Петербургский врач 9

Глава 1

Аня дочитала первой и ждала, пока дочитаю я. Потом сложила листы, убрала их в конверт и положила его на стол, на самую середину, как кладут вещественное доказательство.

- Что скажешь?

Голос у нее был спокойный. Даже слишком.

- Скажу, что хорошо навел справки. Очень много знает о нас, - я взял конверт в руку.

- И все, чем он грозит, правда?

- Половина - правда, половина - расчет на испуг. Вопрос в том, где граница.

Аня забрала у меня конверт и положила обратно на стол.

- Я никуда не поеду. Это ты понимаешь?

- Понимаю.

- Я не спрашиваю разрешения. Я...

- Ставишь в известность. Помню. - Я придвинул ей стул, и она села, прямая, как на уроке танцев. - Отвечать Вельяминову мы не будем ни сегодня, ни завтра. Он сам сказал: торопить не станет. Сначала надо выяснить, чего в этом письме следует бояться на самом деле, а что написано для страха.

- И у кого ты собираешься выяснять? У Ракитина?

- Нет.

Про себя я отметил, что она уже усвоила здешний порядок вещей: чуть что - Ракитин.

- Жандармы тут не совсем помощники, тут нужен юрист. В Харбине их хватает, я видел вывески: на Китайской, в Новом городе, говорят, целая улица. Где контора, где управление дороги - там и присяжные поверенные, это как воронье у обоза. Выберем не того, кто ближе, а того, кто толковее.

- Мы?

- Письмо адресовано тебе. Пойдешь со мной и будешь слушать. Вопросы задавать тоже будешь, у тебя это хорошо выходит.

За ужином мы о письме не говорили, но думали, конечно, оба.

Похищение - ерунда, она приехала сама, и полсотни людей от Петербурга до Харбина могут это подтвердить. Венчание - отец Павел все делал по правилам... хотя кто его знает, где может быть подвох. Оставалась медицинская часть, а вот она выглядела опасней остального - о том, что я колол и на каком основании, у меня и у самого не нашлось бы ответа, подходящего для суда.

Ладно, поговорим с юристом. Я врач и могу здесь только гадать.

Ночью мы спали плохо. Аня затихла быстро, но дышала нервно, что-то ей явно снилось. Я лежал и думал. Выходит, у графа в Харбине есть уши, и они весьма осведомленные. От этой мысли легче не становилось.

Утром я отпросился у Сазонова по семейному делу. Тот отпустил без лишних вопросов.

Аню я забрал из дома, и извозчик повез нас в Новый город. День стоял серый, с поземкой. У управления дороги, как всегда, толклись люди в шинелях, а через квартал, на чистой улице с каменными домами, нашлась и вывеска: «Присяжный поверенный А. М. Розенталь. Ведение судебных дел». Дом был солидный, лестница метеная, и медная табличка на двери начищена - для человека, продающего надежность, это тоже реклама.

Письмоводитель, молодой человек с холодными руками, принял у нас верхнее платье и спросил, как доложить. Я назвался. Ждать пришлось недолго.

Розенталь оказался человеком лет сорока пяти на вид, плотным, с короткой темной бородой, тронутой сединой, и в очках со стальными дужками. Кабинет у него был под стать табличке: шкаф со Сводом законов, полки с делами в картонных папках, на столе порядок, из окна виден угол управления КВЖД. Он усадил нас, сел сам и приготовился слушать. Именно приготовился: положил перед собой лист, взял карандаш и замер.

Я рассказал все с самого начала, без украшений: кто такая Анна, как она приехала, чем болела, как я ее лечил и чем, как нас венчали и где. Дойдя до средства, я на секунду задумался - и рассказал все как есть: состав в точности не установлен, изготовление мое собственное, к общему употреблению не допущено, вводилось под кожу тяжелой больной. Врать юристу - то же, что врать врачу: себе дороже, а вскроется на самом интересном месте.

Розенталь слушал не перебивая, только карандаш время от времени касался листа. Когда я закончил, Аня положила перед ним конверт.

- Вчера вечером нам привезли вот это.

Он вынул листы, прочел. Потом, не говоря ни слова, перечел второй раз, уже медленнее, и по тому, где останавливался его взгляд, я видел, что читает он не слова, а параграфы за ними. Дочитав, он аккуратно сложил письмо, снял очки и протер их платком.

- Ваш батюшка, Анна Николаевна, проконсультирован очень хорошо. Я бы сказал - у лучших людей.

- То есть это не пустые угрозы? - спросил я.

- Пустых здесь почти нет. Есть трудноисполнимые. Это разные вещи, и я предлагаю разобрать их по порядку, чтобы вы понимали, где у вас крепко, а где тонко.

Он надел очки.

- Начну с крепкого, его меньше.

Он отделил от письма верхний лист и отложил в сторону.

- Расторгнуть ваш брак одним своим требованием граф не может. Согласия родителей у вас не было, это так, и закон такого согласия требует. Но совершенного брака отсутствие согласия не уничтожает - на этот счет есть прямые разъяснения, у Победоносцева в курсе гражданского права об этом сказано ясно. За венчание без родительского дозволения полагается свое: по жалобе родителей виновных можно подвергнуть заключению на несколько месяцев, можно поставить вопрос о лишении наследства. Но брак от этого браком быть не перестает.

- Наследство пусть оставит себе, - сказала Аня.

- Не зарекайтесь, оно вам может пригодиться на адвокатов. - Розенталь произнес это без улыбки. - Второе вытекает из первого. Пока брак действителен, вы - замужняя женщина и из-под родительской власти вышли. Прислать за вами людей, увезти вас силой к отцу или к матери граф не вправе, и никакой полковник ему в этом не помощник. Заметьте, он это знает: в письме вас уговаривают ехать добровольно. Если бы мог приказать - приказал бы.

Аня выдохнула. Я бы на ее месте с выдохом подождал, и следующая фраза Розенталя подтвердила мою правоту.

- Теперь о тонком. Дело о законности самого венчания граф начать может, и это не угроза, а обычный порядок. Такие дела ведет духовный суд, а решает в конечном счете консистория, или даже Синод. И главный его козырь - не ваш возраст. Козырь вот здесь.

Он развернул письмо и постучал карандашом по строке.

- «Твоего состояния в тот день». Расскажите мне про день венчания. Как врач, господин Дмитриев. Без снисхождения к себе.

- Заражение крови, - сказал я. - Тяжелое. За несколько дней до того - операция и бред. Венчали в палате, когда опасность миновала, но больная была слаба. В памяти, в ясном сознании - но слаба.

- Вот. - Розенталь записал что-то на листе. - А теперь послушайте, как это же самое будет изложено в прошении графа. Девица семнадцати лет, после заражения крови, недавно бывшая в бреду, обвенчана спешно, в больничной палате, со своим лечащим врачом - с человеком, от которого зависела ее жизнь и которому она не могла отказать. Свободного произволения не было и быть не могло. Врач воспользовался положением и принудил.

- Я была в полной памяти, - сказала Аня. - Спросите отца Павла. Спросите врачей, сестер, кого угодно.

- Я вам верю, Анна Николаевна. Беда в том, что спрашивать буду не я. Консистория затребует бумаги и станет опрашивать свидетелей, а у вашего отца, судя по этому письму, достанет возможностей позаботиться, чтобы разбирали дело не в Харбине и не те люди, которые чем-либо обязаны вашему мужу. Он, собственно, об этом прямо и пишет, вот, в конце. Это не слог обиженного отца. Это слог человека, которому объяснили процедуру.

- Положим, он этого добьется, - сказала Аня. - Признают, что венчание незаконно. Что тогда?

- Тогда, Анна Николаевна, все возвращается на исходные места. Брака нет - нет и замужней женщины. Есть несовершеннолетняя дочь графа Батурина, состоящая под родительской властью до двадцати одного года. И вот тогда он в полном своем праве: определить ваше местожительство, истребовать вас к себе, а всякого, кто станет между вами и им, преследовать законом. Поэтому за брак вам следует держаться так, как держатся за перила над водой. Это не оборот речи, это юридическое существо вашего дела.

Аня ничего не ответила.

- А священник? - спросил я.

- Священнику разбирательство обеспечено при любом исходе. Брачный обыск, разрешения, само венчание больной вне обычного порядка - если граф подаст, духовное начальство обязано будет проверить каждую мелочь. Пусть ваш отец Павел трижды прав и в итоге полностью оправдается - само дело он получит: объяснения, запросы, вызовы. Для приходского священника это годы нервов.

- Он венчал нас по совести, - тихо сказала Анна.

- Не сомневаюсь. Но разбирать будут не совесть, а бумаги. - Розенталь перевернул лист письма. - Дальше. Уголовное преследование, о котором граф пишет, - вещь тоже не выдуманная. Статьи о похищении незамужней женщины для вступления в брак из Уложения никуда не делись, и жалоба родителей по ним имеет собственный вес.

- Она приехала сама, - сказал я. - Через полмира, одна.

- Знаю. И вы это, вероятно, докажете. Вопрос - где и когда. Возбудить дело и доказать вину - разные ступени. Для первой довольно жалобы и настойчивости, а настойчивости вашему тестю, полагаю, не занимать. Дальше - следствие, допросы, переписка между ведомствами. Оправдательный конец такого дела наступает нескоро и поэтому радует мало.

Он помолчал, снова взял письмо.

- А вот это, господа, самое серьезное место во всем письме. Скажу вам прямо, Вадим Александрович: Синода бойтесь во вторую очередь. В первую бойтесь медицинского начальства.

- Почему?

- Врачебное управление в министерстве недавно перестроили, теперь этими делами ведает главный врачебный инспектор, и надзор поставлен строже прежнего: врачебная деятельность, аптеки, лаборатории - все под ним. Теперь смотрите, что напишет граф. Врач ввел его семнадцатилетней дочери, находившейся в тяжелом состоянии, вещество неизвестного состава. Действующее начало не установлено. Концентрация не установлена. Изготовление кустарное, домашнее. Введение - под кожу, то есть путь наиболее ответственный. - Розенталь поднял на меня глаза. - Было? И сильная реакция на лекарство?

- Был жар и озноб после первого укола. Это ожидаемое действие, оно проходит.

- Для вас - ожидаемое действие. Для чиновника из врачебного управления - «сильная реакция после введения неизвестного вещества». Почувствуйте разницу. Медицинский совет, когда рассматривает новые средства, спрашивает о составе, способе приготовления, дозировке, испытаниях. Что вы ответите про состав?

- Правду. Что состава в точности не знает пока никто, а действие измерено и записано.

- Вот именно. - Он положил письмо. - Поймите меня верно: я не сужу, спасли вы жену или нет. По-человечески я вижу перед собой живую и, простите, на редкость ясно мыслящую госпожу Дмитриеву. Но проверяющему это придется доказывать - и доказывать будете вы, по всей форме, с бумагами, пока ваша работа стоит. И вот тут я обязан сказать вам главное. - Розенталь снял очки.

- Чтобы уничтожить вас, Вадим Александрович, вашему тестю даже не нужно выигрывать. Ни единого дела. Достаточно, чтобы дела начались. Вас на время расследования отстраняют от госпиталя. Требуют истории болезни. Запрещают применение вашего средства - до выяснения, разумеется, но выяснение имеет свойство длиться. Вызывают объясняться: сперва здесь, потом выше. Параллельно консистория спрашивает о венчании, а следователь - об обстоятельствах приезда вашей супруги. Все разом, и длиться это будет месяцами.

Я слушал и думал. Больные в отделении. Мещеряков. Наблюдения, партии, ведомости Гринберга, статья. Все это висело теперь на одной жалобе одного человека.

- И последнее, чтобы картина была полной, - сказал Розенталь. - Пока вы муж и жена, увезти Анну Николаевну силой нельзя, я говорил. Но если граф добьется возбуждения дела - все равно какого, духовного или уголовного - и вызова вас в Петербург или в консисторию, положение переменится. Вас могут обязать явиться для разбирательства. Это не «домой под конвоем». Но рассчитывает он, думаю, именно на то, что по существу выйдет так: вы там, госпожа Дмитриева здесь.

- Утешительно, - сказал я.

- Я не утешитель, я поверенный. - Он собрал листы письма. - Итог такой. Ваш тесть не всесилен. Уничтожить ваш брак росчерком пера он не может, забрать дочь силой не может тоже. Но он богат, упорен и - это хуже всего - действует не выдумками, а в пределах порядка, который в самом деле существует. С таким противником можно спорить. Нельзя одного: делать вид, что его нет.

- Что вы советуете? - спросила Аня.

- На сегодня - немногое. Письменно графу не отвечать вовсе: он письменного ответа и не требует, а всякая ваша строка станет бумагой в деле. Полковнику, когда решите, несколько слов, вежливых и коротких, без объяснений. Дальше: соберите и держите под рукой все, что касается венчания и болезни. Метрическую выпись, имена поручителей, скорбный лист с подписями врачей - все, из чего видно, что больная была в сознании и запись сделана по форме. Предупредите священника, чтобы его книги были в порядке: пусть проверит сам, раньше чужих. И живите, как жили. Если начнется - а я не поручусь, что не начнется, - идите ко мне прежде, чем объясняться с любым начальством. Первые объяснения портят дела чаще, чем первые ошибки.

Я спросил, сколько должен за совет. Он назвал цену умеренную, для конторы с такой табличкой даже скромную, и, принимая деньги, прибавил, что дела духовного суда ведет с меньшей охотой, чем гражданские, но вести будет, если понадобится: такие дела, сказал он, попадаются поверенному раз в десять лет, и упускать их грех.

На улице мороз стоял тот же, а день будто потемнел. Аня взяла меня под руку, и полквартала мы прошли молча.

- Он умеет, - сказала она наконец. - Отец. Даже за десять тысяч верст умеет сделать так, чтобы у людей испортилась жизнь. Сейчас понимаю, что воевать придется долго и скучно, бумагами. - Она сжала мой локоть. - Ничего.

Извозчик довез нас до Пристани к сумеркам. Во дворе у поленницы стоял человек, и я узнал его раньше, чем рука дошла до кармана с браунингом: Черепанов.

- Вадим Александрович, добрый вечер. На два слова.

- Я поднимусь, - сказала Аня и пошла к лестнице, не оглядываясь: порядок этот она знала уже не хуже меня.

Черепанов подождал, пока наверху стукнет дверь.

- Велено передать: господин Ли просит вас сегодня к семи. Там же, где всегда.

- Понял. Буду.

Он тронул шапку и ушел за угол, в сторону лавки. Я постоял, послушал двор - тихо, только у Ковалева внизу двигали что-то железное - и поднялся к себе.

- Ужин будет к твоему возвращению. И, Вадим... - Она помедлила. - День сегодня такой, что я скажу это. Возвращайся, пожалуйста.

- Всегда возвращался.

- Вот и продолжай в том же духе.

Браунинг я переложил в карман сюртука и вышел.

Наблюдателя я приметил через два квартала - знакомый парень в ватной куртке, все тот же неторопливый шаг по другой стороне. До угла Фуцзядяня он довел меня честно, а там отстал: дальше начиналась земля, где меня встречали и без него.

Войлочная дверь подалась туго, китаец у входа глянул сквозь меня и повел вниз, за дощатую перегородку. Чайник уже стоял на столе, и пар из носика шел тонкой струйкой - заварили только что, к моему приходу.

Ли поднялся мне навстречу, обозначил поклон и указал на табурет. Сел, разлил чай - сначала мне, потом себе, все как всегда.

- Точны, доктор.

- Служба приучила.

- Помню. - Он отпил глоток и пододвинул ко мне сверток. - Это за прошлое дело. Мы платим за сделанную работу.

Сверток я убрал во внутренний карман и отпил чаю. Торопить Ли было бесполезно, да и незачем: по тому, как он молчал, я уже понимал, что позвали меня не за расчетом.

- Вы знаете мост через Сунгари, - сказал он.

- Видел, как все. По нему я в Харбин и приехал.

- По нему все приезжают. И все, что нужно вашей армии, приезжает по нему же: снаряды, мука, люди, медицина. Один мост. Другого нет.

Он говорил спокойно, как о погоде, и я так же спокойно кивнул. Но по спине побежали мурашки. Ой, как не нравится мне все это.

- Осенью, до ледостава, наши люди работали у моста, - продолжал Ли. - Под основание одного из быков, под водой, уложен заряд. Хороший заряд, уложен правильно. Взорвать его тогда не успели - по причинам, которые вас не касаются. Заряд лежит и ждет. Вода ему не вредит.

- И при чем тут я?

- Сейчас объясню. - Он долил мне чаю. - Зимой через реку ездят по льду, вы это знаете. Переездов два. Общий - в стороне от моста, крюком: берега почти везде крутые, удобные съезды только у моста, вот дорогу для всех и отвели подальше от поста, в обход. А вторая дорога идет у самого моста, вдоль него, там, где съезды. По ней пускают не всех: военных, чиновников, врачей. На въезде пост, спрашивают бумаги. Ваши бумаги там подходят.

- Подходят, - мрачно согласился я. - Дальше.

- Вы поедете через реку этой дорогой. В санях, с кучером. Кучер будет наш человек - он приехал издалека, специально для этой работы, русской речи почти не знает, поэтому говорить на посту будете вы: врач едет по надобности, кучеру говорить не положено. При нем будет предмет. По дороге, в нужном месте, он опустит его на лед. Предмет прожжет лед и уйдет на дно, к основанию быка. Через положенное время он взорвется, и от него взорвется то, что уложено осенью. Вас в этот час на реке уже не будет. От вас нужны сани, ваши бумаги и спокойное лицо. Больше ничего.

Я держал пиалу и смотрел, как оседают чаинки. Прожжет лед. Стало быть, начинка вроде термитной, и делал ее не кустарь. Человек, привезенный из Японии ради одной поездки. Заряд, уложенный под водой еще до ледостава. Это не список из канцелярии и не порванный провод. Это мост, по которому идет все.

- Почему я? - спросил я. - У вас люди есть, вы сами сказали.

- Потому что вас пропустят. Наших людей на ту дорогу не пускают. Вас проверять не станут. Врач на военной дороге - обычное дело, врачей там ездит по десятку в день. И потому, что вы показали себя человеком, который делает, что говорит. Мы это ценим. Такое дело абы кому не предлагают.

- А если на посту захотят посмотреть сани?

- Смотреть будет не на что. В санях поедет врачебная кладь - ваша, настоящая: сумка, ящик с бинтами, что возите обычно. Врач едет за реку по врачебной надобности.

Ли посмотрел на меня поверх пиалы.

- Вы задаете правильные вопросы, доктор. Продолжайте задавать их себе, когда поедете.

- Когда?

- Скоро. День вам назовут. До того живите, как живете: служите, лечите, ходите с женой по лавкам.

Он сказал это без насмешки, просто перечислил.

- Теперь о том, что после. После такого дела вам оставаться здесь нельзя, мы это понимаем. Своих людей мы не бросаем. Вас и вашу супругу вывезут - путь готов, надежный. Англия - союзница Японии. Там вы будете жить спокойно, под другим именем или под своим, как захотите. Врач с вашими руками нужен везде, а средства у вас будут такие, что можно и не служить. Считайте это платой. Другой такой работы вам никто и никогда не предложит.

- Я понял, - сказал я.

- Беретесь?

Я отпил чаю. Спешить с ответом не полагалось, да Ли и не ждал спешки.

- Берусь. Сделаю, что от меня зависит. Ехать, показывать бумаги я умею. Остальное - дело вашего человека, и за него я не отвечаю.

- Большего от вас не требуется. - Ли поднялся. - Готовьтесь и ждите. И вот еще что, доктор. Дело это - последнее. После него мы в расчете полностью, и никто никогда ни о чем вас больше не попросит. Думайте об Англии. Говорят, хороший климат.

Он ушел. Я досидел сколько полагалось, допил остывший чай и выбрался наверх, в мороз. Фуцзядянь жил своим вечером: дымили жаровни, орал зазывала у съестной лавки. Никому здесь не было дела ни до петербургского графа, ни до моста, ни до меня.

Извозчика я брать не стал. До Пристани дорога длинная, и я решил пройтись.

*****

Глава 2

Дорога сделала свое дело. Мозги проветрились, разум прояснился. К дому я подошел с готовым решением: Ане надо рассказать все.

Разболтать ей некому: светских знакомств у нас нет, визитов она не делает, с Гольдиным и Стрелецкой собирались куда-то выбраться, но куда и когда - не решили. Голова у нее соображает, я в этом убеждался не раз. Если что-то пойдет не так, пойдет оно не только для меня, и лучше, чтобы жена понимала, что происходит. От кого бежать и в кого стрелять – даже так можно сказать. Неведение защищает только в романах, и то не факт.

Ужин стоял на краю плиты, и, пока я раздевался, она молча собрала на стол. По моему лицу она все видела, но вопросов не задавала.

Я сел, съел полтарелки и отодвинул. Потом достал из внутреннего кармана сверток и положил на стол..

- Деньги? - спросила Аня.

- Да. - Я развязывать не стал. - А теперь слушай. Разговор будет долгий, и он не для передачи никому. Совсем никому.

- Я поняла.

И я рассказал - на этот раз все. Про Ли, про то, чем я ему обязан и чем он считает, что я ему обязан, про Мельникова, и наконец про мост. Про заряд под быком, уложенный осенью. Про сани, кучера, который не знает русского, и предмет, который прожжет лед. Про Англию.

Аня слушала, сложив руки на столе. Один раз встала - подвинуть чайник, чтобы не выкипел, и села обратно. Когда я закончил, она помолчала, но недолго.

- Ну вот, - сказала она. - Не зря я училась стрелять.

- Аня.

- Я серьезно. - Она подперла щеку ладонью. - Знаешь, о чем я подумала? Как скучно я жила в Италии. Утром прогулка, днем рисование, вечером мама принимает синьору Феррари. Самым большим событием месяца был концерт в курзале. А теперь мне предлагают Англию в награду за то, что мой муж взорвет мост. Согласись, есть разница. Небольшая, но все-таки.

- Есть, - согласился я. - В Италии тебя не могли убить.

- Об этом я и хочу спросить. - Она перестала улыбаться. - Надеюсь, ты не собираешься его взрывать?

- Взрывать я его точно не буду. - Улыбка у меня вышла кривая. - Остальное сложнее.

- Тогда думаем дальше. Даже если допустить, что мост с твоей помощью взлетит на воздух, ни в какую Англию мы не поедем. Нас убьют здесь, в тот же день. Везти двух человек тайком через полмира - это месяцы, деньги, чужие границы, и всю дорогу мы будем знать то, что знаем. А застрелить нас в Харбине можно за минуту. Я бы на их месте выбрала второе.

Вот так. Дочь графа Батурина, семнадцать лет, вся наука - от домашних учителей. Я пришел к тому же выводу на середине дороги, а она - за две минуты, не вставая из-за стола.

- Да, ты права. Очень похоже именно на это. - сказал я. - Поэтому слушай главное. С завтрашнего дня ты осторожна вдвойне. Дверь никому чужому не открывать, от дома одна не отходить, все покупки - с Семеном или со мной. Увидишь возле дома что-то непонятное - не разглядывать, подняться к себе и запереться. Браунинг держи там, где достанешь за секунду, а не в ящике.

- Он давно не в ящике. - Она сказала это спокойно, и я поверил сразу. - А ты?

- А я завтра поговорю с Ракитиным. Будем думать вместе.

Анна кивнула, поднялась и стала убирать со стола. У плиты она остановилась, держа тарелку.

- Вадим. Один вопрос, и я больше к этому не вернусь. Тебе страшно?

Врать ей я себе запретил давно.

- Страшно. Не за себя.

- Хорошо, - сказала она. - Значит, будем бояться по очереди. Так экономнее.

Деньги мы убрали в дальний ящик. Трогать их не хотелось ни ей, ни мне.

Утром было все, как обычно. У Мещерякова температура держалась под тридцать семь, отделяемое уменьшалось, он изрядно ожил, ему не нравилось, что нога болит, короче, явные признаки выздоровления. Я записал все, велел Ситникову готовить перевязку и вышел во двор.

Жандарма Ракитина я нашел у конторы. Со времени истории с японцем его люди жили при госпитале постоянно, к ним привыкли, как к мебели. Стоит себе и стоит.

Этот был немолодой, с тяжелыми морщинами на лбу, я уже давно знал его в лицо.

- Голубчик, - сказал я. - Передайте Андрею Платоновичу: он нужен мне сегодня, срочно, пусть бросает все. И на людях ко мне не подходит вообще. В конторе, на втором этаже, в конце коридора есть кабинет, где лежат старые бумаги, туда никто не заглядывает. Я буду там с двенадцати. Запомнили?

- Так точно. С двенадцати. Сейчас же отправлю за ним.

Ракитин приехал как раз к двенадцати.

Кабинет был холодный, мрачный, пыльный, вдоль стен стояли полки с пачками накладных. Ракитин огляделся и положительно оценил выбор места коротким кивком.

- Слушаю, Вадим Александрович. Раз такие предосторожности - значит, было продолжение.

- Было.

Я рассказал все.

Ракитин выслушал молча, ни разу не перебив. Потом достал папиросу, размял, посмотрел на нее и убрал обратно в портсигар.

- Мост, - сказал он наконец. - Стало быть, мост. А ведь сходится. Теперь все сходится.

- Что сходится?

- По осени было одно дело. У моста заметили непонятные движения. Лодки, которых там быть не должно, люди на берегу, где людям делать нечего. Никого не поймали, но охрану усилили, а заамурцам, которые мост стерегут, дали предписание: всякая лодка, которая под мостом задерживается дольше положенного и не реагирует на крики, получает пули. И через неделю они застрелили человека. По бумагам китаец, по лицу - я видел лицо - скорее японец. Лодка его крутилась у быков в сумерках, на окрик он не ответил. История вышла мутная: родственников не нашлось, хозяина лодки не нашлось, объяснений, зачем он там плавал, не было никаких. Дело закрыли.

Ракитин отвернулся и снова поднял на меня глаза.

- Не было объяснений до сегодняшнего разговора. А теперь смотрите, как ложится. Заряд уложили осенью, взорвать не успели. Чжао с его бандитами такую работу не сделает: бросить ящик в реку он может, а подвести заряд у охраняемого моста – это совсем другое. Похоже, диверсанта заамурцы и застрелили. Вся затея если не пропала, то приостановилась, причем до зимы.

- Никакой Англии не будет. После дела нас с Анной застрелят, здесь же. Это проще и дешевле, - сказал я, переведя разговор немного на другое.

Вопрос этот почему-то меня очень интересовал.

- Возможно. Скажу больше: скорее всего. Если бы вы работали с японской разведкой напрямую, шанс бы имелся. У них, надо отдать им должное, есть понятие о чести: своих агентов они вытаскивают. Но вы для них не свой агент. Вы человек Ли, а Ли - бандит, и Чжао бандит, и вся цепочка между вами и Токио - бандиты. А теперь поставьте себя на их место. Дело сделано, доктор больше не нужен. Живой доктор - это свидетель, который, попадись он, выдаст всю цепочку. Мертвый доктор - это законченная история. Всего-то надо потратить несколько патронов.

- Да, вы, наверное, правы.

- Скрывать такие вещи и убеждать в том, что никакого риска, глупо.

- Тогда, может, всех сейчас и взять? Не откладывая дело в долгий ящик?

- Нет, не выйдет. Потому что известны не все. - Ракитин прошелся вдоль полок. - Главного нет. Механика. Человека, которого привезли из Японии ради этого дела. Я не знаю его лица, имени, не знаю, где он живет. Возьмем сегодня Ли с Чжао - механик скроется, а заряд останется лежать, где лежит. И потом они попробуют снова, уже без вас, а как - придумают. Терпения у них много.

- Хорошо. Тогда так: я сажусь в сани, кучер при мне, при кучере бомба. В эту минуту берете всех разом, с поличным.

- Красиво. Я и сам об этом думал. Но вот где план ломается. Возьмем мы всех, положим. Механик с предметом у нас, Ли у нас, все у нас. А заряд - под быком. Под которым? Быков там не один и не два. Пока мы его ищем - а искать это водолазной работой, и водолазов тут хорошо если пара сыщется. Основной заряд неизвестно где. Думаете, японцы не попробуют в третий раз? Каким-нибудь хитрым способом, которого мы с вами сейчас не видим? Слишком многое на кону, чтобы рисковать.

Я молчал.

- И что же делать?

- Думать. А когда все кончится - будем надеяться, что кончится хорошо, - вам с Анной Николаевной в Харбине оставаться нельзя. Немыслимо. Кого-то мы возьмем, но всех не возьмет никто, а те, кто останется, будут знать, чья это работа. Уедете в Петербург, и уедете быстро. Очень быстро, ни с кем не прощаясь – на это не будет времени. Поэтому начинайте готовиться к отъезду сейчас. И думайте, на кого оставите отделение. Только, разумеется, никому ни полслова. Ни преемнику, ни Сазонову, пока я не скажу. Для всех вы служите здесь до конца войны.

Он вышел первым. Я выждал десять минут, глядя на пачки накладных за тысяча девятьсот первый год, и пошел к себе через двор, обычным никуда не спешащим шагом.

Ну что же. Оставаться в Харбине на всю жизнь я и не собирался - госпиталь этот временный, как вся здешняя война. Вопрос был не в том, уезжать ли, а на кого оставить. И ответ, в сущности, один: Гольдин. Больше некому, да и не нужно никого другого. Потянет. Месяц назад я бы еще подумал, а теперь - потянет. Близкое общение с госпожой Стрелецкой сделало из него другого человека: он выучился спорить, настаивать и не краснеть перед начальством, а руки и голова у него всегда были хорошие. Будущее в медицине у него есть, и не только у операционного стола - из него выйдет хороший организатор. Надо будет оставить ему все: записи, ведомости, порядок партий, каждую мелочь на бумаге - как что делается и почему именно так. Сесть и написать. Хотя он практически уже все знает.

А Семен? Что если взять Семена с собой? Человек надежный, даже проверенный. Лабораторное дело он освоил, считай, полностью. В Петербурге такой человек будет мне нужнее, чем здесь. Захочет ли? Скорее всего захочет: семьи у него нет, родни в этих краях нет, держать его тут нечему. Спрошу. Если откажется - рекомендацию напишу такую, что его оторвут с руками

Значит, Петербург. Но… Вернувшись, мы своими ногами придем в вотчину Аниного папеньки - в город, где у графа Батурина связи в каждом ведомстве и где он нас будет ждать. И начнется. Хотя справиться с нами ему будет не так просто, как ему кажется. Закон, как объяснил Розенталь, наполовину за нас. Знакомств я на этой войне нажил столько, что иному чиновнику на две карьеры хватит, даже ордена заработал. И все-таки выходило пятьдесят на пятьдесят. Папенька костьми ляжет, чтобы вышло по его. Такие люди не умеют иначе: для них уступить - хуже, чем проиграть.

Из этих расчетов меня вывел стук ведра.

В дверях перевязочной стоял санитар-китаец Сюй. Тот самый, который проверял Мельникова на мертвость. Сейчас он держал ведро с углем и кланялся.

- Уголь. Топить.

- У нас топлено, - сказал Савельев от стола. - Ты чего приперся?

- Моя перепутал. - Сюй заулыбался, закивал, попятился. - Моя пойдет.

И ушел, шаркая. Как мне показалось, нарочито. И язык он коверкает специально. Гораздо лучше он знает русский, чем притворяется.

- Развелось их, - проворчал Савельев. - Ходят и ходят.

После перевязок меня поймал в коридоре Гольдин.

- Вадим Александрович, двенадцатая партия по титру лучше всех, Гринберг подтвердил. Я к вечеру перепишу таблицу начисто... - Он посмотрел на меня внимательнее и осекся. - А что вы такой хмурый? Все же хорошо. Мещеряков на ногу пойдет, мазь работает. Мы с вами, между прочим, делаем науку, которая будет жить дольше нас. Радоваться надо!

- Я не хмурый, Яков Наумович. - Я взял у него ведомость. - Показалось вам.

- А, ну если так, - он мгновенно успокоился. - Тогда таблицу я вам завтра к обходу положу.

Вечером я пересказал Ане весь разговор с Ракитиным.

- Значит, уезжаем, - сказала она.

- Да. Когда - неизвестно, но скоро. Счет пойдет на дни.

- Если надо - поедем. Я начну разбирать вещи заранее, понемногу, чтобы никто не заметил. И вот что, Вадим. Семена надо взять с собой. Если согласится.

- Я сегодня думал о том же самом.

- Разумеется, думал. - Она чуть улыбнулась. - Своих не бросают. Кстати, эту фразу я услышала от господина Ли, в твоем пересказе. Хоть какая-то от него польза.

Потом улыбка исчезла.

- А в Петербурге придется воевать с папенькой. Ты ведь это понимаешь? Сказать про него «упрямый» - значит ничего не сказать. Он двадцать лет не разговаривает с родным братом из-за межи в имении. Из-за межи, Вадим. А тут я.

- Кстати, о папеньке. - Я вспомнил утро. - Человек от Вельяминова не появлялся?

- Приходил днем. Справлялся, не будет ли ответа. - Анна разгладила скатерть ладонью. - Я ответила, как советовал Розенталь: передайте полковнику - благодарю, не поеду. Он кивнул и ушел. Но я днем написала настоящий ответ.

- Розенталь просил графу письменно не отвечать. Каждая строка станет бумагой в деле.

- Я помню. - Она достала из ящика сложенные листы. - Поэтому я писала очень осторожно. В этом письме нет ни одного слова, которое работало бы против нас. Пусть подошьют к делу, я не против. И потом... - Она помедлила. - Отцу я хочу ответить сама. Не через полковника, не тремя словами через денщика. Он написал мне - я напишу ему. Прочти.

Я взял листы.

«Папа.

Письмо твое я получила и прочла. Отвечаю сразу на главное, чтобы тебе не пришлось искать ответ между строк: я не поеду. Я не оставлю мужа. Решение это окончательное, и никакие средства, которыми ты грозишь, его не переменят.

Теперь о том, что ты, судя по письму, понимаешь неверно.

Из Италии я уехала сама. Одна, тайно, никому не сказав. Вадим Александрович Дмитриев не знал о моем отъезде ничего. Он не звал меня, не присылал мне ни денег, ни писем, не устраивал моей дороги. Он увидел меня в Харбине уже тяжело больной, без памяти, и первое, что он для меня сделал, - спас мне жизнь. Если ты намерен обвинять его в моем похищении, тебе придется сперва объяснить, каким образом похищенная сама, тайно от похитителя, проехала несколько тысяч верст.

О венчании. Я знала, что делаю. В день венчания я была в полной памяти и ясном сознании, это могут подтвердить священник, врачи и сестры, бывшие при этом. Никто меня не принуждал и не уговаривал. Я хотела стать женой Дмитриева до болезни, хотела в тот день и хочу теперь. Если духовные власти пожелают меня спросить, я повторю это им - под присягой, перед любым церковным начальством, где угодно. Ты можешь оспаривать бумаги, разрешения и действия священника. Но тебе придется оспорить меня саму. Я там была, папа. Я помню венчание. Я сказала «да», потому что хотела этого.

Ты, вероятно, воображаешь, что я живу в нищете и скоро сама запрошусь домой. Расстрою тебя: у нас маленькая квартира, мы не богаты, хозяйство я веду сама, и вместо штата прислуги у нас одна приходящая помощница. Еще я помогаю мужу вести медицинские записи. Мне этого достаточно. У меня нет двенадцати лакеев, и, представь себе, я от этого не страдаю. Впервые моя жизнь принадлежит мне, и я счастливее, чем была на Английской набережной или в Италии.

О моем муже. Этот человек дважды спас мне жизнь. Он военный врач, он лечит раненых, которых другие лечить отказались, и рискует положением ради способов лечения, которые действительно спасают. Его уважают врачи госпиталя и помнят солдаты, которых он поставил на ноги. Больше я его защищать не стану: он в этом не нуждается.

Теперь подумай, что будет, если ты исполнишь свои угрозы. Дело перестанет быть семейным в тот же день. Будут свидетели - их много, от Одессы до Харбина. Будет поднята моя история болезни, будут опрошены врачи и священник, будет установлено все то, что я написала выше. И все это почти наверняка попадет в газеты, потому что ты человек слишком известный, чтобы такое разбирательство осталось частным. Ты грозишь опозорить нас. Опозоришься ты.

Я не хочу этого, и потому предлагаю тебе просто: оставь нас в покое. Не хочешь считать Дмитриева зятем - не считай. Не хочешь мне писать - не пиши. Хочешь лишить меня содержания и наследства - лишай, я принимаю это заранее и спокойно: я выходила замуж не ради твоих денег и жить на них против твоей воли не собираюсь. Твой главный рычаг не работает, папа. Прими это и остановись, пока еще можно остановиться без огласки и без стыда.

Я не отрекаюсь от тебя. Я не перестала быть твоей дочерью оттого, что стала женой. Я не хочу превращать тебя во врага и надеюсь, что когда-нибудь мы сможем говорить друг с другом по-человечески. Но знай: если ты заставишь меня выбирать между мужем и твоим требованием, я выберу мужа. Всякий раз. Не заставляй меня воевать с тобой - эту войну ты проиграешь, и проиграешь публично.

Я люблю тебя. Но вернуться не могу и не хочу.

Анна Дмитриева»

Я дочитал и еще раз посмотрел на последнюю строку. Не «Анна», не «твоя дочь». Анна Дмитриева. Всю ее жизнь он читал под этим почерком «Анна Батурина» - на тетрадях, на записках, на поздравлениях к именинам. Подпись била точнее любой фразы в письме.

- Отправляем?

- Завтра. Вместе.

Назавтра после службы мы поехали в почтово-телеграфную контору в Новом городе. Очередь стояла небольшая: два приказчика с пачками накладных, дама с посылкой, унтер с денежным переводом. Письмо Аня подала в окошко сама и попросила заказным. Чиновник взвесил, наклеил марки, пристукнул штемпелем и выдал расписку - серую бумажку с номером, которую Аня аккуратно убрала в сумочку, как убирают квитанцию на сданный багаж. Десять тысяч верст, три недели пути. Где-то в Петербурге, на Английской набережной, это письмо ляжет на стол среди прочей почты, и утро одного немолодого упрямого человека будет испорчено всерьез и надолго.

- Все, - сказала Аня на крыльце. Выдохнула, как вынырнув из воды. - Теперь чаю. Горячего и с чем-нибудь вкусным.

Кафе нашлось тут же, через улицу, - маленькое, на шесть столиков, с запотевшим окном и печкой в углу. Хозяйка, полная дама в вязаной кофте, принесла чайник, к нему сливки и тарелку с пирожными. Народу было немного: два железнодорожника у окна да старик с газетой.

Хвост я заметил еще у почты - молодой китаец в ватной куртке, из тех самых, примелькавшихся. Через минуту после нас он вошел в кафе, сел за столик у двери, спросил чаю и стал греть руки о стакан. На нас он посматривал - не грубо, вполглаза, поверх стакана, но посматривал.

- Наш? - тихо спросила Аня, не поворачивая головы.

- Наш.

- Ну и пусть смотрит. - Она выбрала пирожное, самое большое, с кремом, и подвинула тарелку мне. - Пусть смотрит сколько хочет и докладывает кому положено. Пусть видит, что мы счастливы.

И она налила чаю - сначала мне, потом себе.

*****

Глава 3

Черепанов нашел меня через день, под вечер, у госпитальных ворот: тронул шапку, буркнул вполголоса, что господин Ли просит к семи, там же, и ушел, не оглядываясь. Я доработал, что оставалось, предупредил Аню через санитара запиской, что задержусь, и к семи сидел за знакомой перегородкой в Фуцзядяне.

Чайник уже стоял на столе. Ли разлил чай. Как обычно, демонстративно: сначала мне, как дорогому гостю, потом себе, и заговорил.

- День назначен, доктор. Послезавтра, в девять вечера.

Я промолчал.

- Придете в Фуцзядянь. Второй проулок от угольных рядов, дом с крашеной дверью, во дворе вас будут ждать. Поняли, где? Оттуда вас повезут. Возьмите с собой сумку с перевязочным и лекарствами. Дело у вас такое: за рекой, на выселках, рожает жена дорожного мастера, роды тяжелые, послано за врачом. Мастер там живет в самом деле, и жена его в самом деле на сносях. Хотя никто проверять не будет.

- Хорошо, - кивнул я. - Теперь о том, что после. Допустим, я проехал, ваш человек сделал то, что хотел, я вернулся. Но через несколько часов мост взлетает на воздух, и к утру Харбин перетряхивают целиком. Вспомнят всех, кто в ту ночь ездил через реку. Путь в Англию для меня и моей жены должен начаться сразу после того, как я выберусь на берег.

Ли выслушал меня очень спокойно.

- Правильно.

Он долил мне чаю.

- Скажу по порядку. Взрыв произойдет не через пять минут после вашего проезда, а через несколько часов, то есть под утро. Вы вернетесь в город, возьмете жену, вещи, и приедете в тот же дом в Фуцзядяне. Там вас переоденут, дадут бумаги, и из Харбина вы выйдете затемно, раньше, чем мост перестанет существовать. Искать станут потом - а вас уже не будет. Дальше тропами на юг, в обход позиций, в сторону Мукдена; через линию вас переведут люди, которые ходят там всю войну. У японцев вы гость, а не пленный. Из Японии пароход: Шанхай, Сингапур - там грузят уголь, Цейлон, Аден, канал, Средиземное море. Англия. Путь долгий, месяца полтора, или даже больше.

- Это не страшно, лишь бы действительно мы оказались там.

- Теперь о ручательстве. - Ли поставил чайник. - Его нет. Слово - вот все, что я могу вам предложить. Но вы уже убедились: мы платим за сделанное и не обманываем. За эту работу, если она пройдет успешно, вам дадут двадцать тысяч фунтов стерлингов.

Я не спеша отпил чаю. Вот это да. Двадцать тысяч фунтов - это без малого двести тысяч рублей. Жалованье ординатора за сто лет, если не есть и не пить. Ну вроде того. Примерно.

- Большие деньги. Они точно будут? А то мало ли что. Все-таки хотелось бы гарантий, и понадежней.

- Гарантия одна - мост, как вы понимаете, имеет огромное значение. За него готовы платить, и много.

Он наклонил голову.

- С такими деньгами в Англии вы не беглец, а джентльмен со средствами. Купите практику на Харлей-стрит или не купите ничего и будете жить, как живут люди вашего нового круга: дом, клуб, скачки. Человек с таким состоянием входит в общество через парадную дверь. До конца жизни вам не придется считать деньги. Я могу вам только позавидовать.

Красиво выходило. Вопрос, насколько реально, но на словах – красиво.

- Хорошо, я согласен. Если все так, как вы говорите.

- Все так, как я говорю. - Ли чуть помедлил. - Одно уточнение, доктор, для вашей же пользы. Супруга ваша должна быть готова заранее. Лучше всего, если к девяти она будет ждать вас там же, в том доме. Вы вернетесь с реки - и сразу в дорогу, не заезжая на Пристань. Так быстрее и надежнее.

Вот оно. Аня, одна, в чужом доме в Фуцзядяне, среди его людей. Заложница.

- Нет, - сказал я. - Жена будет ждать дома. Заберу ее сам.

- Напрасно вы нам не доверяете. - Ли пожал плечами. - Это усложнит дело и отнимет час, которого потом может не хватить. Но решать вам. Дома так дома.

- Дома и никак иначе.

- Тогда последнее. - Он поднялся. – Когда все начнется, вы просто слушайте, что вам скажут, и делайте. До послезавтра, доктор. Не опаздывайте.

Он ушел, и я остался допивать чай в одиночестве. Вам скажут, как действовать дальше. Я примерно представлял себе это «дальше». Темный берег, сделанное дело, доктор, который больше не нужен и слишком много знает. Несколько патронов – и все.

Утром я снова послал жандарма за Ракитиным. Встретились с ним в том же кабинете с бумагами.

Я все рассказал. Про деньги, Англию, обещанную кучу денег, попытку оставить Аню в заложниках и мой ожидаемый отказ.

- Правильно отказались, – сказал Ракитин и потер подбородок.

- От чего, от взрыва моста? Еще не отказывался. Представляете, спокойная жизнь в Лондоне, клубы, скачки, охота на лис или чем там еще занимаются?

Ракитин хмыкнул.

- Шутить изволите, батенька… Получается у вас хорошо!

Потом посерьезнел.

- Не волнуйтесь, вас и здесь не забудут. У нашего отечества память, конечно, так себе, но если постоянно напоминать, то оно вспомнит того, кто ему помог. Неблагонадежность оно с вас сняло? Вот, уже хорошо. Само поставило, само сняло, не прошло и полгода. Большое ему спасибо! А теперь шутки в сторону, давайте ближе к делу.

- Завтра, значит, - продолжил он. - Успеваем. Теперь вот что. Помните человека на лодке, которого заамурцы застрелили осенью? Не то китайца, не то японца? Я вчера поднял дело, с планом моста. Лодка его крутилась у третьего быка, считая от нашего берега. Стреляли по ней там же. И до этого вспомнили, что странные вещи творились именно там – то лодка какая-то задержится, хоть и ненадолго, то человек за борт упадет, и его долго вытаскивают, то еще что-то. Теперь ясно, почему все так было. Все к одному. Заряд лежит у третьего быка, больше ему быть негде. Он, к тому же, ключевой, из-за глубины его сложнее всего отремонтировать. Если б мне было такое поручено, я бы взорвал именно третий. Поэтому делаем так. За третьим быком, с вечера, ляжет засада. Ваш возница останавливается, приносит груз - его берут. С поличным, с бомбой в руках, живого, тепленького. А следом, той же ночью, - Ли, Чжао и прочих, всю свору. Адреса известны, списки готовы, люди расписаны. Этой ночью в Харбине будет весело и шумно.

- Что мне делать, когда ваши его возьмут?

- Ничего. - Ракитин поднял палец. - Сидеть в санях и не шевелиться. За оружие не браться, не вставать, не кричать. Не дай бог стрельба - валитесь на снег и лежите, пока не позовут по имени. Как окликнут «Вадим Александрович», после этого вставайте. Много людей в засаде не будет, чтобы не привлекать внимание, потому что за мостом наверняка следят, но достаточно, чтоб схватить диверсанта.

- Заамурцы на посту знают, кого пропускают? А то еще застрелят и меня, и его на подходе? Вот будет весело.

- Нет. Не знают. Тех, кто стоит на берегу, будем использовать втемную. Заамурцы – люди толковые, крепкие, но простые, слишком большой риск, что взглядом выдадут то, что знают о вас. И заменить их на своих я не могу.

- А если он остановится не у третьего быка?

Ракитин помолчал. Его лицо стало мрачным. Совсем мрачным. И очень быстро.

- Тогда плохо. Тогда брать его придется вам. Одному, на льду, в тот момент, когда он встанет и пойдет класть. Надо понять, где уже заложена взрывчатка. Живым, если получится. Хотя если не получится - как получится. Пристрелите его к чертям, вот и все. Вы же с оружием поедете. Не рискуйте. Ставить людей у каждой опоры я не могу. Такую толпу на реке однозначно заметят.

Однако, подумал я.

- Ладно, деваться некуда. Лучше уже не придумаем. Но поставьте на тот вечер хотя бы человека у моей квартиры. Пока я на реке, Аня в доме одна.

- Тоже нельзя. За вашим домом смотрят их люди. Один новый человек во дворе - и Чжао отменит все. Простите, доктор, но тут я тверд. Надежда на вашего Семена: он в доме и с оружием. Да и брать мы их начнем раньше, чем кто-нибудь успеет добежать до вас. Возьмем всех разом, никто и рыпнуться не успеет. И когда все пойдет, около вашего дома наши люди появятся.

- У планов есть свойство идти вкривь и вкось.

- Есть такое. - Ракитин развел руками. - Тут уж ничего не поделаешь. Но с этим можно только смириться. А теперь последнее. Как только все кончится - в ту же ночь на вокзал. Не через неделю, не утром, а сразу. Билеты и необходимые бумаги будут у меня, об этом не думайте. Вещи держите собранными, жену - готовой. Петербург, доктор. Пора. Жаль с вами расставаться, но жизнь такая штука. Сазонову, Гольдину и остальным я все объясню, насколько это возможно. Они поймут. Думаю, что еще с ними увидитесь.

- Хорошо, - вздохнул я. – Жена будет готова. Гольдин тогда заберет из квартиры все лабораторное оборудование… и вещи, какие не увезем. Им со Стрелецкой пригодятся. Особенно кровать.

Ракитин улыбнулся, кивнул, надел фуражку и вышел. Я выждал десять минут и пошел работать.

Вечером, дождавшись, когда ординаторская опустеет, я сел писать письмо Гольдину.

Оно вышло длинное. Я изложил все, что не успел и уже не успею сказать вслух. Как вести партии дальше, что записывать, чего остерегаться, о чем договариваться с Гринбергом и как держаться с начальством, когда меня не будет рядом. Написал, что пусть забирает посуду, банки, журналы, все хозяйство, включая отличную кровать, для себя и для работы, что уехать меня вынуждают обстоятельства, объяснить которые я не вправе, что отъезд этот срочный и что просить прощения за него я не буду, потому что виноватым себя не считаю.

Отделение теперь его. Пусть лечит людей - это он умеет, а остальному научится, как научился обращаться с женщинами. По крайней мере, с одной из них.

Перечитывать я не стал: начнешь перечитывать - начнешь переписывать. Конверт я заклеил, подписал и отнес жандарму, охраняющему японца.

- Просьба к вам. - Я отдал конверт. - Через два дня, не раньше, передайте доктору Гольдину в собственные руки. Через два дня, запомнили?

- Так точно, через два. - Он посмотрел на надпись, убрал письмо за пазуху и ничего не спросил. Наверное, его давно отучили спрашивать лишнее.

Дома, когда Пелагея Фоминична ушла и мы остались одни, я сказал:

- Завтра. В девять вечера. А ночью, если все сложится, на вокзал и в Петербург. Ракитин обещает все устроить.

Аня выслушала это, подумала и засмеялась.

Смех вышел немного натянутый.

- Нет, ты подумай. Я только привыкла к Харбину. Выучила, где какая лавка, поняла наконец, как правильно топить эту плиту. И вот пожалуйста - собирайтесь, Анна Николаевна. Ну да ладно. Петербург так Петербург. Там хотя бы не нужно объяснять извозчику дорогу на пальцах.

- Я позову Семена. Разговор будет еще и с ним.

Семен пришел, встал у двери. Я показал на табурет, он сел.

- Мы с Анной Николаевной уезжаем. В Петербург, скоро, может быть - завтра ночью. Причин не спрашивай, их я объяснить пока не могу. Предлагаю ехать с нами. Место тебе найдется, работа тоже - та же самая, что здесь, но условия, скорее всего, будут получше. Подумай.

Думал он очень недолго. Половину секунды.

- Чего тут думать, Вадим Александрович. Меня здесь ничего не держит: ни родни, ни кола. Где вы с лабораторией, там и я. Поеду.

Я с благодарностью развел руками.

- Тогда слушай дальше, и очень внимательно. Завтра с вечера будь здесь, в этой квартире, с Анной Николаевной. Револьвер при себе. И будь готов ко всему. Даже к тому, что придут убивать. Я не пугаю. Говорю, что есть.

- Понял.

Его лицо не поменялось.

Я внутренне даже содрогнулся. Такой застрелит, и пульс не ускорится, сердце продолжит стучать ровно-ровно. Хорошо, когда этот человек за тебя… а если против… плохо, и очень.

- Револьвер чищен, патроны есть, - добавил Семен. - Дверь запру. Мимо меня не пройдут. Кого надо – всех застрелю, дело нехитрое.

- Верю, - согласился я. – Теперь иди отдыхай. Завтра день будет длинный.

Он ушел к себе, а мы с Аней до полуночи собирали вещи. Рассказывать об этом нечего, их не так много. Думали, брать ли самовар. Но в конце концов самовар остался Харбину. Пусть Гольдин забирает. Хочет – домой, хочет – в ординаторскую.

Следующий день в госпитале прошел как всякий другой, не считая моего мрачного ожидания вечера. Виду я, конечно, не показывал. Все хорошо, прекрасная маркиза.

Обход, перевязки, у Мещерякова дело шло, тьфу-тьфу, совсем на лад, он уже интересовался, дадут ли ему костыли, чтоб ходить хотя бы с ними. Госпиталь жил, не подозревая, что этой ночью решается и его судьба: пойди дело вкось - мост взлетит, и все, число раненых умножится вдвое, потому что воевать будет нечем, все снабжение армии через Сунгари.

Однако Гольдин что-то все-таки углядел.

- Вадим Александрович, вы какой-то невеселый. И вчера, и сегодня. Случилось что?

- Показалось вам, Яков Наумович.

- Ну хорошо, - пожал плечами Гольдин, выяснив, что я не слишком хочу откровенничать.

К полудню в отделение зашел жандармский унтер с папкой - расписаться в бумагах по арестованному, обычное дело, никто и головы не поднял. Подавая перо, он сказал вполголоса, глядя в папку:

- Велено передать: все в силе.

Я кивнул, расписался и вернул перо. Все в силе. Ну что же. Раз в силе – значит, в силе.

До конца дня я успел несколько раз пройти отделение из конца в конец - не прощаясь, прощаний я не признаю, а так… запомнить. Все-таки много чего здесь произошло. Потом отчитал Малахова за плохо вымытую посуду и оставил Ситникову назначения на два дня вперед, чего никогда не делал. Ситников удивился, но записал. Если кто-нибудь потом вспомнит эту мелочь и поймет, что здесь что-то не так - на здоровье. Понимать тут уже поздно. Сходил к Сазонову, ко всем, с кем здесь общался – просто сказать пару слов, посмотреть на людей. Как бы не поминайте лихом, извините за предстоящее бегство. По-другому, увы, нельзя.

Дома меня ждали собранные вещи у стены и Аня в дорожном платье, со спокойным лицом и немного неспокойными руками: она третий раз перекладывала что-то в чемодане, и я сделал вид, что не замечаю.

Я собрался и сам. Кольт лег в правый карман шинели, браунинг - в карман сюртука, нож Стрижака - в левый карман. Медицинскую сумку я приготовил еще с утра. Все настоящее. Врач едет к роженице, у врача все взаправду. Даже суровое выражение лица. Мы, врачи, к сантиментам не склонны.

- Вооружен до зубов, - сказал я, похлопав по карманам.

Анна не улыбнулась. Подошла, поправила мне воротник.

- Семен уже здесь. Мы будем ждать.

- Вернусь - и сразу на вокзал. Все будет хорошо.

- Да уж, пожалуйста, пусть так будет.

До Фуцзядяня я дошел пешком, не торопясь, и по дороге в отражении витрины последний раз проверил себя со стороны. Вроде нормально все, врач идет по вызову, сумка в руке. Врач решил немного пройти пешком.

Слежки за собой не заметил. Может, ее не было, а может, стали лучше прятаться.

К девяти я пришел во второй проулок от угольных рядов. Дом с крашеной дверью нашелся сразу; во дворе, у распахнутых ворот сарая, стоял возок - глухой, с поднятым верхом. Китаец с внешностью «без возраста» молча и безразлично откинул ткань, я сел, и мы поехали. Куда, я скоро перестал понимать: возок кружил переулками, сворачивал, останавливался и трогался снова. Такое впечатление, что меня возили, как посылку, которой не положено знать адреса.

Кончилось это у береговых складов. Возок встал в проезде между штабелями леса, где ветер с реки гонял снежную пыль.

Приехали. Там ждали розвальни, запряженные невысокой лошадью, и человек при них.

Новый возница поднял фонарь, и я его рассмотрел. Крепкий, широкий в кости. Похож на борца. Ватная куртка обтягивала мощные плечи. Лицо спокойное, обветренное. Японец? Возможно, но на китайца-возчика все-таки похож. По-русски он не сказал ни слова, да и вообще не сказал ничего: посветил мне на сани, махнул рукой – садитесь! - и пошел к лошади.

Вот ты какой, неведомый диверсант. Да, думаю, все-таки японец. Офицер, скорее всего. Есть что-то армейское в движениях. Уверенность и фатализм.

В санях, у ног, стоял ящик. Большой, дощатый, с веревочными ручками, и на боку его наспех, широкой кистью, был выведен красный крест.

Мы выехали из проезда, и появилась река.

Мост я видел много раз, но ночью, с низкого берега, он выглядел иначе. Верста железа на каменных быках, ферма за фермой, черное на сером небе, и редкие огни. С обоих берегов по льду ходили лучи прожекторов – медленно и лениво. На самом мосту горели кое-где фонари, и от этого света темнота между быками казалась только гуще. Тень от каждой фермы лежала на льду широкой черной полосой.

Основной переезд остался в стороне, ниже: там, поодаль от моста, тянулась через реку цепочка огоньков, оттуда доносило скрип и голоса. Наша дорога, отмеченная вешками, шла к самому мосту, к пологим съездам, и была пуста.

У съезда стояла караулка и деревянная рогатка, загораживающая дорогу. Невысокий заамурский унтер с фонарем вышел навстречу. С ним двое с винтовками.

- Кто едет?

- Врач Красного Креста. За реку, на выселки, к жене дорожного мастера. Роды тяжелые, послано за мной.

Я показал бумаги.

Унтер посветил на них, потом снова на меня – долго и внимательно. Его фонарь прошелся по саням и остановился на ящике.

- Что в ящике?

- Перевязочное и инструмент. Открыть?

Секунду он думал. Секунда была длинной.

- Не надо, ваше благородие. - Он махнул своим: - Пропусти!

Рогатка отъехала, и полозья заскрипели по накатанному льду. Я глядел прямо перед собой и думал: предупрежден унтер все-таки или нет? Как-то странно он смотрел. Может, Ракитин обманул меня, сказав, что втемную будут использовать заамурцев? Унтер знает, а солдаты – нет?

Но разве такой человек, как Ракитин, может обмануть?! Куда катится мир, если нельзя доверять даже жандармскому подполковнику.

Хахаха. Очень смешно.

В общем, обстановка складывалась напряженная. И вокруг моста, и в моей душе.

Дорога шла вдоль моста, саженях в тридцати от быков. Вблизи они оказались громадными - каменные острова, вмерзшие в реку, и над каждым уходило вверх черное железо. С дороги было слышно, как мост живет: где-то наверху позвякивало на ветру. Лед под полозьями отзывался скрипом, где-то далеко, у другого берега, он ухнул – от чего, непонятно, наверное, проснулся огромный речной монстр, спавший с доисторических времен, и звук покатился под мостом, как по трубе. Возница правил не спеша, лошадь шла шагом, и со стороны мы никаких подозрений не вызывали.

Я считал быки. Первый. Второй.

У третьего мне показалось, что в черной тени, у самой кладки, шевельнулось что-то живое. Шевельнулось и слилось с камнем. Может быть, человек прижался к ребру быка. Может, скользнула тень от прожекторного луча. Возница тоже смотрел по сторонам – спокойно, по-хозяйски, и по тени третьего быка его взгляд прошел так же, как по всему остальному.

Сейчас, думал я. Сейчас он натянет вожжи, сани встанут, он возьмется за ящик - и из тени выйдут люди Ракитина, и на этом моя часть кончится.

Сани не встали.

Третий бык проплыл мимо и стал уходить назад, и с ним уходила назад засада и весь стройный ракитинский план.

Значит, не третий.

Я мысленно выругался.

Потом еще раз.

Теперь это было мое дело.

Четвертый бык. Я передвинул руку в карман шинели и положил ладонь на кольт. По-русски японец понимает? В принципе, кольт между лопаток понять должен. Пальнуть в воздух, вернуть револьвер к его спине и ждать, пока прибегут обещанные жандармы с заамурцами.

Но где спрятан заряд, черт побери? Или не дожидаться выяснения этого? Ракитин, так тебя и растак, сам потом занимайся, устанавливай, как хочешь. Запишись на курсы плавания, оденься потеплее и лезь под воду. Моя работа все-таки лечить людей, а шпионские игры - дело второе, так сказать, тихое вечернее хобби, и не надо требовать от меня лишнего!

Пятый бык. Лед гудел, прожектор с дальнего берега прошел по нам, подержал на санях свой мертвенный белесый свет и ушел дальше. Возница сидел вполоборота ко мне, спина у него была спокойная, будто он всю жизнь только здесь и ездил.

На полпути к шестому быку он что-то сказал, будто выругался, и натянул вожжи.

Что за черт? Такое впечатление, будто что-то случилось с лошадью. Последние метры она действительно едва ковыляла и прихрамывала. Очень вовремя. Или японец сам решил здесь остановиться? Но куда он тогда понесет бомбу – к пятому быку или к шестому?

Лошадь стояла. Возница слез, подошел к лошади, наклонился, будто проверял ее ногу. Снова выругался и несильно, но зло, ударил лошадь ладонью по спине.

Затем направился ко мне. Как-то растерянно посмотрел в лицо и развел руками, будто хотел что-то сказать. Виноват, проклятая кобыла повредила ногу, или что-то такое. Сейчас узнаю, говорит ли он по-русски. Может, скажет что-то важное?

И как же мне лучше сделать. Кто бы подсказал.

Наверху, на мосту, загрохотал очередной поезд.

Японец подошел ко мне совсем близко, спина у него ссутулилась, как у слуги, не угодившего барину. Он снова виновато взмахнул руками.

Почти так же, как до этого, но с одним отличием – в правой ладони показался маленький, будто игрушечный револьвер.

Наверное, вытащил его из рукава. Как фокусник или прошедший долгую подготовку профессиональный убийца. Лицо – спокойное и непроницаемое. Человек выполняет свою работу.

Он резко потянулся револьвером ко мне, стволом вперед, и за ту долю секунды, когда дуло приближалось, я понял его замысел: пока едет поезд, выстрелить в упор, прижав ствол. Так не будет ни вспышки, ни грохота.

*****