Петля и клинок 2

Глава 1

Тьма, поглотившая меня в кабинете, оказалась не пустотой. Я падал — нет, не падал, я плыл сквозь плотную, вязкую среду, которая не была ни воздухом, ни водой. Это было само время, сгустившееся до состояния прозрачного киселя, сквозь который все виделось будто сквозь матовое стекло.

Я не чувствовал своего тела. Не было ни рук, ни ног, ни боли. Только сознание — острое, ясное, неестественно чуткое. И вокруг меня со всех сторон текли картины.

Сначала я увидел Москву. Не ту, к которой привык за эти недели, — Москву, которая менялась, перестраивалась, пульсировала, как живой организм. Я смотрел на нее сверху, как птица, и каждое здание, улица и дом говорили мне о том, что было, что есть и что могло бы быть.

Вот особняк Волконских на Воздвиженке. Я узнал его по колоннам и гербу над воротами. В том будущем, которое открывалось передо мной, он стоял мрачный, запущенный, с заколоченными окнами. Двор зарос бурьяном, флигеля обветшали, и только ржавая табличка на воротах напоминала о том, кто здесь жил раньше. Я видел лица — старший Волконский, ссутулившийся, постаревший, бродил по пустым комнатам, перебирал какие-то бумаги, и пальцы его дрожали. Рядом с ним не было ни слуг, ни родных — только тишина и пыль.

Картина сменилась. Дом Трубецкого, напротив, хорошел. Прибавилось флигелей, над крышей засиял купол домовой церкви, в конюшнях стояли сытые лошади. По двору ходили слуги в новых ливреях, и сам князь Сергей принимал у крыльца гостей.

Гинцбург. Его банк на Тверской был полон народу, и от него расходились золотые нити, опутывающие полгорода. Генерал с орденом, чьего имени я так и не узнал, сидел в своем имении под Москвой, и лицо его было спокойным, довольным.

Оболенские, Зарецкие, и те, кто поддерживал Волконских, — их дома тускнели, съеживались, теряли этажи и былой лоск. Я видел молодого князя Оболенского, как он сидел в полупустой комнате, перебирал старые счета, лицо его было бледным, испуганным.

А потом я увидел наш дом. Он тоже менялся на глазах. Не тот облупленный особняк, в который я въехал после смерти отца, а дом, каким он был когда-то — с мезонином, с флигелями, с кованой оградой. По двору ходили кони. Я узнал Метеора, гладкого, холеного, и рядом с ним стоял еще один жеребец, гнедой, похожий на того, что был у отца. Алевтина Петровна, подтянутая и в новом платье, встречала у крыльца гостей, и среди них я узнал Струкова, и Трубецкого, и самого Гинцбурга, который снимал шляпу перед нашей дверью с неподдельным уважением.

Я хотел рассмотреть это видение подробнее, но картина дрогнула, и время потекло вспять. Я увидел себя — или не себя, а тень, силуэт, — стоящего на возвышении в Сенате. Голос мой, отдаленный, искаженный, произносил слова, которые я помнил:

— ...род Волконских на протяжении многих лет подделывал лицензии, подкупал чиновников, запугивал свидетелей...

Я видел, как бледнеет старший Волконский, как дергается младший, как лица сенаторов меняются от скепсиса к ужасу, а потом — к торжеству. Но это было прошлое. Я уже знал, чем оно кончится. Мне нужно было будущее.

Картины сменялись все быстрее. Я видел свадьбы, рождение ребенка, похороны. Я видел стареющего Игната, который сидел на завалинке, гладил пса и рассказывал внукам, как он работал на шахтах в молодости.

А потом все остановилось.

Я оказался на дороге. Это была не московская улица, не переулок, а широкая, пыльная дорога, уходящая к горизонту. Слева тянулся лес, справа — поле, и где-то вдали виднелись строения — застава, ворота, сторожка.

По дороге ехала карета. Я узнал ее и знал, кто в ней сидит. Не видел, но знал. Карета остановилась у заставы, и из нее вышел Женя.

Он был в походной форме, при шпаге, и лицо его было озабоченным, сосредоточенным. Он огляделся, кивнул часовому, достал какие-то бумаги. Все выглядело обыденно, спокойно — офицер возвращается на службу, проверка документов, минута-другая, и можно ехать дальше.

Я хотел окликнуть его, но голос не слушался, ноги не двигались. Я был здесь и не здесь, я был наблюдателем, запертым в стеклянном шаре, и мог только смотреть.

Из караулки вышли двое. Не в форме — в штатском. Один из них что-то сказал часовому, тот козырнул и отошел. Второй, тот, что был выше и шире в плечах, шагнул к Жене.

Я не слышал слов, но видел, как Женя напрягся, как рука его легла на эфес шпаги. Он что-то ответил, и в ответ первый, тот, что разговаривал с часовым, сделал резкий жест. Из-за караулки вышли еще двое.

Четверо против одного.

Я закричал. Я рвал голосовые связки, пытаясь докричаться до него, до них, до того, кто мог бы вмешаться. Но звука не было. Был только ветер, шелестевший в поле, и Женя, который выхватил шпагу и вступил в бой.

Он был хорош. Быстр, точен, движения его были отточены годами тренировок. Первый нападавший рухнул с рассеченным плечом, второй попятился, третий заколебался. Но четвертый, тот, что стоял в тени караулки, вдруг выхватил револьвер.

Я бросился к Жене — и на этот раз смог. Или не я, а та тень, тот силуэт, который был мной и не мной. Я рванулся вперед, сокращая расстояние, но меня словно держали невидимые веревки, и каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Я видел, как палец на спусковом крючке сжимается, как ствол поднимается, целясь в грудь. Грохот выстрела разорвал тишину.

Я не успел.

Женя качнулся, выронил шпагу и начал оседать на землю. Я видел, как кровь расползается по мундиру, как лицо его бледнеет, как глаза, широко открытые, смотрят в небо.

Я должен был добежать. Но невидимые веревки держали крепко.

Женя упал на колени, потом набок, свернулся калачиком, прижимая руки к груди. Нападавшие переглянулись, и тот, что с револьвером, шагнул к нему, будто хотел добить. Но второй, раненый, крикнул что-то, и они развернулись и побежали, скрываясь за караулкой, за воротами, в лесу.

Мой друг лежал в пыли, и кровь его медленно впитывалась в сухую землю. Я смотрел на него, и внутри меня что-то рвалось, но не могло вырваться наружу. Я был здесь, я был рядом, я видел все — и не мог помочь. Ничего не мог.

Мир вокруг таял, расплывался, исчезал. Дорога, лес, застава — все смывалось серой пеленой, и оставался только я, только он, только эта тяжесть в груди, которую нельзя было сбросить.

— Петля затягивается, — сказал кто-то за моей спиной.

Я не обернулся, узнав голос Хранителя.

— Это еще не случилось, — сказал я, и голос мой звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Я могу это изменить.

— Можешь, — ответил он. — Но цена будет известна только тебе.

Я повернулся. Хранитель стоял в шаге от меня, в том же черном сюртуке, с тем же невозмутимым лицом. В глазах его не было ни угрозы, ни предупреждения. Только спокойное ожидание.

— Что я должен сделать? — спросил я.

— Ты узнаешь, когда придет время, — ответил он. — Если придет.

Он исчез. Мир вокруг окончательно растворился, и я провалился в темноту.

Но перед тем как тьма сомкнулась, я успел увидеть лицо Жени — бледное, спокойное, с закрытыми глазами. И понял: это будущее не станет настоящим. Я не позволю. Я найду способ. Успею!

***

Я открыл глаза.

Потолок в моей спальне был тем же самым — потемневшее дерево, трещина в углу, которую Алевтина Петровна заклеивала бумагой, и та до сих пор держалась, желтая, с выцветшими буквами. Свет за окном был утренним, серым, осенним, и где-то на кухне гремели кастрюли, звякала посуда, слышалось негромкое ворчание.

Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Ладони были сухими, но я помнил, как на них стыла кровь Жени. Помнил его лицо, его улыбку, его последние слова. Помнил каждую секунду, каждое мгновение того, что было — или что еще только должно было случиться?

Я сел на кровати, провел рукой по лицу. Пальцы дрожали, но не от страха — от напряжения, от той странной, чужой силы, которая все еще гудела где-то в груди, рядом с сердцем. Я сунул руку за пазуху — артефакт был на месте, теплый, пульсирующий, будто живой. Я не помнил, как положил его обратно, но он лежал там, и это было главным.

Сколько времени прошло?

Я огляделся. Свеча на тумбочке догорела почти дотла, оплывший воск застыл подсвечником. Одежда, в которой я был вчера, висела на стуле — сюртук, жилет, рубашка. На рукаве рубашки темнело пятно. Моя кровь? Кровь Жени? Я поднес к лицу — нет, это было вино, которое я пил после Сената с Розальевым, празднуя победу.

Я усмехнулся, и усмешка вышла кривой, горькой. Победа, за которую придется платить. Победа, которая уже стоила другу жизни — или будет стоить, если я ничего не сделаю.

Встал, подошел к окну. Переулок был пуст. Фонарь у ворот догорел, и только серый рассвет разгонял предутренний сумрак. Никаких теней, никаких фигур в черных сюртуках. Только мокрая мостовая, с лужами, в которых отражалось бледное небо.

Я вернулся к кровати, сел, закрыл глаза. Воспоминания хлынули с новой силой — Сенат, выкрики Волконских, лица сенаторов, Струков с его тяжелой тростью, арест, тишина в зале, когда все кончилось. А потом — карета, Розальев, его смех, его слова: «Получилось, Мишель! Получилось!»

И Женя, умирающий у меня на руках.

Это было не сном. Я знал это так же твердо, как знал, что стою сейчас на полу своей спальни, чувствуя холод половиц под босыми ногами. Это было реальностью. Другой реальностью, той, что еще не случилась, но уже была назначена, уже ждала своего часа.

Я вспомнил слова Хранителя: «Петля держится на крови. Твоей крови. Пока ты жив, она будет затягиваться».

Значит, я был причиной. Я, моя победа, мое возвращение, мое упрямство — все это тянуло за собой невидимые нити, которые сжимались вокруг тех, кто был мне дорог. И если я ничего не сделаю, эти нити затянутся на шее Жени.

Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Нет. Этого не будет. Я не позволю. Я не знаю, как, не знаю, где искать этот проклятый разрыв, не знаю, как разорвать петлю, которая держится на моей крови. Но я найду. Я должен найти.

Я лег, укрылся одеялом, но сон не шел. Ворочался с боку на бок, сбрасывал одеяло, натягивал снова, слушал, как скрипят половицы в коридоре, как тикают часы в гостиной. И все время чувствовал на себе взгляды.

Хранители не появлялись в доме после того, как я бросился на младшего в кабинете. Но мне казалось, что они смотрят из каждого угла, из каждой тени, из каждой трещины в потолке. Я ловил себя на том, что вглядываюсь в темноту за окном, ища знакомые силуэты, прислушиваюсь к шорохам, которые могли быть шагами. Паранойя? Или чутье, обострившееся после того, что я увидел между временами?

Заснул уже под утро, когда за окном начало светать, и сон был тяжелым, без сновидений, но и без отдыха.

Разбудил меня стук в дверь — осторожный, но настойчивый. И голос Алевтины Петровны:

— Михаил Александрович, вставайте. Уже завтрак на столе, а вы все спите.

Я открыл глаза, и первое, что я увидел, была трещина в потолке, заклеенная бумагой. Та же самая. Все то же самое.

— Иду, — ответил я, и голос мой прозвучал хрипло, будто я кричал всю ночь.

Встал, умылся холодной водой из рукомойника, оделся. В зеркале на меня смотрел бледный, осунувшийся человек с темными кругами под глазами.

В столовой пахло свежими блинами, топленым маслом, кофе. Алевтина Петровна хлопотала у самовара, и вид у нее был совсем другой, чем в первые дни после моего возвращения. Щеки порозовели, плечи распрямились, и даже платье, вечно серое и застиранное, сегодня было темно-синим, с белым воротничком.

— Садитесь, Мишенька, — сказала она, пододвигая тарелку. — Блины сегодня удались, Марфа старалась. И варенье малиновое, прошлогоднее, вы же любите.

Я сел, взял вилку. Есть не хотелось, но я заставил себя — силы понадобятся. Блины были и правда хороши, тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Я полил их вареньем, откусил и вдруг почувствовал, как во рту пересохло, а к горлу подступил ком от воспоминаний.

Я отложил вилку, сделал глоток кофе. Кофе был крепким, горьким, и это помогло — горечь прочистила голову, прогнала наваждение.

— А где Игнат? — спросил я, чтобы отвлечься.

— В конюшне, — ответила Алевтина Петровна, садясь напротив. — С Метеором возится. Конь застоялся, говорит, выгулять бы его, а то совсем заскучал. Да и конюшню, говорит, надо бы перестроить, после того пожара стены ослабли.

— Перестроим, — сказал я. — Как только бумаги придут.

— Какие бумаги?

Я хотел ответить, но в этот момент в коридоре послышались шаги, и на пороге показался Игнат. Он был в той же старой куртке, в той же картузе, но лицо его, обычно хмурое, сегодня светилось чем-то, чего я давно не видел.

— Слышал, про коня говорите, — сказал он, присаживаясь на лавку у двери. — Метеор молодцом, зуб даю, лучший конь в Москве. А вот конюшню и правда надо. Я уж и смету прикинул, и доски заказал, только бы денег хватило.

— Хватит, — сказал я. — Я вчера в Сенате...

— Знаю, знаю, — он махнул рукой, и в этом жесте было что-то от прежнего Игната, того, что рубился с французами в двенадцатом. — Марфа с утра уже все растрезвонила. Победа, говорит, наша взяла. Волконских, говорит, под суд отдали. А я и не сомневался. Еще когда вашего батюшку хоронил, думал: выживет малый, не пропадет. И точно.

— Выжил, — усмехнулся я. — Еле-еле.

— А это главное, — он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону: — Я вот все думаю, Михаил Александрович, рудники-то наши, что на Урале. Их ведь теперь вернут?

— Должны, — ответил я. — Струков обещал. Документы уже готовят.

Игнат кивнул, и на лице его появилось выражение, которого я не видел никогда — не тоска, не грусть, а что-то далекое, почти забытое.

— Я там, на этих рудниках бывал, — сказал он тихо. — Как раз после войны пришел. Бригадир у нас был, Антип Силыч, царствие ему небесное. Говорил всегда: «Игнат, запомни, карагатон — он не простой камень. Он кровь земли. И кто его добывает, тот с самой землей в родстве состоит». Я тогда не верил, думал, старик чудит. А теперь гляжу — может, и прав был. Потому как вы, ваше сиятельство, с этим камнем как с родным. И он вас слушается. И земля наша, стало быть, к вам тянется.

Алевтина Петровна, слушавшая его с нарастающим беспокойством, вдруг всплеснула руками:

— Игнат, ты чего это? С утра пораньше о таких вещах? Человек завтракать сел, а ты ему про кровь земли.

— А что, — Игнат пожал плечами. — Правду говорю. Вы, барыня, в те годы не были, вы не видели. А я видел. И камень тот видел, когда его из шахты поднимали. Синий, с огнем внутри. И как его в особняк везли, под охраной, с молитвами. Говорили, тогда еще государь Михаил Федорович сам велел...

— Игнат! — Алевтина Петровна повысила голос, но в нем не было строгости, только тревога. — Хватит! Не время сейчас об этом.

Он замолчал, но я видел, как блестят его глаза, как он смотрит на меня, будто хочет что-то сказать, но не решается.

— Игнат, — спросил я. — Вы еще что-то знаете о тех рудниках? Что-то, чего нет в бумагах?

Он помялся, покосился на экономку, но та только рукой махнула — мол, говори уж.

— Знаю, — сказал он. — Только не знаю, верить ли. Старики рассказывали, что карагатон на наших шахтах особый. Не такой, как у других. С кровью рода связан. Потому Дюжевы и держались за него столько лет. Потому и Волконские так рвались. Не просто так камень, а ключ. К чему — не ведаю. Но ключ.

Я вспомнил письмо отца, которое нашел в тайнике. «Ключ в нашей крови. В его крови». И слова Хранителя: «Петля держится на твоей крови».

— Я понял, — сказал я. — Спасибо, Игнат.

Он кивнул, поднялся, вышел. Алевтина Петровна смотрела ему вслед, качала головой.

— Старый, а все туда же, — пробормотала она. — Все ему про рудники эти мерещатся.

— Может, и не мерещатся, — ответил я, отодвигая тарелку. — Может, он прав.

Она хотела что-то сказать, но в дверь позвонили. Два коротких, один долгий — условный сигнал, который мы придумали с Розальевым после покушений. Я встал, пошел открывать. На пороге стоял Андрей, тот самый, что командовал охраной, — красный от мороза, с мешком в руке.

— Ваше сиятельство, — он протянул мешок. — С утра принесли. Из Сената. Велели передать лично в руки.

Я взял мешок, распечатал. Внутри была папка — плотная, с сургучными печатями, с гербом императорской канцелярии. Я развернул, пробежал глазами первые строки.

Документы. Официальные, с подписями, с печатями, те самые, которые должны были вернуть Дюжевым земли, отнятые Волконскими. Первая бумага, которую Струков обещал оформить сразу после слушания.

Я стоял в прихожей, держа в руках папку, и чувствовал, как внутри все сжимается. Победа. Вот она, на плотной гербовой бумаге. Но за этой победой стояла тень умирающего Жени и Хранителей, наблюдающих из-за угла.

— Все в порядке, Андрей, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Передайте Розальеву, что документы пришли. И что мне нужно с ним встретиться.

— Будет сделано, — он козырнул и ушел.

Я закрыл дверь, вернулся в столовую. Алевтина Петровна смотрела на папку с тревогой и надеждой.

— Что там, Мишенька?

— Земли возвращают, — ответил я. — Скоро все будет по-старому. А может, и лучше, чем по-старому.

Она перекрестилась, прошептала что-то, и в глазах ее стояли слезы. Я подошел, обнял ее за плечи, чувствуя, как она дрожит.

— Все будет хорошо, — сказал я. — Вот увидите.

Но сам я не верил в эти слова. Слишком много я видел между временами. Слишком хорошо знал, что победа — это только начало.

Я прошел в кабинет, закрыл дверь, сел за стол. Разложил документы, перечитал каждую строку. Все было правильно: земли, рудники, права на добычу — все возвращалось роду Дюжевых. Формально я был теперь не просто наследником обнищавшего рода, а владельцем состояния, которое могло сравниться с самыми богатыми семьями Москвы.

Но радости не было.

Я смотрел на гербовые печати, на подписи сенаторов, на ровные строки казенного текста, и думал о другом. О том, что Хранители не отступили. Они просто сменили тактику. Раньше они угрожали, предупреждали, пытались запугать. Теперь они молчали, и это молчание было страшнее любых слов.

Потому что я знал: они ждут. Ждут, когда петля затянется окончательно. Ждут, когда я сделаю шаг, который приведет к смерти Жени. Ждут, чтобы посмотреть, что я буду делать.

А я не знал. Я не знал, как разорвать эту петлю, не знал, где искать разрыв, не знал, что от меня требуется. У меня были документы, земли, деньги — все, о чем я мечтал, когда только очнулся в этом мире. Но у меня не было ответа на главный вопрос.

Какая у меня роль во всем этом?

Я вспомнил слова отца из письма: «Ты сильнее, чем я. Ты справишься». Но отец не знал того, что знал я. Не знал, что его сын — не просто наследник древнего рода, а пешка в чужой игре. Игрушка, которую перемещают по доске времени, чтобы посмотреть, что получится.

Я сжал кулаки. Нет. Я не игрушка. Я не пешка. Я выбрал этот мир, выбрал эту жизнь, выбрал эту борьбу. И я найду способ разорвать петлю. Спасу Женю. Отвечу Хранителям.

Но для этого нужно время. И информация.

Я убрал документы в ящик стола, подошел к окну. В переулке было пусто. Только снег, выпавший за ночь, лежал на мостовой белым, нетронутым покрывалом.

Завтра. Завтра я начну. А сегодня — сегодня я просто попробую выжить.

Я усмехнулся собственной мысли. Выжить. Слово, которое стало моим девизом с того самого дня, как я очнулся в этом теле. Но теперь выжить было мало. Нужно было победить. По-настоящему. Окончательно. Чтобы никакие тени из углов не смотрели, чтобы никакие петли не затягивались на шеях тех, кого я люблю.

Глава 2

Утро началось с того, что едва я допил чай, в дверь позвонили. Алевтина Петровна пошла открывать и вернулась с пухлым конвертом в руках.

— Из Горного управления, — сказала она, протягивая мне. — Посыльный сказал, срочное.

Я разорвал конверт. Внутри оказалось письмо за подписью самого управляющего делами — тот самый сухой, казенный язык, от которого у меня начинала болеть голова еще до того, как я дочитывал до конца. Суть была проста: для заверения документов о возврате земель требовалось личное присутствие наследника князя Дюжева в трех различных инстанциях, каждая из которых располагалась в разных концах Москвы. И все это — в течение ближайших двух дней.

— Куда вы, Мишенька? — спросила Алевтина Петровна, когда я встал из-за стола.

— В Горное управление, потом в Сенатскую канцелярию, потом в кадастровую палату. Если повезет, успею до вечера.

— А завтрак? Вы же недоели.

Я взял со стола пирожок, сунул в карман.

— Этого хватит.

На улице мороз крепчал. Вчерашний снег подтаял к полудню, а к вечеру схватился ледком, и теперь извозчики ехали медленно, осторожно, то и дело матерясь на гололед. Я поймал пролетку на углу и велел ехать на Большую Дмитровку.

В Горном управлении меня ждали. Вернее, ждали мои бумаги, которые я подал еще неделю назад, а теперь они обросли новыми резолюциями, визами и пометками, как снежный ком ветками. Чиновник, которому я был нужен, сидел в кабинете на втором этаже, и его секретарь — пожилая девица с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки, — велела мне ждать.

Я ждал. Сначала в коридоре, на жестком стуле, глядя на портреты министров на стенах. Потом в приемной, где меня перехватил какой-то мелкий клерк с вопросом о том, правильно ли оформлена доверенность на управляющего. Потом оказалось, что он ошибся, но выяснение заняло порядка двадцати минут. И сразу после этого выяснилось, что чиновник, которого я ждал, неожиданно уехал на совещание, а без его подписи никто не мог выдать мне справку.

Через час меня принял помощник чиновника, молодой человек с жидкой бородкой и влажными глазами. Он долго вертел мои бумаги, сверял какие-то списки, что-то бормотал себе под нос.

— У вас есть подтверждение из Сената? — спросил он, поднимая на меня близорукие глаза.

— Есть, — я достал из папки заветный лист с гербовой печатью.

Он посмотрел, кивнул, но не успокоился.

— А выписка из кадастра?

— Я принес.

— И заверение нотариуса?

— Вот.

Он перебрал все, что я выложил перед ним, и удовлетворенно хмыкнул.

— Хорошо. Теперь нужна ваша подпись здесь, здесь и здесь.

Я подписывал, где он указывал, стараясь не задумываться о том, что именно подписываю. Бумаг было много, и каждая требовала моего имени, выведенного аккуратным, твердым почерком. Михаил Александрович Дюжев. Михаил Александрович Дюжев. Михаил Александрович Дюжев.

— Теперь это, — помощник пододвинул ко мне следующую папку. — Справка о праве наследования. Нужно подтвердить, что вы — единственный наследник.

— Я уже подтверждал. В Сенате.

— В Сенате одно, у нас — другое. Здесь нужна подпись свидетелей. Двух. И их паспортные данные.

— Каких свидетелей?

— Любых, кто может подтвердить ваше родство с покойным князем.

Я подумал. Алевтина Петровна, конечно, могла бы, но везти ее через весь город? Игнат? Тоже вариант. Но оба — не дворяне, а значит, их свидетельство придется дополнительно заверять. Я вздохнул.

— Завтра привезу.

— Завтра после обеда у нас приемный день, — любезно сообщил помощник. — С девяти до часу. Потом обед.

Я кивнул, собрал бумаги и вышел. На улице было уже около полудня, и я понял, что в Сенатскую канцелярию и кадастровую палату сегодня уже не успеваю. Но терять время было нельзя, и я велел извозчику ехать на Никитскую, где располагалась канцелярия.

Вторая инстанция оказалась не легче первой. Здесь мне нужна была справка о том, что я не имею долгов перед казной, — формальность, но без нее документы о землях не имели силы. Чиновник, принимавший просителей, был толст, важен и говорил так медленно, что я едва сдерживался, чтобы не поторопить его.

— Долги, говорите, — протянул он, листая какую-то амбарную книгу. — А были ли они? Ваш батюшка, покойный Александр Петрович, имел задолженность перед казной по налогам за прошлый год.

— Я уплатил. Есть квитанция.

— Покажите.

Я достал квитанцию, которую мне вручили в казначействе еще неделю назад. Чиновник посмотрел, пошевелил губами, будто считал про себя, потом кивнул.

— Верно. Но есть еще пошлины за оформление наследства.

— Какие пошлины?

— Обычные. Сто рублей.

Я полез в бумажник, отсчитал. Чиновник взял деньги, выписал расписку, поставил печать.

— Теперь ждите. Справка будет готова через три дня.

— Три дня? — я не сдержал удивления. — Мне нужны документы завтра. В Горном управлении ждут.

— Ничем не могу помочь, — чиновник развел руками. — Процедура установлена. Если хотите ускорить — есть особый порядок.

Он сказал это таким тоном, что я сразу понял: «особый порядок» означает взятку. Я помедлил, прикидывая, сколько можно предложить, не вызвав обиды, и назвал сумму. Чиновник поморщился.

— Маловато, ваше сиятельство. Дела-то у вас какие серьезные.

Я добавил. Он кивнул, сунул деньги в карман и сказал, что справка будет готова к завтрашнему утру.

Когда вышел на улицу, ощутил, как голова идет кругом. Две инстанции, и в каждой — свой порядок, свои требования, свои способы ускорить дело. А впереди была еще кадастровая палата.

Я поймал извозчика и уже собирался назвать адрес, когда из-за угла вынырнула фигура в светлом пальто и широкополой шляпе.

— Михаил Александрович!

Я узнал ее сразу. Та самая журналистка, что приставала ко мне на балу, пытаясь выведать подробности о «Сердце Сибири». Она, видимо, выследила меня у Горного управления и теперь шла наперерез, размахивая сумочкой и улыбаясь во весь рот.

— Какая встреча! — воскликнула она, подбегая. — Я вас ищу уже третий день. У меня к вам есть несколько вопросов, если вы позволите...

— Простите, сударыня, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но твердо. — Я очень спешу. У меня назначена встреча.

— Всего на минуту! — она не отставала, шла рядом, заглядывая мне в лицо. — Вы же знаете, как публика ждет новостей о победе Дюжевых над Волконскими. Мои читатели хотят знать подробности. Как вам удалось собрать документы? Были ли у вас помощники? Что вы чувствовали, когда выступали в Сенате?

— Все это уже было в газетах, — ответил я, ускоряя шаг. — Обратитесь к репортерам, которые освещали заседание.

— Они писали только о самом слушании, — она не отставала. — А меня интересует человеческая сторона. Ваши переживания, ваши сомнения. Как вы решились выступить против такого сильного рода?

Я остановился, повернулся к ней. Она была молода, недурна собой, и в глазах ее горел тот самый профессиональный огонь, который я знал по другой жизни — по журналистам, готовым лезть в любую дыру ради сенсации.

— Послушайте, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я понимаю ваш интерес. Но сейчас у меня нет времени на интервью. Если вам нужны подробности, обратитесь к моему поверенному. Он подготовит официальное заявление.

— Но вы же понимаете, что официальное заявление — это скука, — она шагнула ближе, и я почувствовал запах ее духов. — А живой разговор — это совсем другое. Я могу приехать к вам домой, когда вам будет удобно. Вечером, например. Или завтра утром. Всего час вашего времени, обещаю.

Она говорила быстро, напористо, и в голосе ее сквозила уверенность, что я не откажу. Наверное, так она брала других — своей настойчивостью, молодостью и умением оказаться в нужное время в нужном месте. Но сейчас мне было не до того.

— Сударыня, — сказал я, и голос мой прозвучал жестче. — Я ценю вашу настойчивость. Но у меня нет ни часа, ни получаса. Мне нужно в кадастровую палату, потом на встречу с поверенным, потом еще в одно место. И так будет каждый день до тех пор, пока все документы не будут оформлены. Если вы хотите взять интервью — напишите письмо. Я прочту и отвечу, когда найдется время.

Она посмотрела на меня с удивлением, смешанным с обидой.

— Вы очень занятой человек, Михаил Александрович. Я слышала, что вы не любите светских развлечений, но чтобы отказывать прессе...

— Я не отказываю. Я прошу подождать.

Она хотела что-то сказать, но я уже развернулся и пошел к извозчику.

— В кадастровую палату, — бросил я, забираясь в пролетку.

Извозчик дернул вожжи, и мы покатили по заснеженной мостовой. Я оглянулся — журналистка стояла на тротуаре, провожая меня взглядом. В руке ее был блокнот, и я мог поклясться, что она что-то в него записывает.

Кадастровая палата оказалась на Покровке, в старом купеческом особняке, переделанном под присутственное место. Здесь пахло сургучом, пылью и еще чем-то кислым, въевшимся в стены за многие годы. Очередь была небольшой — человек пять, — но двигалась она медленно, потому что каждый проситель требовал к себе особого внимания.

Я ждал, перебирая в уме список дел. После палаты нужно было заехать к поверенному, чтобы обсудить оформление прав на рудники. Потом в банк — Гинцбург ждал с отчетом о финансах. Потом домой, где, наверное, уже скопилась почта.

Мысли о Жене, о том, что я видел между временами, отступили на второй план, заслоненные этой бесконечной бумажной суетой. Я злился на себя за это, но ничего не мог поделать — чиновники, формы, подписи, печати требовали моего присутствия здесь и сейчас, и я не мог отказаться от этого, не мог перепоручить кому-то, потому что каждый требовал именно меня.

В кадастровой палате меня приняли быстро — видимо, фамилия Дюжевых уже имела вес. Чиновник, пожилой с седыми бакенбардами сам вышел в приемную, провел меня в кабинет, усадил в кресло.

— Наслышан, наслышан, — сказал он, пожимая мне руку. — Ваше выступление в Сенате произвело фурор. Моя супруга, знаете ли, читала отчет в газетах и всю неделю только о вас и говорила.

— Благодарю, — ответил я, чувствуя, что сейчас начнется долгий разговор ни о чем.

Так и вышло. Чиновник рассказывал о своей супруге, о ее интересе к политике, о том, как она следила за делом Волконских. Я слушал, кивал, улыбался, а сам думал о том, сколько еще времени это займет. Наконец, он перешел к делу.

Документы на земли, которые возвращались Дюжевым, были в порядке. Кадастровые выписки, планы, старые описи — все это уже лежало в папке, и мне нужно было только подписать бумаги о приеме. Я подписывал, стараясь не пропустить ни одной строчки, хотя глаза уже слипались.

— И последнее, — чиновник пододвинул ко мне толстую книгу. — Распишитесь в реестре.

Я расписался. Выходя из кабинета, я чувствовал, как голова идет уже не кругом, а по хитрой спирали, стремящейся в бесконечность. Три инстанции за день, и это только начало.

Домой я вернулся уже в сумерках. Алевтина Петровна встретила меня в прихожей, помогая снять пальто.

— Вы сегодня обедали? — спросила она, оглядывая меня с подозрением.

— Перекусил, — соврал я.

Пирожок, который я сунул в карман утром, так и лежал там, затвердев и раскрошившись.

— Вот, — она протянула мне поднос, на котором лежала стопка конвертов. — Принесли, пока вас не было. От разных господ. И от Горчаковых тоже.

Я взял письма, прошел в кабинет, сел за стол. Разбирать их не было сил, но я заставил себя открыть первое, а за ним потянулись и остальные.

Приглашение на обед к князю Трубецкому. Второе — на вечер к графине Шереметевой. Третье — на прием в Английском клубе. Четвертое — снова к Трубецкому, но уже на охоту. Пятое — от Аннушки.

«Милостивый государь Михаил Александрович! Позвольте пригласить вас на малый ужин в нашем доме в ближайшую пятницу. Будут только самые близкие, и я очень надеюсь, что вы найдете время посетить нас. С нетерпением жду ответа. С искренним уважением, Анна Сергеевна Горчакова».

Я отложил письмо. Пятница. Сегодня среда. Значит, времени на раздумья почти нет. Но думать о светских приемах, о танцах и улыбках, когда у меня на руках была пачка бумаг, требующих подписей, а в голове — образы умирающего Жени, было выше моих сил.

Я открыл следующее письмо. Оно было от Гинцбурга.

«Князь, прошу заехать в банк в ближайшие дни. Необходимо обсудить финансирование восстановления рудников. Предварительные расчеты готовы, но требуется ваше личное участие. Без вас я не могу принимать решения».

Личное участие. Снова. Казалось, все в этом городе требовали моего личного участия — чиновники, банкиры, светские знакомые. Я был нужен всем, и никто не хотел ждать.

Я отложил письма, подошел к окну. В переулке было тихо. Фонарь у ворот тускло освещал мостовую, и тени от него дрожали на снегу. Никаких фигур в черных сюртуках, никаких подозрительных прохожих. Только тишина и покой, которые казались обманчивыми.

В дверь постучали. Алевтина Петровна просунула голову.

— Михаил Александрович, там... — она запнулась, подбирая слова. — Там дама. Говорит, что ей нужно вас видеть. По очень важному делу.

— Какая дама?

— Говорит, графиня Воронина.

Я вздохнул. Только Анны Павловны мне сейчас и не хватало.

— Проводите в гостиную. Я сейчас подойду.

Когда я спустился, графиня сидела в кресле у камина, который Алевтина Петровна успела растопить, и оглядывала гостиную с видом человека, который оценивает обстановку. На ней было яркое, шелковое платье, которое совершенно не подходило ни к погоде, ни к скромной обстановке нашего дома, и огромная шляпа с перьями, которая, казалось, вот-вот заденет люстру.

— Ах, Михаил Александрович! — воскликнула она, увидев меня. — Наконец-то! А я уж думала, вы не придете.

— Добрый вечер, Анна Павловна, — сказал я, присаживаясь напротив. — Чем обязан?

Она не ответила сразу. Вместо этого она оглянулась на дверь, где маячила Алевтина Петровна, и сделала выразительный жест.

— Вы не могли бы... мы одни? Дело секретное.

Я кивнул экономке, та вышла, закрыв за собой дверь. Графиня подождала, пока стихнут шаги, и только тогда заговорила.

— У меня было видение, — сказала она, и голос ее, обычно громкий и резкий, стал тихим, почти шепотом. — Очень сильное. Я не спала всю ночь, все думала, как вам сказать.

— Говорите, — я старался, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все сжалось.

— Красная нить, — она подняла палец, будто указывая на что-то невидимое. — Я видела красную нить, которая тянется от вас к вашему другу. Она тугая, очень тугая, и если она оборвется...

Она замолчала, и в глазах ее мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал. Не страх — скорее, сочувствие.

— Если оборвется, — продолжила она, — то он умрет. Я видела это. Яснее, чем когда-либо.

Я молчал. Она смотрела на меня, и в ее взгляде читалось ожидание.

— Вы знаете, о ком я говорю? — спросила она.

— Знаю, — ответил я. — О Розальеве.

— Да, о нем. — Она кивнула, и перья на ее шляпе качнулись. — Я видела его. Он был на заставе, в форме, и вокруг него были чужие люди. А вы были далеко. Очень далеко.

Я вспомнил свое видение — ту же заставу, тех же людей, Женю, падающего в пыль. Я был там, рядом, но не успел. Не смог.

— Я знаю, — сказал я, сам не зная, зачем. — Я тоже видел.

Графиня удивленно вскинула брови.

— Видели? Когда?

— Неважно. — Я помолчал. — Вы сказали, что нить можно оборвать?

— Можно, — она замялась, подбирая слова. — Но не просто. Нужно знать, где искать. Нужно видеть.

— А вы видите?

Она покачала головой.

— Я вижу только нити. Где они начинаются, где кончаются, как переплетаются. Но чтобы разорвать... для этого нужна сила. Ваша сила. Ваша кровь.

Она сказала это так спокойно, будто речь шла о пустяке, а не о том, чтобы отдать свою кровь ради спасения друга.

— Что я должен сделать? — спросил я.

— Я собираю круг, — сказала она. — Своих людей, тех, кто может видеть и слышать. Мы проведем ритуал, я покажу вам нити, и вы поймете, где разрыв. Но для этого мне нужно... — она запнулась, — мне нужно что-то, что связано с вашей кровью.

Я помолчал, обдумывая. Потом достал из кармана чистый платок, вынул из ящика стола перочинный нож и полоснул по пальцу. Кровь выступила быстро, я промокнул платок, сложил его и протянул графине.

Она взяла платок с благоговением, будто он был сделан из золота.

— Этого хватит, — сказала она. — Я проведу ритуал в ближайшие дни. Как только будет результат, я дам знать.

— Благодарю, — сказал я. — Но скажите: откуда вы знаете, что это возможно? Что нить можно разорвать?

Она посмотрела на меня, и в глазах ее мелькнуло что-то, чего я не мог понять.

— Я знаю, — сказала она. — Потому что я видела, как это делали. Давно. В другой жизни. — Она помолчала, потом добавила. — Вы думаете, я просто сумасшедшая графиня, которая играет в карты и вызывает духов? Может, так оно и есть. Но иногда я вижу то, чего не видят другие. И иногда это оказывается правдой.

Я хотел спросить еще, но она уже поднялась, поправила шляпу.

— Мне пора. Не люблю возвращаться домой в темноте, а сейчас уже поздно. — Она направилась к двери, но на пороге обернулась. — Михаил Александрович, берегите себя. И своего друга. Время сейчас непростое. Очень непростое.

Глава 3

Утро четверга началось с того, что в мою спальню, не стучась, ворвался Розальев.

— Вставай, — скомандовал он, распахивая шторы с такой силой, что едва не сорвал их с карниза. — Хватит дрыхнуть. Дела ждут.

Я зажмурился от яркого света, сел на кровати.

— Какие дела? Сегодня у меня, если помнишь, свободный день. Документы я подал, в инстанциях отметился, поверенному все передал.

— Вот именно! — Розальев подошел к шкафу, начал перебирать мои сюртуки, критически их оглядывая. — Свободный день. Который ты, я знаю, проведешь в кабинете с бумагами, если я тебя не вытащу.

— И куда же ты собрался меня вытаскивать?

— Сначала в ателье. Потом — посмотрим. Может, в ресторан. Может, в клуб. Но сначала — в ателье.

Я посмотрел на него с подозрением.

— С каких это пор ты интересуешься моим гардеробом?

Он повернулся ко мне, и на лице его было написано такое искреннее возмущение, что я едва не рассмеялся.

— С тех пор как ты стал звездой Москвы, Мишель. Ты что, не понимаешь? После Сената о тебе говорят все. Твоя фамилия у всех на устах. И когда такой человек появляется на людях в сюртуке, который видел лучшие времена...

— Мой сюртук в полном порядке, — возразил я. — Я его купил недавно, ты сам был со мной.

— Для банка и присутственных мест — да. Для балов и приемов — нет, — он вытащил из шкафа темно-синий сюртук, в котором я был на прошлой неделе у Горчаковых, и брезгливо отложил в сторону. — Это хорошо, но недостаточно. Ты теперь на виду, Мишель. С тобой хотят познакомиться, тебя хотят видеть. И ты должен выглядеть соответственно.

Я хотел возразить, но он перебил:

— Не говори про деньги. Я знаю, что у тебя сейчас негусто. Но, во-первых, я тебе дам взаймы. Во-вторых, это не трата, это вложение. Хороший костюм окупается знакомствами, а знакомства — деньгами. Так что одевайся, и едем.

Он говорил с таким жаром, что спорить было бесполезно. Я встал, умылся, оделся в то, что он выбрал, и мы вышли на улицу.

Ателье, куда привез меня Розальев, располагалось на Кузнецком Мосту, в доме с большой вывеской, на которой золотыми буквами было выведено: «Французские моды, мадемуазель Дюваль». Внутри пахло духами и свежим шелком, и нас встретила сама хозяйка — невысокая, живая женщина лет сорока, с острым взглядом и руками, которые, казалось, жили своей собственной жизнью.

— Князь Дюжев! — воскликнула она, едва увидев меня. — Какая честь! Мы слышали, мы читали... Весь Париж говорит о вашей победе!

— О Париже я как-то не думал, — сказал я, чувствуя себя неловко.

— О, но мы должны думать! — она уже кружила вокруг меня, оценивая, прикидывая. — Князь, вы позволите? У вас прекрасная фигура, но сюртук... простите, но ваш сюртук совсем не для такого случая.

— Я как раз за этим, — кивнул я.

Дальше началась пытка, которую я ненавидел с детства. Мадемуазель Дюваль приносила один сюртук за другим, заставляла мерить, крутиться перед зеркалом, одергивала, подкалывала, что-то отмечала в блокноте. Розальев сидел в кресле, потягивал шампанское, которое принесли специально для него, и давал советы.

— Этот слишком светлый, — говорил он. — Он будет выглядеть дешево при вечернем освещении.

— Этот слишком темный, — возражала мадемуазель Дюваль. — Князю нужно что-то, что подчеркнет его... как бы это сказать... его силу. Его победу.

— Тогда синий. Темно-синий, с серебром.

— О, да! — она захлопала в ладоши. — У нас есть отличная ткань. Из Лиона, самый лучший шелк. Князь, вы будете выглядеть как...

— Как человек, который не собирается разоряться на гардеробе, — перебил я. — Сколько это стоит?

Она назвала сумму. Я поморщился.

— Дорого.

— Но оно того стоит, — вставил Розальев. — Я сказал: это вложение. И потом, Мишель, ты же не каждый день в ателье ходишь. Закажи сразу два. На всякий случай.

Я посмотрел на него. Он улыбался, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти озорное. Я вспомнил, как в другой жизни, в другой реальности, он лежал в пыли на заставской дороге, и у меня сжалось сердце.

— Два, — сказал я. — И еще жилет. И плащ. Осень же.

Мадемуазель Дюваль просияла, Розальев одобрительно кивнул. Я достал бумажник, отсчитал задаток, чувствуя, как деньги уходят сквозь пальцы. Но он был прав. Я теперь на виду. И должен выглядеть соответственно.

Вечером, вернувшись домой, я застал Алевтину Петровну в гостиной. Она сидела в кресле, вязала что-то и поглядывала на стопку конвертов, которые выросла на столике в прихожей.

— Опять приглашения, — сказала она, когда я вошел. — Целый день носили. Я уж и счет потеряла.

Я прошел к столику, взял верхний конверт. Граф Шереметев, вечер в честь открытия сезона. Второй — княгиня Голицына, прием в загородном доме. Третий — баронесса Мейендорф, званый ужин. Четвертый — снова Горчаковы.

Я открыл письмо Аннушки. «Милостивый государь Михаил Александрович! Напоминаю, что в пятницу мы ждем вас на малый ужин. Будут только самые близкие, и я очень надеюсь, что вы не откажете нам в удовольствии видеть вас. Ваша покорная слуга, Анна Сергеевна Горчакова».

Завтра. Пятница. Я отложил письмо, взял следующее.

— Что же вы, Мишенька? — Алевтина Петровна отложила вязание, посмотрела на меня с тревогой. — Ответить надо. Люди ждут.

— Знаю, — я прошел в гостиную, сел напротив. — Но я еще не решил, к кому ехать.

— К Горчаковым, — сказала она без колебаний. — Девушка хорошая, родители приличные. И потом, — она помолчала, подбирая слова, — вам бы уже и остепениться. Не век же вам одному.

— Алевтина Петровна, — я улыбнулся, хотя внутри все сжалось от этих разговоров. — У меня сейчас другие заботы. Документы, рудники, долги...

— Все это дела наживные, — перебила она. — А семья — это на всю жизнь. Вы посмотрите на себя: худой, бледный, все в бегах да в хлопотах. А дома — тишина, некому слово ласковое сказать.

— У меня есть вы, — сказал я. — И Игнат. И Розальев.

— Это все не то, — она покачала головой. — Я старая, мне недолго осталось. А вам нужна молодая хозяйка, которая за домом присмотрит, детей вам родит, род продолжит.

Я промолчал. Спорить с ней было бесполезно, и в глубине души я понимал, что она права. Но свадьба, семья, дети — все это казалось таким далеким, таким ненужным сейчас, когда петля времени затягивалась на шее друга, а Хранители наблюдали из теней.

— Я подумаю, — сказал я. — А пока — напишу Горчаковым, что буду.

Она кивнула, удовлетворенная, и вернулась к вязанию. Я поднялся к себе в кабинет, сел за стол. Письмо Аннушке написал быстро, сухо: «Милостивая государыня, благодарю за приглашение. Буду иметь честь явиться в назначенный день». Сложил, запечатал, отдал Алевтине Петровне для отправки.

Затем достал бумаги, которые принес от Гинцбурга. Банкир ждал меня сегодня, но я, увлекшись примеркой, отложил визит. Придется ехать завтра утром, перед вечером у Горчаковых.

Я просмотрел документы — расчеты, сметы, планы. Все было составлено аккуратно, по-деловому, без лишних эмоций. Гинцбург предлагал финансирование на восстановление рудников, но с условием, что я лично возьму ход работ в свои руки. «Без вашего участия, — писал он в сопроводительном письме, — любые вложения будут бессмысленны. Вы должны знать, что происходит на ваших землях, кому вы доверяете, как идут работы. Волконские могли оставить после себя сюрпризы, и вы должны быть готовы».

Я отложил письмо. Он был прав. Я не имел права перепоручать это дело кому-то, даже самому надежному управляющему. Нужно было ехать самому. Но когда? Документы, встречи, приглашения — все это требовало моего присутствия в Москве. А между тем время шло, и петля затягивалась.

Я закрыл глаза, потер виски. Завтра — к Гинцбургу, потом к Горчаковым. Послезавтра — снова бумаги, снова чиновники. А потом — может быть, удастся выкроить неделю на Урал. Если, конечно, не случится чего-то, что задержит меня снова.

Я погасил лампу и лег спать. Сон пришел не сразу, но я провалился в него глубоко, без сновидений, и проснулся уже засветло, отдохнувший и готовый к новому дню.

Утро пятницы началось с того, что я заехал в банк Гинцбурга. На этот раз меня провели сразу, без очереди, и банкир встретил меня в своем кабинете, сияющий, как начищенный самовар.

— Князь! — воскликнул он, пожимая мне руку. — Я уж думал, вы забыли про меня.

— Дела, Соломон Маркович, — ответил я, садясь в кресло. — Вы же знаете, бумаги требуют времени.

— Знаю, знаю, — он сел напротив, сцепил пальцы. — Но теперь я надеюсь, вы закончили с этим? По крайней мере, с основной частью?

— Закончил, — кивнул я. — Остались мелочи. Но вы хотели обсудить что-то срочное?

Он открыл ящик стола, достал толстую папку, положил передо мной.

— Вот. Все расчеты, все сметы, все планы. Я перепроверил трижды. Деньги готовы, ждут вашего распоряжения. Но, — он поднял палец, — я должен быть уверен, что они пойдут на дело, а не в карман проходимцам.

— Вы предлагаете?..

— Я предлагаю вам лично заняться рудниками, — он посмотрел на меня в упор. — Я знаю, у вас сейчас много дел в Москве. Но поверьте мне, князь, ни один управляющий, даже самый честный, не сможет заменить хозяина. Волконские уходили с ваших земель не с пустыми руками. Они могли что-то испортить, что-то скрыть, что-то разрушить. Вы должны увидеть это своими глазами.

Я взял папку, пролистал. Цифры, графики, схемы — все было составлено с немецкой аккуратностью. Гинцбург не зря славился своим умением вести дела.

— Я понимаю, — сказал я. — И я поеду. Как только закончу с документами здесь.

— Когда?

— Через неделю. Может, через две.

Он покачал головой.

— Чем раньше, тем лучше. Рынок карагатона сейчас нестабилен. Слухи о том, что ваши шахты не работают, уже пошли. Если мы не начнем добычу в ближайшее время, цены упадут, и ваши земли будут стоить не дороже пустыря.

Я посмотрел на него.

— Вы думаете, Волконские могли намеренно распустить эти слухи?

— Я не думаю, я знаю, — ответил он. — У меня есть люди, которые работают в их бывших конторах. Слухи пошли сразу после слушания в Сенате. Они хотят, чтобы ваши земли обесценились, чтобы вы не смогли их восстановить, чтобы, в конце концов, продали за бесценок кому-нибудь из их подставных лиц.

— Но теперь я владелец. Они не могут забрать земли обратно.

— Не могут, — согласился он. — Но могут сделать так, что владение этими землями будет для вас разорительным. Вы понимаете разницу?

Я кивнул. Разницу я понимал.

— Хорошо, — сказал я. — Я ускорю дела. Как только получу все документы, сразу выеду.

— Я дам вам человека, — сказал Гинцбург. — Инженера. Он работал на уральских шахтах двадцать лет, знает каждую жилу, каждый завал. С ним вы быстро разберетесь, что к чему.

— Благодарю, — я поднялся. — Завтра же начну готовиться.

Он проводил меня до дверей, пожал руку.

— Удачи вам, князь. И помните: время — деньги. В вашем случае — буквально.

Я вышел из банка, сел в карету. Вечерело. Пора было ехать к Горчаковым.

Дом Горчаковых на Пречистенке встретил меня вереницей карет. Я насчитал не меньше десяти, и все — с гербами, с лакеями в ливреях, с кучерами в напудренных париках. Малый ужин, о котором писала Аннушка, явно превратился в нечто большее.

Я вышел из кареты, поправил галстук. На мне был тот самый сюртук, который я купил в первый день, — другого пока не было, и я надеялся, что он сойдет. Но, глядя на блеск экипажей и роскошь ливрей, я почувствовал себя не в своей тарелке.

Дворецкий, встречавший гостей, узнал меня сразу, и лицо его расплылось в улыбке.

— Князь Дюжев! Пожалуйте, пожалуйте. Вас ждут.

Я вошел. В прихожей было шумно — дамы в шелках и кружевах, мужчины во фраках и мундирах, смех, шепот, звяканье бокалов. Меня заметили сразу, и шепот стих, а потом зазвучал с новой силой.

— Дюжев! Тот самый!

— Говорят, он Волконских в пух и прах разнес...

— Ах, какой молодой!

Я шел через толпу, стараясь не встречаться ни с кем глазами, но меня останавливали, жали руки, что-то говорили, а я кивал, улыбался, отвечал односложно, и все это казалось мне странным, почти нереальным. Еще месяц назад я был никем — разорившийся дворянин с кучей долгов и подмоченной репутацией. Теперь меня встречали как героя.

В гостиной, у камина, стояла Аннушка. Она была в белом платье, с жемчугом в светлых волосах, и лицо ее сияло, когда она увидела меня.

— Михаил Александрович! — она шагнула навстречу, и я заметил, как ее мать, Вера Сергеевна, обменялась многозначительными взглядами с соседкой. — А я уж думала, вы не приедете.

— Я обещал, — ответил я, целуя ей руку. — И сдержал слово.

Она покраснела, и румянец этот был таким искренним, таким девичьим, что я почувствовал себя неловко. Рядом с ней, за спиной, стоял отец, Александр Николаевич. Он смотрел на меня с улыбкой, и в этой улыбке было что-то такое, что заставило меня вспомнить наш разговор в кабинете. «Род, владеющий Сердцем Сибири, а в перспективе — и рудниками карагатона, — весьма хорошая партия». Теперь, кажется, он считал, что его слова подтвердились.

— Рад вас видеть, Михаил Александрович, — сказал он, пожимая мне руку. — Вы сегодня выглядите... лучше, чем в прошлый раз.

— Дела, Александр Николаевич, — ответил я. — Они отнимают много сил.

— Но, надеюсь, не все, — он подмигнул, и я понял, что он имеет в виду.

Я хотел ответить, но в этот момент к нам подошла Вера Сергеевна, и я был спасен от необходимости что-то говорить.

— Ах, Михаил Александрович! — воскликнула она, оглядывая меня с головы до ног. — Какой вы сегодня! Анюта, посмотри, какой он!

— Маменька, — Аннушка покраснела еще больше, но глаз не отвела.

— Что, что? — Вера Сергеевна обернулась к подругам, которые столпились позади. — Посмотрите, какой кавалер! И не говорите потом, что я вас не предупреждала.

Женщины засмеялись, зашептались, и я почувствовал себя экспонатом на выставке. Аннушка взяла меня под руку и повела в зал, где уже собирались гости.

— Не обращайте внимания, — шепнула она. — Маменька всегда так.

— Я заметил, — ответил я.

Она засмеялась, и смех ее был легким, как колокольчик.

В зале накрывали стол. Длинный, на двадцать персон, с хрусталем и серебром, с цветами в высоких вазах. Я сел рядом с Аннушкой, напротив оказался какой-то пожилой генерал с орденом на шее, а по бокам — две дамы, которых я не знал.

Ужин начался с тостов. Александр Николаевич поднял бокал за гостей, потом за здоровье государя, потом за что-то еще, я уже не следил. Я ел, пил, улыбался, отвечал на вопросы, а сам думал о другом. О бумагах, о рудниках, о Жене, о том, что завтра нужно будет снова ехать в Горное управление, потом к поверенному, потом...

— Михаил Александрович, — голос Аннушки вывел меня из задумчивости. — Вы такой задумчивый. Вас не утомили наши разговоры?

— Что вы, — сказал я, — напротив. Просто... много дел.

— Слышали, слышали, — подала голос дама справа, полная, в синем платье. — Говорят, вы теперь чуть ли не самый богатый человек в Москве. Земли, рудники... Ах, как бы нам всем таких хлопот!

— Земли — это только начало, — ответил я. — Нужно их еще восстановить.

— И вы, конечно, справитесь, — вмешалась дама слева, худая, в зеленом. — Говорят, вы человек решительный. И умный. Это нынче редкость.

Я поклонился, не зная, что ответить. Аннушка смотрела на меня с такой гордостью, будто эти слова относились к ней.

Разговор за столом шел о пустяках — о моде, о погоде, о новых спектаклях в Большом театре. Я слушал вполуха, вставлял реплики, когда требовалось, и ждал, когда все кончится. Но в конце ужина, когда подали десерт, в гостиной произошло то, чего я, честно говоря, ожидал.

Дверь в зал отворилась, и на пороге появился человек, которого я не знал. Молодой, лет двадцати пяти, с надменным лицом и холодными глазами. Он был во фраке, при шпаге, и держался так, будто имел полное право быть здесь, хотя никто его не приглашал.

— Простите, что без приглашения, — сказал он, не глядя на хозяев. — Но я не мог пропустить такое событие. Весь город говорит о победе Дюжева. А я, знаете ли, имею к этой победе некоторое отношение.

Гости зашевелились, зашептались. Александр Николаевич поднялся из-за стола.

— Кто вы, сударь, и что вам здесь нужно?

— Я? — человек усмехнулся. — Я, ваше сиятельство, дальний родственник Волконских. Тех самых, которых наш герой, — он кивнул в мою сторону, — в пух и прах разнес. И пришел я, чтобы поздравить князя Дюжева с его блестящей победой.

Он сделал ударение на слове «победа», и в голосе его сквозила такая насмешка, что за столом воцарилась тишина.

Я медленно поднялся. Аннушка дернула меня за рукав, но я не обратил внимания.

— Вы не представились, — сказал я спокойно.

— А зачем? — он шагнул ближе. — Фамилия моя вам ничего не скажет. Я не тот Волконский, с кем вы воевали. Теперь я мелкая сошка, человек без состояния, без влияния. Мой род, как и многие другие, пострадал от вашего... торжества справедливости.

Он говорил громко, так, чтобы слышали все. Гости замерли, боясь пошевелиться.

— И что же вы хотите? — спросил я.

— Хочу спросить, — он подошел почти вплотную, и я почувствовал запах вина, которым от него разило, — довольны ли вы, князь? Довольны ли вы тем, что из-за вас люди потеряли все? Что старики, которые ни в чем не были виноваты, теперь доживают век в нищете? Что дети ваших врагов будут помнить ваше имя с ненавистью? Это ли вы хотели, когда шли в Сенат?

В зале было тихо. Я смотрел на него, и в голове моей не было ни злости, ни раздражения. Только холодная, спокойная ясность.

— Сударь, — сказал я, и голос мой, негромкий, разнесся по всей комнате. — Я не знаю вашего имени, и, честно говоря, не хочу знать. Я пришел в Сенат не для того, чтобы кого-то разорять или унижать. Я пришел за справедливостью. За тем, что по праву принадлежало моему роду. Если ваши родственники пострадали, то вините не меня, а тех, кто втянул их в авантюру, которая не могла кончиться ничем, кроме краха. Я не начинал этой войны. Я ее закончил.

Глава 4

Незнакомец побледнел. Не от страха — от ярости, которая исказила его надменное лицо, сделала его почти неузнаваемым. Губы его скривились, глаза сузились, и я увидел, как кулак его, сжатый до белых костяшек, медленно поднимается.

— Ты... — прошипел он, и в этом шепоте было столько ненависти, сколько я не слышал даже от старшего Волконского в Сенате. — Ты, выскочка...

Он замахнулся.

Я не думал. Тело сработало раньше, чем мозг успел оценить ситуацию. Шаг вперед, корпус в сторону, рука перехватывает запястье — там, где самое уязвимое место у основания кисти. Пальцы сжались, находя знакомые точки давления, и я рванул руку вниз и в сторону, одновременно разворачиваясь корпусом.

Незнакомец охнул — не от боли, от неожиданности. Его тело по инерции подалось вперед, и я, используя его же инерцию, заломил руку за спину, заставив согнуться. Локоть хрустнул — не сломался, но был близок к этому. Я почувствовал, как напряглись его мышцы, как он попытался вырваться, но захват был мертвым, профессиональным, хотя я никогда не учился этому специально. Память тела. Память воина из пятнадцатого века, который знал, как обезвредить врага, не убивая.

— Тихо, — сказал я, и голос мой звучал ровно, будто я не скручивал человека, а обсуждал погоду. — Тихо, сударь. Не позорьтесь перед дамами.

Он замер. Дышать ему было трудно — я согнул его так, что лицо оказалось почти у самого пола, и из такого положения невозможно было ни ударить, ни вырваться. Только хрипеть и злиться.

В зале было тихо. Слышно было, как потрескивают свечи в канделябрах, как где-то далеко, в гостиной, упала на пол ложка. Гости замерли, кто с ужасом, кто с любопытством, кто с откровенным злорадством. Дамы прикрывали рты кружевными веерами, мужчины сжимали бокалы, но никто не шевелился.

— Выпусти меня, — прохрипел незнакомец, пытаясь повернуть голову. — Ты... ты не имеешь права...

— Права? — я чуть усилил хватку, и он сдавленно вскрикнул. — Вы пришли в чужой дом без приглашения, оскорбили хозяев и меня, а теперь говорите о правах? Сударь, вам повезло, что я не вызываю полицию.

— Пусти...

— Выйдем на улицу, — сказал я, не повышая голоса. — И там продолжим разговор. Без свидетелей.

Я повернулся к хозяевам. Александр Николаевич стоял бледный, сжав кулаки, и я видел, как он готов вмешаться. Вера Сергеевна прижимала к груди платок, и лицо ее было белым, как скатерть на столе. Аннушка смотрела на меня широко открытыми глазами, и в них был не страх — удивление.

— Прошу прощения, — сказал я, кивнув Горчаковым. — Небольшое недоразумение. Я сейчас вернусь.

Я повел незнакомца к выходу. Он шел, согнувшись, почти волоча ноги, и я чувствовал, как дрожит его рука в моей хватке. Гости расступались перед нами, как море перед бурей, и взгляды их — любопытные, испуганные, а некоторые и осуждающие — давили на спину, но я не обращал внимания.

В прихожей нас встретил дворецкий — пожилой, вышколенный, с лицом, которое не выражало ровным счетом ничего. Он посторонился, пропуская нас к двери, и только когда я вывел незнакомца на крыльцо, тихо спросил:

— Ваше сиятельство, помощь нужна?

— Не нужна, — ответил я. — Подождите здесь.

На улице было холодно. Морозный воздух ворвался в легкие, помог перевести дух и успокоится. И я, наконец, отпустил руку незнакомца. Он выпрямился, потирая запястье, и глаза его горели такой ненавистью, что я, признаться, удивился, как он еще не лопнул от злости.

— Вы еще пожалеете, — сказал он, и голос его дрожал. — Дюжев. Вы еще пожалеете, что родились на свет.

— Возможно, — ответил я спокойно. — Но не сегодня. И не от вашей руки.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент из дверей вышел дворецкий.

— Сударь, — сказал он, обращаясь к незнакомцу, — карета ждет вас у ворот. Советую вам воспользоваться ею, пока хозяева не передумали и не вызвали полицию.

Незнакомец посмотрел на него, на меня, на дверь, за которой слышался приглушенный гул голосов. Потом развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал к воротам, где и вправду стояла наемная карета.

Дворецкий проводил его взглядом и тихо сказал:

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство. Таких гостей у нас больше не будет.

— Благодарю, — ответил я.

Я вернулся в зал. Тишина, которая встретила меня, была тяжелой, как свинцовое одеяло. Гости смотрели на меня, и в этих взглядах было все — восхищение, страх, любопытство. Я прошел к своему месту, сел, взял бокал, сделал глоток.

Аннушка сидела бледная, губы ее дрожали. Я наклонился к ней, шепнул:

— Все в порядке. Не бойтесь.

— Я не боюсь, — ответила она, и в голосе ее прозвучала такая твердость, что я удивился. — Я... я просто не ожидала, что вы такой.

— Какой?

— Решительный, — она помолчала, потом добавила: — И сильный.

Я хотел ответить, но в этот момент Вера Сергеевна, уже отошедшая от шока, подняла бокал и громко, на весь зал, сказала:

— Господа, я предлагаю выпить за здоровье князя Дюжева! За то, чтобы таких... неприятностей у нас больше не случалось!

Гости подхватили тост, зашумели, задвигались. Атмосфера разрядилась, но не до конца. Я чувствовал на себе взгляды — те, что раньше были любопытными, теперь стали настороженными. Я был героем, но героем, от которого можно было ожидать всего.

Ужин продолжился, но радость ушла из него. Говорили тише, смеялись реже, и я видел, как Александр Николаевич то и дело поглядывает на дверь, будто ждал нового вторжения. Вера Сергеевна пыталась поддерживать разговор, но голос ее звучал неестественно, и только Аннушка, кажется, не замечала напряжения.

— Не обращайте внимания, — шепнула она мне, когда мы встали из-за стола. — Маменька всегда так волнуется. А папенька... он просто переживает, что все испортилось.

— Не испортилось, — ответил я. — Все хорошо.

— Правда? — она посмотрела на меня с надеждой.

— Правда.

Я пробыл у Горчаковых еще час, но вечер был безнадежно испорчен. Гости разъезжались раньше обычного, и в половине одиннадцатого я тоже поднялся, чтобы уже попрощаться.

— Михаил Александрович, — сказал Александр Николаевич, провожая меня до дверей. — Я... прошу прощения за сегодняшнее. Я не знал, что этот человек явится. Он не был приглашен.

— Я понимаю, — ответил я. — И не держу зла. Но предупреждаю: таких, как он, будет больше. Те, кто пострадал от падения Волконских, не успокоятся. И если ваша семья будет связана со мной...

— Это наш выбор, — перебил он, и в голосе его прозвучала та же твердость, что и у дочери. — И мы от него не отказываемся.

Я поклонился, вышел на крыльцо. Карета ждала у ворот, и я сел в нее, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом.

Дома меня встретила Алевтина Петровна. Она не спрашивала, как прошел вечер — видимо, по моему лицу все было понятно. Только вздохнула, помогла снять пальто и сказала:

— Ужин на столе, Мишенька. Поешьте хоть.

— Не хочу, — ответил я. — Устал.

— Идите в кабинет, я принесу чаю.

Я поднялся по скрипучей лестнице, сел в кресло, закрыл глаза. Передо мной все еще стояло лицо незнакомца — искаженное ненавистью, и взгляды гостей — оценивающие, любопытные и испуганные. Я понимал, что это только начало. Волконские пали, но их сторонники остались. И они будут мстить. Кто-то — как этот щеголь, через скандалы и оскорбления. Кто-то — через дуэли. Кто-то — через покушения.

Я вспомнил слова Хранителя: «Петля затягивается». И понял, что он имел в виду не только Женю. Петля затягивалась вокруг меня, вокруг всех, кто был со мной связан. И разорвать ее можно было только одним способом.

Но каким?

Я не знал. И это было хуже всего.

Утром я проснулся поздно, разбитый, с тяжелой головой. Алевтина Петровна уже подала завтрак, и я пил кофе, глядя в окно, когда в столовую ворвался Розальев.

— Ну, рассказывай! — он сел напротив, пододвинул к себе чашку. — Я уже все уши прожужжали. Говорят, ты вчера на балу у Горчаковых скрутил какого-то типа и вышвырнул его на улицу.

— Не на балу, на ужине, — поправил я. — И не вышвырнул, а вывел.

— Какая разница! — он отмахнулся. — Рассказывай!

Я рассказал. Коротко без подробностей, но он слушал с таким жаром, будто речь шла о сражении, а не о мелкой стычке с пьяным родственником Волконских.

— Молодец! — воскликнул он, когда я закончил. — Так, ему и надо. Будут знать, как нарываться.

— Женя, это не смешно, — сказал я. — Таких, как он, будет много. И не все ограничатся словесными оскорблениями.

— Пусть приходят, — он пожал плечами. — Мы их встретим.

Я хотел ответить, но в этот момент в дверь позвонили. Коротко, настойчиво. Алевтина Петровна пошла открывать, и через минуту вернулась с выражением лица, которое я уже научился распознавать: кого-то принесло, и этот кто-то не из простых.

— Там молодой человек, — сказала она, — очень... нарядный. Говорит, что ему нужно видеть князя Дюжева по неотложному делу.

— Проводи в гостиную, — вздохнул я. — Мы сейчас подойдем.

Розальев поднялся следом.

— И кто уже, интересно, этот нарядный?

В гостиной нас ждал щеголь. Молодой, лет двадцати, с тщательно завитыми усами, в сюртуке, который, казалось, стоил больше, чем вся мебель в комнате. Он стоял посреди комнаты, держа в руке шляпу с пером, и улыбался такой широкой, такой открытой улыбкой, что я на мгновение забыл о своем раздражении.

— Князь Дюжев? — спросил он, склоняя голову набок.

— Да, — ответил я. — С кем имею честь?

— Поручик барон фон Штакельберг, — он щелкнул каблуками, поклонился с театральным изяществом. — Секундант его сиятельства князя Оболенского.

Я переглянулся с Розальевым. Тот поднял брови.

— Князя Оболенского? — переспросил я. — Того самого, который...

— Того самого, который имел неосторожность вчера вечером нарушить покой вашего ужина, — перебил фон Штакельберг, и улыбка его стала еще шире. — Мой принципал, увы, человек горячий и не всегда соображает, что говорит. Но сегодня, протрезвев и успокоившись, он прислал меня, чтобы...

— Чтобы извиниться? — предположил Розальев.

— Чтобы передать вызов, — поправил щеголь, и в голосе его не было ни тени смущения. — Князь Оболенский считает, что вчерашнее недоразумение не может остаться без последствий. Его честь задета, и он требует сатисфакции.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, протянул мне. Я взял, развернул. Короткая, сухая фраза: «Милостивый государь, честь моя оскорблена вашими действиями вчерашнего вечера. Посему имею честь пригласить вас на дуэль. Оружие и условия обговорим через секундантов».

Я прочитал, усмехнулся.

— Это что, шутка? — спросил я. — Он пришел в чужой дом, устроил скандал, пытался меня ударить, а теперь обижен на то, что я защищался?

— Князь считает, — фон Штакельберг развел руками, — что вы применили излишнюю силу. Он полагает, что его рука могла быть сломана. Врач подтвердил, что сильный ушиб и растяжение связок.

— Я мог ее сломать, — сказал я спокойно. — Но не сломал. Это должно было стать поводом для благодарности, а не для вызова.

Щеголь пожал плечами, и в этом жесте было столько искреннего недоумения, что я едва не рассмеялся.

— Князь, я всего лишь секундант. Я передаю, что велено. А решать вам.

Розальев, стоявший за моей спиной, шагнул вперед.

— Передай своему князю, — сказал он, и голос его звенел от возмущения, — что мы подумаем. И что он, прежде чем вызывать людей на дуэль, пусть научится пить в меру и держать себя в руках. А то позорище — прийти в гости без приглашения, нахамить, а потом обижаться, что получил по заслугам.

— Женя, — остановил я его. — Не горячись.

— А что? — он повернулся ко мне. — Ты что, собираешься принимать этот идиотский вызов?

— Собираюсь, — сказал я.

Он уставился на меня, раскрыв рот.

— Ты... ты серьезно?

— Вполне. — Я повернулся к секунданту. — Передайте князю Оболенскому, что я принимаю вызов. Но с одним условием.

— Каким? — фон Штакельберг склонил голову.

— Дуэль состоится не раньше, чем через месяц. У меня сейчас нет времени на такие... развлечения. Если его честь не терпит отлагательств, пусть ищет другого противника.

Щеголь задумался, потер подбородок.

— Месяц — это долго. Князь может не согласиться.

— Тогда пусть забирает свой вызов обратно, — ответил я. — Я не настаиваю.

Он помолчал, потом кивнул.

— Я передам. А ответ...

— Пришлете сюда. Или заезжайте сами, я всегда дома по вечерам.

Фон Штакельберг поклонился, надел шляпу и вышел, шурша шелковой подкладкой плаща. Розальев проводил его взглядом, полным негодования.

— Ты с ума сошел, — сказал он, когда дверь закрылась. — Дуэль? С этим пьяницей? Зачем?

— Чтобы он успокоился, — ответил я, возвращаясь в столовую. — Если бы я отказался, он посчитал себя оскорбленным вдвойне и потом искал нового случая отомстить. А так — отсрочка на месяц. За это время он либо остынет, либо я найду способ уладить дело миром.

— Ты слишком наивен, Мишель, — Розальев сел напротив, налил себе чаю. — Такие, как он, не остывают. Они будут кипеть, пока не сорвутся. И тогда...

— Тогда я буду готов, — перебил я. — А пока — у меня другие заботы.

Я рассказал ему о разговоре с Гинцбургом, о том, что нужно ехать на рудники, о том, что времени в обрез. Розальев слушал, хмурился, но не перебивал.

— Значит, уезжаешь? — спросил он, когда я закончил.

— Как только оформлю все документы. Через неделю, может, через две.

— А дуэли?

— Подождут.

Он покачал головой, но спорить не стал. Мы проговорили еще час — о планах, о деньгах, о том, как лучше организовать поездку. Розальев предлагал взять с собой охрану, я отказывался, говорил, что лишние люди только привлекут внимание. В конце концов, он согласился, что я поеду один, но с условием, что на месте меня встретят люди Гинцбурга.

К обеду, когда Розальев уже собрался уходить, в дверь снова позвонили. На этот раз посыльный принес конверт без подписи. Я распечатал, прочитал.

— Еще один, — сказал я, протягивая бумагу Розальеву.

Он пробежал глазами, присвистнул.

— Князь Зарецкий. Тоже хочет стреляться. За что?

— За то, что его дядя сидит в долгах после падения Волконских, — ответил я. — Логика простая: я виноват, значит, я должен ответить.

— Бред.

— Согласен. Но от этого не легче.

Я положил вызов в папку, где уже лежал первый. Розальев посмотрел на меня с сочувствием.

— Давят со всех сторон через любые щели, — сказал он. — Я узнаю, что говорят в молодежных кругах. Может, удастся кого-то отговорить.

— Вряд ли, — ответил я. — Но попробовать стоит. Хоть список всех недовольных узнаем.

Он ушел, пообещав заехать завтра с новостями. Я остался один, разбирая бумаги. Документы на земли, сметы, планы, письма — все это лежало передо мной, требуя внимания, но мысли мои были далеко.

Вечером принесли третий вызов. На этот раз от какого-то мелкого дворянина, чью фамилию я слышал впервые. Я прочитал, усмехнулся и отложил в сторону.

Четвертый пришел уже за полночь. Я не спал, сидел в кабинете, перечитывал письмо отца, когда в дверь постучали. Алевтина Петровна, заспанная, в накинутом платке, протянула конверт.

— Посыльный сказал, срочное, — прошептала она.

Я развернул. Еще один вызов. От сына барона Шульгинского, который был женат на племяннице Волконского. Я отложил письмо, посмотрел на стопку, выросшую за день.

Четыре вызова за сутки. И это только начало.

Я взял чистый лист бумаги, обмакнул перо и начал выписывать фамилии. Оболенский, Зарецкий, Мещерский, Шульгинский. Рядом с каждой — предположительная дата, когда они могли бы стреляться, если бы я согласился на все сразу. Потом зачеркнул эти даты — в голове всплыли слова Гинцбурга: «Время — деньги». И рудники, которые ждали, и чиновники, которые тянули с бумагами, и Женя, смерть которого приближалась с каждым днем.

Я отложил перо, откинулся в кресле.

— Сколько нужно смертей, чтобы от меня отстали? — спросил я вслух.

Вопрос так и остался висеть в тишине кабинета. Ответа не было.

Глава 5

Утро субботы началось с того, что Алевтина Петровна подала мне за завтраком свежий номер «Московских ведомостей». Она делала это каждое утро, но сегодня в ее жесте было что-то особенное — торжественное, почти испуганное.

— Тут про вас, Мишенька, — сказала она, кивая на газету. — На первой странице.

Я развернул лист. Третья полоса, в самом верху, жирным шрифтом: «Победа князя Дюжева: новые вызовы для старой аристократии». Ниже — текст, набранный мелко, экономно, без лишних восторгов.

Я пробежал глазами первые строки.

«На минувшей неделе в Сенате завершилось дело, которое уже названо одним из самых громких в этом десятилетии. Князь Михаил Александрович Дюжев, последний представитель древнего, но обедневшего рода, сумел доказать незаконность сделок, посредством которых род Волконских на протяжении многих лет присваивал земли и рудники, принадлежавшие Дюжевым по праву наследования. Иск был удовлетворен, документы аннулированы, и князь Дюжев вступил во владение наследством, которое многие уже считали безвозвратно утерянным».

Далее шло перечисление — сухие, казенные фразы, которые, должно быть, перекочевали в газету из протоколов заседаний. Но ближе к концу тон статьи менялся.

«Однако общественный резонанс, вызванный этим решением, нельзя недооценивать. Влиятельные семьи, связанные с Волконскими родственными или финансовыми узами, выражают недовольство. В кулуарах уже поговаривают о возможных дуэлях и даже о более серьезных последствиях. Некоторые аналитики задаются вопросом: как отразится этот скандал на рынке карагатона, который и так переживает не лучшие времена? Рудники Дюжевых, ныне возвращенные законному владельцу, простаивают. Если в ближайшее время добыча не будет восстановлена, цены на магические кристаллы могут взлететь, что ударит по карману не только аристократии, но и казне. Остается надеяться, что князь Дюжев сумеет справиться с вызовами, которые ставит перед ним не только его положение, но и вся империя».

Я отложил газету, отхлебнул кофе. Статья была написана грамотно, сдержанно, но подтекст читался ясно: «Вы победили, князь. Но что дальше? Справитесь ли вы с тем, что получили?»

— Не нравится мне это, — сказала Алевтина Петровна, стоя у стола и глядя на меня с тревогой. — Пишут, пишут, а сами, поди, радуются, что у вас трудности.

— Это нормально, — ответил я. — Газеты живут скандалами. Если бы у меня все было гладко, про меня бы забыли на следующий же день.

— А может, и забыли бы? — она вздохнула. — Иногда лучше быть незаметным, чем вот так... на виду.

— Не получится, — я допил кофе, поставил чашку. — Слишком далеко зашло.

Я поднялся в кабинет, сел за стол. Статья крутилась в голове, и не только она. Слова о рынке карагатона, о падении цен, о простаивающих рудниках — все это перекликалось с тем, что говорил Гинцбург. Время уходило. И если я не начну действовать прямо сейчас, то рискую потерять не только земли, но и репутацию.

В дверь постучали. Вошел Игнат, неся в руках конверт с гербовой печатью.

— Посыльный принес, — сказал он, протягивая мне. — Из Сената, говорит.

Я взял конверт, вскрыл. Внутри оказалась короткая записка, написанная твердым, размашистым почерком:

«Князь, жду вас сегодня в любое время. Дело не терпит отлагательств. Сенатор Струков».

Я поднялся, надел сюртук.

— Игнат, скажите Алевтине Петровне, чтобы не ждала меня к обеду. Я уезжаю.

— К кому же, если не секрет?

— К сенатору Струкову. По делам.

Он кивнул, вышел. Я спустился, накинул пальто и вышел на улицу.

Карета ждала у ворот — Розальев настоял, чтобы я держал хотя бы одну наемную наготове, и я скрепя сердце, согласился. Я назвал адрес, и мы покатили по заснеженной Москве. Осень уже вступила в схватку с зимой и успешно проигрывала. Но это добавляло городу свое очарование, жаль, завтра все это растает и превратиться в лужи.

Дом Струкова на Большой Никитской выглядел сегодня иначе, чем в прошлый раз. Может быть, потому, что был день, а не вечер, а может быть, потому что я сам изменился — стал увереннее, спокойнее. Лакей, открывший дверь, проводил меня на второй этаж, в кабинет, и я вошел без долгого ожидания.

Сенатор сидел за столом, перед ним лежала стопка бумаг — выше, чем в прошлый раз. Он поднял на меня глаза, и я заметил, что лицо его было не просто усталым — оно было озабоченным.

— Садитесь, князь, — сказал он, указывая на кресло. — Времени у нас мало, а разговора много.

Я сел. Он помолчал, будто собирался с мыслями, потом протянул мне толстую папку, перевязанную тесемкой.

— Вот. Документы на ваши земли и рудники. Официальные, заверенные, с печатями. Теперь вы полноправный владелец всего, что принадлежало вашему отцу и деду.

Я взял папку, развязал тесемку, пробежал глазами первые листы. Всё было правильно — подписи, печати, номера дел. Казалось, победа, наконец, стала окончательной. По крайней мере, по документам.

— Благодарю, — сказал я, поднимая глаза. — Вы очень помогли.

Струков не улыбнулся. Он смотрел на меня тяжелым, пронзительным взглядом, и я понял, что сейчас услышу то, что мне не понравится.

— Не благодарите раньше времени, князь, — сказал он. — Потому что хорошие новости на этом кончаются.

Он откинулся в кресле, сцепил пальцы.

— Волконские, как вы понимаете, не сидели сложа руки. Даже после того, как их дела в Сенате проиграны, они успели сделать подобрать хвосты, оставив за собой последнее слово. И не одно.

— Что случилось? — спросил я, хотя уже догадывался.

— По нашим данным, перед тем как покинуть ваши рудники, они завалили несколько шахт. Целенаправленно, с использованием взрывчатки. Не все, но самые богатые жилы, те, что давали карагатон высшего качества. Теперь эти шахты не работают, и чтобы их восстановить, потребуются недели, а то и месяцы.

Я молчал, до хруста сжав кулаки. Внутри все кипело, но лицо оставалось спокойным.

— Вы знали об этом? — спросил я.

— Подозревал, — ответил он. — Но подтверждение получил только вчера. Мои люди на Урале передали. Волконские готовили эту диверсию заранее, еще до слушания. На случай если проиграют.

— То есть, даже если бы я не выиграл дело, они бы это сделали? — я усмехнулся. — Чтобы никому не досталось?

— Именно, — кивнул Струков. — Это не просто подлость по отношению к вам, князь. Это предательство самой империи, потому что карагатон с ваших рудников считался лучшим. И теперь, когда добыча остановлена, рынок начинает лихорадить. Как вы понимаете, все дороги ведут к вам. Волконские сделали все, даже в ущерб себе, чтобы ваш род был опозорен и стерт с лица земли.

Он подвинул ко мне еще одну папку, потоньше.

— Здесь сводки за последние две недели. Цены на карагатон выросли на двадцать процентов. Если добыча не возобновится в ближайшее время, рост продолжится. А это ударит по всем — по армии, по магическим артефактам, по обороне. Император крайне недоволен.

Я открыл папку, просмотрел цифры. Струков не преувеличивал. Графики шли вверх круто, почти вертикально.

— Но ведь рудники Дюжевых — не единственные в империи, — сказал я. — Есть другие месторождения, другие владельцы...

— Есть, — согласился Струков. — Но их карагатон хуже по качеству. Для боевых артефактов, для жезлов высшего ранга нужен именно тот, что добывался на ваших шахтах. Без него эффективность магического оружия падает. А в свете последних событий на границах...

Он недоговорил, но я понял.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

— Я предлагаю, нет, даже настаиваю, что вам нужно поехать на Урал. Завтра. Или сегодня, если успеете собраться. — Он посмотрел на меня в упор. — Вы должны лично заняться восстановлением шахт. Нанять людей, закупить оборудование, организовать работы. Никто за вас этого не сделает. Это хоть как-то убережет вас от волнений в обществе, да и император поверит в серьезность ваших намерений.

— Я понимаю, — сказал я. — Но у меня в Москве остались дела. Бумаги, которые требуют подписей...

— Бумаги подождут, — перебил он. — Император не будет ждать. А император, князь, — это не Волконские. Если он решит, что вы не справляетесь, он найдет способ забрать земли обратно. Законно или не очень — неважно. У него есть возможности.

Я посмотрел на него. В его глазах не было угрозы — только холодная, жесткая правда.

— Вы думаете, он может это сделать? — спросил я.

— Я знаю, что он это делал раньше, — ответил Струков. — Не с вами, с другими. Когда владелец не мог обеспечить добычу, земли передавались тем, кто мог. Формально — на основании государственной необходимости. Фактически — по воле императора.

— И вы хотите сказать, что я могу потерять все, что только что получил? Но тогда кто получит разрушенные рудники? Снова Волконские?

— Нет, точно не они, — покачал головой Струков. — Они уже подорвали доверие к роду. Император найдет подходящие руки.

— Я понимаю.

— Если не начнете добычу в ближайшие недели, то и вы можете также потерять доверие, — он помолчал. — Я помог вам выиграть дело, князь. Но теперь вы должны помочь себе сами. Я не могу больше ничего сделать для вас в Москве.

Я откинулся в кресле, переваривая услышанное. Внутри все кипело — злость на Волконских, на императора, на эту бесконечную гонку, в которой не было ни минуты передышки. Но внешне я оставался спокоен. Холоден. Таким меня научили эти недели.

— Вы говорите, что Волконские завалили шахты, — сказал я. — Но это еще не все, верно? Они наверняка вывезли оттуда все, что могли. Оборудование, инструменты, может быть, даже готовый карагатон.

— Да, — кивнул Струков. — По отчетам, склады пусты. Они вывезли запасы еще до слушания. Что сделали с ними — неизвестно. Может, продали через подставных лиц, может, спрятали. Но на рудниках сейчас нет ничего, кроме заваленных шахт и пустых бараков.

— И вы хотите, чтобы я завтра же туда поехал. С пустыми руками. Без денег, без людей, без оборудования.

— Деньги у вас есть, — возразил он. — Гинцбург обещал финансирование. Людей вы найдете на месте — там работали многие годы, те, кто знает каждую жилу. Оборудование можно закупить в Екатеринбурге, это недалеко.

— А время? — я посмотрел ему в глаза. — У меня нет времени, сенатор. Вы же сами сказали: император не будет ждать. А я, кроме рудников, должен разбираться с дуэлями, с недовольными, с теми, кто хочет моей смерти.

— Это ваши проблемы, князь, — Струков развел руками. — Я не могу решать их за вас.

Он говорил жестко, но без злорадства. Просто констатировал факт.

— Вы помогали мне не из благородства, — сказал я. — У вас были свои причины.

— Были, — согласился он. — И есть. Волконские — враги не только ваши. Многие хотели их падения.

Я помолчал, обдумывая.

— Мне нужны люди, — сказал я, наконец. — Те, кому я могу доверять. Не просто рабочие, а управляющие, мастера, инженеры. У меня нет таких людей. Отец мой их не оставил, а сам я не успел никого найти.

Струков покачал головой.

— Я не могу вам их дать. Мои люди нужны мне самому. Но я могу посоветовать: обратитесь к Гинцбургу. У него есть связи на Урале, он может подыскать кого-то. Или к Трубецкому — у него тоже есть люди, которые работали на рудниках раньше.

— Вы не оставляете мне выбора, сенатор, — я встал, Струков поднялся следом.

— Выбор есть всегда, князь. — Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением — не то сожаление, не то предостережение. — Вы можете отказаться от рудников. Продать их, найти покупателя, жить на вырученные деньги. Но тогда вы потеряете влияние. А без влияния вы не сможете защитить себя от тех, кто хочет вашей смерти. Думайте.

Я взял папку с документами, сунул под мышку.

— Я подумаю, — сказал я. — Но вы правы: выбора у меня почти нет.

Он кивнул, и я вышел из кабинета, не прощаясь.

На улице было холодно. Морозный воздух быстро забрался под пальто, и я глубоко вздохнул, прогоняя злость. Струков был прав — и это бесило больше всего. Я выиграл битву, но война только начиналась. И теперь на кону стояло не только мое положение, но и сама возможность оставаться в этом мире.

Я сел в карету, назвал адрес. По дороге домой я думал о том, что сказал сенатор. Император недоволен. Рынок карагатона падает. Рудники завалены. А времени нет.

И где-то на задворках сознания маячило видение — Женя, падающий в пыль на заставской дороге. Я должен был спасти его. Но для этого мне нужно было время, которого у меня не было.

Выход был один: ехать на Урал. И как можно скорее.

Но сначала — разобраться с делами в Москве. С дуэлями, с вызовами, с теми, кто хотел моей смерти. И с теми, кто, как Струков, уже сделал свое дело и теперь смотрел со стороны.

Я закрыл глаза, откинулся на сиденье.

Выкручивайтесь сами, князь. Вы сами этого хотели.

И я хотел. Но теперь, когда победа оказалась такой хрупкой, я начинал понимать, что цена ее выше, чем я предполагал.

***

Гостиная князя Оболенского была похожа на поле боя после отступления. Пустые бутылки из-под шампанского и коньяка валялись на столе, на полу, на подоконниках. Пепел из трубок и сигарет покрывал скатерть серым налетом, и воздух был таким густым, что его можно было резать ножом.

Оболенский сидел в кресле, вытянув ногу, и массировал забинтованную руку. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные круги, но глаза горели лихорадочным огнем.

— Месяц, — сказал он, и голос его дрожал от злости. — Этот выскочка посмел назначить мне месяц. Как будто я школьник, которого можно отправить в угол до особого распоряжения.

Зарецкий стоял у камина, хотя огонь давно погас. Он крутил в руках хрустальный бокал, и желваки на его скулах ходили ходуном.

— Ты еще легко отделался, — сказал он, не поворачиваясь. — Мой вызов он вообще проигнорировал. Посыльный вернулся с пустыми руками. Сказал, что князь Дюжев слишком занят, чтобы отвечать на такие пустяки.

— Пустяки? — Мещерский, сидевший в углу на диване, вскочил. — Наши вызовы — пустяки? Наша честь — пустяки? Да кто он такой, чтобы так с нами разговаривать?

— Он тот, кто победил Волконских, — тихо сказал барон Шульгинский, сидевший в кресле у окна. — И кто, если верить слухам, собирается восстанавливать рудники и становиться чуть ли не самым богатым человеком в Москве.

— Богатым? — Оболенский усмехнулся, и усмешка его была кривой, недоброй. — Пока он будет возиться с этими рудниками, мы найдем способ его достать. Не может же он сидеть в своей норе вечно.

— Он и не сидит, — заметил Зарецкий. — Вчера был у Горчаковых. Позавчера — у Гинцбурга. Сегодня, говорят, к Струкову ездил. Он везде бывает, но с ним не поговорить — охрана, вечно спешит, отмахивается как от назойливых мух.

— Назойливых мух, — повторил Мещерский, и лицо его побагровело. — Он нас назойливыми мухами считает? Нас? Потомков древнейших родов?

— Он считает нас теми, кто проиграл, — сказал Шульгинский, и в голосе его прозвучала ледяное спокойствие. — И он, в общем-то, прав. Волконские проиграли. Мы проиграли. Наши семьи теряют земли, деньги, влияние. А он — приобретает.

— Поэтому мы должны действовать, — Оболенский подался вперед, и бинты на его руке намокли от пота. — Не ждать, пока он станет неуязвимым, а ударить сейчас. Пока он еще не окреп.

— Ударить? — Зарецкий повернулся к нему. — Как? Дуэлью, на которую он назначил срок через месяц? Он просто оттягивает время, надеясь, что мы остынем.

— Не остынем, — сказал Мещерский. — Я, например, зол как никогда. И чем больше жду, тем злее становлюсь.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Шульгинский.

Мещерский шагнул к столу, налил себе коньяку, залпом выпил.

— Подкараулить его в темном переулке, — сказал он, и глаза его блеснули. — Всем вместе. Четверо против одного — он не справится. Даже если он умеет крутить руки пьяным дуракам.

Оболенский дернулся, как от удара.

— Ты это мне?

— Я вообще, — отмахнулся Мещерский. — Неважно кому. Важно — результат. Он исчезнет, и все дела. Никто и не узнает, кто это сделал. А если узнают — мы скажем, что он первый напал. Свидетелей-то не будет.

На секунду в комнате повисла тишина. Оболенский смотрел на Мещерского, Зарецкий — на обоих, Шульгинский — в окно.

— Нет, — сказал наконец Зарецкий. — Это не дело.

— Почему? — Мещерский повысил голос. — Ты что, испугался?

— Не испугался, — Зарецкий шагнул к нему, и в его голосе зазвенел металл. — Но вопросы чести решаются по правилам. Дуэль — это одно. Нападение из-за угла — это уже бандитизм. Мы не уличные хулиганы, чтобы марать руки в грязи.

— Ах, честь! — Мещерский усмехнулся. — О чем ты говоришь? Какая честь, когда наши семьи разорены, наши имена оплеваны, а этот выскочка ходит по Москве как победитель?

— О той самой чести, которую наши деды передали нам, — твердо сказал Зарецкий. — Если мы сейчас нападем на него из-за угла, мы опустимся до его уровня. Или даже ниже. И тогда мы ничем не будем отличаться от тех наемников, которых Волконские нанимали для своих грязных дел.

— Зарецкий прав, — неожиданно подал голос Шульгинский. — Мы должны действовать открыто. Чтобы все видели: мы защищаем свою честь, а не прячемся по подворотням.

— Но дуэль через месяц — это слишком долго, — возразил Оболенский. — За это время он может уехать на Урал, и мы его потеряем.

— Тогда надо устроить так, чтобы он не уехал, — сказал Зарецкий. — Или чтобы дуэль состоялась раньше.

— Как?

Зарецкий задумался, потер подбородок.

— Говорят, он часто ездит к Гинцбургу. Дорога от его дома до банка идет через переулки. Если организовать случайную встречу — не нападение, а именно встречу, — он не сможет отказаться от дуэли на месте. Отказаться — значит признать себя трусом. А он не трус.

— А если он все равно откажется? — спросил Мещерский.

— Тогда мы объявим его трусом при всех. И этого будет достаточно, чтобы его репутация рухнула. А без репутации он ничто. Даже с его рудниками.

Оболенский кивнул, и на лице его появилась жестокая улыбка.

— Это идея. Мы подкараулим его, когда он будет ехать к банкиру. Остановим, вызовем. Он не сможет отказаться — свидетели будут. А если откажется — мы разнесем это по всем газетам.

— А если согласится? — спросил Шульгинский. — И победит? Он уже показал, что умеет обращаться с оружием.

— Не победит, — уверенно сказал Зарецкий. — Мы будем стрелять не по одному, а по очереди. Если он убьет одного, остальные будут стрелять. Он не справится с тремя.

— Это уже не дуэль, а бойня, — заметил Шульгинский.

— Это война, — поправил Оболенский. — А на войне все средства хороши.

Мещерский хлопнул ладонью по столу, и бутылки звякнули.

— Решено! Завтра же начинаем слежку. Узнаем его маршруты, привычки. И нападем, когда он будет один.

— Не нападем, — поправил Зарецкий. — Вызовем. По всем правилам. Чтобы никто не мог сказать, что мы действовали подло.

— Хорошо, вызовем, — согласился Оболенский. — Но должны быть готовы ко всему. Если он начнет стрелять — мы должны ответить. И не промахнуться.

Они подняли бокалы — кто с коньяком, кто с шампанским, кто с чем придется.

— За нашу победу, — сказал Оболенский. — За честь наших семей. За то, чтобы Дюжев запомнил этот день навсегда.

— За Дюжева, — усмехнулся Мещерский. — Точнее — за его смерть.

Они выпили, и гостиная снова наполнилась хриплыми голосами, злым смехом, звоном посуды. Никто из них не заметил, как в углу комнаты за тяжелой портьерой кто-то шевельнулся. Лакей, прислуживавший за ужином, бесшумно выскользнул в коридор, спустился по черной лестнице и вышел на улицу.

Через час записка с подробным отчетом лежала на столе у Андрея Вяземского, хорошего друга Розальева.

— Передай князю, — сказал Андрей посыльному. — Пусть знает, какие шавки на него точат зубы.

Глава 6

Поздний вечер того же дня застал меня в кабинете за разбором бумаг. Документы от Струкова лежали передо мной аккуратной стопкой — теперь уже окончательные, с печатями, с подписями. Победа, которую я ждал так долго, наконец стала реальностью. Но радости не было. Только тяжесть на сердце и понимание, что это только начало.

Я отложил перо, подошел к окну. В переулке было темно, фонарь у ворот мигал, отбрасывая дрожащие тени на снег. Никаких фигур в черных сюртуках, никаких подозрительных прохожих. Но я знал, что они там. Или не они, но кто-то, кто следил, ждал, готовился.

— Алевтина Петровна, — позвал я, выходя в коридор.

Она появилась из кухни, вытирая руки о фартук.

— Что, Мишенька?

— Мне нужно собираться в дорогу. На Урал. Завтра или послезавтра.

Она замерла, и лицо ее побелело.

— Так скоро? А как же дела в Москве? А документы? А...

— Документы в порядке, — перебил я. — Дела подождут. А рудники не ждут. Струков сказал, что если я не начну добычу в ближайшие недели, император может забрать земли обратно.

— Господи, — она перекрестилась. — И когда только это кончится? Только от одной беды отбились, другая на подходе.

— Не на подходе, — сказал я. — Она уже здесь. И с ней надо что-то делать.

Я прошел в спальню, открыл шкаф. Алевтина Петровна стояла в дверях, глядя, как я вынимаю вещи.

— Вы не умеете собираться, Мишенька, — сказала она, отстраняя меня. — Дайте я. Сами только все помнете.

Она принялась аккуратно складывать рубашки, сюртуки, белье. Я отошел к окну, наблюдая за ее быстрыми, умелыми движениями.

— Возьмите теплое, — сказал я. — На Урале сейчас морозы.

— Знаю, знаю, — она кивнула. — Я не вчера родилась. Игнат рассказывал, какие там зимы. Он, кстати, хотел с вами поговорить.

— Позовите.

Она вышла, и через минуту в дверях появился Игнат. Он был в той же старой куртке, в картузе, но лицо его было решительным, почти торжественным.

— Слышал, собираетесь на Урал, — сказал он, присаживаясь на стул у двери.

— Собираюсь, — ответил я. — Завтра или послезавтра.

— Возьмите меня с собой, — он сказал это так просто, будто речь шла о прогулке в соседний переулок.

Я удивленно поднял брови.

— Вас? Зачем?

— А затем, — он помолчал, собираясь с мыслями, — что я там работал. Те шахты знаю как свои пять пальцев. Каждый завал, каждую жилу. Если кто и сможет разобраться, что Волконские натворили, так это я.

— Игнат, — я покачал головой, — вам же... сколько лет?

— А это неважно, — отмахнулся он. — Силы еще есть. И опыт, какой ни у кого больше нет. Вы там один пропадете. А с вами поедут чужие люди, которым вы не доверяете. А я — свой. И мне вы доверяете.

Он смотрел на меня в упор, и в глазах его светилась такая уверенность, что я на секунду заколебался.

— А как же дом? — спросил я. — Кто здесь останется? Алевтина Петровна одна не справится. Конь, хозяйство...

— Об этом не беспокойтесь, — он достал из кармана куртки замусоленный листок, протянул мне. — Есть у меня племянник знакомого. Молодой парень, двадцати лет, ищет работу. Я его знаю с детства, он из хорошей семьи, не вор и не пьяница. За конем присмотрит, Алевтине Петровне поможет с тяжестями. А если что — я за него головой отвечаю.

Я взял листок, пробежал глазами. Короткая запись: «Петр Ильин, сын Ильи Михеева, крестник мой».

— Вы уверены в нем?

— Уверен, — твердо сказал Игнат. — Он не подведет. И потом, — он понизил голос, — вы же сами понимаете, что в доме нужна мужская рука. А я здесь, если честно, уже не так полезен, как раньше. Конюшню отстроили, конь здоров — теперь только следить. А на рудниках я нужнее.

Я задумался. С одной стороны, он был прав: свой человек на месте — это бесценно. С другой — я не хотел подвергать его опасности. Игнат был стар, но крепок, и я знал, что он не отступит, если что-то пойдет не так.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думайте, — он кивнул и вышел.

Алевтина Петровна, которая стояла в коридоре и, видимо, слышала весь разговор, вошла в комнату.

— Возьмите его, Мишенька, — сказала она тихо. — Он прав. Свой человек рядом — это надежно. А здесь мы как-нибудь справимся.

— А если этот Петр окажется не тем, за кого себя выдает?

— Игнат за него поручился, — она пожала плечами. — А Игнат не подведет. Я его знаю тридцать лет.

Я вздохнул. Внутри все сжималось от нехорошего предчувствия, но я понимал, что выбора нет. Игнат нужен был там, на Урале. А здесь... здесь придется рисковать.

— Ладно, — сказал я. — Пусть собирается.

Алевтина Петровна кивнула и вышла. Я остался один, глядя на раскрытый чемодан, в котором она уже успела аккуратно уложить половину вещей.

В дверь позвонили. Резко, настойчиво, не как обычно.

Я спустился, открыл. На пороге стоял Розальев — без пальто, в одном сюртуке, хотя на улице уже стоял минус. Лицо его было бледным, взволнованным, и я сразу понял: случилось что-то серьезное.

— Заходи, — сказал я, пропуская его.

Он прошел в прихожую, не раздеваясь.

— Мишель, у меня новости. Плохие.

— Говори.

Мы поднялись в кабинет, я закрыл дверь. Розальев сел в кресло, провел рукой по лицу.

— Помнишь тех щенков, которые вызвали тебя на дуэль? Оболенский, Зарецкий, Мещерский, Шульгинский?

— Помню.

— Они собрались сегодня вечером у Оболенского. Пили, обсуждали, как тебя убить.

Я сел напротив, сцепил пальцы.

— И что они придумали?

— Сначала хотели напасть из-за угла, всем скопом, — Розальев усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Но Зарецкий сказал, что это не по правилам. Честь, понимаешь, не позволяет. Поэтому они решили подкараулить тебя, когда ты будешь ехать к Гинцбургу, и вызвать на дуэль на месте. А если откажешься — объявить трусом при всех.

— А если соглашусь?

— Будут стрелять по очереди. Если ты убьешь одного, остальные будут стрелять. Они не собираются соблюдать правила, Мишель. Это будет не дуэль, а бойня.

Я молчал, переваривая услышанное. Злость поднималась из груди, горячая, тяжелая, но я подавил ее.

— Откуда ты узнал?

— У Оболенского служит лакей. Парень моего человека. Он все слышал и передал. — Розальев посмотрел на меня. — Ты не можешь ехать один. Ни на Урал, ни даже до банка. Они будут ждать.

— А что ты предлагаешь?

— Во-первых, я остаюсь у тебя сегодня. На всякий случай. Во-вторых, я беру отпуск на неделю. Буду с тобой везде, куда ты поедешь.

— А служба?

— Улажу, — он отмахнулся. — У меня есть знакомые, которые меня подменят. Не впервой.

Я покачал головой.

— Женя, ты не можешь бросить службу из-за меня.

— Могу, — твердо сказал он. — Потому что, если с тобой что-то случится, мне будет стыдно смотреть в глаза твоей экономке. И в зеркало тоже.

Он сказал это так, что спорить было бесполезно. Я кивнул.

— Хорошо. Но только на неделю.

— Договорились. — Он встал, подошел к окну, выглянул. — А ты уверен, что тебе нужно на Урал? Прямо сейчас?

— Уверен, — ответил я. — Струков сказал, что если я не начну добычу в ближайшее время, император может забрать земли обратно.

— Император? — Розальев повернулся ко мне. — Ты шутишь?

— Нисколько. Он недоволен, что рынок карагатона падает. И если я не исправлю ситуацию...

— То он найдет того, кто исправит. Понятно. — Розальев вздохнул. — И когда ты планируешь выезжать?

— Как только закончу с делами в Москве. Завтра заеду к Гинцбургу за деньгами, потом к Струкову — за последними бумагами. И, может быть, послезавтра.

— Тогда я завтра же улажу вопросы на службе и приеду с вещами.

Он остался ночевать. Мы проговорили до полуночи — о планах, о вызовах, о том, как лучше организовать поездку. Розальев предлагал взять с собой охрану, я отказывался — лишние люди только привлекут внимание. В конце концов, мы сошлись на том, что поедем вдвоем, а на месте, на Урале, наймем местных.

Утром, едва я успел позавтракать, в дверь позвонили. Посыльный из Сената принес конверт с гербовой печатью. Я распечатал, пробежал глазами. Короткая записка от секретаря Струкова: «Князь, просим вас срочно прибыть в Сенат. Есть важные новости».

— Опять? — Розальев заглянул мне через плечо. — Что на этот раз?

— Не знаю, — я спрятал записку в карман. — Но раз срочно, значит, надо ехать.

Мы вышли на улицу. Карета ждала у ворот. Я велел кучеру ехать на Большую Никитскую, и мы покатили по утренней Москве.

В Сенате нас провели сразу, без очереди. Секретарь Струкова — молодой человек с острой бородкой и беспокойными глазами — встретил нас в приемной.

— Князь, сенатор просил передать вам это, — он протянул мне еще один конверт, толще первого. — И сказал, что личная встреча не требуется. Все, что нужно, — здесь.

Я взял конверт, распечатал. Внутри лежало письмо на плотной бумаге и несколько приложений.

«Князь, — писал Струков. — По нашим каналам удалось выяснить, что на складах под Екатеринбургом сохранилось оборудование, которое Волконские не успели вывезти. Частично — ваше, частично — казенное, но его можно использовать для восстановления шахт. Прилагаю список и адреса. Также есть люди, которые работали на ваших рудниках раньше и готовы вернуться. Свяжитесь с ними, как прибудете на место».

Я перечитал письмо дважды. Хорошая новость — первая за долгое время. Оборудование, люди — это то, что нужно было для старта.

— Что там? — спросил Розальев.

— Струков нашел оборудование на складах под Екатеринбургом. И людей, которые готовы работать.

— Это же отлично!

— Да, — я спрятал письмо в карман. — Но это не отменяет того, что мне нужно ехать.

Мы вышли из кабинета, прошли по длинному коридору. Я уже взялся за ручку двери, ведущей на лестницу, как вдруг в углу у самого потолка сгустилась тень.

Я замер. Розальев, шедший за мной, чуть не налетел на меня.

— Ты чего?

— Тихо, — сказал я, не оборачиваясь.

Тень дрогнула, и из нее проступила фигура. Высокий, сухопарый, в черном сюртуке, с седыми висками и глазами цвета старого льда. Хранитель. Он смотрел на меня секунду — не больше, — а потом тень снова сгустилась, и он исчез.

Ни слова. Ни угрозы. Ни предупреждения. Просто напоминание: они здесь. Они видят. Они ждут.

— Мишель? — Розальев тронул меня за плечо. — Ты побледнел. Что случилось?

— Ничего, — я открыл дверь, шагнул на лестницу. — Показалось.

Мы вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и я глубоко вздохнул, прогоняя наваждение. Но стоило мне поднять глаза, как я заметил их. Двое в штатском, на другой стороне улицы. Не Хранители — обычные люди, но смотрели они прямо на меня, и в их позах было что-то напряженное, выжидающее.

— Слежка, — сказал я тихо.

Розальев проследил за моим взглядом.

— Вижу. Твои или чужие?

— Чужие, — ответил я. — Мои не прячутся.

— Оболенский обещал следить, — напомнил Розальев. — Может, его люди.

— Может.

Я сел в карету, Розальев — рядом. Кучер дернул вожжи, и мы покатили.

— Это начинает раздражать, — сказал я, глядя в окно. — Постоянно оглядываться, ждать удара из-за угла. Теперь мне нужна охрана даже в туалет.

— Наймем, — Розальев пожал плечами. — Денег у тебя теперь хватит.

— Дело не в деньгах. Дело в том, кому доверять.

Он помолчал, потом сказал:

— Я говорил с начальником. Отпуск мне дали. Неделя.

— Всего неделя?

— Пока неделя. Дальше посмотрим. — Он повернулся ко мне. — Но за эту неделю мы успеем многое. Я буду с тобой везде. А когда меня не будет — оставлю Андрея с ребятами.

— Андрей нужен здесь. Дом охранять.

— А он и будет здесь. А с тобой поедут другие.

Я хотел возразить, но он перебил:

— Мишель, не спорь. Ты нужен живым. И не только мне.

Я вздохнул.

— Ладно. Делай, что считаешь нужным.

Он вышел из кареты у своего дома, чтобы собрать вещи, и я поехал дальше один.

А дома меня ждал еще один сюрприз — графиня Анна Павловна.

Я узнал ее еще от ворот — яркое платье, огромная шляпа с перьями, и голос, который был слышен, наверное, на другом конце переулка. Алевтина Петровна стояла в прихожей бледная, растерянная, и, увидев меня, только руками развела.

— Михаил Александрович! — графиня бросилась ко мне, едва я переступил порог. — Наконец-то! А я уж думала, вы не придете!

— Анна Павловна, — я помог ей снять пальто, хотя она, кажется, не собиралась этого делать, — что случилось?

— Случилось! — она схватила меня за руку, и я почувствовал, как дрожат ее пальцы. — Видение! Опять видение! Вы не можете ехать!

Я замер.

— Куда?

— Не знаю! — она говорила так громко, что, наверное, было слышно на улице. — Я видела! Дорога! Дорога и ваша карета, а вокруг — люди с оружием. И вы... вы лежите, и кровь...

Она недоговорила, прижала платок к губам.

Я взял ее за плечи, усадил в кресло.

— Анна Павловна, успокойтесь. Расскажите все по порядку.

— Я уже все сказала, — она всхлипнула. — Вам нельзя ехать. Там смерть. Я видела.

Я сел напротив, глядя ей в глаза.

— Анна Павловна, я понимаю, что вы хотите помочь. Но я не могу не ехать. Это вопрос государственной важности.

— А если вы умрете, вы тоже потеряете все! — она вскочила, подбежала к двери и встала перед ней, раскинув руки. — Я не выпущу вас! Не выпущу, пока не пообещаете, что не поедете!

Я смотрел на нее, и внутри поднималось раздражение. Но я понимал, что она говорит искренне, и спорить с ней было бесполезно.

— Анна Павловна, — сказал я как можно спокойнее, — я не могу отказаться от поездки. Но я могу обещать, что подготовлюсь лучше. Возьму охрану, поеду не один. И буду осторожен.

— Охрана не поможет, — она покачала головой. — Если смерть пришла по душу, от нее не откупишься.

— Тогда что вы предлагаете?

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Я могу помочь, — сказала она наконец. — У меня есть деньги, люди, связи. Я найму для вас лучших телохранителей, самых надежных. Я дам вам амулеты, которые защитят в дороге. Я...

— Анна Павловна, — перебил я, — зачем вам это? Зачем вам помогать мне?

Она посмотрела на меня, и в глазах ее я увидел что-то, чего раньше не замечал. Не любовь, нет — что-то другое. Страх.

— Потому что вы важны, — сказала она тихо. — Здесь и сейчас. Я не знаю, почему, но я чувствую. Если вы умрете — случится что-то страшное. Не только с вами. Со всеми.

Я молчал. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было столько отчаяния, что я невольно почувствовал себя виноватым.

— Я подумаю, — сказал я. — И обещаю: я не поеду, пока не буду уверен, что все готово. Хорошо?

— Хорошо, — она выдохнула, и плечи ее опустились. — Но вы даете слово?

— Даю.

Она кивнула, подошла, взяла меня за руку.

— Я верю вам, Михаил Александрович. Не обманите.

— Не обману.

Она ушла так же внезапно, как и появилась — шумно, с хлопаньем дверей, с криками на лестнице. Алевтина Петровна, которая все это время стояла в коридоре, перекрестилась.

— Господи, какая женщина, — сказала она. — Как ураган.

— Она хотела как лучше, — ответил я.

Через час приехал Розальев. С чемоданом, с коробкой, с каким-то длинным свертком, который оказался новой шпагой.

— Ну, Мишель, — сказал он, входя в кабинет и оглядываясь, — теперь мы готовы к любым поворотам событий!

— Ты слишком оптимистичен, — заметил я.

— А что мне еще остается? — он пожал плечами. — Если я начну бояться, то вообще ничего не смогу делать.

Он поставил чемодан в угол, повесил шпагу на спинку стула и сел в кресло.

— Рассказывай, что у тебя нового. Графиня была? Я видел ее карету у ворот.

— Была, — я усмехнулся. — Говорит, что в дороге меня ждет смерть. И требует, чтобы я никуда не ехал.

— И что ты ответил?

— Что подумаю.

Розальев покачал головой.

— Странная женщина. Но, говорят, ее видения иногда сбываются.

— Иногда, — согласился я. — Но не всегда.

В дверь постучали. Вошел Игнат, одетый по-дорожному — в теплом армяке, в валенках, с котомкой за плечами.

— Я готов, — сказал он. — Могу хоть сейчас ехать.

— Игнат, — я посмотрел на него, — вы уверены?

— Уверен, — он кивнул. — Я тут подумал и решил: поеду один. Сейчас. А вы приезжайте позже, когда с делами разберетесь.

— Один? — я удивился.

— А чего ждать? — он пожал плечами. — Меня здесь никто не знает и не поймет, куда я поехал. А на Урале, наоборот, знают. Я сам соберу нужную команду. И когда вы приедете, все уже будет готово.

Я задумался. В его словах был смысл. Игнат — человек не публичный, его отъезд никто не заметит. А на месте он сможет сделать то, на что у меня ушли бы дни.

— А если вас узнают? — спросил я. — Волконские могли оставить своих людей.

— Не узнают, — он усмехнулся. — Я с тех пор постарел, оброс бородой. Да и кто там помнит простого конюха?

— Игнат, вы не простой конюх, — сказал я. — Вы — мой человек. И если что-то случится...

— Не случится, — перебил он. — Я осторожный. И потом, — он понизил голос, — вы же сами говорили, что времени нет. А я могу начать уже едва сойду с поезда.

Розальев, слушавший наш разговор, кивнул.

— Он прав, Мишель. Чем раньше начнем, тем лучше.

Я помолчал, потом подошел к сейфу, достал деньги.

— Вот, — я протянул Игнату пачку ассигнаций. — На дорогу, на первое время. Если понадобится еще — телеграфируйте.

— Хватит, — он взял деньги, спрятал во внутренний карман. — А вы, ваше сиятельство, не задерживайтесь. Как только со всем разберетесь — приезжайте.

— Обязательно, — ответил я. — И берегите себя.

— И вы берегите, — он кивнул, поклонился и вышел.

Я проводил его до дверей, смотрел, как он идет по переулку, маленький, сутулый, с котомкой за плечами. И вдруг почувствовал, что на душе стало легче. Свой человек на месте — это надежно. Игнат не подведет.

Розальев подошел, встал рядом.

— Ну что, Мишель, — сказал он, — теперь у нас есть и план, и человек на месте. Осталось только пережить эту неделю и не дать этим щенкам тебя пристрелить.

— Не дадим, — ответил я.

Мы вернулись в кабинет, и я сел за стол, чтобы написать письмо Горчаковым. Объяснить, что я уезжаю, но ненадолго, что дела требуют моего присутствия, и что я вернусь, как только смогу.

Розальев сидел в кресле, чистил шпагу, и в комнате было тихо, только перо скрипело по бумаге.

За окном темнело. Москва готовилась к ночи, а я готовился к отъезду. И впервые за долгое время я чувствовал, что ситуация начинает исправляться. Не быстро, не легко, но начинает.

Глава 7

Утро понедельника выдалось морозным и ясным. Я стоял у окна в кабинете, глядя, как Розальев во дворе проверяет карету — заглядывает под сиденья, ощупывает обшивку, стучит по колесам. Он делал это уже в третий раз за последние полчаса, и я не мешал. После того, что рассказал его человек о заговоре молодых аристократов, осторожность не казалась лишней.

— Готов? — спросил он, заходя в дом.

На поясе у него висела шпага, под сюртуком угадывался револьвер. Я тоже был при оружии — кастет в кармане, револьвер с правой стороны, чтобы можно было выхватить, не перекрещиваясь со шпагой.

— Готов, — ответил я. — Но надеюсь, обойдется.

— Не надейся, — он усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Лучше будь готов к худшему.

Мы вышли на улицу. Извозчик — тот самый, что возил меня последние дни, мужик лет сорока с рябым лицом и вечно хмурым взглядом, — сидел на козлах, курил самокрутку.

— В банк Гинцбурга, — сказал я, забираясь в карету. — Тверская, знаете.

— Знаю, — он кивнул, затушил окурок и дернул вожжи.

Его Розальев тоже проверял, отправляя за ним следить одного из людей Андрея. Однако никаких подозрительных встреч, внезапных больших покупок и походов в рестораны не по карману, выявить не удалось.

Карета тронулась. Мы ехали не спеша, потому что лошади скользили на обледеневшей мостовой, а извозчик ругался сквозь зубы, натягивая вожжи. Розальев сидел напротив, то и дело выглядывал в окошко.

— Волнуешься? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Просто... не люблю, когда за мной следят, а я не могу ответить.

— Следят?

— С того самого дома, как выехали. Один, в темном пальто, на пролетке. Держится в отдалении, но не отстает.

Я выглянул в свое окно. Действительно, метрах в пятидесяти позади ехала простая пролетка, и в ней сидел человек в темном пальто и шляпе, надвинутой на глаза.

— Уверен, что он за нами?

— Уверен, — кивнул Розальев. — Я его уже видел утром, когда выходил из дома. Он стоял на углу, делал вид, что читает газету. Но газета была сложена так, что он не видел ни строчки.

— Может, просто совпадение?

— Может, — согласился он. — Но я не верю в совпадения.

Мы свернули на Тверскую. Улица была оживленной — экипажи, извозчики, редкие прохожие. Пролетка с человеком в темном пальто тоже свернула и продолжала следовать за нами. Но теперь Розальев смотрел не на нее, а вперед, на перекресток, где нам нужно было повернуть в переулок, чтобы сократить путь.

— Слушай, Мишель, — сказал он, — а может, поедем по главной улице? Крюк, конечно, но зато народу много.

— Неудобно, — ответил я. — Гинцбург ждет. И потом, если за нами следят, то чего бежать от них?

— Да, ты прав, а то решат, что мы решили убежать.

— Здесь больше вопрос, кто именно за нами следит. Если это молодые да горячие аристократы, они захотят напасть прилюдно, чтобы с пафосом, театральным представлением и открыты ртами свидетелей. Вполне, быть может, это просто слежка и нам сейчас ничего не грозит. В любом случае мы с тобой готовы к любому повороту событий.

Я похлопал по карману, где лежал револьвер. Розальев вздохнул, но спорить не стал.

Мы свернули в переулок. Узкий, темный, даже в это время дня. Дома стояли плотно друг к другу, окна выходили во дворы, и на улице было пустынно — только мы и пролетка сзади. Слишком близко, слишком подозрительно.

Ситуация разом изменилась. Я теперь уже и сам видел, что это место — просто идеально для нападения.

— Сейчас, — сказал Розальев, и голос его стал жестким.

Я не успел спросить, что он имеет в виду. Впереди из арки дома, выехала еще одна карета — черная, без гербов, с задёрнутыми шторками. Она перегородила переулок, и наш извозчик резко натянул вожжи, едва не свалившись с козел.

— Тпру, тпру, — закричал он, матерясь. — Куда прешь, окаянный?

Черная карета не ответила. Из нее выскочили четверо. В штатском, но держались они как солдаты — слаженно, быстро, без лишних движений. В руках у двоих были револьверы, у двоих — магические жезлы, тускло мерцающие в сером свете зимнего дня.

— Назад! — крикнул я извозчику, но было поздно.

Сзади пролетка с человеком в темном пальто тоже остановилась, перекрывая отступление. Из нее вышли еще двое.

Шестеро. Против нас двоих, извозчика я не считал.

— Выходим, — сказал я Розальеву. — В карете мы как в мышеловке.

Мы выскочили одновременно. Я — влево, он — вправо, чтобы не дать им сосредоточить огонь на одной цели. Розальев выхватил револьвер, я — свой. Первый выстрел прогремел раньше, чем я успел прицелиться — кто-то из нападавших не стал ждать.

Пуля ударила в карету, выбив щепку из дверцы. Розальев охнул — щепка, видимо, задела его, но он не остановился. Выстрелил дважды, и один из нападавших с револьвером покачнулся, выронил оружие и начал оседать на мостовую.

Я стрелял в того, кто был ближе всех, — молодой, гладковыбритый, с холодными глазами. Пуля попала ему в плечо, но он не упал, только отшатнулся, прижимая руку к груди. Второй уже поднимал жезл, нацеливаясь на меня.

Я нырнул за карету, услышал, как что-то просвистело над головой, и тут же рядом с ухом полыхнуло — жарко, ослепительно. Магический разряд ударил в стену дома, выбив кирпичную крошку, и я пригнулся еще ниже.

— Сзади! — крикнул Розальев.

Я обернулся. Двое из задней пролетки уже бежали к нам, держа оружие наготове. Один целился из револьвера, второй — из жезла. Я выстрелил не глядя, просто на звук шагов, и кто-то вскрикнул, споткнулся, упал. Но второй продолжал бежать.

Розальев стрелял влево, я — вправо, и переулок заполнился грохотом выстрелов, криками, звоном разбитых стекол. Кто-то из нападавших уже лежал на земле, кто-то отступил за карету, перезаряжая оружие. Я почувствовал, как плечо обожгло острой болью — пуля? Или магический разряд? Я не знал, не мог определить, только понял, что правая рука стала тяжелой, непослушной.

— Мишель! — крикнул Розальев. — Ты ранен?

— Не смертельно, — ответил я, перекладывая револьвер в левую руку.

Главарь нападавших — тот, что первым вышел из черной кареты, высокий, плотный, с лицом, которое я не мог разглядеть из-за надвинутой шляпы, — шагнул вперед, поднимая жезл. Я видел, как на его навершии загорается голубоватое свечение, как он целится мне в грудь.

Я выстрелил. Пуля попала ему в плечо, и он пошатнулся, выронил жезл. Свечение погасло, и я, не медля ни секунды, бросился вперед, сбивая его с ног. Мы рухнули на мостовую, и я, забыв о боли в правом плече, левой рукой вцепился ему в горло.

— Кто послал? — прохрипел я, глядя в его глаза. — Говори! Отпрыски Волконских?!

Он усмехнулся. Кровь текла из раны на плече, но он, кажется, не чувствовал боли. Только смотрел на меня с каким-то странным выражением — не страхом, не злостью, а чем-то похожим на жалость.

— Ты не понимаешь, — сказал он, и голос его был спокойным, будто он лежал не на холодной мостовой, а в теплой постели. — Тебя не заказали молодые шавки, которые трясут шпагами в гостиных. Ты мешаешь тем, кто выше. Гораздо выше.

— Хранители? — спросил я.

Он не ответил. Только усмехнулся шире, и в глазах его что-то погасло. Я понял — он умирал. Пуля задела что-то важное, или кровь уходила слишком быстро. Я отпустил его, поднялся на ноги.

В переулке стало тихо. Трое нападавших лежали на мостовой, не подавая признаков жизни. Еще один, раненый, пытался ползти к арке, но Розальев настиг его, ударил ногой, и он замер. Двое — те, что были из задней пролетки, — исчезли. Один убежал, второй, видимо, тоже, пока мы возились с главарем.

Извозчик наш сидел под каретой, дрожа всем телом, и бормотал что-то неразборчивое. Лошади храпели, били копытами, но с места не сдвинулись.

Вдалеке послышались свистки — полиция. Кто-то из жильцов, видимо, вызвал.

— Надо уходить, — сказал Розальев, подходя ко мне. — Полиция начнет допрашивать, а у нас нет времени.

— Не уйдем, — ответил я, кивая на раненого, который все еще пытался ползти. — Он расскажет, кто его нанял. Надо дождаться полиции.

— Ты в крови, — Розальев посмотрел на мое плечо. — Надо перевязать.

— Потом.

Свистки приближались. Из-за угла выбежали трое городовых, с револьверами наголо, в форме, которая была им великовата. Увидев тела на мостовой, они замерли, потом подняли оружие на нас.

— Всем стоять! Руки вверх!

Я поднял руки. Розальев — следом. Один из городовых узнал меня — тот самый усатый вахмистр, что был на месте ночного нападения в моем доме.

— Князь Дюжев? — спросил он, опуская револьвер. — Опять вы?

— Опять, — ответил я. — На нас напали. Шестеро. Трое убиты, один ранен, двое скрылись.

Вахмистр оглядел тела, покачал головой.

— Не везет вам, ваше сиятельство. — Он повернулся к подчиненным. — Обыскать тела, раненого — в участок, срочно вызвать врача. А вас, — он посмотрел на меня, — в больницу надо. Рана выглядит серьезно.

— Сначала допрос, — сказал я.

— Допрос подождет. — Он был непреклонен. — Если вы истечете кровью, какой с вас допрос?

Розальев поддержал его.

— Он прав, Мишель. Едем в больницу.

Я хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно. Правая рука онемела, и кровь, пропитавшая рукав, застывала на морозе, превращаясь в твердую корку.

— Ладно, — сказал я. — Но раненого не отпускайте. И допросите его без меня. Мне нужно знать, кто за этим стоит.

— Сделаем, — кивнул вахмистр.

Розальев помог мне забраться в карету. Извозчик вылез из-под нее, отряхнулся, побледнел, но сел на козлы.

— В больницу, — сказал Розальев. — Ближайшую.

— Двойная плата, — хрипло сказал извозчик. — За риск.

— Тройная, — ответил я. — Вези.

Он дернул вожжи, и карета, описав дугу вокруг трупов, покатила по переулку.

В больнице — небольшой, на два десятка коек, при одной из московских богаделен — меня приняли сразу. Фельдшер, молодой, с длинными усами и усталыми глазами, осмотрел рану, покачал головой.

— Повезло, — сказал он. — Пуля прошла навылет, кость не задела. Но мышца повреждена. Месяц не сможете пользоваться правой рукой в полную силу.

— Месяц? — я поморщился. — У меня нет месяца.

— Придется найти, — фельдшер промыл рану, наложил швы, перевязал. — Иначе руку потеряете. А с одной рукой много не сделаешь.

Розальев стоял рядом, ждал. На щеке у него красовалась царапина — от той самой щепки, которая вылетела из кареты. Он вытирал ее платком, но кровь все сочилась.

— А тебе? — спросил фельдшер, глядя на него. — Тоже пуля?

— Щепка, — ответил Розальев. — Заклейте пластырем, и хватит.

Фельдшер обработал царапину, наклеил пластырь, и мы вышли.

— В банк? — спросил Розальев, когда мы снова сели в карету.

— В банк, — ответил я. — Гинцбург ждет.

— Ты ранен, Мишель.

— Не смертельно. И потом, — я усмехнулся, — если мы не заберем деньги сегодня, завтра нападут снова. А с пустыми карманами воевать трудно.

Он вздохнул, но спорить не стал.

В банке нас встретили как героев — или как сумасшедших, я не понял. Служащие высовывались из-за стоек, провожая нас взглядами, и шептались. И не удивительно, мое пальто с дыркой в плече и в разводах крови, смешанной с грязью, кого угодно могло сбить с толку. Гинцбург вышел в приемную сам, увидел мою перевязанную руку, побледнел.

— Князь, что случилось?

— Нападение, — коротко ответил я. — Но дело не в том. Деньги готовы?

— Готовы, — он кивнул, провел нас в кабинет. — Но, может быть, вы отдохнете? Выпьете чаю?

— Деньги, — повторил я.

Он открыл сейф, достал пачку документов и толстый конверт.

— Здесь компенсация от императора за понесенные убытки. Пятьдесят тысяч рублей. Плюс мое финансирование — еще тридцать. Итого — восемьдесят. Этого хватит на восстановление шахт и на первое время.

Я взял конверт, взвесил на руке. Тяжелый. Восемьдесят тысяч — сумма, о которой я не мог мечтать еще месяц назад.

— Благодарю, — сказал я. — Вы не представляете, как это важно.

— Представляю, — ответил Гинцбург. — И надеюсь, что вы оправдаете мое доверие.

— Оправдаю, — пообещал я. — Часть денег я заберу, а для другой нужно открыть счет, не носить же с собой такую сумму.

— Весьма благоразумно, Михаил Александрович.

Мы вышли из банка через сорок минут. На улице мороз крепчал, но мне было тепло — от денег в кармане, от надежды, которая вдруг вспыхнула в груди. Восемьдесят тысяч. Это не просто цифры. Это возможность привести все в порядок. Восстановить рудники, нанять людей, купить оборудование. Да ту же охрану, чтобы больше никто не смел нападать.

Розальев смотрел на меня, улыбался.

— Ну что, Мишель? Теперь мы богаты?

— Богаты, — ответил я. — И это только начало.

Мы сели в карету. Извозчик, получивший тройную плату, был весел и разговорчив.

— Куда теперь, ваше сиятельство?

— Домой, — сказал я. — Домой.

Карета тронулась. Я смотрел в окно на заснеженные улицы, на прохожих, на фонари, и думал о том, что у меня теперь есть все, чтобы победить. Деньги, люди, планы. Осталось только не умереть раньше, чем я все это использую.

Розальев, сидевший напротив, чистил револьвер, насвистывал что-то веселое.

— Слушай, Мишель, — сказал он, не поднимая глаз. — А кто эти «высшие», о которых говорил тот наемник?

— Не знаю, — ответил я. — Но узнаю.

— Ты думаешь, это не Волконские и не их прихвостни?

— Думаю, что Волконские — только ширма. За ними кто-то стоит. Кто-то, кому невыгодно, чтобы я восстановил рудники. Кто-то, кому невыгодно, чтобы я жил.

— Император? Но он же, наоборот, заинтересован в твоих рудниках! — Розальев поднял глаза.

— Кто ж его знает, что у него на уме, — я помолчал.

Я не хотел втягивать его в эту историю. Хранители были опаснее, чем Волконские, и я не знал, как с ними бороться. Но теперь у меня были деньги. И время. И надежда.

Карета остановилась у дома. Я вышел, оглядел переулок — никого. Алевтина Петровна уже открывала дверь, увидев нас.

— Господи, Мишенька! — она всплеснула руками, заметив перевязанную руку. — Опять?!

— Опять, — я улыбнулся, проходя в дом. — Но теперь у нас есть деньги, чтобы нанять охрану.

— Деньги? — она не поняла.

— Восемьдесят тысяч, Алевтина Петровна. Компенсация от императора и кредит от Гинцбурга.

Она перекрестилась.

— Слава тебе, господи.

Я прошел в кабинет, сел в кресло, чувствуя, как боль отдается в раненом плече. Конверт с деньгами лежал на столе, и я смотрел на него, чувствуя, как внутри разгорается странное, давно забытое чувство. Не радость — уверенность.

У меня теперь есть все, чтобы привести дела в порядок. Восстановить рудники, нанять людей, купить оборудование. Выплатить долги, укрепить дом, нанять охрану. И, может быть, найти способ разорвать петлю. Знать бы только, с чего начать.

Розальев вошел следом, сел напротив.

— Ну что, Мишель? Когда едем на Урал?

— Как только рука заживет, — ответил я. — И как только закончим с делами в Москве.

— А дуэли?

— Пусть ждут, — я усмехнулся. — У меня теперь есть деньги, чтобы нанять адвокатов. И чтобы откупиться от самых настойчивых.

— Ты думаешь, они отстанут?

— Не отстанут, — я покачал головой. — Но у них теперь будет меньше шансов.

Я посмотрел в окно. За ним темнело, и в сумерках мне снова почудились тени. Но я не боялся. Потому что теперь у меня было оружие. Не только револьверы и жезлы — деньги, связи, планы. И вера в то, что я смогу победить.

— Женя, — сказал я. — Спасибо.

— За что? — он удивился.

— За то, что был рядом. За то, что не бросил.

— Бросить тебя? — он усмехнулся. — Да кто ж тебя бросит? Ты же без меня пропадешь.

— Будешь теперь у меня еще и секретарем! С такой рукой я ни один документ не напишу.

— Ничего, и не такое в моей жизни бывало.

Мы рассмеялись, и смех этот был легким, почти мальчишеским, как в те времена, когда мы были молоды и не знали, что такое смерть. А она постоянно была рядом, выглядывала из-за угла, постоянно меняя маски.

Но сегодня — сегодня мы победили.

Глава 8

Утро после нападения выдалось тяжелым. Плечо ныло, повязка, которую наложил фельдшер, промокла кровью, и каждое движение правой рукой отдавалось тупой, пульсирующей болью. Я сидел за столом, пил кофе левой рукой и слушал, как Алевтина Петровна гремит посудой на кухне. Розальев еще спал — мы проговорили до двух ночи, и я отправил его в гостевую спальню.

— Алевтина Петровна, — позвал я, когда она вышла в столовую с подносом свежих булок. — Присядьте. Надо поговорить.

Она поставила поднос, села напротив, и лицо ее сразу стало настороженным.

— Что стряслось, Мишенька?

— Ничего не стряслось, — сказал я. — Наоборот. Я хочу привести дом в порядок. Точнее, уже пригласил рабочих.

— Дом? — она оглядела столовую, будто видела ее впервые. — А что с домом? Все чисто, тепло, крыша не течет...

— Крыша не течет, это правда, — согласился я. — Но посмотрите сами: мебель старая, лестница скрипит, полы во многих местах протерты. А главное — дом совсем не защищен. Окна выходят прямо на улицу, ворота старые, забор можно перелезть в любом месте. Нас уже пытались ограбить, на меня нападали дважды. Нужно укрепляться.

Она всплеснула руками.

— Мишенька, какие укрепления? Деньги-то теперь есть, но их надо беречь. Рудники, поездка на Урал, оборудование... А вы хотите тратиться на новый забор?

— Не только на забор, — я отодвинул чашку. — Я хочу поставить решетки на окна первого этажа, усилить дверь, нанять постоянную охрану. И внутри дома тоже нужно привести все в порядок. Полы, лестницу, кухню.

— Кухню?! — она подскочила. — Зачем кухню? Марфа и так отлично готовит!

— Марфа отлично готовит, но плита у нее старая, посуда бьется, шкафы разваливаются. Я видел, как вчера она доставала кастрюлю и едва не уронила полку.

Алевтина Петровна покраснела, но не успела ответить — с кухни раздался грохот, звон разбитой посуды и истошный крик:

— Ах ты ж, окаянная! Убилась! Вся посуда!

Я поднял бровь, глядя на экономку. Она опустила глаза, потом вздохнула, покачала головой.

— Это Марфа, — сказала она, будто я не понял. — Полка упала. Та, что я просила Игната прибить еще год назад.

— Я слышал, — я усмехнулся. — Алевтина Петровна, я не спорю, что вы умеете экономить. Но иногда экономия выходит боком. Полка с посудой стоит копейки, но если под ней окажется Марфа с ножом в руке... Вы представляете последствия?

Она побледнела.

— Господи, упаси...

— Вот именно. Поэтому я решил: займемся домом основательно. И не только ремонтом, но и удобствами. Поставим новую плиту, купим прочную посуду, переберем все шкафы. А на окна — решетки. И забор новый. И калитку с хорошим замком.

— Но деньги, Мишенька... — начала она.

— Деньги есть, — перебил я. — Восемьдесят тысяч, вы сами слышали. Часть я отложу на рудники, часть — на ремонт. И потом, — я помолчал, — вы же сами говорили, что дом должен быть крепким. Что я не могу вечно жить в запустении.

Она молчала, теребя край фартука. Потом вздохнула.

— Вы правы, Мишенька. Я старая, привыкла экономить каждую копейку. А вы — молодой хозяин. Вам и решать. Но, ради бога, не сорите деньгами зря. Спрашивайте с мастеров, торгуйтесь, не давайте себя обманывать.

— Обещаю, — я улыбнулся. — Я не собираюсь швыряться деньгами. Но и жить в развалюхе, когда у меня есть средства, я тоже не намерен.

Она кивнула, поднялась и пошла на кухню — успокаивать Марфу и собирать осколки.

Я остался один, допил кофе и начал набрасывать план. Лист бумаги, карандаш (правой рукой писать было больно, но левой я не привык), и первые пункты: окна — решетки, дверь — усилить, забор — новый, конюшня — доделать. Потом мебель: в гостиной диван продавлен, в спальне комод шатается, в кабинете кресло отца еще ничего, но его можно отреставрировать. Полы, лестница, кухня. И шторы — Алевтина Петровна давно жаловалась, что старые выцвели, пусть порадуется.

В дверь позвонили. Я пошел открывать — на пороге стоял невысокий, коренастый мужик в засаленном тулупе, с окладистой бородой и цепкими, быстрыми глазами.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — он снял шапку, поклонился. — Меня зовут Пахомыч. Я бригадир, плотник и столяр. Андрей Петрович, друг вашего друга, сказал, что вам нужны мастера.

— Нужны, — я посторонился, пропуская его. — Проходите, посмотрим, что к чему.

Пахомыч прошел в прихожую, огляделся, поцокал языком.

— Дом хороший, крепкий. Но запущен, — он постучал по косяку, прислушался. — Дерево местами подгнило, лестница скрипит, полы требуют замены. На сколько комнат планируете ремонт?

— Весь дом, — сказал я. — Все комнаты, включая кухню и подвал. И двор — забор, ворота, калитка. И конюшню доделать — ее после пожара только стены остались.

Он присвистнул.

— Работы много. Сколько времени даете?

— Чем быстрее, тем лучше, — ответил я. — Но не в ущерб качеству.

Пахомыч задумался, почесал бороду.

— Если бригадой, человек в десять, то за три дня управимся. Но по деньгам...

— Не беспокойтесь о деньгах, — перебил я. — Называйте цену, я заплачу.

Он назвал сумму. Я прикинул — не дешево, но и не разорительно. Кивнул.

— Согласен. Когда можете начать?

— Хоть сейчас. Мои ребята в трактире ждут, за полчаса соберутся.

— Тогда приступайте. Но сначала — решетки на окна первого этажа. Это главное.

Пахомыч кивнул, надел шапку и вышел. Я вернулся в столовую, дописал план, потом поднялся в кабинет, чтобы взять деньги.

В дверь снова позвонили. На этот раз — Розальев, свежий, выспавшийся, с газетой под мышкой.

— О, у нас ремонт? — спросил он, увидев Пахомыча, который уже давал указания своим людям во дворе.

— Ремонт, — ответил я. — И укрепление. Надоело жить в развалюхе.

— Правильно, — он прошел в столовую, сел, налил себе чаю. — Я, кстати, из дома новости привез.

— Какие?

— Отец пить перестал, — он сказал это буднично, но я заметил, как дрогнул его голос. — Представляешь, Мишель? Старик бросил пить. Увидел, что долги уходят, что я при деньгах, что в доме снова порядок... И завязал. Уже третью неделю ни капли. Мать плачет от радости.

— Это отличная новость, — я искренне обрадовался. — Передай отцу, что я рад за него.

— Передам, — Розальев отхлебнул чай, помолчал. — Еще говорят, что тебя ранили. Вчера вечером в салоне у графини Шереметевой только об этом и говорили. Мол, напали на Дюжева, он убил троих, сам ранен, но выжил. Ты теперь герой дня.

— Лучше бы я был просто князем Дюжевым, без геройств, — я поморщился. — Слишком много внимания.

— Не отвяжешься, — он пожал плечами. — Кстати, люди Андрея следят за этими щенками. Оболенский, Зарецкий и компания — они знают, что тебя ранили. И, говорят, обсуждают, не попытаться ли напасть снова, пока ты ослаб.

— Пусть попробуют, — я похлопал по карману, где лежал кастет. — Ослаб, но не беспомощен.

В дверь постучали. Алевтина Петровна, разрумянившаяся от беготни, просунула голову.

— Михаил Александрович, там посыльный из Сената. Принес записку.

Я взял конверт, распечатал. Бумага была плотной, с гербовой печатью, почерк — твердым, размашистым.

«Князь, наслышан о вашем ранении. Желаю скорейшего выздоровления. Но напоминаю: рудники не ждут. Как только придете в себя — собирайтесь в дорогу. Император уже спрашивал о сроках. Струков».

Я прочитал, усмехнулся, положил записку в карман.

— Что там? — спросил Розальев.

— Струков торопит. Император спрашивает о рудниках.

— А ты что?

— А я поеду, как только рука заживет и дом приведу в порядок. Недельки через две.

Он кивнул, но ничего не сказал.

Весь день в доме стоял шум — Пахомыч с бригадой работали не покладая рук. Сначала сняли старые рамы, поставили новые, с решетками. Потом принялись за дверь — укрепили, сменили замки. Потом полы — вскрыли гнилые доски, положили новые. Лестница заскрипела уже не так жалобно, когда Пахомыч укрепил ступени.

Алевтина Петровна носилась по дому, раздавая указания, заваривала чай для рабочих, ругалась на них, если что-то делали не так, но в глазах ее светилась гордость. Дом преображался на глазах.

К обеду приехал новый конюх — Петр, тот самый племянник знакомого Игната. Молодой парень лет двадцати, крепкий, с открытым лицом и веселыми глазами. Он быстро нашел общий язык с рабочими, помогал таскать доски, следил за Метеором, который нервничал от шума, и вообще везде совал свой нос.

— Хороший парень, — сказал Розальев, наблюдая, как Петр подносит Пахомычу инструменты. — Игнат не ошибся.

— Посмотрим, — ответил я. — Пока доверять рано.

В углу кабинета крутился пес, которого Игнат привел неделю назад. Буран — так назвал его конюх — был огромным, лохматым, с умными глазами и грозным рыком, когда чужие подходили к дому. Он уже освоился, знал, где его миска, и спал теперь у моей двери, охраняя сон.

К вечеру пришла телеграмма от Игната. Я развернул листок, прочитал:

«Доехал до Нижнего Новгорода. Завтра пересадка на поезд до Екатеринбурга. Оборудование на складах проверил — все цело. Людей ищу. Игнат».

— Сколько он уже в пути? — спросил Розальев, заглянув через плечо.

— Четыре дня, — ответил я. — Поезд с магическим двигателем идет быстрее обычного, но до Урала все равно не меньше недели. Плюс пересадки.

— Долго.

— Зато надежно. Игнат знает, что делает.

Я спрятал телеграмму в ящик стола. На душе стало спокойнее — свой человек на месте, значит, все будет в порядке.

Вечером, когда рабочие разошлись по домам, а Розальев уехал к себе за вещами (он решил остаться у меня до отъезда на Урал), Алевтина Петровна подала ужин. Мы сидели в столовой, и я смотрел на новые шторы, которые она успела повесить на окна — темно-синие, с золотыми кистями, совсем как в старые времена.

— Нравится, Мишенька? — спросила она, поправляя складки.

— Очень, — ответил я. — Вы выбрали отличные.

— Не я выбирала, — она усмехнулась. — Вы сказали: купите новые. Я и купила. Думала, вы будете ругаться, что дорого.

— Не буду, — я отодвинул тарелку. — Вы заслужили эти шторы. И новый фартук, и новое платье. И все, что захотите.

Она вспыхнула, замахала руками.

— Что вы, что вы! Мне и так хорошо!

— Алевтина Петровна, — я посмотрел на нее. — Вы для меня как родная. Не спорьте.

Она замолчала, потом тихо сказала:

— Спасибо, Мишенька.

В дверь позвонили. Я нахмурился — уже поздно, кто мог приехать? Алевтина Петровна пошла открывать, и через минуту вернулась с растерянным лицом.

— Мишенька, там... там графиня Воронина.

Я вздохнул. Только ее мне сейчас не хватало.

— Проводите в гостиную. Я сейчас подойду.

Я поднялся, одернул сюртук и пошел в гостиную.

Анна Павловна стояла посреди комнаты, оглядывая новые шторы, новую мебель, которую всего час назад поставили люди Пахомыча, и одобрительно кивала.

— Ах, Михаил Александрович! — воскликнула она, увидев меня. — Как у вас уютно! Я и не знала, что вы такой хозяин!

— Добрый вечер, Анна Павловна, — сказал я, присаживаясь в кресло. — Чем обязал?

Она не ответила сразу. Сняла шляпу, отдала Алевтине Петровне, поправила платье и села напротив, на новый диван.

— Я пришла по делу, — сказала она, и голос ее стал серьезным. — Я провела ритуал. Круг собрала, духов вызывала. И я видела нити.

Я замер.

— Что вы видели?

— Красную нить, — она подняла палец, указывая куда-то в сторону окна. — Она тянется от вас к вашему другу. Она тугая, очень тугая. И она оборвется, если вы не вмешаетесь.

— Когда? — спросил я. — Когда оборвется?

— Скоро, — она посмотрела на меня, и в глазах ее был страх. — Очень скоро. Через несколько дней. Вы должны быть рядом с ним, Михаил Александрович. Вы должны быть там, где он будет.

— Где? На заставе?

— Я не вижу, — она покачала головой. — Только нити. Только красную нить, которая натянута как струна. Если она оборвется — ваш друг умрет.

Я молчал. Внутри все сжалось, но я заставил себя оставаться спокойным.

— Что я должен сделать, Анна Павловна? Вы говорили, что нить можно разорвать по-другому. Не смертью, а... чем-то еще.

— Кровью, — сказала она. — Вашей кровью. Если вы прольете кровь на заставе, если вы будете рядом, когда нить начнет рваться... вы сможете ее удержать.

— Ценой своей жизни?

— Не знаю, — она опустила глаза. — Я не все вижу.

Мы сидели в тишине. За окном темнело, и где-то вдалеке лаяли собаки.

— Спасибо, Анна Павловна, — сказал я наконец. — Вы помогли.

— Помогла? — она подняла голову, и в глазах ее блеснули слезы. — Я напугала вас еще больше. Как я могла помочь?

— Тем, что сказали правду, — ответил я. — Теперь я знаю, что делать.

Она хотела что-то сказать, но я перебил:

— Вам пора, Анна Павловна. Уже поздно, а вам еще ехать через полгорода.

— Да, — она поднялась, поправила платье. — Я поеду. Но вы, Михаил Александрович, берегите себя. И своего друга.

— Обязательно, — сказал я.

Я проводил ее до дверей, помог сесть в карету и вернулся в дом. Алевтина Петровна стояла в прихожей, смотрела на меня с тревогой.

— Что-то случилось, Мишенька?

— Ничего, — ответил я. — Все в порядке. Ложитесь спать, завтра будет трудный день.

Она кивнула, пожелала спокойной ночи и ушла в свою комнату.

Я поднялся в кабинет, сел в кресло, закрыл глаза. Графиня сказала: через несколько дней. Не через месяц, не через неделю — через несколько дней. Значит, времени почти не осталось. Нужно было быть рядом с Женей, но как? Он служит на заставе, я — в Москве. Если я поеду на Урал, я не успею. Если останусь — подведу императора и потеряю земли.

Я открыл глаза, посмотрел на стопку писем на столе. Одно из них — от Аннушки. Я взял его, развернул.

«Милостивый государь Михаил Александрович! Я узнала, что на вас напали, и вы ранены. Я очень переживаю. Можно мне приехать к вам? Я хочу убедиться, что вы в порядке. Пожалуйста, ответьте. Ваша Анна Сергеевна».

Я прочитал дважды, потом достал перо, написал ответ:

«Милостивая государыня Анна Сергеевна! Благодарю за беспокойство. Я в порядке, рана не опасна. У нас сейчас ремонт, дом вверх дном, поэтому не могу пригласить вас. Как только все закончится, я сам приеду к вам. С уважением, Михаил Дюжев».

Я сложил письмо, запечатал, отложил для отправки утром. Не хотелось подвергать ее опасности. И не хотелось объяснять, почему я так спешу.

В дверь постучали. Вошел Петр, новый конюх, с охапкой дров.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — Пахомыч закончил на сегодня. Сказал, завтра придет с утра, чтобы доделать лестницу и крышу. И еще просил передать, что забор они начали, но до конца недели не управятся — морозы ударили, земля твердая.

— Пусть делает как может, — ответил я. — Главное — решетки и двери. Остальное подождет.

Он кивнул, вышел. Я остался один.

Ночью мне не спалось. Я ворочался с боку на бок, думал о Жене, о заставе, о красной нити. Вставал, подходил к окну, смотрел на пустой переулок. Пахомыч уже поставил решетки на первом этаже, и тени от них падали на пол косыми полосами.

Под утро я заснул и проснулся от грохота — рабочие уже были на месте. Пахомыч командовал, мужики таскали доски, стучали молотками, пилили, строгали. Алевтина Петровна носилась с чайником, Марфа пекла пироги для всей бригады, и дом гудел как улей.

К вечеру Пахомыч доложил: лестница готова, полы в гостиной и столовой перебраны, кухня почти закончена, крышу починили. Осталось доделать забор и конюшню.

— Вы, ваше сиятельство, — сказал он, — удивительный человек. За сутки такого ремонта я не видел. Ваши люди работают как звери.

— Это ваши люди работают как звери, — ответил я. — Спасибо им.

Я расплатился, добавил сверху — на чай, и Пахомыч, довольный, ушел с бригадой.

Алевтина Петровна стояла у окна в гостиной, поправляла новые шторы и улыбалась.

— Хорошо-то как, Мишенька, — сказала она. — Светло, чисто, уютно. Как в старые времена.

— Лучше, чем в старые, — ответил я. — Мы теперь хозяева.

Она хотела что-то сказать, но вдруг замерла, глядя в окно.

— Мишенька, — сказала она тихо. — Там карета. Подъезжает.

Я подошел, выглянул. У ворот остановилась знакомая карета — яркая, с гербами, с лакеями в ливреях. Из нее выходила графиня Анна Павловна.

— У вас гости, — сказала Алевтина Петровна, и в голосе ее послышалась тревога.

Я вздохнул. Опять. Но на этот раз я не раздражался. Графиня пришла не просто так. Она пришла сказать что-то важное. Я чувствовал это.

— Встречайте, — сказал я экономке. — А я пока приведу себя в порядок.

Я поднялся в спальню, шипя, переоделся в чистую рубашку, спустился.

Графиня уже стояла в гостиной, лицо ее было бледным, глаза — воспаленными, будто она не спала всю ночь.

— Михаил Александрович, — сказала она, не здороваясь. — Я снова видела. Я видела, где оборвется нить.

Я замер.

— Где?

— На заставе. Той самой, которую вы видели. Через три дня. Вы должны быть там, Михаил Александрович. Вы должны быть рядом с ним.

— Но я не могу, — сказал я. — Я ранен, у меня дела в Москве, император ждет...

— Император подождет, — перебила она, и голос ее зазвенел. — А ваш друг — нет. Если вы не приедете, он умрет. Я видела это. Яснее, чем когда-либо.

Я молчал. Внутри все кипело, но я заставил себя думать холодно.

— Три дня, — повторил я. — Я успею.

— Успеете? — она посмотрела на меня с надеждой.

— Успею, — ответил я. — Я найду способ.

Она кивнула, и в глазах ее блеснули слезы.

Она ушла так же внезапно, как и появилась — шумно, с хлопаньем дверей, с криками на лестнице.

Глава 9

Ночь после ухода графини тянулась бесконечно. Я лежал в темноте, глядя в потолок, где трещина, заклеенная бумагой, казалась теперь не просто щербиной в старом дереве, а разрезом на живом теле дома. Правое плечо ныло тупой, пульсирующей болью, и каждый раз, когда я забывался и пытался повернуться набок, прострел проходил от лопатки до локтя, возвращая меня к реальности.

А она была такова: через три дня Женя умрет. Если я не успею. Если не найду способ. Если красная нить оборвется, а моей крови не хватит, чтобы удержать ее. Я сел на кровати, спустил ноги на холодный пол. Босые ступни коснулись половиц, и это прикосновение — живое, настоящее — помогло прогнать наваждение. Нужно было действовать. Но как? Графиня сказала: будьте рядом. Но где именно? Она не назвала заставу. Не сказала, какой дорогой ехать, в какой час, в какой день. Только: через три дня.

Я подошел к окну. Решетки, которые вчера поставил Пахомыч, отбрасывали на подоконник косые тени. В переулке было пусто. Фонарь у ворот мигал, и снег под ним казался синим, как запекшаяся кровь. Я постоял, прижимаясь лбом к холодному стеклу, потом вернулся в постель, но сон не шел.

Под утро я забылся тяжелым, беспокойным сном, в котором не было ни картин, ни звуков — только серый туман и чувство, что я опаздываю.

Опаздываю навсегда.

Разбудил меня стук в дверь. Короткий, настойчивый. Розальев.

— Мишель, вставай, — сказал он, приоткрывая дверь. — Там опять посыльный. От Струкова. И еще какой-то тип из Горного управления.

Я открыл глаза. За окном было уже светло-серое, морозное утро. Плечо болело, но не так сильно, как ночью. Я оделся левой рукой, помогая себе зубами, и вышел в коридор.

Розальев стоял на лестнице, уже при параде — при шпаге, в чистом сюртуке, с газетой под мышкой.

— Ты бледен, — заметил он. — Не спал?

— Почти.

— Из-за графини?

Я не ответил. Мы спустились в столовую, где Алевтина Петровна уже накрыла завтрак. Она взглянула на меня, и лицо ее стало тревожным, но она промолчала — только подвинула чашку с кофе ближе.

— Посыльный ждет в прихожей, — сказала она. — Я сказала, что вы сейчас выйдете.

Я кивнул, сделал глоток кофе, потом поднялся и пошел к двери.

Посыльный — молодой парень в форменной шинели — протянул мне два конверта. Один с гербовой печатью Сената, другой — с сургучной печатью Горного управления.

— Ответа не требуется, ваше сиятельство, — сказал он, козырнул и ушел.

Я вернулся в столовую, вскрыл сначала сенатский конверт. Короткая записка от Струкова:

«Князь. Император дал вам две недели на подготовку к отъезду. После этого — личный доклад о состоянии рудников. Не подведите. Струков».

Две недели. Графиня дала три дня. Я усмехнулся, положил записку в карман.

Второй конверт оказался толще. Внутри — письмо от управляющего делами Горного управления, некоего статского советника Ключарева, с которым я мельком виделся в первый день своей эпопеи. Сухой, казенный язык, но суть была ясна: для оформления окончательных прав на разработку карагатоновых жил требовалось предоставить историческую справку о принадлежности рудников роду Дюжевых. Без этой справки — а она хранилась, по сведениям чиновников, в архиве Московского горного правления, — документы считались неполными, и любая из заинтересованных сторон могла оспорить их в суде.

— Черт бы побрал эту бюрократию, — сказал я, откладывая письмо.

Розальев заглянул через плечо.

— Архив? Это где, на Дмитровке?

— Кажется. Надо ехать.

— Сегодня?

— Чем раньше, тем лучше. — Я допил кофе, поднялся. — И потом, мне нужно кое-что еще проверить. В том же архиве.

Розальев вопросительно поднял бровь, но не стал спрашивать. За те дни, что мы провели вместе, он научился не лезть с вопросами, когда я был таким — сжатым, как пружина, готовым разжаться в любую секунду.

Мы вышли на улицу. Мороз окреп, и извозчик, который ждал нас у ворот, сидел на козлах, кутаясь в тулуп.

— На Дмитровку, — сказал я, забираясь в карету. — К Горному управлению.

— Есть, ваше сиятельство, — он дернул вожжи, и лошади, хрипя, тронулись с места.

Дорога заняла не больше получаса, но мне показалось — вечность. Я смотрел в окно на заснеженные улицы, на прохожих, на редкие экипажи, и думал о том, что через три дня Женя будет лежать в пыли на заставской дороге, если я не сделаю что-то прямо сейчас. Но что? Я не знал даже названия заставы. Только картинку, которая застыла в памяти: лес слева, поле справа, караулка, ворота. И Женя, падающий под выстрелом.

— Приехали, — сказал извозчик.

Я очнулся. Мы стояли перед двухэтажным зданием из красного кирпича, с колоннами и гербом над входом. Надпись на вывеске гласила: «Московское горное правление. Архив».

Розальев вышел первым, огляделся.

— Народу мало, — заметил он. — То ли рано, то ли никому не нужно.

— Нам нужно, — ответил я, выбираясь из кареты.

Внутри пахло пылью, сургучом и чем-то кислым — тем самым архивным духом, который въедается в стены навсегда. В прихожей нас встретил пожилой сторож в форменной тужурке, с бляхой на груди и лицом, которое, казалось, помнило еще деда императора.

— К кому изволите? — спросил он, приподнимая фуражку.

— Мне нужны данные по рудникам Дюжевых, — сказал я. — И вообще,по карагатоновым копям на Урале.

Сторож посмотрел на меня внимательно, потом кивнул.

— А вы, стало быть, князь Дюжев? Тот самый?

— Тот самый.

— Слышал, слышал. Проходите. У нас тут заведующий — Петр Петрович Самойлов. Он вам все покажет.

Он провел нас по длинному коридору, мимо закрытых дверей с табличками, мимо портретов министров в тяжелых рамах, и остановился перед дверью в конце коридора. Розальев сел на потертый стул, кивнув мне, мол, здесь подождет.

— Стучитесь, — сказал сторож и ушел, шаркая валенками.

Я постучал. Голос изнутри — скрипучий, старческий — ответил:

— Войдите.

Кабинет заведующего архивом оказался маленькой комнатой, заваленной папками, книгами и свитками. За столом сидел сухонький старичок в очках с толстыми стеклами, с жидкой седой бородкой и цепкими, молодыми глазами, которые сразу же уперлись в мою перевязанную руку.

— Князь Дюжев, — сказал он, не спрашивая, утверждая. — Я ждал вас. Вернее, не вас, а того, кто придет за документами. Но вы — первый.

— Почему первый? — спросил я, присаживаясь на стул, который он указал взглядом.

— Потому что за десять лет, что Волконские занялись вашими рудниками, никто не интересовался их историей. Им было выгодно, чтобы все забыли, кому на самом деле принадлежат эти земли. — Он снял очки, протер их платком. — А теперь, когда дело выиграно, вы пришли. И правильно сделали. Без архивных справок ваши документы — бумага, которую любой юрист разорвет в клочья.

— Я как раз за справкой, — сказал я. — И еще кое за чем.

— За чем же?

Я помолчал, подбирая слова.

— Мне нужны сведения о заставах на дорогах между Москвой и Уралом. Офицерских заставах.

Самойлов поднял брови, и в глазах его мелькнуло что-то — удивление? Настороженность?

— Это не по моей части, — сказал он. — Заставы — дело военного ведомства. Но... — он замялся, — в нашем архиве хранятся старые карты и путевые журналы. Иногда в них упоминаются и заставы. Если

скажете, какая именно вас интересует...

— Я не знаю названия, — перебил я. — Знаю только, что она расположена на дороге, слева лес, справа поле. И недалеко от нее есть караулка и ворота.

Самойлов усмехнулся.

— Таких застав десятки, князь. От Москвы до Урала — сотни верст, каждая вторая застава выглядит именно так: лес, поле, караулка. Не густо.

— Тогда давайте начнем с рудников, — сказал я, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Справка мне нужна сегодня. Или завтра. Чем раньше, тем лучше.

Он кивнул, поднялся из-за стола.

— Справку я подготовлю. Но вам придется подождать — часа два, не меньше. А пока... — он подошел к шкафу, достал связку ключей, — можете посмотреть в читальном зале то, что уже есть в открытом доступе.

Опись рудников Дюжевых за прошлый век, карты, планы. Если повезет, найдете и что-то о заставах.

Он открыл дверь в соседнюю комнату — большую, с высокими потолками, с длинными столами, на которых лежали папки и развернутые свитки. В углу, у окна, сидел единственный посетитель — молодой человек в студенческом сюртуке, что-то переписывавший из толстой книги.

— Располагайтесь, — сказал Самойлов. — Я пришлю вам помощника.

Он ушел, оставив нас с Розальевым. Женя прошелся по комнате, заглянул в одну папку, в другую, потом сел на стул и вытянул ноги.

— И долго мы тут будем сидеть? — спросил он.

— Пока не найдем, — ответил я, садясь за стол.

Первые полчаса ушли на то, чтобы разобраться, как устроен архив. Помощник Самойлова — чахлый молодой человек с бледным лицом и вечно мокрыми губами — принес несколько коробок с надписями: «Дюжевы. Дела горные. 1789–1845», «Карагатон. Добыча и переработка», «Уральские копи. Общая опись». Я начал с самого толстого дела, раскрыл его и утонул в цифрах, датах и фамилиях.

Рудники Дюжевых оказались старше, чем я думал. Первые записи датировались еще 1760-ми годами, когда мой прапрадед, князь Иван Дюжев, получил от Екатерины Второй разрешение на разработку карагатоновых жил в окрестностях Екатеринбурга. Тогда карагатон называли «синим камнем» и использовали в основном для отделки дворцов — его магические свойства открыли позже, уже в начале девятнадцатого века.

Я листал пожелтевшие страницы, вчитывался в каллиграфический почерк старых писарей, и передо мной разворачивалась история моего рода — взлеты, падения, тяжбы, сделки. Дюжевы были богаты, очень богаты. В лучшие времена им принадлежали не только рудники, но и фабрики, лесопилки, даже два парохода на Каме. А потом начались долги, суды, и Волконские, как коршуны, налетели на добычу.

— Слушай, Мишель, — Розальев оторвался от какой-то карты, которую рассматривал. — Здесь написано, что одна из жил называется «Кровь земли». Интересное название, да?

Я подошел, взглянул. Действительно, на старой схеме рудников, составленной в 1823 году, одна из шахт была отмечена особым значком и подписью: «Кровь земли. Богатейшая жила. Камень высшего качества».

— Весьма, — сказал я. — Игнат говорил, что карагатон на наших шахтах особый. Связан с кровью рода.

— И что это значит?

— Не знаю. Но, может быть, именно поэтому Волконские так рвались завладеть рудниками.

Я вернулся к своим бумагам, но мысли уже были не о рудниках. «Кровь земли». Кровь рода. Кровь, которую требовали Хранители, когда говорили о петле. Может быть, все это было связано? Может быть, карагатон с наших шахт — не просто магический кристалл, а нечто большее? То, что держит время? То, что позволяет Хранителям существовать?

Я отложил папку и, пользуясь моментом, что Женя увлекся какой-то книгой, взял путевые журналы середины прошлого века. Среди них на самом дне коробки лежала стопка карт, сложенных в гармошку. Я развернул первую — дорога от Москвы до Владимира, с пометками о станциях, ямах, заставах. Вторая — от Владимира до Нижнего Новгорода. Третья — от Нижнего до Казани.

Слишком много информации, а у меня толком и деталей нет. Лес, дорога... Прав Самойлов, так просто я ничего не найду. Поэтому я снова решил переключиться на карту с рудниками.

— Слушай, — сказал я Жене, — посмотри вот здесь. Это список оборудовательных складов под Екатеринбургом. Струков писал, что кое-что сохранилось.

Розальев подошел, наклонился. Я показал ему страницу, где перечислялись насосы, лебедки, рельсы для шахтных тележек. Он кивнул.

— Негусто, но хоть что-то. А люди? Игнат пишет, что нашел?

— Нашел. Вчера телеграмма пришла. Говорит, несколько человек согласились вернуться.

— Тогда, может, и обойдемся без этого архива? — он потянулся. — Документы у тебя есть, справку сейчас дадут. Чего мы тут сидим?

Я хотел ответить, но в дверях появился Самойлов со справкой в руках. Протянул мне, я пробежал глазами — все верно, печати, подписи. Спрятал во внутренний карман.

— Благодарю, Петр Петрович, — сказал я. — Вы очень помогли.

— Не стоит, — ответил он и откланялся.

Мы вышли из архива. На улице мороз стал еще злее, и извозчик, который все это время ждал нас, уже успел замерзнуть и теперь прыгал на козлах, размахивая руками.

— Домой, ваше сиятельство? — спросил он.

— Домой, — ответил я.

По дороге я молчал, переваривая услышанное. Розальев тоже молчал, глядя в окно. Только когда карета свернула в наш переулок, он сказал:

— Ты какой-то сам не свой. Нашёл что-то важное?

— Нет, — я помолчал, подбирая слова. — Просто... от меня многого ждут. И в слишком короткие сроки.

Розальев нахмурился.

— Это из-за рудников? Струков дал две недели, вроде не так мало.

— Мало, — ответил я. — Очень мало. И чем больше я в это погружаюсь, тем яснее понимаю: времени не осталось. Поездка на Урал откладывается снова. А у меня еще куча дел здесь.

— Каких дел? — он повернулся ко мне. — Мишель, ты говоришь загадками. Что случилось?

Я вздохнул. Сказать правду — про Хранителей, про видение, про три дня? Нет. Он не поймет, или хуже — поверит и начнёт действовать с удвоенной осторожностью, а это привлечет внимание. Да и правды я сам до конца не знал.

— Потом объясню, — сказал я. — А пока... Женя, мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

— Я слушаю.

— Напиши письмо секунданту Оболенского. Дуэль назначаем на сегодня. И смени оружие: пусть будут пистолеты. Не шпаги.

Розальев удивленно поднял бровь.

— Пистолеты? Ты же сам говорил, что фехтовать с раненой рукой нельзя. Но пистолеты — это...

— Это мой шанс, — перебил я. — Шпагой я сейчас владею хуже новобранца. А левой рукой — самоубийство. Пистолет можно держать и левой, и правой. И стрелять — тоже. Оболенский, говорят, стрелок так себе. Может, и промахнется.

— А если нет?

— Значит, судьба. Но я не намерен подставлять грудь под удар, надеясь на его меткость. Делай, как прошу.

Розальев посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты что-то недоговариваешь, Мишель. Я тебя знаю. Когда ты так смотришь в сторону и говоришь спокойным голосом — ты либо врешь, либо скрываешь что-то важное.

— Не вру, — ответил я. — Просто не все еще понял сам. Доверься мне, Женя. Всего на один день.

Он вздохнул, покачал головой, но спорить не стал.

— Ладно. Будь по-твоему. Я сейчас же отправлю письмо. Но учти: если Оболенский начнет капризничать и требовать шпаги, придется искать компромисс.

— Не начнет. Ему нужна дуэль не меньше, чем мне. А пистолеты — это даже эффектнее.

Розальев хмыкнул, но ничего не сказал. Мы вошли в дом.

Алевтина Петровна встретила нас с новостями: Пахомыч закончил забор и конюшню, решётки на окнах стояли, дверь была укреплена. Новый конюх Петр уже освоился и даже сварил щи для рабочих.

— Хорошо, — сказал я, проходя в кабинет. — Алевтина Петровна, нам с Женей сегодня утром уехать по делам. Ненадолго.

— Куда, Мишенька? — она побледнела.

— По дуэльным делам, — ответил я честно. — Не волнуйтесь, все обойдется.

Она хотела возразить, но посмотрела на мое лицо и поняла, что спорить бесполезно. Розальев уехал к себе — за вещами и, чтобы уладить дела со службой. Я остался один. Достал револьвер из ящика стола, проверил, заряжен ли. Был. Положил в карман сюртука.

Мысли путались. Графиня, три дня, красная нить... Где та застава? Я понятия не имел. Лес, поле, караулка — сотни таких мест. Искать вслепую — значит потерять время, которого и так нет. Оставалось только ждать. Ждать, когда что-то произойдет. И быть готовым.

— Что ты хочешь от меня? — спросил я вслух, глядя на свое отражение в темном окне. — Кровь? Жизнь? Что?

Ответа не было. Только тиканье часов в гостиной и далёкий лай Бурана, который гонял ворон во дворе.

Через час вернулся Розальев. С чемоданом, с коробкой патронов и с новым револьвером, который он купил по дороге.

— На всякий случай, — сказал он, выкладывая оружие на стол. — У тебя есть что-то, кроме кастета?

— Есть револьвер. Я уже достал.

— Проверил?

— Да.

Он одобрительно кивнул, потом вытащил из кармана конверт.

— А вот и ответ. От секунданта Оболенского.

Я взял письмо, вскрыл. Короткая, сухая записка: «Князь, секунданты согласны. Дуэль завтра в одиннадцать утра, на краю рощи в полуверсте от Московского тракта. Оружие — дуэльные пистолеты. Дистанция — двадцать шагов. До первой крови или до невозможности продолжать. Барон фон Штакельберг».

— Штакельберг? — я поднял бровь. — Этот щеголь?

— Он самый. Говорят, Оболенский ему доверяет. Или просто больше некому.

— Неважно. Место хорошее, я знаю ту рощу. Сегодня в одиннадцать.

Розальев сел на стул, вытянул ноги.

— Значит, едем. Я твой секундант и буду глядеть в оба. И охранять.

Я усмехнулся.

— Охранять? Да от кого там охранять-то?

— А вот сегодня и посмотрим, — он зевнул. — Ладно, давай хоть поужинаем. Алевтина Петровна заждалась.

Мы проговорили до полуночи. Обсудили завтрашний порядок, оружие, запасные варианты. Алевтина Петровна приносила чай, потом ужин, потом снова чай, но я почти не ел — кусок в горло не лез. Только пил горький, крепкий чай, который обжигал губы и возвращал к реальности.

Когда Розальев ушел спать, я остался один. Подошёл к окну, выглянул в переулок. Тени. Те же самые тени, что я видел каждый вечер. Фигуры в черных сюртуках? Или просто игра света? Я не знал. Не хотел знать.

Я лёг в постель, но сон не шел. Плечо болело, мысли путались, и в голове крутились обрывки фраз: «кровь земли», «красная нить», «три дня».

Я закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, глубоко, и постепенно провалился в темноту.

Мне приснилась застава.

Та же самая, что в видении. Лес, поле, караулка, ворота. Но на этот раз я был не наблюдателем — я стоял на дороге, и снег хрустел под ногами. Я был в своем теле, в своем пальто, с перевязанной рукой и револьвером в кармане.

Вдалеке показалась карета. Я узнал ее — та самая, в которой ехал Женя. Она приближалась медленно, и я слышал, как стучат копыта, как скрипят колеса, как где-то за воротами лает собака.

Я побежал. Не к карете — к заставе, к тому месту, где в прошлый раз стояли нападавшие. Я бежал изо всех сил, но ноги вязли в снегу, и каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто кто-то держал меня за полы пальто.

— Женя! — закричал я. — Не выходи!

Но карета уже остановилась у ворот. Дверца открылась, и Женя шагнул на дорогу. В походной форме, при шпаге, с озабоченным лицом. Он огляделся, кивнул часовому, достал бумаги.

Из караулки вышли двое. В штатском. За ними — еще двое. Те же самые. Четверо.

— Женя! — заорал я, но он не слышал. Или слышал, но не понимал.

Первый нападавший шагнул к нему. Женя напрягся, рука легла на эфес. Второй что-то сказал, сделал резкий жест. И тогда Женя выхватил шпагу.

Я бежал. Снег летел из-под ног, сердце колотилось где-то в горле, и я видел, как нападающие окружают его, как он отбивается, как первый падает с рассеченным плечом. Второй пятится, третий колеблется. Но четвертый, тот, что стоит в тени караулки, достает револьвер.

— Нет!

Я рванулся вперед, сокращая расстояние. Теперь я был ближе, чем в прошлый раз, но все еще далеко. Слишком далеко.

Палец на спусковом крючке сжимается. Ствол поднимается, целясь в грудь.

Я бегу. Я лечу над землей, не чувствуя ног, не чувствуя боли, только одну мысль: успеть, успеть, успеть.

Грохот выстрела разрывает тишину...

Глава 10

...Грохот выстрела разорвал тишину. И в этот момент я проснулся.

Сердце колотилось где-то в горле, рубашка промокла от пота, и даже перевязанное плечо пульсировало в такт бешеному ритму. Я сел на кровати, обхватил голову руками. Тот же сон. Та же застава. Тот же выстрел.

— Черт бы побрал эти видения, — прошептал я, растирая лицо ладонями.

За окном было серо, зимнее утро только начиналось. Часы на стене показывали половину седьмого. Я откинул одеяло, спустил ноги на холодный пол и замер.

Мысли путались. Графиня сказала «через три дня». Но когда начался отсчет? Со вчерашнего вечера? Или, может быть, три дня уже прошли, и видение — всего лишь отголосок того, что должно было случиться, но не случилось? А если она ошиблась? Если нужный день — сегодня?

Я встал, подошел к окну. На улице морозно, пусто. Где-то там, в тумане, судьба уже затягивала петлю. И если я не окажусь рядом...

Затем я подошёл к столу, где всё ещё лежала развернутая карта застав, и с досадой убрал е — толку от нее не было никакого.

В дверь постучали — коротко, по-свойски. Розальев.

— Мишель, ты встал? — спросил он, приоткрывая дверь. — Алевтина Петровна уже завтрак подала.

— Входи, — сказал я, не оборачиваясь.

Он вошёл, зевнул, потянулся и только потом заметил, что я стою у окна в одной рубашке.

— Ты чего такой бледный? Опять не спал?

— Почти, — ответил я. — Женя, подумай: не задумали ли они чего с этой дуэлью?

— В каком смысле?

— В прямом. Ты не думаешь, они захотят подстроить ловушку на дуэли? Заменят оружие или подкупят секунданта?

Розальев нахмурился.

— Дуэль — дело чести. Если их секундант попадется на подлоге, репутация рухнет навсегда. Оболенский этого не переживет. Да и не нужно это ему.

— А если они не боятся? Если у них есть покровители, которые прикроют?

Он помолчал, потом медленно кивнул.

— Ты прав. Всякое может быть. И сам буду следить за бароном в оба, проверю пистолеты.

— Этого мало. — Я подошёл к столу, выдвинул ящик, достал револьвер.

— Вот. Возьми запасной. Если что пойдет не так — не жди команды «пли». Просто стреляй.

Розальев усмехнулся, но усмешка вышла жесткой.

— Ты думаешь, дойдет до такого?

— Не знаю. Но сегодня я не хочу полагаться на «авось».

Я не сказал ему главного: что сегодня, возможно, тот самый день, о котором говорила графиня. Что застава, выстрел, красная нить — все это может случиться не где-то на тракте, а здесь, на снегу, под взглядами праздных дам. Что Женя, который сейчас сидит передо мной и хмурится, через несколько часов может лежать в луже крови.

Я не имел права рисковать. И не имел права оставлять его в неведении. Но сказать правду значило либо напугать, либо заставить совершить глупость. Поэтому я промолчал.

— Ладно, — Розальев встал, пряча револьвер во внутренний карман.

— Договорились.

Он уже взялся за дверную ручку, но я остановил его:

— Женя.

— М-м-м?

— Будь осторожен.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и вышел.

Я остался один. Подошел к столу, убрал карту — ту самую, с заставами, которая теперь казалась бесполезной. Если опасность поджидает здесь, не нужно искать ее за тысячу верст.

Проверил свой револьвер. Заряжен. Перевязанное плечо ныло, но рука слушалась. Кровь, пропитавшая бинты, засохла бурой коркой. Моя кровь. Кровь, которая, по словам Хранителя, держит петлю.

— Что ж, — сказал я вслух, глядя на своё отражение в темном стекле. — Посмотрим, кто кого сегодня.

Я молча натянул сюртук, помогая себе левой рукой, и вышел в коридор.

За завтраком мы почти не разговаривали. Розальев пил кофе маленькими глотками, поглядывая на часы. Алевтина Петровна крестилась в углу, но молчала — выучила, что спорить бесполезно.

— Тогда не будем тянуть. Поехали, — я поднялся.

Мы вышли на крыльцо. Карета уже ждала. Я забрался внутрь, Розальев — следом. Лошади тронулись.

По дороге я молчал, глядя в окно на серое небо и голые деревья. Я стиснул револьвер в кармане. Плечо ныло в такт стуку колес.

Розальев тоже молчал, только раз спросил:

— Ты как?

— Жив пока, — ответил я. — А там посмотрим.

Карета тряслась по заснеженному проселку, и я в сотый раз пожалел, что не взял с собой другого экипажа — полегче, побыстрее. Но Розальев настоял на этом возке, сказав, что в нем меньше приметного, а нам сейчас нужно не привлекать внимания. Я не спорил.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросил он, глядя в окно на проплывающие мимо голые деревья.

— Не хочу. Но должен.

— Оболенский стреляет хуже, чем фехтует. Для него пистолеты даже выгоднее, но он может заупрямиться. Хотя, если мы сокращаем дистанцию... Пожалуй, согласится.

— Значит, у меня есть шанс, — ответил я.

Теперь, подъезжая к месту дуэли, я чувствовал, как внутри нарастает холодное, спокойное напряжение. Не страх — сосредоточенность. Слишком многое поставлено на карту. Не только моя жизнь — репутация, возможность заниматься делами, не оглядываясь. И главное — время.

После дуэли нужно будет готовиться к спасению Жени, а для этого понадобятся все силы. Если, конечно, сегодня не тот день, о котором говорила графиня.

Карета остановилась. Розальев выглянул наружу, кивнул.

— Приехали.

Я вышел. Мороз ударил в лицо, и я глубоко вздохнул, прогоняя остатки утренней дремоты. Место для дуэли выбрали на краю небольшой рощи, в полуверсте от Московского тракта. Поляна, окруженная молодыми березами, была ровной, как стол, и снег на ней утоптали — видимо, заранее. С одной стороны стояла карета Оболенского — черная, с гербами, с лакеем на козлах. С другой — сани, в которых, судя по шубкам и шляпкам, сидели дамы. Три или четыре, я не разглядел. Любопытство, помноженное на скандал, привлекло зрителей.

— Кого это принесло? — спросил Розальев, щурясь.

— Графиня Шереметева, — я узнал ярко-синюю шубку и высокую прическу. — И, кажется, княгиня Голицына. Третью не разберу.

— Сплетницы, — он сплюнул. — Им бы только на чужую кровь посмотреть.

Я не ответил. Взгляд мой скользнул дальше, к фигуре, стоявшей в центре поляны. Оболенский. Он был в щегольском сюртуке, при шпаге — хотя мы условились на пистолеты, видимо, для форса, — и в высокой каракулевой шапке, которая делала его похожим на гвардейца с лубочной картинки. Лицо его было бледным, но не от страха — от напряжения, от желания казаться. Он покручивал ус, поглядывал на дам, и я заметил, как графиня Шереметева поднесла к глазам лорнет.

Рядом с Оболенским стоял его секундант — барон фон Штакельберг, тот самый щеголь, что привозил письмо с вызовом. Сегодня он был в сером сюртуке и цилиндре, с тростью в руке, и держался с подчеркнутой небрежностью, будто не на дуэль приехал, а на прогулку. Но я заметил, как нервно он постукивает тростью по снегу — раз, два, три, пауза, снова раз, два, три.

— Он пьян, — тихо сказал Розальев. — Или под чем-то.

— Или просто боится, — ответил я. — Секунданты тоже рискуют. Если что-то пойдет не так, его могут привлечь.

— Ты же не собираешься стрелять в секунданта?

— Нет. Если только он не выкинет что-нибудь глупое.

Мы пошли к поляне. Шаг — хруст снега, еще шаг — тишина, наступившая среди зрителей. Дамы замолчали, санки замерли, даже лошадь Оболенского перестала рыть копытом. Я чувствовал на себе взгляды — любопытные, испуганные, торжествующие.

Оболенский шагнул навстречу.

— Князь, — сказал он, и голос его прозвучал громче, чем нужно. — Я рад, что вы не передумали. Честь есть честь.

— Честь, — повторил я, глядя ему в глаза. — Вы принесли пистолеты?

— Разумеется. — Он обернулся к секунданту. — Барон?

Фон Штакельберг кивнул, щелкнул пальцами. Из-за кареты вышел слуга в ливрее, неся в руках деревянный ящик. Поставил на снег, открыл. Внутри на бархатных ложементах, лежали два пистолета — массивные, с инкрустированными рукоятями, с длинными стволами, отсвечивающими синевой воронения. Дуэльные. Красивые. Дорогие.

Я подошел ближе. Розальев — за мной. Я взял один пистолет, взвесил на руке. Хороший баланс, удобная рукоять. Потом поднес к глазам, заглянул в ствол.

И замер.

Сердце ухнуло вниз, и холод, который я принял за сосредоточенность, превратился в лед. Потому что внутри ствола на самом дне тускло блеснула латунная оболочка. Пуля. Боевая пуля. Не обычные круглые свинцовые, предназначенные для дуэльных пистолетов, а самые настоящие боевые, с усиленным пороховым зарядом.

Я не стал опускать пистолет. Так и держал его, направленным в снег, но пальцы не разжимал. Правой рукой я нащупал в кармане свой револьвер, но пока не стал его доставать — хватит и дуэльного. Повернулся к Розальеву. Тот понял по моему лицу — побледнел, шагнул к ящику, взял второй. Проверил. Кивнул — и в его глазах зажглась такая ярость, какой я у него не видел никогда.

— Боевые, — сказал я, глядя на Оболенского. — Пистолеты заряжены боевыми патронами.

Оболенский дёрнулся.

— Что? Не может быть...

— Может. — Я не бросил оружие, наоборот, перехватил его удобнее.

— Вы хотели меня убить, князь. Не ранить — убить.

— Я не... — он обернулся к секунданту. — Барон! Что это значит?

Штакельберг попятился. Сделал шаг назад, второй. Лицо его стало серым, глаза забегали. А потом — я это увидел, словно в замедленной съёмке, — его правая рука резко нырнула под борт сюртука.

Сейчас я был уверен, что графиня говорила именно про этот момент. Сейчас он вытащит пистолет и выстрелит. Времени на раздумья не было. Я вскинул пистолет быстрее, чем он успел вытащить руку обратно. Шагнул вперёд, одновременно заслоняя собой Женю, и направил ствол прямо в грудь секунданту.

— Ещё одно движение, — сказал я, и голос мой, тихий, прозвучал отчётливее любого крика. — И я вас пристрелю. Прямо здесь. Прямо сейчас. Перед всеми.

Лицо секунданта, еще минуту назад надменное и спокойное, вдруг стало серым, как зимнее небо. Он забормотал что-то — неразборчиво, сбивчиво, и в этом бормотании я расслышал только: «Не я... Мне сказали... Они сказали...»

— Кто сказал? — Розальев шагнул к нему, схватил за лацкан сюртука.

— Говори!

Барон рванулся, выронил трость, попытался бежать, но снег был глубоким, сапоги скользили, и он упал на колени, замахав руками, как мельница.

Розальев наклонился над ним, достал из-за пояса дуэльный пистолет — тот самый, что лежал в ящике, — и приставил к виску секунданта.

— Только пикни, — сказал он, и голос его звенел. — Я не буду ждать команды «пли».

Дамы в санях ахнули. Кто-то из них, кажется, графиня Шереметева, громко вскрикнула и начала сползать с сиденья. Лакей бросился к ней, заслонил собой. Но я не смотрел на них. Я смотрел на Оболенского.

Он стоял ни жив ни мертв. Щегольской сюртук вдруг стал ему великоват, шапка съехала набок, и весь он казался маленьким, жалким, испуганным. Ни следа вчерашней бравады, ни вызова в глазах.

— Князь, — сказал я, и голос мой, негромкий, разнесся по поляне.

— Вы понимаете, что сейчас произошло?

— Я не знал, — выдохнул он. — Клянусь честью, я не знал, что они боевые. Барон сказал... Барон принес...

— Барон, — я повернулся к секунданту, которого держал за шиворот. — Говори. Кто приказал зарядить пистолеты боевыми? Волконские? Зарецкий? Мещерский?

Фон Штакельберг трясся как осиновый лист. Губы его дрожали, глаза бегали, и когда он открыл рот, я сначала не понял, что он говорит. Потом разобрал:

— Это не они... Это другие... Они обещали... Восстановить репутацию... Деньги... Если Дюжев умрет...

— Кто — другие? — Розальев тряхнул его.

— Не знаю! — заорал барон, и в этом крике было столько отчаяния, что я почти поверил. — Не знаю, кто они! Они прислали человека, он сказал... Он сказал, что если мы уберем Дюжева, нам вернут земли... И деньги... И влияние... Я не знаю, кто они!

Я посмотрел на Оболенского. Тот стоял, опустив голову, и плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от стыда.

— Вы знали об этом? — спросил я.

— Знал, — прошептал он. — Но я думал... Я думал, это будет честная дуэль. На шпагах. До первой крови. А когда вы сказали про пистолеты, я обрадовался, потому что думал, что с простреленным плечом вы не сможете твердо держать оружие и промахнетесь, а я, может быть, попаду...

— Я мог бы промахнуться? — я усмехнулся. — Или вы могли бы убить меня, сказав, что это случайность?

Он молчал. Я смотрел на него, и внутри поднималась волна холодной, расчетливой ярости. Я хотел наставить на него пистолет, заставить встать на колени, унизить так же, как он хотел унизить меня. Хотел нажать на спусковой крючок и смотреть, как он падает в снег, как кровь расползается по белому, как глаза его тускнеют.

Я поднял пистолет, не сводя взгляда с Оболенского.

— Мишель, — тихо сказал Розальев.

Я не ответил. Навел ствол на Оболенского. Тот побелел, закрыл глаза, и я увидел, как дрожат его ресницы, как шевелятся губы — молится? Просит пощады?

Снег скрипнул под ногами. Где-то за спиной всхлипнула дама. Лошадь всхрапнула.

Я почти с сожалением опустил пистолет.

— Не сегодня, — сказал я. — У меня нет времени разбираться с полицией, следователями и газетчиками. Нет времени на ваши похороны, князь. И на вендетту с вашими родственниками. — Я шагнул к нему, заставив открыть глаза. — Но запомните: если вы или ваши друзья еще раз попытаетесь меня убить — я не буду разбираться, честная это дуэль или нет. Я просто приду и убью вас. Всех. По одному. Без предупреждения.

Оболенский кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Я... я поговорю с ними, — выдавил он. — С Зарецким, с Мещерским... Я скажу, чтобы они отстали... Они послушают...

— Послушают? — я усмехнулся. — Или пришлют новых наемников?

— Послушают, — он сглотнул. — Я заставлю.

Я отвернулся. Розальев все еще держал барона, и я махнул ему — отпусти. Фон Штакельберг рухнул на снег, закашлялся, попытался подняться, но ноги не слушались. Он стоял на четвереньках, тряся головой, и его цилиндр, сбившийся на затылок, придавал ему вид пьяного клоуна.

Я подошел к ящику, взял пистолет — тот, что лежал слева. Его проверял Розальев, но мне самому тоже захотелось взглянуть. Да, все верно, тоже боевой заряд. Я взвел курок.

— Мишель, — снова сказал Розальев. — Кончай с этим. Поехали.

— Сейчас, — ответил я.

Я отошел на десять шагов, повернулся. Барон, наконец, встал на ноги, поправил цилиндр, и я увидел его лицо — бледное, мокрое от пота и слез, с бегающими глазами. Он смотрел на меня, на пистолет, и вдруг понял.

— Нет, — прошептал он. — Нет, ваше сиятельство, я не...

— Стойте смирно, — сказал я.

Я поднял пистолет, прицелился. Десять метров. Нормальное дуэльное расстояние. Плечо ныло, но левая рука, которой я держал оружие, была тверда. Я выдохнул, поймал цель — не в голову, выше, чуть правее. Там, где цилиндр, над самым козырьком.

— Мишель, не надо, — тихо сказал Розальев. — Он, конечно, не князь, но тоже проблем не оберешься...

В этот момент я нажал на спуск.

Грохот выстрела разорвал тишину. Кто-то из дам закричал, лошадь Оболенского встала на дыбы, лакей бросился успокаивать. Фон Штакельберг дернулся, взмахнул руками и рухнул навзничь, как подкошенный. Цилиндр, пробитый пулей, откатился в сторону, описав дугу по снегу.

— Зачем ты его убил? — спросил Розальев, и в голосе его слышалось удивление.

— Нет, — равнодушно ответил я. — Не убил.

К барону уже бежали двое слуг, подхватили его под руки, приподняли. Он закашлялся, испуганно открыл глаза и впился в меня безумным взглядом. В следующий момент его руки лихорадочно начали скользить по телу, выискивая неучтенные отверстия. Но моя пуля сбила только его цилиндр, даже не задев кожу. А сознание он потерял от страха.

— Очухается, — сказал я, бросая пистолет в ящик. — Зато на всю жизнь запомнит, что я хорошо стреляю, даже раненый.

Я повернулся к Оболенскому. Тот стоял, глядя на меня с ужасом и каким-то странным восхищением.

— В следующий раз я не промахнусь, — сказал я.

Глава 11

День после дуэли начался с того, что я проснулся не от боли в плече, а от тишины. Не было ни стука молотков, ни криков Пахомыча, ни визга пил. Только редкое поскрипывание половиц в коридоре да далекое ржание Метеора из конюшни. Ремонт закончился вчера вечером, и дом впервые за много дней замер в спокойствии.

Я сел на кровати, осторожно повел правым плечом. Повязка была свежей — Алевтина Петровна перевязала меня перед сном, ругнувшись, что я опять «геройствую». Боль утихла до тупой, ноющей, которая напоминала о себе только при резких движениях. Левая рука слушалась отлично, и я уже привык делать все ею — от умывания до того, чтобы застегнуть пуговицы на рубашке.

За окном серело зимнее утро. Снег, выпавший за ночь, лежал на подоконнике пушистой шапкой, и решетки, которые поставил Пахомыч, отбрасывали на него косые, ажурные тени. Я подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу. На улице было пусто. Только ворота, новые, кованые с тяжелым засовом темнели в сумерках, да забор, свежевыструганный, пахнущий смолой, тянулся вдоль переулка.

Хорошо. Спокойно. Но внутри меня все сжималось от нехорошего предчувствия.

Вчерашняя дуэль, выстрел, сбитый цилиндр барона, бледное лицо Оболенского — все это казалось сном, который не имел продолжения. Но предсказание графини висело надо мной как дамоклов меч. «Через три дня». Сегодня был второй день. Или третий? Я сбился со счета.

В дверь постучали.

— Мишенька, вы встали? — голос Алевтины Петровны звучал бодро, даже весело. — Завтрак на столе, и Пахомыч обещал зайти за расчетом. Да и конюшню надо бы проведать — Петр говорит, Метеор застоялся.

— Иду, — ответил я, накинул сюртук и вышел в коридор.

Дом пах деревом. Свежим, смолистым, чуть горьковатым — запах стружки и олифы, въевшийся в стены за дни ремонта. Пахомыч с бригадой не только поставил решетки и укрепил дверь, но и перебрал полы в гостиной и столовой, починил лестницу, которая теперь не скрипела, а тихо постанывала под ногами, как сытая кошка. Алевтина Петровна велела вымыть все окна, и теперь стекла блестели, пропуская в комнаты холодный, прозрачный свет.

В столовой было тепло. Печь, которую Марфа растопила еще затемно, гудела ровно, и воздух пах свежим хлебом, топленым маслом и кофе. На столе, накрытом новой скатертью, стояли тарелки с блинами, горка творога, сметана, варенье из морошки и целый графин молока.

— Садитесь, ваше сиятельство, — Марфа, красная от жара, выскочила из кухни с дымящимся кофейником. — Блины сегодня особенные, с припеком. Я старалась.

— Спасибо, Марфа, — я сел, взял вилку левой рукой. Есть хотелось, и это было хорошим знаком — последние дни кусок в горло не лез.

Розальев появился через минуту, взъерошенный, в расстегнутой рубашке, но уже при шпаге.

— Кофе давай, — сказал он, плюхаясь на стул. — А то я без кофе не человек.

— Ты всегда человек, — ответил я, пододвигая к нему чашку. — Просто иногда злой.

Он хмыкнул, отхлебнул, поморщился.

— Горячий. Хорошо. — Потом посмотрел на меня. — Ты как? Плечо не болит?

— Болит, но терпимо. Доктор сказал, если не дергать, через неделю заживет.

— А если дергать?

— Тогда через две.

Он усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. Я знал, о чем он думал — о вчерашнем, о боевых патронах, о том, что мы могли оба лежать в снегу. Но говорить об этом не хотелось.

После завтрака я вышел во двор. Пахомыч уже ждал у ворот, постукивая валенками, чтобы согреться.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — он снял шапку, поклонился. — Пришел за расчетом, как обещал. И заодно — показать, что сделали.

Мы обошли дом. Забор — новый, из толстых бревен с заостренными верхушками стоял ровно, как солдат на посту. Ворота — кованые с тяжелой щеколдой открывались без скрипа. Калитка была укреплена железной полосой, и Пахомыч с гордостью продемонстрировал замок — английский, с секретом, который, по его словам, «ни один вор не откроет».

— Окна на первом этаже все с решетками, — докладывал он, показывая пальцем. — Кованые, железные, вмурованы в стены. Снаружи не снять, изнутри — задвижка. Если пожар, откроете за секунду.

— Хорошо, — я кивнул. — А конюшня?

Конюшня была почти достроена. Стены, которые обгорели при пожаре, Пахомыч заменил, крышу, перекрыл новым тесом, внутри поставил стойла. Пахло свежим деревом, сеном и лошадьми. Метеор, увидев меня, заржал, забил копытом.

— Здоров, брат, — я подошел, погладил его по морде. Конь был гладким, холеным, и в глазах его светилось что-то вроде упрека — мол, куда пропал?

— Петр хорошо за ним смотрит, — сказал Пахомыч. — Парень толковый, не ленивый. И сено закупил на зиму, и овес. Конь будет сыт.

Я расплатился с Пахомычем, добавив сверху — на чай бригаде. Он поклонился, пожелал здоровья и ушел, оставив после себя запах табака и мороза.

Во дворе хлопотала Алевтина Петровна. Она собственноручно мыла окна в кухне — стояла на табуретке, протирала стекла тряпкой, и лицо ее, розовое от холода и усердия, светилось довольством.

— Не надо было вам, Алевтина Петровна, — сказал я. — Есть кому мыть.

— А кто, Мишенька? — она обернулась, вытирая лоб. — Марфа стряпает, Петр с конем возится, вы с Женей по делам ездите. Я что, сидеть сложа руки буду? Дом — это женское дело.

— Дом — это общее дело, — ответил я, но спорить не стал. Знал, что бесполезно.

Внутри дома тоже кипела работа. Марфа, пыхтя, перетирала посуду в новом шкафу, Пахомыч поставил его вместо старого, рассохшегося. В гостиной пахло воском — Алевтина Петровна натерла полы мастикой, и они блестели как зеркало. На подоконниках стояли цветы в новых горшках — герань и фикус, которые она спасла от пожара и теперь лелеяла.

Я прошел в кабинет. Здесь ремонт почти не тронул — только окна заменили и поставили решетки. Стол отца, кресло, книжные шкафы — все осталось на своих местах. На стене висела карта Урала, которую я нашел в архиве, и на ней жила «Кровь земли» была обведена красным карандашом.

Я сел в кресло, закрыл глаза. Тишина. Только часы тикают на стене, да где-то далеко лает Буран. Пес, которого Игнат привел неделю назад, освоился и теперь считал себя главным сторожем. Он бегал по двору, облаивал ворон, и, говорят, ночью ни одна мышь не проскочила.

В дверь постучали. Розальев.

— Мишель, там Андрей пришел. Говорит, дело есть.

— Зови.

Андрей Вяземский — друг Розальева, тот самый, чьи люди следили за молодыми аристократами, — вошел в кабинет, снял шапку. Лицо у него было хмурым, озабоченным.

— Ваше сиятельство, — сказал он поклонившись. — У нас новости. Нехорошие.

— Говори.

— Сегодня утром мои люди заметили у вашего дома двоих. В штатском, но держатся как военные. Стоят на углу, сменяются каждый час. Не прячутся, но и не нападают. Просто смотрят.

Я переглянулся с Розальевым. Тот нахмурился.

— Оболенский? — спросил он.

— Нет, — Андрей покачал головой. — За Оболенским мы следим, он в деревне, затих. Зарецкий тоже не дергается. Эти другие. У них выправка, жесты. И оружие под сюртуками — я видел.

— Покажи, — сказал я.

Андрей подошел к окну, осторожно отодвинул штору. Я встал рядом, выглянул. В переулке, у фонаря, стояли двое. В длинных пальто, в шляпах, надвинутых на глаза. Один курил, второй держал руки в карманах. С виду — обычные прохожие, но что-то в их позах было не так. Слишком неподвижны, слишком напряжены.

— Не трогайте их, — сказал я после долгого молчания. — Пусть смотрят.

— Но, ваше сиятельство, — Андрей удивился. — Если они...

— Если бы хотели напасть, напали бы ночью. А они стоят днем, на виду. Значит, не нападают. Просто наблюдают.

— Кто же это? — спросил Розальев.

Я помолчал, потом ответил:

— Люди императора.

В комнате стало тихо. Андрей побледнел, Розальев сжал кулаки.

— Уверен? — спросил он.

— Нет. Но догадываюсь. Струков говорил, что император недоволен задержками. Может, он хочет убедиться, что я не сбежал, не прячусь. Или ждет, когда я сорвусь, чтобы забрать земли.

— Забрать земли? — Андрей перекрестился. — Господи, да за что?

— За то, что я не оправдал доверия, — усмехнулся я. — Но пока я не даю повода. Пусть смотрят. Не мешайте им, но и близко не подпускайте. Если попытаются войти в дом или схватить кого — тогда действуйте.

Андрей кивнул, надел шапку и вышел. Розальев остался, глядя в окно.

— Император, — повторил он. — Ты думаешь, он способен на такое?

— Он способен на все. Он император.

Мы помолчали. За окном фигуры в пальто не двигались, только дым от папиросы поднимался в морозный воздух.

— Женя, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты никуда один не ездил. И не ходил. Хотя бы до тех пор, пока мы не уедем на Урал.

Он повернулся ко мне, и в глазах его мелькнуло удивление.

— Думаешь, они тронут меня?

— Не знаю. Но если тронут — я этого не переживу. Обещай.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Обещаю.

Весь день прошел в хозяйственных хлопотах. Алевтина Петровна велела мне не напрягать плечо и отправила «командовать парадом» из кресла, но я не выдержал и пошел помогать Петру в конюшне. Парень оказался расторопным, веселым, и мы быстро нашли общий язык. Он рассказывал о своей деревне, о матери, о том, как хотел стать кучером, но не взяли из-за малого роста.

— А вы, ваше сиятельство, — спросил он, закидывая сено в ясли, — правда, в Сенате Волконских уделали?

— Правда, — ответил я, поправляя уздечку.

— Молодец, — он ухмыльнулся. — Они у нас в уезде землю отнимали у мужиков. Всех растащили, кому не лень. Хорошо, что их теперь прижали.

К обеду Марфа подала щи с говядиной, жареную картошку с грибами и пирог с капустой. Алевтина Петровна, разрумянившаяся от беготни, села за стол вместе с нами, что случалось редко — обычно она ела на кухне.

— Чего это вы сегодня с нами? — спросил Розальев, пододвигая ей тарелку.

— А что, нельзя? — она поджала губы, но в глазах ее светилось удовольствие. — Дом теперь в порядке, можно и отдохнуть.

— Не отдохнуть, а поесть в приличной компании, — поправил я. — Вы заслужили, Алевтина Петровна.

Она покраснела, замахала руками, но тарелку не отодвинула.

После обеда я сидел в кабинете, перебирал бумаги. Пришла телеграмма от Игната: «Людей собрал, оборудование проверил. Жду распоряжений. Кровь земли на месте. Игнат». Я перечитал дважды, потом спрятал в ящик. Кровь земли. Та самая жила, которую показали мне в видении между временами. Может быть, там, в глубине шахты, я найду ответы.

Но мысли возвращались к другому. К предсказанию графини. «Через три дня». Я смотрел в окно на серое небо, на снег, на фигуры в пальто, которые все еще стояли у фонаря, и не понимал, когда же наступит этот день. Может быть, я ошибся в счете? Может быть, три дня уже прошли, и ничего не случилось? Или случится завтра? Или сегодня ночью?

Напряжение не отпускало. Оно сидело в затылке, в спине, в больном плече, заставляя вздрагивать от каждого стука, каждого скрипа половиц. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, вглядываюсь в темноту за окном, проверяю, на месте ли револьвер.

Розальев, зашедший за книгой, заметил мое состояние.

— Ты чего? — спросил он. — Как заяц, все уши в стороны.

— Ничего, — ответил я. — Просто жду.

— Чего?

— Не знаю. Чего-то, что должно случиться.

Он вздохнул, но снова спрашивать ничего не стал.

Вечером мы ужинали втроем — я, Розальев и Алевтина Петровна. Марфа испекла ватрушки, и от них шел пар, смешиваясь с запахом заваренных трав. За окном темнело, фигуры у фонаря исчезли — их сменили другие, такие же незаметные. Андрей прислал записку: «Наблюдение продолжается. Ничего не предпринимают».

— Спят и видят, как бы нас ущучить, — проворчала Алевтина Петровна, узнав о слежке. — Император, не император, а совесть надо иметь.

— У императора своя совесть, — ответил Розальев. — И она велит ему заботиться о государстве, а не о нас с вами.

— Государстве... — она покачала головой. — Государство из нас всех сделало, а мы из него — нет.

Я не вмешивался. Мысли мои были далеко. Я вспоминал видение — заставу, лес, поле, караулку. Вспоминал Женю, падающего в пыль. Вспоминал свой крик, который никто не слышал. И думал о том, что сегодня — день затишья. Завтра, может быть, тоже будет тихо. А потом — гром.

— Женя, — сказал я, когда мы остались одни. — Ты завтра никуда не уезжаешь?

— Нет. Сижу с тобой, скучаю.

— И послезавтра?

— И послезавтра. Пока не закончится твоя паранойя.

Я усмехнулся.

— Это не паранойя. Это осторожность.

— Называй как хочешь. Я рядом.

Мы выпили чаю, поговорили о пустяках — о погоде, о ценах на хлеб, о новом фасоне сюртуков, который вошел в моду у гвардейцев. Розальев шутил, рассказывал анекдоты, и я почти успокоился. Но стоило ему уйти в свою комнату, как напряжение вернулось.

Я сидел в кабинете при свече, смотрел на пламя и думал. О том, что император задумал, послав слежку. О том, что Хранители молчат, но это молчание страшнее любых угроз. О том, что графиня могла ошибиться — и тогда я зря мучаю себя и других. А если не ошиблась? Если завтра грянет?

Я встал, подошел к окну. В переулке было темно. Фонарь погас, и только луна, выглянув из-за туч, освещала снег. Фигур не было видно, но я знал, что они там, за забором, у ворот, на углу. Ждут. Наблюдают.

Плечо ныло. Я потер его левой рукой, поморщился. Лекарства, которые дал фельдшер, почти не помогали, но я не жаловался — боль отвлекала от мыслей.

Я лег в постель, но сон не шел. Ворочался, сбрасывал одеяло, натягивал снова. Слушал, как тикают часы в гостиной, как скрипит половица в коридоре — Петр, наверное, проверял замки. Потом все стихло.

И в этой тишине мне почудились шаги. Тяжелые, мерные, не наши. Я привстал, прислушался. Тишина. Только сердце стучит в ушах.

Я лег, закрыл глаза. Передо мной снова встала застава. Лес, поле, караулка. И Женя, выходящий из кареты.

— Нет, — прошептал я. — Не сегодня.

Но кто знал, что решит судьба?

Где-то во дворце

Зимний дворец встретил Георгия Романовича привычной тишиной казенных коридоров и запахом воска, которым натирали паркет. Император прошел в свой кабинет, где даже в полдень царил сумрак из-за тяжелых портьер. Сел за стол, на котором уже лежала стопка бумаг, принесенных за ночь. Верхней была записка от министра двора: «Государь, отчет по карагатону за ноябрь».

Он взял лист, пробежал глазами. Цифры были плохими. Очень плохими.

Добыча на рудниках, которые еще недавно принадлежали Волконским, упала на сорок процентов. Те, что отошли к Дюжеву, не работали вовсе. Цены на магические кристаллы взлетели, и армия, нуждавшаяся в жезлах для боевых магов, получала лишь жалкие крохи. Георгий Романович отложил записку, потер переносицу. Голова болела с утра, и мысли путались.

— Позовите Струкова, — сказал он адъютанту, стоявшему у двери.

Сенатор появился через десять минут — выбритый, подтянутый, в свежем мундире. Поклонился, замер.

— Ваше императорское величество.

— Читали? — Георгий Романович кивнул на записку.

— Так точно, государь.

— И что вы мне скажете? Почему Дюжев до сих пор не наладил добычу? Прошло уже две недели с тех пор, как Сенат вернул ему земли. А карагатон с его рудников все еще не поступает на рынок.

Струков помялся, подбирая слова.

— Ваше величество, князь Дюжев был ранен. На него напали по дороге в банк. Шестеро наемников. Трое убиты, двое скрылись, одного допрашивают. Князь получил пулевое ранение в плечо. По заключению врачей он не может пользоваться правой рукой как минимум месяц.

— Ранен, — император усмехнулся, но усмешка вышла недоброй. — Кем?

— Предположительно — людьми Волконских. Или теми, кто им покровительствует. Но прямых доказательств пока нет.

— Волконские... — Георгий Романович встал, прошелся по кабинету. — Я дал им шанс, когда они просили о помиловании. Сказал: верните земли, выплатите компенсацию, и я смягчу приговор. А они вместо этого устраивают покушения. Подставляют меня. Заставляют думать, что я не могу защитить тех, кто действует по закону.

— Государь, возможно, это не Волконские, а их сторонники. Молодые аристократы, потерявшие влияние. Оболенский, Зарецкий, Мещерский. Они вызвали Дюжева на дуэль, но тот отказался. Тогда они решили...

— Мне плевать, кто решил, — перебил император. — Мне нужен карагатон. Армия ждет. Магический корпус докладывает, что запасы жезлов на исходе. Если добыча не возобновится в ближайший месяц, нам придется закупать кристаллы у персов. А персы, вы знаете, дерут втридорога.

Струков молчал. Император снова сел, взял другой документ — подробный отчет о состоянии рудников Дюжевых, составленный его тайными агентами. Читал хмурясь. Шахты завалены, оборудование вывезено, люди разбежались. Дюжев, по слухам, собрал небольшую бригаду и даже отправил своего старого конюха на Урал, но этого было недостаточно.

— Он медлит, — сказал Георгий Романович, откладывая бумаги. — Понимаю, ранен, дела, но медлит. А время не терпит.

— Государь, князь Дюжев действует в одиночку. У него нет ни связей, ни опыта в горном деле. Его отец, покойный Александр Петрович, был человеком честным, но не слишком предприимчивым. Сын, кажется, пошел в него.

— Или не пошел, — император поднял глаза. — Он проявил себя в Сенате. Убедительно говорил, доказательства собрал. Значит, голова у него есть. Но есть и другое.

— Что именно, ваше величество?

Георгий Романович помолчал, потом сказал:

— Я читал старые дела. О роде Дюжевых. О том, как они получили рудники. О том, что карагатон на их шахтах называют «кровью земли». И что эта кровь связана с их родом. Не просто так, а буквально. Говорят, что камень на их рудниках слушается только того, в ком течет кровь Дюжевых. Иначе он теряет свойства.

Струков удивленно поднял брови.

— Ваше величество, это легенды. Старые сказки, которые рассказывают шахтеры.

— А если не сказки? — император посмотрел на него в упор. — Если это правда? Тогда Волконские не могли добывать карагатон в полную силу. И поэтому их рудники приносили убытки. И поэтому они так рвались заполучить Дюжева — не земли, а его самого. Его кровь.

— Вы думаете, они хотели... использовать его?

— Я думаю, что они знали больше, чем говорили. И теперь, когда Дюжев вернул земли, он стал ключевой фигурой. Если он не начнет добычу — не начнет никто. Даже император.

Струков молчал, переваривая услышанное.

— Что вы прикажете, государь?

Георгий Романович встал, подошел к окну.

— Я приказываю, — сказал он, не оборачиваясь, — чтобы Дюжев получил все необходимое. Деньги, людей, оборудование. Но с одним условием.

— С каким?

— Он должен дать мне... образец. Не карагатона. Своей крови. Для исследований. Я хочу знать, действительно ли его род связан с камнем. И если да — то как эту связь можно использовать на благо империи.

Струков побледнел.

— Ваше величество, но это... это может быть опасно для князя. Ритуалы с кровью...

— Я не собираюсь его убивать, — император повернулся. — Я собираюсь сделать его союзником. Но для этого я должен знать, с кем имею дело. Если его кровь действительно обладает особыми свойствами, мы найдем способ применить их. Если нет — значит, он обычный дворянин, и я буду судить его по обычным меркам.

— И как вы прикажете взять у него кровь? Он не отдаст ее добровольно.

— Наймите врача. Скажите, что для лечения раны нужно сдать анализы. Или придумайте что-нибудь еще. Я не хочу, чтобы он знал. Пока не знал.

Струков кивнул, но в глазах его читалось сомнение.

— Государь, позвольте спросить: что вы задумали? Если кровь Дюжева действительно связана с карагатоном, что вы с ней сделаете?

Георгий Романович усмехнулся — холодно, жестко.

— Если его кровь — ключ к рудникам, то я хочу иметь запасной ключ. На случай если Дюжев окажется... ненадежным. Или если с ним что-то случится. Империя не может зависеть от одного человека, какими бы древними ни были его корни.

— Вы хотите создать... дубликат? Или найти способ подчинить рудники без него?

— Я хочу, чтобы у меня был выбор, — император сел за стол, взял перо. — А выбор, как известно, делают сильные. Слабые подчиняются. Дюжев сейчас слаб. Ранен, одинок, без связей. Если он проявит себя — я сделаю его сильным. Если нет — я найду другого. Даже если для этого придется использовать его собственную кровь.

Он написал несколько строк на листе, запечатал конверт личной печатью.

— Передайте это начальнику медицинской канцелярии. Пусть подготовит человека. А Дюжеву... пусть пока лечится. Но не слишком долго. Через две недели я жду от него доклада. Лично.

Струков взял конверт, поклонился.

— Слушаюсь, ваше величество.

Он уже взялся за дверную ручку, когда император остановил его:

— И еще, сенатор.

— Да, государь?

— Проследите, чтобы никто из окружения Дюжева не пострадал. Его друг, поручик Розальев, кажется, единственный, на кого он может положиться. Если с ним что-то случится, Дюжев станет неуправляем. А мне нужен не мертвый герой, а живой и послушный владелец рудников.

— Понял, ваше величество.

Струков вышел. Император остался один, глядя на стопку бумаг. Взял отчет по карагатону, перечитал последние строки. «Если добыча не возобновится в течение месяца, цены вырастут еще на пятьдесят процентов. Армия будет вынуждена сократить закупки боевых жезлов. Магический корпус предупреждает о снижении боеспособности на границах».

Георгий Романович отложил бумагу, откинулся в кресле.

— Дюжев, — сказал он вслух. — Ты даже не представляешь, как много от тебя зависит. И как мало ты об этом знаешь.

Он подошел к сейфу, встроенному в стену за портретом отца, открыл его. Внутри на бархатной подушке лежал амулет — старый, потемневший от времени, с рунами, которых не знал ни один из придворных магов. Его дед, император Александр Павлович, получил этот амулет от странника, который сказал: «Храни его. Он пригодится, когда кровь земли заговорит». Тогда никто не понял этих слов. Теперь, кажется, приходило время.

Георгий Романович взял амулет, повертел в руках, потом положил обратно.

— Когда Дюжев приедет с докладом, — сказал он себе, — я покажу ему это. И посмотрю на его реакцию. Если он знает о крови земли больше, чем говорит, — он побледнеет. Если нет — значит, он просто пешка. А пешками, как известно, можно жертвовать.

Он закрыл сейф, вернулся к столу. В дверь постучали — адъютант доложил о приезде военного министра. Император кивнул, отодвинул бумаги.

— Пусть войдет.

Глава 12

Очередное утро выдалось пасмурным, но тихим. Снег, выпавший за ночь, лежал на крышах ровным слоем, и в переулке было пусто — фигуры в штатском, которые Андрей назвал людьми императора, исчезли. То ли сменились, то ли ушли совсем, то ли спрятались так, что их не видно. Я не стал проверять.

За завтраком Розальев протянул мне два конверта с сургучной печатью.

— Тебе. Принесли час назад. От Горчаковых и еще одно приглашение.

Я вскрыл. Внутри оказалось приглашение, написанное каллиграфическим почерком Аннушки. «Милостивый государь Михаил Александрович. Завтра в доме графа Шереметева состоится бал в честь Святой Екатерины. Маменька говорит, что вам необходимо быть в свете, и я с ней согласна. Пожалуйста, приезжайте. Я буду очень ждать. Ваша Анна Сергеевна».

Я прочитал дважды, потом положил письмо на стол. Взялся за другое — как раз само приглашение на прием. Как ловко Аннушка это подгадала!

— На бал зовут, — сказал я. — К Шереметевым.

Розальев поднял бровь.

— И ты, конечно, не поедешь.

— Почему это?

— Потому что ты последние дни только и делаешь, что прячешься за новыми решетками. Плечо болит, на дуэли стрелял, люди императора за домом следят. Какой бал?

Я помолчал. Он был прав — мне не хотелось никуда ехать. Но в глубине души я понимал, что отсиживаться бесконечно нельзя. Свет — это не только сплетни и танцы. Это информация, связи, возможность узнать, кто на чьей стороне. К тому же, предсказание графини не сбылось. Три дня прошли, никто не умер, выстрелов не было. Может быть, она действительно ошиблась. Или я не так понял.

— Поеду, — сказал я. — Надоело сидеть в четырех стенах. И потом, Аннушка просила.

Розальев усмехнулся.

— Ах, Аннушка просила! Ну тогда другое дело, — он отодвинул чашку, посмотрел на меня серьезно. — Но ты прав, Мишель. Тебе нужно выходить в свет. Люди должны видеть, что ты жив, относительно здоров и не боишься. А то решат, что ты затаился, и начнут плести интриги.

— Или уже плетут, — сказал я.

После завтрака я поднялся к себе, чтобы привести себя в порядок. Плечо болело, но повязку можно было скрыть под сюртуком. Алевтина Петровна принесла свежую рубашку — тонкое батистовое полотно, которое она берегла для особых случаев. Я надел ее левой рукой, помогая себе зубами, и чертыхнулся, когда пуговица не попала в петлю.

— Дайте я, Мишенька, — сказала она, входя без стука. — Вечно вы мучаетесь.

Она застегнула пуговицы быстро, привычно, потом отошла, оглядывая меня.

— Хорош. Только бледный очень. Щипали бы щеки перед выходом.

— Я не барышня, — ответил я. — Обойдутся.

Сюртук я выбрал темно-синий — тот самый, который купил в первый день. Он сидел хорошо, скрывая повязку, и даже Розальев, взглянув, одобрительно кивнул.

— Плащ возьми теплый, — сказал он. — Мороз крепчает.

Карета ждала у ворот. Я сел, назвал кучеру адрес Горчаковых, и мы покатили по заснеженным улицам. По дороге я думал о том, что скажу Аннушке. О поездке на Урал, о рудниках, о том, что ближайшие месяцы меня не будет в Москве. И о том, что она, кажется, ждет от меня больше, чем я готов дать.

Дом Горчаковых выглядел празднично. Окна светились, у ворот стояли кареты, и лакеи в ливреях помогали гостям выходить. Я поправил галстук, вышел и направился к крыльцу.

В прихожей меня встретила Вера Сергеевна — мать Аннушки. Она была в темно-зеленом платье с кружевным воротником, и лицо ее сияло такой радостью, будто я приехал не на бал, а делать предложение.

— Ах, Михаил Александрович! — воскликнула она, протягивая мне руку для поцелуя. — Как я рада вас видеть! Анюта уже заждалась, вся извелась. Проходите, проходите.

— Благодарю, Вера Сергеевна, — я поцеловал руку, стараясь не согнуть больное плечо. — Вы прекрасно выглядите.

— О, что вы, что вы, — она замахала руками, но в глазах ее светилось удовольствие. — Старая уже, куда мне. А вот Анюта — да, она у нас красавица. Пойдемте, я провожу.

Она повела меня в гостиную, по пути шепча:

— Вы, главное, не стесняйтесь. Сегодня бал у Шереметевых, там будет много народу, но вы держитесь рядом с Анной. Не давайте ее никому в обиду.

Я улыбнулся, ничего не ответив.

Аннушка стояла у камина, в светлом платье с серебряной вышивкой, и разговаривала с какой-то пожилой дамой. Увидев меня, она вспыхнула, извинилась перед собеседницей и шагнула навстречу.

— Михаил Александрович! — голос ее дрогнул. — Я уж думала, вы не приедете.

— Я обещал, — ответил я, целуя ей руку. — И сдержал слово.

Она покраснела еще больше, и румянец этот был таким искренним, таким девичьим, что я на секунду почувствовал себя неловко.

— Вы сегодня... — она запнулась, подбирая слова. — Вы очень хорошо выглядите.

— Вы тоже, Анна Сергеевна. Это платье вам очень идет.

Она опустила глаза, потом подняла их снова, и в них светилась такая надежда, что мне стало почти больно.

— Поедемте, — сказал я, предлагая ей руку. — А то опоздаем.

В карете по дороге к Шереметевым мы молчали. Аннушка смотрела в окно, теребя край веера, и я видел, как она волнуется. Наконец, она не выдержала.

— Михаил Александрович, — тихо спросила она. — Вы надолго в Москве?

— Не знаю, — ответил я. — Может, неделю, может, две. Потом на Урал.

— На Урал? — она повернулась ко мне, и в глазах ее мелькнул испуг. — Надолго?

— На месяц. Может, больше. Рудники нужно восстанавливать, император торопит.

Она замолчала, потом спросила:

— А я... я могу писать вам?

— Конечно, — ответил я. — Я буду отвечать.

Она кивнула, но не успокоилась. Я видел, как она кусает губы, как пальцы ее сжимают веер.

— Анна Сергеевна, — сказал я. — Вы готова к тому, что моя жизнь сейчас... неспокойна? На меня нападают, за мной следят, враги хотят моей смерти. И это не кончится завтра. Может, не кончится никогда.

Она побледнела, но не отвела взгляда.

— Я знаю, — сказала она. — Маменька говорила. И в газетах писали.

— И вы не боитесь?

— Боюсь, — честно ответила она. — Но я верю в вас. И потом, — она помолчала, — если я выйду за вас замуж, то разделю вашу судьбу. Так говорят в церкви.

Я промолчал. Она смотрела на меня, ждала, но я не мог дать ей того, чего она хотела. Не сейчас.

— Анна Сергеевна, — сказал я, наконец. — Вы хорошая девушка. Добрая, честная, красивая. Но я не тот человек, на которого можно положиться в трудную минуту. У меня нет дома, нет денег — точнее, они есть, но я могу их потерять в любой момент. У меня есть враги, которые не остановятся ни перед чем. Если вы свяжете со мной свою жизнь, вы будете в опасности. Всегда.

— Я знаю, — повторила она, и в голосе ее прозвучала такая твердость, что я удивился.

— И вы все равно хотите быть со мной?

— Хочу, — она сказала это тихо, но без колебаний. — И не думайте меня отговаривать!

Я вздохнул.

— Тогда обещайте мне одну вещь.

— Какую? — она от нетерпения прикусила губу.

— Не ездите за мной на Урал. Оставайтесь в Москве. Там безопаснее.

Она хотела возразить, но я перебил:

— Я не говорю «нет». Я говорю «подождите». Когда я вернусь, когда все уладится — тогда и поговорим. Хорошо?

Она помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Я буду ждать, — голос ее был твердым, как брусчатка под колесами.

— Спасибо, — сказал я.

Карета остановилась. Мы приехали.

Дом графа Шереметева на Воздвиженке был одним из самых роскошных в Москве. Двухэтажный, с колоннами, с гербом над воротами, с флигелями, в которых, говорили, размещалась прислуга. Окна горели, и музыка, доносившаяся из зала, была слышна уже на улице.

Мы вошли. В прихожей было шумно — дамы в шелках и кружевах, мужчины во фраках и мундирах, лакеи в ливреях с подносами, на которых стояли бокалы с шампанским. Меня узнали сразу — шепот пробежал по толпе, взгляды устремились в нашу сторону.

— Дюжев! — услышал я чей-то голос. — Тот самый.

— Говорят, он на дуэли стрелял, руку ранил...

— А с ним кто? Горчакова? Невеста?

Аннушка покраснела, но голову не опустила. Она шла рядом, держась за мою левую руку, и улыбалась такой светлой улыбкой, что я невольно залюбовался.

Мы прошли в зал. Потолки были высокими, люстры — хрустальными, и паркет блестел, как зеркало. В углу играл оркестр, и пары кружились в вальсе. Кто-то из гостей узнал меня и подошел.

— Князь Дюжев! — высокий мужчина в генеральском мундире протянул руку. — Рад познакомиться. Я слышал о вашем деле. Вы молодец, что не побоялись Волконских.

— Благодарю, — ответил я, пожимая руку.

— Меня зовут Александр Петрович Столыпин, — представился он. — Я дальний родственник вашего отца. Если нужна будет помощь — обращайтесь.

— Непременно, — сказал я.

Он кивнул и отошел. Следом подошел другой — молодой, в штатском, с цепким взглядом.

— Князь, меня зовут барон Корф. Я слышал, вы собираетесь восстанавливать рудники. У меня есть знакомые в Екатеринбурге, они могли бы помочь с поставками леса.

— Буду иметь в виду, — ответил я.

— И еще, — он понизил голос, — у меня есть предложение, которое вас заинтересует. Не здесь, не сейчас. Может, завтра? Я заеду к вам.

— Приезжайте, — сказал я, хотя внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Аннушка, стоявшая рядом, смотрела на меня с гордостью.

— Вы популярны, Михаил Александрович, — шепнула она.

— Слишком популярны, — ответил я.

Наконец, нас пригласили в гостиную, где накрывали стол. Стол был длинным, на тридцать персон, и ломился от яств. Хрусталь, серебро, фарфор — все сверкало в свете свечей. Посередине в хрустальных вазах, возвышались горы фруктов — ананасы, апельсины, виноград, которые везли из оранжерей за тридевять земель. По краям теснились тарелки с закусками: балык, паюсная икра, семга, заливная осетрина, масло, сыр, оливки. Дальше шли горячее — огромные блюда с жареной индейкой, фаршированной каштанами, с поросятами под хреном, с рябчиками в сметане, с бараньей ногой, запеченной с чесноком и розмарином. Пахло так, что у меня засосало под ложечкой — хотя Марфа кормила нас плотно, эти запахи напомнили, что я голоден.

В центре стола, на самом почетном месте, возвышался гигантский пирог в виде короны — сдобное тесто, сахарная глазурь, цукаты и орехи. Граф Шереметев, встречая гостей, с гордостью пояснил, что пирог испек его личный кондитер, выписанный из Вены. Я подумал, что такой пирог стоит больше, чем мой месячный доход еще полгода назад.

Лакеи в белых перчатках разливали шампанское и мадеру, разносили подносы с крошечными канапе и тарталетками. Я взял один — с икрой и лимоном — и с удивлением понял, что съел бы еще штук десять. Аннушка, заметив мой взгляд, улыбнулась и тихо сказала:

— Вы не ели с утра, Михаил Александрович. Вот, возьмите. — Она взяла с подноса тарелку с семгой и пододвинула ко мне.

— Спасибо, — я не стал отказываться.

После ужина мы перешли в малый зал. Здесь было меньше народу, и я смог перевести дух. Аннушка села на диван, я — рядом.

— Устали? — спросила она.

— Немного, — признался я. — Плечо болит.

— Ах, бедный, — она коснулась моей руки, и в этом жесте было столько нежности, что я почувствовал себя виноватым. — Может, вам отдохнуть?

— Нельзя, — ответил я. — Люди смотрят. Если я уйду, решат, что я слаб.

— Вы не слабый, — твердо сказала она. — Вы самый сильный из всех, кого я знаю.

Я усмехнулся, но ничего не ответил.

Вечер тянулся медленно. Ко мне подходили один за другим — кто с поздравлениями, кто с просьбами, кто с предложениями. Один купец просил помочь с подрядами на поставку леса для рудников — я сказал, что подумаю. Другой, мелкий дворянин, жаловался на соседа, который оттяпал у него землю, и просил заступиться — я посоветовал обратиться к адвокату. Третий, пожилой генерал, предлагал выгодно вложить деньги в акции какой-то железной дороги — я вежливо отказался.

Но были и странные просьбы. Один молодой человек, представившийся князем Мышкиным, попросил дать ему взаймы пять тысяч рублей на лечение матери. Я спросил, почему он не обратился к своим родственникам. Он замялся, сказал, что родственники отвернулись. Я обещал подумать, но про себя решил проверить его историю — слишком много сейчас появилось желающих погреть руки на моем состоянии. Хотя его еще толком и не было!

Другой, пожилой статский советник, просил помочь устроить сына на службу в Сенат. Я сказал, что у меня нет таких связей. Он не поверил, обиделся и ушел.

Третий, толстый купец в европейском сюртуке, предлагал сделку: он дает деньги на восстановление рудников, а я отдаю ему половину добычи на десять лет. Я отказался — условия были кабальными.

Аннушка смотрела на меня с тревогой, но не вмешивалась. Только когда я вернулся к ней после разговора с очередным просителем, тихо спросила:

— Тяжело?

— Тяжело, — признался я. — Все хотят от меня чего-то. Денег, помощи, связей. А я сам еще ничего не имею.

— Но вы имеете, — возразила она. — Вы имеете имя. И уважение. Этого никто не отнимет.

Я посмотрел на нее. Она была искренна, и это подкупало.

В углу гостиной я заметил двоих — в штатском, неприметных, но держались они как-то неестественно. Слишком прямо, слишком неподвижно. Один из них, поймав мой взгляд, отвернулся и начал рассматривать картину на стене. Второй сделал вид, что поправляет галстук.

Люди императора. Или те, кто за ними послан. Я не сомневался — слежка продолжалась, даже здесь, на балу.

— Анна Сергеевна, — сказал я. — Вы не знаете, кто эти господа? — я кивнул в их сторону.

Она посмотрела, покачала головой.

— Нет. Я их раньше не видела. А что?

— Ничего. Просто показались знакомыми.

Я не стал говорить ей правду. Не хотел пугать.

К концу вечера я устал настолько, что с трудом держался на ногах. Плечо ныло, голова кружилась, и я мечтал только об одном — вернуться домой и лечь спать. Но нельзя было уйти раньше времени — сочтут за неуважение.

Аннушка, заметив мое состояние, сама предложила уехать.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала она. — Я попрощаюсь с хозяевами, и мы поедем.

— Вы очень добры, — ответил я.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я почти забыл о боли.

По дороге домой я думал о том, что женитьба на Аннушке — не такая уж плохая идея. Она добра, верна, не боится трудностей. Плюс к этому, род Горчаковых — старый, уважаемый. Такой союз укрепил бы мое положение.

Но не сейчас. Сначала нужно разобраться с рудниками, с императором, с Хранителями. А потом — потом можно будет подумать и о семье.

Карета остановилась у моего дома. Я вышел, помог Аннушке спуститься, поцеловал руку.

— Спасибо за вечер, — сказал я.

— Это вам спасибо, — ответила она. — Вы были великолепны.

Я усмехнулся.

— До свидания, Анна Сергеевна.

— До свидания, Михаил Александрович.

Она села в свою карету и уехала. Я постоял на крыльце, глядя ей вслед, потом вошел в дом.

Розальев ждал меня в гостиной — в расстегнутом сюртуке, с книгой в руках.

— Ну как? — спросил он, откладывая чтение. — Удачно?

— Удачно, — я сел в кресло, откинулся на спинку. — Устал как собака.

— Рассказывай.

Я рассказал — о просителях, о странных предложениях, о людях императора, которых заметил в углу. Розальев слушал внимательно, хмурился.

— Оболенский, кстати, сегодня прислал письмо, — сказал он, когда я закончил. — Извиняется. Говорит, что рассказал всем о дуэли, о боевых патронах, о том, как ты сбил цилиндр с барона. Теперь его друзья — Зарецкий и Мещерский — боятся связываться с тобой. Затишье, Мишель. Настоящее затишье.

— Или затишье перед бурей, — ответил я.

— Может быть, — он пожал плечами. — Но пока — тихо.

Я кивнул. Встал, пожелал спокойной ночи и поднялся к себе.

В спальне было темно и прохладно. Я разделся левой рукой, лег в постель, закрыл глаза.

Перед сном я думал об Аннушке. О ее улыбке, о ее словах. О том, что она готова ждать. И о том, что я, кажется, начинаю к ней привыкать.

Но это была не любовь. Пока нет. Только благодарность и уважение. А этого для женитьбы мало.

Я закрыл глаза и провалился в сон, на этот раз без сновидений.

Глава 13

На следующий день начался с того, что я проснулся и понял: ничего не случилось. Ни вчера, ни позавчера, ни сегодня. Графиня назвала три дня — они прошли, а Женя был жив и здоров, сидел за завтраком, пил кофе и ругался на погоду. Никто на него не напал, ничто не оборвалось. Красная нить, если она вообще существовала, не порвалась.

Я выдохнул. Впервые за много дней я позволил себе расслабить плечи, разжать кулаки, перестать вслушиваться в каждый шорох за окном. На душе стало легче, хотя где-то в глубине еще теплился червячок сомнения. А что, если она ошиблась? Или я не с того момента считал? Или три дня — это не календарные дни, а что-то другое?

Но думать об этом не хотелось. Я отодвинул тарелку, допил кофе и пошел в кабинет разбирать почту.

Среди конвертов и газет лежала телеграмма. Я узнал почерк телеграфиста на конверте — Игнат. Вскрыл, прочитал.

«Ваше сиятельство. Людей нашел, двадцать человек. Оборудование частично есть, частично купил на месте. Жду указаний, что делать дальше. Завалы большие, без подрывных работ не обойтись. Игнат».

Я перечитал дважды. Двадцать человек — это мало. Очень мало. Для расчистки завалов, для восстановления шахт, для добычи нужны были сотни. Но Игнат сделал, что мог, и это уже было хорошо.

Я сел за стол, взял перо, написал ответ:

«Игнат. Начинайте расчистку завалов. Особое внимание — жиле "Кровь земли". О подрывных работах доложите отдельно — нужно разрешение. Я пришлю еще людей и оборудование, как только смогу. Ждите. Дюжев».

Отдал телеграмму посыльному и задумался. Двадцать человек — это капля в море. Нужны были десятки, если не сотни. Но где их взять? В Москве рабочих по найму хватало, но везти их за тысячу верст, кормить, платить, обеспечивать жильем — это огромные деньги. А деньги у меня были, но не бесконечные.

Я вспомнил вчерашний прием. Тех, кто подходил ко мне с предложениями. Среди них были и те, кто мог помочь с людьми. Барон Корф, например, говорил о знакомых в Екатеринбурге. Генерал Столыпин обещал поддержку. Может быть, стоило воспользоваться их услугами?

Я достал лист бумаги, начал писать письма. Первое — барону Корфу, с просьбой дать контакты тех, кто мог бы поставить рабочих. Второе — Столыпину с вопросом нет ли у него знакомых инженеров, которые согласились бы поехать на Урал. Третье — купцу, который предлагал лес, — вдруг у него есть связи с подрядчиками.

Письма ушли с посыльным к обеду. Ответа я ждал до вечера.

К вечеру пришел ответ только от одного — от купца. Короткая записка, написанная небрежным почерком: «Ваше сиятельство, рабочие есть, но цена высока. Человек — три рубля в день плюс питание и жилье. Если согласны, пришлю список».

Три рубля в день — это много. Очень много. Обычный рабочий получал рубль, рубль двадцать. Но купец, видимо, решил, что я богат и можно содрать втридорога. Я отложил записку — не сейчас. Найду других.

Зато от барона Корфа пришло более подробное письмо. Он писал:

«Князь, по вашей просьбе я навел справки о состоянии рудников. Мои люди в Екатеринбурге сообщают, что Волконские за годы владения довели шахты до плачевного состояния. Они не вкладывали деньги в укрепление выработок, не обновляли оборудование, не обучали рабочих. Добыча велась методами хищников — выбирали самое богатое, а остальное бросали. Жила "Кровь земли" была законсервирована — говорят, старые шахтеры отказывались в ней работать, потому что камень там "злой" или "проклятый". Волконские не настаивали — им хватало других жил.

Сейчас, после того как они ушли, рудники выглядят так: из шести шахт работают две — и те на пределе. Три завалены полностью, одна затоплена. Оборудование вывезено или сломано. Люди разбежались — остались только старики и те, кому некуда идти.

Но есть и хорошие новости. Завалы, по словам горных мастеров, можно разобрать за два-три месяца, если нанять достаточно людей. Затопленную шахту можно откачать — насосы есть в Екатеринбурге, их сдадут в аренду. А жила "Кровь земли" — это настоящее сокровище. Говорят, камень там высшего качества, такого нигде больше нет. Если вы сумеете ее запустить, цены на карагатон упадут, а вы станете богаче, чем Волконские в лучшие годы.

Я готов помочь вам с людьми. У меня есть знакомый подрядчик в Перми, он может прислать до пятидесяти рабочих. Цена — обычная, рубль двадцать в день. Если согласны, дайте знать».

Я перечитал письмо дважды. Два-три месяца — это долго. Император дал две недели, чтобы отчитаться о начале работ, а не о полном восстановлении. Но если я не начну добычу в ближайшее время, он может забрать земли. А без людей, без оборудования, без всего — как начинать?

Я отложил письмо. Надежда была, но она была хрупкой, как льдинка на весеннем солнце.

Розальев, зашедший в кабинет, нашел меня задумчивым.

— Что стряслось? — спросил он, садясь в кресло.

— Игнат пишет, что людей мало. А тут барон Корф предлагает рабочих, но пятьдесят человек — это капля в море. Нужны сотни.

— А деньги?

— Деньги есть. Восемьдесят тысяч, которые дал Гинцбург, плюс компенсация от императора. Но если я начну тратить их на рабочих, на оборудование, на перевозки — их хватит месяца на два. А потом — ничего.

— Тогда надо ехать самому, — сказал Розальев. — На месте виднее, что нужно.

— Я и так собираюсь, — ответил я. — Но сначала надо привести дела в Москве. Долги раздать, распоряжения отдать, дом закрыть.

— Алевтина Петровна останется?

— Останется. С Петром. И с Бураном.

Мы помолчали. Я взял лист бумаги, начал подсчитывать расходы. Деньги, которые лежали в сейфе, я пересчитал вчера — восемьдесят тысяч ровно, из них двадцать я отложил на ремонт дома и на текущие расходы, остальное — на рудники. Плюс обещанная императором компенсация за убытки — еще тридцать тысяч, но они придут только через месяц. Итого — девяносто тысяч на все про все.

Девяносто тысяч — сумма огромная. Но рудники — это бездонная бочка. Оборудование, люди, транспорт, взрывчатка для расчистки завалов, лес для креплений, насосы для откачки воды. Я писал цифры, складывал, вычитал, и с каждым разом сумма таяла, как снег весной.

К ужину я закончил. Получилось, что если нанять сто человек по рублю двадцать в день, то за месяц уйдет три тысячи шестьсот рублей плюс питание и жилье — еще столько же. Итого — больше семи тысяч в месяц. Плюс оборудование — насосы, лебедки, рельсы — еще тысяч десять. Плюс взрывчатка и подрывники — еще пять. Плюс транспорт и накладные расходы — еще пять.

Двадцать семь тысяч в месяц. На три месяца — восемьдесят одна тысяча. Оставалось девять тысяч на непредвиденные расходы — кот наплакал.

Я отодвинул бумаги. Если я не найду способ удешевить работы, деньги кончатся быстрее, чем я успею запустить добычу. А без добычи — нет дохода. А без дохода — нет денег. Круг замыкался.

— Женя, — сказал я. — Ты точно едешь со мной?

— Точно, — ответил он. — Я, кстати, сегодня получил письмо из полка. Мне дали внеплановый отпуск.

— Внеплановый? — я удивился. — По какой причине?

— Начальство сказало, что я нужен в длительной командировке по особым поручениям. — Он усмехнулся. — Я не спрашивал, по каким. Просто обрадовался. Наверное, хотят обеспечить тебе охрану, а раз мы с тобой дружим...

— Странно, — я нахмурился. — Обычно отпуска дают по рапорту, а не просто так.

— Может, кто-то наверху распорядился? — предположил Розальев. — Чтобы ты не ездил один? Ты у нас теперь фигура значимая, за тобой глаз да глаз нужен!

— Может быть, — я не стал развивать тему. В любом случае его присутствие рядом было подарком судьбы.

После ужина, когда мы уже собрались расходиться, в дверь позвонили. Коротко, настойчиво. Алевтина Петровна пошла открывать и вернулась с растерянным лицом.

— Мишенька, там графиня Воронина.

Я вздохнул. Только ее мне сейчас не хватало. Но отказать не мог — она все-таки помогала, как умела.

— Проводите в гостиную. Я сейчас подойду.

Графиня стояла посреди комнаты, оглядывая новые шторы и мебель. На ней было яркое, малиновое платье, которое совершенно не подходило ни к погоде, ни к скромной обстановке нашего дома, и огромная шляпа с перьями, которая, казалось, вот-вот заденет люстру. Лицо ее было бледным, под глазами залегли темные круги, и руки, которые обычно жестикулировали, сегодня висели вдоль тела, как плети.

— Анна Павловна, — сказал я, входя. — Вы чем-то расстроены?

— Расстроена, — она подняла на меня глаза, и в них я увидел нечто похожее на страх. — Михаил Александрович, я должна с вами поговорить. Наедине.

Я кивнул, провел ее в кабинет, закрыл дверь. Она села в кресло, достала из ридикюля маленький мешочек из черной кожи и положила на стол.

— Вот, — сказала она. — Амулет. На удачу. Носите не снимая.

Я взял мешочек, развязал тесемку. Внутри лежал небольшой камень — темно-синий, почти черный, с прожилками, которые светились в полумраке кабинета.

— Карагатон? — спросил я.

— Да, — она кивнула. — Особенный. Я освятила его по всем правилам и даже провела особый ритуал. Он защитит вас в дороге и отведет беду.

— Спасибо, — я спрятал амулет в карман. — Но, Анна Павловна, вы говорили, что через три дня случится беда. Прошло четыре. Ничего не случилось.

Она помолчала, потом покачала головой.

— Я знаю. Я вижу красную нить — она все еще натянута. Но вы правы: три дня прошли, и ваш друг жив. Значит, я ошиблась в сроках. Или... или нить еще не оборвалась, но оборвется позже.

— Когда? — спросил я.

— Не знаю, — она опустила глаза. — Я не все вижу. Я вижу только нити, но не время. Иногда они рвутся сразу, иногда тянутся годами. Я думала, что три дня... но, видимо, ошиблась.

— Тогда зачем вы пришли?

— Чтобы предупредить, — она подняла голову, и в глазах ее загорелся тот самый огонь, который я видел в прошлый раз. — Красная нить все еще здесь. Она не исчезла. Она ждет. И если вы не будете осторожны, она оборвется. Не сегодня, не завтра, но оборвется.

— И что мне делать?

— Носите амулет. Не снимайте ни днем, ни ночью. И когда поедете на Урал — будьте внимательны. Дорога опасна. Не только для вас — для всех, кто с вами.

— Я понял, — сказал я. — Спасибо.

Она помолчала, потом спросила:

— Вы позволите мне провести защитный ритуал? Прямо сейчас? Это недолго — полчаса, свечи, заговоры. Я принесла с собой все необходимое.

Я посмотрел на нее. Она была искренна — я видел это по ее глазам, по дрожащим рукам, по тому, как она крепко сжимала ридикюль. Но вера в ее способности была подорвана. Она ошиблась в сроках — значит, могла ошибиться и в самом предсказании. И тратить полчаса на свечи и молитвы, когда у меня и так не хватало времени, не хотелось.

— Анна Павловна, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Я благодарен вам за заботу. И за амулет. Но ритуал... давайте отложим. Когда я вернусь с Урала, тогда и поговорим.

Она побледнела еще больше.

— Вы не верите мне, — сказала она тихо.

— Я верю, что вы хотите помочь. Но я не могу тратить время на то, в чем не уверен.

Она встала, поправила шляпу.

— Как хотите, Михаил Александрович. Я сделала, что могла. Остальное — в ваших руках.

Она вышла из кабинета, не прощаясь. Я проводил ее до дверей, помог сесть в карету. Когда она уехала, Розальев, стоявший в прихожей, покачал головой.

— Какая женщина! — с нотками восхищения сказал он. — Такая, знаешь, с характером. И глаз — огонь. У меня прямо сердце ухнуло в пятки, когда я ее увидел.

— А пятки ли? И что, ты хочешь за ней приударить? — спросил я, усмехнувшись.

— А почему нет? — он пожал плечами. — Она свободна, я свободен. И потом, говорят, графини — отличные партии.

— Она старше тебя лет на двадцать.

— А мне все равно, — он ухмыльнулся. — Главное, чтобы душа была молодая. А ежели так, то из нас получится отличная пара. Путь ненадолго, зато какая!

Я засмеялся — впервые за много дней. Розальев подхватил, и мы стояли в прихожей, смеясь, как мальчишки. Алевтина Петровна выглянула из кухни, посмотрела на нас, покачала головой и скрылась обратно.

Смех быстро стих. Я вернулся в кабинет, сел за стол. Настроение улучшилось, но мысли о предсказании не отпускали. Графиня ошиблась — это факт. Но что-то в ее словах было не так. Какая-то недосказанность, какое-то «но», которое она не высказала вслух.

В дверь постучали. Алевтина Петровна просунула голову.

— Мишенька, там посыльный. Принес записку из больницы.

Я взял конверт, распечатал. Внутри — короткое письмо от лечащего врача, того самого фельдшера, который перевязывал мне плечо.

«Ваше сиятельство, для контроля за заживлением раны необходимо провести повторный осмотр и взять анализы. Пожалуйста, приезжайте в удобное для вас время. С уважением, коллежский асессор Смирнов».

Я удивился. Осмотр — это понятно. Но анализы? Зачем? Рана заживала нормально, температуры не было, гноя тоже. Я пожал плечами, решил, что врач перестраховывается.

— Женя, — сказал я, выходя в коридор. — Я в больницу. Один.

— Один? — он нахмурился. — Может, я с тобой?

— Не надо. Там рядом, полчаса туда-обратно. И потом, ты же сам говорил, что люди императора исчезли.

— Ладно, — он нехотя согласился. — Но если через час не вернешься — я выезжаю.

— Договорились.

Я надел пальто, вышел на улицу. Мороз крепчал, и извозчик, который ждал у ворот, сидел на козлах, кутаясь в тулуп. Если он так и будет постоянно меня возить, придется его на довольствие взять, а то чего он тут мерзнет?

— В больницу на Покровке, — сказал я, забираясь в карету.

В больнице меня встретил сам Смирнов — невысокий, лысеющий, с цепкими глазами и дрожащими пальцами. Он провел меня в кабинет, попросил раздеться до пояса.

— Рана заживает хорошо, — сказал он, осматривая плечо. — Швы можно снимать через три дня. Но для полной уверенности нужно взять кровь на анализ.

— Зачем? — спросил я.

— Стандартная процедура, — он отвел глаза. — При огнестрельных ранениях мы всегда проверяем, нет ли заражения.

— У меня нет температуры, нет гноя. Какое заражение?

— Лучше перестраховаться, — он уже доставал шприц — стеклянный, с тонкой иглой. — Пожалуйста, ваше сиятельство, не сопротивляйтесь. Это в ваших интересах.

Я хотел отказаться, но потом подумал: чего бояться? Анализы — дело обычное. Может, врач прав, и я зря подозреваю всех и каждого.

— Ладно, — я протянул левую руку. — Только не больно.

Он взял кровь быстро, ловко, спрятал пробирку в деревянный ящик.

— Спасибо, ваше сиятельство. Результаты будут через два дня. Я пришлю.

Я оделся, вышел. На улице снова сел в карету. Что-то в поведении врача показалось мне странным. Слишком настойчив, слишком суетлив. И зачем понадобилась кровь? Для обычного анализа достаточно было пальца.

Но я отогнал подозрения. В конце концов, врачи есть врачи. У них свои процедуры.

Дома меня ждал сюрприз. На столе в кабинете лежал конверт с императорской печатью. Я вскрыл, прочитал.

«Князь Дюжев. Вам надлежит явиться завтра в одиннадцать часов утра в Петровский путевой дворец для личной беседы с его императорским величеством. Опоздания не допускаются. Форма одежды — парадная. Секретарь его величества, граф Бенкендорф».

Я перечитал дважды. Император. Личная беседа. Завтра.

Сердце ухнуло вниз, и больное плечо отозвалось тупой, ноющей болью.

— Женя! — крикнул я. — Женя, иди сюда!

Он прибежал через минуту, взволнованный.

— Что случилось?

— Император вызывает, — я протянул ему письмо. — Завтра, в одиннадцать.

Он прочитал не меньше трех раз, хлопнул себя по бедру и задумчиво уставился на меня.

— Это из-за рудников, — сказал он. — Или из-за дуэли.

— Дуэль мелковата для такого вызова, скорее уж из-за того, что я до сих пор не начал добычу.

— Что ты будешь делать?

— Ехать, — ответил я. — Другого выхода нет. Да и чего гадать, на месте разберусь.