Петля и клинок

Глава 1

— А кто это у нас такой нарисовался? — прорезался в темноте нетрезвый голос. — Кыш отседова, пока я тебе башку не оторвал!

— От девушки отстаньте и уходите.

Голос мой был тверже, чем гранит на набережной, но внутри бушевала буря: трое на одного! Девушку я не считаю, — она тряслась словно осиновый лист и вряд ли могла помочь.

Дернул ее себе за спину, а вот сказать, чтобы она убежала, уже не успел — не хотел упускать из виду никого из пьяной троицы.

— А чего эт мы должны уходить-то?! — набычился один из них. — Мы первые эту бабу приметили, она нам понравилась! А ты иди, куда шел!

Еще и разглядеть их толком не получалось, фонари через раз горели, да и те были за углом дома. Приходилось довольствоваться светом из окон.

Я продолжал стоять, мягко подталкивая незнакомку вбок, мол, беги, дура! Но она вцепилась в мою куртку, словно кроме нее, в мире ничего не существовало. Главное, чтобы от испуга мне своими каблуками ботинки не продырявила и карманы не оторвала.

— Хоп! — вдруг крикнуло одно из тел, что хуже всего стояло на ногах. — Смотри, че есть!

Тускло сверкнуло лезвие дешевого ножа. Такой упадет да рассыплется, но в руках нетрезвого идиота мог и серьезно ранить.

— А, глянь на него! Даже не дернулся! — загоготал первый. — Не боисся?! Бабу защищаешь?!

Больше ждать не было смысла и, не говоря ни слова, я резко подался вперед и врезал ему кулаком в челюсть. Хозяин челюсти взвыл, отступил на шаг и плюхнулся в лужу, костеря меня и весь мир в целом звучными эпитетами. Нож выпал из его руки и со глухим стуком упал на асфальт.

Отдача от удара прошлась по всей руке незнакомым ощущением, но времени думать об этом не было. Двое оставшихся замерли на секунду, явно не ожидая от меня такой прыти, и напряглись. Но их секундного замешательства мне хватило.

— Беги! Кричи! — рявкнул я девушке через плечо и рванулся в сторону того, что ближе.

Принцип был прост: бей первым, бей по тому, кто опаснее. Враг хоть и был пьян и неустойчив, но его размеры, — широкие плечи и рост, — делало его главной угрозой.

Мой рывок был резким и низким, не на поражение, а на сбивание с ног. Я влетел в него плечом в живот, прежде чем он успел взмахнуть рукой. Мы оба рухнули на асфальт. Воздух с хрипом вырвался из его легких, а зубы звучно клацнули.

— Пацаны! Наших бьют! — заорал третий, самый пьяный, и неуклюже бросился на меня.

Я пытался встать, оттолкнув от себя захлебывающегося кашлем здоровяка, но не успел. Удар ботинком пришелся точно под ребра. Боль, острая и горячая, пронзила все тело, заставив меня скривиться. Я откатился, пытаясь погасить инерцию, и тут же встал на колено. В глазах потемнело от адреналина и боли.

— Герой до последнего, да?! И все ради бабы! — еле ворочая языком, сказал третий, шагая в мою сторону.

Его друг, тот, что сидел в луже, уже поднялся и, хромая, шел на помощь.

Краем глаза я увидел, как девушка метнулась к тому месту, куда упал нож.

“Отбрось его подальше, дура!” — мелькнуло в голове.

Но вместо того чтобы схватить оружие и убежать, она застыла в нерешительности, глядя на нас, но не на нож. Не увидела, что ли?

Это замешательство стало роковым. Парень из лужи, проходя мимо нее, рывком выхватил нож из-под ее ног. Его глаза, мутные от хмеля, теперь горели животной злобой.

— Я те щас, сука, распишу! — завыл он, шатаясь, но со смертоносным лезвием в руке.

Остальные тоже не зевали. Я отскочил от очередного пинка третьего, почувствовав, как спину обжигает град ударов от второго. Они окружили меня. Я бил наотмашь, пытаясь создать пространство, но сил уже не хватало. Дыхание стало прерывистым, в боку ныло. Зря не ходил в зал, а ведь была возможность-то!

И тут первый сделал выпад. Не красивый удар, а пьяный, нелепый тычок снизу вверх. Я увидел вспышку тусклого металла и инстинктивно дернулся в сторону. Острая, холодная полоса прошла по моему боку, скользнув по куртке.

“Пронесло”, — успел подумать я.

Но боль не пришла сразу. Пришло ощущение странной, леденящей пустоты где-то внизу живота. Я посмотрел вниз. Рукоять дешевого, с оранжевой пластмассовой ручкой ножа торчала из меня, чуть левее центра. Он воткнулся и остался там.

Пока нутро не начало гореть, я успел ударить еще два раза. А потом из мира ушли все звуки. Крики, ругань, даже собственное тяжелое дыхание — все заглушил нарастающий, монотонный гул в ушах. Я попятился, уперся спиной в холодную стену дома. Рука сама потянулась к рукояти, но не стала ее выдергивать. Где-то в глубине памяти всплыла обрывочная мысль: не трогать.

Пьяная троица замерла, внезапно протрезвев от увиденного. Даже тот, что нанес удар, смотрел на свою окровавленную руку с тупым ужасом.

— Ты... ты чего сделал-то, дурак? — сипло прошептал третий. — Ходу! Ходу!

Я медленно сполз по стене, роняя черные капли крови. Она быстро пропитала рубашку, и пятно с каждой секундой становилось все больше. Асфальт подо мной стал неожиданно мягким. С чего вдруг?

Взгляд нашел девушку. Она стояла все там же с руками, прижатыми ко рту, глаза огромные, полные неподдельного ужаса. Не того испуга, что был минуту назад, а настоящего, леденящего, перед лицом необратимого. Она даже не побежала. Не позвала на помощь. Просто смотрела.

“И ради чего?” — вяло подумал я.

Перед глазами мелькнула вся моя жизнь, пыльная, одинокая и совершенно бессмысленная. Если бы я мог хоть что-то изменить!

Это желание огнем прошлось по венам, немного прояснив голову.

Я попытался подняться, но сил хватило, чтобы только протянуть к незнакомке руку. Но вместо помощи она вдруг сорвалась на бег и скрылась за аркой между домами.

Тьма на краю зрения сомкнулась, мягкая и непроглядная, поглощая последние огоньки далеких фонарей, звук отдаленного гудка машины и кривобокий разноцветный домик в центре двора.

А пото боль ушла. Осталась только холодная стена за спиной и тишина, наступающая изнутри.

В следующее мгновение меня затянула чавкающая темнота, и я умер.

***

Сознание приходило рывками.

Чернота исчезла, холод больше не ломил мои кости, только голова... Голова раскалывалась, словно внутри поселился безумный оркестр, играющий невпопад всем что под руку подвернулось.

Крики, стуки, рев и низкий, вибрирующий звук, пробирающий до печенок. Он раздавался совсем недалеко, почти над самым ухом. В нем не было ничего мелодичного, лишь звериный вой, разрывающий мой череп изнутри.

Или снаружи?

Не открывая глаза, я попробовал сосредоточиться на своих ощущениях. Помнил еще, как из бока торчал нож, но сейчас я его не чувствовал. Может, все-таки в больнице? Может, незнакомка успела вызвать помощь?

По ушам ударила нестройная волна голосов десяток глоток. Слов не разобрать, но я уловил отчетливые интонации гнева, страха и странного, пронзительно острого напряжения. Сразу же к ним добавились глухие удары обо что-то твердое. Будто кто-то решил топором дрова нарубить.

Это уж точно никакая ни больница!

Я открыл глаза и удивленно уставился на сухой песок. Моргнув несколько раз, понял, что сижу ничком на пыльной земле, вытоптанной сотнями сапог и... коней?

Не понял?! Я же только что был в проулке, истекал кровью и видел только двор между домами. Почему я не в больнице?!

Теперь все это заменила какофония звуков. И не только их!

Запахи! Дикая смесь кислого пота, подкопченной кожи и чего-то медного, оседающего на языке неприятным осадком.

Постепенно я начал чувствовать все тело, особенно руку, которой что-то сжимала. Сил едва хватило, чтобы повернуть гудящую голову.

Топор?!

Пальцы крепко держали темное дерево рукояти. Оно было странного цвета, темно-багрового цвета, а на лезвии расползались красные разводы.

Кровь!

Сердце глухо стукнулось о ребра, заставляя адреналин быстрее бежать по венам и проясняя сознание.

“Какого?!” — у меня не хватило слов, чтобы выругаться как следует.

Мозг категорически отказывался верить в то, что видели глаза, что слышали уши, что чуял нос.

Но это было. Со мной. Прямо сейчас.

Снова раздался низкий рев рога, он перекрыл все звуки, я огляделся и с ужасом понял, что нахожусь на поле какой-то безумной битвы.

Мимо неслись люди, бородатые, грязные, с перекошенными лицами. Но главное было не это. Их доспехи. Не латные, как в музее, а из отдельных, словно наспех нацепленных частей: стальная чашка-колпак на колене, потрепанный нагрудник, поверх стеганки, железные наручи на запястьях. Очень знакомые, я их уже видел. Где?

Я узнал.

Это была не больница, не репетиция ролевки, и даже не картинки из учебника. Это было настоящим из плоти, крови и грязи началом пятнадцатого века.

— Вставай, раб божий! — раздалось у самого уха, обрывая мысль, а на плечо легла тяжелая рука. — Вставай! Черти наступают! За Новгород!

Слова были странными, архаичными, но смысл долетел до мозга в мгновение ока, обухом ударив по голове.

И в моих руках было оружие, чтобы ответить на этот зов.

Ужас и невероятное, пьянящее узнавание смешались во мне единым леденящим спазмом.

Я попал в прошлое.

Резкий рывок за кафтан. И вот я уже на ногах, и меня уносило вперед вместе с безумной толпой защитников Новгорода. Святое небо! Сколько я книг читал про это!

Нет, мне это снилось! Я же едва не умер! В коме!

Не настоящее!

Последнее хотелось выкрикнуть, но удар плечом соратника быстро выбил из меня эти мысли. Здесь и сейчас я, как и все, бежал навстречу врагу, уверенно держа в руке тяжелый топор.

Сердце стучало в груди молотом, голова не соображала, но азарт битвы, запах крови и крики товарищей по оружию, вдруг пробудили во мне давно спящее желание. Желание побеждать!

С этими мыслями, одними на всех, мы сбились в тесную толпу, чтобы встретить врага — стену из железа, воя и чужой, гортанной речи.

Между головами стоящих впереди я сперва увидел не людей, а сталь. Затем заметил и ряды щитов — высоких, в рост человека, с грубо намалеванными черными крестами. Из-за них торчали наконечники длинных копий. А поверх щитов — шлемы. Не открытые восточные мисюрки, как у многих наших, а тяжелые горшковые шлемы с узкими прорезями для глаз. Они чудились мне безликими железными статуями, восставшими из-под земли.

Тевтонцы.

Мозг, забитый паникой и жаждой крови, выдал спасительную справку: “Орденские братья. Пехота. Латы на кольчуге, щит-павеза...”

Но думать было некогда. Нас плотнее сбили в тесные ряды и толкали вперед. Кто-то сбоку решил стать первым и с диким воплем рубанул топором по щиту. Я услышал лишь оглушительный треск расколотого дерева и ответный рев.

Щит рухнул, и за ним мелькнуло лицо врага — бледное, испуганное, с безусым ртом, раскрытым в крике. Совсем еще молодой, а уже бьется со всеми.

Эта сцена внезапно включила во мне какой-то древний, забытый всеми инстинкт, про который я и сам и не знал, живя среди бетонных джунглей.

И мы пошли в атаку.

Мое тело двигалось само. Я не рубал — я бил. Коротким, тычковым ударом, будто работал кувалдой на стройке. Неумело, зато от всей души. Обух топора пришелся по железному наличнику шлема.

Дзынь!

Отдача болезненно отозвалась в запястьях. "Рыцарь" захрипел, отшатнулся, и я, уже на автомате, дернул топор на себя, зацепив им за край щита, сбивая врагу защиту.

Следующий удар — уже лезвием, в открытое плечо, где кольчуга расходилась подмышкой. Неглубоко, но достаточно, чтобы теплая кровь брызнула мне в лицо. Противник рухнул с коротким стоном и затих.

Я убил первого человека. Врага. Тевтонца.

Не было тошноты. Не было ужаса. Был лишь леденящий, ясный азарт. Я узнал этот момент! Не лично, конечно, но из хроник, книг, из археологических отчетов!

Это была битва под чем-то там, у стен... Детали спутались, но одна вспыхнула ярче солнца: мы выиграем. Русские полки разобьют этих железных "псов-рыцарей".

Эту битву мы выиграем!

— Держись, брате! Не пущай! — кто-то крикнул рядом, и это "брате" прозвучало как высшая награда.

Я рванулся вперед, увлекая за собой других, чувствуя, как рождается нечто большее, чем страх — ярость защитника.

И когда очередной враг упал в грязь, я поднял голову и увидел их.

Не бесконечный ряд пехоты, нет. За кольцом щитов на зеленом пригорке стояла группа всадников.

Щурясь, я разглядел полный пластинчатый доспех, с блестящими от солнца латами, закрытые забрала шлемов-саладов. На плащах, что трепал ветер, алели нашивки — уже знакомый мне черный крест, но на белом поле. Всадники стояли неподвижно, как идолы из стали. Их время еще не пришло.

Рыцари. Настоящие. Опасные.

Мое сердце екнуло от восторга историка и ужаса солдата одновременно. Выжить бы!

Вдруг толпа передо мной расступилась. Кто-то мощно отталкивал людей плечом, прокладывая себе путь. Радостный гул прошелся по нашим рядам. Сам воевода пожаловал! Его доспех был побогаче — кольчуга со стальными наплечниками, шлем с бармицей, лицо, испещренное шрамами и яростью.

Выкрикнув несколько ободряющих слов, добавив к ним пару приказов, он вдруг посмотрел на меня. И ярость боя в его взгляде неожиданно сменилась чем-то иным. Шоком. Непониманием. Узнаванием?

Он шагнул ко мне так близко, что я почувствовал кислый запах его пота и терпкий — коня.

Глаза воеводы, серые и острые, как шило, впились в мои. А потом он начал говорить:

— Странник. Здесь не твое время. Ты сломал петлю.

Не крикнул. Произнес тихо, сквозь скрежет битвы, но каждое слово прозвучало громче любого грома.

В один миг меня приморозило к земле, пройдясь по спине противными змейками.

Что? Кто он? Как он может...?

— Воевода, берегись! — кто-то взревел справа.

На нас летел новый вал немецкой пехоты. Воеводу грубо отдернули за плащ, а меня чья-то крепкая рука схватила за кафтан и потащила прочь, в самое пекло новой свалки.

— С нами, удалец! Не зевай! — кричал мой спаситель.

И я, оглушенный словами воеводы, машинально бросился в бой. Рубился, отбивался, двигался в такт этой адской кадрили. Радость от воспоминания о победе еще горела внутри, но ее уже начал отравлять холодный яд голоса воеводы.

"Не твое время".

Спустя бесконечное количество времени битва, как и день, начала подходить к концу. Черные кресты дрогнули, попятились. И вот уже наши рога грохнули победным ревом.

Я, едва держась на ногах, заляпанных кровью, пылью и чем-то еще, стоял, опираясь на найденное копье. Топор я где-то умудрился потерять. Или он застрял в каком-то доспехе. Не помню. Не знаю. Не хочу вспоминать!

В эти спокойные несколько минут я просто хотел перевести дух, осознать все происходящее, принять эту новую реальность и тот факт, что я попал в прошлое.

И вместе с шоком и дикой усталостью я чувствовал нечто новое для себя — дикую, первобытную гордость. Я выжил. И был частью этого.

А потом время вдруг остановилось. Очень знакомо остановилось.

Не для всех, конечно. Но для меня — да. Весь грохот мира вдруг стих, опустившись на меня плотной тишиной. Звуки исчезли.

Удар!

Прямо в грудь, выбив воздух из легких. Не больно, словно здоровяк с силой толкнул кулаком в бронежилет. Но на мне-то кафтан!

Я удивленно посмотрел вниз.

Из моей груди, сразу над сердцем, торчало оперение. Яркое, гладкое и почему-то грязное от чьих-то пальцев.

Стрела. Тевтонская, короткая и толстая, явно, что из арбалета. Видел такие сотни раз на картинках. Но от этого знания мне легче не стало.

Запоздало пришла мысль, что я даже не услышал ее свиста.

Я машинально накрыл ее ладонью, давя на грудь. Кафтан быстро темнел, между пальцами проступили красные пятна. Судорожно вздохнул, но воздух не шел.

Потом пришла боль. Резкая, горячая, пульсирующая и одуряющая. В горло хлынула теплая, соленая кровь, и я захрипел.

“Да как так-то?” — мелькнуло на краю сознания.

Умер в глупой стычке с пьяницами, появился в прошлом, бился с тевтонцами и... Снова смерть?

Вопросы внезапно кончились, голова опустела, и я пошатнулся. Копье выскользнуло из ослабевших пальцев и с глухим стуком упало в грязь.

Поле, крики, небо — все задрожало, размылось и начало уплывать.

Ноги подкосились, я попытался удержаться, но упал на одно колено. Последним, что я увидел, было лицо того самого бородача, что поднял меня в самом начале. Он что-то кричал, тряс меня за плечо, до хруста прижимал мою руку к стреле. Но я уже не слышал, ощущая только всепоглощающую боль.

Глаза бородача были полны не ужаса, а какой-то странной, почти ритуальной скорби. Как будто он... ожидал этого. Знал, что так будет. И вот оно случилось.

Потом наступила тьма, и в ней ничего не было. Даже мыслей о том, что эту битву мы выиграем.

Глава 2

“Интересно, почему я не слышал свиста стрелы?”

Мысли лениво ворочались в голове, пока мозг еще не до конца проснулся.

“Потому что ее оперение было жестким”, — сам себе ответил я.

Голова тяжелая, словно ее набили ватой, во рту поселился горький привкус, а тело одеревенело от долгого сидения. Вот только почему сидения? Я же упал на землю со стрелой в груди.

Так, стоп!

Не двигаясь и не открывая глаза, я навострил уши. Но вместо ожидаемых звуков битвы, почему-то услышал приятную мелодию, хрустальный перезвон бокалов и тихие разговоры. К этому всего добавлялись странный шорох чего-то мягкого, стуки, хлопки. Смех.

Я снова жив? Надолго ли?!

И куда меня занесло на этот раз?

Последняя мысль поразила своим спокойствием. Словно прыжки во времени вдруг стали для меня нормой. Не сошел ли я с ума после двух смертей?

После звуков пришли и запахи. Вокруг витал крепкий запах одеколона, смешанный со сладким, до одури, ароматом цветов и какого-то лекарства. От такого сочетания у меня зачесался нос, я чихнул и открыл глаза.

— Будьте здоровы, голубчик, — сказала престарелая дама, сидящая в метре от меня, улыбнувшись краешком губ. — Простудились? Выпейте горячей настойки Морозова, она мне очень помогает! Хотя рано вам ее еще принимать, вы очень молоды. Ах, молодость!

Машинально кивнув, я все продолжал на нее смотреть. Силы воли едва хватило, чтобы не открыть рот от удивления. На даме был целый ворох из слоев ткани, какой-то чепчик, сверкающие украшения и здоровенный веер, которым она постоянно обмахивалась.

Я больше не на поле боя, не в больнице, а на каком-то приеме, или точнее сказать, балу. Кроме дамы, недалеко от нас стояла группа молодых женщин, хихикающих над рассказом тощего мужчины с жесткой щеткой усов. Судя по эполетам — поручик. Эта мысль так рассмешила меня, что я улыбнулся. Дама приняла это на свой счет и сильнее заработала веером, скрывая половину лица.

Перестав смотреть на нее, я огляделся. Все вокруг так и кричало о богатстве, празднике и веселье. Я покопался в памяти и с удивлением понял, что я узнал и эту эпоху. Все эти прически, платья, сюртуки, напудренные лица — начало двадцатого века? Или его середина, но никак не позже.

“Эк тебя, братец, забросило-то! Аж на пять веков вперед, еще разок умрем, окажешься в далеком будущем!” — а вот и ирония проснулась.

— Мишель, вот ты где! — ко мне подскочила разряженная девушка с миловидным лицом. — Я тебя уже час ищу. Чего ты здесь сидишь-то?

Она повернулась к пожилой даме и подмигнула ей, присев в легком реверансе. Эти двое явно знали друг друга, но как я ни смотрел, сходства не обнаружил.

— Госпожа Матильда, спасибо, что вы за ним присмотрели! Вы только подумайте, стоило мне отвернуться и с подругами парой слов перекинуться, а он уже пропал! Насилу нашла!

— Аннушка, совсем ты умотала молодого человека! — всплеснула она руками. — Хоть поспал немного! Не суетись, пусть отдохнет. Я за ним пригляжу, чтобы другая красотка его не увела.

— Ах, что вы, что вы, он мой и только мой! — она перевела взгляд зеленых глаз на меня. — Мишель! Не время спать! Время веселиться!

Я моргнул. Потом еще раз, собирая разбегающиеся во все стороны мысли. Шок от переноса в новое время уже не был так силен, как в первый раз, но обилие цветов, запахов и звуков, а главное — информации, все равно выбивало из колеи.

В голове теснилась не одна сотня вопросов, и самым громким из них был: какого ж черта со мной происходит?!

Аннушка вопросительно на меня посмотрела и приподняла брови, ожидая, что я тотчас встану и пойду за ней. Но я не двигался, ощущая лишь легкие волны беспокойства из-за нового места и непонимания ситуации.

— Пойдем же! — и чуть ли ни ногой топнула.

— Прошу меня простить, дорогая Аннэт, но я действительно устал, — хрипло ответил я.

Голос словно чужой, а звуки с трудом пробивались сквозь шершавое горло. Наверное, я кричал перед смертью. Но это было тогда, а что сейчас?

— Как же! — не унималась Аннушка. — Мы же только как три часа назад пришли. И ты обещал!

Она надула губы точь-в-точь как моя бывшая.

Я не собирался уступать незнакомой мне Аннушке. Меня, между прочим, два раза убивали, что мне какая-то размалеванная девица! И пусть сейчас ничего не болит, но мне нужно собраться с мыслями! Пока снова что-нибудь не произошло.

— Идите танцевать, — спокойно сказал я. — Вы ради этого же пришли.

Аннушка пожала плечами, — хотя, признаюсь, я ждал скандала, — кивнула госпоже Матильде и упорхнула, оставив после себя шлейф запаха свежих абрикосов.

Какой сейчас год? Кто я? Где я? Почему меня зовут так же? А тело? Тело хоть мое?

Аккуратно скосил глаза на свои руки. Молодые, крепкие, но чужие. Не мои. Нет шрама от гвоздя на указательном, ни родинки между пальцами. В прошлый раз, на поле брани, я и не думал оценивать себя, не было времени. Сейчас — другое дело.

Одно радовало, Аннушка назвала меня Мишелем, значит, мое имя осталось прежним, хотя лет мне явно стало меньше.

— Вам нужно на воздух, голубчик, — нарушила ход моих мыслей госпожа Матильда. — Больно вы бледный. Точно не больны? Я могу дать вам карточку моего врача. Чудо, какой врач! От всех болезней меня лечит. Прейскурант у него приличный, сразу видно, что профессионал. Самый известный врач в наших кругах. Подождите-ка, сейчас я найду...

Она подозвала к себе молоденькую служанку, что пряталась за цветами, и царственно приказала найти визитку врача.

— Спасибо, — я, наконец-то, отлип от мягкого сиденья и покачал головой, — мне действительно будет лучше на воздухе. Хорошего вечера, госпожа Матильда, и еще раз спасибо за беспокойство.

Аккуратный поклон, — почти машинальный, — и вот я уже на ногах. Даже не покачнулся. Рост тоже изменился, кажется, я стал чуть выше. Всегда об этом мечтал.

И хватит об этом, сейчас самое время оглядеться.

Внутренне я продолжал ожидать очередного удара в брюхо, и поэтому был внимателен как никогда. Взгляд буравил каждую мелочь, каждое лицо и выступ. Однако все было в лучших традициях балов, о которых я читал: танцы, шампанское, сплетни.

Справа потянуло свежим воздухом, и я прошел мимо ряда здоровенных вазонов с цветами, обогнул ретивого официанта с полным подносом бокалов и очутился на широкой, почти пустой террасе. Хотя парочку в тени резной крыши можно не считать, они были заняты друг другом и совсем не обращали на меня внимания.

Внизу раскинулся огромный парк. Так, сразу я его не узнал, но он вполне был в духе этого времени: скульптуры, подстриженные кусты, скамейки, клумбы. Редкие гости медленно прогуливались по дорожкам, что-то тихо обсуждая. Это очень контрастировало с веселым шумом за моей спиной.

Глубоко вдохнув прохладный воздух, я начал все подробно вспоминать. Первое столкновение с троицей в проулке, битву, бородача и... воеводу!

“Странник. Здесь не твое время. Ты сломал петлю”, — сказал он мне тогда.

Получается, что я странник? Или все-таки лежу в коме на больничной койке, в коконе проводов и облепленный датчиками? Как понять, что реально, а что нет?

Ладонь легла на камень перил террасы. Холодный, гладкий, без единой шероховатости. Настоящий!

Все это опять не укладывалось в голове. И, главное, даже спросить не у кого, что со мной происходит. Где я сейчас найду того воеводу?!

Я стоял, сжимая холодный камень перил до белых костяшек, пытаясь хоть как-то осознать себя в этой новой, ослепительной и пугающей реальности.

Сквозь гул крови в ушах я начал анализировать звуки: далекий оркестр играл вальс, смех из салона, шепот влюбленной пары в тени колонн. 1910-й? 1905-й? Бал. Дворянское гнездо. И теперь я часть всего этого.

"Сломал петлю". Слова воеводы снова повисли в сознании тяжелым грузом.

Внезапно что-то изменилось, шепот за спиной стих, и я почувствовал на себе взгляд. Не праздный, не любопытный, а прицельный и изучающий.

Я медленно обернулся.

Ко мне по террасе, не спеша, шли двое. Они резко отличались от пестрой, легкомысленной толпы в танцевальном зале. От них веяло чем-то таинственным, чужим и нереальным. Оба в строгих, идеально сшитых черных сюртуках, без лишних деталей и знаков отличия.

Один — высокий, сухопарый, с седыми висками и лицом аскета, глазами цвета старого льда. Другой — моложе, плотнее сложен, с невозмутимым, почти деревянным выражением лица и руками, спокойно сложенными за спиной. Их появление было настолько тихим, что пара в тени даже не заметила их, продолжая стоять в тени.

Эти двое остановились в паре шагов от меня. Ни поклона, ни приветствия.

— Господин Дюжев, — произнес старший.

Голос у него был низкий, вежливый, но в нем не было ни капли тепла. Каждое слово звучало отточенно, как лезвие скальпеля.

— Наши соболезнования в связи с вашим недавним… недомоганием. Рады видеть вас на ногах.

Сказано без тени эмоций, словно я не умер пять веков назад, а простудился на днях.

Я промолчал, лишь слегка наклонил голову, заставляя себя дышать ровно, и отметил для себя: Дюжев. Значит, фамилия та же. Хорошо. Уже хоть какая-то определенность.

— Мы представители... некоего сообщества, — продолжил второй, его голос был более плоским, будничным, как на скучном совещании, которое никто не слушал. — Сообщества, очень заинтересованного в стабильности. И в том, чтобы нити судьбы не рвались и не путались без надобности. Ваше возвращение к активной жизни… вызывает ненужные вопросы.

"Общество. Стабильность. Нити судьбы". Воевода, к слову, говорил о "петле". Эти двое знали, кем я был на самом деле!

— Какие вопросы? — спросил я, заставляя свой голос звучать спокойно, почти лениво.

А внутри все сжалось в тугую, готовую к удару пружину. Сейчас они скажут, что я угроза, и нападут. Что использовать для защиты?

На краю восприятия я заметил тяжелую пепельницу на столике в полуметре от меня. Что еще? Хлопать себя по карманам я не стал, вряд ли там спрятан нож для разрезания конвертов. Нет, его тут не носят. Тогда что?

Ответ нашелся сам собой и был до удивления прост: руки, голова, камень перил.

Я даже не успел удивиться, как спокойно во мне пронеслись мысли об убийстве этих двоих.

Меж тем разговор продолжался.

— Вопрос целесообразности, — сказал старший, не отрывая ледяных глаз от моего лица. — Вы, сударь, находитесь не на своем месте. Ваше присутствие здесь — аномалия. Сбой в четком механизме преемственности. Род Дюжевых должен был тихо угаснуть, освободив ресурсы и статус для более жизнеспособных ветвей. Вы же продолжаете цепляться за то, что по праву должно отойти другим. И это нарушает установленный порядок. Мы предлагаем вам благоразумно отступить. Отказаться от претензий на земли, от интриг, от своего имени и рода. Уезжайте. В Крым, в Швейцарию — куда угодно. Мы готовы предложить вам посильную помощь, если нужны новые документы и рекомендации. Проживите, — он голосом выделил это слово, — отпущенные вам годы в тихом забвении.

Он говорил длинно, витиевато, обволакивая угрозу шелком вежливых формулировок. Но суть была ясна: "Уйди с дороги. Или ты за это поплатишься. Снова".

Адреналин, знакомый по подворотне и вытоптанному полю боя, щедрой волной хлынул в кровь. Он не парализовал, а заточил, проясняя сознание. Страх был, да. Но поверх него нарастала ярость.

Две смерти. Две! Менять одно бесполезное существование на другое, во славу их милости, общества и правилам? Нет уж.

— Вы заблуждаетесь, — сказал я тихо, но так, чтобы каждый слог был слышен.

Я расправил плечи, почувствовав непривычную, но крепкую мускулатуру этого нового тела.

— Я Михаил Дюжев, — четко произнес я. — Последний в роду. И я никуда не уеду. Мое место — здесь. А ваши "ресурсы" и "статусы" меня не интересуют. Интересует лишь то, что по праву принадлежит моей семье. И я это возьму.

Я видел, как в глазах младшего мелькнуло легкое удивление, а взгляд старшего стал еще холоднее.

— Вы принимаете опрометчивое решение, — произнес последний, и в его вежливости впервые появилась трещинка, тонкая, как ледяная игла. — Последствия будут необратимы. И для вас, и для тех немногих, кто еще держится за ваши потертые полы.

Мой взгляд упал на его руки, спокойно лежащие на трости. Я оценил дистанцию. Если он дернет трость — значит, это клинок. Я успею схватить пепельницу, сделать шаг в сторону, ударить в колено, потом — в висок.

Мысли проносились со скоростью пули. Я был готов: к драке, к боли, к третьей смерти — но не к отступлению.

Мы стояли, прожигая друг друга взглядами. Тишина между нами сделалась густой и звенящей. Ее можно было черпать не то что ложкой — ведром!

Наконец, старший едва заметно покачал головой. Не разочарование, а скорее констатацию факта. Разговор пошел не по плану, оппонент, то есть я, не пошел на уступки.

Не дождетесь!

Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержался на глазах — и я понял, что он видит: не испуганного юношу, а того, кто уже смотрел в лицо смерти. Дважды.

— Как жаль, — произнес он без тени сожаления. — Вы выбрали сложный путь, господин Дюжев. И короткий. Очень жаль.

Он слегка кивнул своему спутнику. Тот, не говоря ни слова, развернулся на пятках. Они ушли так же тихо, как и появились, растворившись в темноте арки, ведущей обратно в дом. Думаю, они так и не появятся посреди бала, а перейдут куда-то в другое время.

Для меня их уход кричал громче любой угрозы. Это был приговор, вынесенный без эмоций и возможности подачи апелляции.

И только когда их фигуры окончательно исчезли, адреналиновая волна схлынула, оставив после себя дрожь в коленях и кристально ясное, жгучее осознание.

Я Михаил. Михаил из XXI века, принявший смерть в грязной подворотне. Михаил-ратник, павший на поле брани. И теперь — Михаил Дюжев, последний отпрыск обнищавшего рода в Москве 1910 года.

Что же — как же! — все это произошло?

Вместо забвения после первой смерти — меня выдернули из потока времени. Бросили в прошлое, как камень в воду. Воевода понял это и поспешил предупредить или, наоборот, помог шагнуть дальше, желая исправить ошибку мироздания?

Потом снова смерть и новый переход. Но он почему-то привел меня опять не к темноте, а в другое время. Опять не туда.

Но и здесь нашлись "хранители порядка", желающие решить возникшую проблему, видимо, уже окончательно.

В памяти всплыла одна фраза того, кто старше: “вы же продолжаете цепляться”. Что он имел в виду? Меня из будущего или из этого настоящего? Я точно понимал, что они знают, кто я.

Не винят ли они меня в создании этой самой аномалии? Или, все же, это касается только дел нынешнего Михаила Дюжева? Возможно, что мой переход именно сюда даст этому парню возможность изменить уготованную ему судьбу из тихого забвения?

Не знаю.

Но "петля", "сбой", "аномалия" — это были ключи. И мне нужен был не побег в Швейцарию, мне нужны были ответы.

И сила, чтобы их добиться.

Я разжал онемевшие пальцы, отпустив, наконец, перила. За спиной играл вальс, где-то смеялась Аннушка, а ушлый поручик рассказывал очередную смешную историю.

Но только у меня в кармане лежала пустота, в голове — обрывки двух прошлых жизней, а в будущем — война за выживание.

И впервые за долгое время — настоящая, ясная цель. Не только выстоять против хранителей, но и возродить свой род, стать кем-то, а не просто случайным попаданцем не в ту эпоху.

Я не беглец. Я странник, который нашел точку опоры. Сдвинуть меня будет, ох, как непросто.

Я повернулся спиной к темному саду, куда ушли мои незваные гости, и шагнул навстречу свету и музыке бала. Мне нужно было найти зеркало, чтобы увидеть свое новое лицо.

А уже потом начать действовать.

Глава 3

— Мишель Дюжев? Как хорошо, что я вас тут застала! У меня к вам важный разговор.

Ко мне подошла статная дама в диковинном платье, в котором был такой вырез, что я на мгновение забыл, как дышать.

С трудом оторвавшись от выпуклостей, я сосредоточился на ее лице. Его нельзя было назвать красивым, но с таким объемом груди, кого такое волновало? На вид подошедшей было чуть больше двадцати, смуглая кожа, карие глаза с огоньками интереса в них.

Интересно, мы с ней знакомы? Я попытался воззвать к памяти, но та предательски молчала.

— Слушаю вас внимательно, — спокойно ответил я, ничем себя не выдав. — Однако я тороплюсь, переходите сразу к делу.

Отчего-то мне показалось, что такие дамы любят долго ходить вокруг да около, а у меня сейчас совершенно иные планы, нежели стоять с ней посреди зала. Да и потом, она была мне интересна только в том случае, если у нее есть сведения про хранителей.

— Я слышала, что ваш род скоро будет выступать на собрании по вопросу передачи прав на “сердце Сибири”.

— Почему вас интересует именно это? — что-то в ее фразе меня зацепило.

Поэтому я взглянул на нее по-другому. Она чем-то напомнила мне журналистов, которые так и норовили вытащить из людей информацию любой ценой.

С такими мне случалось встречаться лишь единожды, когда я стал свидетелем дорожной аварии. Из меня чуть душу не вывернули, вытягивая подробности.

И вот в этой даме было что-то схожее с той журналисткой. То ли тон, то ли манера говорить, то ли чутье.

— Событие десятилетия! Четыре самых известных рода и... ваш. Я хотела бы узнать побольше об этом.

— Нет, — ответил я, — разговор окончен.

— Но Мишель!

— Для вас, Михаил Александрович, — холодно сказал я, а затем развернулся и пошел прочь.

— Михаил Александрович! Но это важно! Действительно, важно! — она побежала за мной, бойко стуча туфельками. — Это будет на первой странице!

Интуиция меня не подвела, она действительно журналистка. Вот только откуда здесь, в начале девятнадцатого века женщина такой профессии? Очень странно.

Я прокрутил все свои знания той эпохи, чтобы понимать,, с чем буду иметь дело. Хотя, конечно, было сложно вот так с ходу вспомнить нюансы. Многое никак не отзывалось в душе, вызывая лишь вопросы. Так что я собирался действовать по обстоятельствам.

И сейчас мне нужна была уборная и зеркало.

— Михаил Александрович! — мужской бас снова отвлек меня от размышлений. — Не ожидал вас здесь увидеть. Можно переговорить с вами?

Я оглядел его с ног до головы. Полный мужчина в дорогом сюртуке с золотым шитьем, шелковым галстуком, вполне в духе времени. На пальцах массивные перстни, которых он постоянно касался. Крупный нос, близко посаженные светлые глаза и прическа, словно ему на голову надели чужой парик. Выглядело это и смешно, и нелепо.

Впрочем, показывать ему свои эмоции я не собирался.

— Слушаю вас внимательно, — мой тон быть чуть теплее, чем в общении с журналисткой.

Мужчина производил приятное впечатление, и мне было интересно с ним поговорить.

— Вы, наверное, меня не помните, — продолжил он, — я видел вас совсем еще ребенком.

Его рука опустилась, показывая, какого роста я тогда был. Снова пришлось напрячь память. И вдруг посреди белого ничего в моей голове возник образ толстяка в потертом сюртуке и с испачканными чернилами пальцами.

— С последней нашей встречи вы стали выглядеть лучше, — спокойно ответил я. — К сожалению, не помню вашего имени.

— Дронич Иван Олегович, — просиял он. — Счетовой вашего отца. Я хотел выразить вам искреннее сочувствие в связи с его внезапной кончиной.

— Благодарю вас, — я чуть склонил голову.

— Это еще не все, — поспешно добавил он. — Так как я знал вашего отца, то хотел бы предупредить, — он украдкой огляделся, — да, именно предупредить. Многие недовольны, что ваш род претендует на “Сердце Сибири”. Будь осторожны. Глаза и уши везде.

Теперь я посмотрел на него с глубочайшим интересом. Второй человек упоминает это сердце, но я пока даже не знаю, что это такое. Титул, драгоценность или кусок земли?

— Спасибо, ваше предупреждение ценно для меня. Как вы думаете, кто первый выступит?

— Зарецкие, конечно же, — его голос упал до шепота. — Но я вам этого не говорил! Пусть я очень уважал вашего отца, но, сами понимаете, своя шкура дороже.

Я кивнул, принимая его доводы. Иван Олегович не стал возле меня задерживаться и быстро покинул меня, трижды оглядевшись по сторонам. Интересно, почему Дронич больше не работает на наш род? Или со смертью отца его уволили?

Странно.

Интуиция подсказывала, что этому человеку можно доверять, поэтому я поставил зарубку на память, узнать о нем побольше. И отправился, наконец, в уборную.

Правда, ее пришлось искать — почти половину этажа вниз и три коридора с двумя перекрестками! Без помощи лакеев я бы заблудился. Но вот уже заветное зеркало и мое отражение.

Лицо как лицо. Молодое, холеное, но уставшее. Не думал, что из меня получится настоящий аристократ. Но мой прямой нос, карие глаза, упрямый подбородок отлично подошли к одетому костюму. У здешнего меня отменный вкус.

Все же хорошо, что у меня осталось мое лицо. По виду я сбросил лет десять. Значит, сейчас мне чуть больше двадцати пяти.

Сколько раз в жизни я представлял, как со знаниями и опытом взрослого, я бы повел себя в прошлом? Вот и выпал шанс.

Я чуть улыбнулся отражению. Все не так уж плохо.

Нужно собрать побольше информации, чтобы скорее сориентироваться в ситуации. Кого интересно можно аккуратно расспросить? Не журналистку же!

Поэтому я направился обратно в зал, может быть, память подскажет нужного человека?

К моему удивлению, я умудрился заблудиться! И, как назло, ни одного лакея или гостя: коридоры были пусты, словно бал закончился несколько часов назад.

Два раза я сворачивал не в ту сторону, натыкался на вереницу дверей, которых точно не было по дороге к уборным. В какой-то момент хотелось закричать: ну кто так строит?! — и вдруг из-за поворота вынырнул мужчина.

Вынырнул, остановившись передо мной, перекрыв узкий коридор. Ростом с меня, в идеально сидящем фраке, но с неправильными, жесткими чертами лица. Блондин с почти белыми ресницами и холодными, водянисто-голубыми глазами. Он смотрел на меня без тени удивления, будто ждал.

"Зарецкий. Или его прихвостень", — пронеслось в голове мгновенно, не как мысль, а как животный сигнал опасности.

По спине побежали мурашки. От этого человека пахло сандаловым деревом, дорогим табаком и чем-то металлическим, холодным.

— Дюжев, — произнес он без приветствия. — Выглядишь бодро для того, кого два дня назад выносили на руках. Наши лекари просто волшебники, что ли?

Голос был ровным, но в нем сквозила насмешка.

Я молчал, оценивая дистанцию. До ближайшего ответвления коридора — метров пять. Сзади — тупик с парой глухих дверей.

Мы были одни.

— Ходишь тут, где не просят, — продолжил он, делая шаг вперед, держа правую руку под полой пиджака. — Лезешь, куда не звали. Намеков не понимаешь. Значит, будем объяснять нагляднее.

Он действовал без прелюдий. Резким, отточенным движением рука вырвалась вперед. В пальцах блеснул короткий, с широким клинком бебут — кавказский кинжал, излюбленное оружие дуэлянтов и наемных убийц. Удар был молниеносным, снизу вверх, прямо под ребра — в цель, откуда не крикнешь.

Но мое тело уже двигалось. Не я им — оно само. Спина прогнулась в неестественном, кошачьем изгибе, клинок со свистом прошел в сантиметре от жилета. А моя собственная рука, левая, словно натренированная годами, взметнулась и захлестнула его запястье у самого основания большого пальца.

Жестко на разрыв связок.

Этот прием не знал ни я из будущего, ни ратник из прошлого. Это было знание этого тела. Тела Михаила Дюжева, который, видимо, не только на балах любит потанцевать.

Раздался хруст, негромкий, но отвратительный. От неожиданной боли и потери контроля враг ахнул, пальцы разжались. Кинжал, описав в воздухе блестящую дугу, упал на ковер.

Я не стал его поднимать. Я пнул. Носок лакированного ботинка пришелся точно под коленную чашечку. Противник, сдавленно вскрикнув, рухнул на одно колено, хватаясь за поврежденную руку. Я был уже за его спиной. Схватил его за волосы и с силой пригнул голову к полу, почти вдавив лицо в узорчатую шерсть.

— Тише, — прошипел я ему в ухо, и в своем голосе услышал непривычную, ледяную хрипотцу. — Не позорь род Зарецких истерикой в гостях.

Он замер, тяжело дыша. Я поднял бебут левой рукой. Лезвие было холодным и смертельно острым. Без лишних слов, одним резким движением, я всадил его в паркет в сантиметре от правого уха. Клинок вошел глубоко, с глухим стуком, и задрожал, издавая тонкое, злое жужжание.

— Артамон Зарецкий привет передавал? — спросил я, не ослабляя хватки. — Или это твоя личная инициатива? Устранить конкурента в туалетном коридоре? Какой пошлый сюжет.

— Тебе… тебе не видать "Сердца Сибири", — выдавил он сквозь стиснутые зубы, пытаясь вывернуться. — Один в поле не воин, Дюжев. Нас много. Тебя задавят, как таракана.

Его слова были полны ненависти, но в них также слышалась и досада. Он не ожидал такого отпора.

— Передай Артамону, — я наклонился еще ближе, чтобы мои слова точно достигли цели, — что я — не воин. Я буревестник. И шторм, который я принесу, сметет не только его прихвостней, но и крышу с его родового гнезда. Понял?

Я резко отпустил его волосы и встал. Он остался сидеть на коленях, обнимая травмированную руку, с дрожащим у самого уха кинжалом.

Не оглядываясь, я пошел прочь, оставляя его в полумраке пустого коридора. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, а руки слегка дрожали. Адреналин лился по жилам раскаленной лавой, смешиваясь с отголосками двух предыдущих смертей. От этого коктейля мир вокруг казался слишком ярким, слишком резким, а тишина — звенящей.

"Один в поле не воин". Да. Но я уже не один. Во мне было трое. Опыт историка, выдержка ратника и, как выяснилось, боевые навыки этого молодого повесы-аристократа. И этого, кажется, мои враги не учли.

Я вышел в освещенный зал, к звукам вальса и смеху. Никто не знал, что в двух минутах ходьбы отсюда на коленях сидит наемный убийца, а я едва не получил кинжал в живот. Опасность была не где-то там. Она была здесь, повсюду. В бархате драпировок, в улыбках гостей, в блеске хрустальных люстр. И чтобы выжить, мне предстояло научиться видеть ее раньше, чем она нанесет удар.

С трудом сохраняя внешнее спокойствие, я подхватил с подноса лакея бокал и залпом опрокинул его в себя. Поморщился. Вкус ужасный, не чета тому, что я пил в... Мысль запнулась. В будущем? Или в другом теле? Как правильно?

А есть ли разница?

Шампанское и не подумало ударить в голову. Даже, наоборот, от его пузырьков прояснилась голова.

Я медленно прошелся по залу, разглядывая гостей. Искал тех, чьи лица отозвались бы в памяти. Чаще всего это были женщины и девушки, которые, провожая меня взглядами, неизменно подмигивали.

Ох, Дюжев, ты, действительно, ловелас!

И тут я наткнулся на весьма любопытного человека. Мой ровесник, мундир младшего офицера, если я правильно помню, щегольские усы и развеселые глаза, которые едва не разъезжались в стороны от выпитого.

— Мишель! — он тоже заметил меня и, растолкав окружавших его друзей, нетвердым шагом подошел ко мне. — Я думал, что ты еще минимум неделю прикован будешь к кровати!

“Евгений Розальев”, — пронеслось в голове.

За именем посыпались и другие сцены: то мы с ним на дуэли, то на какой-то квартире, то мчим на лошадях по полю.

— Местные лекари просто волшебники, — ответил я чужими словами. — Да и потом, разве я мог пропустить это мероприятие?

— Твоя правда! Бал у Зиминых — это именно то событие, ради которого можно и из могилы встать! — расхохотался он и хлопнул меня по плечу. — Ты уже видел госпожу Шаридан с дочурками? Красавицы высшей пробы!

— Увы, мне сегодня попадаются сплошь подозрительные личности, — поморщился я. — Уже собирался уходить.

— Какой уходить?! — картинно возмутился он. — Только же все началось! Или ты все еще хвораешь?

Последнее он произнес тихо, обдав меня запахом кислого вина. Странно, такой пышный бал, а подают дешевую выпивку.

— Я вполне здоров, — усмехнулся я, вспомнив стычку в коридоре. — Но что-то мне подсказывает, здесь мне не рады.

— Да плюнь ты на них! Род Дюжевых едва не кончился после нападения на тебя. Поэтому ты правильно сделал, что приехал. Пусть знают, что тебя так просто с места не сдвинуть. Пойдем лучше играть?

— Нет, не сегодня, — качнул головой я. — Знаю я твои предложения. Потом через неделю проснусь в другом городе в одних штанах в окружении незнакомок.

— Будто тебе от этого плохо было! — расхохотался он, и тут же стал серьезным. — Слухи ходят разные. Ты бы лучше с нами остался. Если что, у нас хоть оружие есть. Встанем за тебя горой!

Я верил его словам. Интуиция довольно урчала, соглашаясь с моими выводами. Эти точно встанут за меня, как будет в том нужда. У меня отлегло от сердца.

В итоге остался рядом с ними, внимательно поглядывая по сторонам. Среди любопытных взглядом встречал и удивленные. Два раза натыкался на откровенно злые. Этим я холодно улыбался, подчеркивая лишний раз свой статус выжившего.

— Ты не мог бы мне больше рассказать, что болтают в народе? — я поймал Евгения после очередного бокала шампанского и предложил провериться на террасе.

— А ты сам не слышал? — он моргнул, фокусируясь на моем лице, а потом махнул рукой. — Прости, забыл, что ты лежал в больнице. Да все только про передачу прав на ту каменюку и болтают! Надоели, страсть как! Словно, кроме него, в мире ничего не происходит! А у нас в части, между прочим, уже год новое оружие не привозили!

— И что конкретно болтают? Интересно, есть что-нибудь? Помимо того, что Зарецкие претендуют на него?

Я сложил два плюс два и получил, что “Сердце Сибири” представляет собой огромный камень. Драгоценный? Что-то не припомню я такого в истории. Алмаз “Орлов” Екатерины II знаю, еще был “Шах”, что принадлежал Николаю I, а вот про сердце — впервые слышу.

— Так это ж не просто кусок камня, ты чего, Мишель! Это ж реликвия, — он икнул от важности момента, — благодаря которой можно получить такие роскошные земли, что у меня голова кругом. Ой, и вправду, кругом.

Он резко перекинулся через перила, что я едва успел его поймать. Впрочем, обошлось. Несколько раз глубоко вздохнув, Розальев вернулся в вертикальное положение.

— О чем-то бишь я?

— О роскошных землях, — подсказал я.

— Точно! Не просто роскошные! А на которых добывают магические ерундовины, знаешь, эту, запамятовал.

— Карагатон, — вдруг сказал я.

— Вот, он самый. Сам все прекрасно знаешь. Так что этот карагтон, — запинаясь повторил он, — огромная власть. Тот, кто владеет этими проклятыми рудниками — владеет миром!

Он еще что-то говорил, но я его почти не слышал.

“Магический!” — заорал внутренний голос.

В голове тут же пронеслись все несоответствия, за который цеплялся глаз, но мозг не воспринимал, списывания на ошибки историков. Но сейчас-то я точно понимал, что нахожусь не в прошлом. А в самом настоящем альтернативном мире.

Святые учебники по истории! Я хоть в Российской империи?!

Впрочем, этот вопрос я задавать не стал, снова включившись в разговор. Как раз на очень интересном моменте.

— ...всецело понимаю твою позицию. Дюжевы — один из старейших родов, — продолжал Евгений, понизив голос до конспиративного шепота, несмотря на шампанское. — Но в том-то и загвоздка, Мишель. Древность не синоним чистоты. Ваше право оспаривают не просто так.

Он обвел взглядом террасу, убедившись, что никто не подслушивает, и прислонился к колонне.

— Все дело в последнем держателе. Твоем прапрадеде, Гаврииле Дюжеве. Легендарная личность, храбрец, но... с причудами. Когда он вернулся с Урала с этой штукой — "Сердцем" — он не передал его императору, как было положено по тогдашнему договору с родами. Он объявил его фамильной святыней Дюжевых. Мол, камень сам "избрал" его кровь.

Я слушал затаив дыхание. История начала обретать плоть.

Глава 4

— Император тогда стерпел, — продолжил рассказывать Розальев, — Гавриил был народным героем, да и война с Османами была на носу. Но он поставил условие: право на разработку рудников передается только по мужской линии, но только если род сохраняет силу, влияние и... безупречную репутацию. Никаких пятен на имени! — Евгений сделал значительную паузу. — А тут прости, у вас, Дюжевых, как черная полоса. Чернющая! Впрочем, тебе ли этого не знать?

Он залпом допил шампанское и поставил бокал на перила. Розальев словно протрезвел, пока мне все это говорил: речь была четкой, мысли излагал здраво. Вот только легче мне от этого не становилось.

— Прадед твой вложил все деньги в строительство железной дороги к тем самым рудникам, — снова заговорил Евгений, — и прогорел. Никто так толком и не понял почему. Золотое ж дно должно было быть! Но компания лопнула, инвесторы остались ни с чем. Говорили, его... "отвели" конкуренты. Деда твоего потом на дуэли застрелили из-за скандала с замужней дамой из семьи Волконских. Они до сих пор косо на ваше семейство смотрят. А отец твой... ну, ты знаешь. Он был честным, но плохим торговцем. Разорился окончательно. Продал половину имений, включая подмосковное. А в довершение всего...

Евгений снова оглянулся, едва не сбросив бокал локтем.

— ...есть слух. Только слух, я не клевещу! Будто бы Гавриил Дюжев добыл тот камень обманом. Не в честном бою или по договору с местными шаманами, а... отнял у хранителей. Прокляли те в ответ, мол, род. И что камень лишь терпит Дюжевых, пока ждет истинного хозяина. Этим сейчас и пользуются Зарецкие и Волконские. Они говорят: "Смотрите, род Дюжевых пал. Ни денег, ни влияния, ни мужчин в строю, кроме одного юноши, да и того едва не отравили. Да и право изначально сомнительное. Пора передать реликвию в руки сильных, тех, кто сможет использовать ее на благо Империи".

Он тяжело вздохнул и посмотрел на меня с искренним сочувствием.

— Вот почему они могут оспорить. Не потому, что вы не древние. А потому что вы — слабы. По меркам этого мира. Нет армии сторонников, нет полных сундуков, нет весомого слова в Сенате. Одно лишь древнее имя да сомнительная легенда о камне. А этим временам, брат, нужны не легенды. Нужна сталь и золото. И магия, — он кивнул в сторону дворца, где кружились пары. — Особенно магия. Карагатон из тех рудников идет на самые сильные артефакты и обереги. Кто контролирует рудник — контролирует элитных боевых магов. Понимаешь теперь, что на кону?

Я понимал. Понимал слишком хорошо. Это была не просто тяжба о земле. Это была битва за власть в этом странном, магическом варианте России. Мой род оказался на самом дне, с крошечной, но очень ценной формальной привилегией, которая и сделала его — меня! — мишенью.

— И что, — спросил я тихо, — все уверены, что Дюжевым конец?

Евгений пожал плечами.

— Все, кроме меня, да пары таких же романтиков. Да, кажется, кроме тебя самого. После сегодняшнего... — он имел в виду мою стычку, о которой, видимо, уже поползли слухи. — Ты показал клыки. Но клыков мало, Мишель. Нужна стая. Или очень, очень большие и острые когти. Такие, чтобы одним взмахом решить все проблемы.

Он хлопнул меня по плечу, что едва не выбил из меня дух.

— Так что думай. Или находи союзников среди других "обиженных" родов, у которых есть сила, но нет права. Или... ищи способ доказать, что камень по-прежнему твой. Что сила Дюжевых не иссякла. Но как это сделать... — он развел руками. — Это уже тебе решать. Я лишь пехотный офицер. Моя мудрость заканчивается на тактике взводного боя, да сортах вина, которое здесь совершенно дрянное.

Я смотрел в ночь, на огни Москвы, которая была и не совсем той Москвой, о которой я читал в книгах или гулял.

Слабы. Древние, но слабые. Сомнительное право. И враги, готовые разорвать на части за кусок магического минерала.

Но во мне горел не страх, а холодный, методичный азарт. Трое в одном. Историк, который найдет слабые места в доводах врагов. Ратник, который не отступит. И молодой дворянин, в чьей мышечной памяти, возможно, таились еще не раскрытые навыки.

"Один в поле не воин", — сказал наемник.

"Сила Дюжевых не иссякла", — сказал друг.

Пора было проверить, кто из них прав.

Евгений тем временем, сбросив в себя налет серьезности, улыбнулся, щелчком пальцев отправил бокал в полет и, дождавшись мелодичного звона, подмигнул мне. После чего потащил обратно в зал на ужин.

Но несмотря на уставленный изысканными яствами стол, мне кусок в горло не лез. В голове то и дело мелькали мысли о новых нападениях, нервы напряглись до предела, а каждый из гостей представлял собой угрозу.

Кто решит забить следующий гвоздь в крышку гроба Дюжевых? Вон та парочка в сине-голубых нарядах? Мужчина аккуратно косился в мою сторону и постоянно одергивал свою даму, когда она смотрела на меня слишком долго.

Память ничего мне про них, увы, не подсказала. Про остальных я мог сказать то же самое. Какие-то лица казались смутно знакомыми, но с учетом количества присутствующих, моя интуиция просто терялась.

Ничего, разберусь, если получится живым выбраться с этого бала.

Еще я думал о магии. Как я понимаю, именно магов здесь как таковых не было, но зато существовали артефакты. Теперь я смотрел на украшения гостей другими глазами. Вдруг та сапфировая брошь — защитная? Или булавка для галстука, наоборот, атакующая?

Плохо! Плохо не знать базовых вещей. Мои знания этой эпохи мне никак не помогут! Хотя с другой стороны... Розальев упомянул войну с Османами. Возможно, некоторые события все же совпадают с теми, что происходили в моем мире.

Нужно узнать подробнее! И срочно!

С мысли меня сбил какой-то пряный запах, и через секунду я заметил лакея, который нес что-то на подносе.

— Не желаете ли бифштекс? — он подошел ко мне слева и показал небольшие тарелки с жареным мясом, нарезанным крупными кусками.

Весь вид этого блюда мгновенно вызвал во мне стойкое отвращение, что я даже удивился. Ведь я люблю такое! Неужели опять интуиция?

— Спасибо, я не голоден, — буднично ответил я, сохраняя спокойствие.

В отличие от лакея, который едва заметно дернул уголком брови.

— А давайте его мне! — вдруг вмешалась в наш разговор женщина, сидевшая справа от меня. — Я слышала об этом блюде! Из самой Англии!

— Вам сейчас подадут, ваше благородие! — вышколено ответил тот и отбыл быстрее, чем я успел моргнуть.

— Какое возмутительное обслуживание сегодня, — заохала дама. — Впервые у меня из-под носа уносят блюдо! Или вы просили что-то особенное?

Она вопросительно глянула на меня нарисованными бровями, и я машинально кивнул. Конечно, особенное! Небось с тонким слоем мышьяка, или чего похуже.

Пытаться отравить меня второй раз за месяц — это уже дурной тон. Опять Зарецкие? Нет, эти решают вопросы холодной сталью. Яды больше по вкусу женщинами. А кто у нас из моих врагов может быть под каблуком?

Память молчала.

Что ж, интуиция меня снова не подвела, а аппетит полностью пропал.

— Ваше сиятельство, — дама отчего-то решила, что сейчас я отличный собеседник, — как вы относитесь к повышению цен на антикварном рынке? Слышала, что наши соседи совсем распоясались да простите меня за такое нелитературное слово!

— Считайте, что я ничего не слышал, — улыбнулся я, увидев в своей собеседнице источник информации. — Увы, я почти не интересовался ситуацией на рынке. Говорите, что цены взлетели?

Интересно, что на эту женщину моя интуиция молчала. Не друг и не враг? Действительно случайный разговор?

— Ах, не то слово! — ее блеклые глаза вспыхнули. — Дожила до своих лет и стала интересоваться такой же рухлядью, как и я.

— Что же вы на себя наговариваете! — картинно изумился я. — Вам же едва двадцать лет! Не больше.

— Ах, шалун, — она коснулась моих пальцев краем веера, — была бы я на лет тридцать моложе! Впрочем, не о том разговор. Я краем уха слышала, что ваша семья решила продать коллекцию фарфора. Так ли это?

— Не могу вам пока ответить, увы.

— Ах, — снова вздохнула она, — вы же только из больницы! Простите меня, что-то я совсем потеряла всякую учтивость! Да и столько всего в последнее время происходит, что не успеваешь проснуться, а новостей за весь день не выслушаешь!

Это она верно подметила! Впрочем, я и сам быстро потерял интерес к разговору, наткнувшись на ледяной взгляд седого мужчины. Он сидел далеко от меня, но острые игры внимания вонзились в меня, обдав холодом. Столько ненависти я давно не видел. Ее волна прошлась, казалась, прошлась по всем гостям, которые если не вздрогнули, но замерли на мгновение, не осознав, что случилось.

“Зарецкий!”

Я вежливо ему улыбнулся, отправив мысленный привет его подельнику. Меня так просто не возьмешь!

Будут вам и клыки, и стая, и золотишко в придачу.

Тем временем ужин закончился, и я счел свои обязанности приличного гостя исполненными. Перед уходом едва успел поймать Розальева, которого друзья уже чуть ли на руках выводили из зала. Они пообещали, что с ним будет все в порядке.

“Не впервой”, — понимающе подумал я, украдкой вспомнив все с ним “наши” приключения, и покачал головой.

Мы были молоды, горячи и совершали разные поступки, но своих не бросали. Так, убедившись, что о новом друге позаботятся, я вышел из дома Михайловых. Никак не мог вспомнить, кто они такие, но раз устраивали прием, значит, имели средства. А если я был в числе приглашенных, значит, мое имя еще чего-то стоит.

На улице повеяло влажным холодом позднего московского вечера, и я невольно запахнул плащ плотнее. Фонари на Большой Никитской бросали на брусчатку прыгающие круги желтого света, из окон доносились обрывки музыки и смеха. Возбуждение от столкновения с Зарецким и сложной беседы с Розальевым еще гудело в крови, но его тут же начала вытеснять простая, бытовая проблема: как добраться домой?

К счастью, слуги Михайловых были хорошо вышколены. Почти сразу к крыльцу подкатила крытая карета, запряженная парой крепких гнедых. Я невольно восхитился силой этих животных. Сам-то раньше так близко один раз их видел, когда ходит на какую-то выставку. Но там даже и рядом не было таких красавцев.

— В Староконюшенный, дом два, господину Дюжеву! — крикнул лакей извозчику.

Я машинально кивнул и сунул ему в руку мелкую монету — привычка из прошлой жизни, заставившая слугу на мгновение округлить глаза от неожиданной щедрости, — и забрался внутрь.

Карета тронулась. Я лениво рассматривал внутреннее убранство: усталость навалилась тяжелым, теплым грузом. Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, пытаясь уложить в голове обрывки знаний о “Михаиле Дюжеве”. Староконюшенный переулок… Арбатская часть… Дом должен быть старым, родовым, но, судя по всему, в запустении. А что там? Слуги? Одна старуха-экономка? Долги? Надеюсь, хоть крыша не протекает!

Мысли путались, пока карета мягко покачивалась, стуча колесами по торцам. Я почти начал дремать, как вдруг что-то щелкнуло в глубине сознания. Проснулась интуиция, отточенная двумя насильственными смертями.

Я открыл глаза и присмотрелся к спине кучера, смутно видимой в окошко. Он сидел, сгорбившись, закутанный в темный, потрепанный армяк. А тот ли это был возница, что привез меня сюда? Хотя, откуда мне знать? В себя я пришел уже на балу!

Зато прекрасно слышал голос лакея. Он крикнул адрес открыто, на все крыльцо. Его могли слышать десятки ушей. В том числе и те, кому было выгодно, чтобы я снова исчез. Или я уже перегибаю палку со своими опасениями? Да и потом, лакей крикнул это уже приехавшему извозчику, а адрес Дюжевых, я уверен, известен всем.

И все же, ледяная игла беспокойства кольнула под ложечкой. Не сильно, но вполне четко.

“Расслабляться рано, Мишель. Только что показал зубы Зарецкому. Теперь они непременно проверят, насколько эти зубы остры”, — подумал я, приоткрывая занавеску на окне.

Улицы становились уже, темнее. Фонарей все меньше. Мы явно сворачивали с оживленных путей. Я знал Москву будущего, а не эту, но общая логика города, с его радиально-кольцевой структурой, читалась легко. Да и некоторые особняки мне хорошо знакомы по картинкам.

И сейчас мы ехали куда-то в сторону Замоскворечья, да и то не по прямой. Петляли.

“Извозчик мог и захворать. Найти замену — дело пустяшное”, — пытался я успокоить себя.

Но нервы, натянутые как струны, пели иначе. Бежать? Выпрыгнуть на ходу в темном переулке, свернуть себе шею и выглядеть паникером и трусом?

Нет. Если это ловушка — лучше встретить ее лицом к лицу. Если же я ошибаюсь и накручиваю себя — тем более, бежать нет смысла.

Я сжал кулаки, ощущая, как по телу разливается знакомый, горький привкус адреналина. Дыхание стало ровнее, глубже. Я сбрасывал усталость как старую кожу. Внутри проснулся тот самый ратник, что бился за Новгород, и тот парень из подворотни, что не раздумывая бросился на помощь.

Абсолютная готовность.

Карета, наконец, вздрогнула и резко, с визгом тормозных колодок, замерла. Я выглянул в окно: мы стояли в глухом, полутемном переулке. С одной стороны — кирпичная стена какого-то склада или завода, с другой — забор, из-за которого торчали черные ветви деревьев.

Ни души, ни одного освещенного окна.

Дверца с моей стороны распахнулась сама — видимо, кучер дернул за скобу снаружи.

— Прибыли-с, барин, — донесся его сиплый, гундосый голос.

Это была не та открытая, деловая интонация столичного извозчика. В ней сквозила какая-то мрачная, выжидающая тупость.

Все. Момент истины.

Сердце колотилось где-то в горле. Я медленно, чтобы не выдать дрожи в ногах, ступил на подножку, а затем — на сырую булыжную мостовую. Воздух был холодным и пахнул прелой листвой, угольной пылью и какой-то неприятной горечью.

— Где это мы? — спросил я ровным, холодным тоном.

Извозчик слез с козел. Он был коренастым, широкоплечим, лицо скрывала тень от картуза.

— А сказано было — на Мещанскую, в трактир «Якорь». Там вас ждут, — буркнул он, делая шаг ко мне.

И в его движении, в этой готовности блокировать путь назад к карете, была уже не услужливость, а угроза.

“Ждут”. Значит, непросто выкинут в канаву. Значит, разговор. Или показательная расправа.

Я вздохнул. Последний раз. И кивнул, будто смирился.

Убедившись, что я не собираюсь делать глупостей, извозчик запрыгнул обратно и стегнул гнедых, скрываясь в темноте ночного города.

Я остался стоять один в гулкой, враждебной тишине. Бежать уже некуда, да не от кого пока. Сцена была пуста, но ощущение ловушки лишь усилилось. Они наблюдали. И ждали, что я сделаю.

Спокойно, слишком медленно для накачанного адреналином тела, я повернулся осматриваясь. Высокие кирпичные стены без окон, забор. И в двух десятках шагов — одинокая дверь, тускло освещенная керосиновым фонарем. Так вот, ты какой трактир “Якорь”. Точнее, его черный вход.

“Ну что ж. Пора!”

Я поправил сбившийся галстук, ощущая под пальцами тонкую шелковую ткань. Это был жест не к месту, но он помогал собраться, напоминая о роли, которую нужно играть. Я Михаил Дюжев, последний дворянин в роду. Пусть даже захудалого.

Дверь не пришлось толкать. Она отворилась сама, как только я к ней подошел. Внутри пахло дешевым табаком, пережаренным маслом и влажным сукном. В низком, прокопченном помещении за массивным столом, на котором стояли щербатые пустые тарелки и графин с темной рубиновой жидкостью, сидел человек.

Это не был громила — делец. Человек в добротном, но потертом сюртуке, с умными, холодными глазами бухгалтера и крупными, спокойными руками, сложенными перед собой. Рядом, в тени у стены, застыли двое тех, что вышли из-за угла. Они не двигались. Просто стояли, дополняя обстановку как тяжелая мебель.

— Господин Дюжев, — произнес человек за столом. — Прошу, присаживайтесь. Извините за столь поздний и… нетрадиционный визит. Меня зовут Гордеев. Я представляю интересы одного кредитного товарищества.

Голос у него был ровный, без угрозы, но и без тени подобострастия. Я призвал на помощь свою интуицию, и мозг заработал с бешеной скоростью. Кредитное товарищество. Не Зарецкие, не интриги из-за реликвии. Деньги. Старые, скучные, смертельные долги отца.

Вся боевая готовность, весь настрой на схватку стали вдруг неуместными, почти смешными. Здесь не нужны мои навыки молодого повесы и ратника. Сейчас мне нужны были все мои знания о финансах. И это было, пожалуй, еще опаснее.

Я медленно подошел и сел на стул напротив Гордеева, не спуская с него глаз. На вышибал даже не обратил внимание, ведь главный здесь именно Гордеев. Он был ключом.

— Нестандартный прием для финансовых переговоров, — заметил я, позволяя ледяной иронии окрасить голос. — Я ожидал контору с бронзовой табличкой.

— Обстоятельства требуют конфиденциальности, — парировал Гордеев, — Ваш покойный батюшка, Александр Петрович, был клиентом нашего товарищества. На весьма выгодных для него, условиях. Условия эти, к сожалению, предполагали своевременный возврат. С процентами.

Он разлил из графина в две небольшие стопки рубиновую жидкость. Он не стал спрашивать, буду ли я пить. Просто поставил одну передо мной. Повеяло крепкой настойкой. Знаю я такие, пьешь, как компот, а потом встать не сможешь. Поэтому я даже не скосил на стопки взгляда, продолжая следить за Гордеевым.

Он вынул из внутреннего кармана аккуратно сложенную пачку бумаг, развернул ее и положил передо мной. В полумраке я не стал вчитываться в столбцы цифр. Мне было достаточно одной, обведенной красными чернилами внизу. Сумма была… астрономической. Для моего текущего положения — неподъемной.

— Родовое имение заложено и перезаложено, — продолжал Гордеев ровным тоном, словно диктовал протокол. — Дом в Староконюшенном… Скажем так, его стоимость покрывает лишь часть процентов за последний год. Вам, как наследнику, по закону передаются все права и обязательства. Мы проявляли терпение, учитывая ваше… нездоровье. Но терпение, как и капитал, — ресурс исчерпаемый.

Он сделал паузу, давая цифрам повисеть в воздухе свинцовым грузом.

— Я понимаю, — сказал я спокойно, глядя не на бумаги, а ему в глаза. — Долг признаю. Вопрос в условиях.

Гордеев чуть склонил голову, вопросительно дернул бровью, давая мне возможность продолжить.

— Вы говорите, что стоимость дома покрывает лишь проценты, — начал я, цепляясь за эту соломинку. — Значит, основная сумма долга обеспечена чем-то иным. Имением, которое уже не наше. Вы предъявляете мне требование выплатить то, что уже невозможно вернуть в натуре. Это не бизнес, господин Гордеев. Это медвежья услуга, прикрытая юридическими формальностями.

В его глазах мелькнул слабый огонек — не злости, а интереса. Клиент, который не молит о пощаде, а говорит на языке логики, видимо, был для него новинкой.

— Юридические формальности — это то, что передает долг на вас, — мягко напомнил он. — И то, что позволяет нам… избрать различные пути взыскания.

Один из людей у стены слегка пошевелился. Напоминание было невербальным и при этом кристально понятным.

— Различные пути, — повторил я, беря стопку, но пить, просто покрутил ее в пальцах, глядя на маслянистую жидкость. — Один из них — нажать, пока наследник не треснет, и выбросить его на улицу, получив полуразвалившийся дом. Другой, — я со щелчком поставил стопку обратно на стол, — увидеть в наследнике партнера, который может вернуть долг с прибылью.

— Партнера? — Гордеев приподнял бровь. — С вашим капиталом? Вы изволите шутить.

— Капитал бывает разный, — сказал я, и в моем голосе впервые прозвучала та уверенность, которая родилась не здесь, а в кабинетах будущего: уверенность в силе знаний и в понимании рычагов воздействия. — Денег у меня нет. Но есть кое-что иное. Права. Статус. И доступ в дома, куда вас, господин Гордеев, с вашими, безусловно, безупречными бумагами, никогда не пригласят на обед.

Я видел, как его взгляд стал острее. Я попал в точку. Теперь разговор стал намного интереснее.

Глава 5

— Вы говорите об артефактах? О землях? — спросил Гордеев, но я уловил в его тоне скепсис, ведь он был дельцом, не верящим в сказки.

— Я говорю об информации, — поправил я. — О сделках, которые готовятся. О слабостях тех, у кого деньги есть. Мой отец промотал состояние, но оставил мне кое-что более ценное — имя и связи, которые еще не окончательно растеряны. Вы можете забрать дом. Или вы можете дать мне отсрочку. Небольшую. А я, в свою очередь, найду способ превратить эти остатки имени во что-то, что можно положить вам на стол. Золото.

Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Гордеев перевел взгляд с меня на бумаги, потом на мои руки — спокойно лежащие на столе, без дрожи. Он оценивал. Не угрозы — их он контролировал. Он оценивал азарт. Шанс выиграть больше, чем по расписке.

— Сколько? — спросил он наконец, откидываясь на спинку стула.

— Три месяца, — выпалил я, не задумываясь, взяв максимум.

Он хмыкнул, но это был не отказ.

— Месяц. И не отсрочка. Реструктуризация. С повышением ежемесячного процента на… пять пунктов. Если через месяц не будет первого, пусть и символического, взноса, и я не увижу реальных перспектив… — он не закончил, просто провел ладонью по столу, сметая невидимую пыль.

Значение жеста было понятно: «сотру в порошок».

Это было жестоко. Новые условия загоняли в еще более глубокую яму. Но это был шанс. Ключ от клетки, пусть и временный.

— Дом? — спросил я.

— Остается у вас. Пока. В качестве жеста доброй воли.

Я медленно кивнул. Битва была не выиграна, но поле боя осталось за мной. На время.

— Договорились.

Гордеев разлил содержимое обеих стопок в одну и выпил сам. Деловой жест: раз вы не пьете за сделку, то и мне не нужно. Затем он аккуратно сложил бумаги.

— Наши люди будут периодически наведываться. Не для грубостей. Для… оценки прогресса. Приятно было иметь дело с рассудительным человеком, господин Дюжев. Надеюсь, вы не разочаруете.

Он кивнул в сторону двери. Моя аудиенция была окончена.

Выйдя на холодный воздух, я обнаружил, что у того самого черного хода теперь стоит другой извозчик — обычный, с фонарем. Меня ждали. Как великодушно.

Хотелось выругаться.

Я сел в карету, и только когда она тронулась, позволил себе выдохнуть. Руки дрожали уже не от адреналина, а от колоссального нервного напряжения. Ни ударов, ни клинков. Только слова, цифры и холодный расчет. Уж лучше бы засада в переулке!

«Месяц, — думал я, глядя в темное окно. — Отец оставил мне не только долги. Он оставил мне войну на два фронта: за реликвию — с аристократами, и за выживание — с ростовщиками. И проиграть на любом из них нельзя».

Но в этой мысли не было отчаяния. Был азарт. Тот самый, которого так не хватало в прошлой, скучной жизни.

Окрыленный этим новым ощущением, я с интересом поглядывал на спящий город, с удовлетворением отмечая, что в этот раз меня везут правильно.

Карета, поскрипывая рессорами, покидала тишину и простор Замоскворечья с его тенистыми садами и низкими особняками, и Москва вокруг начинала меняться, готовясь принять их в иное, более тесные и душные объятия.

Из окна мелькали фрагменты ночного города, будто сшитые из темного бархата, дыма и золотых клочьев света. Не было ровного электрического сияния, свет был живым и неровным.

Фонари на масле и керосине выхватывали из мрака островки мостовой, угрюмые стены складов, затейливую решетку чьего-то парадного двора. Их желтые, мигающие круги не столько освещали, сколько подчеркивали глубину окружающей тьмы.

Где-то в переулках горели одинокие окна — тусклые, сальные пятна за стеклами. Издали доносился гул трактирной жизни: обрывки разудалой гармошки, сдавленный смех, звон посуды.

Воздух, проникавший в приоткрытое окошко, был густой, слоеный: запах конского навоза, сырого камня, сладковатый дымок березовых дров из труб, едкая струйка заводского чада с Яузы да вездесущий, въевшийся в самый камень города запах пыли — вековой, человеческой, московской.

Я откинулся на потертую кожаную спинку, и город за стеклом, этот другой мир, казался мне теперь не просто местом действия, а гигантской, сложной машиной, в которую меня забросили, не выдав инструкции.

Но мысли, сбитые в клубок за бесконечно длинный вечер, начали медленно распутываться.

Это все совсем не сон. Слишком уж цепко память держала леденящий удар стрелы в грудь и оглушительную тишину после него. Слишком отчетливо я видел перед собой лица Хранителей, их взгляды, лишенные всякой человечности. Они говорили о “стабильности”, о “нитях судьбы”.

Я был для них сорняком, проросшим не на той грядке истории. И сорняк полагалось выполоть. В этой мысли не было страха — была жесткая, холодная ясность. Я остался жив. Пока. А значит, у меня есть время.

Но рассчитывать можно только на себя. Никто не придет на помощь. Ни в этом мире, ни из прошлого.

Тем временем карета свернула в лабиринт переулков между Остоженкой и Пречистенкой. Дома становились выше, ампирные фасады с колоннами и львами над воротами нависали в ночи тяжелыми, спящими массивами. Здесь тоже была нищета, но она пряталась за толстыми стенами и не выливалась на улицу. И нищета рода Дюжевых была из того же разряда: постыдной, скрытой, но оттого не менее смертельной.

Мои мысли, наконец, выстроились в подобие порядка, сухого и безрадостного, как список долгов.

Что я мог сделать в реалиях этой старой Москвы? Я был никем по мнению общества. Разорившийся дворянин без связей, денег и положения. Но мое оружие — это знание. Но не этого мира, а законов развития, основ экономики, психологии. Я знал, что такое кризис и как в нем можно найти возможности. И я мог мыслить не как аристократ конца империи, а как торговец. Жесткий, прагматичный. В моей памяти жили истории взлетов и падений, о которых здесь еще никто не слышал.

Карета завернула в Староконюшенный переулок. Фонарь у ворот осветил знакомый, чуть облупившийся фасад.

— Прибыли, ваше сиятельство, — голос извозчика выдернул меня из пелены мыслей.

В этот раз он спрыгнул и лично открыл мне дверь.

Разрываемый сотнями вопросов о состоянии дома, я спрыгнул на мостовую и огляделся. В полутьме почти ничего не разглядеть толком. Из кареты мне были видны два этажа, высокие двойные двери, ворота во внутренний двор.

Кажется, я в прошлой жизни видел уже этот дом! Задрав голову, сам себе кивнул. Точно! Дом с мезонином и двумя флигелями. Должен быть желтым, как и свет керосинки из ближайшего к дверям окна.

“Ждут!” — на этот раз в этой мысли не было опасности, а что-то очень теплое, почти родное.

Даже память очнулась, услужливо подсказав, что это Алевтина Петровна не спит, карауля меня.

Свет в кухне погас, и через мгновение скрипнула массивная входная дверь. На пороге, заслоняя собой теплый свет керосиновой лампы, стояла пожилая, но прямая, как трость, женщина в темном платье и белоснежном чепце.

— Михаил Александрович! Господи, наконец-то! — ее голос, низкий и чуть хрипловатый, был полон видимого облегчения. — Входите, входите скорей, не стойте на сквозняке! Совсем духом не вышли, что ли, из больницы? Спать бы вам, укрепляющие настойки принимать, а вы сразу на этот прием отправились! Совсем не бережете вы себя!

Ворчала больше для порядку, я видел, как лучатся радостью ее уставшие глаза.

— Вы чего не спите, Алевтина Петровна? Ночь уже на дворе! — с улыбкой спросил я.

— Да как же я могу уснуть, ежели вас еще нет! — всплеснула она руками и поставила на комод лампу. — Да и всегда есть чем заняться.

Затем она ловко сняла с моих плеч плащ, а ее цепкий, заботливый взгляд мгновенно оценил мое состояние. Алевтина Петровна все продолжала тихонечко ворчать: про погоду, про дороги, про шальную молодежь, которой лишь бы гулять по мокрой Москве.

Я слушал ее вполуха, позволив ее привычной суете окружить себя, пока сам разглядывал дом. Два этажа, скорее всего, еще

Прихожая была просторной, но… потрепанной былой славой. Паркет под ногами, когда-то темный и лоснящийся, теперь был тусклым и местами протертым до белесых прожилок.

По стенам, оклеенным некогда дорогими обоями с тиснением, зияло несколько пустых, более светлых прямоугольников — следы снятых и, видимо, проданных картин. Кое-где обои отошли, и я видел, как их пытались приклеить обратно.

С потолка спускалась тяжелая люстра, но на ней недоставало нескольких хрустальных подвесок, и она выглядела немного кривой, будто плакала слезами из отсутствующих бриллиантов света. В воздухе витал тонкий, но устойчивый аромат воска, старого дерева и еще чего-то — упорством, не сломленного нищетой. Этот дом дышал. Дышал памятью.

И эта самая память вдруг ударила в виски, не как мысль, а как вспышка эмоций. Вот здесь, у этой самой вешалки в форме оленьих рогов, отец подкидывал меня, маленького, к потолку, а я визжал от восторга и хватался за его бакенбарды.

А по этой скрипучей лестнице, третьей ступеньке слева, я ждал мать в первый день школы, такой гордый и важный в своей новой форме. Еще прыгал, чтобы дерево громче звало всех отметить это событие.

Я не удержался и подошел, всем весом нажимая на полированное дерево. А когда раздался скрип — улыбнулся. Ничего не изменилось!

Все эти воспоминания, чужие и в то же время до боли родные, согрели что-то внутри, растопив лед отчаяния. Этот дом был не просто строением, он был живым. И его нужно было спасать.

— Алевтина Петровна, — начал я осторожно, следуя в гостиную, где мебель была уже накрыта тяжелыми, серыми чехлами. — Спасибо, что дождались. Расскажите, как тут все? Все ли в порядке? Крыша не течет? И что самое срочное нужно сделать?

Экономка вздохнула, поправила чепец и приняла свой обычный, скупой на эмоции, деловитый вид. Хотя в глазах мелькнуло удивление. Неужели до этого я ни разу не интересовался состоянием дел в доме?

— Крыша, слава богу, цела. После прошлой осени перебирали. А что самое срочно? — всплеснула она руками, — Игнат просит хоть немного овса лошадям, а то на одном сене далеко не уедешь. Марфа упоминала, что последний мешок муки на исходе. И… — она запнулась, ее взгляд стал уклончивым, — приказчик из лавки на Сретенке заходил. Насчет долга. Опять.

Она говорила осторожно, стараясь сгладить углы, но я видел, как ее пальцы нервно перебирают край фартука. Это была лишь верхушка айсберга. А за этим стояли долги перед банком, налоги, жалованье хоть и немногочисленной, но преданной прислуге, и неизбежные траты, чтобы хоть как-то поддерживать фасад благополучия.

Значит, конюх, кухарка, экономка — и все мне одному! А прислуга? Дом большой, вряд ли Алевтина Петровна сама тут полы моет.

— А остальные? Всем довольны?

— Катюшка-то? А чего ей быть недовольной? Крыша над головой, еда, только и знай себе убирайся хорошо, да вещи стирай, — она хотела добавить что-то еще, но остановила себя.

Но по всему виду Алевтины Петровны понял, что Катюшка еще умудрялась мне предыдущему греть постель, иначе бы тон экономки был бы другим.

С количеством людей разобрались, теперь остался главный вопрос.

— Алевтина Петровна, — спросил я тихо, глядя на потухший камин. — Сколько… сколько у нас осталось денег? На текущие расходы, на продукты, жалование? Дрова?

С учетом последней встречи я не питал иллюзий на тему счетов в банках. Они, может быть и были, но пустые. Спасибо папеньке.

Кстати, о нем, — я бросил взгляд на оставшийся портрет в гостиной — серьезный, немного грузный мужчина, с бесконечно усталым взглядом. Рядом с ним стояла матушка. Художнику отлично удалось передать ее сияющую красоту, и я не мог отвести от нее взгляда.

Внутри стало еще чуточку теплее, как когда-то от ее рук, держащих меня. Отчего-то память подбрасывала мне исключительно мое детское прошлое, игнорируя последние пару лет жизни. Хотя, должно быть, как раз тогда и наступило темное время. Та самая черная полоса, про которую говорил Розальев.

Пока я думал, Алевтина Петровна достала из складок платья маленькую, затертую до блеска кожаную сумочку, развязала шнурок и вынула несколько кредитных билетов да горсть серебряных монет. Выложила их на ладонь. Смотрела не на них, а на меня, и в ее взгляде читались извинение и огромная, немыслимая усталость.

— На неделю, Михаил Александрович. Если очень экономно.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Потом осторожно взял ее шершавую руку и закрыл ей пальцы на деньгах.

— Спасибо. Управляйте, как знаете, всецело вам доверяю. Я что-нибудь придумаю. Обязательно!

Алевтина Петровна кивнула. Уверен, что у нее можно было спросить и многое другое, но я решил с этим повременить. Сейчас мне больше интересовали бумаги и документы. Все равно спать совсем не хотелось.

В крайней задумчивости я поднялся в кабинет отца. Комната была темной и тихой, как склеп. Пахло пылью, старыми книгами и немного коньяком. Несколько стеллажей, массивный стол, унылый цветок в кадке, задвинутый так, чтобы не мешал, тяжелые портьеры, перевязанные шнуром, три кресла, одно из которых продавлено сильнее остальных.

Вот оно, родовое гнездо древнего рода!

Но в сторону эмоции. Здесь, в кабинете, я все еще мог надеяться на чудо. На крошечную лазейку, да хоть тонкий лучик в темном царстве!

Потом еще загляну в остальные комнаты, может быть у предыдущего меня где-нибудь лежала заначка?

Не медля ни секунды, я зажег лампу и принялся методично обыскивать комнату. Выдвигал ящики бюро, ощупывал стены за книжными полками, стучал по панелям в поисках пустот. Спасибо всем детективным сериалам с обысками, да историческим книгам.

Поиски заняли больше часа и даже увенчались успехом. За портретом строгого предка в парике, в стене был устроен небольшой несгораемый шкаф.

Мое сердце забилось чаще. Вот только замок — старый, кодовый, вызывал у меня опасения.

Я напряг память до скрипа извилин и раз за разом накручивал комбинации: дату рождения отца, матери, свой, потом номер полка в гвардии — ничего. Тогда я просто дернул ручку. Дверца, оказавшаяся не запертой, со скрипом открылась. Что же я раньше-то об этом не подумал?

Впрочем, надежды мои все же не оправдались. Внутри было пусто.

Совершенно.

Лишь легкий запах металла и пыли. Ни слитков, ни мешочков с червонцами, ни фамильных драгоценностей. Только безмолвное, издевательское эхо.

Отчаяние, черное и липкое, снова выползло из-под ребер. Я опустился в кресло за массивным письменным столом, уставившись в пустоту шкафа. Что теперь? Продавать остатки мебели, книги? Коней? Увольнять рабочих? Землю, которую и так уже заложили? Душу?

И тут взгляд скользнул по полированной столешнице. Затем по массивным, резным ножкам, широким полкам и ручкам.

Внезапно в памяти, словно вспышка, возник образ: экскурсия в какой-то там музей. Я, в прошлой жизни, стою у похожего стола XVIII века. А экскурсовод, улыбаясь, рассказывает: «А вот здесь, под этой самой столешницей, умелый мастер устроил потайную полку-секретер. Для самых важных бумаг. Замок открывался только при одновременном нажатии на две резные розетки на ножках. В то время на такие вещи был особый спрос, всем хотелось иметь дополнительное место хранения для своих секретов. Мастера краснодеревщики соревновались друг с другом, у кого механизм получится хитрее. Стоимость таких столов зависела именно от этого. Но хозяева готовы были отдавать любые деньги...»

Я замер. Потом медленно наклонился, разглядывая ножки теперь уже своего стола. Да, на двух передних, чуть ниже уровня колен, были похожие резные деревянные розетки, затертые до гладкости. Видно было, что отец не раз и не два открывал потайную полку.

Неужели мне, наконец, повезло?

Сердце застучало, заглушая все звуки. Я присел на корточки, взял в каждую руку по розетке. Они были неподвижны. Нужно нажать одновременно? С силой?

Я вдавил пальцы. Ничего. Попробовал провернуть, как винт. Сначала одну, потом другую. Тоже ничего.

Отчаяние сменилось азартом охоты. Я дышал неровно, изучая каждую щель, каждый завиток резьбы. Может, нужно нажать в определенном порядке? Или потянуть на себя?

Я уперся пальцами в выпуклую сердцевину цветка на левой розетке и, почти не надеясь, потянул ее на себя. Она не поддавалась. Я перешел к правой. Потянул. И тут раздался едва слышный, механический щелчок. Правая розетка отошла от ножки на миллиметр.

Адреналин ударил в голову. Теперь левая! Я снова потянул левую розетку, уже зная, куда приложить усилие.

И… Щелчок!

Тихий, но вполне отчетливый звук сработавшего секретного механизма, зазвучал как удар грома.

И тут же, из-под толстой столешницы, прямо перед моим лицом, едва не ударив мне в лоб, бесшумно выдвинулась тонкая, плоская деревянная панель.

Потайная полка.

Я застыл, не в силах вымолвить ни слова и забыв, как дышать, глядя на потемневшее от времени дерево и на несколько пожелтевших листов бумаги, лежавших внутри.

Что это? Завещание? Карта клада? Долговая расписка в наш адрес?

Ответ был в сантиметрах от моей руки.

Глава 6

Дрожащими пальцами я со всей осторожностью взял верхний лист. Бумага была плотной, с вензелями и гербом — не клеймо, что я видел на документах отца на столе, чужое.

Стараясь не дышать, я развернул лист и вчитался в строки.

«Князю А.П. Дюжеву от управляющего Сибирским приисковым товариществом».

Дальше шел сухой, казенный текст: отчет о добыче за 1904 год, цифры, проценты, упоминания о «нестабильности жилы», «падении содержания породы» и… о том, что «дальнейшая разработка нерентабельна без применения особых методов, утраченных, по всей видимости, безвозвратно». Внизу — резолюция отца, сделанная красными чернилами, размашистая и нервная: «Без артефакта — бессмысленно. Он ключ. Где искать — неизвестно».

Сердце пропустило удар. Артефакт! Сердце Сибири! Сердце раздора и травли нашего рода!

Я отложил письмо и схватил следующий лист. Это была карта. Не печатная, а нарисованная от руки, тушью, с пометками на полях.

Почерк едва ли разборчивый, мне понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, на что я смотрю.

Урал. Реки Чусовая и Исеть. Отметки гербом разных родов: Волконские, Голицыны, Строгановы. И одно клеймо — наше, Дюжевых — стояло не у границ владений, а в центре, у истока какой-то безымянной речушки, затерянной в горах. Рядом с клеймом стоял знак вопроса и надпись, выведенная почти нечитаемо: «Здесь — вход?».

Что за вход? Куда?

Третий лист был самым старым, пожелтевшим до коричневого цвета, с обгоревшими краями. Почерк — старомодный, с ятями и фитами, явно не отцовский. Деда? Прадеда?

«…И повелел государь Михаил Федорович ту вещь, обретенную в сибирских землях, в соборной церкви положить, яко чудеса от нее быша неописуемые. Но в Смуту исчезла та вещь, и много крови пролилось, когда вновь явилась. Ибо дает она не токмо богатство земное, но и власть над временем и судьбой. Кто Сердце Сибири обрящет, тот нити прошлого и будущего в руках своих держать станет. Но плата за то великая…»

Дальше текст обрывался — лист был оторван.

Я перечитал эти строки трижды. Власть над временем и судьбой. Нити прошлого и будущего. Это перекликалось со словами Хранителей о «петле», об «аномалии». Воевода в пятнадцатом веке, смотревший на меня с ужасом и знанием. Мои перемещения. Все это складывалось в жутковатую, невероятную картину.

Сердце Сибири — не просто магический артефакт, дающий право на земли и рудники. Он связан с самим временем. И наш род… наш род тоже был связан с ним испокон веков. Может, поэтому я здесь? Может, «петля» — это не сбой, а зов крови? И артефакт притягивает меня, как магнит? Предыдущего меня, получается, успешно отравили?

Мысли сбивались в здоровенную кучу и никак не желали выстраиваться ровными рядами.

Последний лист был отцовским письмом. На имя неизвестного адресата, возможно, того самого управляющего.

«Я стар и болен. Михаил еще слишком юн и неопытен. Если со мной, что случится — а я чую, как сжимается кольцо, — спрячь это. Пусть знает, но пусть ищет не сразу. Сначала пусть выживет. Потом пусть найдет ключ. Ключ не в земле и не в золоте. Ключ — в нашей крови. В его крови. Он поймет, когда придет время. Если придет. Именем Господа нашего, сохрани его, если я не смогу».

Я выронил письмо. Руки тряслись. Ключ — в крови. В моей крови. Значит, все эти перемещения, все эти смерти и воскрешения не случайность? Значит, я здесь не просто так?

Я посмотрел на открытый тайник, на разложенные бумаги. Надежда, слабая, туманная, но настоящая, затеплилась где-то в груди. Долги, безденежье, враждебные роды — все это оставалось. Но появилось кое-что еще. Цель.

Артефакт существует. Он связан со временем. С моими перемещениями. С моим родом. И если я смогу его найти…

Я не просто выживу. Я смогу понять, кто я. И, возможно, — ответить Хранителям по-своему.

В окно слабо засветило раннее утро. За воротами простучали колеса первого извозчика. Москва просыпалась.

А я сидел в кабинете отца, сжимая в руках пожелтевшие листы, и впервые за долгое время чувствовал не отчаяние, а странное, почти забытое чувство.

Азарт.

Тогда с чего следует начать? С таинственного адресата отца. Но как его найти? У кого спросить? Как понять, кому я могу доверять, а кто с легкостью предаст?

Все эти вопросы погасили пламя азарта. Тугая петля проблем с долгами и всем остальным никуда не делась, поэтому действовать нужно с холодной головой.

И в первую очередь нужно понять, с чего начать.

Со всего!

Я схватился за голову, всех моих знаний с трудом хватало, чтобы оценить масштаб бедствия, а уже нужно принимать решения!

В оконное стекло ударили первые капли дождя. Осень давно уже завоевала город, вытесняя последние теплые деньки. Я смотрел на улицу и думал, что мне необходимы союзники. И это касалось не только Сердца Сибири, но и бытовых вопросов. На ум пришли слова экономки, что денег осталось совсем мало.

Как в таком случае поступали аристократы? Продавали поместья и перебирались в небольшие квартирки.

Я смотрел на серую пелену дождя, затянувшую Староконюшенный переулок, и перебирал в голове варианты. Варианты выживания. Варианты, которые не превратят меня в изгоя и не заставят род Дюжевых краснеть в могилах.

Продать имение? Где-то под Тулой у нас оставалось небольшое сельцо с двумя сотнями десятин земли. Я знал об этом из обрывков разговоров, из случайно увиденных документов. Но память прежнего Михаила, того, чье тело я занял, вдруг кольнула сердце острой иглой. Там прошло мое детство. Там пахнет сеном и парным молоком. Там старая мельница, где я ловил пескарей с деревенскими мальчишками. Иван Петрович, управляющий, который качал меня на коленях... Я зажмурился. Продать — значит предать. Но если не продать, земля уйдет с молотка за бесценок, когда долги окончательно задавят.

Продать коней? Мысль скользнула почти машинально. Тройка орловских рысаков в конюшне — последняя гордость рода. И тут же новая вспышка чужой памяти: Гнедой, которого назвали Метеором, я сам выбирал жеребенком. Он узнает мой голос, тянется мордой, фыркает в ладонь. Вороной, Казбек, выносил отца из-под пуль на Кавказе. А гнедая, Заря... она старая, ее даже продать не получится — только на живодерню. Я сглотнул комок в горле. Нет. Не продам. Пока жив — не продам.

Уволить часть прислуги? Логично. Алевтина Петровна стара, но бодра. Кухарка Марфа варит так, что пальчики оближешь. Игнат-конюх... И тут память подбросила образ — сутулый с седой бородой он чистит Метеора, что-то напевая. Он пришел к нам еще при деде. У него больная жена и пятеро внуков. Если выгнать — куда он пойдет? В дворники? В его-то годы? Я стиснул зубы. Эти люди — не просто слуги. Они — часть дома. Часть рода. Предать их так же невозможно, как продать могилы предков.

Занять у знакомых? Смешно. Кто даст последнему Дюжеву, от которого все отвернулись? Даже если кто и сжалится — это новый долг, новая петля на шее. А проценты? Ростовщики в Москве дерут втридорога.

Продать что-то из дома? Картины уже проданы. Библиотека? Там есть редкие издания, но отец собирал их всю жизнь. И снова укол чужой памяти — он читал мне вслух "Войну и мир" по вечерам. Сидел в этом кресле, попыхивал трубкой. Говорил, что книги — душа рода. Я оглядел стеллажи. Тысячи томов. Продать — как продать душу.

Вариантов не было. Совсем. Тупик.

Я уставился в окно, на дождь, хлеставший по стеклу. Капли стекали вниз мутными дорожками, и в их дрожащем течении мне виделись лица — отца, матери, умершей, когда я (прежний я) был еще мальчишкой, деда с пышными усами, бабушки в кружевном чепце. Все они смотрели на меня и ждали. Ждали, что я не опозорю имя.

И тут, сквозь шум дождя, я услышал стук копыт и скрип колес. Карета, промокшая насквозь, с заляпанными грязью стеклами, остановилась у наших ворот. Дверца распахнулась, едва не слетев с петель, и из нее вывалился человек.

Он еле держался на ногах. Фуражка сбилась набок, темное пальто промокло насквозь и облепило худую фигуру. Он шатался, хватаясь за карету, за ворота, за воздух. Потом, собрав последние силы, рванул к двери и забарабанил кулаком так, что, казалось, стены задрожат.

Я уже бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Алевтина Петровна, кутаясь в старый платок, всплеснула руками в прихожей, но я опередил ее, и сам распахнул дверь.

На пороге, держась за косяк и тяжело дыша, стоял Евгений Розальев. Тот самый друг, с которым я виделся на балу — и которого едва не послал подальше, когда он тащил меня танцевать. Только сейчас его лицо, залитое дождем и бледное до синевы, выражало не мальчишеское веселье, а настоящий, животный ужас.

— Мишель... — выдохнул он, и голос его сорвался. — Мишель, спаси... Только ты можешь помочь. Только ты!

Он пошатнулся, и я едва успел подхватить его под руку, втаскивая в дом.

— Женя! Что случилось? — я поволок его в гостиную, усаживая в кресло. Алевтина Петровна уже суетилась рядом, принося полотенце, нашатырь, стакан воды.

Розальев схватил стакан дрожащими руками, расплескал половину, залпом выпил остатки. Немного отдышался, но глаза его оставались безумными.

— Я... я влип, Мишель. Влип так, что не выпутаюсь. Если ты не поможешь — мне конец. Отцу конец. Всему нашему роду конец.

Я сел напротив, вглядываясь в его лицо. За манерой молодого повесы, за привычной легкостью, с которой он порхал по балам, вдруг проступило что-то настоящее. Отчаяние. Настоящее, мужское, взрослое отчаяние.

— Рассказывай, — сказал я твердо. — С самого начала. И ничего не утаивай.

Он заговорил. Сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое, но постепенно картина прояснялась.

Оказалось, что отец Розальева, старый князь, держал в тайне ото всех участие в одном торговом предприятии. Поставки леса в Европу через Архангельск. Дело казалось верным, но партнеры подвели — то ли обманули, то ли сами разорились. В результате князь остался должен крупную сумму не кому-нибудь, а самому Соломону Гинцбургу, одному из богатейших банкиров Москвы. Долг нужно было отдать через неделю. Если не отдать — векселя пустят в оборот, пойдет молва, и тогда Розальевы потеряют все. Кредит доверия будет подорван навсегда.

— Отец не знает, что я в курсе, — выдохнул Женя. — Он запил, заперся в кабинете. А я случайно нашел бумаги. Сумма...

Он назвал цифру. Для меня, привыкшего к масштабам XXI века, она была не запредельной. Но в реалиях этой Москвы — огромной. Способной решить и мои проблемы тоже.

— И чем я могу помочь? — спросил я осторожно. — У меня у самого... сам знаешь.

— Ты можешь поговорить с Гинцбургом! — выпалил Женя. — Ты... у тебя есть дар убеждения! Ты всегда умел находить общий язык с самыми страшными людьми. Помнишь, как ты уговорил графа Орлова не выгонять нас из охотничьего домика, когда мы забрели не туда? Помнишь, как выкрутил управляющему концессию на пять лет вперед? Ты умеешь! — он схватил меня за руку. — Мишель, прошу! Если ты поговоришь с ним, объяснишь, что мы заплатим, но нужно время... Он тебя послушает. Я знаю.

Я смотрел на него и чувствовал, как в голове что-то щелкает. Не только от его слов — от того, что они значили для меня.

Возможность.

Поговорить с банкиром. С тем, кто держит в руках нити многих состояний. Завести знакомство. Проявить себя. А если повезет — договориться не только об отсрочке для Розальева, но и о реструктуризации собственных долгов. Ведь банкиры уважают только тех, кто умеет договариваться.

И главное — это будет первый шаг. Первое дело, которое я сделаю не как загнанный в угол должник, а как человек, способный решать проблемы. Репутация. Связи. Возможность доказать, что Дюжевы еще не вымерли.

— Женя, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Успокойся. Поехали к твоему Гинцбургу. Вместе. И, если Бог даст, мы что-нибудь придумаем.

Он посмотрел на меня с такой благодарностью, что мне стало неловко. Он не знал, что в моей голове уже крутится план — не только спасти его, но и вытащить себя. Он видел просто друга. А я... я учился быть тем, кем меня сделала судьба.

Дождь за окном все лил, но в груди разгоралось странное тепло. Первый ход. Первая ставка в этой большой игре.

Я встал, одернул сюртук и пошел одеваться.

— А как же завтрак, Михаил Александрович? — всполошилась Алевтина Петровна. — Дайте ему хотя бы обсохнуть, так и простуду подхватить недолго. Да и ночь на дворе, ни один приличный человек вас сейчас не примет!

Она была права. Я глянул на едва серые тучи над городом и вздохнул.

— Вы идите в малую гостиную, там еще камин теплый, а я принесу чай с вареньем и теплое одеяло.

Розальев картинно бодро вскочил, одернул мокрое пальто, с которого уже натекла целая лужа, и всем своим видом показал, что никакая простуда его не возьмет. Но часы показывали едва пять утра, и нас в такое время и в таком виде, действительно нигде не примут.

— Давай снимай, я дам тебе вещи, чтобы переодеться, — я дернул за рукава пальто. — Алевтина Петровна правду говорит, нужно привести себя в порядок и идти подготовленными.

Обсушить друга, напоить его чаем и закутать в одеяло заняло всего полчаса, а вот на разговор ушло гораздо больше времени. Мы по пунктам разбирали всю ситуацию и возможные пути решения. Одной беседой с банкиром будет мало.

— Да этот негодяй не только с нами так обошелся! — внезапно вспылил Розальев, когда, наконец, согрелся.

Я замер с чашкой в руке, не донеся ее до рта.

— Что значит — не только с вами? — спросил я медленно, цепляясь за интонацию, за слова, за ту искру, которая только что вспыхнула в моей голове.

Розальев отхлебнул чай, закутался плотнее в одеяло и принялся перечислять, загибая пальцы:

— Ну, во-первых, Оболенские. Помнишь, прошлой зимой они имение под Москвой продавали? Все удивлялись — зачем? Оказалось, долги. Тот же самый подряд на лес, те же партнеры. Во-вторых, Трубецкие. У них какие-то неприятности с сибирскими концессиями. Отец говорил, что они вложились в одно предприятие с нами, но потом вышли. Хорошо, что вышли, а то бы тоже... — он осекся, поняв, что сболтнул лишнее.

Я поставил чашку на стол. Внутри разрасталось холодное, цепкое возбуждение. Не то, что бывает перед дракой, а то, что бывает перед раскрытием сложной комбинации.

— Женя. Стоп, — я подался вперед, впиваясь взглядом в его лицо. — Давай по порядку. Кто именно был партнером вашего отца в этом лесном предприятии? Назови имена. Все, какие знаешь.

Розальев наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Видно было, что в дела отца он особо не вникал, но обрывки разговоров, случайно услышанные фамилии — все это хранилось где-то в глубинах его не самой серьезной памяти.

— Ну... купец первой гильдии Елисеев. Он вроде как основной был. Потом... граф Шереметев, но он через доверенных лиц, осторожничал. Еще... погоди... — он потер виски. — Адамович. Какой-то Адамович, то ли поляк, то ли немец. Я его один раз видел, неприятный тип. И еще... — он вдруг побледнел. — И Волконские. Точно! Младший Волконский, Петр, он с отцом моим в карты играл и все выспрашивал про лес. А потом, когда дело лопнуло, оказалось, что он единственный, кто успел выйти до краха. И вышел с прибылью.

Воздух в комнате стал плотным, как кисель. Я с трудом сдерживал дыхание, чтобы не спугнуть мысль, которая уже почти сформировалась в стройную картину.

— Волконские, — повторил я. — Те самые, что претендуют на Сердце Сибири? Которые точат зуб на мой род?

— Ну да, — кивнул Женя, не понимая, куда я клоню. — А что?

— А то, — я встал и прошелся по комнате, собирая разбегающиеся мысли в кулак. — Что это не просто совпадение. Ваш отец, Оболенские, Трубецкие, мой отец... Мы все в долгах. Мы все потеряли деньги в разных предприятиях. Но предприятия — ширма. За ними стоят одни и те же люди. Или один человек.

Розальев смотрел на меня с недоумением, постепенно сменяющимся пониманием.

— Ты хочешь сказать... это специально? Нас всех... разоряли?

— Именно, — я остановился перед ним. — Кому выгодно, чтобы старые роды, претендующие на влияние, на земли, на артефакты, оказались в долговой яме? Кто скупает их векселя? Кто потом приходит с предложением продать земли, уступить права, отказаться от претензий?

— Волконские, — выдохнул Женя.

— Или те, кто за ними стоит. — Я снова зашагал по комнате. — Гинцбург — он просто банкир. Он дает деньги, берет проценты. Но если ему предложить хорошую сделку, если показать, что кто-то использует его банк для грязных игр... Банкиры не любят, когда их впутывают в темные дела. Это бьет по репутации. А репутация для таких людей, как Гинцбург, — важнее золота.

Я резко остановился и посмотрел на друга. В моих глазах, должно быть, горело что-то такое, от чего Женя поежился.

— Скажи мне, Женя. У твоего отца остались документы? Переписка? Векселя? Что-нибудь, что связывает этого Адамовича, Волконских и крах предприятия?

Розальев задумался, покусывая губу.

— Не знаю... Отец все в кабинете держит. Но он сейчас пьет, никого не пускает. Если попробовать зайти, когда он уснет...

— Попробуй, — я положил руку ему на плечо. — Это наш единственный шанс. Не просто выпросить отсрочку у Гинцбурга, а показать ему, что его используют вслепую. Что его банк стал орудием в войне родов. Банкиры этого не прощают.

— Ты думаешь, он вступится? — с сомнением спросил Женя. — А если он и сам в доле?

— Не вступится, а если даже и в доле, огласки не захочет, — усмехнулся я. — Но перестанет быть инструментом врага. А нейтралитет в нашей ситуации — уже победа.

За окном дождь стихал. Серое утро разгоралось над Москвой, обещая новый день, новые возможности и новые опасности. Я смотрел на спящий город и чувствовал, как в руках появляются нити. Пока тонкие, пока слабые. Но если потянуть за них правильно...

— Женя, — сказал я оборачиваясь. — Давай-ка готовиться. Сегодня у нас будет очень важный разговор. А пока — спи. Тебе понадобятся силы.

Он кивнул, все еще не до конца понимая, что именно мы затеваем, но доверяя мне полностью. Это доверие было и грузом, и опорой одновременно.

Я вышел из малой гостиной, поднялся в кабинет отца, сел в кресло и уставился на потайной ящик, все еще открытый, с пожелтевшими бумагами внутри.

— Отец, — прошептал я в тишину. — Ты говорил, что ключ в моей крови. Но, кажется, ключ еще и в головах. И в умении связать одно с другим.

За окном начинался новый день. День, который мог изменить все.

Глава 7

Утро встретило нас промозглой сыростью и мелким, противным дождем, который моросил, не переставая с ночи. Я стоял у окна в малой гостиной, допивая остывший чай, когда в комнату влетел Розальев.

Он был неузнаваем. Вчерашний мокрый, перепуганный заяц исчез, уступив место бравому гвардейцу, готовому ринуться в бой. Женя облачился в темно-синий сюртук с иголочки, сапоги начищены до зеркального блеска, фуражка сидела на голове с вызывающей лихостью, а в руке он сжимал трость с массивным серебряным набалдашником, которую я раньше не видел.

— Ну что, Мишель? — его голос звенел боевым задором. — Готов к вылазке во вражеский стан? Если старик Розальев застукает нас за рытьем в его бумагах, я готов отбиваться! — он эффектно взмахнул тростью, изображая фехтовальный выпад. — Пусть только сунется!

Я молча допил чай, поставил чашку на стол и взял свое пальто, которое Алевтина Петровна успела высушить и вычистить за ночь.

— Едем, — коротко бросил я, направляясь к выходу.

По дороге к карете Розальев не умолкал ни на минуту. Он расписывал план действий с таким пафосом, будто мы шли брать Зимний дворец. Мол, проникнем мы через черный ход, он знает все лазейки с детства. Если отец окажется дома, он отвлечет его разговором, а я тем временем... Если отец запер кабинет, у него есть запасной ключ, который он стащил еще в пятнадцать лет. Если отец проснется...

— Женя, — перебил я его на полуслове. — Помолчи. Побереги силы.

Он удивленно уставился на меня, но заткнулся. Надолго его не хватило — через пять минут он снова принялся строить планы, перебирать варианты и живописать, как мы будем пить шампанское в «Метрополе» после победы.

Я молчал и смотрел в окно. Москва просыпалась, кутаясь в осеннюю сырость. Извозчики, торговки с корзинами, городовые на углах, спешащие куда-то чиновники в потертых шинелях. Город жил своей жизнью, не подозревая о маленькой войне, которую мы вели.

Чем дальше мы отъезжали от центра, тем заметнее менялся пейзаж. Особняки становились все основательнее, сады гуще, заборы выше. Мы въезжали в район старой аристократии, той самой, что еще помнила допетровские времена и кичилась этим.

И чем ближе мы подъезжали к имению Розальевых, тем сильнее сдувался мой бравый друг. Сначала перестал размахивать тростью. Потом перестал строить планы. Потом замолчал совсем, вжался в угол кареты и принялся грызть ноготь, глядя в одну точку.

К тому моменту, когда карета свернула в переулок, где стоял особняк Розальевых, от былого боевого задора не осталось и следа. Женя сидел бледный, как полотно, и нервно теребил пуговицу сюртука.

Я покосился на него, но ничего не сказал. Во мне самом не было ни страха, ни особого волнения. Только холодная, собранная готовность. Две смерти научили меня одному: паника не помогает. Паника убивает. Быстро и глупо.

Розальев поймал мой взгляд и вдруг спросил с нервным смешком:

— Мишель, а где твой пыл? Помнишь, как в старые времена? Нас с тобой ничто не могло остановить! Мы лезли в любую авантюру сломя голову, и плевать хотели на последствия! А ты сейчас сидишь, как каменный. Что с тобой?

Я задержал на нем взгляд, потом снова отвернулся к окну.

— Отравление, Женя. Здорово переворачивает мировоззрение, когда понимаешь, что мог умереть. Начинаешь ценить тишину. И не тратить силы на пустые разговоры.

Он хмыкнул, но переспрашивать не стал. Принял объяснение. И слава богу. Ему не нужно было знать правду. Ни о Хранителях, ни о петле времени, ни о том, что друг, с которым он рос, умер, а в его теле поселился совсем другой человек. Тот, кто уже дважды смотрел смерти в лицо и вышел сухим из воды.

Наконец, карета остановилась.

Особняк Розальевых был впечатляющим. Двухэтажный, с колоннами, с широкой подъездной аллеей, с флигелями по бокам — настоящая дворянская усадьба в центре Москвы. Но мой глаз, натренированный чтением книг по истории архитектуры и просмотром тысяч фотографий, сразу заметил детали, которые ускользнули бы от обывателя.

Краска на колоннах кое-где облупилась и была подкрашена кое-как, на скорую руку. Парапет на крыше нуждался в ремонте — две балясины отсутствовали, и их отсутствие прикрыли кустами, высаженными в кадках прямо перед ними. Дорожка перед домом была заново выложена, но камни лежали неровно, будто работу делали дешевые мастера, а не те, кто клал основную мостовую.

Старик Розальев из кожи вон лез, чтобы сохранить внешний лоск, но деньги давно уже кончились, и это было видно. Видно тому, кто умеет смотреть.

Мы поднялись на крыльцо, и Женя, собрав остатки самообладания, дернул звонок.

Дверь открыла миловидная женщина в простом, но опрятном платье и белом переднике. Русые волосы убраны под косынку, на губах играла приветливая улыбка. На вид ей было явно больше тридцати лет, но ее обаяние скидывало с ее лица не меньше десяти лет.

— Евгений Александрович! Михаил Александрович! — всплеснула она руками. — Вот так гости! А батюшка ваш еще не вернулись, с утра по делам отбыли. Велели к обеду ждать, не раньше. А вы, гляжу, — она окинула нас озорным взглядом, — в кои-то веки трезвые! Прогресс!

— Аннушка, не болтай лишнего, — буркнул Розальев, но без злости, скорее по привычке. — Мы по делу. Нам нужно... — он запнулся, покосился на меня. — Нам нужно кое-что проверить в кабинете отца. Ты пока... развлеки Михаила. Я скоро.

И прежде чем я успел возразить, он шмыгнул в коридор и растворился в глубинах дома.

Я остался один на один с горничной.

— Ну что, Михаил Александрович, — Аннушка кокетливо склонила голову набок. — Проходите в гостиную, я вам чайку налью. Или, может, чего покрепче? — она подмигнула. — У нас тут запасы есть, хозяин еще не все выпил.

Я прошел в гостиную, сел в кресло и уставился в окно, думая о своем. О документах, о Гинцбурге, о том, успеет ли Женя найти нужные бумаги до возвращения отца. Аннушка крутилась рядом, но я ее почти не замечал.

Она налила чай, пододвинула вазочку с печеньем, села напротив и принялась щебетать о какой-то ерунде — о погоде, о новых модах, о том, что у соседей кухарка сбежала с кучером. Я кивал, не слушая, погруженный в свои мысли.

Аннушка, видимо, решила, что я просто застеснялся или загрустил. Она подалась вперед, поправила выбившуюся из-под косынки прядь волос, закусила губу и стрельнула глазами.

— Михаил Александрович, а вы чего такой скучный? Может, развеселить вас? — ее голос стал ниже, с хрипотцой. — Я умею, между прочим. Женечка вон всегда ко мне за весельем бегал, когда ему грустно было.

Она положила руку на подлокотник моего кресла, почти касаясь моей руки. Пахло от нее дешевыми духами, потом и еще чем-то пряным, будоражащим.

Я, наконец, отвлекся от окна и посмотрел на нее. Просто посмотрел — внимательно, в упор.

И тут в голове что-то щелкнуло.

Картинки, яркие, как вспышки фотографий в старом альбоме, замелькали перед глазами. Аннушка, смеющаяся, прячет нас с Женей в чулане, пока его отец ходит по дому с ремнем. Аннушка шепчет: «Бегите через черный ход, я прикрою». Аннушка, с красными пятнами на щеках, выпихивает нас в окно спальни, а сама ложится в постель к старому Розальеву, чтобы тот не заметил отсутствия сына. Аннушка, которая знает все и обо всех. Аннушка, которая спит с обоими Розальевыми — и с отцом, и с сыном — и умудряется сохранять лицо и положение в доме.

Я моргнул. Воспоминания прежнего Михаила, того, чье тело я занял, хлынули в сознание мутным, горячим потоком.

— Аннушка, — сказал я тихо. — Ты все также ловко заметаешь следы?

Она замерла, улыбка сползла с ее лица, сменившись удивлением. Потом она рассмеялась — негромко, почти беззвучно, одними глазами.

— А вы, Михаил Александрович, в себя пришли после отравления. А то я уж думала, что вы меня и не вспомните. А помните, как я вас в спальне у Женечки прятала, когда его папаша с обыском пришел? Вы тогда в шкафу сидели и чихнуть боялись!

Я кивнул, не зная, что ответить. Но прежде чем я успел что-то сказать, сверху донесся глухой грохот, от которого, кажется, дрогнули стены.

Я вскочил, едва не опрокинув кресло, и рванул наверх, перепрыгивая через ступени. Ноги сами несли меня по коридору, к двери, обитой темной кожей, — к кабинету старого Розальева. Откуда я знал дорогу? Тело помнило. Прежний Михаил бывал здесь сотни раз.

У двери, весь в копоти, с черными разводами на лице и руках, стоял Евгений. Он выглядел так, будто только что вылез из печной трубы после взрыва. Сюртук испорчен, волосы дыбом, в глазах — панический ужас.

— Она... она взорвалась! — забормотал он, тыча пальцем в дверь. — Я только ключ вставил, а она, как бабахнет! Там замок... там ловушка! Отец никогда не говорил!

Сзади подбежала Аннушка, всплеснула руками и принялась вытирать лицо Жени своим передником.

— Женечка, да что ж ты такой неловкий-то! В кои-то веки в кабинет полез, и то угораздило! Будто в первый раз!

Я не слушал их. Я смотрел на дверь. Вглядывался в резьбу, в замысловатый узор, покрывавший всю поверхность дубового полотна. И вдруг увидел. В переплетении ветвей и листьев почти незаметная, пряталась небольшая выпуклость, похожая на человеческий палец, если приглядеться.

— Женя, — сказал я спокойно. — Дай руку.

Он протянул мне дрожащую, перепачканную сажей ладонь. Я схватил ее и с силой приложил его большой палец к той самой выпуклости, вдавив в резьбу.

Щелчок.

Замок внутри двери щелкнул сухо и отчетливо, и дверь медленно, со скрипом отворилась, выпустив облачко дыма.

Мы вошли внутрь.

Кабинет поражал порядком. Никакого бардака, никаких разбросанных бумаг — только ровные стопки папок, подписанных аккуратным почерком, ряды книг на полках, чернильница на столе, перья, пресс-папье. Все на своих местах, все выверено до миллиметра.

Розальев замер на пороге, разом потеряв всю свою решимость. Он смотрел на кабинет отца с таким благоговейным ужасом, будто вошел в святая святых, куда вход смертным запрещен.

Аннушка подошла сзади, взяла его за руку, погладила по плечу, успокаивая, и удивленно спросила:

— Женечка, да что с тобой? Ты чего застыл? Мы ж за бумагами пришли, так давай искать, пока твой батюшка не вернулся.

Розальев молча достал из кармана монету и передал ей. Аннушка приняла плату с ловкостью профессиональной взяточницы, сунула куда-то в складки платья, но уходить не собиралась. Вместо этого она повернулась ко мне:

— А что ищем-то, Михаил Александрович?

Я посмотрел на нее и понял. Вспомнил окончательно и бесповоротно. Аннушка не просто горничная, не просто любовница отца и сына. Она хранительница тайн этого дома. Она знает все. Где что лежит, кто кому должен, у кого рыльце в пушку. И если она спрашивает — значит, готова помочь. За отдельную плату, разумеется.

— Финансовые документы, — сказал я коротко. — Векселя, договоры, переписка с кредиторами и партнерами. Все, что касается лесного предприятия и долгов.

Аннушка кивнула, подошла к стеллажу и уверенно указала на нижнюю полку:

— Вон те, в зеленых папках. Третья слева, четвертая и шестая. И в ящике стола, в правом верхнем, там тоже есть кое-что, — она хитро прищурилась. — Я, когда убираюсь, все вижу.

Я рванул к стеллажу, но в этот момент внизу, в прихожей, резко и требовательно залился звонок.

— Ох, ты ж, — выдохнула Аннушка побледнев. — Батюшка вернулись. Раньше обычного. Живо прячьтесь!

— А ты? — спросил я, уже хватая зеленые папки.

— А я задержу как смогу. Бегом!

Я запихивал бумаги под куртку, а Аннушка уже выбежала в коридор, и через мгновение снизу донесся ее звонкий, чуть испуганный голос:

— Александр Петрович! Голубчик, вы наш! А я уж думала, к обеду только, а вы так рано! Давайте я пальто приму, чайку с дороги...

— Отойди, Аннушка, не до тебя, — прогудел снизу низкий, прокуренный бас. Шаги застучали по лестнице. Тяжелые, уверенные, неумолимые.

Я замер с папками в руках. Розальев-младший стоял белый, как стена, и, кажется, даже не дышал.

— Женя, — прошипел я. — Окно. Быстро.

Он кинулся к окну, дернул шпингалеты, распахнул створку. В лицо ударил сырой воздух и шум дождя. За окном была крыша — покатая, с черепицей, ведущая куда-то в сторону сада.

Шаги за дверью стихли. Старый Розальев остановился прямо перед кабинетом.

— Что за черт... — пробормотал он, и я услышал, как он возится с замком. Видимо, заметил следы копоти или что-то еще, насторожившее его.

И тут снизу раздался пронзительный вскрик Аннушки, звон разбитой посуды и ее отчаянный голос:

— Ай! Нога! Ой, ногу подвернула! Александр Петрович, помогите, упала я!

Шаги за дверью дрогнули, замерли на мгновение, а потом начали удаляться в сторону лестницы — медленно, неохотно, с проклятиями сквозь зубы.

Я выдохнул. Женя уже сидел на подоконнике, готовый прыгать. Я сунул последнюю папку под куртку, оглядел кабинет — все ли на местах? Кажется, да. Подхватил Женю за рукав и перемахнул через подоконник вслед за ним и аккуратно, без стука, прикрыв створку.

Мы стояли на крыше под моросящим дождем, и сердце колотилось где-то в горле.

Крыша оказалась старой. Черепица кое-где треснула, кое-где отсутствовала вовсе, и под ногами она противно похрустывала, норовя провалиться или соскользнуть. До спасительного края, где виднелось старое дерево, было шагов десять — целая вечность.

— Твою ж... — выдохнул Женя, делая первый осторожный шаг. Черепица под ним жалобно скрипнула. — Отец собирался крышу менять еще летом. Теперь точно зальет весь дом, когда дожди пойдут. А они уже пошли.

— Не сейчас, Женя, — прошипел я, балансируя на скользкой поверхности. — Думай о том, как не расшибиться, а не о крыше.

Мы двигались медленно, прижимаясь к стене, стараясь ступать туда, где черепица выглядела целее. Дождь поливал лица, затекал за воротник, делал крышу скользкой, как лед.

Я сделал шаг, второй, третий... И вдруг нога поехала. Черепица под сапогом предательски хрустнула, сломалась, и я покатился вниз, к краю, цепляясь за воздух и не находя опоры.

— Мишель!

Женина рука вцепилась в мой рукав мертвой хваткой, рванула на себя с такой силой, что хрустнуло плечо. Я замер на самом краю, глядя вниз, на мокрый сад, на острые колья ограды внизу. Метров пять, не меньше. Насмерть не разобьешься, но покалечишься знатно.

Женя тянул, пыхтел, матерился сквозь зубы, но не отпускал. Я нащупал ногой опору, подтянулся, и мы оба рухнули на относительно ровный участок крыши, тяжело дыша.

— Жив? — выдохнул он.

— Жив, — ответил я, глядя на него с новым уважением. Трусоватый повеса, а в критический момент рука не дрогнула.

Мы добрались до дерева — старого, корявого дуба, росшего вплотную к дому. Женя ловко, как заправский акробат, перекинул ногу через ближайший сук и начал спускаться, показывая дорогу.

— Я в детстве так от отца сбегал, когда в карты проигрывался, — шепнул он. — Главное — не спешить.

Дерево жалобно скрипело, ветки хрустели, но держали. Минута — и мы уже стояли на мокрой траве, прижимаясь к стволу и оглядываясь на дом. В окнах второго этажа мелькнула тень — старый Розальев вернулся в кабинет. Но нас уже не было.

Мы перемахнули через невысокий забор в дальнем конце сада и через пять минут уже сидели в извозчике, насквозь мокрые, перепачканные, но живые и с документами.

— В кафе какое-нибудь, — бросил я извозчику. — Подальше отсюда. И побыстрее.

В маленьком трактире на окраине, куда вряд ли кто-то из знакомых мог заглянуть, мы разложили добычу на липком столике в углу. Заказали чай, водку, горячих пирожков и принялись изучать бумаги.

Картина вырисовывалась мрачная. Старый Розальев был должен всем — банкам, частным лицам, даже собственной прислуге за полгода. Суммы впечатляли. Но главное нашлось в третьей зеленой папке, на которую Аннушка указала.

Договор с лесным товариществом. Полный список участников. Условия. И — самое важное — мелким шрифтом, в примечаниях: упоминание о том, что фактическим владельцем контрольного пакета является не Елисеев, как значилось в основных бумагах, а некое «Товарищество на вере», зарегистрированное на подставных лиц. А дальше — карандашная пометка, сделанная рукой старого Розальева: «За всем стоят Волконские. Через Адамовича. Сволочи».

— Есть, — выдохнул я, ткнув пальцем в эти строки. — Смотри. Это наш козырь.

Женя вчитался, и его лицо медленно наливалось краской — то ли от водки, то ли от злости.

— Они нас всех... специально? — прошептал он. — Волконские? Мы же с ними почти родня! Моя тетка за их дядю замужем!

— Тем хуже для тетки, — отрезал я, сворачивая бумаги. — В большой игре родственные связи ничего не значат. Только деньги и власть.

Мы быстро перекусили, привели себя в порядок как могли — отряхнулись, умылись в трактирной уборной, причесались — и снова поймали извозчика. На этот раз цель была одна: банк Гинцбурга.

Карета катила по мокрым мостовым, а я смотрел в окно и отмечал про себя странные детали. Вот на углу стоят двое в одинаковых темных пальто, проводят взглядом наш экипаж. Вот еще один, с газетой, но газету держит вверх ногами, а сам пялится на здание банка, которое уже показалось впереди. Вот у входа в банк прогуливается человек, явно не клиент — слишком внимательно оглядывает прохожих, слишком напряжен.

— Женя, — сказал я тихо. — Ты видишь?

— Что? — он выглянул в окошко. — А, эти? Мало ли шаромыжников вокруг банков трется. Хотят поживиться чем-нибудь.

— Слишком много для простых шаромыжников, — заметил я. — И слишком организованно. Может, не стоит сейчас соваться? Не нас ли они ждут?

— Мишель, у нас документы! — взвился Розальев. — У нас есть чем прижать Гинцбурга! Мы должны поговорить с ним сейчас, пока отец не хватился бумаг и не поднял шум! Если мы уйдем — все пропало!

Я колебался. Интуиция, дважды спасавшая мне жизнь, вопила об опасности. Но Женя был прав — время играло против нас. Если старый Розальев обнаружит пропажу документов и поднимет тревогу, Гинцбург может просто отказаться от встречи, сославшись на скандал. А нам нужен был этот разговор. Нужен был любой ценой.

— Ладно, — кивнул я. — Идем. Но будь начеку.

Мы вошли в банк. Высокие потолки, мрамор, позолота, чопорные клерки за стойками. Пахло дорогими сигарами, кожей и деньгами. Мы подошли к управляющему — важному господину с бакенбардами и золотым пенсне на носу.

— Нам нужно видеть Соломона Гинцбурга, — сказал я. — По срочному делу. Мы от Розальевых.

Управляющий окинул нас оценивающим взглядом — мокрые, помятые, но с претензией. Скривился, но вежливость соблюл:

— Господин Гинцбург чрезвычайно занят. У него важная встреча. Если вы оставите визитку и изложите суть дела письменно...

— Мы подождем, — отрезал я. — Скажите, что дело касается лесного товарищества и Волконских. Думаю, он захочет нас выслушать.

Управляющий поколебался, но кивнул и удалился. Мы остались ждать в холле, устроившись на мягких кожаных диванах рядом с массивной мраморной колонной.

— Думаешь, примет? — нервничал Женя.

— Должен, — ответил я, не сводя глаз с входной двери. — Умные люди всегда слушают, когда речь заходит о конкурентах.

В зале было тихо. Только часы мерно отсчитывали секунды, да где-то в глубине здания стучали пишущие машинки. Я насчитал триста ударов сердца, прежде чем дверь в банк медленно, со скрипом отворилась.

На пороге стоял человек в черном плаще, надвинутом на самые глаза, и с платком, закрывающим нижнюю часть лица. За его спиной маячили еще несколько таких же теней.

Я дернулся, вскакивая, но было поздно.

Человек шагнул внутрь, и в его руке, только что скрытой складками плаща, тускло блеснул ствол револьвера. Голос, глухой из-за платка, но отчетливый, разлетелся под высокими сводами банка, заглушая тиканье часов:

— Всем оставаться на своих местах — это ограбление!

Глава 8

Время будто споткнулось и замерло, растянув секунду в бесконечную резиновую ленту.

Я смотрел на человека с револьвером и не мог пошевелиться. Не от страха — от внезапного, ослепительного осознания: опять. Опять ситуация, где жизнь висит на волоске. Опять выбор между действием и бездействием. Только несколько дней назад в подворотне я бросился на хулиганов, потому что так было нужно. Там не думал — тело сработало раньше головы. В битве за Новгород у меня вообще выбора не было — швырнуло в бой, как щепку в водоворот.

А здесь? Здесь я сидел на мягком диване в дорогом банке, и единственное, что мне угрожало — это люди, которые хотят заполучить чужие деньги. Не мою жизнь, ни жизнь Жени. Просто деньги.

Броситься грудью на револьвер или застыть статуей?

Мысль металась в черепной коробке, как безумная птица, билась о стенки, искала выход. Рациональная часть мозга, та самая, что два года просидела в архивах и библиотеках, орала: «Не лезь! Ты историк, а не герой! Твоя задача — выжить и разобраться с документами! Деньги — всего лишь бумага, шкура дороже!»

Но другая часть, та, что проснулась в пятнадцатом веке, когда он впервые сжал в руке окровавленный топор, уже поднималась изнутри, разминала мышцы, готовила тело к прыжку.

А в банке тем временем началась суета. Та самая, классическая, которую я сотни раз видел в кино и читал в книгах, но никогда не наблюдал вживую.

Женщина в узком, перетянутом корсетом платье, стоявшая у стойки с каким-то бланком, издала пронзительный визг, закатила глаза и начала медленно оседать на пол. Она, неловко хватаясь за воздух пальцами, умудрилась опрокинуть подставку с перьями, какие-то бумаги. Те тут же разлетелись вокруг нее широким веером. К упавшей даме потянулся пожилой господин с бакенбардами, пытаясь поднять ее, но сам едва держался на ногах от страха.

Щеголь в дорогом бордовом пиджаке, с тростью в руках и моноклем в глазу, вдруг выпрямился. На моих глазах он весь надулся, как индюк, и вдруг шагнул к грабителям. Голос его, срывающийся на фальцет, разрушил тишину замешательства:

— Послушайте, любезный! Вы хоть понимаете, на кого сейчас наставили свой... как там вы зовете эту штуку? Я князь Оболенский! Мой род ведет историю от самого Рюрика! А это, — он ткнул пальцем в сторону дверей, — банк господина Гинцбурга, который под покровительством самого императора! Да вас завтра же найдут и повесят, как собаку!

Главарь грабителей — тот, что с револьвером, — даже не повернул голову в его сторону. Его интересовал совсем другой человек. Я видел, как его взгляд перешел на охранника.

А охранник — здоровенный детина в форме с медными пуговицами — дернулся, выхватывая из кобуры на поясе не револьвер, нет, магический жезл. Короткая черная палочка с тускло мерцающим наконечником. Наверное, это был боевой артефакт. Я представил, как с его кончика слетают сгустки чистой энергии. Или, чем они там стреляют?

Он охранник не успел даже поднять его. Главарь, не целясь, вскинул револьвер и нажал на спуск.

Бах!

Грохот в закрытом помещении оказался чудовищным. Он ударил по ушам, заложил их ватой, отозвался болью в висках. Пуля ушла в потолок, выбив кусок лепнины, и штукатурка посыпалась вниз белым конфетти.

Все застыли, поджав губы и с ошалевшими лицами.

Охранник замер с поднятым жезлом, не решаясь уже применить его. Щеголь в бордовом пиджаке побледнел и попятился, мгновенно утратив весь свой гонор. Женщина в обмороке так и осталась лежать на полу, но я видел, как она поглядывает из-под полуопущенных ресниц. Старик, пришедший ей на помощь, замер в неловкой позе, слегка присев и не решаясь выпрямиться. Клерки за стойками вжались в кресла, подняв руки перед собой.

— Еще раз кто дернется — следующая пуля в башку, — спокойно сказал главарь. — Мы за деньгами, не за жизнями. Не вынуждайте нас.

Второй грабитель, молчаливый и широкоплечий, уже перепрыгнул через стойку и деловито запихивал пачки ассигнаций в большой холщовый мешок. Третий стоял у дверей, спиной к выходу и следил за улицей.

Розальев дернулся, и я физически почувствовал, как в нем вскипает адреналин. Он хотел вскочить, броситься, сделать хоть что-то — но у него не было ни шпаги, ни револьвера, даже трость и та осталась в карете. Только голые руки и дворянская спесь.

— Сидеть, — прошипел я, вцепившись ему в рукав мертвой хваткой. — Не рыпайся.

— Мишель, но они же... — зашептал он, бешено вращая глазами.

— Я сказал — сидеть.

Мысли в голове скакали с бешеной скоростью, один вариант сменял другой, потом приходил на ум третий. Да, можно позволить грабителям вынести деньги. Они заберут пачки ассигнаций, уйдут, и никто не пострадает. Банк застрахован, клиенты получат компенсации, Гинцбург потеряет только часть прибыли. Но тогда он точно не захочет никого видеть — будет занят полицией, страховщиками, подсчетом убытков. Наш разговор отложится на недели, а может, и навсегда.

Если же мы вмешаемся... Риск огромный. Револьверы, трое против двоих, мы без оружия. Но если все сделать все правильно, если выбрать момент, когда грабители расслабятся, уверенные в своей безнаказанности, — тогда есть шанс. И только в этом случае Гинцбург будет у нас в кармане. Спасители банка, герои, рисковавшие жизнью ради его денег — он не посмеет отказать во встрече. Даже если захочет.

— Женя, — зашептал я, придвинувшись к нему вплотную. — Смотри. Они работают быстро, но аккуратно. Главарь стоит у входа и держит под прицелом зал. Второй собирает деньги. Третий следит за улицей. Рано или поздно второй закончит с кассами и пойдет в хранилище. Главарь отвлечется, чтобы дать ему указания. Или третий отойдет от двери, чтобы помочь с мешком. Это наш момент.

— Что ты предлагаешь? — Женя сглотнул, но в глазах его загорелся азарт.

— Когда они переключатся, мы вскакиваем. Ты хватаешь вон ту трость, — я кивнул на щеголя, который все еще стоял столбом, прижимая трость к груди как ребенок игрушку. — Она тяжелая, с набалдашником — отличное оружие. Я беру на себя главаря. Нужно выбить револьвер, пока он не выстрелил. Ты — второго, с мешком. Третий... если успеет вмешаться, разберемся по ситуации. Главное — скорость и внезапность. Они не ждут нападения от штатских.

— А если у них есть еще оружие? — прошептал Женя.

— Значит, мы проиграли, — ответил я честно. — Но лучше проиграть в драке, чем сидеть и смотреть, как они грабят банк, а потом год ждать встречи с Гинцбургом. Ты со мной?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Со времен гусарских выходок не был в такой переделке, — усмехнулся он одними губами. — Черт с тобой, Мишель. Если сдохнем — хоть повеселимся напоследок.

Я ждал. Считал секунды, следил за каждым движением грабителей. Сердце колотилось где-то в горле, но голова оставалась холодной. Странное, знакомое уже состояние — когда страх не парализует, а затачивает восприятие до остроты игольного кончика.

Второй грабитель закончил с кассами. Мешок был полон наполовину. Он обернулся к главарю, что-то сказал — я не расслышал слов, но жест был понятен: «Где хранилище?».

Главарь на мгновение отвлекся, повернув голову к своему подельнику. Револьвер в его руке дрогнул, опускаясь чуть ниже.

Сейчас.

— Пошел! — рявкнул я, вскакивая с дивана.

Мы рванули вперед, как два спущенных с цепи пса. Женя на бегу вырвал трость из рук остолбеневшего щеголя — тот даже не сопротивлялся, только охнул и присел. Я летел на главаря, целясь плечом в корпус, руками — в руку с револьвером.

Главарь увидел нас в последний момент. Глаза под платком расширились, он дернулся, пытаясь вскинуть оружие, но я уже врезался в него, сбивая с ног. Мы рухнули на мраморный пол, и я обеими руками вцепился в его запястье, выкручивая револьвер. Палец грабителя судорожно нажал на спуск — бах! — пуля ушла в стену, выбив крошку. Кто-то из клиентов закричал, но мне было не до них.

Я бил его руку об пол, снова и снова, пока хватка не ослабла и револьвер не выскользнул, отлетев куда-то под стойку. Главарь взвыл и попытался ударить меня свободной рукой, но я уклонился, перекатился и вскочил на ноги.

Краем глаза увидел Женю. Он работал тростью как заправский фехтовальщик — видимо, военная выучка не прошла даром. Второй грабитель, тот, что с мешком, попытался защититься, но Женя с размаху огрел его по голове тяжелым набалдашником. Грабитель крякнул и осел на пол, рассыпая пачки ассигнаций. К ним уже потянули руки другие клиенты банка.

Третий — тот, что стоял у дверей, — рванул к нам, выхватывая из-за пояса нож. Я метнулся к нему, уходя с линии атаки, и врезал ногой в колено. Он взвыл, согнулся, и я добил его ударом в висок. Удар пришелся неловко, кулаком по черепу — руку пронзила боль, но грабитель рухнул как подкошенный.

Все кончилось. Трое грабителей лежали на полу — кто без сознания, кто скулил, схватившись за разбитую голову. Главарь, тот, с кем я боролся, пытался ползти к выходу, но я наступил ему на спину, прижимая к полу.

В зале повисла тишина. А потом грянул шквал.

— Браво! Браво, молодые люди! — завопил щеголь в бордовом пиджаке, забыв, что минуту назад трясся от страха.

Он захлопал в ладоши, и его примеру последовали другие. Женщина в обмороке мгновенно пришла в себя и теперь, опираясь на пожилого господина, смотрела на нас с восторгом. Клерки вылезли из-под столов и тоже хлопали, кто-то кричал «Ура!».

А у меня руки похолодели.

Стоя над поверженным грабителем, слушая, как бешено колотится сердце, я вдруг осознал со всей отчетливостью: я только что сделал это. Опять. Снова ввязался в драку, снова рисковал жизнью, снова победил.

Но ведь я не боец. Я — простой историк из двадцать первого века! Человек, который всю жизнь просидел в библиотеках и архивах, который знает, как выглядели доспехи тевтонских рыцарей, но никогда их не носил. Который читал про восстания и войны, но никогда в них не участвовал.

Или уже участвовал?

Память о битве за Новгород, о топоре в руках, о хрипе умирающего врага — она была здесь, во мне. Она жила в мышцах, в рефлексах, в том, как тело само знало, куда ударить и как уклониться. Прежний Михаил — тот, что вырос в этом теле, — он не был воином, хоть и знал, с какой стороны держаться за шпагу. Изнеженный дворянчик, который любил пьянствовать да волочиться за юбками. Но тот, другой Михаил, что погиб в битве, — он успел почувствовать вкус крови. И эта память, кажется, передалась мне.

Я не боец. Но я могу им стать. Должен стать, если хочу выжить в этой игре.

Вернувшись из этих мыслей в реальный мир, я увидел, что охранник, тот самый, с магическим жезлом, уже пришел в себя. Он выскочил на улицу, оглушительно свистнул в свой свисток, махнул рукой, и через минуту оттуда донесся топот ног и властные голоса.

В банк ворвались городовые. Форменные мундиры, сверкающие кокарды, револьверы наголо. Их было человек пять, они быстро оценили обстановку, скрутили грабителей и надели наручники.

И тут я краем глаза заметил движение в темном проходе, ведущем вглубь банка. Там, в полумраке, стоял полноватый мужчина в дорогом, безупречно сшитом костюме. Стоял и смотрел на нас с каким-то странным выражением — испуганным и одновременно изучающим. Его холеное лицо с аккуратной седеющей бородкой и умными, чуть навыкате глазами выражало смесь облегчения и тревоги.

Как только городовые заполнили зал, мужчина мгновенно изменился в лице. Испуг исчез, сменившись маской важности и достоинства. Он быстро вышел из тени, поправил галстук, одернул жилет и шагнул в центр зала, сияя улыбкой.

— Господа! — провозгласил он зычным, хорошо поставленным голосом. — Господа, прошу минуту внимания!

Шум стих. Все обернулись к нему.

— Я — Соломон Гинцбург, владелец сего банка! — он развел руки в стороны, будто пытаясь обнять всех присутствующих. — И я хочу выразить глубочайшую, искреннейшую благодарность этим двум отважным молодым людям! — он указал на нас с Женей. — Их мужество, решительность и благородство спасли не только мои деньги, но и, смею надеяться, покой и безопасность всех вас, моих уважаемых клиентов!

Он говорил высокопарно, витиевато, с тем особым купеческим красноречием, которое так ценилось в старой Москве. Но глаза его оставались холодными и оценивающими. Он нас разглядывал, прикидывал, взвешивал.

К нему подскочил охранник, что-то зашептал на ухо. Гинцбург кивнул, мельком глянул в мою сторону, и в его взгляде мелькнуло узнавание. Он знал, кто мы. Или догадывался.

Я понял: это наш шанс. Нужно бить, пока железо горячо.

— Господин Гинцбург, — я шагнул вперед, привлекая его внимание. — Позвольте представиться, Михаил Дюжев. А это мой друг, Евгений Розальев. Мы пришли к вам по делу. Весьма важному.

Гинцбург моргнул. В глазах его мелькнуло легкое замешательство — он явно ожидал, что мы сейчас начнем просить награду или благодарность, а не говорить о делах. Но отказать на глазах у всех, для кого он только что распинался в благодарности, он не смог.

— Разумеется, господа! — он снова расплылся в улыбке. — Прошу вас, пройдемте в мой кабинет.

Мы прошли за ним через массивную дубовую дверь в глубине банка. Коридор, устланный толстым ковром, еще одна дверь, и вот мы оказались в кабинете.

Комната поражала сдержанной роскошью. Никакой крикливой позолоты, никаких излишеств — только дорогая, добротная мебель из темного дерева, кожаные кресла, массивный стол, заваленный бумагами. На стенах — картины с видами, кажется, Палестины и Сибири, на полках — книги по экономике и праву, в углу — несгораемый шкаф, такой массивный, что его, наверное, и динамитом не возьмешь. Пахло дорогим табаком, кожей и еще чем-то неуловимо восточным — сандалом, кажется.

Гинцбург жестом предложил нам сесть, сам устроился в кресле за столом, сцепил пальцы домиком и уставился на нас выжидающе.

Розальев сразу сник. Он сел на самый край кресла, нервно теребил пуговицу сюртука, а потом принялся изучать узор на ковре. Видно было, что атмосфера кабинета, близость большого человека, вся эта официальность давили на него, лишали уверенности. Нога его мелко дрожала, он то и дело вздыхал, и ткань сюртука противно шуршала при каждом движении.

Я, наоборот, чувствовал себя спокойно. Странно, но факт: после двух смертей, после драки с грабителями и всего, что случилось, этот кабинет казался мне почти уютным. Здесь не убивали, только считали деньги. А с деньгами я умел разбираться — в прошлой жизни насобачился.

— Господа, — начал Гинцбург, чуть наклонив голову. — Я не знаю, с чем вы пришли, но прежде всего позвольте мне отблагодарить вас за сегодняшний подвиг. Вы спасли мой банк от разграбления. Это дорогого стоит. Я хочу предложить вам... — он полез в ящик стола.

— Господин Гинцбург, — перебил я вежливо, но твердо. — Мы пришли не за наградой. Хотя, разумеется, мы благодарны за ваше великодушие. Но у нас есть дело. И, позволите заметить, оно напрямую касается вас.

Он замер, рука его застыла на полпути к ящику. В глазах мелькнуло любопытство.

— Касается меня? Интересно. Слушаю вас внимательно.

Я выдержал паузу. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что нужно было дать ему прочувствовать — я не проситель. Я партнер. Или, по крайней мере, человек, с которым стоит считаться.

— Скажите, господин Гинцбург, — начал я неторопливо. — Ваш банк застрахован от ограблений? Я имею в виду — клиентские вклады, казенные деньги, все такое.

Гинцбург удивленно приподнял брови. Вопрос явно был не из тех, что ожидают услышать от молодого дворянина после драки.

— Разумеется, — ответил он осторожно. — У нас заключены договоры с несколькими страховыми обществами. Вклады наших клиентов защищены. А к чему вы клоните, молодой человек?

— К тому, — я сделал вид, что не замечаю его недоумения, — что ограбления банков в Москве — явление редкое, не так ли? Я, знаете ли, интересуюсь статистикой. И мне кажется странным, что грабители выбрали именно ваш банк, именно сегодня, именно в то время, когда у вас назначена важная встреча. По крайней мере, так сказал ваш сотрудник.

Гинцбург напрягся. Пальцы его перестали быть домиком, сцепились в замок.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что сигнализация, которая у вас, без сомнения, имеется, не сработала. Охранник с магическим жезлом — при всем уважении к его храбрости — оказался застигнут врасплох. Грабители вошли в банк средь бела дня, точно зная, что у них есть минимум пять-семь минут, прежде чем кто-то вызовет полицию. Откуда они это знали?

Гинцбург молчал. Лицо его медленно наливалось краской.

— Вы намекаете... — начал он глухо.

— Я ничего не намекаю, — перебил я. — Я просто задаю вопросы. Как человек, который привык анализировать факты. А факты таковы: сегодняшнее ограбление было слишком профессиональным, чтобы быть случайным. И слишком удачным по времени, чтобы не вызвать подозрений.

Женя рядом со мной заерзал, зашуршал тканью, шумно выдохнул. Ему было неуютно, он не понимал, куда я клоню, и боялся, что я испорчу все дело.

Гинцбург смотрел на меня в упор. Взгляд его стал тяжелым, колючим.

— Вы обвиняете меня в том, что я сам организовал ограбление собственного банка? — спросил он тихо. — Это серьезное обвинение, молодой человек. У вас есть доказательства?

— У меня нет обвинений, — покачал я головой. — У меня есть только вопросы. И одно соображение.

Я наклонился вперед, глядя ему прямо в глаза.

— Скажите, господин Гинцбург, что будет с банком и с вами лично, если в полиции — или, скажем, в определенных кругах — узнают, что это ограбление было неслучайным? Что за ним стоят люди, которым выгодно, чтобы ваш банк потерял доверие клиентов? Или, возможно, люди, которым выгодно, чтобы вы оказались должны определенным лицам?

Он побелел. Не побледнел — побелел, как мел. Пальцы его, унизанные перстнями, вцепились в подлокотники кресла.

— О чем вы говорите? — прошептал он.

Я медленно расстегнул сюртук и достал из-за пазухи зеленую папку. Ту самую, с документами старого Розальева. Положил на стол перед Гинцбургом, расправив смятые во время драки края.

— Здесь, — сказал я негромко, — доказательства того, что ваш банк использовали вслепую. Что у вас за спиной через подставных лиц ведут игру люди, которые хотят уничтожить несколько старых родов. В том числе — род моего друга, Евгения Розальева. И мой род — Дюжевых. Им нужны наши земли, наши права, наша реликвия. И они не остановятся ни перед чем. Даже перед тем, чтобы подставить вас.

Гинцбург смотрел на папку, как кролик на удава. Потом медленно поднял глаза на меня.

— Кто? — спросил он хрипло.

— Волконские, — ответил я. — И те, кто за ними стоит.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. За стеной глухо доносились голоса городовых, возня арестованных грабителей, но здесь, за дубовыми дверями, время снова замерло.

Гинцбург сидел неподвижно, и только желваки ходили под кожей. Он смотрел на зеленую папку, и в глазах его медленно разгоралось что-то опасное. То ли гнев, то ли страх, то ли расчетливый холод дельца, который понял, что его пытались использовать.

Я ждал. Женя подобрался и затаил дыхание.

Наконец, Гинцбург протянул руку, взял папку, открыл ее и начал читать. Читал долго, внимательно, перелистывая страницу за страницей. Потом закрыл, положил перед собой и посмотрел на меня.

— Вы понимаете, — сказал он глухо, — что если то, что здесь написано, правда, то начнется война. Настоящая война. С Волконскими шутить нельзя.

— Я понимаю, — кивнул я. — Но война уже идет. Мы в ней по уши. Вопрос только — на чьей стороне вы будете, господин Гинцбург.

Он долго молчал, а потом вдруг усмехнулся — криво, зло, но с каким-то странным уважением.

— Вы смелый человек, Михаил Дюжев. Или очень глупый. Время покажет, — он откинулся в кресле, барабаня пальцами по столу. — Хорошо. Я выслушаю вас. Рассказывайте все. С самого начала. И не вздумайте врать — я проверю каждое слово.

Я перевел дух. Первый шаг был сделан.

За окнами банка моросил дождь, а в кабинете начинался самый важный разговор в моей новой жизни.

Глава 9

Гинцбург откинулся в кресле, барабаня пальцами по зеленой папке. Взгляд его, только что растерянный и испуганный, медленно обретал привычную твердость. Передо мной сидел не просто банкир — передо мной сидел хищник, которого на мгновение застали врасплох, но который уже оправился и готовился к схватке.

— Итак, господин Дюжев, — начал он с легкой усмешкой, — вы пришли в мой банк, спасли его от грабителей, а теперь пытаетесь убедить меня в том, что я, Соломон Гинцбург, чье имя известно во всей Москве, чьи операции контролируют половину финансовых потоков империи, позволил каким-то Волконским использовать себя вслепую? — он покачал головой, и усмешка стала шире. — Простите, молодой человек, но это звучит... наивно.

Я выдержал паузу. Дал ему насладиться моментом, почувствовать себя хозяином положения. Потом наклонился вперед, положил локти на стол и посмотрел ему прямо в глаза.

— Скажите, господин Гинцбург, вы лично проверяете каждую крупную сделку? Каждое товарищество, которое берет кредиты в вашем банке? Каждого поручителя?

Он моргнул. Усмешка сползла с его лица.

— Разумеется, у меня есть для этого управляющие. Я не могу...

— Управляющие, — перебил я. — Которые получают жалование и которые могут иметь свои интересы. Им могут предложить сумму, достаточную для того, чтобы закрыть глаза на некоторые детали. Вы уверены, что все ваши люди кристально честны?

Гинцбург открыл рот, но я не дал ему заговорить.

— И еще, — продолжал я, понижая голос. — Лесное товарищество, в котором разорились Розальевы, Оболенские, Трубецкие и мой отец, оформлено на подставных лиц. Но деньги шли через ваш банк. Кредиты выдавались под залог будущих поставок. А теперь скажите мне, как опытный делец опытному: кто проверял платежеспособность тех подставных лиц? Кто подписывал бумаги? Кто гарантировал, что лес действительно существует и будет поставлен?

Гинцбург молчал. Пальцы его перестали барабанить, вцепившись в подлокотники. Признаюсь, я не был уверен в том, что говорю, но реакция банкира говорила сама за себя. Я попал в точку.

— Я могу ответить на этот вопрос, — сказал я тихо. — Скорее всего, какой-то ваш управляющий средней руки. Которому Волконские или их люди предложили хорошие отступные. Или, возможно, пригрозили чем-то. А вы, господин Гинцбург, узнали об этом только сейчас, когда я принес вам эти документы.

Он дернулся, будто от пощечины.

— Вы смеете предполагать, что я...

— Я ничего не предполагаю, — снова перебил я. — Я констатирую факты. Ваш банк использовали, как и ваше имя и репутацию. И если это всплывет — а такие вещи всегда всплывают, — то пострадаете в первую очередь вы. Волконские откупятся, у них земли, связи, артефакты. А вы, весьма известный банкир, станете козлом отпущения. В лучшем случае потеряете лицензию. В худшем — отправитесь в Сибирь.

Гинцбург побелел. На лбу его выступила испарина.

— Откуда вы... — начал он хрипло.

— Откуда я знаю такие подробности? — я позволил себе легкую улыбку. — Я умею складывать два плюс два. А еще я умею слушать. Ваш управляющий, тот, с бакенбардами, — он как-то странно дернулся, когда я назвал фамилию Волконских. Будто узнал ее или ждал, что она прозвучит.

Гинцбург перевел взгляд на дверь, словно пытаясь сквозь дерево разглядеть своего подчиненного.

— Я проверю, — сказал он глухо. — Я все проверю. Если вы правы...

— Я прав, — перебил я в очередной раз. — И вы это знаете. Иначе зачем бы вы так нервничали?

Он дернулся, будто хотел возразить, но осекся. Я видел, как в нем борются два чувства: уязвленная гордость дельца, которого провели, и благодарность за то, что ему открыли глаза. Благодарность пока проигрывала.

— Вы... вы очень самоуверенны, молодой человек, — выдавил он наконец. — Для вашего возраста и... положения.

— Мое положение, — усмехнулся я, — именно то, что позволило мне сегодня оказаться в нужном месте в нужное время. И, кстати, о положении. — Я кивнул на папку. — Там не только документы о лесном товариществе. Там еще и полная картина долгов Розальевых. И, если позволите, я хотел бы обсудить этот вопрос.

Гинцбург моргнул, явно не ожидая такого поворота. Он думал, что мы закончили, что я сейчас встану и уйду, оставив его переваривать информацию. А я вместо этого перешел к делу, ради которого вообще сюда пришел.

Розальев рядом со мной заерзал, шумно выдохнул. Я краем глаза заметил, что он порывается что-то сказать, и едва заметно качнул головой. Женя понял мой посыл, сглотнул и снова вжался в кресло, только нога его продолжала мелко дрожать.

— Долги Розальевых, — повторил Гинцбург, возвращаясь к привычной роли. — Да, я в курсе. Значительная сумма. Под залог имения, насколько я помню.

— Именно, — кивнул я. — Имение, которое стоит в три раза больше долга. Но проценты... проценты, господин Гинцбург, слишком завышены. Если так пойдет дальше, через год Розальевы потеряют все, а вы получите имение за бесценок. И продать его будет весьма сложно, с учетом текущего состояния. Вам это надо?

— А что вы предлагаете? — банкир прищурился.

— Реструктуризацию, — сказал я спокойно. — Заморозить проценты минимум на полгода. Дать Розальевым возможность продать часть земли не с молотка, а по нормальной цене. Или найти инвесторов. Вы получите свои деньги полностью, а не через суд и не с торгов, где уйдет за копейки.

Гинцбург задумался. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки расчетов.

— А вам-то, что с этого? — спросил он подозрительно.

— Мне? — я пожал плечами. — Мой род тоже в долгах. Не перед вами, перед другими кредиторами. Но если вы поможете Розальевым, я буду знать, что с вами можно иметь дело. А мне, возможно, скоро понадобится надежный банкир.

Он хмыкнул, но в глазах мелькнуло уважение. Кажется, он начинал понимать, что перед ним не просто отчаянный юнец, а человек, который мыслит стратегически.

— Хорошо, — сказал он после долгой паузы. — Я подумаю. Но это не все, с чем вы пришли?

— Не все, — согласился я. — Еще долги моего рода. Не перед вами, перед мелкими ростовщиками. Но если бы у меня была рекомендация от такого человека, как вы...

— Вы хотите, чтобы я поручился за вас? — Гинцбург усмехнулся. — Сын разорившегося князя, который вчера еще был при смерти?

— Который сегодня спас ваш банк, — напомнил я. — И который, кстати, не просит денег. Только рекомендацию. Слово. Это вам ничего не стоит, а мне — шанс выжить.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом вдруг кивнул, будто принял какое-то решение.

— Хорошо, Михаил Александрович. Я дам вам рекомендательное письмо к моим партнерам. И по Розальевым — я распоряжусь о заморозке процентов на три месяца. Этого достаточно?

— Вполне, — кивнул я. — Благодарю.

Он потянулся к колокольчику на столе, позвонил. Тут же появился секретарь — молодой человек в строгом сюртуке, с блокнотом наготове.

— Самуил Маркович, — обратился к нему Гинцбург. — Оформите распоряжение по долгам князей Розальевых. Заморозка процентов на три месяца начиная с сегодняшнего числа. И подготовьте рекомендательное письмо на имя господина Дюжева, для предъявления в кредитных обществах.

Секретарь удивленно вскинул брови, но кивнул и вышел. А Гинцбург повернулся ко мне. В глазах его мелькнуло что-то похожее на хитрецу.

— А знаете, Михаил Александрович, — сказал он негромко, — Волконские — опасные люди. Я с ними давно знаком. Еще с тех пор, когда старый князь, отец нынешнего, брал у меня кредиты на развитие уральских заводов. Умный был человек, хитрый. И сыновья пошли в него. Особенно младший, Петр. Он часто здесь бывает, мы с ним... обсуждаем дела.

Я насторожился. Он сказал это слишком легко, слишком небрежно. Петр. Без титула. Как о близком знакомом.

— Вы с ним близки? — спросил я осторожно.

— Близок? — Гинцбург усмехнулся. — В бизнесе нет близости, молодой человек, только взаимовыгодные отношения. Пока они, конечно, выгодны. — Он помолчал. — Но вы правы в одном: я не люблю, когда меня используют. И если выяснится, что Петр Александрович ведет какие-то игры за моей спиной... — он недоговорил, но взгляд его стал тяжелым.

Я кивнул, принимая информацию к сведению. Значит, Гинцбург общается с Волконскими близко. Возможно, даже слишком близко, а это означает, что у него сведений больше, чем он мне говорит. Но сейчас не время давить.

— Благодарю за откровенность, — сказал я. — И за помощь.

— Погодите благодарить, — остановил он меня. — Мы еще не закончили.

Он полез в ящик стола, достал тонкую папку и положил передо мной.

— Здесь пять тысяч рублей. Вознаграждение за спасение банка.

Я посмотрел на папку, потом на него. Пять тысяч — приличная сумма. Однако...

— Вы считаете, что жизнь ваших клиентов и ваша репутация стоят пять тысяч? — спросил я спокойно.

Гинцбург замер. В глазах его мелькнуло удивление, смешанное с раздражением.

— Вы торгуетесь? — спросил он с легкой усмешкой.

— Я оцениваю, — поправил я. — Сегодня мы рисковали жизнью. Если бы тот револьвер выстрелил чуть точнее, меня бы здесь не было. Вы это понимаете?

Он смотрел на меня, и я видел, как в нем борются жадность и понимание, что я прав. Рядом со мной Женя издал какой-то странный звук — то ли всхлип, то ли сдавленный кашель. Кажется, он был готов провалиться сквозь землю от моей наглости.

Гинцбург помолчал, потом полез в ящик снова и достал еще одну папку, потолще.

— Десять, — сказал он. — Это мое последнее слово.

Я взял папку, открыл, бегло просмотрел содержимое. Десять тысяч ассигнациями. Более чем достойно. Но я не спешил закрывать папку. Я смотрел на Гинцбурга, и он смотрел на меня. Тишина затягивалась.

Я медленно приподнял бровь. Всего на миллиметр. Без улыбки, без угрозы — просто давая ему понять, что торг не окончен.

Гинцбург дернулся. На лбу его выступила испарина. Он заерзал в кресле, бросил быстрый взгляд на дверь, потом снова на меня. И вдруг, сдаваясь, полез в ящик в третий раз.

— Черт с вами, — буркнул он, выуживая пухлый конверт из плотной бумаги. — Здесь еще пять. И это действительно последнее. Или я обижусь.

Я взял конверт, взвесил на ладони. Пятнадцать тысяч. Более чем достаточно, чтобы заткнуть самые острые дыры в бюджете Дюжевых и Розальевых. Я спрятал конверт во внутренний карман сюртука, поднялся и коротко поклонился.

— Благодарю, господин Гинцбург. Вы проявили щедрость, достойную вашего имени. Мы будем рекомендовать ваш банк всем знакомым.

Он криво усмехнулся, но в глазах его мелькнуло облегчение. Кажется, он боялся, что я запрошу еще.

— Ступайте, господа. И помните: то, о чем мы говорили, останется между нами. Я разберусь со своими людьми сам.

— Разумеется, — кивнул я. — Всего доброго.

Мы вышли из кабинета под внимательными взглядами клерков. Они провожали нас глазами, полными любопытства и уважения. Еще бы — люди, которые в одиночку раскидали троих вооруженных грабителей, да еще и пробыли в кабинете хозяина битый час.

В холле банка все еще суетились городовые, составляли протоколы, опрашивали свидетелей. Грабителей уже увели, но на полу остались россыпи денег, которые служители банка торопливо собирали в мешки.

— Мишель, — зашипел Розальев, едва мы отошли от дверей кабинета. — Я видел конверт, он толстый! Ты выбил из него пятнадцать тысяч? Пятнадцать?! — он чуть не задохнулся от возбуждения.

— Не здесь, — остановил я его, оглядываясь на городовых.

Один из них, усатый вахмистр с нашивками, уже смотрел в нашу сторону и что-то говорил товарищу.

— Господа! — окликнул нас вахмистр. — Господа Дюжев и Розальев? Прошу вас проследовать с нами для дачи показаний. Дело серьезное, ограбление банка, сами понимаете.

Розальев застонал, закатил глаза и схватился за голову.

— Только не это! Мы весьма устали, к тому же изрядно проголодались! Мишель, скажи им!

— Женя, — я положил руку ему на плечо. — Для репутации такие вещи очень полезны. Завтра же в газетах напишут: «Местные герои, дворяне Дюжев и Розальев, задержали грабителей и дали показания». Это стоит дороже денег.

Он посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал.

В участке мы просидели часа три. Допрос был обстоятельным — кто, где, когда, как били, куда целились, что говорили грабители. Писарь старательно выводил каждое слово, иногда переспрашивал, уточнял. Розальев к концу допроса совсем выдохся и сидел, тупо глядя в стену. Я же отвечал четко, по делу, стараясь не упустить деталей, но и не перегружать протокол лишним.

Вахмистр, тот самый усатый, в конце допроса пожал нам руки и вручил официальный бланк с печатью.

— Получите награду от городского управления завтра после обеда, — сказал он. — В кабинете господина градоначальника. Явка обязательна, без вас не выдадут. Поздравляю, господа, вы герои дня.

Мы вышли на улицу уже в сумерках. Дождь кончился, но город был мокрым, и фонари отражались в лужах дрожащими желтыми пятнами.

— Ну наконец-то! — выдохнул Розальев, едва мы отошли от дверей участка. — Мишель, это невероятно! Мы справились! У нас есть деньги, у нас есть рекомендация Гинцбурга, у нас есть бланк на награду от города! — он потянулся, хрустнул суставами и широко улыбнулся. — Давай отметим? Я знаю один трактир, там подают отличное жаркое и...

— Женя, — остановил я его. — Погоди.

— Ты чего? Мы же победили! — он замер, глядя на меня с недоумением. Он замер, глядя на меня с недоумением.

— Мы победили в маленькой битве, — сказал я, глядя на темное небо. — Но война еще впереди.

— Какая война? У нас теперь есть деньги! — Розальев моргнул не понимая. — Мы расплатимся с долгами, я вытащу отца из ямы, ты...

— Ты забыл, ради чего мы все это затеяли? — спросил я тихо. — Волконские. Сердце Сибири. Тот разговор, который мы подслушали на балу. Гинцбург — только пешка. Он помог, да. Но он не дал мне главного.

— Чего?

— Информации, — вздохнул я. — Я не узнал ничего нового о Волконских. Только то, что они близки с Гинцбургом. А это мы и так подозревали. Вся эта история с долгами, с разорением родов — она на другом уровне. Не на нашем. Мы пока даже не подобрались к настоящим игрокам.

Розальев сник. Радость сползла с его лица, сменившись усталостью и пониманием.

— Да, ты прав, — сказал он тихо. — Я как-то... увлекся. Деньги, геройство... А дело-то еще не сделано.

— Не сделано, — согласился я. — Но мы сделаем. Постепенно. Шаг за шагом.

Мы поймали извозчика и поехали ко мне. В карете молчали — каждый думал о своем. Я перебирал в голове события дня, пытаясь вычленить крупицы полезной информации. Гинцбург знает больше, чем сказал. Его оговорка про Петра без титула — не случайность. Он проверял меня, прощупывал. Возможно, он даже намеренно дал понять, что у него есть связь с Волконскими, чтобы посмотреть на мою реакцию.

Умный хищник. С ним надо быть осторожным.

Дома нас встретила Алевтина Петровна. Она всплеснула руками, увидев наши помятые, перепачканные физиономии, и немедленно потащила на кухню — кормить. Но я отмахнулся, отвел Женю в сторону и достал конверт, выложив половину денег на стол.

— Женя, это твое. Пять тысяч тебе, пять тысяч мне, — я разделил пачки на две равные кучи. — Остальные пять — общие, на текущие расходы и непредвиденные нужды. Договорились?

Розальев смотрел на деньги круглыми глазами. Для него, привыкшего к вечным долгам и отцовским нотациям, эта сумма казалась фантастической. Да и у меня самого, признаюсь, немного голова шла кругом. Едва сдерживался всю дорогу, чтобы не завернуть в первый же магазин и не накупить всякой ерунды.

— Мишель... — начал Розальев, но я покачал головой.

— Бери. Ты заслужил. Если бы не ты на крыше, я бы сейчас лежал с переломанными ногами. Если бы не ты с тростью, второй грабитель пришел бы в себя и пристрелил нас. Мы команда, Женя. Запомни это.

Он сглотнул, сгреб деньги и спрятал во внутренние карманы. Потом вдруг шагнул ко мне и обнял — крепко, по-мужски, хлопнув по спине.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Ты не представляешь, что это для меня значит.

— Представляю, — усмехнулся я. — Иди уже, отдыхай. Завтра встреча с градоначальником. Надо быть в форме.

Он ушел, счастливый и возбужденный, пообещав завтра заехать за мной ровно в полдень. Я проводил его до дверей, вернулся в кабинет и аккуратно разложил оставшиеся деньги. Часть убрал в потайной ящик отцовского стола, часть оставил для текущих нужд.

Алевтина Петровна застала меня за этим занятием. Она стояла в дверях, сложив руки на фартуке, и смотрела на меня с выражением, которого я раньше не видел — смесь гордости, тревоги и материнской нежности.

— Михаил Александрович, — сказала она тихо. — Вы... вы молодчина. Я уж думала, не выживем мы. А вы вон как...

— Алевтина Петровна, — я протянул ей пачку денег. — Вот. Выдайте жалование прислуге за три месяца вперед. И закупите все необходимое — продукты, дрова, свечи. Если останется — распорядитесь на свое усмотрение.

Она всплеснула руками, отказываясь, но я настоял. Старушка расплакалась, спрятала деньги в карман и ушла на кухню — греметь посудой и бормотать благодарности, обещая устроить мне настоящий ужин, который давно мечтала приготовить.

Я остался один.

Сидел в кабинете, смотрел на свечу и думал. Деньги — это хорошо. Это передышка. Это возможность дышать. Но проблема оставалась. Волконские, Сердце Сибири, Хранители, петля времени — все это висело надо мной дамокловым мечом. И я пока даже не знал, с какой стороны подступиться.

— Михаил Александрович, — Алевтина Петровна снова появилась в дверях. — Я чуть не забыла. Завтра вечером собрание у графа Шереметева. По вопросу артефакта. Вам бы костюм новый... а то этот, — она критически оглядела мой помятый сюртук, — совсем не годится для такого мероприятия.

Я вздохнул.

— Да, вы правы. Завтра с утра займусь. Спасибо.

Она кивнула и ушла, наконец, оставив меня в покое.

Я поднялся, в спальню, разделся и рухнул на кровать. Тело гудело от усталости, в висках стучало, но сон не шел. Я ворочался с боку на бок, перебирая события дня, анализируя каждое слово Гинцбурга, каждый жест, каждый взгляд.

Что-то было не так. Какая-то деталь ускользала.

Я закрыл глаза, проваливаясь в дремоту. Мысли путались, смешивались, превращались в обрывки снов: грабители, банкир, Волконские, воевода из пятнадцатого века, Хранители в черных сюртуках...

Скрип.

Я открыл глаза. Сердце замерло, потом забилось часто-часто. В доме была тишина. Только часы в гостиной мерно отсчитывали секунды. Показалось? Нет! Звук, который я услышал, мне был очень знаком!

Скрип половицы.

Той самой, третьей от лестницы, которая скрипела в этом доме с незапамятных времен. Прежний Михаил знал это, и я теперь тоже.

В доме кто-то был.

Я не двигался. Лежал, затаив дыхание, прислушиваясь к темноте. Шаги были крадущимися, осторожными — профессионал. Кто-то шел по коридору первого этажа, останавливаясь, прислушиваясь, двигаясь дальше.

Цель была ясна. Кабинет отца. Потайной ящик. Или, возможно, деньги, которые я только что принес.

Рука сама собой потянулась к тумбочке, где всегда стоял тяжелый подсвечник — единственное оружие, доступное в спальне. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Утром сразу же куплю нормальный кинжал!

Я сел на кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Встал, на цыпочках подошел к двери, приоткрыл ее на миллиметр.

Внизу в пролете лестницы, мелькнула тень. Человек в темном, с платком на лице, как у грабителей сегодня утром. Но двигался он иначе — не грубо, не как налетчик, а мягко, плавно, как танцор или убийца.

Я сжал подсвечник и шагнул в коридор. В голове билась только одна мысль: опять! Опять драка, опять смерть за плечами, опять выбор — нападать или прятаться.

Умом понимал — выбора не было. Внизу был кабинет, в нем документы отца, деньги, тайна Сердца Сибири. Я начал спускаться по лестнице, стараясь ступать только на те половицы, которые знал как молчаливые. Тень внизу замерла прислушиваясь. Почуяла?

Мы встретились в гостиной. Он стоял у стола, на котором еще лежали остатки ужина, и смотрел на меня. Глаза его блестели в темноте — странным, нечеловеческим блеском. В руке у него был нож — длинный, тонкий, с изогнутым лезвием.

— Не двигайся, — сказал он тихо. — И не кричи. Я быстро. Мне нужно только одно.

Я сжал подсвечник и шагнул вперед.

— Что именно? — спросил я также тихо.

Он усмехнулся. Усмешка в темноте прозвучала жутковато.

— Твоя жизнь, князь. Твоя жизнь.

Глава 10

Шаг.

Удар.

Отскок.

Подсвечник в моей руке тяжелый, холодный, скользкий от пота. Нож в его руке танцует, ловит отблески луны, играет.

Ярость вспыхивает в моей груди, бежит по венам, наливает мышцы свинцом и огнем. Нет времени думать. Нет времени бояться! Есть только убийца, сумрак и звон крови в ушах.

Он делает выпад. Я ухожу в сторону, подсвечник летит в его голову. Враг уклоняется, плавно, как вода в реке. Нож описывает дугу, метя в горло. Я падаю на пол, перекатываюсь, вскакиваю, хватаю со стола вазу и швыряю ему в лицо.

Ваза с грохотом разбивается о стену. Он даже не моргает. Светлые глаза смотрят спокойно и холодно.

Он профессионал. Я — никто. Историк, дважды убитый, трижды воскресший. Но внутри меня есть память воина из пятнадцатого века — рубящие удары, широкие и мощные, как топором по щиту. И память этого тела — парирующие, защитные, как учат во всех дворянских семьях. Совместить их почти невозможно. Руки живут своей жизнью, ноги своей, и выходит ерунда.

Но иногда получается.

Он снова атакует. Нож мелькает перед глазами. Я ставлю блок подсвечником — дзынь! — искры летят. Отшатываюсь, спотыкаюсь о кресло, падаю, перекатываюсь, хватаю тяжелую книгу с этажерки и швыряю. Он уклоняется, но книга задевает плечо, сбивает ритм.

Я вскакиваю, хватаю штору, дергаю на себя. Тяжелый бархат падает, накрывает его, путает движения. На секунду он теряется — и я бью. Подсвечник встречается с его головой. Глухой удар, хруст. Он отшатывается, но не падает. Только звереет.

Нож полосует воздух у моего лица. Я чувствую ледяной порыв ветра у самой щеки. Уклоняюсь, бью локтем в корпус — попадаю. Он выдыхает, но тут же контратакует. Лезвие входит в плечо. Острая боль, горячая струя по руке. Я рычу, но не останавливаюсь. Хватаю его за рукав, дергаю на себя.

Ткань трещит. На мгновение я вижу его предплечье — татуировка, змея, обвивающая кинжал. Потом он вырывается, отскакивает к окну.

Мысль мелькает в голове, холодная, ясная: его нельзя убивать. Нужны сведения. Кто послал? Зачем? Волконские? Банкир?

— Стоять! — ору я, бросаясь вперед.

Но снаружи уже слышен шум. Голоса, топот, свисток. Городовые. Быстро. Слишком быстро для ночной Москвы. Или то экономка услышала драку и побежала за ними?

Убийца тоже все это слышит и понимает. Глаза его расширяются, он резко отскакивает, сшибает задвижку с окна, распахивает сворку и прыгает.

В моей голове — ни единой мысли, а тело продолжает двигаться: рука сама взлетает, и подсвечник летит вдогонку, тяжелый, проклятый, как последний шанс.

Есть попадание!

Убийца неловко дергается в воздухе, теряет равновесие и падает, в темноту улицы.

Вскрик. Хруст веток. Глухой удар о землю.

Тишина.

Затаив дыхание, медленно подошел к распахнутому окну. С улицы тут же прилетел осенний ветер, которому не под силу было охладить мою кипящую кровь. Плечо стрельнуло болью, я быстро приложил к ране пальцы, чувствуя, как горячий ручеек стекает по рукаву.

Выжил! А мой противник?

Я аккуратно выглянул в окно, думая, что враг уже успел убежать. Но нет, он лежал на земле, широко раскинув руки. Шею вывернуло под немыслимым углом, нога подвернута, а на блестящем от вечернего дождя камне растекалась черная лужа. Труп.

Как бы я ни вглядывался, разглядеть лицо не получалось — света луны и редких фонарей не хватало. Где-то на краю сознания я услышал шум колес кареты, крики и яркие желтые пятна света. Помощь уже близко, только вот спасать уже некого.

Меня начало трясти. Адреналин схлынул, оставив после себя дрожь, слабость и пустоту. Комната разгромлена: кресло перевернуто, ваза разбита, штора валяется на полу, книги, бумаги — все смешалось в кучу. В нос ударил запах пыли, крови и какого-то отчаянного безумия.

— Михаил Александрович!

Бледное лицо Алевтины Петровны появилось в черном проеме двери. С безумным взглядом и с кочергой наголо, готовая разить врагов направо и налево. Я машинально отметил, что рукоять кочерги была обернута в газету, видимо, давно не пользовались. Наверное, поэтому в доме так сыро?

— Господи, что здесь?! Вы ранены?! Я звала городовых, они уже бегут, я слышала свисток!

— Все в порядке, — мой голос звучал хрипло, но с ледяным спокойствием, словно не я только что дрался насмерть. — Все хорошо, Алевтина Петровна. Просто... впредь нужно основательнее закрывать двери. И обновить замки.

Она шумно выдохнула, разом растеряв весь боевой задор. Ее беспокойный взгляд быстро перескочил с меня на разгром, затем на распахнутое окно. И только потом ее рука потянулась, чтобы зажечь лампу. Свет неровно вспыхнул, лишь подчеркнув масштаб бедствия.

— Господи, господи... — кочерга с грохотом выпала из ее рук. — Убить ведь могли... Я же чувствовала, неспроста это...

— Успокойтесь, — я подошел и положил ей на плечо здоровую руку. — Все кончено.

— Я теперь спать буду с кочергой! — сказала она сквозь слезы. — Каждую ночь! Пусть только сунутся!

Снаружи дробно зазвучал топот, тяжелое дыхание, и в дверь ввалился конюх Игнат в наспех наброшенном кафтане, из-под которого виднелось исподнее, и с топором наперевес. Глаза горели, даже борода торчала дыбом.

— Где?! — закричал он и тут же закашлялся. — Кого рубать?! Я всех порубаю, кто хозяина тронет! Выходи, ирод!

Алевтина Петровна, забыв о своей истерике, тут же бросилась его успокаивать. Я смотрел на них и покачал головой. Рана противно заныла, быстро возвращая меня в реальность.

— Игнат, уймись! Уже все! Убили его, вон под окном лежит! Спрячь топор, окаянный, всех перепугал, старый ты черт!

— Детей нету, — пробурчал Игнат, но топор все же опустил. — А ежели б не убили, я б показал... Я в двенадцатом году с французами рубал...

— Знаю, знаю, — отмахнулась она. — Иди оденься, городовые сейчас придут, не в одном же исподнем их же встречать!

Я смотрел на них и чувствовал, как губы сами собой растягивались в улыбку. Странную, нервную, но теплую. Свои. Здесь свои. Не бросят.

Через минуту снова раздался грохот, но теперь уже это были городовые. Заспанные, с саблями на изготовке, с фонарями и свистками. Одного я узнал сразу — усатый вахмистр, он был днем в банке. Он быстро прошелся опытным взглядом по комнате, по мне, залитом кровью, и без единого слова, выглянул в окно.

— Опять вы, господин Дюжев? — сказал он не то с удивлением, не то с подозрением. — Сегодня банк, теперь это. Слишком часто вы в неприятности попадаете.

— Слишком часто, — вяло кивнул я. — Но этот сам пришел.

— Вижу, что сам, — хмыкнул вахмистр и обернулся к своим подчиненным. — Все проверить. Вызвать докторов. Снять наблюдение.

В ответ грохнуло: «Есть!», и комната опустела. Алевтина Петровна хотела осмотреть мою рану, но я отмахнулся, хотел сначала переговорить с вахмистром. Поэтому она тихо кивнула и увела, наконец, Игната.

Мой рассказ оказался не слишком длинный, даже, наоборот, царапающе коротким: проснулся от скрипа, спустился, нападение, драка, окно, смерть.

— Рукав я ему порвал, — добавил я, показывая окровавленный лоскут, все еще зажатый в кулаке. — Там татуировка. Змея с кинжалом. Может, опознаете.

Вахмистр взял тряпицу, рассмотрел, нахмурился.

— Знаю таких, — буркнул он. — Это Матвей Косой, наемный убивец. Известный в узких кругах. Не самый лучший, но живучий. Мы за ним полгода следили, а он все уходил. И сегодня следили — он к вам пошел. Дежуривший, как увидел, что тот к двери подошел, сразу вестового отправил. Потому и приехали быстро. Иначе до утра бы ждали.

— Спасибо, — сказал я. — Держите меня в курсе. Он не сам пришел, так ведь? Хочу знать, кто его послал.

— Знамо дело, не сам, — вахмистр кивнул. — Разберемся. Вы, главное, живы будьте. А то завтра у градоначальника награду получать, а вы тут с дырой в плече.

— Заживет, — отмахнулся я.

Они ушли, забрав тело, составив протокол и пообещав вернуться следующим утром для дополнительной беседы. Дом на несколько минут затих, пока не вернулась экономка. Под ее строгим взглядом я прошел на кухню. Меня усадили за стол, наказав сидеть смирно — сначала нужно было разобраться с ранением.

Алевтина Петровна помогла снять рваную рубаху, промыла рану и туго перевязала. Плечо еще саднило, боль пульсировала аж до самых зубов, но кость осталась цела — повезло.

— Вот, выпейте, — она поставила передо мной кружку крепкого чая с медом. — И спать ложитесь. Утром я все уберу, не волнуйтесь.

— Не усну, — покачал я головой. — Мыслей много.

— А вы не думайте, — посоветовала она. — От мыслей одни морщины.

Я пил чай, смотрел в окно на сереющий рассвет и думал. Вроде только днем вышел из банка, а уже убийца по мою душу нагрянул. Совпадение? Вряд ли. Либо Гинцбург сдал нас Волконским, либо Волконские сами следили за банком или, если вспомнить случай на балу, за мной. Либо... третье. Кто-то еще, о ком я не знал.

Убийца мертв, и я не успел спросить, кто именно его послал. Татуировка — ниточка, но слабая. Городовые, может, чего и узнают, но не факт. Да и мне самому лазить по злачным местам не ко времени. А вечером собрание у Шереметева. Важнейшее мероприятие, где решится судьба Сердца Сибири. Туда нужно пойти и обязательно, несмотря на рану, разгромленный дом и возможными убийцами за спиной.

Следом пришла новая мысль холодная и пугающая: я убил человека. Пусть не своими руками, с помощью подсвечника, но добил его.

А внутри — пустота. Ни дрожи, ни паники, ни раскаяния. Только усталость.

Это пугало больше, чем сам усмехающийся в полумраке убийца.

В прошлой жизни я бы сейчас трясся в истерике, глотал валерьянку или звонил в скорую, скрученный панической атакой. А сейчас ничего! Сидел, пил чай и думал о плане действий. Память воина, та, что из пятнадцатого века, притупила чувства, сделала меня другим. Хорошо это или плохо — я не знал. Но теперь мне дальше нужно было как-то жить с этим.

Мысли роились, как встревоженные осы. Чай был допит, а сна не было ни в одном глазу. Чтобы хоть чем-то занять себя, я встал, накинул пальто поверх перевязанного плеча и вышел во двор. Выкроил, так сказать, время осмотреть владения. Нужно было понять, как убийца проник в дом, найти слабые места. Или просто быть готовым к новым вторжениям.

По крайней мере, я так хотел думать, но положа руку на сердце, мне нужно было просто привести мысли в порядок. И механические движения — хоть ногами по мостовой, хоть руками по доскам, — отлично к этому способствовали.

Двор оказался небольшим, запущенным, но опрятным. Конюшня, сарай, поленница дров, пятачок огорода, который уже убрали на зиму. Забор — старый, кое-где подгнивший. Убийца спокойно перелез через него со стороны переулка — следы виднелись на влажной земле. Надо починить. А сигнализацию уже придумали? Нет, конечно, бред какой. Какая здесь может быть сигнализация? Разве, что собака, но на нее сейчас лишних денег нет.

Игнат уже оделся и возился в конюшне. Увидев меня, вышел, глянул на меня исподлобья, вытирая руки невзрачной тряпицей.

— Хозяин, чего не спите? Раненый, а ходите.

— Не спится, Игнат. Коня хотел проведать.

— Смотрите, — кивнул он и отступил, пропуская внутрь. — Проведать — дело хорошее.

В конюшне было тепло, пахло сеном и лошадьми. Три стойла, два из которых пустые. В крайнем — Метеор, гнедой жеребец, красавец. Он повернул голову, посмотрел на меня умными глазами, тихо фыркнул.

Я подошел, положил руку на теплую шею. Метеор ткнулся мордой в ладонь. Память прежнего Михаила вспыхнула — как он сам выбирал его жеребенком, как растил, как учил, как они скакали по полям под Тулой.

— Здравствуй, красавец, — шепнул я. — Испугался? Ничего, все хорошо.

Рука сама потянулась к щетке, висевшей на гвозде. Я начал чистить — машинально, привычно, как делал это в прошлой жизни. Это была память нынешнего тела. Она вела руку, гладила, скребла, вытесняя все мысли из головы.

Метеор стоял смирно, только ушами прядал, довольно жмурился. Тепло, знакомые запахи, мерный ритм движений — и нервы успокоились. Убийца, Волконские, Гинцбург — все ушло на задний план. Остались только конь, только щетка, только утро, разгорающееся за окном конюшни.

Игнат стоял в дверях, молча курил трубку, смотрел. Потом сказал:

— Хороший конь. Жалко, кормить нечем. Овес кончается, — голос у него был очень усталый, с горечью, словно он собственного ребенка готовился отдать в чужие руки.

— Будет овес, — ответил я не оборачиваясь. — Деньги теперь есть.

— Ну, дай бог, — вздохнул он. — А то уж думал...

— Не продадим. Никого не продадим, — твердо ответил я.

Я закончил чистить, погладил Метеора по морде, дал кусок хлеба, который я забрал с кухни почти неосознанно. Конь пожевал, благодарно кивая.

Солнце уже поднялось, город просыпался, и мне было пора включаться в жизнь Москвы. Сегодня был важный день! Костюм, градоначальник, собрание у Шереметева. И перевязанное плечо, которое надо скрывать. Я тронул рану пальцами и сразу же поморщился от боли.

Я вернулся в дом, умылся, переоделся в чистое. Алевтина Петровна уже хлопотала на кухне, гремела посудой и готовила завтрак. Я полной грудью вдохнул аромат — одуряюще вкусно пахло блинами. Несколько мгновений я был готов поддаться соблазну и еще немного не думать о делах, но тут же одернул себя. Есть было некогда. Я взял деньги, документы, вышел на улицу.

Москва оживала прямо на глазах. Извозчики мерно катились по улице, торговки раскладывали товар на полках, чиновники и гимназисты с важным видом спешили по своим делам. Никто не знал, что этой ночью я убил человека. Никто не догадывался, что под сюртуком у меня перевязанное плечо. Я был таким же, как все. Почти.

Магазин готового платья на Тверской открывался ровно в девять. Я подошел к витрине, внимательно разглядывал манекены в строгих сюртуках, цилиндрах и котелках. Стекло отразило мое лицо — бледное, с темными кругами под глазами, но спокойное. Взгляд чужой. Не мой.

“Побриться надо было”, — запоздало подумал я.

Колокольчик над дверью задорно звякнул, когда я вошел в светлое нутро магазина.

— Доброе утро, господин! — приказчик поклонился, оглядывая мой потертый сюртук. — Чем могу служить?

В его голосе не было большой надежды на хороший куш с потрепанного меня, но профессионализм взял свое.

— Мне нужен костюм, — сказал я. — На вечер. Самый лучший, что у вас есть. И побыстрее.

Приказчик оживился. В его глазах загорелся интерес, но он пока не до конца понимал, сколько я готов потратить денег.

— Прошу сюда, сударь. У нас есть отличные фраки от петербургских мастеров. А какой цвет предпочитаете? В нашем магазине представлены...

Он все говорил и говорил, закидывая меня смутно знакомыми названиями. Часть я сразу узнавал, часть приходилось вспоминать со скрежетом извилин. Приказчик, уловив мое настроение и отсутствие реакции на модные словечки, совершенно не унывал. Ведь “самый лучший” — это “самый дорогой”.

Впрочем, память прежнего владельца тела, хоть и большей частью спала в моей голове, но иногда все же открывала глаза. И сейчас, видя перед собой манекены с вычурными костюмами, отозвалась волной неприязни.

— Мне нужен лучший, а не это, — коротко сказал я. — Удобный, из качественной ткани.

— Вы же понимаете, такие костюмы шьют исключительно в ателье, — тут же нашелся приказчик. — В нашем магазине мы можем только подшить брюки, но у меня есть хороший друг, который может за три дня сшить изумительный костюм!

Я едва заметно кивнул, пробегаясь взглядом по представленным вариантам. Внутренний голос, а может голос самого Мишель Дюжева, недовольно ворчал, пока я не наткнулся на стоящий в углу комплект.

— Этот.

— Отличный выбор! Изумительная ткань, удобный фасон! У вас прекрасный вкус! — брови приказчика не дрогнули. — Но у нас представлены более новые модели, этого года...

— Этот, — твердо сказал я. — Прямо сейчас, примерить, подшить, привести в порядок.

Никогда в жизни не любил все эти походы по магазинам. Блажь, женская радость. Меня коснулась легкая волна раздражения, которую я немедленно подавил. Для репутации хороший костюм необходим, как рыбе вода. Цель у меня есть, так что мелкие неудобства терпимы.

За следующие полчаса меня окружили юные дамы с волнующими изгибами, и каждая из модисток бросала на меня заинтересованный взгляд, стараясь лишний раз прикоснуться. Костюм стоил дорого и дамы это прекрасно знали.

Плечо всякий раз отзывалось болью, но я не подавал виду. Вскоре пытка модой закончилась, и я, облаченный в новый костюм, уже расплачивался на кассе. Купил не только этот вариант, но и взял еще один попроще, запасной. А то вечно кто-то норовит меня продырявить.

Часы показывали почти одиннадцать часов, и я решил вернуться домой, тем более там блины, уборка, да и Розальев должен приехать.

Я выходил на улицу, поглядывая по сторонам. Вокруг царила знакомая всем москвичам суета середины недели. Главное, что никаких подозрительных лиц и желающих убить меня, не было.

Мысленно выдохнув, я поймал извозчика и поехал в сторону дома. Когда карета свернула на знакомую улицу, я увидел, что Розальев уже прибыл. Он стоял на улице, с кем-то беседуя.

Завидев меня, он кивнул собеседнику, а потом махнул мне рукой.

— Мишель! Как ты? Я слышал, что произошло! Но теперь хочу услышать все от тебя. Кто это был? Кто его послал? А правда, что ты заборол его подсвечником?!

— Пойдем внутрь, там поговорим, — я дернул его за локоть и уволок в дом. — Ты чего так рано?

— Да как рано-то! Поздно! Всю драку пропустил, — он говорил с бравадой, но в глазах мелькнула тревога. — Это из-за банкира? Из-за меня? Или снова Волконские?

— Если бы я знал! Ты завтракал? Там Алевтина Петровна блинов напекла.

— Я уж думал, не спросишь! — просиял он, рванул вперед меня на кухню, но потом обернулся. — Но сам как? Жив?

Я расхохотался и махнул рукой, ловко обогнав его на повороте. Может, хоть остаток дня пройдет без происшествий? Как-то они меня утомили в последнее время!

Спустя сорок минут смеха, вкусных блинов со сметаной и вареньем, мы с Женей вышли на улицу и поймали карету. Карман жгла бумага на получение награды, а душа требовала праздника.

Глава 11

Солнце светило вовсю, когда мы с Розальевым уселись в пролетку. Хмурое утро сменилось ясным днем, тучи разошлись, и Москва блестела мокрыми крышами и лужами, в которых отражалось голубое небо. Настроение у Жени было приподнятое — еще бы, мы ехали за наградой от самого градоначальника!

— Ну, рассказывай! — нетерпеливо подпрыгивал он на сиденье. — Как это было? Ты говорил, подсвечником? Тем тяжелым, из кабинета отца? Я на него всегда заглядывался, уж больно хорошо выглядел.

Я усмехнулся, глядя на его горящие глаза. Пришлось вкратце описать ночную схватку. Как проснулся от скрипа половицы, как схватил то, что под руку подвернулось, потом спустился, увидел тень, и саму драку в гостиной. Описал даже, как ваза разлетелась мелким крошевом. А вот то, что убийца оказался профессионалом, я решил промолчать. Сам не понял, почему.

— А подсвечником — в голову? — Женя аж подался вперед.

— В голову, — кивнул я. — Но не сразу. Сначала вазой, потом шторой, потом книгой. Или наоборот? Не помню уже. А подсвечником уже, когда он в окно полез.

— Гениально! — восхитился Розальев и от избытка чувств хлопнул меня кулаком по плечу.

Я не сдержал гримасы боли — рука у него тяжелая, а плечо еще саднило после перевязки.

— Ой, прости! — спохватился он. — Забыл совсем. Больно?

— Терпимо, — ответил я, потирая ушибленное место.

Женя погрустнел, но ненадолго. Он вдруг полез в свою сумку, что-то там зашуршал и извлек небольшой сверток, перевязанный бечевкой.

— Держи, — протянул он мне. — Я подумал... ну, мало ли что. Прихватил из дома. Отец не хватится, у него этих кинжалов десяток.

Я развернул ткань. Внутри оказался кинжал — не парадный, без золота и каменьев, но добротный, с удобной рукоятью, черной и чуть шершавой. Лезвие длиной с ладонь, слегка изогнутое, с долом посередине. Баланс отличный — я взвесил его на руке, и оружие легло в ладонь как влитое.

— Спасибо, — сказал я, пряча кинжал под сюртук, в специально пришитый внутренний карман. — Пригодится.

Но в душе шевельнулся холодок. Теперь я вооружен и, возможно, готов к новому убийству. Эта мысль должна была пугать, вызывать отвращение и тошноту. Вместо этого я почувствовал лишь спокойную уверенность. Память воина из пятнадцатого века, привыкшего к крови, делала свое дело. Хорошо это или плохо — я уже не разбирал. В этом мире, где на меня охотятся, а враги не брезгуют наемными убийцами, умение защищаться становилось необходимым как воздух.

Карета остановилась. Мы вышли на широкой улице перед зданием городского управления. Массивное, с колоннами, с гербом Москвы над входом. Городовые у дверей козырнули, узнав нас — видимо, весть о ночном происшествии уже разнеслась, а может, они только про банк знали.

Мы поднялись по ступеням, вошли в вестибюль. Там было людно — чиновники, просители, какие-то дамы в шляпках. Все суетились, разговаривали, ждали приема.

И тут...

Я почувствовал странный толчок внутри, словно сердце пропустило удар. Мир вокруг начал пульсировать — ритмично, в такт крови, стучащей в висках. Сначала я подумал, что это от усталости и недосыпа. Но пульсация усилилась, и я понял: что-то не так.

— ...а потом мы с отцом, — трещал рядом Розальев, но его голос доносился будто издалека, обрывками фраз. — ...награда... тысяча рублей... градоначальник...

С каждым ударом пульса мир замедлялся. Люди в вестибюле двигались все медленнее, как на старой кинопленке. Чиновник, несший стопку бумаг, словно через толщу воды шел.

Мы вошли в коридор перед кабинетом градоначальника. Здесь тоже было полно народу — просители сидели на скамейках, обсуждая свои дела. И вдруг все застыло окончательно.

Розальев, шагавший рядом, замер с поднятой ногой, так и не опустив ее на пол. Мужчина в потертом сюртуке, сидевший на скамейке, застыл с открытым ртом — видимо, на середине фразы. Его рука, протянутая к собеседнику, так и остановилась в воздухе. Дама в шляпке остановилась, не закончив реверанс. Пылинки, которые только что танцевали в свете ламп, теперь висели неподвижно, словно их нарисовали на стекле.

И наступила тишина. Абсолютная, вакуумная. Даже собственное сердце, казалось, перестало биться.

А потом из пустоты, из сгустившихся сумерек, проявились двое.

Я узнал их сразу. Те же черные сюртуки, те же холодные лица. Старший — сухопарый, с седыми висками и глазами цвета старого льда. Младший — плотный, невозмутимый, с руками, спокойно сложенными за спиной. Хранители.

Они не поздоровались. Даже не кивнули. Старший смотрел на меня с ледяным презрением, и голос его, лишенный всяких эмоций, разрезал тишину:

— Вы снова вмешались, господин Дюжев. Вмешались в правильное развитие событий. Мы предупреждали вас. Швейцария была бы разумным выбором.

Я выпрямился, глядя ему в глаза. Страха не было — только холодная злость и странное, почти исследовательское любопытство. Они явились снова. Значит, я им нужен. Значит, что-то во мне важно для них.

— Я сделал выбор, — ответил я резче, чем следовало. — И буду бороться до конца. А вы... вы только вестники. За вами кто-то стоит.

Старший едва заметно дернул щекой. Младший остался невозмутим.

— Вы не понимаете, с чем имеете дело, — произнес старший.

— А вы не понимаете, — перебил я, чувствуя, как внутри разгорается азарт, — что мне плевать.

Меня закинули сюда не просто так. Я хочу знать, почему именно это время, именно это тело. Моя прошлая жизнь была скучной, серой, пустой. А здесь я зажил по-настоящему. Даже с риском сдохнуть в очередной раз.

Старший смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на... уважение? Или раздражение? Я не понял. Но он чуть заметно поморщился, словно съел кислый сок лимона.

— Вы делаете ошибку, — сказал он тихо.

— Возможно, — согласился я. — Но это моя ошибка.

Повисла пауза. Тишина давила на уши. Потом старший резко развернулся на каблуках и шагнул в сумерки. Младший последовал за ним. Они растворились, как не было, и в тот же миг мир вздрогнул, возвращаясь к жизни.

— ...ой, осторожнее! — воскликнул Розальев, опуская ногу и делая шаг вперед. — Чуть не споткнулся. — Он открыл дверь кабинета и обернулся ко мне: — Заходи, Мишель.

Я моргнул, прогоняя наваждение. Никто вокруг не обратил внимания на мое замешательство. Мужчина на скамейке договорил фразу, его собеседник кивнул. Дама в шляпке закончила реверанс и прошла мимо.

Все было как обычно. Кроме меня.

Мы вошли в кабинет градоначальника. Это был пухлый человек лет пятидесяти, с брюшком, туго обтянутым мундиром, и бакенбардами, которые он, кажется, холил и лелеял. Он восседал за огромным столом, заваленным бумагами, и при нашем появлении расплылся в масленой улыбке.

— А-а, господа Дюжев и Розальев! — загудел он, поднимаясь нам навстречу. — Те самые герои, о которых уже говорит вся Москва! Прошу, прошу, присаживайтесь.

Он говорил длинно, витиевато, с кучей уточнений и отступлений. Как мы спасли банк, проявили мужество, что общество нуждается в таких благородных молодых людях. Я кивал, вставлял «благодарю» и «помилуйте», а сам краем глаза следил за его руками.

Наконец, он добрался до сути. Открыл ящик стола, извлек две пачки ассигнаций и два плотных листа с гербовой печатью.

— По тысяче рублей каждому, — провозгласил он, вручая нам деньги и грамоты. — И официальная благодарность от города. Носите с гордостью!

Розальев сиял, как начищенный самовар. Я постарался изобразить такую же радость, хотя мысли были далеко. Но когда градоначальник протягивал мне грамоту, я заметил, как он ловко, почти незаметно, добавил к ней еще один листок — сложенный вчетверо, без печати.

Я спрятал все за пазуху, не подав виду. Отказавшись от янтарной жидкости в графине, мы раскланялись и вышли.

— Обедать! — воскликнул Женя, едва мы оказались в коридоре. — Я знаю тут рядом отличное кафе. Пикник за наш счет!

В кафе было уютно, пахло сдобой и кофе. Мы заказали жаркое, пирожки и по бокалу вина. Женя все никак не мог успокоиться, вертел в руках грамоту, пересчитывал деньги.

— Ты представляешь, что теперь будет? — щебетал он. — Мы герои! Нас будут приглашать на балы, знакомить с дамами...

— Женя, — перебил я, — скажи, что ты знаешь о сегодняшнем собрании у Шереметевых?

Он удивленно уставился на меня:

— Ты что, забыл? Про артефакт, Сердце Сибири? Все только о нем и говорят. — он понизил голос: — Шереметьевых выбрали, как нейтральную территорию, где соберутся претендентов. Хотят пересмотреть право на сердце. Или что-то в этом роде.

— А где он хранится? — спросил я. — Сам артефакт. Он у Шереметева? В сейфе? Или мы должны явиться с ним?

Розальев пожал плечами:

— Никто толком не знает. Логично, что он под охраной. А на собрании будут решать, кому он достанется. — Он вдруг внимательно посмотрел на меня. — Мишель, ты правда не помнишь? Ваша семья же так долго им владела. У вас должна быть какая-то реликвия, подтверждающая право...

И тут память прежнего Михаила отозвалась. Я увидел — словно на мгновение вспышка — тяжелый перстень с темным камнем, который отец всегда носил на мизинце. И голос его: «Это наш пропуск, Миша. Без него нас даже слушать не станут».

— Перстень, — выдохнул я. — У отца был перстень.

— Точно! — обрадовался Женя. — Я помню, он всегда его носил. Черный камень, тяжелый такой. А где он сейчас?

Я похолодел. Перстень... после смерти отца все его вещи должны были перебрать. Но был ли перстень среди проданного или оставшегося? Но если он не попал к кредиторам, если остался в доме...

— Надо обыскать кабинет еще раз, — сказал я вставая. — Все, Женя, спасибо за обед, но мне пора. Встретимся там.

— Эй, а жаркое? — возмутился он. — Мы же недоели!

Но я уже спешил к выходу, сжимая в кармане странный листок, подсунутый градоначальником. Что там? Предупреждение? Приглашение? Или еще одна ниточка в этой запутанной истории?

На улице я поймал извозчика и велел гнать в Староконюшенный. Мысли метались. Перстень — это важно, но достаточно ли его? Ведь артефакт, Сердце Сибири, — не просто кусок камня в оправе. Из документов отца я помнил, что это нечто большее. Размером с куриное яйцо, темное, с внутренним свечением. Его видели лишь избранные — император да ближайшие приближенные, в числе которых когда-то были и Дюжевы. Перстень же мог быть ключом, символом права, но не самим артефактом. Или, вообще не иметь значения.

В карете я развернул листок, который мне сунул градоначальник. Это была короткая записка, без подписи:

“Вами интересовались. Смотрите в оба. Пусть кровь подскажет”.

Кровь подскажет! Похоже на то, что писал отец: ключ в крови. Но что это значило? Моя кровь? Кровь рода Дюжевых? И как мне ее применить?

Я вспомнил, что в документах, найденных в тайнике, было сказано: «Ключ не в земле и не в золоте. Ключ — в нашей крови. В его крови. Он поймет, когда придет время».

Время пришло. Но понимания не было.

Дома меня встретила взволнованная Алевтина Петровна.

— Михаил Александрович! Слава богу, вы вернулись! Там уже два раза посыльный от Шереметевых был, напоминают о собрании. Через час выезжать надо, а вы еще не готовы!

— Готов, готов, — отмахнулся я. — Мне нужно в кабинет. Ненадолго.

Я пролетел через гостиную, мельком отметив, что после ночного погрома остались следы драки — царапины на паркете, скол на подоконнике. Не стал задерживаться, а поднялся и заперся в отцовском кабинете. Здесь все еще пахло пылью и старыми книгами.

Сел в кресло и заставил себя успокоиться. Где может храниться такая вещь, как Сердце Сибири? Очевидно, не в сейфе — слишком опасно. Не в тайнике — слишком банально. И там, и там будут искать в первую очередь. Отец был определенно умным человеком и мог спрятать артефакт там, где никто не догадается искать.

Я оглядел комнату. Книжные шкафы, стол, этажерка с безделушками, картины на стенах. В углу — ваза с искусственными фруктами, пыльными и давно не тронутыми. Там же стояли какие-то статуэтки, подсвечники, чуть тяжелее на первый взгляд, чем тот, которым я орудовал ночью, коробочки.

Вспомнился старый детективный принцип: труднее всего найти то, что лежит на самом виду. Никто не полезет в вазу с муляжами яблок и груш, где десятилетиями скапливается пыль. Или среди безделушек.

Я подошел к этажерке. Взял в руки искусственное яблоко — тяжелое, деревянное, раскрашенное масляными красками. Нет. Грушу — тоже. Попробовал приподнять вазу — она оказалась приклеена к полке? Нет, просто очень тяжелая. Заглянул внутрь. На дне, среди стеклянных шариков, имитирующих фрукты, лежало что-то темное, размером с крупное яйцо, покрытое слоем пыли.

Сердце пропустило удар.

Я осторожно достал предмет, сдул пыль. Это было яйцо — но не простое, а из почти черного камня, с прожилками, которые слабо мерцали в полумраке. На ощупь — теплое, будто хранило внутреннее тепло. Сердце Сибири.

Отец спрятал его на самом видном месте. В вазе с искусственными фруктами, куда никто никогда не заглядывал. Даже Алевтина Петровна. Гениально.

Я завернул артефакт в платок и сунул во внутренний карман. Камень приятно грел грудь, словно живой.

В дверь постучали.

— Михаил Александрович! — голос Алевтины Петровны. — Пора! Карета подана!

— Иду!

Я спустился. Экономка окинула меня критическим взглядом, поправила галстук, отряхнула налипшие пылинки с сюртука.

— Хороши, — сказала она. — Прямо как ваш батюшка в молодости. Дай бог удачи.

— Спасибо, Алевтина Петровна. — Я поцеловал ее в щеку. — Не ждите, вернусь поздно.

— Удачи, Мишенька, — прошептала она и перекрестила меня.

Карета тронулась. За окнами проплывала вечерняя Москва, зажигались фонари, но я не замечал ничего, сжимая в кармане теплый камень. Впереди было самое важное испытание.

Дом Шереметевых стоял на Воздвиженке, огромный особняк с колоннами, освещенный множеством огней. Но подъезд к нему был пуст — только несколько карет у крыльца, и те без гербов, скромные. Охрана — не просто городовые, а рослые молодцы в штатском, с внимательными глазами и характерными утолщениями под мышками. Магические жезлы или револьверы — неважно, главное, что внутрь просто так не пройти.

Нас с Розальевым проверили тщательно. Обыскали, потребовали приглашение на Женю, но я сказал, что он меня охраняет в связи с многочисленными покушениями. Охране пришлось переговорить со старшим, и только потом пропустили.

В вестибюле было людно, но тихо. Стояли кучками несколько господ в строгих сюртуках, переговаривались вполголоса. Я узнал некоторых — князь Волконский, старший, с надменным лицом и седой бородкой. Рядом с ним младший, Петр, тот самый, что, по словам Гинцбурга, часто бывал в банке. Зарецкие — двое, похожие друг на друга, как близнецы, с хитрыми прищуренными глазами. Голицын, старик с орденской звездой на груди. Оболенский, тот самый, что вчера пытался геройствовать в банке, — сейчас он был тих и бледен.

При нашем появлении несколько голов повернулись. Взгляды скользнули по мне, по моему новому костюму, по лицу. Кто-то усмехнулся, кто-то нахмурился, а кто-то и вовсе был удивлен. Последний из Дюжевых, мальчишка, почти покойник — какими судьбами?

Я старался держаться спокойно, хотя внутри бушевала буря. Страх, азарт, любопытство, злость — все смешалось. Рука невольно коснулась кармана, где лежало Сердце. Оно грело, успокаивало.

Розальев рядом со мной тоже был напряжен, но старался не подавать виду. Он тихо шепнул:

— Держись, Мишель. Ты здесь не последний. У тебя есть право.

Дворецкий в ливрее появился в дверях зала и громко объявил:

— Господа, прошу пожаловать. Собрание начинается.

Мы двинулись вперед, вливаясь в поток приглашенных. Все держались отстраненно, словно не в зал входили, а на казнь. Причем мою. Не позволив и тени эмоций скользнуть по моему лицу, мы вошли в огромный зал с хрустальными люстрами, с портретами предков на стенах, с длинным столом, покрытым зеленым сукном. Во главе стола стояло пустое кресло — явно для самого важного гостя.

Мы рассаживались. Я сел рядом с Розальевым, стараясь не встречаться взглядом с Волконскими. Тишина становилась все тяжелее, звоном отзываясь в висках.

Дверь в противоположном конце зала отворилась, и вошел распорядитель — с важным лицом и золотой цепью на шее. Он подождал, пока все затихнут, и произнёс:

— Господа, имею честь уведомить вас: его императорское величество изволит пожаловать на наше собрание с минуты на минуту. Прошу всех встать.

Мы поднялись. Сердце мое колотилось где-то в горле. Император. Сам император будет здесь.

Глава 12

В ожидании появления императора мы все замерли в ожидании. Тишина в зале стояла такая плотная, что, казалось, ее можно было резать ножом. Никто не шевелился, не кашлянул, не скрипнул стулом. Даже люстры, хрустальные монстры под потолком, казалось, перестали звенеть.

Но при этом никакого напряжения не было. Странное дело — я ожидал гнетущей атмосферы, чуть ли не электрических разрядов в воздухе, но вместо этого чувствовал лишь холодное, вязкое спокойствие. Единственное, что царапало мое внимание — это молчаливое торжество Волконских.

Старшему князю досталось место почти напротив меня, и в его глазах читалась сытость удава, который уже знает, что обед будет вкусным. Младший, Петр, то и дело бросал на меня короткие взгляды — изучающие, презрительные, с легкой усмешкой в уголках губ. Они были уверены в победе. Настолько уверены, что даже не пытались это скрывать.

Я стоял с каменным лицом, глядя прямо перед собой, на императорское кресло во главе стола. Рука, спрятанная в кармане, сжимала теплое яйцо, а сердце колотилось ровно, хотя внутри все кипело. Еще немного и начнут звенеть нервы, натянутые, как струны на контрабасе.

Секунды тянулись, казалось бы, бесконечно. Где-то в соседней комнате часы пробили семь. Восемь ударов — значит, начало восьмого. Император опаздывал? Нет, такие никогда не опаздывают, а лишь подчеркивают свой статус в глазах собравшихся.

Вдруг краем глаза я заметил отсутствие одного из претендентов. Артамон Зарецкий, глава рода, которого я мельком видел, едва только появился в этом мире, — его не было. Вместо него сидел молодой человек, похожий на него, но моложе, с нервным лицом. Наследник? Странно, что сам Артамон не явился, хотя, может, он просто слег на нервной почве.

Но подумать об этом более обстоятельно уже не было времени — двери в противоположном конце зала распахнулись, и вошел император.

Георгий Романович Багратионов был высок, крепок, с породистым лицом, в котором угадывалась и грузинская гордость, и русская стать. Темные волосы с проседью, аккуратно подстриженная бородка, глаза — почти черные, глубокие, с выражением смертельной усталости. На императоре был мундир с множеством регалий, но двигался он легко, будто не замечая их тяжести. В каждом жесте сквозила привычка повелевать — не надменность, а именно привычка.

На лице Георгия Романовича читалась откровенная скука, словно он устал от этого собрания еще до того, как переступил порог.

Император прошел к креслу, жестом пригласил всех сесть, и сам опустился на место. Еще один короткий жест — и распорядитель, тот самый чиновник с золотой цепью, шагнул вперед.

— Господа, — начал он зычным, хорошо поставленным голосом. — По высочайшему повелению мы собрались здесь для решения вопроса о передаче прав на артефакт, именуемый Сердцем Сибири. Права рода Дюжевых оспариваются родом Волконских, кои предоставили неопровержимые, на их взгляд, доказательства того, что артефакт был получен Дюжевыми с нарушением древних обычаев.

По лицам других претендентов — Голицына, Оболенского, Зарецкого-младшего — пробежало недовольство и удивление. Их даже не упомянули! Значит, их права изначально считаются менее весомыми, или же они здесь просто для массовки. Но никто не посмел ни раскрыть рта, ни кашлянуть. Слишком велико было уважение к императору.

Император обвел всех тяжелым взглядом. На мгновение его глаза остановились на мне — и я почувствовал, как этот взгляд пронзает насквозь, оценивает и взвешивает, как кусок мяса в лавке. Я не увидел никакой враждебности, но и тепла тоже. Чистый, холодный интерес, как и полагается особе императорской крови. Такое выражение лица они, должно быть, репетируют с малых лет.

И в этот момент в моей голове что-то щелкнуло. Информация хлынула потоком, словно кто-то нажал кнопку загрузки. Мозг едва не взорвался от количества сведения, и я усилием воли заставил себя не только сохранить внешнее спокойствие, но и быстро проанализировать новые знания.

Словно со стороны, я видел историю двух родов — Дюжевых и императорского. Когда-то триста лет назад, Дюжевы были равны Романовым-Багратионам. Они не правили, но стояли на одной ступени, и тогдашний император завидовал этому равенству. Он никогда не говорил об этом открыто, не делал в сторону Дюжевых никаких жестов, по косвенным признакам, его настроение уловили и другие. Именно тогда началась борьба. Это настроение подхватили в первую очередь Волконские и Зарецкие, а потом другие сильные семьи. Будто они получили молчаливую поддержку свыше, чтобы ослабить Дюжевых, оттеснить их и лишить влияния. Артефакт стал символом этой борьбы. Дюжевы владели им по праву, доказательств обратного не было, но слишком многие хотели прибрать его к рукам. И использовали для этого любые средства.

Я понял: императору выгодно, чтобы артефакт перешел к Волконским. Сделать сильных еще сильнее. Но Багратионов не может просто так нарушить древние законы — это ударит по его репутации. Ему нужен предлог, хотя бы видимость законности.

Вот почему собрание. Вот почему Волконские так уверены в своей победе. На их стороне деньги, власть и молчаливое одобрение.

Император отвел взгляд и кивнул распорядителю. Тот продолжил:

— Слово предоставляется князю Волконскому, старшему.

Поднялся сухопарый старик с седой бородкой. Голос его звучал веско, каждое слово падало, как камень:

— Ваше императорское величество, господа. Род Волконских всегда стоял на страже интересов империи. Мы имеем документальные свидетельства, что при получении Сердца Сибири пращур Дюжевых использовал подложные грамоты, введя в заблуждение тогдашнего государя. Кроме того, сам артефакт был вывезен с Урала тайно, без уплаты положенной пошлины в казну...

Он говорил долго, обстоятельно, перечисляя факты, которые звучали убедительно. Я слушал и понимал: доказательства сфабрикованы, но выглядят безупречно. Волконские хорошо подготовились и начали делать это явно не вчера и не в прошлом году.

Потом слово дали Зарецкому-младшему. Он говорил неуверенно, но тоже предъявил какие-то бумаги. Голицын и Оболенский просто подтвердили, что поддерживают претензии Волконских — видимо, им пообещали долю в будущих прибылях.

Сторонний человек сейчас уже должен был поверить в версию Волконских и с чистыми помыслами отдать артефакт им. Но не я. Зная историю, зная, как именно предок получил артефакт и что случилось после этого, я воспринимал все это как цирковое представление.

Когда все высказались, наступила тишина. Распорядитель повернулся ко мне:

— Слово предоставляется князю Дюжеву, Михаилу Александровичу, последнему из рода Дюжевых.

Я поднялся. Взгляд императора снова уперся в меня — внимательный, оценивающий. Взгляды всех присутствующих скрестились на моей фигуре. Розальев рядом тяжело дышал, я чувствовал его напряжение каждой клеткой кожи.

Наступил момент истины. Сейчас или никогда. Я должен был воззвать к крови. Предъявить артефакт. Но как? Я не знал ритуала, не знал слов. Только общее ощущение — ключ в самом мне. По крайней мере, это звучало логичнее всего.

Внутри меня бушевала паника, но внешне я оставался спокоен. Рука сама потянулась к карману с кинжалом, подаренный Розальевым. Другая — к яйцу, что грело грудь через ткань.

Быстро, не давая себе времени на раздумья, я выхватил кинжал. Лезвие блеснуло в свете люстр. Охрана тут же рванулась вперед, но император властным жестом остановил их, ожидая продолжения.

Я полоснул по ладони. Острая боль, горячая кровь хлынула из раны. В тот же миг другой рукой я вытащил из-за пазухи Сердце Сибири — черное, теплое, пульсирующее, как живое.

И зажал его в окровавленной ладони.

В зале стало тихо до звона в ушах. Все смотрели на мою руку.

И вдруг произошло нечто невероятное! Рана на ладони начала исчезать — края ее стягивались, кровь впитывалась в камень, и через секунду кожа стала чистой, будто и не было пореза. Артефакт вспыхнул изнутри темным багровым светом, и тепло от него разлилось по всему телу, заполняя каждую клетку. Вокруг него появилась алая дымка, которая не разлеталась в разные стороны, а точно повторяла форму яйца.

Я почувствовал, как кровь Дюжевых, та самая древняя кровь, откликается на зов. В голове зазвучали голоса предков — неразборчивые, но мощные, как гул подземной реки. Не прошло и пары мгновений, как дымка побледнела и втянулась обратно в черную поверхность артефакта, словно ее и не было.

В зале раздались изумленные вздохи. Волконский-старший побелел, и его губы превратились в тонкую полоску. Младший вскочил, но тут же сел под тяжелым взглядом родственника. Остальные выглядели не лучше, но в некоторых взглядах я увидел что-то похожее на радость. Вот только за меня или за провал Волконских? В любом случае я постарался запомнить, кто именно так отреагировал. Возможно, в будущем они станут моими сторонниками.

Тем временем император медленно поднялся из кресла. Лицо его больше не выражало скуку — только холодное, расчетливое внимание. Он смотрел на меня, на артефакт в моей руке, и в глазах его читалось нечто, чего я не мог понять. Уважение? Гнев? Досада?

Тишина длилась не одну вечность.

— Сердце Сибири приняло кровь Дюжевых, — произнес император тихо, но так, чтобы услышали все. — Значит, права рода неоспоримы.

Он перевел взгляд на Волконских, и те выпрямились, с трудом проглотив свое поражение.

— Собрание окончено. Артефакт остается у законного владельца.

Я стоял, сжимая в руке черное яйцо, и чувствовал, как в груди разгорается странное, доселе незнакомое чувство. Победа? Нет. Что-то большее. Признание. Право на существование в этом мире.

Но в глазах императора, когда он снова посмотрел на меня, мелькнуло что-то, отчего внутри похолодело. Он не был рад и был вынужден признать мою победу. И это означало только одно: война только начинается.

Багратионов поднялся. Движение было плавным, почти ленивым, но в зале мгновенно стало тихо — так тихо, что я слышал, как стучит сердце у меня в висках.

Император не сказал больше ни слова. Только обвел присутствующих долгим взглядом — скользнул по Волконским, по Зарецким, по Голицыну, по мне. Задержался на артефакте в моей руке, на каплях крови, впитавшихся в белоснежную сорочку. И вышел.

Двери за ним закрылись беззвучно. Розальев вскочил, едва не лопаясь от гордости. А в следующий миг тишина лопнула как мыльный пузырь, а мир завертелся с безумной скоростью.

Я еще не успел перевести дыхание, а они уже были рядом. Волконский-старший — с побелевшим лицом и сжатыми губами. За его спиной маячили оба Зарецких, похожие на котов, которым только что не дали сливок. Петр Волконский держался чуть поодаль, но глаза его сверлили меня с такой ненавистью, что, казалось, прожгут дыру. Хотелось передернуть плечами, но я не стал.

— Это еще не конец, Дюжев, — процедил старший Волконский, цедя слова сквозь зубы. — Не думай, что сегодняшний фарс что-то решает. Ты получил артефакт, но земли, деньги, влияние — это все еще у нас. И мы не отдадим их просто так.

Голос его дрожал от ярости, которую он с трудом сдерживал. Зарецкие согласно кивнули, буравя меня взглядами. Позади них уже собирались другие — Голицын, Оболенский, еще какие-то лица, которых я не запомнил. Стая.

Я посмотрел на них спокойно. Внутри все клокотало, но внешне — лед. Рука, сжимавшая артефакт, не дрогнула.

Повернулся к Розальеву, который стоял рядом, уже готовый вцепиться в глотку любому, кто подойдет ближе.

— Женя, — сказал я негромко. — Ты слышишь? Где-то собаки лают. Наверное, во дворе. Пойдем, а то еще укусят.

Розальев моргнул, потом понял, и на лице его расплылась довольная ухмылка.

— Точно, Мишель. Бродячие псы — они такие. Лают громко, а толку чуть. Пойдем.

Мы развернулись и пошли к выходу, не удостоив Волконских даже взглядом. За спиной слышалось тяжелое дыхание, сдавленный рык, но никто не посмел нас остановить. Слишком много свидетелей. Да и никто бы не рискнул нападать на меня под самым носом императора.

Из зала мы вышли первыми. Вестибюль был заполнен людьми — охрана почтительно расступилась, слуги смотрели во все глаза. Чиновник с золотой цепью, проводил нас до дверей и почтительно поклонился.

— Честь имею, ваше сиятельство.

Я кивнул не останавливаясь. Воздуха не хватало, легкие разрывались, в висках стучало, а ноги едва не становились ватными.

На улице было уже свежо, пахло дождем и мокрой травой. Фонари уже зажгли, и желтые круги света мелко дрожали в лужах, бликуя в глазах. Слуга зычно свистнул, и наша карета подъехала к крыльцу первом — единственная, остальные господа явно собирались задержаться.

Я залез внутрь, Женя за мной. Дверца захлопнулась, карета тронулась.

— Ты видел их лица? — выдохнул Розальев, стукнул себя по коленке и расхохотался. — Особенно когда ты про собак! Мишель, это было гениально! Старик Волконский чуть апоплексический удар не хватил!

Я не смеялся. Смотрел на артефакт, который все еще сжимал в кулаке. Черный камень пульсировал слабым теплом, будто живой. На моей ладони не осталось и следа от пореза — только сухая кровь, которую я медленно стер платком.

— Женя, — сказал я тихо. — Это только начало. Ты слышал, что он сказал. Они не отступятся. Теперь, когда артефакт признан моим, они сделают все, чтобы я не смог им воспользоваться. Земли, деньги, влияние — у них. У меня — только камень и куча долгов. Для них — это вопрос времени, когда петля на моем горле затянется окончательно.

Розальев посерьезнел.

— Что будешь делать?

— Искать союзников. Сильных. Не слабее Волконских. — Я посмотрел на него. — Ты уже помог. Документы, что мы показали Гинцбургу, — это первый удар. Если банкир не дурак, он уже запустил проверку своих людей. Волконские потеряют хотя бы одного союзника в финансовом мире.

— А Зарецкие? — спросил Женя. — Они тоже были там, с ними.

— Зарецкие... — задумался я. — Про них пока мало знаю. Но узнаю. — Я повернулся к нему. — Женя, мне нужна твоя помощь. Через отца, через друзей, через знакомых — узнай все, что можно, о наших противниках. Слабые места, долги, любовницы, тайные сделки. Все.

Розальев кивнул, но в глазах его мелькнуло беспокойство.

— Мишель, а может... может, тебе временно пожить где-то в другом месте? Ну, пока все утрясется? Волконские просто так не оставят, они уже убийцу подсылали... Или то были Зарецкие?

Я покачал головой.

— Нет, Женя. Бежать нельзя. Если я сейчас спрячусь, они решат, что испугался, и надавят еще сильнее. Будут считать слабаком. А я не слабак. — Я усмехнулся. — Да и подсвечников у меня в доме еще много.

Он хмыкнул, но беспокойство не ушло. Розальев заерзал на мягком диване, дотронулся до ножа, потом дернул плечом.

— А все-таки... — начал он.

— А все-таки, — перебил я, — когда будем проезжать мимо оружейного магазина, притормози-ка извозчика. Надо прикупить кое-что. Кинжал — это хорошо, но, сам понимаешь, в доме нужно что-то посерьезнее.

Глаза Розальева загорелись, как у мальчишки, которому предложили скупить весь магазин с мороженым.

— О, это я с удовольствием! Я в оружии толк знаю. У отца коллекция, сам понимаешь. Какой калибр предпочитаешь? Револьвер? Или, может, магический жезл? Они дороже, но эффективнее! Хотя, откуда у тебя магия, ты ж не маг!

— Разберемся на месте, — остановил я его. — Главное, чтобы не подводило.

Карета свернула на Тверскую. Впереди в свете фонарей, показалась вывеска с изображением скрещенных пистолетов: “Оружейный магазин Кузнецова. Револьверы, ружья, магические артефакты”.

Взгляд зацепился за слово “магические”. Я так и не понял еще, как в этом мире работает магия. Внутренняя сила человека? Или только такие артефакты, как тот, что у меня в руках?

В памяти всплыл разговор про карагатон. Мне определенно нужно узнать больше, будет хорошим подспорьем в будущей войне.

— Приехали, — сказал я, пряча яйцо во внутренний карман. — Пошли, выберем что-нибудь убедительное.

Глава 13

Вывеска над магазином была старой, с облупившейся краской, но буквы читались четко. Я толкнул тяжелую дубовую дверь, и над головой звякнул колокольчик — такой же, как в магазине готового платья, но звон его был ниже, глубже, словно предупреждал: здесь место серьезное.

Внутри пахло маслом, металлом и еще чем-то неуловимым — то ли порохом, то ли озоном, как после грозы. Вдоль стен тянулись застекленные витрины с пистолетами, ружьями и кинжалами. Отдельный стенд занимали магические жезлы — небольшие черные палочки с медными наконечниками, разложенные на бархатной подушке. Они были чуть толще, чем те волшебные из книжек, скорее походили на укороченные дубинки из моего мира.

Я задержался у этого стенда, разглядывая товары. Рядом висела табличка с пояснениями, но не об оружии, а скорее исторические факты. Они должны были подчеркнуть серьезность выставленных образцов и освежить память покупателей об истории магии. А мне как раз это и было нужно, поэтому я погрузился в чтение, пока Розальев уже вовсю разговаривал с хозяином.

«Карагатон — один из магических кристаллов, добываемый в глубинах Уральских гор. Единственный известный минерал, способный накапливать и отдавать чистую энергию. Используется в жезлах, артефактных механизмах, защитных амулетах. Редок, сложен в обработке, требует особых навыков для зарядки».

Ниже мелким шрифтом: «Ввиду междоусобных столкновений претендентов на месторождения, добыча карагатона в последние десятилетия сократилась втрое. Императорским указом от 1883 года введена государственная монополия на скупку кристаллов, однако частные лица могут владеть артефактами при наличии разрешения».

Я перевел взгляд на жезлы. Простые без каких-либо украшений, они выглядели скорее инструментами, чем оружием. Но что-то мне подсказывало — один заряд такого жезла способен пробить кирпичную стену.

В голове сложилась картина. Магия в этом мире существовала, но была рукотворной, ограниченной и весьма дорогой. Никаких фаерболов из пальцев — только кристаллы, которые нужно добывать и заряжать. И именно поэтому Волконские так рвались к артефакту. Сердце Сибири давало не просто право на земли — оно давало контроль над основными месторождениями карагатона.

Тот, кто владел артефактом, мог оспорить любые притязания на добычу, засудить любого конкурента. А без законного права любой мог ткнуть пальцем и сказать: «А по какому праву вы копаете?». По сути, я бы мог сейчас рвануть на Урал, предъявить артефакт и стать богачом. Но только какой в этом толк, если большая часть людей, ответственных за добычу, так или иначе, прислуживали Волконским? Да меня при встрече дураком выставят, как бы ни светилось Сердце Сибири. Мне это не нужно. Я хочу заявить о правах и навести порядки, а для этого необходимо подготовить правильную почву.

И теперь война аристократов почти уничтожила добычу. Императорскому двору пока хватало того, что есть, но кризис приближался. Волконские это понимали. Они хотели застолбить месторождения, пока не поздно. Для меня это хорошая возможность победить.

— Мишель! — окликнул меня Розальев, вырвав из мыслей. — Ты чего там застыл? Иди сюда, знакомься.

Я оторвался от таблички и подошел к прилавку. Хозяин магазина оказался невысоким, коренастым мужиком лет пятидесяти, с седыми усами и руками, покрытыми сеткой мелких шрамов — следы работы с металлом. Он окинул меня быстрым взглядом и сразу переключился на Розальева.

— Что я могу вам предложить? — спросил он, обращаясь к Жене. — Револьверы? Ружья? Могу предложить отличный «Иванов-вессон», компактный, легкий вариант... — он хмыкнул, покосившись на меня.

— Это не ко мне, дядя, — Розальев фыркнул. — Друг мой выбирает. А я так, за компанию пришел.

Хозяин перевел взгляд на меня, и в глазах его мелькнуло сомнение. Я понимал — молодой, щуплый, с бледным лицом и темными кругами под глазами. Кто поверит, что такой умеет обращаться с оружием?

— Ищете что-то конкретное, ваше сиятельство? — спросил он с легкой усмешкой.

— Нужно что-то надежное, — я спокойно встретил его взгляд. — Для дома. Чтобы и далеко било, и в ближнем бою не подвело.

— Опыт имеется? — хозяин прищурился. — Приходилось ли когда-нибудь убивать?

Вопрос прозвучал буднично, как «чай пить будете?». Я ответил также буднично:

— Приходилось. Сегодня утром.

Он моргнул. Усмешка сползла с его лица.

— Шутить изволите? — с легкой растерянностью спросил он.

— Нисколько. — я выдержал паузу.

— Дуэль? — он все еще не верил.

Я покачал головой. Сказать правду — что я зарубил человека топором в пятнадцатом веке, а потом скинул убийцу с окна, — я не собирался. Но и врать не хотелось.

— Какой у вас опыт с оружием? — хозяин сделал вид, что поверил собственным словам и переключился на следующий вопрос.

— Фехтование. И рубка тяжелым мечом, — ответил я коротко.

Розальев, стоявший рядом, удивленно уставился на меня.

— С каких это пор ты тяжелым мечом? Мы ж с тобой на рапирах занимались, и то...

— Приходилось, — отрезал я, пожав плечами.

Опять-таки объяснять разницу между этим телом и моей памятью я не собирался.

Хозяин смотрел на меня с новым интересом. В глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хм. Ну, коли так... — он задумался, почесал усы. — Для ближнего боя могу предложить стилет. Хорошая сталь, баланс отличный. А для дальнего — револьвер системы «харрган». Семь зарядов, надежный, как топор.

Он полез под прилавок, достал несколько коробок, разложил перед нами. Розальев тут же схватил один из револьверов, принялся крутить в руках, цокать языком. Я только мельком глянул — оба варианта меня были знакомы, но под другими названиями. Нет, огнестрел меня не слишком интересовал. Шумный, да и наверняка разрешение нужно.

Поэтому слушал вполуха, разглядывая витрины, и вдруг вспомнил о кинжале, что висел у меня под сюртуком. Подарок Жени — хорошая вещь, удобная, но не то. Да и если меня убьют с этим кинжалом, Женя будет чувствовать вину. Сколько мне понадобиться времени — с учетом отсутствия опыта! — чтобы выхватить, раскрыть и уже потом атаковать? Да меня уже три раза убить смогут. Что уж говорить про внезапные нападения? Хотя от такого никто не застрахован, будь я даже увешан оружием с зубов до пяток.

К тому же я не хотел идти по трупам с оружием, которое мне подарил друг. Нужно обзавестись своим. Женин пусть останется на крайний случай, как талисман. А для повседневной защиты нужно что-то простое и безжалостное.

Я расстегнул сюртук, вытащил кинжал и протянул Розальеву.

— Женя, подержи-ка. Твой подарок слишком хорош, чтобы рисковать им в уличной потасовке. Пусть побудет у тебя, пока не научусь с ним обращаться как следует.

— Ты чего? Он же тебе нужен! — Розальев удивился, но взял.

— Нужен. Но я лучше куплю что-то попроще, а этот пусть в надежном месте полежит. — Я улыбнулся. — Спасибо тебе, но поберегу.

Он пожал плечами, спрятал кинжал в сумку. Хозяин внимательно слушал нас, все, продолжая предлагать какую-то ерунду.

А я снова уставился на витрины. И вдруг взгляд зацепился за одну вещь. Она лежала в углу, на нижней полке, прикрытая тряпицей. Секунда — и в голове вспыхнуло знание.

Кастет! И не просто кастет. Тяжелая латунная основа под четыре пальца, с небольшими выступающими шипами на костяшках и коротким, узким лезвием, которое складывалось в рукоять. Простая, грубая вещь — но я вдруг увидел, как она ложится в руку, как удобно бить, как лезвие входит между ребер. Непривычным был только вариант обратного хвата.

Память воина из пятнадцатого века одобрила выбор.

— Вот это, — сказал я, указывая на кастет.

Хозяин проследил за моим взглядом и удивленно поднял брови.

— Это? Сударь, это вещь специфическая. Для уличных драк, не для благородных людей. У меня есть куда более изящные варианты...

— Сколько? — перебил я.

Розальев заглянул через мое плечо и фыркнул.

— Мишель, ты чего? Это ж кастет! На него даже смотреть стыдно. Возьми лучше вон тот кинжал, с гардой...

— Этот, — повторил я.

Хозяин пожал плечами, достал кастет, протянул мне. Вещь легла в ладонь как влитая. Тяжелая, с идеальным центром тяжести. Я сжал пальцы — шипы уперлись в костяшки, лезвие щелчком выскочило из паза.

— Хорошо, — сказал я. — Беру. И револьвер добавьте. И патронов побольше.

Пока хозяин упаковывал покупку, я не сводил с него взгляда. Он все время косился куда-то под прилавок, на мгновение замирал, потом снова принимался за дело.

— У вас что-то случилось? — спросил я, когда он передал мне сверток. — Вы все время смотрите в одно место.

Он замер, потом усмехнулся и кивнул на небольшой ящик, стоявший в углу под прилавком.

— Артефакт защитный, — пояснил он. — Сигнализация, если по-простому. Он пульсирует, когда рядом опасные люди. Или когда опасность ходит вокруг.

— И давно пульсирует? — спросил я, уже зная ответ.

— С полчаса где-то. — Хозяин посмотрел на меня с новым выражением. — Я уж думал, может, грабители на подходе. А оно вон как... Клиенты вы, оказывается, опасные, хотя и на первый взгляд не скажешь.

Розальев напрягся, положил руку на сумку с кинжалом. Я же остался спокоен.

— Сколько с меня? — спросил я, доставая бумажник.

Хозяин назвал сумму. Я отсчитал не торгуясь, для моих новых обстоятельств эта цена была ничтожной. В голове мелькнула мысль, что разрешение у меня никто не спросил, как и лицензию на право владение оружием. Здесь все было гораздо проще.

Уже на пороге я обернулся.

— Доброго вечера. И спасибо за честность.

Он кивнул, не сводя с меня глаз.

На улице было свежо. Розальев крутил головой, высматривая опасность, но переулок был пуст.

— Мишель, мне не нравится это, — сказал он. — Что значит — опасность ходит? Нас кто-то пасет? Волконские?

— Возможно, — ответил я. — Или Зарецкие. Или еще кто. Неважно.

— Как неважно?! — возмутился он. — Нас могут убить!

— Могут, — согласился я. — Но не сегодня. Сегодня они только смотрят.

Розальев хотел еще что-то сказать, но я остановил его:

— Женя, нам пора. Ты — узнавать про врагов. Я — домой, готовиться. Встретимся завтра.

Он неохотно кивнул, поймал извозчика и уехал, пообещав к утру раздобыть информацию. Я остался один на Тверской.

Город жил своей жизнью. Извозчики, редкие прохожие, свет из окон. Я решил пройтись пешком — погода к тому располагала, дождь ведь кончился, и воздух был чистым, почти весенним. Ноги сами несли меня вперед, мимо освещенных витрин, мимо закрытых лавок, мимо подворотен, в которых таилась тьма.

Я свернул в переулок, чтобы сократить путь, и тут чуть не влетел в толпу.

Человек десять — мастеровые, пара приказчиков, какая-то старуха в платке — столпились у стены, слушая, что говорит человек, сидевший на перевернутом ящике.

Я подошел ближе, встал с краю.

Человек был стар, грязен, в лохмотьях, которые когда-то были одеждой. Длинные седые космы падали на лицо, борода свалялась колтуном. Но глаза... глаза у него были странные. Белые, без зрачков, слепые, но при этом — живые, обращенные куда-то внутрь. Он сидел, покачиваясь, и говорил — негромко, но отчетливо, нараспев:

— ...ибо не император владыка миру сему, а иные властители, что за временем смотрят, нити судеб перебирают, яко бабы на посиделках. Иже хранители веков, невидимы оку простому, но вездесущи, аки духи. Они решают, кому жить, кому помереть, кому в петлю временну угодить, кому из петли выбраться...

Толпа хихикала, кто-то бросил медяк, кто-то крикнул: «Заговаривайся, дед, вина перепил!». Но я застыл вслушиваясь.

— ...и есть меж ними странники, что по воле их али против воли меж веками бродят, — продолжал юродивый раскачиваясь. — И те странники — знак великий, али беда великая. Ибо когда петля рвется, мир трещит по швам, и трещина та кровью залита, кровью родовой, кровью древней... Идут они меж нас, невидимые, и кто слышит — тот да узрит.

Он замолчал, уставившись белыми глазами в пустоту. Толпа еще пошумела, покидала монеток в мятую кепку у его ног и начала расходиться. Кто-то хмыкнул: «Блаженный», кто-то перекрестился на всякий случай.

Я остался. Подошел ближе, присел на корточки перед ящиком.

— Отец, — позвал я тихо. — Ты говорил о хранителях. О странниках. Кто они? Откуда ты знаешь о них?

Юродивый повернул голову в мою сторону, но слепые глаза смотрели сквозь меня.

— А ты кто будешь, мил человек? — спросил он дребезжащим голосом, и в нем не было того пророческого тона, только старческая хрипота.

— Прохожий. Услышал твои слова. Хочу понять.

— Понять... — он покачал головой. — Я сам не понимаю. Что слышал, то и говорю. Из книг старых, из преданий. Люди просят — расскажи, вот и рассказываю. А что к чему — не ведаю.

— Из каких книг? — спросил я, чувствуя, как внутри загорается надежда.

— А Бог его знает, — юродивый пожал плечами. — Читал кто-то, пересказывал. Я и запомнил. Много чего запомнил. А где правда, где нет — не мне судить.

Я вздохнул. Он действительно не понимал смысла своих слов. Просто заученный текст как попугай.

Я достал монету, покрупнее, и бросил в кепку.

— Держи, отец. Спасибо.

Поднялся, собираясь уходить. В голове уже зрела мысль — библиотека. Где-то должны быть эти старые книги. Может, в университете, может, у букинистов, может, в частных собраниях.

Я закрутил головой, выискивая, где лучше всего поймать извозчика.

— Эй, — раздалось сзади.

Я обернулся.

Юродивый сидел все также на ящике, но голос его вдруг стал другим — твердым, ясным, без старческой дрожи. Белые глаза смотрели прямо на меня, и в них, казалось, мелькнул осмысленный взгляд.

— Ты там, где нужно, — сказал он коротко. — Ищи.

Я вздрогнул, шагнул к нему.

— Где искать? О чем ты?

Но он уже снова раскачивался, и голос его поплыл в прежнюю дребедень:

— ...а хранители те... нити судеб перебирают... горе тому, кто в петлю угодит...

Я постоял еще минуту, впившись в него взглядом, а потом развернулся и пошел прочь.

В голове крутилось: «Там, где нужно. Ищи». Что это значило? Где искать? И почему он вдруг заговорил нормально, а потом снова впал в транс?

Эти вопросы не давали мне покоя, пока я шел по улице, искал извозчика и ехал в сторону главной библиотеки. Мне нужна была эта информация! Должен был понять, зачем меня забросило именно в этот мир и в это время.

Осталось только не умереть до того, как я доберусь до ответов.

— Приехали, ваше благородие! — крикнул извозчик, притормозив у здания с колоннами.

Ба! Да это же дом Пашкова! А я уже и забыл, когда был здесь в последний раз. В памяти появился запах пыли, бумаги и типографской краски. Сердце историка забилось чаще, предвкушая приятное погружение в привычную обстановку.

Кинув извозчику пару мелких монет, я взлетел по лестнице. Мне сложно было сдержать улыбку. Книги! Знания! Все, что я любил в прошлой жизни. Тяжелые двери распахнулись без скрипа, и вот уже я оказался в святая святых. И тут же остановился.

А что я спрошу у библиотекаря? Дайте-ка мне, голубчик, книжки про хранителей! Чушь, да и только!

Эта мысль значительно охладила мой пыл, и я задумчиво, почти машинально, дошел по коридорам до нужного стола. Вокруг царила благоговейная тишина, нарушаемая лишь легким стуком каблуков и шелестом одежды.

— Добрый день, какой у вас вопрос? — бесцветная дама с любопытством смотрела на меня из-под стекол очков. — Впервые у нас?

— Впервые, — кивнул я. — Меня интересуют...

На мгновение я остановился, подыскивая правильную формулировку для своей задачи, и уже было снова открыл рот, как возле меня появилась дама. Одно ее присутствие разом вытеснило из помещения весь воздух, а заодно и место. Ведь помимо огромного платья, которое совсем не подходило работнику библиотеки, дама обладала настолько широким бюстом, что на нем можно было пивные кружки ставить. Чего уж тут сказать, все вместе сразу же захватило мое внимание.

— Леночка! — зычно крикнула она, разом лишив это место уютной атмосферы. — Я сама займусь этим молодым человеком! Пройдемте!

— Анна Павловна! - возмутилась библиотекарь. — Если молодой человек впервые, то его сначала нужно оформить!

— Да-да, я все сделаю!

Цепкие пальчики вцепились в мой рукав и потянули в соседнее помещение. У меня даже мысли не возникло сопротивляться! Этот танк в женском обличии шел решительным шагом, а я сосредоточился только на том, чтобы не наступить на полы платья.

Да что тут, черт возьми, происходит?!

Глава 14

Я и сам не понял, как оказался в небольшой комнате, заставленной столами и заваленной книгами. Дама тем временем закрыла дверь, отрезая нас от всего мира, и повернулась ко мне с сияющим лицом.

— Я сразу поняла! Как только увидела вас! К лешим Леночку! А она хотела оформлять, спрашивать! Ерунда! — Анна Павловна всплеснула руками, отчего грудь ее колыхнулась с такой силой, что я инстинктивно сделал шаг назад. — Вы тот самый! Тот, кого я ждала! Звезды указали, карты разложились, духи сказали — сегодня, в этот час, в эту минуту! В нужное время! Да-да!

— Простите, сударыня, — я попытался высвободить рукав из ее цепких пальцев, но она держала мертвой хваткой. — Я, кажется, не...

— Не надо! Не надо скромничать! — она перебила меня не слушая. — Судьба свела нас не случайно! Я чувствую — в вас есть то, что я искала всю жизнь! Тот самый свет, та самая аура, та самая... — она замялась, подыскивая слово, — необычность!

— Сударыня...

— Анна Павловна, — представилась она, не отпуская меня. — Вдова графа Воронина. Я занимаюсь важными делами. Очень важными! Спиритизм, астрология, предсказания — все это не просто хобби, это миссия! А вы — моя новая миссия!

Она говорила быстро, восторженно, перескакивая с темы на тему. Расклады карт, указания звезд, послания духов — все смешалось в этом потоке, и я ничего не понимал. Анна Павловна явно от меня чего-то хотела, только вот чего именно? Сейчас это все мне напоминало странный вариант флирта.

— И когда я увидела вас, сразу поняла! — продолжала она. — Вы там, где нужно! Именно там! И как замечательно, что я нашла вас первой, а не кто-то другой! Представляете, если бы вы попали к шарлатанам? А я — настоящая! Я все чувствую!

Она сказала это с таким придыханием, что я на мгновение подумал, что она прямо сейчас наброситься на меня.

— Анна Павловна! — я, наконец, выдернул рукав, отступил на шаг и поднял руки в примиряющем жесте. — Прошу вас, соберитесь с мыслями. Что происходит? Зачем вы меня сюда притащили? И о какой «необычности» вы говорите?

Она замерла, потом снова расплылась в улыбке.

— Ах, вы даже не знаете! Это так прекрасно! — она шагнула ко мне, я отступил еще на шаг. — Я вижу вас насквозь! Вы тот самый!

Честно признаюсь, я совсем растерялся. Вдова графа наступала на меня, готовая вот-вот лишить меня жизни, придушив своим бюстом. Щеки у Анны Павловны раскраснелись, дыхание участилось, а руки она постоянно прикладывала к вырезу платья, словно пытаясь унять быстро бьющееся сердце.

— Да! Именно так! Насквозь!

Она шагнула, а мне было уже некуда отстраняться — позади книжный шкаф, а до двери целых два метра. Я был хоть и окружен, но не сломлен.

— Анна Павловна! — строго сказал я, взяв в себя в руки. — Если вы немедленно не поясните свои слова, то я буду вынужден действовать!

— Ах! Какой мужчина! — чуть ли не затрепетала она и вдруг понизила голос до шепота. — Ваши души внутри вас я их вижу! Да-да, все три! Если вы позволите...

— Что?! — опешил я от этого внезапного уточнения.

— Вас привело сюда провидение! Я ждала знак, и вот — вы! Молодой человек, который ищет ответы. Который запутался. Которому нужна помощь! Все происходит в нужное время! Время — самое важное! Ах, как это прекрасно!

Она отступила, сцепила руки на груди в замок и уставилась на меня, словно я был мечтой всей ее жизни.

Я молчал, пытаясь переварить услышанное. С одной стороны, передо мной явно была дама, которую хлебом не корми — дай погадать или предсказать судьбу. С другой — она сказала про нужное время, а еще про три души. Или я уже сам схожу с ума от этого потока ее слов?

— Анна Павловна, — начал я осторожно, воспользовавшись тем, что она перестала говорить. — Я пришел в библиотеку за книгами. Мне нужны определенные сведения. Краем уха я слышал про некого рода властителей времени. Если вы можете помочь...

— Конечно, могу! — воскликнула она, снова хватая меня за рукав. — У нас есть нужные книги! Я знаю все! Даже то, чего в них не написано! Пойдемте, я вам все покажу!

Она потянула меня к выходу, но я устоял, уперевшись пятками в пол. Хотя куда мне против этого танка в платье?!

— Стоять! — гаркнул я. — Сначала объясните, что за «три души» вы упомянули. Или мне показалось?

Анна Павловна замерла, и лицо ее вдруг стало серьезным. Она посмотрела на меня с неожиданной проницательностью.

— Не показалось. Я видела сон, — сказала она тише. — Или видение, кто ж знает? Молодой человек, в котором три души. Одна потеряна, другая ищет, третья — не знает, кто она. И все три борются за право жить. — Она помолчала и с жаром добавила. — Это вы, да? Я чувствую, что это вы!

У меня пересохло во рту. Юродивый, теперь она. Слишком точно, слишком попадает в цель. Но говорить правду? Этой странной во всех отношениях даме, которая тащит меня по библиотеке, как какого-то котенка?

— Моя прабабка, — сказал я медленно, первое, что пришло в голову, — занималась старыми обрядами. Когда я был ребенком, она меня выхаживала после тяжелой болезни. Может, из-за этого вам кажется, что во мне... несколько душ.

Анна Павловна слушала, открыв рот. Потом кивнула с такой серьезностью, будто я сообщил ей государственную тайну.

— Это многое объясняет. Обряды, кровь, древние знания... — Она снова оживилась. — Но вы пришли не за этим, верно? Вы хотите узнать про... — она сделала паузу, загадочно подняв палец, — про время? Про тех, кто им управляет? Властителей!

Я старался не выдать волнения. Она либо действительно что-то знала, либо угадывала, цепляясь за мои слова.

— Я интересуюсь философской стороной этого вопроса, — сказал я как можно более равнодушно. — Развитие вселенной, влияние звезд, движение судеб... Все это меня очень занимает. Мне кажется, что за привычным миром скрывается нечто большее. А вы, как я понял, разбираетесь в таких материях.

Анна Павловна расцвела краснотой по щекам, ее грудь колыхнулась, а руки пришли в движение. Вдова явно не ожидала такого интереса к своим занятиям и теперь была просто счастлива.

— О да! — воскликнула она. — Я изучаю спиритизм уже много лет. У меня есть свой круг, мы проводим сеансы, вызываем духов... Недавно мне было видение. Ясное, яркое, как солнечный свет. Я увидела человека, который запутался во времени. Который не знает, где его настоящее место. И я должна стать проводником для этого заблудившегося! — она посмотрела на меня с надеждой. — Вы понимаете?

— Понимаю, — кивнул я, хотя на самом деле понимал с трудом. — И вы думаете, что этот заблудившийся — я?

— Уверена! — она снова схватила меня за руку. — Ваша аура... она странная. Как будто несколько слоев наложены друг на друга. Я таких раньше не видела!

Я слушал ее и пытался отделить зерна от плевел. Многое из того, что она говорила, казалось бредом скучающей дамы, которая насмотрелась на карты Таро и решила, что умеет предсказывать будущее. Но кое-что попадало в точку. Достаточно, чтобы я продолжил разговор.

— Анна Павловна, — сказал я мягко. — Вы сказали, что можете стать проводником. Что это значит?

— Я покажу вам книги! — Она просияла. — Те самые, где говорится о перемещениях душ, о странствиях между временами, о хранителях, которые следят за порядком! — она повернулась к двери. — Подождите здесь, я мигом!

Она выскочила из комнаты с такой скоростью, что я не успел и слова вставить. Остался один, рассматривая стеллажи с пыльными фолиантами. В голове крутилась только одна мысль: неужели мне действительно повезло?

Вернулась она минут через десять, тяжело дыша и сгибаясь под стопкой книг. Грудь ее вздымалась, щеки раскраснелись, а на лбу выступила испарина. И неудивительно, с учетом ее необъятной груди, к такой толком и прижать книги не получится! Я поспешил на помощь, принимая ношу, и заметил, что в стопке есть совсем старые издания, с выцветшими корешками, и несколько более современных.

— Вот! — выдохнула Анна Павловна, когда я поставил книги на стол. — Здесь все, что у нас есть по интересующей вас теме. Точнее, не все, а только часть, но самые важные. Они стали для меня настоящим откровением!

Я начал разглядывать корешки. «Трактат о переселении душ», «Мистические учения Востока», «Спиритизм и наука»... И вдруг в самом низу стопки я заметил потрепанный томик в темной обложке с едва читаемыми буквами: «Записки Листарта Каторфа. О нестабильности времени и пространства. Опыт разоблачения».

— Это что? — спросил я, вытаскивая книгу.

Анна Павловна скривилась, словно у нее заболел зуб. Хотела забрать книгу, но в последний момент остановилась.

— Ах, этот... Каторф. Он писал, что все разговоры о путешествиях во времени — ерунда, что души не могут перемещаться, что хранители — выдумка... — она махнула рукой. — Не знаю, как эта книга попала в мою стопку. Наверное, Леночка подложила. Она вечно критикует мои увлечения, говорит, что я слишком зациклилась на мистике. Но в этой книге все равно есть несколько умных мыслей, но автор слишком узколоб, чтобы оценить весь масштаб влияния звезд и судьбы на человека! А вы не такой!

Я открыл книгу, чтобы стереть из головы образ пылкой Анны Павловны, и пролистал. Плотная бумага, мелкий шрифт, какие-то схемы и таблицы. Автор явно подходил к вопросу с научной точки зрения, пытаясь развенчать мифы.

— Я возьму ее, — сказал я. — И остальные тоже.

— Конечно! — Анна Павловна снова оживилась, но всего на мгновение, а потом помрачнела. — Но эти книги нельзя выносить из библиотеки. Придется вам заниматься здесь. Пойдемте, я покажу вам удобное место.

Она уже направилась к выходу, но в дверях столкнулась с той самой дамой в очках — Леночкой, как ее называла Анна Павловна.

— Анна Павловна! — возмущенно воскликнула библиотекарь. — Вы опять нарушаете правила! Молодой человек даже не оформлен, а вы уже тащите его в закрытые фонды!

— Леночка, дорогая моя Елена Максимовна! Не ворчи, — Анна Павловна легкомысленно отмахнулась. — Это особый случай. Судьба, понимаешь? Звезды...

— Звезды, звезды... — проворчала Леночка. — А оформлять, кто будет? Читательский билет? Учет?

Она повернулась ко мне, и я, наконец, смог рассмотреть ее как следует. Худая, подтянутая, с острым носом и цепкими глазами. Вся ее сухощавая фигура выражала скептицизм и привычку держать все под контролем.

— Простите, ради бога, — сказала она мне, поправляя очки. — Анна Павловна у нас... увлекающаяся натура. Она действительно может помочь с подбором литературы, но формальности соблюдать надо. Как ваше имя?

Я представился. Елена Максимовна кивнула и жестом пригласила следовать за ней к стойке, но Анна Павловна тут же встряла:

— Леночка, ну зачем сейчас? Он же уже с книгами! Давай потом все оформим, куда спешить?!

— Думаю, пять минут можно уделить документам, раз я собираюсь еще приходить, нужно, чтобы все было правильно, — вежливо ответил я, останавливая поток неуемной энергии графини.

Анна Павловна картинно вздохнула, но спорить не стала, демонстративно отойдя к шкафчику с карточками. Глухо застучали закрываемые полки — графиня явно была недовольна. А пока эта невероятная женщина отвлеклась, я спокойно заполнил нужные данные в анкету.

— Простите, а кто она? Анна Павловна? — тихо спросил я библиотекаря.

Елена Максимовна оглянулась на вдову, которая уже рассматривала какие-то книги на соседнем стеллаже, и тихо ответила:

— Дочь графа Воронина. Вдова уже десять лет. После смерти мужа... увлеклась, — она понизила голос, — всякой ерундой. Карты, гадания, спиритизм. Искренне верит, что у нее получается. Граф, отец ее, пристроил сюда, чтобы она хоть чем-то занималась и не пугала гостей своими предсказаниями. Сама она живет при отце, вернулась в родительский дом после вдовства.

— Понятно, — кивнул я. — А предсказания хоть сбываются?

— Одно на десяток, если не больше. Вы не обращайте внимания, — добавила Елена Максимовна чуть мягче. — Она добрая, просто порой ей нужно куда-то деть себя. И это все стало ей единственной отрадой. Если она вам поможет — прекрасно. Если нет — вы всегда можете обратиться ко мне.

Она посмотрела на стопку книг, которую я держал в руках. Взгляд пробежался по корешкам, и брови библиотекаря дрогнули.

— Вы что-то конкретное ищете? Я могу подобрать что-то более... системное.

— Спасибо, — ответил я, — но Анна Павловна уже обещала помочь. Не хочу ее расстраивать.

— Берегите ее чувства, — библиотекарь понимающе кивнула. — Она очень ранима, хотя и не показывает.

В этот момент Анне Павловне наскучило стучать ящиками, и она вернулась к нам, готовая вновь окунуть меня в поток слов и непонятных предположений.

— Леночка, ну что ты там шепчешь ему? Опять про читательский билет? — она мельком взглянула на мою анкету. — Пойдемте, молодой человек, я покажу вам, где можно заниматься. Там тихо, никто не помешает.

Она уже взяла меня за рукав, собираясь уводить, но Елена Максимовна остановила ее:

— Анна Павловна, книги-то запрещено выносить из читального зала! Вы же знаете правила!

— Да знаю, знаю, — отмахнулась та. — Мы в малый кабинет пойдем, там нас никто не увидит. А ты, Леночка, сделай вид, что ничего не заметила. Это очень важно! Здесь и сейчас!

И она увлекла меня в соседнюю дверь, оставив библиотекаря вздыхать у стойки.

В малом кабинете было тесно, но уютно. Два кресла, лампа под зеленым абажуром, небольшой стол и полки с книгами. Анна Павловна усадила меня в кресло, сама устроилась напротив и уставилась с таким видом, будто собиралась присутствовать при чуде.

— Анна Павловна, — сказал я, раскладывая книги на столе. — Могу я спросить?

— Конечно, конечно!

— С чего вдруг вы так заинтересовались мной? Ну, кроме видений и звезд. Почему именно сегодня, именно сейчас?

Она замялась, потом призналась:

— Я уже говорила — у вас аура странная. Но еще... я почувствовала, что вы ищете что-то очень важное. И что я могу помочь. А еще...

Она помолчала, и на лице её вдруг отразилось что-то детское, почти наивное.

— А еще мне стало интересно. Вы не похожи на других, кто приходит в библиотеку. Вы... настоящий.

Я не знал, что ответить. Вместо этого я решил сменить тему.

— По дороге сюда я встретил юродивого на Тверской. Он говорил странные вещи про хранителей времени, про петли, про странников. Я заинтересовался. Вот и пришел сюда — узнать, есть ли что-то об этом в книгах.

Анна Павловна слушала раскрыв рот.

— Юродивый? — переспросила она. — На Тверской? Не может быть! Я знала, что не только мне открыты эти тайны! И он, действительно, говорил о хранителях?

— Скорее, он упомянул властителей времени, так что да. И ещё сказал, что я там, где нужно. И велел искать.

— Видите! — воскликнула она. — Видите! Я же говорила — звезды! Сама судьба вас сюда привела! Вы там, где нужно! И я здесь, чтобы помочь!

Она вскочила, подбежала к столу и принялась перебирать книги.

— Здесь, именно здесь вы найдете ответы! В этом хранилище знаний, в главной библиотеке Москвы, в этих книгах, которые писали истинные мудрецы! — она вытащила из стопки «Записки Каторфа» и протянула мне. — Начните с этого. Автор, конечно, заблуждается, но он собрал много важных фактов. А потом — вот эти, — она ткнула в другие тома. — И если останутся вопросы...

— Я знаю, к кому обратиться, — улыбнулся я.

Она зарделась, поправила прическу и, сильно виляя бедрами, отступила к выходу.

— Я буду в читальном зале, — сказала она уже из-за двери. — Если что-то понадобится — зовите. И не стесняйтесь!

Наконец, я остался один. Лампа под зеленым абажуром отбрасывала на стол теплый свет, за окном уже начинало темнеть, а в тишине кабинета было слышно только, как я переворачивал страницы. Благословенное время! Я уже и забыл, что можно просто сидеть с книгой, наслаждаться чтением и не ждать нападения.

Первыми я взял «Записки Листарта Каторфа». Открыл наугад — и тут же наткнулся на строки, от которых похолодел:

«...многие века существуют слухи о неких хранителях, следящих за порядком времен. Я посвятил двадцать лет изучению этого вопроса и пришел к выводу: никаких хранителей нет. Есть лишь естественные законы мироздания, которые...»

Я перевернул страницу, нашел оглавление. В конце книги был раздел: «О петлях времени и странниках — разбор легенд».

Сердце забилось чаще. Я углубился в чтение, чувствуя, как где-то в груди, там, где лежал артефакт, разливается ровное, успокаивающее тепло.

Глава 15

Я оторвался от книги, когда дверь кабинета тихо скрипнула. В проеме стояла Елена Максимовна, подсвеченная тусклым светом коридора. В руках она держала ключ от кабинета и смотрела на меня с вежливым, но твердым сожалением.

— Простите, Михаил Александрович, но библиотека закрывается. Уже без четверти десять.

Я моргнул, выныривая из царства знаний, и огляделся. За окном кабинета давно стемнело, лампа под зеленым абажуром отбрасывала на стол желтый круг, и мои пальцы, лежавшие на раскрытой странице, казались в этом свете чужими.

— Простите, — улыбнулся я, закрывая книгу. — Зачитался.

— Я заметила, — в голосе Елены Максимовны мелькнуло что-то вроде сочувствия. — Анна Павловна ушла еще час назад. Сказала, у нее какая-то секретная встреча. Кажется, какие-то ее единомышленники собираются.

Я кивнул, собирая стопку книг. Руки машинально сложили их ровной стопкой, хотя в голове продолжали крутиться прочитанные строки.

— Оставьте здесь, — сказала библиотекарь. — Завтра сможете продолжить, ведь читательский билет мы с вами оформили.

— Обязательно, — пообещал я поднимаясь. — Спасибо.

На выходе я оглянулся на кабинет. Лампу уже погасили, и в темноте угадывались только силуэты стеллажей. Но перед глазами все еще стояли строки из записок Каторфа.

На улице меня встретила глубокая осенняя тьма и прохладный ветер. Нужно будет в следующий раз надеть пальто, а то так простудиться недолго! Фонари горели в полную силу, разгоняя сумрак до ближайших переулков, но небо над головой было плотным, беззвездным. Хорошо хоть дождь кончился, и под ногами было сухо.

Я решил пройтись пешком. Мысли требовали порядка, а шаги по знакомым улицам всегда помогали уложить их по полочкам.

Город еще и не думал ложиться спать. Окна ресторанов светились теплом, из распахнутых дверей тянуло музыкой и голосами, в воздухе витали запахи — жареного мяса, свежей выпечки и кофе. И только тут я понял, что не ел с самого утра. Точнее, с того завтрака у Алевтины Петровны, который был, кажется, целую вечность назад.

Желудок напомнил о себе настойчивым спазмом. Я огляделся, прикидывая, где бы перекусить. Дом Пашкова остался за спиной, я вышел на Моховую и свернул в сторону Охотного ряда. Здесь было много заведений — от дорогих ресторанов до скромных трактиров.

Взгляд упал на вывеску с золотыми буквами: «Ресторан „Альпийская роза“». Я вспомнил, что когда-то слышал это название — в прошлой жизни, из книг или старых фотографий. Заведение существовало с прошлого века, славилось кухней и было не слишком пафосным, чтобы в него пускали без фрака.

Я толкнул тяжелую дверь и нырнул в уютное нутро.

Внутри было тепло, людно и шумно. Зал тянулся в глубину, уставленный круглыми столами с белыми скатертями, на каждом — круглые лампы, создающие уютные островки света. Пахло здесь даже сытнее, чем на улице, — мясным бульоном, свежим хлебом, пряностями.

Швейцар проводил меня к свободному столику в углу, у окна, и я сел, почти не глядя по сторонам. Мысли снова утянули меня в прочитанное.

Каторф писал сухо, въедливо, с цифрами и ссылками на источники, которые он безжалостно разоблачал. Но в его разоблачениях мелькали странные факты. Например, он упоминал некоего Ренуа Буша, жившего почти сотню лет назад, который утверждал, что родился в другом веке, в другом теле, и помнил события, которых просто не мог знать. Буш оставил после себя записки, где описывал механизмы, не существовавшие в его время, и предсказывал изобретения, которые появились лишь десятилетия спустя.

«...однако факт наличия возможности перемещения душ во времени не подтвержден, — писал Каторф, и я видел эту строчку перед глазами. — Все известные случаи (а их, по моим подсчетам, не более дюжины за последние три столетия) объясняются либо психическими расстройствами, либо сознательной мистификацией. Самый известный из таких „путешественников“, Ренуа Буш, умер в лечебнице для душевнобольных, куда был помещен по решению церковного суда...»

— Сударь?

Я поднял голову. Надо мной стоял официант — молодой, гладковыбритый, в белоснежном фартуке. В руках он держал блокнот и карандаш, а на лице застыла вежливая улыбка, которая уже начинала превращаться в недоумение с привкусом раздражения.

— Простите, — сказал я. — Задумался.

— Я уже второй раз спрашиваю, — мягко заметил он. — Что будете заказывать?

— Блюдо дня, — ответил я. — И что-нибудь на ваш вкус. Закуску, горячее, чай. И хлеба.

— Сию минуту, — официант поклонился и отошел.

Я снова уставился в пространство, но мысли вернулись к Каторфу. Дюжина случаев за триста лет. Ренуа Буш, умерший в лечебнице. Другие, о которых автор упоминал вскользь: «...некий дворянин из Смоленска в 1812 году уверял, что помнит нашествие французов, хотя в то время был еще ребенком. Еще одна душевнобольная в Петербурге, называвшая себя дочерью Петра Великого... Все эти случаи объединяет одно: церковь и светские власти признавали таких людей еретиками высшего порядка и отправляли на принудительное лечение. Ни одного документального подтверждения их слов не сохранилось...»

Я вспомнил свои перемещения. XV век, смерть от стрелы, пробуждение в этом теле. Если бы я начал рассказывать об этом здесь, меня ждала бы та же участь, что и Ренуа Буша. Лечебница, забвение, смерть.

Официант вернулся с подносом и помощником. Еще бы, одному такое количество еды не принести! Миска с наваристым супом, тарелка с жареным мясом в густой подливке, горка свежего хлеба, соленья, стакан воды и чайник с заваркой.

Еда пахла так, что у меня скопилась слюна. Я нервно сглотнул, на мгновение забыв обо всем.

Помощник быстро поставил хлеб, чайник с водой и быстро удалился, и молодой официант занялся остальным. Он снял с подноса тарелку с мясом и вдруг замялся. Движения его были каким-то неловким — он чуть не уронил ложку, потом поправил стакан, но задел край тарелки, и вода расплескалась по скатерти.

— Простите, сударь! — он поспешно вытер пятно салфеткой, но руки его дрожали.

Я поднял на него глаза. Он заметил мой взгляд и улыбнулся — той самой дежурной улыбкой, которая должна была означать «ничего страшного». Но в глазах его было что-то другое. Беспокойство. Страх.

Осторожно огляделся. Мозг сработал быстро — на меня уже столько раз нападали, что я ожидал опасности сразу отовсюду!

Ресторан почти опустел. Я не заметил, когда ушли люди, что сидели за соседними столиками. Теперь в зале осталось всего несколько гостей: пожилая пара в углу, какой-то господин с газетой у окна да двое мужчин в темных сюртуках в глубине зала.

Мое внимание вернулось к тарелке. Мясо, подлива, картофель — все выглядело аппетитно, пахло изумительно. Но что-то было не так. Какая-то мелочь, которую я не мог уловить. Цвет соуса? Блеск мяса? Или поведение официанта?

Интуиция, та самая, что не раз меня спасала, взвыла сиреной. Я не знал, что именно случилось, но все тело напряглось, готовое к действию. Перед глазами буквально появилась картинка, как к мясу что-то добавляют после того, как блюдо вышло с кухни.

Я поднял глаза на официанта. Тот стоял рядом, выжидая, и я заметил, как он бросил быстрый взгляд в сторону незнакомых мне мужчин в темных сюртуках.

Я улыбнулся. Холодной улыбкой, которой научился за последние дни.

— Садитесь, — сказал я негромко, кивнув на стул напротив.

Он замер. Лицо его побелело.

— Сударь, я не могу...

— Садитесь, — повторил я, и в голосе моем прозвучал металл.

Он сел на самый краешек стула, сложив руки на коленях, и смотрел на меня как кролик на удава. Я взял вилку, повертел в пальцах. Потом отодвинул тарелку, наклонился к нему и спросил почти шепотом, но так, чтобы каждое слово было слышно:

— Кто решил меня отравить? Вы?

— Я... я не знаю, о чем вы, сударь... — официант дернулся, будто его ударили.

— Не надо, — перебил я. — Я видел, как вы смотрели на тот столик. — Я кивнул в сторону мужчин. — Видел, как дрожали ваши руки. И тарелку вы поставили так, будто боялись, что она взорвется. — Я помолчал. — Что в еде?

Он молчал, но по лицу его было видно все. Белые губы, трясущиеся веки, капельки пота на лбу.

— Я не хотел, — выдавил он, наконец. — Меня заставили. Сказали, что если не сделаю... — голос его сорвался.

— Что сделаете? — спросил я спокойно.

Он молчал.

Я взял тарелку, пододвинул к себе. Взял вилку, наколол кусок мяса.

— Сейчас я съем это, — сказал я громко, так, чтобы слышали в зале. — И вы станете соучастником убийства. Вы этого хотите?

— Нет! — вырвалось у него. — Там мышьяк! Не ешьте!

Я положил вилку, отодвинулся от стола и с улыбкой посмотрел в сторону темных сюртуков. Они уже поняли, что что-то пошло не так. Один из них встал, другой замер с вилкой в руке.

Я, не спеша, поднялся, вынул из кармана тяжелый кастет, который купил сегодня, и взвесил его на ладони.

— Вы, — сказал я, обращаясь к официанту, но глядя на мужчин. — Встаньте и выйдите. Быстро.

Официант сорвался с места и выбежал из зала, чуть не сбив официантку, выглянувшую из служебной двери.

Я медленно пошел к столику, где сидели двое. Они поднялись, один потянулся за пазуху.

— Не надо, — сказал я, останавливаясь в двух шагах. — Если вы вынете оружие, я убью вас этим, — я поднял кастет. — А потом убью вашего товарища. И выйдете отсюда только ногами вперед.

Они переглянулись. Тот, что тянулся за оружием, замер.

— Кто послал? — спросил я.

— Не ваше дело, — прошипел тот, что постарше, с густыми бакенбардами.

— Волконские? — предположил я. — Или Зарецкие?

Мужчины молчали, но я увидел, как дернулся глаз одного из них. Значит, Волконские.

Я кивнул.

— Передайте своим хозяевам: я не сдохну сегодня. И завтра не сдохну. А когда приду к ним, мы поговорим. — Я сделал шаг в сторону. — А теперь встали и вышли. Пока живы.

Они не заставили себя упрашивать. Поднялись, оставив деньги на столе, и быстро направились к выходу не оборачиваясь.

Я стоял в пустеющем зале, сжимая кастет, и чувствовал, как бешено колотится сердце. В ушах стучало, перед глазами все еще плыли строчки из книги Каторфа: «...на принудительное лечение...».

Но сейчас не время было думать об этом. Я повернулся, нашел глазами хозяина, который выбежал на шум, и холодно сказал:

— Я собираюсь вызвать полицейских. Им будет очень интересно, что в вашем заведении пытаются отравить посетителей.

Хозяин побелел, залепетал что-то про недоразумение, про скандал, про то, что он все уладит. Я слушал вполуха, одной рукой сжимая кастет, другой проверяя — артефакт на месте. Теплое яйцо пульсировало у груди.

Хозяин ресторана — пухлый, лысеющий мужчина с красным лицом и дрожащими руками — выскочил из-за стойки и засеменил ко мне, едва не споткнувшись о собственную ногу.

— Сударь! Ваше сиятельство! — залепетал он, складывая руки в молитвенном жесте. — Какое недоразумение, какое чудовищное недоразумение! Клянусь, я ничего не знал! Мое заведение всегда славилось безупречной репутацией, здесь обедают лучшие семьи Москвы, и вдруг такое...

Я молчал, глядя на него холодным, неподвижным взглядом. Внутри все кипело, но я держал себя в руках. Скандал, полиция, допросы — это затянет до утра, а мне нужны были силы на завтрашний день.

— Полиция, — сказал я тихо, и хозяин побелел так, что его веснушки стали похожи на кляксы.

— Нет! Ради бога, нет! — он схватился за голову, потом за волосы, потом за грудь. — Какой позор, какая беда! Я все улажу, я накажу этого мерзавца, он больше никогда не переступит порог моего заведения! Только не полиция, умоляю вас!

Я не ответил. Хозяин истолковал мое молчание по-своему и закричал в сторону кухни, срывая голос:

— Живо! Лучшее блюдо! Все, что есть! Завернуть в корзину! И вина! Бутылку вина из погреба, самого лучшего!

На кухне загремело, застучало. Хозяин между тем продолжал извиваться, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Ваше сиятельство, я буду вечно благодарен, если вы сохраните это в тайне. Репутация... семья... понимаете? Я готов на все! Скидка на все будущие посещения, самые лучшие столики, личное обслуживание...

Я смотрел на него в упор. Он все говорил и говорил, потом вдруг осекся, поняв, что его слова не производят впечатления.

— Бесплатно! — выпалил он. — Каждый ваш ужин — за счет заведения! Для вас и ваших гостей! Стол на двоих, на четверых — сколько угодно!

Я молчал. Хозяин схватился за волосы, отступил на шаг и простонал:

— Господи, что ж я такое говорю... — потом снова шагнул ко мне, заглядывая в глаза с отчаянием. — Сударь, я сделаю все, что скажете. Всё, что в моих силах. Только, ради всего святого, не губите мое заведение.

Я выдержал долгую паузу. Потом кивнул.

Один раз. Медленно.

Хозяин выдохнул с таким звуком, будто его отпустили от стенки расстрельной команды. В тот же миг из кухни выскочили два поваренка, неся огромную плетеную корзину. Из неё торчала бутылка дорогого вина с золотой этикеткой, аппетитно пахло жареным мясом, свежей выпечкой, чем-то сладким.

Корзину поставили передо мной. Я наклонился, вытащил бутылку, повертел в руках, поставил обратно на стойку. Молча развернулся, взял корзину и пошел к выходу.

За спиной раздался тяжелый, счастливый выдох, а следом — грохот. Ноги хозяина не выдержали, и он рухнул на ближайший стул.

Я вышел на улицу. Ночной холод обжег лицо, и я на мгновение зажмурился, приходя в себя. Рука, сжимающая ручку корзины, слегка дрожала. Не от страха — от злости, которую я едва сдерживал.

Извозчик стоял у тротуара, кучер дремал на козлах. Я окликнул его, назвал адрес и забрался внутрь.

Корзина стояла рядом, и запахи из нее терзали ноздри с новой силой. Желудок сводило спазмами, но есть в этом ресторане я теперь не смог бы никогда. Да, и, наверное, нигде больше вне дома.

Карета покачивалась, за окнами мелькали темные улицы, редкие фонари. Я смотрел на них, но видел другое. Лицо официанта, побелевшее, когда я спросил про мышьяк. Мужчин в темных сюртуках, которые смотрели на меня из глубины зала. Их взгляды — оценивающие, спокойные, уверенные, что я не встану из-за стола.

Они ждали, когда я умру.

Волконские. Конечно, Волконские. Кто еще? Зарецкие пока присматриваются, Голицыны и Оболенские просто подпевают. Но Волконские действуют быстро, жестко, без оглядки. Сегодня — отравление в ресторане. Завтра — что? Пуля из-за угла? Нож в спину?

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Дома меня встретила Алевтина Петровна. Она стояла в прихожей, при свете керосиновой лампы, и лицо ее было озабоченным.

— Наконец-то, Михаил Александрович! Я уж думала, не случилось ли чего. — Она увидела корзину, и брови её поползли вверх. — Это что?

— Ужин, — коротко ответил я, передавая ей ношу. — От хозяина одного ресторана. В знак благодарности.

Экономка заглянула внутрь, и лицо ее расцвело улыбкой.

— Господи, да тут всего! И мясо, и закуски, и пироги... — Она подняла на меня сияющие глаза. — Михаил Александрович, да вы прямо волшебник!

Я не стал рассказывать, какой ценой досталась эта корзина. Только устало улыбнулся.

— Как вы тут? Все в порядке?

— Все хорошо, все хорошо, — засуетилась она, унося корзину на кухню. — Деньги я потратила, как вы велели: прислуге жалованье выплатила, продукты купила, дров на зиму заказала. Еще осталось немного, в шкатулку положила. И еще...

Она выскочила из кухни с бумагой в руке.

— Приходили из управы. За помощь в поимке того... ну, который к нам залез. — Она перекрестилась. — Принесли бумагу на компенсацию. Тысячу рублей обещали, к концу недели выплатят.

Я взял бумагу, бегло просмотрел. Казенная печать, подпись, все чин по чину. Положил в карман, мысленно порадовавшись, что за последние дни мне очень везло с этими выплатами.

— Хорошо. Еще что?

— И записка от Евгения Александровича, — она протянула мне сложенный листок. — Слуга привозил, часа два назад.

Я развернул бумагу. Почерк Розальева был торопливым, размашистым:

«Мишель, пока ничего. Отец в делах копается, обещал к завтрашнему вечеру что-то нарыть. Волконские молчат, Зарецкие тоже. Будь осторожен. Завтра заеду. Женя».

Я сунул записку в карман. Ничего нового. Но и плохого тоже ничего.

Алевтина Петровна уже накрывала в столовой. Я слышал, как гремит посудой, как шуршит скатерть. Когда я вошел, на столе красовалась белоснежная скатерть, расставлены тарелки, разложены приборы. Экономка явно старалась.

— Садитесь, Михаил Александрович, — сказала она, поправляя салфетку. — Всё готово.

Я посмотрел на стол, на нее, стоявшую у края с довольным лицом.

— Алевтина Петровна, — сказал я. — Поставьте еще один прибор. И садитесь.

Она всплеснула руками.

— Что вы, что вы! Я не могу, я...

— Можете, — перебил я. — Вы весь день на ногах, я — тоже. И есть в одиночестве не люблю.

Она еще постояла, помялась, но потом достала прибор, села на краешек стула напротив. Я налил ей чаю, положил пирог на тарелку. Она смотрела на это, и губы её дрожали.

— Спасибо, Мишенька, — тихо сказала она, и я услышал в этом имени что-то родное, давнее, принадлежавшее тому, другому Михаилу.

Я кивнул не отвечая.

Мы ели молча. Еда была вкусной — мясо таяло во рту, пироги пахли луком и яйцом, чай был крепким и горячим. Алевтина Петровна то и дело поглядывала на меня, и в глазах ее стояло что-то, похожее на гордость.

Когда ужин кончился, я встал, поблагодарил ее и сказал, чтобы она ложилась спать, уборку оставила на утро.

— А вы? — спросила она.

— Я проверю замки и тоже лягу. И еще, Алевтина Петровна, у меня есть что-то на осень? Холодает.

— Все приготовлю! — она кивнула, убрала посуду и ушла в свою комнату.

Я обошел дом. Проверил входную дверь, задвинул засов. Окна в гостиной, на кухне, в кабинете — все были закрыты. В спальне я подошел к окну, выглянул на улицу. Переулок был пуст, фонарь у ворот тускло освещал мостовую. Вокруг не было ни души.

Закрыл ставни, задвинул щеколду. Потом взялся за подсвечник — тот самый, которым дрался прошлой ночью, — и положил его на тумбочку рядом с кроватью. Кастет положил рядом. Револьвер — в ящик тумбочки.

Лег, не раздеваясь, только скинул сюртук.

В голове все еще крутились мысли. Слишком быстро меня нашли. Я зашел в ресторан случайно, наугад не планируя. И уже через полчаса мне подсовывают тарелку с отравой. Либо за мной следили с самого выхода из библиотеки, либо это было не случайностью, а сетью, раскинутой по всему центру. Волконские не просто ждали — они прощупывали каждый мой шаг.

Сколько ещё таких «случайностей» отделяют меня от смерти?

Я закрыл глаза. В темноте перед ними все еще стояли строки из книги Каторфа: «...на принудительное лечение...». Если я буду слишком заметным, слишком громким, меня ждет та же участь. Лечебница, забвение, смерть. Или просто пуля в спину, как в подворотне.

Но сдаваться я не собирался.

Артефакт успокаивающе пульсировал у груди — я так и не убрал его обратно в вазу, — и тепло его разливалось по телу, снимая напряжение. Я медленно проваливался в сон, и в ушах все еще звучали слова юродивого: «Ты там, где нужно. Ищи».

Я искал. И буду искать.

За окном скрипнула калитка. Я на мгновение открыл глаза, прислушался. Тишина. Показалось. Рука нашарила кастет, сжала. Но никто не пришел.

Дом погрузился в тишину, и я уснул.

Глава 16

Утро началось с того, что в дверь громко застучали. Я еще не успел окончательно проснуться, как Алевтина Петровна уже впустила гостя, и через минуту в столовую влетел Розальев — бодрый с морозным румянцем на щеках.

— Замерз как собака! — объявил он, потирая руки. — А у вас тут тепло, блинами пахнет... Алевтина Петровна, голубушка, налейте чаю покрепче!

Экономка засуетилась, принося еще одну чашку, двигая поближе к Жене вазочку с вареньем. Я смотрел на него и уже по одному виду понял, что новостей нет.

— Ну что? — спросил я, отодвигая свою тарелку.

— А что? — он сделал глоток, обжегся, зашипел. — Ничего. Отец в делах копается, но пока пусто. Волконские сидят тихо, как мыши. Зарецкие — тоже. Будто ничего и не случилось.

— Случилось, — сказал я. — Меня вчера пытались отравить.

— Что?! — Розальев поперхнулся, закашлялся, и чай выплеснулся на скатерть.

— В ресторане. После библиотеки. Подсыпали мышьяку в мясо. Официант сознался.

— Господи! — он побледнел и тут же покраснел от гнева. — Ты... ты в порядке?

— Как видишь. Отделался корзиной еды и обещанием хозяина кормить меня бесплатно до конца жизни.

Женя смотрел на меня, раскрыв рот. Потом медленно выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Волконские, — сказал он не вопросом, а утверждением.

— Скорее всего. Посланники их сидели в зале. То ли случайность, то ли ждали. Ушли, когда я их вычислил.

— Надо что-то делать, Мишель! Так нельзя! Они же тебя убьют!

— Пытаются, — усмехнулся я. — Но пока безуспешно.

Он хотел еще что-то сказать, но в прихожей звякнул колокольчик. Алевтина Петровна пошла открывать, и через минуту вернулась с конвертом в руках.

— Вам, Михаил Александрович. Почтальон принес.

Я взял конверт, развернул. Бумага была тонкой, пахла духами — чем-то цветочным, нежным. Почерк аккуратный, женский.

«Милостивый государь Михаил Александрович! Позвольте пригласить вас на малый вечер в моем доме в ближайшую субботу. Буду искренне рада видеть вас после нашего недолгого знакомства на балу. Надеюсь, вы не откажете мне в любезности. С уважением, Анна Сергеевна Горчакова».

Я перечитал дважды, пытаясь вспомнить лицо. Аннушка — та самая девушка, которая тормошила меня на балу, когда я только очнулся в этом теле. Светлое платье, улыбка, запах абрикосов. Она звала танцевать, а я отмахнулся.

Розальев заглянул мне через плечо, прочитал и одобрительно хмыкнул.

— Анна Сергеевна? Хорошая партия, Мишель. Очень хорошая.

— Хорошая партия? — я поднял брови. — Женя, я ее почти не помню. Да и что за спешка с невестами? Еще вся жизнь впереди.

— А что помнить? — он отмахнулся. — Девушка как девушка. Миловидная, воспитанная, приданое небольшое, но честное. Отец — Сергей Иванович Горчаков, старый друг твоего отца. Не богач, но человек надежный. У него имение под Рязанью, доход стабильный, пусть и скромный. Никаких долгов, никаких интриг. Спокойный, средний род, ничем не примечательный, — он помолчал, добавил: — В твоей ситуации невесты получше все равно не найти. Дюжевы сейчас — не самый лакомый кусок.

— Невесты?! — я не сдержал удивления. — Женя, о какой женитьбе речь? У меня Волконские на хвосте, долги, покушения, артефакт... Мне бы выжить, а не свадьбы играть!

— А ты думаешь, женитьба — это не про выживание? — он вдруг стал серьезным. — Союз с приличной семьей — это связи, это поддержка, это хоть какой-то тыл, — он ткнул пальцем в приглашение. — Ответить надо. Хотя бы из вежливости.

Я вздохнул. Вот только этого мне не хватало — светских церемоний, расшаркиваний и вежливых разговоров, когда на кону стояла жизнь.

— Ладно, — сказал я поднимаясь. — Сейчас напишу.

Я прошел в кабинет, сел за отцовский стол, достал бумагу, перо. Замер, подбирая слова. Потом написал коротко: «Милостивая государыня Анна Сергеевна, благодарю за приглашение. Буду иметь честь явиться в назначенный день». Подписал, сложил, запечатал сургучом, который нашёл в ящике.

Подошел к окну, чтобы позвать Алевтину Петровну отправить письмо с посыльным — и замер.

В переулке у самых ворот стоял человек. Невысокий, коренастый, в черном пальто и картузе, надвинутом на глаза. Я узнал его сразу — один из молодчиков Гордеева, с которым я встречался в трактире «Якорь» несколько дней назад. Тогда я пришел к ростовщику, чтобы договориться об отсрочке долга отца. Гордеев согласился на условиях, которые я предложил, но теперь, видно, передумал.

За спиной послышались шаги — вошел Розальев.

— Написал? — начал он, но я поднял руку, останавливая его.

— Тихо. Выйди в коридор и не шуми.

Он нахмурился, но подчинился. Я остался стоять у окна, наблюдая. Молодчик стоял, прислонившись к фонарному столбу, и курил, притопывая из-за легкого морозца. Больше никого не было видно, но я не сомневался — он пришел не один, да с посланием.

Но сначала нужно спрятать артефакт. Я достал из-за пазухи черное яйцо, ощутил знакомое тепло. Взгляд прошелся по кабинету: книжные шкафы, стол, картины — все на виду. Взгляд упал на стеллаж с отцовскими бумагами, и в памяти что-то щелкнуло.

Я подошел, постучал. Пустота. Нащупал пальцами край и потянул — панель бесшумно отошла. За ней обнаружилась небольшая ниша, выложенная темным деревом. Идеальное место с тонким слоем пыли. Положив артефакт внутрь, задвинул панель на место. Теперь можно в любые передряги!

Вернулся к окну. Молодчик докурил, бросил окурок и сделал знак кому-то за углом. Через минуту из-за поворота вышел второй — тот самый, с рябым лицом, что сидел рядом с Гордеевым в трактире. Они переглянулись и направились к крыльцу.

Я вышел в прихожую, где меня ждал Розальев. Алевтина Петровна еще не вернулась, и сейчас мне это было только на руку.

— Кто там? — спросил он.

— Гордеевские. Долги напоминать пришли.

— Сейчас я им напомню! — Женя схватился за кинжал, висевший на поясе.

— Стой! — я схватил его за руку. — Никакой драки. Сначала выясним, что им нужно. Иначе получим не долги, а трупы.

Он замер, поморщился, но кивнул. Я достал из кармана кастет, надел на правую руку и прикрыл рукавом. На всякий случай.

Едва раздался стук в дверь, я уже открывал.

На пороге стояли двое. Тот, что помоложе отвесил короткий поклон. Рябой держался чуть позади, настороженно оглядывая двор.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — сказал первый. — С приветом от Гордея.

— Слушаю, — ответил я, не приглашая в дом.

— Господин Гордеев велел передать: сроки вышли. Долг надо вернуть. В ближайшее время.

Я молчал, рассматривая их лица. Розальев за моей спиной шумно дышал, но не вмешивался.

— У нас с Гордеевым договор, — сказал я спокойно. — Он дал отсрочку. Если он не собирается выполнять условия, то его партнерам будет любопытно узнать, как он ведет дела.

Молодчик переглянулся с рябым. Тот пожал плечами.

— Это ваше дело, ваше сиятельство, — сказал он глухо. — А мы передаем, что велено.

— Считайте, что передали, — кивнул я. — А теперь — что значит «в ближайшее время»? Конкретно.

Молодчик замялся, на его лице появилась тяжелая работа мысли.

— Прижали, — недовольно добавил он. — Серьезно.

Я сразу понял, о ком речь. Волконские. Кто еще мог прижать столичного ростовщика, заставить его требовать долги раньше срока? Веревка начала затягиваться не только на мне.

— Передайте Гордею, что я разберусь с долгом в ближайшее время. И пусть он пока не суетится. Если его прижали — нам обоим выгоднее действовать сообща, а не вредить друг другу.

Молодчики переглянулись, коротко поклонились и ушли, не сказав больше ни слова.

Я закрыл дверь, задвинул засов. Розальев выдохнул:

— Прижали Гордея. Это Волконские?

— Кто же еще, — я прошел в кабинет и опустился в кресло. — Они давят со всех сторон. На меня, на должников, на банкиров. Если Гордеев лопнет, его долги перейдут к тем, кто за ним стоит. И тогда мы с тобой будем должны уже не ростовщику, а Волконским напрямую. А дам и до банкира недалеко.

— Что делать? — Розальев сел напротив.

— Нужны деньги. Много и быстро. И связи. И возможности, — я задумался. — У меня есть законное право на добычу карагатона. Если бы смог запустить хотя бы один рудник!

— Ты? — Розальев удивленно вскинул брови. — Мишель, ты никогда не интересовался рудниками. Раньше ты о них даже говорить не хотел, говорил, что это скука смертная.

— Раньше я не был главой рода Дюжевых, — ответил я. — А теперь — приходится думать головой.

Он помолчал, разглядывая меня с новым выражением.

— Знаешь, Мишель, ты сильно изменился. Раньше ты в любой драке был первым. Кулаками махал, не думая. А теперь — словом режешь, как бритвой. И планы строишь. Совсем тебя не узнаю.

— Пришлось, — сказал я, отводя взгляд. — Как отец? Все также пьет?

— Нет, очухался, — Женя отмахнулся, но без прежней горечи. — Часть денег, что ты отбил у Гинцбурга, я отдал через семейного юриста в счет долга. Банкир не подвел — прислал обновленные документы, проценты заморозил. Отец, как узнал, воспрянул духом. Снова за дела взялся, бумаги разбирает, с управляющими встречается. Так что, спасибо тебе.

Я кивнул. Хорошо. Значит, не зря мы тогда в банк сунулись.

— Ладно, — сказал я, вставая. — Хватит сидеть. Мне нужно в земельное управление. Узнать, что у меня осталось от наследства, какие земли, какие рудники. Может, хоть что-то ещё не продали.

— В земельное? — Розальев вскочил. — Это долго. Лучше сразу к поверенному. Старый еврей Гольдман, он дела твоего отца вел. Кабинет у него рядом с управлением, на Мясницкой. Заодно и бумаги все поднимет.

Я взглянул на стеллаж, где спрятал артефакт, на папку с отцовскими документами на столе.

— Тогда собираем все, что есть, и едем к нему.

Через полчаса карета остановилась у неприметного трехэтажного дома на Мясницкой. Розальев выскочил первым, огляделся, выискивая врагов, и удовлетворенно кивнул:

— Здесь. Кабинет поверенного на втором этаже. Я пару раз был с отцом — мужик дельный, хотя и себе на уме.

Я выбрался следом, прижимая к груди папку с документами, которые мы наскоро собрали в кабинете отца. Завещания, купчие, какие-то старые расписки — все, что могло хоть как-то пролить свет на состояние дел.

Дом поверенного выглядел обжитым, но небогатым. Лестница на второй этаж была узкой, ступени скрипели, перила шатались. На площадке висела табличка с выцветшими буквами: «Поверенный Абрам Исаакович Гольдман. Приём по делам».

Дверь была не заперта. Мы вошли в небольшую приемную, где стояли два стула, вешалка и стол, на котором лежали позавчерашние газеты. Ни секретаря, ни других посетителей — тишина, только из-за внутренней двери доносилось негромкое покашливание.

— Господин Гольдман? — позвал я.

Дверь приоткрылась, и в проеме показался человек. Худой, даже тощий, с длинным носом, редкой бородкой и умными, чуть навыкате глазами. На нем был старомодный сюртук, изрядно потертый на локтях, но чистый. Он окинул нас быстрым взглядом и сразу расплылся в добродушной улыбке.

— Князь Дюжев? — спросил он, и в голосе его прозвучало облегчение. — Наконец-то. Я уж думал, вы никогда не придете.

— Вы меня ждали? — удивился я.

— Ждал, — он посторонился, пропуская нас в кабинет. — Еще с тех пор, как ваш батюшка... отошел. Знал, что рано или поздно вы явитесь. Слишком много осталось вопросов.

Кабинет оказался таким же скромным, как и приемная. Письменный стол, два кресла, высокий шкаф с папками, заставленный до самого верха. На стенах — никаких украшений, только календарь и портрет государя в скромной рамке. Пахло пылью, сургучом и старыми бумагами.

Гольдман указал нам на кресла, сам сел за стол, сцепил длинные пальцы и посмотрел на меня с любопытством.

— Чем обязан, ваше сиятельство? Наследство? Долги? Или земли?

— Всем сразу, — ответил я, кладя на стол отцовскую папку. — Хочу понять, что у меня есть, чем я владею и кому должен.

Поверенный кивнул, будто только этого и ждал.

— Это правильно. Ваш батюшка был... непрактичен. Очень непрактичен. Я несколько раз пытался с ним говорить, но он отмахивался, говорил, что всё образуется. — Гольдман вздохнул. — Не образовалось.

Он встал, подошел к шкафу и вытащил с нижней полки довольно увесистую картонную коробку, перевязанную бечевкой.

— Здесь все, что я собрал за последние годы. Документы на земли, договоры, закладные, долговые расписки, — он поставил коробку на стол и развязал тесьму. — Многое, боюсь, вас не обрадует. Но если хотите быть в курсе...

Мы принялись разбирать бумаги. Розальев сидел рядом, заглядывая через плечо, но быстро устал и откинулся в кресле, принявшись рассматривать портрет государя. Ему бы в драку, а не здесь пыль глотать! Я же погрузился в чтение.

Большая часть документов оказалась старой, почти не имеющей сейчас ценности. Купчие на земли, которые отец давно продал. Расписки, погашенные еще при деде. Счета, выставленные и оплаченные. Гольдман комментировал каждую бумагу, вздыхал, качал головой, но не мешал.

— А это, — сказал он, вытаскивая из коробки пожелтевший лист, — то, что вас, возможно, заинтересует. Сведения о рудниках. Бумаги очень старые, едва не рассыпаются, но там все указано: координаты, примерные запасы карагатона, оценка состояния.

Я взял бумагу. Она была ветхой, края обломаны, чернила выцвели, но строки еще можно было разобрать. Названия мест, которых я не знал, цифры, которые ничего мне не говорили. Однако внизу стояла подпись отца и какая-то странная пометка: «Копия отправлена управляющему. Жду подтверждения».

— Это что? — спросил я, показывая Гольдману.

— Ваши права на добычу, — пояснил он. — Формально они у вас есть. Фактически... — он развел руками, — рудники стоят, добыча не ведется. То денег нет, то рабочих не нанять, то конкуренты мешают.

Я отложил бумагу. Потом нашел несколько договоров о сделках — между неизвестными мне людьми, но с упоминанием земель, которые когда-то принадлежали Дюжевым.

— Кто эти люди? — спросил я.

— Заинтересованные лица, — спокойно ответил Гольдман. — Они скупали земли, когда ваш отец был в стесненных обстоятельствах. Формально все законно, но... — он помолчал, подбирая слова, — я не был уверен, что ваш батюшка понимал, что подписывает. Однако он настаивал, и поэтому я заверил эти сделки.

Я нахмурился. Нутром чувствовал — здесь что-то есть, и это может стать нужной мне сейчас зацепкой.

Гольдман порылся в коробке и вытащил последнюю стопку документов, перевязанных отдельно. Передал мне с каким-то странным выражением — то ли сожаления, то ли предостережения.

— А это, ваше сиятельство, самое тяжелое. Договоры купли-продажи. Большей части ваших земель. И рудников.

Я развернул верхний лист. Прочитал. Потом перечитал снова. Внутри все похолодело.

Договор был составлен на имя некоего купца первой гильдии Костомарова, но внизу стояла пометка, сделанная рукой отца: «Волконские. Выбора не было».

Земли, которые отец когда-то называл родовым гнездом. Рудники, которые кормили Дюжевых три поколения. Все это было продано. За бесценок. С пометкой, которая не оставляла сомнений — это было вымогательство.

Я пролистал остальные. Договор за договором. Подписи отца, печати, свидетельства. И везде — одни и те же имена за спиной покупателей. Волконские. Зарецкие. Иногда Голицыны. Но Волконские — чаще всего.

Розальев, заглянувший мне через плечо, присвистнул.

— Это же... это все? — спросил он.

— Всё, — сказал Гольдман. — То, что осталось, — жалкие крохи. Имение под Тулой, дом в Москве, несколько сотен десятин леса, который никто не хочет покупать. И артефакт, который ваш батюшка сумел сохранить. И вы, как я понимаю тоже.

Я смотрел на бумаги, и в голове билась одна мысль: это не просто долги. Это систематическое уничтожение рода. Год за годом, сделка за сделкой.

— Господин Гольдман, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы заверяли эти сделки?

— Заверял. Я только храню бумаги и удостоверяю подписи. В каких обстоятельствах заключались договоры — это не моя сторона вопроса. — Он посмотрел на меня внимательно. — Но я могу сказать одно: некоторые из этих документов были подписаны в спешке, без должного ознакомления. Ваш батюшка был не в том состоянии, чтобы вникать в детали. Или ему не оставляли выбора.

Я понял намек. Шантаж. Вымогательство. Волконские давили, отец подписывал.

— Можно ли это оспорить? — спросил я.

— Формально — нет, — Гольдман вздохнул. — Подписи подлинные, печати настоящие. Но если найти человека, который разбирается в таких делах, который сможет доказать, что сделки были совершены под давлением... — он развел руками. — Теоретически, возможно. Практически — нужен очень хороший юрист. Или человек с большими связями.

Я откинулся в кресле, переваривая услышанное. Розальев сидел тихо, только переводил взгляд с меня на поверенного.

— Вы знаете такого человека? — спросил я.

Гольдман помедлил, потом кивнул.

— Знаю. Вернее, знал. Старого приятеля вашего батюшки, отставного сенатора Михаила Михайловича Сперанского. Не путать со знаменитым, — добавил он, заметив мое удивление. — Однофамилец. Он в свое время вел дела многих дворянских родов, помогал распутывать подобные ситуации. После отставки живет в Москве, никуда не выезжает. Но он болен, и...

— Он может помочь? — перебил я.

— Может, — осторожно сказал Гольдман. — Если вы его заинтересуете. Он человек принципиальный и в делах такого рода — настоящий мастер. Но он не берется за все подряд. Только за то, что считает справедливым.

Я посмотрел на стопку договоров, на коробку с документами, на ветхий лист о рудниках.

— Где он живет? — спросил я.

Гольдман назвал адрес. Я кивнул, смутно припоминая, где это может находиться.

— И еще, — добавил он помявшись. — Ваш батюшка оставил мне письмо. Просил передать, когда вы придете. — Он вытащил из ящика стола запечатанный конверт. — Сказал, что вы поймете, когда прочитаете.

Я взял конверт. На нем было написано: «Михаилу, когда придет время». Спрятал письмо в карман, не вскрывая. Не здесь.

— Благодарю вас, господин Гольдман, — сказал я, поднимаясь. — Вы очень помогли.

— Удачи вам, ваше сиятельство. И осторожности. — Он посмотрел на коробку с документами. — Все это можете забирать. Пригодится. Копии у меня в архиве все равно остались.

Мы собрали бумаги, попрощались и вышли.

— Мишель, это же... это война, — на улице Розальев, наконец, выдохнул. — Если ты начнешь копать под эти сделки, они тебя просто сотрут в порошок.

— Они и так пытаются, — ответил я, глядя на адрес, который дал Гольдман. — Но теперь у меня есть хоть какая-то зацепка.

— К этому Сперанскому? Ты думаешь, он согласится?

— Не знаю, — сказал я. — Но попробовать стоит. Если он и правда друг отца, если он разбирается в таких делах... — я посмотрел на Женю. — У меня нет другого выхода.

Розальев вздохнул, но спорить не стал.

Карета тронулась, и я, откинувшись на сиденье, достал отцовское письмо. Развернул. Бумага была плотной, почерк — размашистым, но ровным, без признаков спешки.

«Миша, сын мой. Если ты читаешь это, значит, я уже не могу тебе помочь. Ты знаешь, что наш род попал в беду. Я думал, что смогу защитить тебя, но ошибся. Волконские сильнее, чем я предполагал. Они забрали почти все. Земли, деньги, связи. Осталось только имя и артефакт. Береги его. Он наша последняя надежда.

Я оставил тебе не только долги, Миша. Я оставил тебе врагов. И я оставил тебе право бороться. В документах, которые ты получил от Гольдмана, есть все, что нужно, чтобы начать. Не все потеряно. Помни: у нашего рода есть друзья, о которых ты даже не подозреваешь. Ищи их. Они помогут.

Прости, что не уберег. Прости, что взвалил это на тебя. Но ты сильнее, чем я. Ты всегда был сильнее.

Твой отец».

Я перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и спрятал рядом с артефактом.

— Ну что? — спросил Розальев. — Что там?

— Отец оставил мне не только долги, — сказал я. — Он оставил мне надежду. А теперь нужно найти одного старого сенатора.

Глава 17

Карета остановилась у высокого, почерневшего от времени особняка на Пречистенке. Дом выглядел мрачно — окна задернуты плотными шторами, лепнина на фасаде местами осыпалась, кованая ограда покрылась ржавчиной. Создавалось впечатление, что здесь давно не было жизни, хотя дым из трубы говорил об обратном.

— Вот тут, — сказал Розальев, вылезая из кареты. — Живет отставной сенатор Михаил Михайлович Сперанский. Друг твоего отца. Если кто и поможет распутать эти бумаги — то он.

Я выбрался следом, прижимая к груди папку с документами, которые взял у Гольдмана, а Розальев нес в коробке остальные. Ветер гнал по переулку сухие листья, небо затянуло низкими тучами, и казалось, что даже погода не рада нашему визиту.

Мы поднялись на крыльцо. Розальев дернул медный шнурок звонка. Где-то в глубине дома зазвенело, но никто не спешил открывать. Женя позвонил еще раз. Тишина.

— Может, никого нет? — предположил он, оглядываясь на меня.

— Есть, — сказал я, указывая на легкое шевеление шторы на втором этаже. — Нас рассматривают.

Наконец, за дверью послышались шаги. Тяжелые и неспешные. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и в щели показалось лицо.

Женщина была под стать дому — сухая, костлявая, с туго затянутыми седыми волосами и поджатыми губами. Острые глаза смотрели на нас с таким выражением, будто мы были не гостями, а назойливыми мухами, которых следовало немедленно выставить вон.

— Чего надо? — спросила она голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Нам нужно видеть господина Сперанского, — сказал я, стараясь говорить как можно вежливее. — По делу. От поверенного Гольдмана.

— Нету его, — отрезала женщина и уже начала закрывать дверь.

Я успел подставить ногу.

— Постойте. Нам очень нужно. Это срочное дело, касающееся наследства князя Дюжева.

— Сказано — нету! — она нажала на дверь сильнее.

В этот момент я вдруг подумал, что даже с кастетом через эту стену не пробиться. Женщина была не просто экономкой — она была крепостной стеной, возведенной вокруг больного хозяина.

Розальев решил подключить свое обаяние. Он шагнул вперед, расправил плечи, улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, от которой, по его словам, не могла устоять ни одна женщина.

— Сударыня, — начал он вкрадчиво, — вы просто не представляете, насколько важно наше дело. Мы не отнимем у господина Сперанского много времени. Всего несколько минут...

Экономка посмотрела на него, и только бровь ее дернулась — ни тени смущения, ни намека на улыбку.

— Не донимай, соколик, — сказала она холодно. — Господин болен. Никого не принимает. Приходите через месяц, может, и примет.

Она снова навалилась на дверь, и я почувствовал, что еще секунда — и моя нога окажется зажатой между косяком и тяжелым дубовым полотном.

— Сударыня! — сказал я жестко, сухо, так, что Розальев даже попятился. — Я здесь по поручению покойного князя Дюжева. Это дело чести и закона. Ваша прямая обязанность — уведомить хозяина, кто пришел. А он сам решит, принимать нас или нет. Если вы откажетесь, я буду вынужден обратиться к градоначальнику с жалобой на воспрепятствование в исполнении законных прав.

Розальев, опомнившись, поддакнул с жаром:

— Именно! Мы имеем полное право! Имена Дюжевых и Розальевых еще что-то значат в Москве!

Экономка помедлила. Ее острый взгляд скользнул по моему лицу, по папке с документами, по сюртуку, который я надел специально для визита. Потом она нехотя отступила, и дверь со скрипом открылась шире.

— Проходите, — сказала она с таким видом, будто делала нам величайшее одолжение. — Но предупреждаю: господин Сперанский болен. Если он не захочет вас видеть — я не виновата. Ждите внизу, я пойду узнаю.

Мы переступили порог. Внутри было сумрачно и затхло — воздух казался тяжелым, насыщенным запахами, которые резали нос. Лекарства, сушеные травы, уксус, какая-то горечь. От всего этого веяло болезнью, заточением, долгими бессонными ночами и слабостью.

Мы остались в прихожей. Я огляделся. Мебель — старая, добротная, но потемневшая от времени. На стенах — портреты в тяжелых рамах, лица с которых смотрели сурово и осуждающе. Лестница на второй этаж уходила в темноту. Слышно было, как экономка медленно поднимается, и ступени скрипят под ее тяжелыми шагами.

Розальев чихнул, чихнул громко, так, что эхо разнеслось по дому.

— Тьфу ты, — проворчал он, потирая нос. — Что за атмосфера? Словно в склепе. Эта экономка, кажется, тут весь воздух отравила своим характером.

— Тише, — сказал я прислушиваясь.

Наверху скрипнула дверь, послышался голос — мужской, хриплый, раздраженный:

— Кого еще там принесло? Я сказал — никого не принимать! Никого! Слышишь, Агафья?

— Господин, там двое, — голос экономки был почтительным, но твердым. — Молодые. Называют себя Дюжевым и Розальевым. Говорят, от поверенного Гольдмана, с бумагами.

— Дюжев? — голос на мгновение дрогнул. — Князь Дюжев умер. Я не принимаю...

— Я здесь! — крикнул я, не дожидаясь, пока экономка спустится. — Михаил Дюжев, сын покойного князя. Мы пришли с приветом от адвоката Гольдмана, с делом, которое касается семьи Дюжевых и Розальевых. Нам нужна ваша помощь, господин Сперанский!

Наверху воцарилась тишина. Слышно было только, как скрипнул стул, потом раздался шорох — кто-то медленно поднялся, потом хлопнула дверь. Шаги экономки зазвучали снова, на этот раз быстрее. Она спустилась, и лицо ее было еще более недовольным, чем прежде.

— Господин согласен принять вас, — процедила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Только из уважения к именам. Но предупреждаю: он болен, быстро устает. Не задерживайтесь.

Мы поднялись по скрипучей лестнице. На втором этаже запах лекарств стал еще сильнее, к нему добавился тяжелый, сладковатый дух — запах тела, которое давно не знало свежего воздуха. Экономка распахнула дверь в кабинет и посторонилась, пропуская нас.

Кабинет был захламлен. Повсюду — книги, бумаги, папки, какие-то коробки. Стол завален документами, на подоконнике — пузырьки и склянки. В углу — высокая конторка, тоже заставленная. В воздухе стояла пыль, смешанная с лекарственными испарениями.

За столом сидел сам Сперанский. Я ожидал увидеть дряхлого старика, но адвокат оказался не так стар — лет шестидесяти, не больше. Полноватый, с одутловатым лицом, бледный, с темными кругами под глазами. На лбу выступила испарина, которую он то и дело промокал платком. Он был закутан во множество одежд — домашний сюртук поверх жилета, поверх рубашки, шерстяной платок на шее. Казалось, он мерз даже в этом нагретом и спертом воздухе.

Сперанский не встал, когда мы вошли. Только поднял глаза — усталые, воспаленные, с желтизной — и уставился на нас. На лице его боролись усталость, раздражение и... что-то еще. Чуть-чуть интереса.

— Садитесь, — он кивнул на два кресла, стоявших перед столом.

Они были завалены бумагами, и нам пришлось освобождать их самим. Я сел, положил папку на стол, развязал тесемки. Сперанский смотрел не отрываясь.

— Говорите, — сказал он. — Только коротко. Я нездоров.

Я начал. Рассказывал сухо, по делу — о документах, которые получил от Гольдмана, о сделках, подписанных отцом под давлением, о рудниках, которые ушли за бесценок, о правах на добычу карагатона, которые формально еще принадлежат роду. Чем дольше я говорил, тем меньше раздражения оставалось на лице Сперанского. Он подался вперед, опираясь на стол, и вопросы его, сначала вялые, становились все более точными.

— Странно, — пробормотал он, когда я закончил. — Очень странно... Ваш отец был неглуп. Не мог он не понимать, что подписывает. Значит, давление было очень сильным. А вы говорите, Волконские?

— Волконские, — кивнул я. — И Зарецкие. Документы у меня с собой.

— Дайте посмотреть...

Дверь скрипнула. Экономка, которую Сперанский назвал Агафьей, вошла с подносом в руках. На подносе стояла склянка с темной жидкостью, стакан воды и ложка. Она поставила поднос на стол, бросила недовольный взгляд на нас, потом на хозяина.

— Пора, Михаил Михайлович, — сказала она твердо. — Лекарство. Вы уже пропустили.

— Сейчас, Агафья, сейчас, — Сперанский отмахнулся, не отрывая взгляда от бумаг. — Оставь нас.

— Лекарство нельзя откладывать! — голос экономки стал жестче. — Доктор велел принимать в одно и то же время.

— Хорошо, хорошо, — он нехотя взял склянку, поставил перед собой, но не открывал. — Оставь, Агафья. Я сам.

Она помедлила, явно не желая уходить, но потом все же вышла, бросив на нас еще один предостерегающий взгляд.

Сперанский повернулся ко мне:

— Продолжайте.

Я продолжил. Рассказал о рудниках, о том, что хочу попытаться восстановить права, о деньгах, которых нет, о долгах, которые душат. Он слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы, и в голосе его все явственнее проступали профессиональные нотки.

— Если я возьмусь за это, — сказал он, когда я закончил, — то смогу сделать немногое. Но кое-что... — он задумался, потер лоб. — Сделки, заключенные под давлением, можно оспорить. Но нужны доказательства. И время. Много времени. А ваше здоровье, простите...

Он недоговорил. Дверь снова открылась, и на пороге возникла Агафья. Теперь она была не просто недовольна — она была в ярости.

— Лекарство, Михаил Михайлович! — голос ее звенел. — Вы уже дважды откладывали. Доктор будет недоволен.

Сперанский вздохнул, кивнул и взял склянку, откупорил. Потянулся за ложкой. Экономка проследила за ним взглядом и вышла.

Я смотрел на склянку, на темную жидкость, на то, как он наливает ее в ложку, и вдруг что-то случилось. Мир дернулся, замедлился, и в голове вспыхнуло — не мысль, не знание, а острое, режущее ощущение: неправильно. Что-то было неправильно в этом лекарстве.

Я не успел подумать. Тело среагировало раньше головы. Я вскочил, рванулся вперед и выбил ложку из рук Сперанского.

Ложка упала на ковер, темная жидкость расплескалась, впитываясь в ворс, расползаясь мокрым пятном. Склянка покатилась по столу, и я успел ее перехватить.

— Какого черта?! — Сперанский вскинулся, лицо его побагровело. — Вы с ума сошли?!

Розальев вскочил следом, уставившись на меня с таким видом, будто у меня выросла вторая голова.

— Мишель, что ты творишь?

Я не ответил. Я смотрел на склянку в своей руке, потом на Сперанского.

— Вы знаете, что это за лекарство? — спросил я.

Он замер, глядя на меня с недоумением.

— Укрепляющая настойка, — ответил он медленно. — Доктор прописал. А в чем дело?

— Кто прописал? — спросил я, не сводя с него глаз.

Сперанский дернул плечом, перевел взгляд на упавшую ложку, на пятно на ковре, потом снова на меня.

— Я... — он запнулся. — Я не помню. Доктор... какой-то доктор. Агафья привела.

Он замолчал, и взгляд его медленно менялся. Он взял склянку, которую я поставил на стол, повертел в руках, понюхал. Этикетки на ней не было. Только темное стекло и мутная жидкость внутри.

— Откуда вы знаете? — спросил он тихо, и в голосе его прорезались твердые, профессиональные нотки, которых я не слышал раньше. — Кто вас послал? Что вы знаете?

Я молчал, лихорадочно соображая. Сказать правду — что у меня было озарение, что я увидел что-то, чего не мог видеть? Меня сочтут таким же сумасшедшим, как графиню из библиотеки, и тогда помощь Сперанского мне не видать. Нужно было другое объяснение. Рациональное.

— Запах, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я почувствовал запах. В настойке присутствует белена. Или что-то подобное. Белена в малых дозах действует угнетающе на нервную систему, вызывает слабость, спутанность сознания, потерю памяти. Если принимать ее постоянно...

Я недоговорил. Сперанский смотрел на склянку, и лицо его медленно белело. Пальцы, державшие склянку, задрожали. Он резко поставил ее на стол, оттолкнул от себя, попытался встать — и едва не упал, ухватившись за край стола. Ноги его почти не держали.

— Вон! — выкрикнул он, и голос его сорвался на хрип. — Немедленно вон из моего дома! Агафья! Агафья!

Он дернул рукой, смахнул со стола колокольчик, тот упал на пол, звякнув. В ту же секунду дверь распахнулась, и на пороге возникла экономка. Ее лицо было каменным, но в глазах полыхала ярость.

— Вон! — повторил Сперанский, указывая дрожащей рукой на дверь. — Оба! Немедленно!

Агафья шагнула вперед, заслоняя собой хозяина. Она не прикасалась к нам, но в ее позе было что-то такое, от чего мы с Розальевым одновременно подались назад.

— Уходите, — сказала она ледяным тоном. — И не возвращайтесь. Господину нужен покой.

Я схватил папку с документами, которые уже начал раскладывать на столе, сунул ее под мышку. Розальев, бледный и растерянный, попятился к двери. Он едва успел забрать коробку.

— Господин Сперанский, — сказал я, уже стоя на пороге, — простите, что так вышло. Но я прав. Проверьте настойку. Отдайте ее в аптеку, пусть сделают анализ. И спросите у вашей экономки, кто тот доктор, который прописал это лекарство.

Сперанский не ответил. Он сидел, вцепившись в край стола, и смотрел в одну точку. Экономка захлопнула дверь перед нашим носом.

На лестнице было темно. Мы спустились, нашаривая перила, и вышли на улицу, где морозный воздух ударил в лицо, заставив сделать глубокий вдох.

— Что это было? — выдохнул Розальев, когда мы отошли от дома. — Мишель, ты... ты что, почувствовал запах? Откуда ты знаешь про белену?

— Читал, — отмахнулся я. — В книгах. Много читал.

— Но как ты понял, что именно в этой склянке? Ты же даже не нюхал!

Я промолчал. Объяснять, что у меня бывают такие озарения, которые я сам не могу объяснить, я не собирался.

— Ладно, — Розальев махнул рукой. — Допустим. Но теперь Сперанский нас на дух не пустит. Может, завтра попробовать снова? С боем, если надо?

— Не надо, — сказал я. — Со Сперанским лучше дружить, чем решать проблемы с ножом у горла. Если он проверит настойку и поймет, что я прав... может, передумает. Если нет — значит, не судьба.

Розальев вздохнул, явно недовольный таким раскладом. Мы прошли несколько шагов в тишине, и вдруг я остановился.

— Женя, а какой сегодня день?

— Суббота, — ответил он, удивленно поднимая брови. — А что?

— Суббота, — повторил я, и внутри все похолодело. — Сегодня вечером я приглашен к Анне Сергеевне Горчаковой.

— Ах, точно! — Розальев оживился. — Ну что, едем к тебе, переодеваться?

Я кивнул. Мы поймали извозчика и поехали в Староконюшенный. По дороге Розальев вернулся к насущным вопросам:

— С деньгами что? У тебя есть что-то, кроме тех, что отбил у Гинцбурга?

— Компенсация за убийцу, награда от города, остатки от банкира, — перечислил я. — Но этого даже на малую часть долгов не хватит. Тем более если Гордеев начнет давить.

— Значит, надо действовать. Волконских давить, а не ждать, пока они нас задавят.

— План у меня есть, — сказал я. — Но для начала нужно понять, что у меня осталось из земель и рудников. А для этого — попасть в земельное управление.

— В субботу? — Розальев усмехнулся. — Закрыто.

— Знаю. Поэтому в понедельник с утра.

Карета остановилась у моего дома. Я вышел, оглядел переулок — ни Гордеевских молодчиков, ни подозрительных теней. Вроде чисто.

— Жди здесь, — сказал я Жене. — Я быстро.

Дома меня встретила Алевтина Петровна. Она уже разведала, куда я собрался, и одобрительно кивнула, увидев, что я прошел в спальню переодеваться.

— В гости с пустыми руками не ездят, — сказала она, когда я спустился в чистой рубашке, при галстуке.

— Знаю, — вздохнул я. — Заеду по дороге в кондитерскую. Какую лучше?

— К Филиппова, — посоветовала она. — Их пирожные — лучшие в Москве.

Я кивнул, взял деньги и вышел. Розальев проводил меня до угла, убедился, что никто не следит, и только тогда попрощался, пообещав завтра заехать с новостями.

Кондитерская на Тверской встретила меня запахами ванили, корицы и свежей сдобы. Я купил коробку пирожных — красивых, в кремовых розочках, — и велел извозчику ехать по адресу, указанному в приглашении.

Дом Горчаковых стоял в тихом переулке между Пречистенкой и Остоженкой. Небольшой, в два этажа, с мезонином, добротный и ухоженный. Штукатурка свежая, окна блестят, палисадник подстрижен. Никакой вычурной роскоши, но видно, что хозяева поддерживают дом в порядке — тратят ровно столько, сколько могут позволить.

Карета остановилась у калитки. Я вышел, поправил галстук, взял коробку с пирожными и направился к крыльцу.

Дверь открыл моложавый старик во фраке, с бакенбардами и приятным лицом. Он поклонился, принимая пальто, и сказал:

— Анна Сергеевна с родителями ждут вас в гостиной. Пожалуйте.

Я сделал шаг в прихожую — и тут откуда-то из-за лестницы вылетела девчушка. Лет десяти, с русыми косичками, в розовом платье, с живыми, смешливыми глазами. Она остановилась передо мной, осмотрела с ног до головы и звонко спросила:

— А вы тот самый, кто к сестрице свататься приехал?

Я замер. Дворецкий за спиной деликатно кашлянул.

— Катерина Сергеевна, — начал он строго, но девчушка уже убегала, смеясь и звонко топая по лестнице.

— Не волнуйтесь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я просто по приглашению. Пирожные привез.

Но внутри все напряглось. Неужели и вправду смотрины? Женитьба? Сейчас, когда Волконские точат нож, когда долги душат, когда каждый день может стать последним? Этого мне только не хватало.

Дворецкий проводил меня в гостиную, и я вошел, стараясь не выдать своего замешательства. В комнате было светло и уютно, пахло цветами, и где-то в глубине дома слышались голоса — женский и детский, тот самый, что только что спрашивал про жениха.

Я остановился у порога, держа коробку с пирожными, а потом сделал решительный шаг вперед с широкой улыбкой.

Глава 18

Я вошел в гостиную с улыбкой, стараясь не выдать своего замешательства после вопроса о сватовстве. Коробка с пирожными Филиппова в руках была единственным, что придавало мне уверенности — в конце концов, с пустыми руками в гости не ездят.

Гостиная оказалась светлой, уютной, с высокими окнами, выходящими в палисадник. Мебель — добротная, но без претензий на роскошь: диваны с вышитыми подушками, круглый стол на резных ножках, этажерка с книгами и безделушками. В камине весело потрескивали дрова, и в комнате было тепло и по-домашнему уютно.

— Михаил Александрович! — Аннушка поднялась мне навстречу, и я, наконец, смог рассмотреть ее как следует.

На балу, когда я только очнулся в этом мире, я почти не обратил на нее внимания — слишком был ошеломлен происходящим. Теперь же при дневном свете было совсем другое дело. Девушка была миловидна, даже больше — хороша собой. Едва восемнадцать, светлые волосы, уложенные в изящную прическу, из которой выбивались непослушные кудряшки. Глаза — живые, блестящие, с искорками смеха. Она вся была словно соткана из движения и света, энергия била из нее ключом, и улыбка ее была такой заразительной, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Вы пришли! А я уж боялась, что вы забыли или заняты... — Она говорила быстро, чуть сбивчиво, и в голосе ее звенело искреннее волнение. — Ах, пирожные! Это от Филиппова? Маменька, смотрите, от Филиппова!

Из глубины комнаты поднялись родители. Отец — Александр Николаевич Горчаков — оказался мужчиной среднего роста, крепким, с приятным, спокойным лицом и внимательными глазами. В нем чувствовалась основательность человека, который привык рассчитывать на себя и не ждать милостей от судьбы. Он протянул руку, и я пожал ее с чувством искреннего уважения.

— Рад познакомиться, Михаил Александрович. Много слышал о вашем отце. Хороший был человек, царствие ему небесное.

— Благодарю, Александр Николаевич, — ответил я.

Мать, Вера Сергеевна, оказалась противоположностью мужу. Она была в теле, светловолосая, с круглым, добродушным лицом, на котором так и играла улыбка. Аннушка была ее точной копией — такая же живая и светлая.

— Ах, какой приятный молодой человек! — воскликнула она, разглядывая меня с материнской теплотой. — Анюта, ты не говорила, что он такой... такой!

— Маменька! — Аннушка вспыхнула, но глаз не отвела.

— А вы, батюшка, проходите, проходите, — Вера Сергеевна засуетилась, указывая на кресло у камина. — Катя, Лизонька, что же вы стоите? Познакомьтесь!

Я оглянулся и увидел двух девушек, стоявших у окна. Младшая, Катерина — та самая, что встречала меня в прихожей, — оказалась десятилетней девочкой с теми же светлыми косичками и озорными глазами. Она уже крутилась вокруг меня, с любопытством разглядывая коробку с пирожными.

— А что там? — спросила она, не в силах скрыть любопытства. — Там эклеры? Я люблю эклеры!

— Катя, — негромко сказала вторая девушка. — Не приставай к гостю.

Это была Лизавета. Пятнадцать лет, старшая из сестер после Аннушки. Она стояла чуть поодаль, опираясь на спинку кресла, и смотрела на меня с задумчивой, оценивающей внимательностью. Платье на ней было скромнее, чем у Аннушки, без лишних украшений, и держалась она спокойно, с достоинством. В ней чувствовалась порода отца — та же основательность, та же сдержанность. Она не улыбалась, но и не хмурилась — просто смотрела, и в этом взгляде было что-то от взрослого, умудренного человека.

— Здравствуйте, Лизавета, — сказал я, наклоняя голову. — Очень приятно.

— Здравствуйте, — ответила она тихо, чуть кивнув, и в голосе ее не было той восторженности, что у сестер.

Аннушка уже успела забрать коробку с пирожными, поставить на столик и теперь снова крутилась рядом, засыпая меня вопросами:

— Вы как доехали? Не замерзли? А погода сегодня чудесная, правда? Я так боялась, что пойдет дождь, и вы не приедете...

— Дождь не помешал бы, — улыбнулся я. — Я бы взял зонт и все равно приехал.

Она вспыхнула, и щеки ее покрылись легким румянцем. Вера Сергеевна, наблюдавшая за этой сценой, тихонько рассмеялась.

Мы расселись. Я в кресле у камина, Аннушка на диване рядом с матерью, отец напротив, в своем любимом кресле с высокой спинкой. Катерина тут же устроилась на полу, у ног матери, не сводя глаз с коробки с пирожными. Лизавета села чуть в стороне, взяв в руки книгу, но читать не стала — только перелистывала страницы, поглядывая на меня исподлобья.

Разговор завязался легко, сам собой. Вера Сергеевна рассказывала о последних новостях: кто из знакомых женился, у кого родился сын, кто купил новое имение. Говорила она складно, с юмором, и даже пересуды о чужих делах звучали у нее не зло, а скорее добродушно.

— А вы слышали, — оживилась она, — у графини Шереметевой внук родился? Такой пухленький, говорят, весь в деда! А она, бедная, теперь только о нем и говорит. На балах скучает, все в уголке сидит, альбом с его портретами показывает.

— Маменька, — Аннушка сделала большие глаза, — вы же сами на этих портреты чуть не час смотрели!

— Ну, я-то вежливая, — отмахнулась Вера Сергеевна, — а ты бы видела, как Иван Петрович Болховский от них прятался. Такой серьезный мужчина, а увидел графиню с альбомом — и за колонну! Еле сдержалась, чтобы не расхохотаться!

Мы рассмеялись. Даже Лизавета чуть заметно улыбнулась.

Александр Николаевич больше слушал, изредка вставляя замечания — об урожае в рязанском имении, о ценах на хлеб, о том, что купец третьей гильдии Сомов надумал строить новую мельницу. Говорил он спокойно, обстоятельно, и чувствовалось, что в этих делах он понимает толк.

Катерина, не выдержав, подбежала ко мне:

— А вы любите музыку? Анюта говорит, что вы на балу совсем не танцевали. А я люблю танцевать! Маменька говорит, что я еще маленькая, но я уже выучила полонез!

— Катя, — строго сказал отец, но в голосе его не было настоящей суровости.

— Я и правда не танцевал, — ответил я девочке. — Был нездоров. А музыку люблю. Особенно когда играют что-нибудь веселое.

— А пирожные? — не унималась Катерина. — А вы любите пирожные? Я люблю с кремом. А Лиза любит с яблоками. Анюта все любит. А вы?

— Катя, — Лизавета подняла глаза от книги, и в ее спокойном голосе послышалось предостережение. — Оставь гостя в покое.

Я улыбнулся девочке:

— Я люблю любые. Особенно если их предлагают хорошие люди.

Катерина рассмеялась и убежала к матери, но тут же вернулась с вопросом о погоде, потом о том, видел ли я снег сегодня, потом о том, есть ли у меня собака. Я отвечал, чувствуя, как напряжение, накопившееся за эти дни, понемногу отпускает.

Аннушка смотрела на меня сияющими глазами, и в каждом ее слове, в каждом движении чувствовалось что-то светлое, молодое, еще не тронутое тяжестью жизни. Она восторгалась всем — пирожными, облаками, тем, что я пришел, тем, что сестра задает глупые вопросы. В ней не было жеманства, не было кокетства — только открытая радость.

Лизавета молчала, но я чувствовал на себе ее внимательный взгляд. Она смотрела не как младшая сестра, разглядывающая жениха, — скорее как человек, который привык наблюдать, оценивать, делать выводы. В ее взгляде мелькало что-то задумчивое, почти взрослое.

— К столу! — объявила Вера Сергеевна, хлопнув в ладоши.

Столовая оказалась такой же уютной, как и гостиная. Длинный стол, накрытый белой скатертью, сверкал хрусталем и серебром. В центре стояла ваза с живыми цветами — последние астры, принесенные из сада. Окна выходили во двор, и за ними уже сгущались сумерки, а в комнате горели свечи в высоких подсвечниках, создавая теплое, почти домашнее освещение.

Начали с супа — наваристого, с курицей и зеленью. Потом подали жаркое из телятины с картофелем, грибную подливку, домашние соленья. На третье — пирог с яблоками и клюквенный морс. Вера Сергеевна следила, чтобы тарелки наполнялись, и то и дело подкладывала мне добавки.

— Вы слишком худой, — заявила она. — Анюта, посмотри, какой он худой! Кормить надо молодого человека!

— Маменька! — Аннушка покраснела, но потом сама пододвинула ко мне тарелку с пирогом.

Я почувствовал, как окончательно расслабился. Тепло камина, вкусная еда, добродушные разговоры, смех девочек — все это было таким простым, таким человеческим, таким далеким от той войны, которую я вел каждый день. Наконец-то, отдых! Можно не ждать удара в спину, не высматривать отраву в еде, не оглядываться, ожидая слежки.

За столом говорили о разном. Александр Николаевич обронил несколько слов о торговле лесом — ценах, спросе, подрядах. Я насторожился, но разговор быстро ушел в другую сторону. Вера Сергеевна вспомнила, как в прошлом году чуть не купили новую шаль, но муж сказал, что старая еще хороша.

— А вы знаете, — сказала она, обращаясь ко мне, — мы слышали о вашем успехе. Об артефакте. Уже все об этом говорят. Поздравляю, Михаил Александрович.

— Благодарю, — ответил я.

— Говорят, это было очень... впечатляюще, — добавила Лизавета, и в ее тихом голосе мне почудился скрытый вопрос. — Вы показали артефакт перед самим императором.

— Так сложилось, — уклончиво ответил я.

— Смелый поступок, — сказал Александр Николаевич, и в его спокойных глазах мелькнуло что-то, чего я не смог прочитать. — Очень смелый.

Больше он ничего не добавил, но я почувствовал, что этот разговор еще впереди.

Когда совсем стемнело и свечи в столовой начали догорать, Александр Николаевич поднялся и жестом пригласил меня следовать за ним.

— Михаил Александрович, позвольте пригласить вас в кабинет. Выпьем по рюмке наливки, поговорим по-мужски.

Вера Сергеевна понимающе кивнула. Аннушка бросила на меня быстрый взгляд и опустила глаза. Катерина что-то зашептала матери на ухо, но та только приложила палец к губам. Лизавета смотрела на меня тем же оценивающим взглядом.

Кабинет Горчакова оказался небольшим, но обжитым. Стол, заваленный бумагами, кожаное кресло, книжные полки, в углу — походный сундук, обитый железом, видимо, еще отцовский. На стенах — карта Рязанской губернии и несколько охотничьих ружей.

— Садитесь, — Горчаков указал на стул, сам сел напротив. — Сейчас Агап принесет наливку. Вишневая, домашняя. Жена делает.

Он помолчал, разглядывая меня. В его спокойных глазах я читал взвешенность, обстоятельность человека, который привык не спешить с выводами. Если честно, я ожидал, что он начнет говорить про свадьбу, но нет. Речь пошла совсем о другом.

— Скажите, Михаил Александрович, — начал он, когда мы остались одни, — как у вас дела? Я знаю, что ваш батюшка оставил вам не только артефакт. И не только долги. Я был с ним знаком много лет. Хороший был человек, но... непрактичный.

— Вы правы, — ответил я. — Дела мои... сложны.

Он кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Могу я чем-то помочь? — спросил он прямо. — Я человек небогатый, но если нужны деньги...

— Нет, — сказал я помедлив. — Деньги — это только часть проблемы.

Я взвешивал каждое слово. С одной стороны, помощь Горчакова могла быть полезна. С другой — впутывать эту семью в войну с Волконскими, которые не брезговали ничем, было опасно. Для них. Я не имел права подвергать опасности этих людей, которые приняли меня так тепло, так по-домашнему.

— Александр Николаевич, — сказал я, глядя ему в глаза, — я ценю ваше предложение. Но у меня... много врагов. Сильных врагов. Я не хочу, чтобы вы и ваша семья пострадали из-за того, что решили мне помочь.

Горчаков смотрел на меня долго, внимательно. Потом кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Понимаю, — сказал он. — Волконские?

Я не ответил, но молчание было красноречивее слов.

— Я догадывался, — Горчаков откинулся в кресле. — Ваш отец говорил мне о них. Не прямо, но... давал понять. — Он помолчал. — Но вы не правы, Михаил Александрович. В такой войне союзники нужны. И не только для денег.

— Зачем же вы предлагаете помощь? — спросил я. — Вы понимаете, что я сейчас — не слишком удачная партия для вашей дочери.

Горчаков усмехнулся. Усмешка его была спокойной, без обиды.

— Род, владеющий Сердцем Сибири, а в перспективе — и рудниками карагатона, — весьма хорошая партия. Даже если сейчас у вас нет ничего, кроме долгов и артефакта.

— До рудников мне еще добраться, — резонно заметил я. — И некоторые аристократические семьи весьма против того, чтобы я это сделал.

— Знаю, — кивнул Горчаков. — И все же, отказываться от помощи я бы вам не советовал. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я не могу дать вам денег или солдат. Но я могу дать вам то, что сейчас важнее. Информацию.

Я насторожился.

— Слушайте, — Горчаков понизил голос, хотя дверь в кабинет была плотно закрыта. — У Волконских есть слабое место. Их дела с карагатоном... не так чисты, как они думают.

Он открыл ящик стола, достал сложенный лист бумаги, протянул мне.

— Здесь список судов и чиновников, которые в свое время якобы заверяли их права на добычу. Не все эти сделки прошли через надлежащие инстанции. Многие были проведены через подставных лиц или с нарушением устава. Если вы подадите запрос в горное управление с требованием проверить их лицензии... — он развел руками. — Волконские не захотят огласки. Это может дать вам время. А время в вашем положении — главное.

Я пробежал глазами список. Фамилии, даты, номера дел. Все было написано аккуратно, по-деловому, без лишних эмоций.

— Откуда у вас это? — спросил я.

— Долгая история, — усмехнулся Горчаков. — Скажем так, у меня тоже есть свои счеты с Волконскими. Не такие, как у вас, но... есть.

Я спрятал бумагу во внутренний карман. Сердце забилось быстрее. Это был не просто совет — это была зацепка. Первая реальная возможность нанести удар.

— Благодарю, — сказал я поднимаясь. — Вы не представляете, как это важно.

— Представляю, — ответил Горчаков, тоже вставая. — Будьте осторожны, Михаил Александрович. Эти люди не прощают тех, кто встает у них на пути.

— Я знаю, — кивнул я.

Мы вышли из кабинета. В гостиной уже зажгли новые свечи, Вера Сергеевна раскладывала пасьянс, девочки что-то рисовали за маленьким столиком. Аннушка подняла глаза, когда я вошел, и в них было что-то — надежда? Ожидание?

— Мне пора, — сказал я, обращаясь ко всем. — Благодарю за чудесный вечер.

— Так быстро? — Вера Сергеевна всплеснула руками. — А чай? А пирог? Ох, уже действительно довольно поздно. Анюта, проводи гостя!

Аннушка поднялась, подошла ко мне. Мы вышли в прихожую, и дворецкий подал мне пальто. Она стояла рядом, теребя край платья.

— Вы придете еще? — спросила она тихо.

— Обязательно, — ответил я, и в этом слове не было лжи.

Ее лицо озарилось улыбкой. Я поклонился, надел пальто и вышел на крыльцо.

Ночь была ясной, холодной, звездной. Карета ждала у ворот. Я сел, назвал адрес, и мы тронулись.

Дорога была пустынна. Москва засыпала, фонари редкими огнями разгоняли тьму, и карета катилась без спешки, будто и ей было легче после этого вечера.

Я сидел, сжимая в кармане бумагу, которую дал Горчаков, и чувствовал, как внутри разгорается что-то новое. Свет. Тот самый свет, который может разогнать тьму, сгустившуюся вокруг меня.

Впервые за долгое время я видел путь. Не туманный, не зыбкий, а почти осязаемый. Запрос в горное управление. Проверка лицензий Волконских. Время, которое я выиграю. Документы, которые смогу собрать. Первый удар, который можно нанести, не подставляя под удар никого из тех, кто рискнул мне помочь.

Краем глаза я наблюдал, как мы свернули в Староконюшенный переулок. Фонарь у ворот тускло освещал мостовую, и я уже приготовился выходить, когда заметил фигуру.

Она стояла у самой калитки, закутанная в темный плащ с капюшоном, и казалась особенно объемной на фоне светлой стены дома. Фигура не двигалась, не пряталась — просто ждала.

Сердце мое не дрогнуло. Только холодная, спокойная готовность. Я велел кучеру остановиться, выскочил из кареты и быстрым шагом направился прямо к незнакомцу.

— Кто вы и что вам нужно? — спросил я, держа руку в кармане, где лежал кастет.

Фигура шагнула в свет фонаря. Капюшон откинулся, и я увидел лицо, которое никак не ожидал здесь увидеть.