебать положение удачливого фаворита. Зная об этом, Константин Данилов был уверен в успехе, предлагая Юнусову долгожданный козырь в борьбе с всесильным фаворитом. Конечно же, тогда, при разговоре по вирт-связи, Данилов ограничился лишь намеками. Настоящий разговор должен пройти исключительно с глазу на глаз.

Юнусов предложил встретиться на одной из планет системы Москвы. Данилов отклонил этот вариант, справедливо полагая, что береженого Бог бережет. С Юнусовым он предпочел встретиться там, откуда будет несложно улизнуть.

Прокурор поартачился, но согласился. Очко в пользу Данилова.

Встречу назначили посреди ледяной равнины, на единственной планете необитаемой системы безымянной переменной звезды. Атмосфера у планетки жиденькая, смесь азота и благородных газов. Далекая тусклая звезда угольком рдеет в небе, полном разноцветных звезд. Система «мусорная», никому не нужная. Её никто не охраняет, и это полностью устроило беглого подпольщика. Старенький «Снегирь», кораблик коллежского секретаря Тищенко, смотрелся дворняжкой рядом с роскошной яхтой Альберта Эмильевича. Но превосходство корабля прокурора было мнимым. Внутри неказистого «Снегиря» стоял мощный реактор, современная электроника и скоростные вероятностные генераторы. Для беглеца просто идеальный корабль.

Данилов удобно расположился в небольшой, элегантно обставленной кают-компании прокурорской яхты.

- А у вас тут премиленько, – оценил он неброскую функциональность помещения. – Всё необходимое и ничего лишнего. Прямо мой жизненный принцип.

- Благодарю, – сдержанно отреагировал Юнусов и тут же перешел к делу. – Итак, я здесь, как вы и просили. Теперь назовите мне причину, по которой я здесь оказался.

- Разведка Союза Миров – это фикция. Подлинным заказчиком убийства Государя была компартия. Я могу это доказать. Более того, я могу сдать вам всю верхушку РКП. Весь их ЦК, оптом. – Тоном рыночного торговца предложил Константин, внимательно наблюдая за мимикой собеседника.

- Неплохо. Но неинтересно. Я буду с вами откровенен, господин Данилов. Принесу ли я на блюдечке Его величеству только вашу голову, или заодно головы ваших никчемных предводителей – разница невелика. Покажите мне настоящий товар. Докажите, что мне стоит закрыть глаза на вашу попытку убить императора.

Данилова не смутила настойчивость генерального прокурора. Ничего другого он не ожидал. Но Юнусов здорово ошибался, если считал, что холодный тон испугает прожженного авантюриста. Данилов понимал, что коли генеральный прокурор по первому же свистку примчался на встречу, значит, он на что-то рассчитывает. Ну и, не без того, побаивается, что Данилову известно об опрометчивой встрече прокурора с заговорщиком Ланским. Правильно, конечно, побавивается. Но этот аргумент Данилов приберегал на самый крайний случай, когда иные варианты будут исчепаны и другого выхода просто не останется.

- Я знаю, что вас гложет, Альберт Эмильевич. Вам мешает армия. Они задают тон, они принимают решения. Они – господа. А вы – обслуга. Мальчик на побегушках.

Данилов намеренно выбрал наиболее обидные, наиболее хлесткие выражения. Он все ещё оценивал положение Юнусова, и, судя по тому, что тот слушал не перебивая, положение было не из лучших. Прокурор увяз в болоте и теперь готов схватиться за любую соломинку, чтобы наконец-то вылезти на твердую почву. Тем не менее, чрезмерно нажимать не стоит. Хороший режиссер всегда держит актера в тонусе, но никогда не перегибает палку. Константин сменил тон на деловой.

- Вам необходима прямая и непосредственная угроза, которая докажет императору, что вся его армия, весь его флот, бессильны, когда речь идёт о защите престола. Что они скорее проблема, чем решение. А вот гражданские службы, ваше ведомство, лично вы и есть подлинные гаранты стабильности империи. Вы – фундамент, основа власти.

- Это лозунги. Хотя и правильные. Конкретика, Данилов. Давайте конкретику.

Ага, вот он, ваш предел терпения, господин прокурор. Понятно. Данилов, нежно погладив свой вирт, вывел на середину кают-компании сферу, в которой маячила огромная тень.

- К чему вы мне это показываете? – удивленно спросил Юнусов.

- Это – политбюро. Теперь вы понимаете, что будет, если я доставлю их в столичную систему, скажем, к юбилейным торжествам восхождения государя на престол? Да еще с соответствующей легендой?

Юнусов ничего не ответил, пожирая изображение глазами.

- Это будет концом существующего положения вещей, – сказал за него Данилов. – Концом эры безумия. Мы раздавим военных раз и навсегда. Армия должна быть придатком империи, а не империя – придатком армии. Вот что я могу вам предложить, Альберт Эмильевич. Если вам, конечно, интересно.

Юнусов уже взял себя в руки. Он пытался сохранить невозмутимость, но обмануть профессионального актера не мог. Данилов видел, что тот с трудом сдерживает торжествующую улыбку. И если бы только улыбку! Подпольщик готов был спорить, что окажись сейчас генеральный прокурор наедине с собой, он бы вопил в голос и прыгал от радости, как только что разбуженный юнец.

- И чего вы хотите взамен? – наконец совладал со своими эмоциями Юнусов. Но его голос всё равно предательски подрагивал.

- Не так уж много. Мне нужны свобода, сила и власть. Как и вам. Я хочу стать вашим партнером, Альберт Эмильевич. Не в официальной части, не беспокойтесь, – добавил он, видя, как окаменело лицо прокурора. – В том, что касается всех официальных структур империи – это ваша вотчина. Я же с вашей помощью возьму в свои руки тех, кто скрывается под поверхностью. Недовольных, оппозиционеров всех мастей. Подводную, так сказать, часть айсберга. Согласитесь, вам будет проще иметь дело со мной одним, чем со сворой амбициозных мерзавцев и непредсказуемых психов. На мой взгляд, это хорошая сделка. Фактически, вы получаете всё, не платя ничего.

- Это очень серьезный вопрос, – уклончиво ответил Юнусов. – Я бы хотел над ним подумать.

- Сожалею, Альберт Эмильевич, – нахально возразил Константин, – но решение придется принимать сразу. Видите ли, вы – не единственный возможный покупатель. Не скрою, я предпочел бы работать с вами, но для меня сейчас время дорого. Если мы с вами не договоримся прямо сейчас, сделка отменяется.

- Вы слишком много на себя берете, Данилов! – вспыхнул прокурор. – Не забывайте, вы объявлены в розыск. Вы преступник, обвиняемый в заговоре с целью убийства Его величества. Насколкьо мне известно, вас приговорили даже ваши подельники.

- Надо же, как коротко и точно вы описали положение вещей, – невозмутимо ответил Данилов. – Сразу чувствуется профессионал. Да, вы правы. У меня на хвосте висит слишком много собак. Поэтому я и спешу. Так что, если вас интересует партнерство, самое время это признать. Максимум, что я могу вам предложить – пять минут. Затем мы попрощаемся. Да, и не подумайте, что сможете расстрелять меня на старте. Под этим плато – направленный ядерный заряд. Присоединенный к сенсору массы. Если вы стартуете без того, что я дезактивирую бомбу, вам крышка. Но это так, чтобы вас не одолевал соблазн…

Юнусов задумался. А Данилов, поднявшись из кресла, заложил руки за спину и принялся изучать панно на стене.

Альберт Эмильевич размышлял все отведенные ему пять минут. Когда Данилов оторвался, наконец, от созерцания стен кают-компании, прокурор решился.

- Я принимаю ваше предложение. Но с одним условием. Я должен быть полностью в курсе операции. И нам нужно обсудить вопрос контроля.

- Да что тут обсуждать. Я как раз хотел попросить у вас несколько человечков посметливее и без лишних сантиментов. Найдете?

- Безусловно.

- Тогда считайте, что мы договорились, – Данилов протянул Юнусову руку. Прокурор неохотно её пожал. – Уверен, мы прекрасно сработаемся. О, да, еще одна маленькая просьба. Так сказать, личного характера.

- Что еще? – с неудовольствием спросил прокурор.

- Дело в том, что я не прощаю обид, – честно признался Данилов. – Вот такая особенность характера. Ветхозаветная, знаете ли. Кровь за кровь. Мне нужна жизнь одного человека. Он нанес мне смертельное оскорбление и должен умереть. Причем от моей руки.

- Имя, – коротко спросил Юнусов.

- Некто поручик Белоусов.

Юнусов сделал вид, что задумался.

- Вообще-то я не торгую жизнями честных граждан империи. Но, думаю, в этом конкретном случае я могу пойти вам навстречу. В рамках, так сказать, жеста доброй воли.

Ледяная равнина давно опустела. Юнусов, преисполненный надежд, возвращался в столицу, а Данилов… Данилов все дальше углублялся в прихотливо изогнутые протоки нормального пространства. Со всех сторон грозно пульсировали невидимые смертоносные трясины. Но юркому кораблику они были не страшны: мощный вирт-навигатор идеально прокладывал курсовую ломаную вдоль границ измененного пространства.

Данилов изначально не сомневался, что Юнусов согласится. Прежде у прокурора на руках были две жалкие шестерки. Плюс, один валет – доклад Ланского. Данилов же с ловкостью опытного шулера сдал ему взамен трёх королей. Но шулер на то и шулер, чтобы перебить даже такие карты. Ведь есть ещё и тузы.

Извилистые, известные только нескольким контрабандистам протоки вели его все дальше от обитаемых миров Российской империи, навстречу цели.

Итак, одну из марионеток он ловко подцепил на ниточки. Пусть теперь генеральный прокурор поболтается на них, воображая, что ведет собственную игру. А гениальный режиссёр Константин Данилов тем временем займется другой марионеткой. Точнее, несколькими марионетками. Константин был уверен, что скоро и они будут болтаться на своих ниточках. Персонажи предсказуемы. Достаточно только поманить их впечатляющим финалом и уверить в том, что именно они пишут историю. Хотя аплодисменты в итоге сорвет только великий и неподражаемый драматург – Константин Данилов.

Оказавшись за пределами доминанты, Данилов положил кораблик в дрейф и перевел всю энергию реактора на генератор мгновенной связи.

Позывной ушел в пространство.

Индийцы ответили сразу.

ДОМИНАНТА СВЕТА.

ИНДИЙСКИЙ АБСОЛЮТ

ДЕЛИ. СТАВКА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО.

ЧАТТЕРДЖИ и ВАРНАМ

Во главе армий всегда стоят яркие, харизматичные личности, ведь они – избранники богов. Доминанта Света не может иметь в качестве великого полководца какого-нибудь урода. Это было бы оскорблением воли Высших, которые, как известно, и есть боги.

Но, к сожалению, внешние данные редко согласуются с внутренним содержанием. Люди, в отличие от Высших, несовершенны. Поэтому издревле повелось так, что за спиной красавца–главнокомандующего стоит по-настоящему толковый стратег. Тот, кто добывает для доминанты достойные её блистательные победы. А главнокомандующий… ну да, формально он отдает приказы, санкционирует компании. Но настоящую работу делают совсем другие люди. Тем не менее, игнорирование главнокомандующего считается грехом. Поэтому генерал Амиш Чаттерджи лично явился в роскошный дворец нынешнего главы вооруженных сил доминанты, чтобы поставить его в известность о давно спланированной генеральным штабом операции. Командующие родами войск согласовали между собой основные моменты, и теперь оставалась чисто условная деталь: получить формальное благославление от почтенного Винаймохана Варнама, главнокомандующего вооруженными силами доминанты. О да, почтенный Варнам настоящий кшатрий: высокий, статный красавец с коричневой кожей, черными блестящими глазами и благородной сединой. Несмотря на то, что главнокомандующий уже разменял восьмой десяток, он по-прежнему служит символом мощи доминанты. Встречаются такие отмеченные благодатью Светлых богов люди, которым старость к лицу. Хотя, в данном случае, с одной досадной деталью: ума почтенному Винаймохану Варнаму годы так и не прибавили. Хотя, если так подумать: кто же требует ума от символа?

Амиш вошел в богато обставленный зал. Повсюду понатыканы небольшие миленькие безделушки: фигурки из золота, слоновой кости, драгоценных пород дерева. В воздухе стоит головокружительный аромат благовоний. Не знай Амиш, кто здесь обитает, точно бы подумал, что попал в покои какой-нибудь красотки.

- Я, между прочим, собирался прилечь после обеда, – поджал губы почтенный Винаймохан Варнам, с неудовольствием разглядывая руководителя службы безопасности.

- Я безмерно сожалею, что помешал вашим раздумьям, почтеннейший Варнам, – учтиво поклонился генерал Амиш.

- Так и подождал бы до вечера. А лучше до завтра… – Варнам нахмурился, припоминая. – Нет, завтра у меня важная встреча с губернатором… зашел бы как-нибудь на неделе. Что за спешка, в самом деле?

Амиш Чаттерджи снова склонил голову, не столько из уважения, сколько для того, чтобы скрыть снисходительную усмешку. Ну да, важная встреча. Которая пройдет на Мадхур Субах, в охотничьем домике у подножия прекрасной Индрадхануш, увенчанной многоцветной шапкой снегов. Причем в сезон миграции небесных угрей. Совпадение, конечно. Ведь не станет главнокомандующий флотом доминанты Света тратить свое драгоценное время на легкомысленные развлечения?

- Ладно, Амиш, раз пришёл, давай, что у тебя там, – наконец, смягчился Варнам, видя, с какой кротостью потупился генерал Чаттерджи, как не смеет он поднять глаза на своего повелителя.

Генерал, воспользовавшись приглашающим жестом, присел на украшенную тонкой резьбой скамью из драгоценного красного сандала.

- Похоже, почтеннейший, у нас открывается окно возможностей в отношении русских и китайцев. Но действовать надо быстро.

- Что за спешка? – недовольно спросил главнокомандующий, ковыряя во рту зубочисткой. – Можно подумать, завтра война уже закончится.

- Конечно нет, почтеннейший, но предложение в силе лишь двенадцать часов, – терпеливо пояснил генерал Чаттерджи. – Боюсь, я вынужден настаивать.

Винаймохан Варнам сердито сверкнул черными глазами.

- Это что, рынок? Что значит «предложение в силе двенадцать часов»?

- Мы – не единственные, у кого зуб на русских и китайцев. Французы будут счастливы подгадить обоим. Да и Союз Миров, хоть и занят сейчас, в основном, противостоянием с немецкими арамадами, не откажутся ослабить этих мастодонтов.

- Кто эти люди? Сколько они хотят? – перешел на деловой тон главнокомандующий. Когда дело касалось денег, Винаймохану Варнаму не было равных. Его главным достижением на посту главнокомандующего стали не какие-то особенные победы на галактических фронтах, а двукратное увеличение военного бюджета. Возможно, у кого-то это вызовет насмешливую улыбку, но настоящие военные прекрасно знают, что такого рода победы поважнее, чем занятие пары–тройки пустынных звездных систем.

- Это не люди… – вкрадчиво начал Амиш, убедившись, что внимание Варнама завоевано. – Это всего лишь один человек. Но человек явно незаурядный. Начать с того, что за его голову назначена немалая награда. И вы только послушайте, что он предлагает.

Варнам слушал своего начальника службы безопасности двадцать минут, почти не перебивая и не брюзжа по поводу зря потраченного времени: признак обнадеживающий.

Наконец, Амиш закончил. Варнам помолчал, задумчиво жуя толстыми губами.

- С ваших слов у меня сложилось впечатление, что этот… Данилов пытается нашими руками решить свои проблемы.

- Совершенно верно. И это нас полностью устраивает, – без колебаний согласился Амиш. – Когда человеку надо спасти собственную шкуру он становится более сговорчивым.

- Вопрос в том, не выкопаем ли мы мышь, перекопав гору?[6] Вы сказали, приняв его предложение, мы сможем ослабить и Российскую Империю, и этих безбожников–китайцев. Допустим, насчет Китая из того, что вы мне поведали, я кое-что понял. С помощью Данилова мы лишим их мощной шпионской сети в Российской империи и обратим эту сеть себе на пользу. Согласен, это серьезный удар по амбициям и возможностям китайской разведки. Но Россия… пока я не вижу, как это может серьезно повредить русским?

Генерал Чаттерджи многозначительно поднял палец. Именно этого вопроса он и ждал. И, конечно же, к нему подготовился.

- То, что предлагает Данилов, еще не обязательно будет тем, что мы сделаем на самом деле. Я думаю, что его план можно и нужно серьезно подкорректировать.

- И каким же образом? – оживился главнокомандующий. Он знал это выражение лица своего лучшего генерала. Тот явно замыслил нечто потрясающее.

- Мы немного усовершенствуем эту штуку, почтеннейший. Разумеется, без ведома Данилова и его людей. Ведь не зря Лакшай Лапп сейчас трудится на Поющих песках. Если нам удастся заполучить второй экземпляр установки…

Винаймохан Варнам с неожиданной для его крупного тела резвостью вскочил на ноги. Пожалуй, еще ни разу генерал Чаттерджи не видел главнокомандующего настолько потрясенным. Но хитрый генерал и не ожидал иной реакции.

- Так я могу сообщить Данилову, что мы согласны на его условия? – почтительно осведомился он.

- Во имя Света! Конечно же можете! – воинственно взмахнул кулаком Варнам. – Соглашайся, Амиш! Обещай ему все, что угодно. Можешь посулить ему все сокровища Небесных храмов. Потом это будет уже неважно. Амиш, друг мой, наши имена запишут золотом на мраморе!

- Как вам будет угодно, почтеннейший, – поклонился генерал Чаттерджи. В его глазах светился тот же восторг, который испытывал сейчас главнокомандующий. А тот продолжал возбужденно метаться по своему роскошному кабинету, хватая то одну безделушку, то другую и тут же, не глядя, отшвыривая их прочь. Генерал снисходительно наблюдал за символом воинской доблести индийского флота, ожидая позволения уйти.

- Ты хоть понимаешь, что это означает, Амиш?! – наконец выкрикнул главнокомандующий. Варнам даже охрип от возбуждения. – Затевая эту историю с Поющими песками, мы хотели всего лишь задать русскому флоту хорошую взбучку. Но теперь… теперь мы сотрем их безбожную империю с лица галактики!

[1] Книга Бытия, глава 8, стих 21.

[2] Среброкрон намекает на известную легенду, согласно которой император Александр I не умер от простуды, находясь в Таганроге, а ушёл в отшельники, став впоследствии известным как старец Фёдор Кузьмич, позже канонизированный русской православной церковью.

[3] Российская социал-демократическая рабочая партия, входившая в состав Государственной Думы Российской империи с 1-го по 4-ый созывов. Впоследствии из состава РСДРП вышли большевики, сформировав собственную партию.

[4] Условная область в космосе, параметры на планетах в которой могут быть подобными земным и допускают существование органической жизни на основе углерода.

[5] См. роман «Чжан Юшенг: ключник Ориона».

[6] Индийская идеома, близкая к русской «стоит ли игра свеч?»