Петербургский врач 4

Глава 1

Беликов поднял голову.

- Какой еще француз?

Все посмотрели на меня. Веденский немного побледнел и вцепился пальцами в край стола. По его лицу было видно, что он понял происходящее следующим образом: Жак пришел мстить или что-то вроде того.

- Сейчас выйду и узнаю, - сказал я.

- Будьте осторожны, - Беликов посмотрел на меня, наклонив голову. - Там, судя по описанию Прохора, человек весом в семь пудов, и чего он хочет - непонятно.

- Я с вами пойду, - сказал Лебедев и начал подниматься.

- Нет. Спасибо, Николай Сергеевич. Я разберусь.

Лебедев пожал плечами. Кулагин тоже привстал было, но я покачал головой. Не хватало еще всей ординаторской высыпать во двор.

Спустился по лестнице. Внизу оглянулся. Так и есть. В окне, выходящем на двор, маячили четыре физиономии. Врачи прилипли к стеклу, как гимназисты на перемене.

Пока шел к воротам, думал. Откуда Жак узнал, где меня искать? Скроботов сообщил, больше некому. Редактор, видимо, проболтался кому-то в редакции, а оттуда уже дошло до француза. Или Жак сам снова заходил в «Листок», расспрашивал. Но уже неважно… важно другое.

Риска два.

Первый: Жак хочет реванша. Побитый профессиональный боец, да еще на публике, да еще нокаутом. Такие вещи не прощают. Второй может даже похуже: если сейчас в больнице выяснится, что я герой заметки, тот самый «безымянный русский доктор», то ко мне будет масса вопросов. И ко мне, и к Веденскому.

Ладно. Деваться некуда. Сейчас станет понятно, чего хочет господин француз.

Вот он. Без пальто, в одном легком сюртуке, несмотря на осенний холод. Широченные плечи загораживали половину тротуара.

Увидев меня, он расплылся в улыбке. Шагнул навстречу, схватил мою руку обеими ладонями и затряс так, что я почувствовал это в плечевом суставе.

- Доктор!

Он заговорил на русском, коверкая слова так, что понять можно было через одно.

- Жак, говорите по-французски, - сказал я. - Так будет проще.

Жак с облегчением перешел на родной язык. Лицо его стало подвижным, он заговорил быстро, жестикулируя.

- Доктор, я искал вас. Должен был найти, не мог иначе. Вы мне преподали урок, за который я вам благодарен. Нет, не смейтесь. Я серьезен. Я дрался с сотнями людей в пятнадцати странах. Меня били. Редко, но били. А потом я бил их. Но еще ни один человек не бил меня так, как вы. Знаете почему?

Он не стал ждать моего ответа.

- Потому что все до вас дрались силой против силы. А вы дрались умом. Вы были меньше, легче, слабее. Но вы думали быстрее. Каждый ваш шаг был решением. Виктор Гюго когда-то писал: «Ум, столкнувшись с грубой силой, всегда одерживает верх. Он не сражается, он обезоруживает». Вот что вы сделали со мной. Обезоружили. Это потрясающе!

Я посмотрел на него изумлением. Кулачный боец цитирует Гюго! Вот тебе и тупой громила, каким он казался!

- Вы читаете Гюго?

- Я окончил лицей в Бордо, - сказал Жак. - Потом жизнь повернулась иначе… в сторону путешествий и приключений! Я ни о чем не жалею!

Он снова схватил мою руку.

- Доктор, я хочу пригласить вас в атлетический зал. Я тренируюсь у Лустало, на Стремянной. Вы знаете это имя?

Это имя я слышал. Да и как его не слышать! Эрнест Лустало. Француз, легенда петербургской атлетики.

- Знаю.

- Вы должны прийти. Эрнест будет счастлив. Приходите сегодня, к семи вечера. Стремянная, дом восемь.

Подумал. Стремянная. Это почти рядом с Невским. Почему бы и нет, черт побери. Все веселее, чем махать кулаками, тренируясь в одиночестве в своей квартире. Но надо кое о чем договориться.

- Жак, мне нужно попросить вас.

- Все что угодно!

- Никому не говорите, что я доктор. И не рассказывайте про бой в цирке. Никому. Это важно.

Он удивился, но кивнул сразу, без расспросов.

- Даю вам слово. Ни одна душа не узнает.

Слово от человека, которого я знаю три минуты и с которым познакомился, скажем так, при весьма странных обстоятельствах… Но деваться некуда. Иных вариантов нет.

- Благодарю. Буду сегодня к семи.

Жак хлопнул меня по плечу с такой силой, что я качнулся (хорошо хоть не по тому, которое он мне отбил во время боя). Кивнул и зашагал по тротуару, возвышаясь над толпой на целую голову. Два извозчика с противоположной стороны улицы провожали его взглядами.

Я пошел в ординаторскую. Четыре пары глаз встретили меня еще в коридоре, у окна.

- Ну? - спросил Лебедев. - Что за субъект?

- Знакомый моего бывшего пациента, - сказал я. - Я одному человеку лечил руку по знакомству. Теперь этот француз пришел попросить, чтобы я посмотрел его товарища. Дерматит, наверное.

- У француза? - уточнил Кулагин.

- У его знакомого. Русский. Мастер с какой-то фабрики. Вечером придет ко мне.

- И он не мог зайти в приемную? - недоверчиво спросил Лебедев.

- Он не знал, что я здесь работаю. Его прислали на Суворовский. Соседи направили сюда. А его приятель не хочет идти в больницу, просит так посмотреть.

Лебедев хмыкнул и пошел в палату. Кулагин кивнул. Веденский выдохнул и отвернулся. Беликов смотрел на меня несколько секунд, потом развел руками.

- Хорошо, - сказал он. - Возвращайтесь к работе, Вадим Александрович.

Что он думал, я не понял. Лицо у Беликова было непроницаемое, как всегда, когда он решал что-то про себя. Может, поверил. Может, нет. Но расспрашивать не стал, и на том спасибо. Но Беликов умный, этого у него не отнять. Фальшь он чувствует.

Остаток дня прошел без происшествий. Принял троих амбулаторных, осмотрел язву на голени у пожилой прачки. Все, как обычно. Ну, кроме цитирования Гуго огромным вышибалой.

Вечером я добрался до дома. Графиня поставила на стол чугунок с гречневой кашей и миску квашеной капусты. Николай уже сидел на своем обычном месте, подперев щеку кулаком. Графиня налила мне чаю. Привычный ритуал.

- Ну, рассказывайте, Вадим Александрович, - сказала Графиня, усаживаясь напротив. - Как вам служится?

Николай подвинулся, освобождая место за столом. Посмотрел на меня с любопытством.

- Давай, рассказывай. Как там, в больнице? Что-то по тебе не похоже. Все полы моешь?

А, они же не знают. Я до сих пор ничего никому в доме не рассказывал.

- Я больше не служитель, - сказал я. - Меня перевели.

Графиня подняла брови.

- Куда?

- На должность палатного надзирателя. Фактически я теперь работаю врачом. Веду больных, назначаю лечение. Правда, каждое серьезное решение согласовываю с ординаторами.

Тишина. Николай медленно опустил кружку с чаем. Графиня смотрела на меня, не мигая.

- Врачом? - переспросил Николай.

- Неофициально. Диплома у меня по-прежнему нет, вы это знаете. Но старший врач увидел, что я разбираюсь, и решил использовать.

- Ну, слава богу, - Графиня перекрестилась. - А то санитаром. Срам один.

Николай хлопнул ладонью по столу.

- Вот! Я же говорил, что ты не из тех, кто будет горшки таскать. Ну, молодец. Выпить бы за это.

- Только одно, - сказал я. - Об этом лучше не распространяться. Формально я все-таки палатный надзиратель, а не врач. Если информация дойдет не до тех людей, у меня могут быть неприятности.

Графиня кивнула. Николай посерьезнел.

- Понял, братец. Рот на замке. И тебе, Аграфена Тихоновна, тоже молчать.

- Не учите меня, Николай Степанович, - отрезала Графиня. - Языком трепать не в моих привычках.

Я доел кашу, выпил чай, поблагодарил Графиню. Дома переоделся, взял свой «спортивный комплект», купленный для дуэли с Жаком, и пошел в атлетический зал. Время как раз подходило.

Вечерний Петербург. Фонари горели через один. По мостовой громыхал ломовой извозчик с пустой телегой. Свернул на Кирочную, прошел мимо казарм Преображенского полка и свернул на Надеждинскую. Оттуда — прямой путь до Невского, а там и до Стремянной рукой подать. Нашел дом восемь. Большая вывеска: «Санкт-Петербургское атлетическое общество», на ней нарисован усатый атлет с огромной гирей в руке.

Дверь открыл швейцар.

- Кто вы? По какому вопросу?

- От Жака.

Швейцар кивнул, пропустил. Показал на дверь в конце коридора.

- Раздевальня там. Вещи в шкап.

Я быстро переоделся, толкнул тяжелую дверь и вошел в зал.

Он оказался огромным. Высокие потолки, электричество, пыль в воздухе. Шум стоял такой, что первые секунды я не мог разобрать отдельных звуков.

Деления на секции не было. Все занимались вместе, в одном общем пространстве.

В дальнем углу на толстых матах были гиревики. Усатый мужик (прям как на вывеске) в полосатом трико подбрасывал двухпудовую гирю и ловил ее на вытянутую руку. Рядом двое поднимали штанги с шаровидными утяжелителями на концах - так называемые «бульдоги». Снаряд допотопный, неуклюжий, но вес в нем был нешуточный.

В центре зала расстелили борцовский ковер. Там работали борцы. Французская борьба, она же греко-римская (так ее назвали позже).

Тяжелые тела шлепались о ковер с мясистым звуком. Грузчик (судя по виду) с покатыми плечами и мозолистыми руками спокойно и методично ломал какого-то офицера (может я и ошибаюсь, но военная выправка и аристократизм виднелись однозначно). Офицер пыхтел, краснел и ничего не мог сделать с господином грузчиком. Сословий на ковре не существовало. Кто не может избавиться от высокомерия – вам туда, за дверь.

По другую сторону зала натянули канаты. Там находились боксеры. Двое в высоких классических стойках, прямые, как шомпола, выбрасывали прямые удары. Защищались предплечьями. Рядом с ними трое французов отрабатывали шассе. Саватисты двигались красиво, грациозно, высоко задирая ноги. Удары были эффектные.

Жак появился из-за стойки с гантелями. Увидел меня и просиял.

- Идемте. Эрнест ждет.

Провел меня через зал к дальнему углу, где стоял невысокий человек лет сорока пяти с щегольскими усами. Сухощавый, жилистый, в элегантном жилете поверх белой рубахи. Он давал указания молодому боксеру. Боксер кивал, слушая с таким выражением, с каким студенты внимают профессору.

Эрнест Лустало. Легенда.

Жак заговорил по-французски. Быстро, размахивая руками. Он объяснял Лустало, что привел «того самого русского доктора-дьявола, который использует невиданную технику боя». Лустало кивнул и внимательно посмотрел на меня.

Взгляд был профессиональный, цепкий и оценивающий. Он взглянул на мои руки, на плечи.

- Вы врач? - спросил он по-французски.

- Да.

Жак сделал жалобное лицо и в извинении развел огромными руками.

- Я уже сказал Эрнесто, что вы врач, до того разговора. Но теперь он будет молчать об этом, если вы хотите сохранить тайну!

- Конечно, никому не скажу, - улыбнулся Лустало.

В атлетическом обществе врачей чтили. Со времен доктора Краевского, который тридцать лет назад создал первый в России кружок тяжелой атлетики, медицина и спорт здесь шли рука об руку.

- Жак рассказал мне о вашей манере двигаться, - сказал Лустало. - Признаюсь, я заинтригован. Не продемонстрируете ли вы свою технику? Это просьба коллеги.

Слово «коллега» прозвучало странно, но ничего удивительного в нем не было. Для Лустало, судя по всему, любой, кто серьезно занимался боевыми искусствами, являлся коллегой. Не важно, доктор он или трубочист.

- С удовольствием.

Мне выдали перчатки. Легкие, кожаные, набитые конским волосом, с открытыми пальцами. Современные шингарты, если грубо сравнивать. Лустало подвел ко мне молодого человека лет двадцати пяти, крепкого, с аккуратно подстриженными усами. Один из его учеников, наверное.

- Легкий спарринг, - сказал Лустало. - По правилам английского бокса. Не в полную силу. Цель не победа, а демонстрация.

Мы встали друг напротив друга в канатах. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то перестал жонглировать гирями. Даже борцы с ковра пришли.

Противник встал в классическую стойку этого времени. Спина прямая, почти вертикальная. Вес на задней ноге. Левая рука вытянута далеко вперед, правая прижата к подбородку. Красивая, правильная позиция… по тогдашним меркам.

Я стал иначе. Ноги шире плеч, колени согнуты. Руки у головы, подбородок опущен. Компактная, собранная позиция, из которой можно двигаться в любую сторону, а руки защищают от неожиданных ударов. Сейчас это выглядело весьма необычно.

Лустало дал отмашку.

Противник начал с джеба. Длинный, прямой, технически грамотный. Классический удар своего времени. Я сделал уклон вправо. Кулак прошел над плечом. Для меня это было привычное движение, отработанное до автоматизма. Для зрителей, судя по всему, это выглядело чем-то новым.

Второй джеб. Нырок. Пропустил удар над собой, сместился влево, оказался сбоку. Противник развернулся, выбросил правый прямой. Маятник. Качнулся назад, удар ушел в пустоту, качнулся вперед и легко пробил в корпус. Не сильно. Обозначил. Противник охнул, больше от неожиданности.

Зал молчал и буравил нас взглядами.

Противник нахмурился. Попытался давить. Выбросил двойку: джеб, прямой. Хорошая связка, но не сегодня. Я срезал угол, шагнув наискось, и оказался у него за правым плечом. Легкий хук в печень. Противник вздрогнул. Повернулся. В глазах было недоумение. Он не понимал, куда я исчезаю.

В этом была вся проблема классической стойки. Вертикальный корпус. Открытые бока… хотя, по большому счету, все открытое. Защита строилась на дистанции и блоках предплечьями. Но если противник нырял под удары, смещался с линии атаки и бил из непривычных углов, то защищаться нечем. Высокая стойка для этого не приспособлена.

Еще минута. Противник пытался достать меня, я уходил уклонами, нырками, маятником. Пробивал легкие встречные. Боковой на скачке, короткий хук в корпус после нырка. Каждый удар я обозначал, не вкладывая силу. Это был учебный бой, не более того.

Лустало поднял руку. Спарринг окончен.

Тишина. Потом шум. Все заговорили одновременно. Кто-то из гиревиков крикнул что-то одобрительное. Борцы подошли ближе. Молодой боксер, мой спарринг-партнер, стянул перчатку и протянул мне руку. Пожал крепко, с уважением.

Лустало подошел ко мне. Глаза у него горели.

- Удивительно… как у вас так получается?

- Все начинается с ног, - сказал я. - Колени согнуты, вес распределен равномерно. Я переношу вес на ногу и одновременно разворачиваю корпус. Уклон и удар - это одно движение, а не два последовательных.

- Одно движение, - повторил Лустало. - Да. Потрясающе. Я это видел. Вы не уходите, а перетекаете. Как ртуть!

- Ноги – главное. Руки только завершают то, что они начали. Но это, конечно, еще не все.

Он протянул мне руку. Пожатие было сильное, сухое. Как клещами впился в ладонь.

- Господин доктор, - сказал он. - Двери Санкт-Петербургского атлетического общества для вас всегда открыты. Приходите, когда пожелаете.

Я пообещал Лустало заходить. Поблагодарил Жака. Тот сиял, как будто это он только что провел показательный спарринг.

Зал мне нравился по-настоящему. Причем скорее не обстановкой, а тем, что здесь все были равны. Грузчик с Обводного канала и офицер гвардии, французский саватист и русский борец, старый седой гиревик и молодой боксер. На ковре и в ринге не было сословий, титулов и чинов.

Этого мне в Петербурге не хватало. Да и не только мне. Если б весь город жил по правилам Атлетического общества… Ну да что об этом говорить.

Остаток времени провел один. Подошел к тяжелому кожаному мешку, набитому песком. Встал в стойку. Начал работать. Двойки, тройки, серии. Хуки, апперкоты, прямые. Бил не в полную силу, но с правильной техникой, контролируя каждое движение. Мешок раскачивался. Пот тек по спине.

После мешка взялся за гири. Сначала пудовая, немного ржавая, так сказать, побитая жизнью. Рывок, толчок. Потом двухпудовая. Жим стоя, десять повторений. Руки гудели. Давно не работал с таким весом. Но приятно. Здесь честное железо, не какие-нибудь тренажеры (хотя тренажеры тоже очень неплохо, первобытные железяки не заменит ничто).

Через полтора часа закончил, пошел в раздевалку и в душ. Холодный – ужас! Горячего кран, увы, отсутствовал. В общем, атлетика того времени совсем не для неженок. Но вытерпел, куда деваться. Переоделся. Кивнул служителю на выходе, уже схватился за дверь, но тут ко мне подлетел Жак.

- Месье Вадим, - сообщил он. – Я поклонник вашего стиля. Это потрясающе. И, кроме того, я вижу, что вы настоящий джентльмен. Честный, смелый и благородный. Мне очень стыдно, что я поначалу был против вас и вашего коллеги… больше я не буду работать с господином редактором той газеты. Это нехорошо! Мне приходилось делать много нехороших поступков, но этот – один самых нехороших. И, мне кажется, у вас сложная судьба. Я вижу в ваших глазах какую-то удивительную тайну! Поэтому хочу сказать – если от меня что-то будет нужно, я вам всегда помогу. Меня легко найти в этом зале, я здесь почти каждый день.

- Спасибо! – поблагодарил я его. – Я буду иногда или даже часто заходить.

Мы пожали руки, и я вышел на улицу.

Уже совершенно темно. Фонари отбрасывали желтые круги на мокрую мостовую. Руки приятно гудели. Плечо, которое Жак отбил в цирке, уже не болело.

Я пошел домой. Какие странные повороты судьбы. Похоже, я нашел в лице Жака неожиданного союзника. Кто бы мог подумать! Хотя пока не знаю, чем он сможет мне помочь.

Но главное для меня случится завтра. Комиссия Хирургического общества должна вынести свое решение.

*****

Эрнест Лустало и петербургский бокс

Эрнест Лустало (Ernest Loustalot, 1859–1931) - реальная историческая фигура, человек, которого по праву называют одним из основоположников российской школы бокса и французской борьбы.

Француз по происхождению, Лустало был выдающимся атлетом своего времени: блестящим фехтовальщиком, непревзойденным мастером савата и первоклассным пловцом. В конце 1890-х годов по личному приглашению известного мецената графа Георгия Ивановича Рибопьера он переехал в Санкт-Петербург, чтобы занять должность старшего преподавателя в Императорском Санкт-Петербургском атлетическом обществе.

До появления Лустало кулачные бои в России носили скорее стихийный, народный характер. Эрнест Лустало привнес в столицу строгую систему: он первым начал обучать петербургских атлетов английскому боксу по современным правилам маркиза Куинсберри - в перчатках, на ринге, с ограничением времени раундов и запретом на захваты.

В стенах Атлетического общества (в 1904 году одно из его помещений находилось на Стремянной улице) Лустало создал уникальную атмосферу. Несмотря на то что он был галантным французом с изысканными манерами, на ковре и ринге он был строгим и жестким учителем. Он обладал феноменальной реакцией и грацией, благодаря чему, даже будучи в зрелом возрасте, легко спарринговал с молодыми тяжеловесами.

Именно Лустало организовал в Петербурге первые публичные чемпионаты по боксу и воспитал целую плеяду выдающихся русских бойцов. Он лично ставил ударную технику, обучал уклонам, защите и правильной работе ног, что для того времени было в новинку.

Интересна и дальнейшая судьба этого человека. В отличие от многих иностранцев и аристократов, Эрнест Лустало не покинул Россию после революции 1917 года. Он принял новую власть и остался в Петербурге, став у истоков советского спорта. Лустало преподавал бокс, фехтование и плавание в Институте физической культуры имени Лесгафта в Ленинграде, передавая свой опыт уже советским студентам.

Умер великий тренер в 1931 году в Ленинграде, навсегда вписав свое французское имя в историю отечественного спорта.

*****

*****

Глава 2

Зал выглядел точно так же, как в прошлый раз. Те же портреты Пирогова и Боткина, то же зеленое сукно, те же пять кресел за длинным столом. Три стула напротив, на расстоянии, рассчитанном, видимо, для максимального дискомфорта гостей. Ничего не изменилось, кроме одного: в этот раз нас пригласили не для спора, а для заслушивания вердикта. Практически судебного.

Беликов сел первым, расправил полы сюртука и положил руки на колени. Со стороны можно было подумать, что он на воскресной литургии. Веденский устроился рядом, посередине, бледный, с поджатыми губами. Я скромно занял крайний слева стул.

Члены комиссии входили по одному. Первым появился Тихвинский. Он кивнул нам и сел на свое место с краю, как в прошлый раз. За ним Орлов, привычно крутя в пальцах карандаш. На нас он не посмотрел. Щеглов протиснулся бочком к своему креслу, тяжело опустился и сразу откинулся на спинку. Фон Зандер прошагал к столу, как на плац, и сел, выпрямив спину. Последним, как капитан корабля, явился Савельев в вицмундире с орденами и с кожаной папкой в руках. Секретарь комиссии, молодой человек с жидкими усиками, уже сидел за отдельным столиком и раскладывал чистые бумаги.

Савельев положил папку на сукно, раскрыл ее и достал лист с напечатанным текстом. Оглядел зал (то есть нас троих). Смиренно ожидающих своей участи (обманываю, не смиренно).

- Прошу внимания, господа.

Пауза. Савельев надел очки и взял лист обеими руками.

- Резолюция специальной комиссии Санкт-Петербургского Хирургического общества.

Веденский рядом со мной перестал дышать. Замер так, что я мог бы посчитать ему пульс по бьющейся жилке на виске, не прикасаясь к запястью.

- Заслушав доклад врачей Тверской городской лечебницы, изучив представленные протоколы клинических наблюдений и результаты анатомических исследований, проведенных членом комиссии прозектором Тихвинским, - Савельев читал спокойно, без выражения, как обычную казенную бумагу.

- Комиссия постановляет: метод искусственного поддержания дыхания посредством запрокидывания головы, выведения нижней челюсти и прямой инсуффляции воздуха через изогнутую ротовую трубку, признать физиологически обоснованным.

Я не пошевелился. Это что такое я услышал? Признать физиологически обоснованным. Победа?

Савельев взял другой лист.

- Рекомендовать означенный метод к применению в госпитальной и земской практике в качестве ultima ratio, то есть крайнего средства при полной остановке дыхания, когда обычные методы рефлекторного воздействия не дают результата. Протокол заседания подлежит публикации в ближайшем номере журнала «Русский врач».

Щеглов шевельнулся на стуле. Фон Зандер сидел, как чугунный столб.

- Решение принято большинством голосов, - закончил Савельев. Снял очки, сложил их и убрал обратно в карман. Посмотрел на нас.

- Это все, господа. Документ с печатями общества вы сможете забрать в канцелярии.

Тишина. Секретарь скрипел пером.

Савельев помолчал еще секунду, потом позволил себе что-то вроде улыбки. Слегка одобрительной. Так экзаменатор смотрит на студента, который все-таки сдал трудный билет. То ли так положено, то ли действительно искренне.

- Поздравляю вас, коллеги. Ваша трубка официально признана медициной.

Беликов встал и наклонил голову.

- Благодарю вас, Семен Аркадьевич. Это высокая честь для нашей лечебницы и для всех нас.

- Не спешите благодарить, - Савельев положил лист обратно в папку. - Потрудитесь теперь написать подробное руководство по ее применению. Инструкцию для земских фельдшеров. С картинками, если угодно. Чтобы каждый уездный врач понимал, с какой силой вдувать и как далеко запрокидывать голову. Вы же сами утверждаете, что метод прост, так извольте описать его так, чтобы и деревенский фельдшер не порвал пациенту легкие и не засунул трубку пострадавшему до желудка. Иначе нам всем будут задавать неудобные вопросы.

- Мы напишем руководство в кратчайшие сроки, - заверил Беликов.

- Лучше не быстрее, а правильнее и проще, - поправил Савельев. - Скверное руководство хуже никакого. Спешка не должна погубить хорошее начинание.

Фон Зандер откашлялся. Негромко, но внушительно и символично. Молчал бы ты, но нет.

- Семен Аркадьевич.

Савельев повернулся к нему.

- Я прошу секретаря занести в журнал, - голос фон Зандера звучал сухо, каждое слово отделено от следующего, как будто он диктовал телеграмму. На нас он не смотрел, только на председателя. - Мое особое мнение приложено к протоколу. Я по-прежнему считаю метод доктора Веденского потенциально травматичным вмешательством. И я снимаю с себя всякую ответственность за последствия его применения в земской и иной практике.

Савельев кивнул.

- Ваше особое мнение уже подшито к делу, Виктор Карлович. Секретарь все зафиксировал. Есть ли еще замечания?

Орлов перестал крутить карандаш и слегка раскрыл рот, словно собирался что-то сказать. Потом передумал и снова принялся крутить.

Зато высказался Щеглов.

- Я присоединяюсь к выступлению профессора фон Зандера. Также прошу приложить мое особое мнение.

- Оно уже приложено, - ответил Савельев. - Господа, если замечаний по существу нет, заседание объявляю закрытым.

Тихвинский встал первым. Обошел стол и подошел к нам.

- Ну вот, господа.

Он пожал руку Беликову, потом Веденскому и мне.

- Ваш метод будет спасать жизни. Не сомневаюсь.

Я поблагодарил его. Тихвинский спокойно кивнул и вышел.

Фон Зандер прошел мимо, не удостоив нас взглядом. Щеглов тоже. Орлов замешкался у двери, обернулся, пожал плечами. Я так и не понял, что означал этот жест. Согласие, несогласие, безразличие. Впрочем, неважно. Он, получается, все-таки проголосовал за нас, несмотря на жуткую критику на первом заседании. То ли «Листок» повлиял, то ли новая и так горячо любимая им статистика.

Мы остались втроем. Секретарь собрал бумаги и тоже ушел.

Веденский выдохнул. Наверное, впервые за последние минут десять.

- Александр Павлович. Это ведь все? Окончательно? Даже не верится.

Беликов застегнул пуговицу сюртука.

- Окончательно, Борис Михайлович. Резолюция подписана, печать будет завтра. Особые мнения Зандера и Щеглова ничего не сделают. Три голоса из пяти – за нас.

- Хм, а Орлов?

- Орлов проголосовал за, - сказал Беликов. – Иначе б особое мнение высказывал Тихвинский, но от него нам не было бы никакой пользы.

В общем, метод признан. Трубка официально существует.

Как говорится, ура. Лед тронулся, господа присяжные заседатели.

Мы вышли в коридор. Каменный коридор гулко отзывался на каждый шаг.

На лестнице Беликов остановился.

- Господа, я предлагаю заехать в лечебницу за Лебедевым и Кулагиным. А потом отметить в подобающей обстановке. У Палкина. Я угощаю.

Палкин! Знаменитый ресторан на Невском. Там обедали профессора, чиновники и биржевые маклеры.

- Александр Павлович, - начал я, но Беликов поднял руку.

- Не спорьте, Вадим Александрович. Сегодня я имею право на расточительность. У меня жалование больше, чем у вас.

Извозчик довез нас до Тверской за двадцать минут. Лебедев нашелся в перевязочной, где заканчивал перевязку старику с трофической язвой голени. Когда Веденский сообщил ему новость, Лебедев распрямился и хмыкнул.

- Ну наконец-то. А я думал, эти старые хрычи нас до Рождества промаринуют, а потом еще и откажут.

Кулагин был в палатах. Он выслушал Веденского и негромко зааплодировал.

Впятером в один экипаж мы решили не влезать и взяли второго извозчика. Лебедев, Кулагин и Веденский сели в первый, мы с Беликовым во второй. Беликов молчал почти всю дорогу. Только у Литейного сказал:

- Вы понимаете, Вадим Александрович, что теперь для вас все переменится?

- В каком смысле?

- В самом прямом. Метод признан. Завтра начнется рутинная работа: руководство, патент, заказ на производство трубок. Это ваши деньги. Реальные деньги.

- Вы получили охранное свидетельство, - продолжал Беликов. - Каждая больница, каждая земская лечебница, каждый военный лазарет, которым понадобится трубка, заплатит за право ее производить. Или купит готовую. В масштабах империи это весьма значительные суммы.

- Если армия примет...

- Армия, - Беликов помолчал. - На фронте гибнут люди. Многие из них задыхаются прежде, чем их довозят до лазарета. Если военно-медицинское управление внедрит метод и закажет партию трубок, ваше материальное положение изменится радикально.

Я промолчал.

- Впрочем, об этом завтра. Сегодня мы празднуем.

Ресторан Палкина занимал первый этаж массивного здания на углу Невского. Зеркальные окна, швейцар в ливрее, лестница с ковровой дорожкой. Мы вошли впятером и выглядели, надо полагать, не слишком представительно. Метрдотель оценивающе окинул нас взглядом, но Беликов назвал свою фамилию, и нас провели к столу у окна.

Зал был просторный, с высокими потолками и тяжелыми люстрами. Белые скатерти, серебро, хрусталь. За соседними столами сидели люди в дорогих костюмах. Какой-то генерал, судя по возрасту, в отставке, ужинал с дамой, похожей на балерину. Двое биржевиков спорили над бумагами. Бедняги. Поесть даже некогда.

Лебедев сел, осмотрелся и тихонько присвистнул.

- Александр Павлович, вы нас решили разорить?

- Тогда уж себя, - поправил Беликов. - Вас я решил накормить.

Официант принес меню. Беликов заказал за всех, не спрашивая. Суп из раков, стерлядь, телячьи котлеты, бутылку бургундского и графин водки. Когда официант ушел, Беликов снял очки, протер их салфеткой и водрузил обратно на нос.

- Ну-с, господа. За что пьем?

- За комиссию. За то, что здравый смысл, чтоб его, все-таки существует, - ответил Лебедев.

Мы выпили. Лебедев крякнул, закусил корнишоном и откинулся на спинку стула.

- Расскажите наконец, как оно прошло. Подробности.

Веденский рассказал. Про резолюцию, про Савельева, про особое мнение фон Зандера. Лебедев слушал, кивал и мрачнел.

- Зандер, значит. Приложил мнение. И Щеглов.

- Тоже, - сказал Веденский.

- Сволочи. Трое спасенных, собака на кафедре, анатомические опыты Тихвинского, а им все мало. Фельдшеры порвут легкие, фельдшеры порвут легкие. Да плевать Зандеру на фельдшеров, он свою репутацию бережет.

Принесли суп. Горячий, с крупными раковыми шейками. Кулагин, который за все время произнес максимум два слова, осторожно попробовал и заработал ложкой.

Я повернулся к Беликову.

- Александр Павлович, не дает покоя один вопрос.

- Внимательно слушаю.

- Орлов. На первом заседании он требовал сотни экспериментов и контрольные группы. Назвал все наши результаты казуистикой. А сегодня проголосовал за. Что произошло?

Беликов положил вилку.

- Вы хотите спросить, повлияла ли статья в «Петербургском листке»?

- Да.

- Повлияла. Конечно, повлияла. Газета обвинила комиссию в том, что академические чиновники мешают спасать людей. Для Савельева это был удар. Он человек тщеславный и болезненно относится к общественному мнению.

- То есть решение приняли под давлением прессы?

Беликов покачал головой.

- Не только. Статья была поводом, не причиной. Вы плохо знаете академическую кухню. Савельев от самого начала склонялся к одобрению. Он не глупый человек, он видел, что метод работает. Но ему нужно было прикрытие. Аргумент, которым он мог бы объяснить свой голос перед фон Зандером и Щегловым. Газетная шумиха дала ему этот аргумент. Не утвердим метод, и пресса нас сожрет. По крайней мере, попытается. Это не трусость, а практичность. Савельев не хотел подставляться.

- А Орлов?

- Орлов молод. Его карьера зависит от Савельева. Когда председатель определился, Орлов определился следом. Никакого секрета.

Я вспомнил, как Орлов пожал плечами у двери. Теперь этот жест стал понятнее. Не согласие, не несогласие. Конформизм.

- Тихвинский голосовал бы за в любом случае, - добавил Беликов. - Он честный ученый. Проверил на трупах, убедился, понял. Остальные голосовали за свои интересы. Так устроена наука!

Застолье продолжилось. Лебедев раскраснелся и стал рассказывать, как его знакомого когда-то провалили на защите диссертации из-за склоки между оппонентами.

Лебедев разлил остатки графина, посмотрел на свет через пустой хрусталь и поставил его на стол.

- А я ведь не верил, - сказал он вдруг. - Не верил, что утвердят. Думал, Зандер задавит.

- Зандер и давил, - ответил Веденский.

- Нет, я другое имею в виду. Когда мы только начинали, когда вы, Вадим Александрович, показали этот фокус с языком у нас в приемном, я подумал: ну, любопытно. Но чтобы это дошло до Хирургического общества и там получило печать, нет, не верил.

Кулагин кивнул.

- Я тоже. Думал, мы пошумим и все затихнет. Как обычно.

- Как обычно, - повторил Лебедев и усмехнулся. - Знаете, сколько хороших идей так и умерло в провинциальных лечебницах? Я десять лет отработал земским хирургом, прежде чем перебрался в Петербург. Насмотрелся. Какой-нибудь толковый лекарь придумает способ наложения шины, отправит описание в журнал, а ему ответят, что рукопись не соответствует требованиям. И все. Шина так и останется в одном уезде.

- Нам повезло, - сказал Беликов.

- Да, - согласился Лебедев и посмотрел на меня. - Не знаю, откуда вы, Вадим Александрович, берете свои идеи. Иногда мне кажется, что вы знаете что-то такое, чего остальные пока не знают. Но спрашивать не буду.

Я промолчал.

Беликов снял очки и протер их второй раз за вечер.

- Вы правы, нам повезло. Статья в «Петербургском листке» сыграла свою роль, тут нечего скрывать. Но главное другое. Главное, что метод работает. Три человека живы, которые были бы мертвы. Это факт, и даже фон Зандер не смог его опровергнуть. Он мог только приложить свое мнение и умыть руки.

- Руки он умыл, - согласился Лебедев. - Как Пилат.

Веденский засмеялся.

Около десяти Беликов попросил счет. Когда официант принес серебряный поднос с листком, Лебедев потянулся к бумажнику.

- Даже не думайте, - Беликов положил на поднос деньги.

Мы вышли на Невский. Было холодно, но сухо. Фонари горели вдоль проспекта, выхватывая из темноты витрины магазинов и силуэты прохожих.

- Завтра не опаздывать, господа, - сказал Беликов. - Работы не убавилось.

Веденский, Лебедев и Кулагин поймали извозчика. Беликов тоже уехал. Я остался один.

Можно было доехать. Двадцать копеек до Суворовского, и скоро я бы лежал в кровати.

Но хотелось пройтись. Подышать, прогуляться.

Я пошел пешком. Проспект в этот час еще жил. Публика выходила из ресторанов и театров. Дамы в мехах, мужчины в цилиндрах. Катились экипажи. Вывески магазинов светились электричеством. Городовой стоял на углу, скучая. В витрине ювелирного лежало множество часов с золотой цепочкой. В соседнем окне стояли манекены в шубах. Дальше книжная лавка, уже закрытая, но в окне видны стопки томов и плакат с надписью «Новинки сезона».

Пошел дальше. За стеклом магазина горели люстры, у стойки толпились покупатели. Купить бы чего-нибудь. Сыра хорошего, колбасы. Или фруктов. Ананасы стоили рубль двадцать. Раньше я бы прошел мимо, не задерживаясь. Сейчас задержался.

Нет. Не сегодня. Не стоит тратить деньги, которых еще нет.

Я свернул, уходя от ярких огней Невского.

Странное чувство. Иду, руки в карманах, и мне некуда торопиться. Не от кого прятаться, не от чего бежать. Завтра забрать документ с печатями. Потом руководство. Потом патент заработает. Потом, может быть, армия.

Неужели действительно жизнь начинает налаживаться.

Ну не сглазь, Вадим Александрович. Не сглазь.

Людей стало меньше. Несколько извозчиков дремали на козлах, лошади переступали с ноги на ногу. Тут уже тихо, только из окна второго этажа какого-то дома доносилась фортепианная музыка. Кто-то играл Шопена. Плохо играл, с ошибками, но упрямо.

Затем я вышел к Суворовскому. Здесь было темнее, фонари стояли реже. Доходные дома по обеим сторонам, подворотни, арки. Знакомые места. Пять минут до дома.

На Суворовском за спиной послышались шаги. Быстрые, неровные. Кто-то шел следом, стараясь держаться у стены. Плохо старался. Подошвы шлепали по мокрому тротуару довольно громко.

Один. Походка нетвердая. Либо пьяный, либо хромой. Шаги ускорились. Расстояние сокращалось.

Старая история. Суворовский после десяти вечера, темные арки, редкие фонари. Место, где грабят мещан и мелких чиновников, возвращающихся домой навеселе. Обычная добыча - кошелек, часы, шапка. Ничего личного, просто бизнес.

Ну ладно.

Я остановился и развернулся. Шагнул навстречу.

Человек отшатнулся. Невысокий, тощий, в драном армяке, кепка надвинута на глаза. Не ожидал такого.

Я сделал еще шаг. Человек попятился. Глаза метались, ища путь к отступлению. Что-то явно пошло не так.

- Послушай, братец, - сказал я негромко. - Иди домой. А то я тебе все зубы выбью. Понял?

Тот заморгал. Физиономия у него была жалкая, испитая. Небритые щеки, провалившиеся скулы. Лет тридцать, хотя они могли оказаться и двадцатью. Такие быстро стареют от водки и ночевок в подворотнях.

- Я чего... Я ничего... - пробормотал он, отступая. – Обознался.

- Вот и славно. Ступай.

Он развернулся и побежал. Быстро, шлепая по лужам, нелепо вскидывая локти. Через десять секунд его проглотила темнота подворотни.

Постоял, послушал. Тихо. Ни шагов, ни шорохов. Пошел дальше.

Грабитель на Суворовском. Прекрасное завершение дня, в который Хирургическое общество Пирогова признало мой метод. Контраст, достойный петербургской жизни. Утром профессора в вицмундирах, вечером оборванец с ножом в кармане.

Дома было тихо. Поднялся к себе, запер дверь, повесил сюртук на гвоздь. Разделся. Лег.

Признать физиологически обоснованным. Метод Веденского-Дмитриева. Рекомендовать к применению в госпитальной и земской практике.

Завтра забрать документ. Потом руководство. Потом все остальное. Почти что счастье.

Уже засыпая, я подумал о том, что теперь можно вводить в дело и другие свои новшества. Сразу ошарашивать коллег всеми своими предложениями (пенициллином и прочим) было рискованно (к тому же, борьба за метод реанимации заняла уйму времени и сил), но теперь ко мне привыкли, начали доверять, я заработал авторитет, и уже можно начинать действовать.

*****

А теперь немного о вкусном.

Ресторан «Палкинъ» (располагавшийся на углу Невского и Владимирского проспектов, дом 47/1) - это абсолютная гастрономическая легенда дореволюционного Петербурга.

В то время как большинство элитных заведений столицы (например, «Кюба» или «Донон») преклонялись перед всем французским, «Палкинъ» принципиально позиционировал себя как «царь русской кухни». В 1904 году это заведение находилось на пике своего могущества и респектабельности.

В 1874 году Константин Палкин (правнук основателя династии) открыл ресторан в новом, специально перестроенном роскошном здании. Там располагалось 25 залов, бильярдные кабинеты и огромный зимний сад с экзотическими растениями.

Главной визуальной фишкой ресторана был большой мраморный бассейн в центре зала, в котором плавала живая стерлядь и форель. Гость мог подойти, указать тростью на понравившуюся рыбину, и ее тут же вылавливали серебряным сачком, чтобы отправить на кухню.

Несмотря на лепнину и хрусталь, «Палкинъ» держался за русские корни: официанты здесь назывались «половыми» и вместо европейских фраков носили белые штаны и русские рубахи навыпуск (иногда кумачовые), подпоясанные шелковым шнурком. К началу 20 века униформа стала строже, но национальный колорит сохранился.

Меню «Палкина» представляло собой высокую аристократическую интерпретацию старорусских рецептов.

Рыбный стол (гордость заведения)

Стерлядь в шампанском: Выловленную при гостях стерлядь запекали «кольцом» или припускали в белом вине и шампанском. Подавали с белыми грибами, каперсами, корнишонами и густым соусом из раковых шеек.

Уха ершовая с расстегаями: Легендарная двойная или тройная уха. Сначала варили бульон из мелкой рыбы (ершей) для навара, а затем в этот бульон закладывали куски благородной красной или белой рыбы. К ухе обязательно подавали горячие расстегаи (открытые пирожки) с налимьей печенью или рыбным фаршем.

В сезон здесь подавали лучшую в городе (и, разумеется, в мире) жареную корюшку и дальневосточную навагу.

Супы и мясные блюда.

Борщок с дьяблями: Самое знаменитое фирменное блюдо начала 20 века. Это был не обычный борщ, а прозрачный рубиновый свекольный бульон (консоме), в который щедро добавляли мадеру. Подавался суп с «дьяблями» - крошечными, обжигающе острыми сырными гренками с перцем.

Кулебяка из пяти видов рыб с вязигой: Сложный многослойный пирог. Вязига (высушенная хорда осетровых рыб) ценилась невероятно высоко: при варке и запекании она разбухала, впитывала рыбный сок и придавала начинке потрясающую текстуру и хруст.

Наливные котлеты из щуки: Подавались с салом бобра (или другим жиром для сочности) и сливочным соусом.

Дичь: Пельмени из кабана и оленины со сметаной, бедро косули, а также классические Пожарские котлеты с брусничным соусом.

В отличие от ресторанов, где кутила золотая молодежь и гусары, «Палкинъ» считался местом солидным. Это был любимый ресторан петербургской интеллигенции, писателей (здесь постоянно бывали Лесков, Чехов, Салтыков-Щедрин, Достоевский (да-да, поэту петербургских подворотен было не чуждо все человеческое), композиторов (например, П. И. Чайковский), университетской и медицинской профессуры.

*****

*****

Глава 3

Обход закончился к девяти. Тяжелых не поступало, плановых операций на сегодня не было.

- Вадим Александрович, зайдите ко мне, - попросил Беликов.

В кабинете он сел за стол и достал из шкафа выписку из протокола заседания комиссии. Синие печати и подпись секретаря общества. Бумага, которую нам дали после оглашения решения. Сам протокол остался в комиссии, но заверенная выписка имела ту же юридическую силу.

- Надо ехать к Владиславлеву, - сказал Беликов. - Сегодня. Первым делом. Остальное потом. Нам надо успеть договориться, чтоб статья вышла этим номером. Она теперь, понятное дело, выйдет обязательно, но чем быстрее, тем лучше.

- Письмом лучше не надо, - кивнул я.

- Письмом будет неловко. - Он постучал пальцем по выписке. - Мы к нему приходили лично, он нам лично отказал, сославшись на проверку. Теперь проверка пройдена. Если мы пришлем бумагу почтой, это будет выглядеть так, будто мы обижены или ленивы. Ни то, ни другое нам не на руку.

Логика была безупречная. Владиславлев наверняка из тех людей, которые ценят форму не меньше, чем содержание. Приехать лично с официальным документом означало: мы уважаем вас, мы серьезны, дипломатичны, мы никуда не делись. И, как деловые люди, не обижаемся на то, что вы на первой встрече решили тянуть кота за хвост под благовидным предлогом того, что метод надо проверить.

Хорошие отношения с Владиславлевым нужны обязательно. Даст Бог, это не последняя публикация, которую я хочу сделать у него.

- Найти Веденского и ехать, - добавил Беликов. - Копий этой выписки, кстати, нам придется делать сегодня очень много, но об этом после. Сначала редакция.

Беликов попросил заглянувшего к нам фельдшера найти Веденского. Тот пришел в ординаторскую в заляпанном кровью халате. Из перевязочной, наверное.

- Борис Михайлович, переодевайтесь. Едем в редакцию «Русского врача».

- Прямо сейчас?

- Прямо сейчас, - подтвердил Беликов. – Откладывать не будем. Не в наших интересах.

Пока Веденский переодевался, Семен Яковлевич сделал еще одну выписку. Беликов заверил копию своей подписью и больничной печатью. Она предназначалась для редакции.

…Секретарь, разумеется, узнал нас. А мы – его! Тот же молодой человек за столом с корректурами. И в приемной ничего не изменилось - те же застекленные шкафы вдоль стен, те же стопки «Lancet» и «Berliner klinische Wochenschrift» на отдельном столике. Он встал и кивнул.

- Сергей Васильевич у себя. Минуту, я доложу.

Тут же вышел от него и пригласил нас к нему в кабинет. Владиславлев поднялся из-за своего стола, заваленного бумагами. Портрет Боткина между фотографиями Пирогова и Склифосовского по-прежнему висел на месте, но сегодня он смотрел, как мне показалось, более дружелюбно, чем при первой встрече. А круглое добродушное лицо редактора так вообще выражало искреннее удовольствие.

- Александр Павлович! Рад, очень рад. Проходите, господа, садитесь.

Он пожал руку каждому, указал на кресла вокруг низкого столика. Секретарь принес чай.

- Я уже слышал! - заявил Владиславлев, усаживаясь. – Новости распространяются быстро! А сплетни – еще быстрее, хахаха. Поздравляю вас, господа. Признаюсь, я ждал такого решения комиссии. Хотя, грех такое говорить, но тот случай с рабочими повлиял. Улучшил статистику.

- Спасибо, Сергей Васильевич. Мы привезли вам бумаги.

Беликов достал сложенный лист и передал его через стол.

Владиславлев надел пенсне, развернул бумагу и начал читать.

- Трое «за», двое при особом мнении, - произнес он. - Зандер и Щеглов.

- Они самые, - кивнул Беликов.

- Ожидаемо. - Владиславлев аккуратно сложил выписку и положил ее перед собой. - Николай Карлович Зандер будет против всего нового, это у него натура такая. И Щеглов такой же. Хотя оба – прекрасные специалисты.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу.

- Что ж, Александр Павлович. Статья у меня, решение комиссии на руках. Опубликуем в ближайшем номере.

Веденский еле заметно улыбнулся. До конца не верил, что ли, что опубликуют?

- Ближайший номер, это когда именно? - уточнил Беликов.

- Через неделю. Пятничный выпуск. - Владиславлев улыбнулся. - Не волнуйтесь, Александр Павлович. Все будет очень быстро. Мне остается только дать распоряжение наборщику. И, разумеется, мы дадим отдельное примечание о решении комиссии. Так даже лучше, по сравнению с тем, если б мы напечатали сразу – мнение комиссии изрядно добавит веса.

- Борис Михайлович, - обратился Владиславлев к Веденскому, - у меня к вам просьба. Я хотел бы дать перед статьей краткую биографическую справку об авторе. Где вы учились, где служите, когда окончили курс. Пришлите мне эти сведения завтра, хорошо?

Веденский кивнул.

- Непременно, Сергей Васильевич.

- И вот что еще. - Владиславлев откинулся в кресле. - Оттиски. Вам потребуются?

Оттиски. Отдельные экземпляры статьи, отпечатанные на хорошей бумаге, с обложкой журнала. Их рассылали коллегам, подшивали в личное дело, представляли при соискании должностей. Для Веденского это была не просто бумага, а валюта в медицинском мире.

- Да, - ответил за него Беликов. - Двадцать экземпляров.

- Двадцать обойдутся вам в восемь рублей. Типография берет за дополнительный тираж. Ничего не поделаешь!

- Согласны, - сказал Беликов.

Мы допили чай, попрощались. Владиславлев проводил нас до двери приемной.

На лестнице Беликов надел шляпу и улыбнулся. Улыбался он редко, и выглядело это непривычно.

- Заметили, как он заторопился?

- С публикацией?

- Именно. В прошлый раз он сказал «месяц-другой». Сегодня, «ближайший номер». Потому что он прекрасно понимает: если промедлит, мы запросто заберем статью и отнесем в «Хирургию» или во «Врачебную газету». После решения комиссии ее возьмет кто угодно. С руками оторвет! Вот он и не хочет терять материал.

Веденский шел молча.

- Восемь рублей за оттиски, - сказал он наконец. - Александр Павлович, это ваши деньги, я верну.

- Бросьте, Борис Михайлович, - отмахнулся Беликов. - Считайте это вложением в репутацию лечебницы. Каждый оттиск с нашим адресом – огромный нам всем плюс.

В лечебнице нас ждала работа, весьма отличная от обычной.

- Теперь о рассылке, - сказал Беликов, когда мы вошли в его кабинет и закрыли дверь. - Письма по земствам. Нужно оповестить всех, кого сможем. Столичные больницы я обзвоню лично, со знакомыми проще разговаривать так. А вот уездные земства... Их четыре с лишним сотни по всей России. Каждому земскому врачу нужно отправить описание метода, чертеж трубки и ссылку на публикацию. Пятьсот писем, не меньше.

Веденский присвистнул.

- Пятьсот! Да уж…

- Это необходимость, Борис Михайлович. Журнал выйдет через неделю, но кто его читает? Профессора, столичные клиники, крупные госпитали. А земский врач в Вятской губернии получит свой номер через месяц, если получит вообще. А люди задыхаются сейчас, не через месяц. Нам нужно, чтобы информация о методе дошла до каждого уезда как можно скорее.

- Если отправлять закрытыми письмами, по семь копеек за лот, конечно, разоримся, - продолжил Беликов. – А разоряться нам не надо. Отправим бандеролью как печатное произведение. Свернутый лист под бумажной лентой с пометкой «Печатное», два копейки за штуку. Почтальон может заглянуть и убедиться, что внутри нет личной переписки, но нам и не нужна переписка. Нам нужно, чтобы люди получили циркуляр.

- Десять рублей на марки, - подсчитал я.

- Верно. Плюс бумага, конверты, итого рублей двенадцать-тринадцать. Но эти деньги надо откуда-то взять. - Беликов встал. - Идемте к Баранову.

Тот оказался в своем кабинете. Встретил нас с показной радостью, но тут же надул щеки, показывая свою серьезность.

Беликов кратко изложил дело. Решение комиссии, необходимость рассылки, сумма расходов.

Баранов выслушал с видом глубокого сочувствия. Он даже наклонил голову набок и несколько раз кивнул.

- Прекрасное начинание, Александр Павлович. Замечательное. Я всей душой сочувствую. Наука, просвещение, земская медицина, все это в высшей степени достойно.

Он раскрыл перед собой толстую бухгалтерскую книгу и провел пальцем по колонке цифр.

- Однако, - и голос его стал скорбным, - в утвержденной смете лечебницы на текущий год такой статьи расходов не предусмотрено. Почтовая рассылка научных материалов не входит ни в содержание, ни в хозяйственные нужды, ни в расходы на медикаменты. Я бы рад, голубчик, ей-богу, рад, но где я эти деньги проведу? По какой статье? Ревизор спросит, а я что ему скажу?

Он развел руками с видом человека, который отдал бы последнюю рубашку, если бы только мог.

Но увы. Злодейка-судьба распорядилась так, что рубашка должна остаться у ее хозяина.

- Двенадцать рублей, Николай Петрович, - сухо сказал Беликов. - Не двенадцать тысяч.

- Знаю, знаю. Сумма невелика. Но порядок есть порядок, Александр Павлович. Сегодня двенадцать рублей на почту, завтра пятнадцать на книги, послезавтра двадцать на что-нибудь еще. Где грань? Да и вообще, я обязан следовать смете.

Притворная скорбь на лице Баранова была безупречной. Почти профессиональной. Будто он наверняка репетировал это выражение годами.

Беликов молча смотрел на него секунды три, потом встал.

- Благодарю вас, Николай Петрович. Мы отправим за свой счет.

- Ах, Александр Павлович, мне право неловко...

- Ничего, - Беликов уже шел к двери. - Доброго дня.

В коридоре он сказал негромко:

- Ожидаемо. Но что поделаешь.

Мы отправились в приемную.

Там стоял больничный гектограф, и он был нам сейчас как нельзя кстати. Аппарат представлял собой жестяной ящик размером с небольшой чемодан, наполненный застывшим желатиновым составом. Поверхность состава была гладкой, чуть липкой на ощупь, желтовато-серого цвета. Принцип работы прост: на специальную бумагу пишут текст чернилами на основе анилинового красителя, затем лист прижимают к желатину лицевой стороной. Чернила впитываются в желатиновую массу. После этого на поверхность последовательно кладут чистые листы, прижимают и снимают. Каждый лист забирает часть красителя. Первые копии яркие, почти как оригинал. К двадцатой-тридцатой бледнеют, но остаются читаемыми. Дальше текст расплывается и приходится начинать заново.

Беликов ковырнул желатин пальцем.

- Давно не использовали, но вроде живой. Годится. Теперь пишем текст.

Сели составлять текст циркуляра. Веденский настаивал на подробном описании техники. Беликов смотрел на это скептически.

- Борис Михайлович, это не статья. Это извещение. Земский врач получит лист бумаги, прочтет за две минуты и либо заинтересуется, либо выбросит. Нам нужно, чтобы заинтересовался. А длинные подробности могут оттолкнуть.

В итоге уместились на двух листах. Описание метода, ссылка на статью Веденского в «Русском враче» с указанием будущего номера (вот тут риск, вдруг что-то случится, и не напечатают), схематический чертеж трубки, адрес лечебницы для запросов.

Затем я, как обладатель лучшего среди всех почерка (да, не повезло), переписал текст начисто анилиновыми чернилами. Буквы выводил крупно, четко, без завитушек. Каждая буква должна была пережить тридцать оттисков и остаться читаемой.

Положил лист на желатин лицом вниз. Прижал ладонями. Подержал, снял. На желатиновой поверхности остался зеркальный отпечаток текста, фиолетовый, четкий. Кстати, не так плохо. Думал, будет хуже.

Следующая копия. Чистый лист на желатин, разгладил, прижал, снял. Текст перешел на бумагу, яркий, ровный. Вторая. Третья. К десятой копии движения стали механическими: лист, нажим, снятие. Веденский забирал готовые оттиски и раскладывал на подоконнике для просушки. Потом мы с ним поменялись.

После двадцатой копии текст начал бледнеть. После двадцать пятой Беликов остановил меня.

- Наверное хватит с этой матрицы. Дальше будет нечитаемо. Вадим Александрович, пишите новый оригинал, деваться некуда.

Переписал. Снова положил на желатин, предварительно стерев старый оттиск мокрой губкой. Подождал, пока поверхность подсохнет. Новая матрица, новые двадцать пять копий.

К обеду руки были фиолетовые по локоть (преувеличиваю, но тем не менее). Анилиновые чернила впитывались в кожу и отмывались с трудом. Веденский, помогавший раскладывать листы, выглядел не лучше. Лебедев заглянул, увидел нас и хмыкнул:

- Как черти из преисподней.

- Идите, - засмеялся Беликов. - Не помогаете – не мешайте. И вообще, у чертей в аду наверняка нет канцелярской работы.

Беликов заверял готовые копии. Ставил подпись и прикладывал больничную печать к каждому листу.

- Кстати, - сказал он, не отрываясь от работы. - Трубки. Нам нужны трубки. Как только статья выйдет, к нам начнут обращаться. Врачи захотят увидеть инструмент. А у нас их несколько штук, и они все нужны нам.

Он велел вызвать Тимофея.

Слесарь явился через пять минут. Трезвый, подтянутый, чистый. После моего «мистического» внушения в подвале Тимофей не пил уже вторую неделю. Руки не дрожали, глаза ясные. Он стоял перед Беликовым навытяжку, как солдат перед офицером.

- Тимофей, - сказал Беликов, - мне нужно, чтобы ты сделал дыхательные трубки. По тому же образцу, что делал раньше. Помнишь?

- Как не помнить, Александр Палыч. Резиновая, с загогулиной и щитком.

- Именно. Мне нужно по меньшей мере десять штук. Лучше двенадцать. Сделаешь?

Тимофей почесал затылок.

- Резина нужна хорошая. Такая в скобяной лавке не лежит. Лучше купить у Гольдштейна на Литейном, у него в мастерской этого добра навалом. Щитки можно тоже резины. Сделаю, Александр Палыч. За день управлюсь, если материал достану завтра с утра.

- Вот тебе три рубля. - Беликов достал из кармана деньги. - Купи материала с запасом. Расход запиши и принеси мне чек или расписку.

- Понял. - Тимофей спрятал деньги и повернулся уходить.

- Тимофей.

- Да, Александр Палыч?

- Качество. Каждая трубка должна быть одинаковой. По форме, по размеру, по толщине стенок. Не на глаз, а по мерке. Снимай размеры линейкой.

- Сделаю, Александр Палыч. Не сомневайтесь.

Тимофей ушел. Беликов посмотрел ему вслед.

- Удивительно, - засмеялся он. - Неделю назад он вваливался сюда с белой горячкой, а сейчас... Вадим Александрович, что вы с ним сделали тогда, в подвале?

- Гипнотическое внушение по методу Бехтерева, - ответил я. - С некоторыми модификациями.

- С какими именно модификациями?

- С театральными. С мистическими!

Беликов покачал головой и вернулся к печати.

Копии сохли на подоконнике, на стульях, на краю стола. Кабинет выглядел как типография после аварии. Фиолетовые листы были повсюду. Запах анилиновых чернил стоял густой и резкий.

Лебедев заглянул в дверь, увидел этот хаос.

- Господа, мой вам совет, переносите часть бумаг в другое помещение.

- Заходите, Николай Сергеевич, - сказал Беликов. - Мы почти закончили на сегодня.

Лебедев сел за свой стол. Взял одну из готовых копий, прочитал.

- Четыреста земств, - сказал он. - Вы серьезно?

- Вполне.

- Половина выбросит, не читая.

- Возможно. Но вторая половина прочтет. А из тех, кто прочтет, хотя бы десять процентов попробуют применить. Это сорок-пятьдесят врачей. Каждый из них спасет одну-две жизни в год. За десять лет это сотни людей.

Лебедев положил лист обратно и ничего не сказал. Встал, пересел к окну и начал заполнять свой журнал.

К восьми часам вечера мы собрали готовые копии в стопку. Половина требуемого количества готова. Беликов пересчитал и убрал стопки в шкаф.

- Завтра продолжим, - сказал он. – Теперь надо отмывать руки. Если пациенты увидят фиолетовых врачей, решат, что у нас чума.

На следующий день Беликов снова позвал меня к себе после утреннего обхода.

- Комиссия вынесла решение. Статья в печати. Все это прекрасно, но вам нужно думать дальше. Трубки. Вы же подали заявление на привилегию?

- Охранное свидетельство получено.

- Тем лучше. Значит, вы можете вести переговоры с производством. Сейчас нам нужна партия, и я бы начал с пятисот штук. Земства разберут, больницы разберут. Военные, если повезет, тоже. Но на военных пока сильно рассчитывать не стоит, там своя кухня. Если только по личной инициативе.

Пятьсот штук. Я мысленно прикинул. Пятьсот трубок. Кустарным способом это немыслимо. Тимофей точно не справится. Нужен завод. Я думал об этом, но хотел поговорить, но Беликов меня опередил.

- Александр Павлович, кому лучше предложить? У меня, к сожалению, нет знакомых фабрикантов.

- Мне кажется, самое надежное - товарищество резиновой мануфактуры «Треугольник». На Обводном канале. У них производство огромное, каучук, эбонит, формовка, все что нужно. Они уже делают медицинские изделия. Катетеры, зонды. Для них ваша трубка не будет чем-то совсем уж новым.

Беликов выпрямился в кресле и посмотрел на меня поверх очков.

- Поезжайте сегодня. Не тяните. Письма мы доделаем без вас. Пусть фельдшеры помогают или кто-то еще. У Веденского почерк не совсем каллиграфический, ну да ничего.

- Тогда еду, - сказал я.

- Заедьте домой, оденьтесь как можно лучше. Для господ фабрикантов это очень важно.

Я кивнул, вышел и отправился домой. В принципе, это намного веселее, чем возиться с оттисками. Пусть Веденский занимается, метод, в конце концов, его! Я даже засмеялся. Но у меня осталось незаконченное дело – заявление по факту отравления рабочих. Но день, думаю, оно подождет. Заявить Беликову, что я сейчас брошу остальное и займусь этим будет неправильно, а спорить с ним, когда он столько делает для нас с Веденским, в том числе и за свои деньги – неправильно вдвойне.

Оделся в то, в чем ходил к генералу. Тогда, правда, «модный прикид» помог не сильно. Надеюсь, сейчас ситуация изменится. Графиня, увидев меня на лестнице, одобрительно хмыкнула.

- Куда это вы такой нарядный, Вадим Александрович?

- По делам, Аграфена Тихоновна.

- Ну-ну.

В портфель я положил все, что могло убедить фабриканта, что я не безумец с улицы (каковых он повидал наверняка довольно много).

Охранное свидетельство Департамента торговли и мануфактур, подтверждающее, что заявка на привилегию принята и приоритет зафиксирован. Заверенная выписка из протокола Хирургического общества Пирогова с синими печатями. Инженерные чертежи трубки: три проекции, размеры в линиях, указание материала. Сама трубка, та, которую я сделал и которой уже дышали в настоящие легкие. Хорошо бы еще публикацию в «Русском враче», но ее пока нет. Впрочем, если трубкой действительно заинтересуются, она будет ни к чему. Если скажут «не нужно» - не помогут и сто публикаций.

Я вышел на Суворовский, поймал извозчика и назвал адрес.

До Обводного канала ехали минут сорок. Извозчик свернул с набережной, и я увидел «Треугольник» задолго до того, как мы остановились.

Это была не фабрика. Это был город внутри города. Красные кирпичные корпуса тянулись вдоль канала, один за другим, соединенные переходами, трубами, рельсовыми путями. Трубы дымили в четыре ряда. Над воротами висела вывеска «Товарищество Российско-Американской Резиновой Мануфактуры», буквы облупились по краям, но золото еще держалось. Паровые гудки ревели, отмеряя смены. Воздух на подходе к проходной был плотный и сладковатый от серы и сырого каучука.

У проходной стоял сторож в картузе.

- Вам куда?

- В правление. К директору. С коммерческим предложением.

Сторож посмотрел на мой сюртук, на портфель и махнул через двор.

- Второй корпус, третий этаж. Приемная направо.

Ух ты, пропустили быстро. Без согласований и выяснений, договаривались ли мы о встрече и прочем.

Я пересек двор, обогнул гору ящиков с готовой продукцией и поднялся по каменной лестнице.

Приемная правления выглядела ровно так, как должна была выглядеть приемная завода, зарабатывающего миллионы на галошах. Дубовые панели, портрет государя, два письмоводителя за конторками. Пахло мастикой и хорошим табаком.

Один из письмоводителей поднял голову.

- Чем могу?

- Мне нужна встреча с коммерческим директором. Вопрос о размещении производственного заказа.

Письмоводитель окинул меня взглядом и потянулся к бланку.

- Какого рода заказ?

- Медицинские изделия из резины. Партия от пятисот штук, с перспективой расширения до нескольких тысяч и больше.

- Вам в отдел мелких розничных заказов. Второй этаж, комната четырнадцать.

- Боюсь, это не мелкий розничный заказ. У меня охранное свидетельство на изобретение, рекомендация Хирургического общества Пирогова и утвержденный метод, который будет закупаться Военно-медицинским ведомством. Мне нужен человек, принимающий решения. Если «Треугольник» не заинтересован, я сегодня же поеду в «ПровОдник».

Последнюю фразу я произнес спокойно. «ПровОдник» был рижским конкурентом «Треугольника», и одно это слово действовало на заводских людей как нашатырь. Приводило в чувство.

Письмоводитель помолчал, посмотрел на второго. Тот пожал плечами.

- Подождите.

Он ушел за обитую кожей дверь. Через четыре минуты вернулся.

- Франц Францевич вас примет. Прошу.

Боже мой, самый главный здесь меня самолично примет. Какая честь. Хотя шутки шутками, но Франц Францевич Утеман, если сравнивать статус с моим бывшим собеседником – генералом, вес в обществе имел не меньший. Надеюсь, он будет поумнее того генерал-солдафона.

Кабинет Утемана был большой, с высокими окнами на канал. Чисто, красиво, дорого, но картину нарушал массивный стол, заваленный образцами продукции. Куски каучука, подошвы, обрезки приводных ремней.

На стене, за спиной хозяина, план завода под стеклом в раме.

Франц Францевич Утеман оказался сухощавым мужчиной лет сорока. Аккуратная борода, жилет, цепочка от часов. Глаза внимательные, без улыбки. Он не встал мне навстречу, только кивнул на стул. Как бы намекает, что разговор для меня важнее, чем для него. Ну хорошо.

- Слушаю вас. У меня четверть часа.

Я сел, открыл портфель и выложил на стол охранное свидетельство.

- Дмитриев, Вадим Александрович. Я автор метода экстренного восстановления дыхания, одобренного Хирургическим обществом Пирогова. Часть метода, это вот эта трубка.

Я положил рядом прототип и чертеж. Утеман взял трубку, повертел в пальцах. S-образная, с плоским фланцем посередине.

- Эбонит?

- Да. Твердая вулканизированная резина. Фланец служит щитком между губами спасателя и пациента. Трубка вставляется в рот, прижимает корень языка и открывает дыхательные пути. Через нее вдувается воздух в легкие.

- Дайте мне, пожалуйста, ваши бумаги.

Утеман углубился в чтение. Читал быстро, но несколько раз останавливался, глядя в текст. Очевидно, размышлял.

Потом попросил трубку, повертел в руках. Начал рассматривать чертеж.

- Простая конструкция, - заметил он.

Затем положил трубку на чертеж.

- Сколько вам нужно?

- Пятьсот для начала. Но это только пилотная партия.

- Пятьсот. - Он помолчал. - Господин Дмитриев, мы штампуем галоши сотнями тысяч пар. Приводные ремни верстами. Шланги, уплотнители, подошвы. Перенастроить пресс-форму, изготовить стальную оснастку, наладить контроль качества для пятисот штук медицинской мелочи, это, откровенно говоря, нерентабельно. Ваш заказ не окупит даже стоимость формы.

Этого я ждал.

- Есть решение комиссии. Метод признан и рекомендован к применению во всех медицинских учреждениях Империи. Вот статья, которая выйдет в ведущем медицинском журнале страны тиражом двенадцать тысяч экземпляров. Ее прочтет каждый земский врач от Архангельска до Тифлиса. Этот метод намного более эффективен, чем традиционные. Он неизбежно пойдет в жизнь.

- Далее, - продолжил я. - Пятьсот штук - это не конечная цифра. Это начало. Подумайте о масштабе. В Империи около двух с половиной тысяч земских больниц. Городские лечебницы. Фабричные околотки. Пожарные части. Полицейские участки. Каждому учреждению нужна минимум одна трубка, а лучше и побольше. Это тысячи изделий только для гражданского рынка.

Утеман поднял глаза от бумаг.

- А военные?

Ну вот. Клюнул.

- Военно-медицинское ведомство, - сказал я. - Идет война. Каждый полковой лазарет, каждый перевязочный пункт, каждый госпитальный транспорт. Если метод войдет в военную инструкцию, а после решения Хирургического общества это вопрос времени, будут нужны десятки тысяч штук. Регулярные поставки. Государственные закупки.

Утеман откинулся на спинку стула и посмотрел на трубку, лежащую на чертеже, уже немного другим взглядом.

- Допустим. - Он постучал пальцем по столу. - Допустим, перспектива есть. Но себестоимость надо снижать. Вот здесь, стенка. У вас три линии. Если сделать две, материала уйдет меньше. И смесь можно взять мягче, дешевле. Первый сорт каучука дорог, а второй даст почти то же самое.

Ну уж нет.

- Франц Францевич, трубка вставляется в рот человеку. Это не рука, которую можно придержать. Если случится тоническое сокращение жевательных мышц, сила укуса взрослого мужчины - до восьмидесяти килограммов на квадратный сантиметр. Если стенка будет тоньше или резина мягче, зубы сплющат трубку, просвет закроется и пациент задохнется. Мертвый пациент, это не рекламация, которую можно списать. Это уголовное дело и газетный скандал.

Я хотел сказать – «скандал с названием вашего завода в заголовке», но не стал этого делать. Будет чересчур. Промышленник и сам все понял.

Утеман в раздумьях постучал пальцем по столу.

- Материал, только эбонит. Толщина стенки, только по чертежу. Я не отступлю ни на линию. Если это условие неприемлемо, прошу меня простить, но я поеду на «ПровОдник» или куда-нибудь еще. Как врач, я не имею права рисковать жизнью людей.

Тишина. Утеман взял трубку со стола, сжал пальцами. Попробовал согнуть. Эбонит не поддался.

- Хорошо. Возможно, вы и правы, - сказал Утеман

Он положил трубку и потянулся к звонку на столе. Вошел клерк.

- Позовите Бауэра.

Клерк вышел. Через несколько минут появился пожилой немец в рабочем халате поверх жилета, с руками, навсегда потемневшими от каучуковой пыли. Утеман протянул ему чертеж.

- Герр Бауэр, посмотрите. Медицинское изделие, эбонит, S-образная форма, фланец по центру. Пресс-форма стальная, двухгнездная. Партия пятьсот штук. Сколько времени уйдет?

Бауэр надел пенсне, повертел чертеж, поднес к свету. Посмотрел на размеры.

- Форму сделаем за пару дней. Потом еще несколько дней, максимум неделя на партию. Материал на складе есть. Для электротехнических пластин брали, осталось.

Утеман кивнул. Бауэр вышел.

- Хорошо. - Утеман сцепил пальцы. - Давайте обсудим условия. Пресс-форма, это наши расходы. Материал и производство тоже. Пятьсот штук пилотной партии. Что вы хотите?

- Пять копеек с каждой трубки.

- Это больше, чем наши обычные условия. Мы оставляем примерно три копейки с такой вещи.

- Франц Францевич, я изобретатель, и я владелец привилегии. Я бы хотел пять копеек. Подумайте о тех десятках тысяч штук для армии. Вам это обойдется в ничтожную долю процента от выручки, а мне позволит продолжать работу, в том числе и над новыми изобретениями, с которыми я потом мог бы снова прийти к вам.

Утеман посмотрел в сторону. Потом раскрыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

- Хорошо, пять копеек. Предварительное соглашение, до подписания формального контракта после выдачи привилегии.

Он писал быстро, крупным разборчивым почерком. Передал мне лист. Я прочел: «Треугольник» берет на себя изготовление пресс-формы и пилотной партии в пятьсот штук. Автору выплачивается поштучное вознаграждение в размере пяти копеек за каждое проданное изделие. Исключительное право производства на территории Российской Империи закрепляется за Товариществом на срок действия привилегии».

Все вроде чисто. Я поставил подпись. Утеман поставил свою, промокнул, приложил личную печать.

Мы встали одновременно. Он протянул руку. Его глаза потеплели по сравнению с началом встречи. И, как мне показалось, то, что я отстаивал свои права, произвело на него кое-какое впечатление. Зауважал. Вычеркнул из списка полусумасшедших изобретателей, которыми в те годы была так богата петербургская земля.

- Пришлите через два дня инженера для согласования деталей, - сказал Утеман.

- Приеду сам.

Он кивнул. На пороге я немного обернулся. Утеман стоял у окна, держа в руке мою трубку, и рассматривал ее на свет.

…На улице, вдали от проходной было пасмурно и тихо после заводского грохота.

Пятьсот штук. Потом, возможно, тысяча. Потом десять тысяч.

Извозчика пришлось ждать минут пять. Я стоял на набережной Обводного канала, смотрел на темную воду и думал о том, что жизнь потихоньку налаживается. Хотя борьбы и приключений впереди еще хватит через край.

*****

Историческая справка: Франц Францевич Утеман (1868–1925)

Франц Францевич Утеман принадлежал к высшей касте столичной крупной буржуазии. Выходец из Пруссии, он принял российское подданство - шаг, который был не только знаком ассимиляции, но и грамотным коммерческим расчетом, открывавшим беспрепятственный доступ к крупным государственным и военным заказам. Он опирался, помимо прочего, на сплоченную, закрытую и невероятно влиятельную немецкую деловую общину Петербурга, где капиталы скреплялись династическими браками и членством в одних приходах.

Его влияние в столице было грандиозным. Утеман являлся не просто директором, а главным акционером и мозговым центром Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры (знаменитого «Треугольника»). Однако его интересы не ограничивались каучуком. Он заседал в советах директоров обувной фабрики «Скороход», пивоваренного завода «Бавария» и могущественного Петербургского учетного и ссудного банка. В его руках сходились нити от тяжелой промышленности, потребительского рынка и крупного финансового капитала.

В коммерции и на производстве Утеман был воплощением холодной прусской расчетливости. Резиновая мануфактура на Обводном канале, приносившая миллионные барыши, представляла собой тяжелое место работы: испарения бензина, серная пыль, изнуряющий жар вулканизаторов и жесткая система штрафов. Утеман максимизировал прибыль и требовал от людей отдачи, не церемонясь с забастовщиками.

Он мог торговаться за доли копейки, прекрасно зная, что в масштабах многотысячных тиражей эти копейки оборачиваются чистым золотом. Это был настоящий хищник промышленного века, готовый безжалостно давить конкурентов (таких как рижский «ПровОдник») и не терпевший дилетантства в делах.

Парадокс эпохи заключался в том, что беспощадность в бизнесе уживалась в нем с масштабной, искренней благотворительностью. Утеман не видел в этом противоречия: завод обязан приносить сверхприбыль по законам рынка, а истинный христианин обязан делиться богатством по законам совести.

Он жертвовал огромные суммы на содержание больниц, приютов и богаделен. Горькая ирония состояла в том, что фабричные могли терять здоровье у его котлов на Обводном канале, а лечиться отправлялись в клиники, существовавшие на его же пожертвования.

С началом Русско-японской войны 1904 года его заводы стали важнейшими поставщиками Российского общества Красного Креста и военного ведомства. «Треугольник» поставлял на фронт хирургические клеенки, резиновые бинты, жгуты и непромокаемые палатки. Солидные финансовые пожертвования Утемана в фонды Красного Креста были одновременно и велением души, и блестящим лоббизмом на высшем уровне.

Он приобрел и перестроил роскошный особняк на набережной Лейтенанта Шмидта, поддерживал немецкую реформатскую церковь и щедро финансировал образовательные учреждения столицы.

Франц Францевич Утеман был человеком, сделанным из стали и резины. С одной стороны - монополист, считающий каждую копейку, с другой - просвещенный меценат.

*****

Глава 4

От завода «Треугольник» до Тверской я добрался небыстро. Лошадь тащилась вдоль канала, на тротуарах виднелись мокрые, хмурые люди. За окном плыл однообразный октябрьский Петербург, серый на сером.

Пятьсот штук. Пять копеек с единицы. Двадцать пять рублей за партию. Немного. Но если Утеман поставит вторую партию, третью... Главное, что трубки будут существовать физически. Не на бумаге, не в протоколах комиссии, а в руках фельдшеров.

Утеман оказался толковым. Хотя чему удивляться – почувствовал, что дело пахнет прибылью, и понял, что «а почему бы и нет». Попытался, конечно, удешевить: стенки потоньше, резину помягче. Торговец, понятное дело. Но когда я объяснил, что мягкая трубка сложится в глотке и задушит пациента вместо того, чтобы спасти, сразу перестал спорить. Подписал контракт и пожал руку.

Вот бы так прошло с тем военным генералом, с которым я имел честь поговорить. Хотя Утемана не стоит идеализировать. По его глазам казалось, что он больше думал о прибыли, чем о спасении жизней.

Контракт лежал в портфеле. Пилотная партия, эбонит, жесткая конструкция по моему чертежу. Авторские отчисления прописаны. Всё чисто.

У ворот лечебницы стоял извозчик. Лошадь стояла, опустив голову. Извозчик дремал. Вероятно, привез больного. Обычная картина.

Чернилами пахло на всю больницу! Веденский сидел за столом, перед ним громоздилась стопка листов, и он писал, причем по его глазам было заметно, насколько ему это уже надоело. Рядом стоял фельдшер Трофимов и подкладывал чистые листы на раму гектографа. Климов выкладывал готовые оттиски на подоконник для просушки. Беликов заверял листы. Лицо у него было спокойное, не мрачное, но можно было догадаться, что устал от этого всего не меньше Веденского.

Пятьсот земств. Пятьсот циркуляров. Вручную. Я посмотрел на стопку готовых оттисков, прикинул, сколько осталось, и понял, что они застряли здесь до ночи.

- Александр Павлович, можно вас на минуту?

Беликов поднял голову, поправил очки и вышел ко мне в коридор. Я прикрыл дверь.

- Был на «Треугольнике». Утеман подписал контракт. Пятьсот трубок, эбонит, по моему чертежу. Пилотная партия.

- Отлично. А как быстро?

- Обещали вроде как неделю. Как на практике пойдет – сказать не могу.

- Хорошо, - он поправил очки. - Это хорошо, Вадим Александрович.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь.

- И я еще об отравлении рабочих. Хочу, как и обещал, подать заявление фабричному инспектору, - продолжил я. - Мне нужны документы. Скорбные листы, акты освидетельствования. Всё, что превращает наши слова в юридический факт.

- Делайте, - сказал Беликов. – Вы правы – оставлять это так нельзя. Иначе статистика по использованию метода у нас будет обширная, но радоваться этому почему-то не хочется. А без бумаг это разговор ни о чем.

- Берите скорбные листы, - кивнул он. – Делайте выписки, я заверю… натренировался заверять за два дня. Все пять листов берите. Напишите диагнозы чётко, с указанием причины. Время поступления проставьте по журналу приемного покоя. И составьте акты освидетельствования. Отдельный на каждого. Симптомы, объективные данные, динамика. А мы уж тут без вас доделаем, всю эту гору бумаг.

- Спасибо, Александр Павлович.

Он повернулся и ушел обратно к гектографу

В ординаторской было пусто. Я сел за стол, разложил перед собой пять карт и принялся за работу.

Скорбные листы. Казенная форма, типографская печать. Графы: имя, возраст, звание, время поступления, диагноз, течение болезни, исход.

Первый. Егоров, Пётр Матвеевич, тридцати двух лет, мещанин. Истопник Главной водопроводной станции. Поступил такого-то числа, во столько-то.

В графе «Диагноз» я вписал: «Тяжёлое отравление продуктами неполного сгорания каменного угля (окисью углерода). Состояние при поступлении крайне тяжёлое. Сознание отсутствует».

Далее. Объективные данные при поступлении. Кожные покровы вишнёво-красного цвета. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Дыхание поверхностное, аритмичное, двенадцать в минуту. Пульс нитевидный, сто тридцать. Рефлексы угнетены.

Каждому рабочему я заполнил скорбный лист от начала до конца. Диагноз, данные осмотра, лечение, динамика. На каждого ушло минут двадцать. Почерк – разборчивый, так сказать, «немедицинский». Правильный канцелярский стиль.

Потом взялся за акты медицинского освидетельствования. Это уже не скорбный лист, это отдельный документ, протокол. На каждого рабочего. Я взял чистую бумагу и начал.

«Акт медицинского освидетельствования. Мною, старшим врачом городской лечебницы...» «Мною, старшим врачом городской лечебницы на Тверской улице, Беликовым Александром Павловичем, при участии ординаторов больницы, произведён осмотр...»

Каждый акт содержал подробное описание. Цвет кожных покровов на момент поступления. Вишнёво-красная окраска лица и шеи, характерная для отравления окисью углерода. Состояние зрачков. Уровень сознания по шкале... нет, шкалы здесь нет. Описательно: «сознание отсутствует, на болевые раздражители не реагирует» или «сознание помрачено, на окрик не отвечает, на болевое раздражение реагирует сгибательным движением».

Затаскивал себя в рамки местной медицинской терминологии. Просто точное клиническое описание.

Закончив пять актов, я откинулся на стуле и потянулся. Шея затекла. За окном уже темнело. Октябрь.

Оставалась техническая записка. Это не медицинский документ, это объяснение для инспектора, который в медицине ничего не смыслит, но должен понять физику процесса.

Я написал кратко. Котельная Главной водопроводной станции. Помещение зольника, где рабочие очищают шлак. Вентиляция слабая. При закрытии дымовых задвижек до полного прогорания угля продукты неполного сгорания, в том числе окись углерода, не уходят в дымоход, а поступают обратно в помещение через поддувало и щели в топке. Газ без цвета и запаха, рабочие не могут его обнаружить. Отравление наступает незаметно: сначала головная боль и слабость, затем потеря сознания. Смерть при продолжающемся воздействии наступает в течение тридцати-сорока минут.

Далее главное. Аналогичный случай отравления рабочих на той же станции имел место в прошлом году, о чём мне сообщил фельдшер, обслуживающий станцию. Несмотря на это, администрацией станции не было принято никаких мер: вентиляционное устройство не установлено, порядок закрытия дымовых задвижек не изменён. Приказ о раннем закрытии задвижек отдавался лично управляющим станцией с целью экономии расхода топлива.

Последний документ. Заявление. Прошение на имя Старшего Фабричного Инспектора Санкт-Петербургской губернии. Здесь нужен совсем казённый язык.

«Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о назначении расследования обстоятельств массового отравления рабочих истопников Главной водопроводной станции, имевшего место...»

Дата, адрес станции, имена пострадавших, ссылка на Устав о промышленном труде. Требование о привлечении администрации станции к ответственности за систематическое нарушение правил безопасности.

Когда я закончил, стопка бумаг на столе была внушительной. Пять скорбных листов, пять актов освидетельствования, техническая записка, заявление. Восемнадцать страниц, исписанных мелким, но чётким почерком.

Я собрал всё в папку и пошёл наверх, к Беликову.

Он уже не стоял у гектографа. Сидел у себя в кабинете, пил чай. Лицо усталое, на пальцах фиолетовые пятна от гектографской краски.

- Готово? - спросил он, увидев папку.

- Готово.

Он прочитал все восемнадцать страниц. Потом снял очки, положил их на стол, потёр переносицу.

- Грамотно составлено. Я подпишу.

Он взял перо и начал подписывать. Каждый акт, каждый скорбный лист. Аккуратно, с полным именем и должностью. Где нужна была печать, он достал из ящика круглую печать лечебницы и приложил, предварительно подышав на неё.

- Заявление я тоже подпишу, - сказал он. - Но вы понимаете, что инспекция не любит таких дел?

- Понимаю.

- Водопроводная станция, казённое учреждение. Там свои связи, свои порядки. Инспектор не захочет ссориться с городским управлением.

- Я знаю.

- Тогда несите. Но будьте внимательны.

На следующее утро я снова оставил лечебницу и поехал в Фабричную инспекцию.

Контора Санкт-Петербургского Фабричного Инспектора располагалась в казённом здании на Забалканском проспекте, в третьем этаже обшарпанного доходного дома, арендованного для государственных нужд. Лестница была узкая, истёртая, с перилами, крашенными в бурый цвет, который уже начал отслаиваться.

Длинный коридор, заставленный по обеим стенам деревянными шкафами. Шкафы были набиты папками так плотно, что дверцы не закрывались. На некоторых папках виднелись бирки с номерами, на большинстве - ничего. Между шкафами стояли стулья, на стульях сидели просители. Двое рабочих в замасленных поддёвках, один с перевязанной рукой. Приказчик в чистом пиджаке и картузе, с толстой папкой на коленях. Старуха в чёрном платке.

Я прошёл мимо них к двери с табличкой «Канцелярия». Внутри было тесно. За высокой конторкой сидел молодой чиновник с жидкими бакенбардами, коллежский регистратор по виду. Перед ним лежала толстая книга входящих. Он что-то записывал, склонив голову набок.

- Мне нужно подать заявление на имя старшего Фабричного Инспектора, - сказал я.

Чиновник поднял глаза.

- По какому делу?

- Массовое отравление рабочих на водопроводной станции. Нарушение правил безопасности.

- Документы?

Я положил на конторку папку. Чиновник раскрыл, посмотрел на первый лист, на печать лечебницы, на подпись Беликова.

- Вы от Городской лечебницы?

- Да.

- Присядьте. Я запишу.

Он записал номер входящего, дату, краткое содержание. Поставил штамп. Протянул мне расписку.

- Ваш документ зарегистрирован. Ответ в установленный срок.

- Мне нужен личный приём у инспектора.

Чиновник посмотрел на меня так, будто я попросил аудиенцию у государя.

- Старший Инспектор не принимает. Можете записаться к помощнику инспектора. Приём по вторникам и четвергам, с двух до четырёх.

Сегодня был четверг. Половина второго.

- Запишите меня на сегодня.

Он вздохнул, открыл другую книгу, записал.

- Ожидайте в коридоре.

Я ждал сорок минут. Один из рабочих ушёл, не дождавшись. Второй рабочий, с перевязанной рукой, сидел терпеливо, уставившись в стену. Старуха в чёрном платке тоже сидела и не шевелилась, только губы иногда двигались. Молилась, видимо.

Без четверти три меня вызвали.

Кабинет помощника инспектора был тесен. Письменный стол, два стула для посетителей, книжные шкафы. На столе бумаги, чернильница, пепельница с окурками. За столом сидел человек лет сорока пяти в вицмундире, застёгнутом на все пуговицы. Худое лицо, залысины, усы щёточкой. Под глазами тёмные круги. Усталый. Надоело ему все, похоже.

- Слушаю вас, - сказал он, мрачно глядя на меня.

- Моя фамилия Дмитриев. Я представляю городскую лечебницу на Тверской улице. Мы подали заявление о массовом отравлении рабочих на Главной водопроводной станции.

Он поднял голову.

- Да, я видел. Канцелярия передала. - Он взял мою папку, которая уже лежала у него на столе. - Пятеро истопников, отравление окисью углерода. Так?

- Так. Двое из пяти поступили в состоянии клинической смерти. Остановка дыхания. Мы их реанимировали новым методом, который сейчас прошел утверждение в Хирургическом обществе Пирогова.

Это его не впечатлило. Он листал папку, бегло просматривая акты.

- Вижу, что документы составлены обстоятельно, - сказал он и закрыл папку. - Однако, господин Дмитриев, должен вам сказать. Отравление угарным газом на производстве, к сожалению, дело нередкое. У нас таких случаев по нескольку в месяц. Истопники, банщики, прачки, ночные сторожа. Закрыли задвижку рано, заснули у печки. Угар, как говорится, дело житейское.

Ах вот как.

- Это не случайность, - сказал я. - Управляющий станцией Себрюков лично отдавал приказ закрывать задвижки до полного прогорания топлива. Ради экономии угля. И подобный случай уже был в прошлом году, на той же станции, по той же причине. Себрюков знал об опасности и ничего не предпринял.

Помощник инспектора откинулся на стуле.

- Знал, не знал... Это рабочие говорят. А управляющий скажет, что никакого приказа не отдавал, что истопники сами решили задвижку закрыть. Вы понимаете, как это выглядит? Слово против слова. А водопроводная станция, между прочим, учреждение городского управления. Там свой инженер есть, свой врач. Мы не можем просто так...

- У вас на столе пять актов медицинского освидетельствования за подписью старшего врача, с печатью лечебницы, - перебил я. - И техническая записка, в которой объяснён механизм отравления. Закрытая задвижка при неостывшей топке, отсутствие вентиляции. Это не слово против слова. Это медицинский документ и физический факт.

- Медицинский документ подтверждает отравление, - ответил он терпеливо, как взрослый объясняет ребёнку. - Но не подтверждает умысел или халатность конкретного лица. Рабочие могли сами...

- Могли. Но не стали бы. Задвижки закрывают по приказу. Истопник не станет перекрывать тягу сам, ему от этого только хуже, он же там работает. И прошлогодний случай это подтверждает. Тот же порядок, тот же результат.

Помощник инспектора помолчал. Потом взял из пепельницы окурок, повертел в пальцах, положил обратно.

- Послушайте, - он понизил голос. - Я понимаю вашу обеспокоенность. Но вы должны понимать и нашу ситуацию. У нас на столе двести сорок дел. Двести сорок. Станция обеспечивает водой половину города. Если мы начнём расследование, управляющий побежит в городскую управу, управа пожалуется еще выше, и через неделю у меня будет выговор за что-нибудь. Вы этого хотите?

Нет. Я хотел другого. Но по-хорошему, видимо, не получится.

- Я вас понял, - сказал я. - Тогда вам следует знать ещё кое-что. Заявление, копии этих документов, актов и скорбных листов, будут направлены в прокуратуру.

- Кроме того, - продолжил я, - городская пресса, по моим сведениям, уже писала об этом случае и ей очень любопытно знать о развитии событий. «Петербургский листок» весьма заинтересован в подобных историях. Статья о том, как управляющий казённой станции травит рабочих, а фабричная инспекция это покрывает, будет читаться прекрасно. Тираж у газеты огромен. Подавать материал они умеют. «Преступная халатность чиновников, покрывающих убийц» - готовый заголовок. И никакое опровержение не спасет, публика любит яркое, а не унылые приписки «все было не так».

Помощник инспектора поморщился и вздохнул. Посмотрел в сторону. А потом, с плохо скрываемой злобой.

- Врач, который ходит по инспекциям и угрожает прессой... Вы понимаете, что я могу вас попросту вывести?

- Можете. И завтра «Петербургский листок» напишет, что фабричная инспекция выгнала представителя лечебницы, который принёс документы об отравлении рабочих. Это ещё лучший заголовок. Ваше начальство будет счастливо и благодарно вам за эту радость.

Он вытер лоб. Пауза была длинной.

- И вообще, кто знает, как я отреагирую на то, что меня попытаются вышвырнуть. До сегодняшнего дня все попытки спустить меня с лестницы заканчивались тем, что кубарем по ступенькам почему-то катился кто-то другой.

И я ткнул кулаком в бок шкафа. Звук получился громкий, шкаф затрясся.

По глазам чиновника я понял, что так с ним еще не разговаривали. Ничего, терпи. Хотя, конечно, на психику такой разговор давит.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Хорошо. Я назначу комиссию. Осмотр помещений станции, опрос рабочих, проверка порядка эксплуатации. В установленные сроки.

- Когда?

- В течение двух недель.

- Неделя.

- Послушайте...

- Пока ваша комиссия собирается, на станции каждый день топят печи. И каждый день могут закрыть задвижку раньше времени. Да и без этого там вентиляции хуже некуда. Если кто-нибудь сейчас умрёт или пострадает, это будет уже не халатность управляющего. Это будет халатность инспекции, которая знала и не действовала. Заявление зарегистрировано, теперь все, что там произойдет, и на вашей совести.

Он сидел несколько секунд, глядя на меня. Потом взял перо.

- Неделя, - сказал он. - Я впишу распоряжение сегодня.

- Благодарю вас.

Я встал и вышел. В коридоре всё так же сидели просители. Старуха в чёрном платке всё так же шевелила губами. Рабочий с перевязанной рукой всё так же смотрел в стену.

«Дело житейское». Пять человек лежат в больнице, двоих вытащили с того света, а у него дело житейское.

Ладно. Комиссия назначена. Заявление зарегистрировано. Номер входящего в кармане. Теперь замять дело может стоить кому-то места и карьеры. Бумага нередко сильнее чиновника.

На улице моросил дождь. Я поднял воротник и пошёл к конке.

Вечером я шел домой и думал. В принципе, все хорошо.

Скоро выйдет статья в «Русском враче». Циркуляры с инструкцией мы все-таки добили - размножили на гектографе и разослали по земствам (героический поступок, теперь предстоит не менее тяжелый – оттереть чернила). Тимофей сделал первые трубки (Беликов сказал, что за ними и за консультацией скоро придут). «Треугольник» готовит пилотную партию. Колчин и Самойлов увезли по экземпляру на флот и в земство – и у них есть круг общения, информация распространится. Машина запущена.

Вот только машина эта... не совсем та, какой должна быть. Вернее, это пока лишь половина машины.

Комната встретила меня холодом от окна, которое я забыл закрыть утром. Задвинул раму, скинул сюртук, сел за стол.

Четыре случая (если считать вместе с Рыжиком). Четыре успешные реанимации методом вдувания рот в рот. Метод работает. Но у нас, надо признать, были идеальные условия: один спасатель, один пациент, относительно комфортные городские условия.

А теперь представим себе фронт.

Русско-японская война шла который месяц. Из газет, которые я читал в ординаторской, складывалась вполне определенная картина: осада Порт-Артура, бои на Ялу, тысячи раненых.

В военно-полевых лазаретах операции шли потоком. Наркоз давали санитары, капая хлороформ на маску. Из-за спешки и неопытности передозировки были чудовищными. У раненых прямо на столе останавливалось дыхание. Их придется реанимировать при помощи трубки. Но скольким раненым сможет вернуть жизнь один человек, прежде чем силы его оставят?

И дело даже не в физической усталости мышц. Дело в гипервентиляции. Когда врач делает пятнадцать-двадцать глубоких форсированных выдохов подряд, он вымывает из собственной крови весь углекислый газ. Гипокапния. Кружится голова, темнеет в глазах, немеют пальцы, и на пятой-седьмой минуте он может упасть рядом с пациентом.

Это первая проблема. Физическое истощение спасателя.

Вторая проблема хуже. Раненый солдат, привезенный с передовой, может нести на себе что угодно. Туберкулез, сифилис, дифтерию. Гнойную мокроту. Фельдшер, прижимающий рот к трубке, рискует своей жизнью каждую секунду. Одна трубка, один щиток, слюна, кровь, рвотные массы. Щиток защищает от прямого контакта, но не от аэрозоля. Кричавшие о возможности заражения на заседании Хирургического общества были отчасти правы, надо признать.

Значит, пора переходить ко второй части метода. К механическому ручному устройству для временной искусственной вентиляции легких. К резиновому мешку.

Почему я сразу не стал его делать? Из-за больших подводных камней. Жизнь показала, что я оказался прав: элементарную трубку едва удалось протолкнуть, даже с использованием нелегальных приемов вроде «Петербургского листка», не к ночи будь он помянут. А мешок при некоторых обстоятельствах может оказаться во много раз опаснее.

Итак. Нужно заменить легкие спасателя механическим устройством. Резиновый баллон, который сжимается руками и нагнетает воздух через S-образную трубку в легкие пациента. Жать руками, усталости гораздо меньше. Баллон не заражается.

На первых порах никакой маски. Маска, это отдельная головная боль: ее нужно прижимать к лицу, добиваться герметичности, и все равно воздух будет травить по краям. У нас уже есть S-образная дыхательная трубка, вставленная за корень языка. Она надежнее маски. Мешок подсоединяется к внешнему концу трубки через латунный патрубок. Просто и герметично. Маска понадобится потом, для других случаев. Сейчас, для первой модели, трубка.

Резину можно заказать на «Треугольнике». Утеман поймет идею с полуслова. Форма простая: овальный мешок емкостью около полутора литров с патрубком для крепления трубки.

Просто. Красиво.

И смертельно опасно.

Напрашивается мысль: раз для нормального вдоха взрослому человеку требуется около пятисот кубических сантиметров воздуха, значит, и резиновую грушу надо делать ровно на пол-литра. Идеальная защита от дурака. Даже если перепуганный санитар сожмет ее со всей дури, он физически не сможет вкачать в больного больше положенного и не порвет ему легкие.

Гладко лишь на бумаге. В реальной операционной или в грязном полевом лазарете этот «безопасный» мешочек попросту убьет пациента нехваткой кислорода.

Во-первых, физика сжатия. Попробуйте взять в кулак упругий резиновый мяч и выжать из него сто процентов воздуха. Не выйдет. Чтобы выдавить из полулитрового баллона все до последней капли, врачу придется сплющивать его двумя руками, наваливаясь всем весом, до состояния плоского блина. А у него должна быть свободна вторая рука, фиксировать трубку во рту больного. Значит, работать придется одной кистью. Одной рукой он выжмет из этих полулитра в лучшем случае половину. Двести пятьдесят кубиков. Маловато.

Во-вторых, утечки. Даже при трубке, вставленной в гортань, часть воздуха уходит мимо, если трубка не идеально подобрана по размеру. Если в запасе всего пол-литра, до альвеол дойдет еще меньше.

Ну и в-третьих: кто у нас будет лежать на столе? Одно дело, если принесут тщедушного фабричного подростка, ему хватит и трехсот кубиков. А если это будет огромный гвардеец с широченной грудной клеткой? Чтобы она хоть немного приподнялась, потребуется под тысячу миллилитров.

Мешок обязан быть большим. Полтора литра, никак не меньше. Только так врач сможет комфортно, не сводя пальцы судорогой, сжимать его одной рукой ровно наполовину, выдавая ту самую идеальную порцию. Большой объем даст необходимый запас на утечки и свободу маневра: для подростка хватит легкого движения кисти, для гвардейца, уверенного сжатия всей пятерней.

Взял лист и набросал контуры. Полтора литра. Просто, удобно, универсально.

И, повторю, смертельно опасно.

Смотрел на чертеж и понимал, что создал идеальное орудие убийства.

Фельдшер в полевом лазарете, уставший, нервный, вокруг стоны и грохот. Он сжимает мешок двумя руками. Сильно сжимает, потому что стресс, потому что торопится, потому что так учили. Мешок мягкий, податливый, обратной связи никакой. Воздух идет в легкие. Пятьсот миллилитров, легкие наполнены. Шестьсот, альвеолы начинают растягиваться. Семьсот, давление в грудной клетке растет. Тысяча, ребра не пускают грудную клетку дальше, весь избыток давления приходится на легочную ткань. Тысяча двести, стенки альвеол рвутся.

Баротравма. Воздух выходит в плевральную полость. Пневмоторакс. Фельдшер, который пытался спасти человека, убил его.

Круг замкнулся. Инструмент должен быть большим, чтобы работать. И большим он быть не может, чтобы не убить.

Между мешком и легкими пациента должен стоять барьер. Безжалостный и безотказный. Клапан, который сбросит смертельный для человека излишек давления в атмосферу.

Идея проста: пружина, которая удерживает заслонку закрытой, пока давление в системе не достигнет критического порога. Как только порог превышен, пружина сжимается, заслонка отходит, и излишки воздуха стравливаются через боковые прорези. Со свистом. Чтобы фельдшер услышал и ослабил руку.

Критический порог я определил в сорок сантиметров водного столба. Выше этого давления начинается повреждение альвеолярной ткани у здорового человека. У раненого с контузией грудной клетки порог ниже, но сорок сантиметров, это разумный компромисс для универсального устройства.

Нарисовал клапан в разрезе. Корпус латунный, разборный. Две половины на резьбе. Внутри тарелочка на штоке. Под тарелочкой пружина. Четыре прорези по бокам корпуса, в нормальном положении закрытые тарелочкой. При превышении давления тарелочка опускается, прорези открываются, воздух выходит.

Разборный корпус, это важно. В полевых условиях аппарат надо кипятить. После каждого пациента, в идеале. Корпус разбирается, промывается, собирается. Три минуты.

Материал пружины. Вот здесь я задумался надолго.

Сталь? Отличная упругость. Дешевая. Доступная. Но после первого кипячения покроется ржавчиной. После третьего потеряет упругость. После пятого сломается. В госпитальных условиях, где аппарат кипятят ежедневно, стальная пружина проживет неделю.

Нет, не сталь.

Латунь мягкая, не годится для пружин. Медь тоже. Нужен сплав, который держит упругость, не боится воды, пара, многократного кипячения и при этом доступен.

Фосфористая бронза. Медь с оловом и небольшой добавкой фосфора. Сплав, который применяют в судовых механизмах, где постоянная влага, соленая вода, перепады температур. Пружины из фосфористой бронзы стоят в корабельных клапанах и работают годами. Балтийский завод точно имеет этот сплав в номенклатуре. Сделать из него пружину для крохотного клапана, задача на полдня для любого слесаря-инструментальщика.

Окинул взглядом чертеж. Клапан получился компактный, размером с наперсток. Корпус ввинчивается в патрубок мешка между баллоном и трубкой.

Красиво и надежно.

Но недостаточно.

Предохранительный клапан решает только одну задачу: не дает вкачать в легкие лишнее. Но у легких есть вторая фаза. Выдох. Пациент без сознания не может выдохнуть сам, если мешок в этот момент перекрывает ему путь наружу. Точнее, у него есть упругость грудной клетки: ребра сжимаются обратно и выталкивают воздух из легких, это пассивный выдох. Но куда этому воздуху деваться?

Если путь один, обратно через тот же патрубок в мешок, то мешок после выдоха окажется наполнен отработанным воздухом из легких. Углекислота, водяной пар, минимум кислорода. Фельдшер снова сожмет мешок и вгонит в пациента его же собственный выдох. Потом еще раз. И еще. С каждым циклом содержание кислорода в этой замкнутой системе будет падать, а углекислого газа, расти. Через несколько минут пациент задохнется, хотя грудная клетка у него будет исправно подниматься и опускаться.

Значит, нужны два отдельных пути. Один для вдоха, другой для выдоха. Воздух из мешка должен идти в легкие и только в легкие, а выдыхаемый воздух из легких должен выбрасываться наружу, в атмосферу, и ни в коем случае не возвращаться в мешок. Два однонаправленных клапана.

Первый, впускной. Стоит между мешком и патрубком трубки. Когда фельдшер сжимает мешок, давление открывает клапан, и свежий воздух идет к пациенту. Когда фельдшер отпускает мешок и тот расправляется, клапан захлопывается. Мешок набирает воздух через заборное отверстие сзади, а не высасывает его обратно из легких.

Второй клапан, выпускной. Порт выдоха. Расположен рядом с впускным, на той же муфте, между патрубком трубки и предохранительным клапаном. Маленькое отверстие, прикрытое легкой резиновой мембраной. Когда мешок нагнетает воздух, давление прижимает мембрану к отверстию, и весь поток идет в легкие. Когда нагнетание прекращается и грудная клетка начинает пассивно сжиматься, давление в легких становится чуть выше атмосферного. Мембрана отходит, и выдыхаемый воздух свободно выбрасывается наружу.

Таким образом: фельдшер сжал мешок, впускной клапан открылся, свежий воздух пошел в легкие. Фельдшер отпустил мешок, впускной клапан закрылся, мешок засосал свежий воздух через заборное отверстие сзади. Грудная клетка пассивно сжалась, выпускной клапан открылся, отработанный воздух вышел наружу.

Замкнутого контура нет. Каждый вдох свежий.

Нарисовал всю конструкцию в сборе. Овальный мешок полтора литра. Спереди, латунная муфта с двумя клапанами и предохранителем. Патрубок для S-образной трубки. Сзади, заборное отверстие с легким лепестковым клапаном, чтобы мешок набирал воздух только снаружи.

Впускной клапан, простейшая конструкция. Тонкий резиновый диск на латунном штифте. Давление мешка отжимает диск от седла, воздух проходит. Давление со стороны пациента прижимает диск к седлу, обратного хода нет. Никаких пружин, никаких сложных деталей. Резиновый диск, латунная шайба, штифт. Все.

Выпускной клапан еще проще. Кусок тонкой резины, прикрывающий отверстие в стенке муфты. Когда идет нагнетание, давление прижимает резину к отверстию. Когда пациент выдыхает, малейший избыток давления отгибает резину, воздух уходит. Ничего не заклинит, нечему ломаться.

Стоп. А как мешок будет расправляться?

Я замер, глядя на ровный овал на бумаге. Обычная резина, вроде той же футбольной камеры, сама форму не держит. Выжмешь из нее воздух - и она останется лежать в руке плоским блином, пока не растянешь пальцами.

Внутрь проволоку совать нельзя - прорвет резину изнутри. Значит, каркас должен быть наружным.

Быстро набросал поверх мешка две тонкие дощечки. У передней латунной муфты соединил их простым шарниром. Между дощечками, в задней части - стальная пружина на разжим. Саму резину нужно будет намертво приклеить к дереву.

Получилось нечто вроде кузнечных мехов. Врач давит ладонью на верхнюю дощечку, сминая резину и преодолевая сопротивление пружины. Воздух с силой уходит в легкие. Стоит отпустить руку - пружина мгновенно раскидывает створки каркаса в стороны. Дощечки тянут за собой приклеенные стенки, мешок с жадным всхлипом вдыхает новую порцию воздуха через клапан.

Положил карандаш. Посмотрел на чертеж целиком.

Ни одна из деталей не содержит ничего сложнее резинового диска и латунной шайбы. Любой уездный слесарь соберет аппарат за день. Любой полковой фельдшер освоит его за десять минут.

Откинулся на стуле. За окном кто-то пьяно запел и замолк. Не местный. В нашем доме алкоголиков вроде нет.

Но проблема в том, что любой механизм ломается. Клапан может забиться. В полевых условиях, грязь, кровь, рвотные массы. Тарелочка залипнет, пружина заклинит, и мешок превратится обратно в ту самую бомбу. Защитная автоматика не заменяет обученных рук.

Фельдшер должен чувствовать, сколько воздуха он вдувает. Не по манометру, не по свистку клапана, а руками. Мышечная память. Как хирург чувствует сопротивление ткани через скальпель, так фельдшер должен чувствовать сопротивление легких через стенку мешка. Для этого нужна тренировка. Много тренировок. Нужен тренажер.

Взял новый лист.

Тренажер должен имитировать сопротивление грудной клетки. То есть нужен замкнутый объем с упругой стенкой.

Нарисовал герметичный бак, литров на пять. Внутрь бака помещена эластичная резиновая камера. Камера выведена наружу через стенку бака трубкой. К трубке подсоединяется дыхательный мешок.

Когда фельдшер сжимает мешок, воздух по трубке идет в камеру. Камера начинает раздуваться внутри бака, сжимая воздух в замкнутом пространстве вокруг нее. Чем больше воздуха нагнетается, тем сильнее сопротивление. Примерно так ведут себя здоровые легкие в грудной клетке: упругая ткань внутри жесткого каркаса.

К баку подсоединяется стеклянная U-образная трубка с водой. Простейший водяной манометр. Когда давление внутри бака растет, вода в одном колене поднимается, в другом опускается. На стекле нанесена разметка в сантиметрах водного столба. Красная черта на отметке сорок. Выше этой черты альвеолы рвутся.

Фельдшер сжимает мешок, смотрит на манометр. Вода дошла до тридцати, это нормальный вдох. Вода подползает к красной черте, стоп, ослабить руку, выдох. Десять повторений, двадцать, пятьдесят. Руки запомнят. И не такое запоминают.

Дорисовал манометр. Потом записал размеры. Бак, диаметр сорок сантиметров. Камера внутренняя, примерно два литра. Трубка стеклянная, длина шестьдесят сантиметров, внутренний диаметр восемь миллиметров.

Положил карандаш. Полный комплект. Мешок нагнетает воздух. Впускной клапан не дает отработанному воздуху вернуться в мешок. Выпускной клапан выбрасывает выдох наружу. Предохранительный клапан страхует от перегрузки. Тренажер учит работать без клапана.

Риск, безусловно, еще остается. Но он есть всегда. Иначе можно сказать, что не стоит купаться, ведь можно утонуть. Если бы перед автомобилями по прежнему ходили люди с красными флагами, как полагалось по какому-то закону, то безусловно, аварий бы удалось избежать. Но до скольких бы людей не успела доехать «скорая помощь», например?

Утеман на «Треугольнике» возьмется за мешок, это резина, его профиль. Никаких проблем. Клапан, латунный корпус и бронзовая пружина, это Балтийский завод или кто-то еще. Тренажер - жестянщик и стекольщик, самое простое.

А теперь все, спать! Много дел сегодня сделал, заслужил крепкий здоровый сон. Тем более, что в комнате колотун, как в нетопленной берлоге, а спать, как говорят медики, надо на холодке.

*****

А что же это за «закон о красном флаге», о котором упоминает герой?

Наверняка многие слышали о нем, но я расскажу поподробней.

Итак,совершенно потрясающий Locomotive Act.

Этот закон - классический в истории техники пример того, как консервативное лобби и страх перед инновациями могут затормозить развитие целой отрасли.

Великобритания. Официальное название - «Закон о локомотивах» (The Locomotive Act). Был принят британским парламентом в 1865 году.

В середине XIX века на английских дорогах стали появляться тяжелые паровые омнибусы и тягачи. Они пугали лошадей, коптили небо, шумели и действительно разрушали дорожное покрытие своими тяжелыми колесами. Против них объединились две мощнейшие силы: владельцы конных экипажей (для которых паровики были прямыми конкурентами) и железнодорожные компании (которые не хотели терять монополию на механизированные перевозки). Под их давлением и был принят этот ограничительный акт.

Чтобы «обезопасить» публику, закон ввел жесткие правила для любого самодвижущегося транспорта на общественных дорогах:

Команда машины: Экипаж должен был состоять минимум из трех человек (водитель, кочегар и сигнальщик).Скоростной лимит: Скорость искусственно ограничивалась до 2 миль в час (около 3,2 км/ч) в населенных пунктах и до 4 миль в час (6,4 км/ч) на загородных шоссе. Это было медленнее обычного шага пешехода.Человек с флагом: Тот самый третий член экипажа (сигнальщик) был обязан идти пешком впереди машины на расстоянии 60 ярдов (около 55 метров). Днем он должен был размахивать красным флагом, а ночью нести красный фонарь (здесь важно не перепутать с красными фонарями над некоторыми обслуживающими население заведениями). Его задачей было предупреждать встречных всадников и пешеходов об опасности, а при необходимости - помогать уводить с дороги испуганных лошадей.

«Закон о красном флаге» фактически парализовал автомобильную промышленность Великобритании на 30 лет! Пока во Франции и Германии Карл Бенц, Готтлиб Даймлер и другие инженеры активно развивали двигатели внутреннего сгорания и строили первые легкие автомобили, английские конструкторы не могли легально испытывать свои машины на дорогах.

В 1878 году закон слегка смягчили (убрали требование нести именно красный флаг и сократили дистанцию до 20 ярдов), но пеший сопровождающий остался обязательным.

Закон был окончательно отменен лишь в ноябре 1896 года с принятием «Закона о локомотивах на шоссейных дорогах» (Locomotives on Highways Act). Новый акт повысил максимально разрешенную скорость до 14 миль в час (22,5 км/ч) и навсегда убрал с дорог пешего сигнальщика.

В честь этого события автомобилисты устроили пробег из Лондона в Брайтон, который назвали «Emancipation Run» (Пробег освобождения). Перед стартом гонки граф Уинчилси, один из главных борцов за права автомобилистов, демонстративно разорвал красный флаг пополам. Этот исторический пробег ретро-автомобилей проводится в Великобритании ежегодно до сих пор.

P.S. Если кто-то думает, что так сходили с ума только в Англии, спешу его разочаровать – в США в некоторых штатах тоже были приняты подобные законы.

*****

*****

Глава 5

В лечебницу я пришел рано. На дворе было еще темно, булыжник блестел от вчерашнего дождя. Прохор у дверей встретил меня своим обычным кивком-полупоклоном и ничего не сказал. Хороший знак: значит, за ночь никого тяжелого не привезли.

В палатах было тихо. Больничное утро устроено просто: кто может есть, тот ждет завтрака, кто не может, тот ждет обхода.

Ко мне подошла Дарья,

- Вадим Александрович, у Сёмина ночью был жар. Тридцать девять и три. К утру спал.

- Когда начался?

- Около двух. Я давала уксусное обтирание, к четырем полегчало.

Сёмин лежал в шестой койке. Рабочий с водопроводной станции, один из тех пятерых, что мы вытащили после угарного газа. Остальные выписались, а этот задержался: у него и до отравления было неважно с сердцем, а окись углерода добавила ему проблем. Лицо серое, под глазами круги, но глаза ясные.

- Как себя чувствуете?

- Ничего. Ночью знобило маленько.

Я пощупал пульс. Семьдесят восемь, ровный. Послушал дыхание. Хрипов нет, дыхание везикулярное. Живот мягкий, безболезненный.

Жар ночной мог быть чем угодно. Реактивная лихорадка на фоне ослабленного организма. Или начало чего-то нового. Или просто продуло у окна.

- Дарья Егоровна, температуру измерять каждые четыре часа. Если поднимется выше тридцати девяти, сразу ко мне.

Остальные палатные дела оказались обыкновенными. Перевязки, смена компрессов, один новый пациент с ущемленной грыжей, которого привезли ночью и которого Кулагин уже осмотрел и записал на операцию к Лебедеву. Мохов в ординаторской доложил обстановку по дворовому флигелю: там без перемен, если не считать, что один хроник требует водки и грозится сбежать.

- Пускай грозится, - сказал Беликов. - Если встанет с койки сам, значит, здоров.

Мохов хмыкнул. Было видно, что он хотел что-то добавить, но передумал и ушел.

Затем все разошлись, и я остался в ординаторской с Веденским. Он достал пачку бумаги, навел себе чай и приготовился что-то писать.

- Борис Михайлович, вы заняты? А то я хотел кое-о чем поговорить.

- Отчет. Савельев запросил дополнительные сведения по каждому из случаев. Подробнейшие. Время остановки дыхания, время начала вдувания, количество дыхательных циклов до восстановления. Того, что мы им давали, теперь показалось мало.

- Напишите приблизительно. Савельев все равно не проверит. А пользы от мельчайших деталей нет, организмы у разных людей, как известно, разные.

- Это утешает, - Веденский отодвинул бумагу. - Так что у вас?

Я сел напротив и рассказал о том, о чем думал вчера вечером. Вдувание воздуха ртом через трубку работает, мы это доказали. Но у метода есть слабое место. Точнее, два. Врач, который дышит за пациента, устает. Через десять минут непрерывного вдувания у него кружится голова, темнеет в глазах. Через двадцать он сам рискует потерять сознание. Кроме того, есть риск заражения. Туберкулез, дифтерия, сифилис. Трубка защищает от прямого контакта, уменьшает риск, но не совсем.

Веденский слушал, не перебивая. Он вообще умел слушать. Это хорошо.

- Я предлагаю заменить легкие спасателя механическим устройством, - говорил я. - Резиновый мешок, который сжимается руками. Воздух из мешка идет через ту же трубку в легкие пациента. Врач не устает, не заражается, и может даже обслужить несколько пациентов по очереди, просто переставляя трубку.

Веденский наклонил голову.

- А давление? Руками можно создать давление гораздо выше, чем легкими. Можно повредить альвеолы.

- Я знаю. Поэтому в конструкции предусмотрен предохранительный клапан, который стравливает излишек. И тренажер для обучения. Водяной манометр, имитация сопротивления грудной клетки. Врач тренируется на тренажере, пока руки не запомнят правильное усилие.

Я объяснил в общих чертах, потом показал бумаги.

Веденский встал и прошелся по комнате. Четыре шага до окна, четыре обратно. Ординаторская тесная, особо не разгуляешься.

- Вадим Александрович, мысль замечательная… убирает обе главные проблемы: и усталость, и заражение. - Он остановился у окна. – Если вы хотите продолжать работать со мной, то я готов нести это дальше. Как и с трубкой. Доклад, статья, комиссия, что там еще понадобится. Но патент, привилегию на устройство, берите на себя. Как и на трубку. Деньги ваши, целиком.

- Борис Михайлович...

- Мое имя стоит на статье, потому что у вас нет диплома. Это вынужденный компромисс. Но присваивать себе ваши деньги я не стану. Это уже не компромисс, а воровство.

- Спасибо, - сказал я.

- Идемте к Александру Павловичу. Без него все равно ничего не двинется.

Мы пошли к Беликову.

- Приветствую вас еще раз, господа. Садитесь. Что-то очень важное, судя по вашим лицам?

Мы сели. Я коротко изложил идею. Механический дыхательный мешок вместо вдувания ртом. Предохранительный клапан для защиты от избыточного давления. Тренажер с водяным манометром для обучения. Показал бумаги.

Беликов слушал, подперев подбородок рукой. Когда я закончил, он помолчал, потом медленно кивнул.

- Мысль, безусловно, верная. И необходимая. Если метод будет применяться широко, а я надеюсь, что будет, то вдувание ртом через трубку станет первой помощью. На месте, сразу. А вот для длительной работы, в лазарете, в больнице, нужно именно это. Мешок.

Он замолчал, и по его лицу я понял, что сейчас будет «но».

- Но проталкивать это будет значительно сложнее, чем трубку. С трубкой все наглядно. Человек дует, пациент дышит. Просто. Понятно. Никакого механизма. А здесь вы предлагаете устройство с клапаном. Механизм. И механизм, который, если откажет, может убить пациента. Риск повредить легкие при ручном сжатии выше, чем при вдувании. Руки человека сильнее, чем его дыхание. Профессора, которые и без того едва приняли трубку, ухватятся за это обеими руками, извините за каламбур.

- За мешок? - вздохнул Веденский, сделав вид, что не понял.

- За аргумент об опасности, - усмехнулся Беликов. - Зандер первый скажет: вы хотите дать фельдшерам инструмент для убийства. И формально будет прав. Без предохранительного устройства это выглядит именно так.

- Есть клапан, - сказал я.

- Клапан может отказать. Засориться, заклинить. Вы это сами понимаете, иначе не придумали бы тренажер. Вадим Александрович, я не отговариваю. Я говорю, что нас ждет. Делать это, безусловно, надо. Вопрос в том, как подготовиться к неизбежной критике. Нужен рабочий образец. Нужны испытания. Нужна статистика. Нужно, чтобы десять, двадцать, тридцать фельдшеров прошли обучение и показали стабильный результат. Тогда у комиссии не останется аргументов. Хотя о чем это я… все равно останутся.

Из коридора послышались шаги и голоса.

Беликов повернулся к двери.

- Пришли. Забыл вам сказать о сегодняшних гостях. Пойдемте.

Он встал и вышел в коридор. Мы с Веденским вышли следом.

У ординаторской стояло пятеро. Один в форменной шинели военного ведомства. Возраст разный, от тридцати до пятидесяти с лишним. Они негромко переговаривались и замолчали, увидев Беликова.

- Господа, добрый день.

Вперед вышел плотный мужчина лет сорока пяти, с рыжеватыми бакенбардами и красным обветренным лицом.

- Доктор Прохоренко, Александровская больница. Мы к вам по поводу дыхательного метода. Мы с вами вчера разговаривали по телефону.

Беликов кивнул.

- Да, конечно. Но вас, если не ошибаюсь, должно было быть трое.

- Так и было. Но я рассказал коллегам, и вот... - Прохоренко развел руками.

Остальные представились. Земский врач из уезда, приехавший в Петербург по делам и узнавший о методе. Два врача из городских больниц. Военный хирург из Николаевского госпиталя.

Беликов выслушал каждого. Потом повернулся к нам.

- Борис Михайлович, вы сможете сегодня провести занятие по методу?

- Разумеется.

- Возьмите кого-нибудь из фельдшеров для демонстрации. Покажете прием на добровольце. Трубки у нас есть?

- Да, - сказал я.

- Хорошо. Борис Михайлович, проведите с господами практическое занятие. - Беликов повернулся ко мне. - А вас, Вадим Александрович, я прошу заняться другим делом.

Он отвел меня в сторону, к окну. Врачи тем временем проходили в ординаторскую вслед за Веденским.

- Вот что, - сказал Беликов. - Про мешок и тренажер мы говорили утром. Раз уж судьба подсказывает, начинайте сегодня. Берите Тимофея, идите с ним в город, купите все, что нужно для первого образца. Вот деньги.

Он достал из внутреннего кармана сюртука бумажник и отсчитал несколько ассигнаций.

- Здесь двадцать пять рублей. Если не хватит, скажите, добавлю. Постарайтесь к вечеру сделать хотя бы что-то работающее. Пусть грубое, пусть из подручных материалов, но чтобы можно было увидеть принцип.

- Сделаю, - сказал я, подумав, что как только пойдут выплаты, надо будет вернуть Беликову потраченное им. С зарплаты не получится - он не возьмет, уже разговор намеками был.

- Назовем это «дыхательный мешок», - добавил Беликов. – Просто и понятно.

Тимофея я нашел в мастерской. Трезвый, тьфу-тьфу.

- Тимофей, бросай все. Указание Беликова. Нужно твоя помощь. На весь день.

Он отложил напильник, вытер руки ветошью.

- Что делать будем, Вадим Александрович?

- Пойдем в город, купим кое-что. Потом вернемся сюда и будем мастерить. Объясню по дороге.

Он кивнул, снял фартук, надел пиджак. Мы вышли через задний двор, мимо дровяного сарая и конюшни, на Тверскую улицу.

По дороге я объяснил ему задачу. Что нужно сделать, из чего, какие размеры. Тимофей слушал, кивал, иногда переспрашивал. Мужик он был все-таки очень сообразительный.

Первым делом мы отправились в аптекарский магазин на Литейном. Большой, мрачноватый магазин с высокими потолками и длинным прилавком из темного дерева. За прилавком стоял приказчик в белом халате, за его спиной тянулись полки с банками, склянками и коробками.

Мне нужна была резиновая трубка для соединения мешка с дыхательной трубкой. Толстостенная, чтобы не перегибалась и не пережимала поток воздуха. Приказчик выложил на прилавок три вида. Я выбрал самую жесткую, с толщиной стенки в три миллиметра и внутренним диаметром десять. Попросил отрезать два аршина. Еще я взял стеклянную трубку длиной около аршина и внутренним диаметром в три с половиной линии. Это для манометра. Приказчик завернул все в бумагу.

Кроме того, мне понадобился резиновый пузырь для льда. Большой, литра на два. Приказчик достал из-под прилавка несколько штук, я выбрал самый крепкий на ощупь. Еще один такой же пузырь, для тренажера, я тоже взял. Два пузыря, два рубля двадцать копеек. Недешево.

На Литейном же, через два дома, была скобяная лавка. Тимофей здесь чувствовал себя как дома. Он сам перебирал латунные трубки, примеряя их друг к другу, отбирал нужный калибр, спорил с хозяином из-за пятака. Мы купили латунных трубок трех разных диаметров, горсть латунных шайб, моток медной проволоки и пружину. Пружину Тимофей нашел в коробке с мелким скобяным товаром. Она была от дверного замка, стальная, длиной вершка в полтора. Не идеал, но для первого образца сойдет.

- Вадим Александрович, а бак-то? - спросил Тимофей, когда мы вышли. - Для этой вашей машины с водой?

- Бак купим отдельно. Нужен жестяной бидон литров на пять-шесть. Керосиновый подойдет.

Тимофей хмыкнул.

- Керосиновый я и в больнице найду. Их три штуки стоит, пустых.

- Отлично. Значит, бак не покупаем.

Оставалось последнее. Мне нужна была резиновая камера правильной формы и объема. Около полутора литров, овальная, с достаточно толстыми стенками, чтобы выдержать тысячи сжатий. Медицинские груши для этого не годились, слишком маленькие, слишком тонкие. Я думал об этом еще вчера и нашел решение.

Мы зашли в магазин спортивных и гимнастических товаров на Невском. Магазин был маленький, но набитый до потолка. Боксерские перчатки, гимнастические булавы, теннисные ракетки. В углу стояли велосипеды, а на верхних полках лежали мячи всех размеров.

- Мне нужна футбольная камера, - сказал я приказчику. - Внутренняя, резиновая. Без покрышки.

Приказчик посмотрел на меня с удивлением, но достал из шкафа две камеры. Обе английские. Одна поменьше, другая побольше.

Я взял большую. Растянул, пощупал стенки. Резина плотная, упругая. Объем около двух литров. Форма близка к овальной. То что нужно. Стенки достаточно толстые, чтобы не порваться при многократном сжатии, и достаточно эластичные, чтобы возвращаться в исходную форму.

- Сколько?

- Рубль сорок.

- Давайте две.

Тимофей повертел камеру в руках.

- Для мешка, думаю, подойдет.

- Именно. Объем подходящий, резина хорошая.

- Хитро вы придумали, - сказал Тимофей с уважением. - А на фабрике-то потом из чего будут делать? Тоже из футбольных?

- На фабрике будут лить специальную форму. А сейчас нам нужен рабочий образец. Из того, что есть.

Обратно мы ехали на конке. Тимофей прижимал к себе сверток с латунью, я держал на коленях бумажный пакет с камерами и стеклянной трубкой. Пассажиры косились на нас, но молчали. Мало ли кто что везет. На бомбу вроде не похоже. А там кто его знает.

В больницу мы вернулись быстро. Из ординаторской доносился голос Веденского: он объяснял что-то врачам, говорил быстро и уверенно. Занятие в разгаре. Хорошо.

Мы прошли в мастерскую. Тимофей разложил покупки на верстаке, снял пиджак, надел фартук и стал изучать материалы.

- Ну что, Вадим Александрович. Давайте по порядку. Что первое?

Я положил перед ним чертеж, который нарисовал ночью. Дыхательный мешок. Клапан в разрезе. Тренажер. Тимофей склонился над листом, водя пальцем по линиям.

- Тут понятно. Тут тоже. А это что, пружина внутри?

- Да. Она держит заслонку закрытой. Когда давление поднимается выше порога, пружина сжимается, заслонка отходит, воздух выходит через боковые прорези.

- Со свистом?

- Желательно.

- Сделаем, - Тимофей кивнул. - Прорези сужу, будет свистеть. Начну с клапана, он самый сложный. А камеру футбольную пока оставьте, я к ней потом подберусь.

Он зажал латунную трубку в тиски и взялся за ножовку. Я отошел к другому концу верстака и занялся своей частью работы.

Мне нужно было сделать U-образный манометр. Стеклянная трубка, купленная в аптекарском магазине, была прямая. Ее следовало согнуть. Я разжег спиртовку, надел холщовые перчатки и начал прогревать середину трубки, медленно вращая ее над пламенем. Стекло размягчалось неохотно. Минут через пять я почувствовал, что оно подается, и осторожно согнул трубку в нужном месте. Получилось не идеально. Одно колено вышло чуть короче другого. Но для рабочего образца годится.

Пока стекло остывало, я подкрасил воду марганцовкой. Бледно-розовая, она будет хорошо видна в стеклянной трубке. Нанес на стекло разметку. Красную черту на отметке сорок я провел суриком.

Тимофей работал быстро и точно. Часам к двум клапан был готов. Маленький, размером с крупный наперсток. Латунный корпус из двух половин на резьбе. Внутри тарелочка-золотник на штоке, под ней пружина. Четыре узкие прорези по бокам.

- Попробуем? - Тимофей поднес клапан к губам и дунул. Воздух прошел свободно. Он дунул сильнее. Раздался тонкий свист.

- Работает, - сказал я.

- Еще бы не работало, - Тимофей позволил себе довольную ухмылку. - Золотник ходит чисто, пружинка хороша. Только стальная она, Вадим Александрович. После кипячения заржавеет.

- Знаю. Для первого образца сойдет. Потом закажем из фосфористой бронзы.

- Это на заводе надо. Бронзу я не отолью.

- На заводе и закажем. Сейчас давайте мешок.

Мешок оказался самой простой частью. Тимофей отрезал горловину футбольной камеры, вставил в нее латунный патрубок подложил изнутри широкую шайбу, снаружи затянул резиновую манжету и стянул соединение двумя проволочными хомутами. Стык промазали каучуковым клеем и лаком. Потом сделал "закачивающее" внутрь воздух устройство - приклеенные к камере дощечки, пружину, шарнир.

Получилось грубо, но герметично. К патрубку привинтили клапан, к клапану через отрезок резиновой трубки подсоединили дыхательную S-образную трубку.

Я взял мешок в правую руку. Сжал. Камера поддалась мягко, упруго. Воздух пошел через клапан и трубку. Отпустил. Камера медленно расправилась, втягивая воздух через впускное отверстие, которое Тимофей предусмотрительно просверлил с другого конца и снабдил простейшим лепестковым клапаном из кусочка тонкой резины.

Мешок лежал в руке относительно удобно. Не слишком большой, не слишком маленький. Сжимать его одной рукой было легко, хотя усилие не слишком равномерное. При сильном сжатии клапан свистел, стравливая лишнее.

- Годится, - сказал я. – Но для серийного образца придумаем получше.

Тимофей посмотрел на устройство с уважением.

После обеда мы взялись за тренажер. Бидон был жестяной, литров на шесть, с широкой крышкой. Тимофей просверлил в боковой стенке два отверстия: одно для штуцера, через который будет подаваться воздух в камеру внутри бидона, второе для штуцера манометра. Впаял оба штуцера оловом, проверил на герметичность, залив мыльной водой.

Внутрь бидона мы поместили второй резиновый пузырь для льда. Его горловину натянули на внутренний конец воздушного штуцера. Когда мешок будет нагнетать воздух через штуцер, пузырь внутри бидона начнет раздуваться, сжимая воздух вокруг себя. Манометр покажет давление.

Я подсоединил U-образную трубку к манометрическому штуцеру через резиновый шланг. Залил подкрашенную воду. Розовые столбики в обоих коленах встали на одном уровне. Ноль.

Оставалось собрать все воедино. Мешок, клапан, тренажер, манометр. Тимофей соединил элементы трубками, затянул хомуты из медной проволоки. К пяти часам вечера на верстаке стояла конструкция, которая выглядела, прямо скажем, не очень красиво. Жестяной бидон, облепленный каплями олова. Стеклянная трубка, кривовато согнутая. Пучок резиновых шлангов. Футбольная камера с латунным наростом.

Но она работала.

Я сжал мешок. Воздух пошел в пузырь внутри бидона. Розовая вода в манометре дрогнула и поползла вверх по одному колену, опускаясь в другом. Десять сантиметров водного столба. Двадцать. Тридцать. Я ослабил руку. Вода начала возвращаться к нулю.

Сжал сильнее. Тридцать пять. Сорок. Клапан тонко свистнул. Вода замерла чуть ниже красной черты.

- Порог, - сказал я. - Выше этой отметки начинается повреждение легких. Клапан не пускает.

Тимофей стоял рядом и смотрел на манометр. Потом посмотрел на мешок в моей руке.

- Дайте-ка я.

Он взял мешок и сжал осторожно. Вода поднялась до пятнадцати. Сжал чуть сильнее. Двадцать пять. Еще. Тридцать два.

- Вот так, примерно, - сказал я. - Тридцать, тридцать пять. Это нормальный вдох.

- Понял, - Тимофей сжал еще раз. Двадцать восемь. И еще. Тридцать один. - Руки привыкают быстро.

- В этом и смысл.

Я послал Гаврилу за Беликовым и Веденским, сказать, что устройство готово, и если они освободились, пусть приходят смотреть. Через десять минут они пришли в мастерскую. Причем с ними были и все наши гости!

В мастерской стало тесно. Тимофей даже к стене прижался, давая место.

Беликов подошел к верстаку, оглядел конструкцию. Лицо его не выражало ничего, но я уже научился понимать. Когда он молчит и щурится, это значит, ему интересно.

- Показывайте.

Я взял мешок и сжал. Манометр дрогнул. Розовая вода послушно поползла вверх. Двадцать восемь. Тридцать два. Отпустил. Вода вернулась к нулю.

- Это нормальный вдох, - объяснил я. - Тридцать сантиметров водного столба. Теперь смотрите.

Сжал со всей силы. Вода рванулась вверх. Клапан засвистел. Вода остановилась на тридцати девяти.

- Клапан сбросил давление. Даже если нажать сильнее, в легкие пациента не попадет больше сорока сантиметров. Выше этого порога начинается повреждение альвеол.

Тишина. Потом Беликов протянул руку.

- Дайте.

Он взял мешок, сжал. Аккуратно, по-врачебному. Двадцать шесть. Тридцать. Тридцать четыре. Отпустил. Сжал снова. Двадцать девять. Тридцать два. Ритм ровный, уверенный. Третье сжатие, четвертое. Вода ходила между двадцатью пятью и тридцатью пятью.

- Рука запоминает быстро, - сказал Беликов. - Борис Михайлович, попробуйте.

Веденский взял мешок. Первое сжатие: двадцать. Слабо. Второе: сорок два, свисток. Сильно.

- Чёрт, - сказал Веденский.

Третье: тридцать пять. Четвертое: тридцать один. Пятое: тридцать три.

- Видите, - сказал Беликов. - Два-три сжатия, и руки калибруются. Тренажер работает.

Военный хирург из госпиталя шагнул вперед.

- Позвольте?

Он оказался способным учеником. С третьего сжатия вышел на тридцать, с пятого держал ровно тридцать два, плюс-минус два сантиметра.

За ним попробовали остальные. Земский врач, грузный и немолодой, поначалу давил слишком сильно, и клапан свистел трижды подряд. Но к десятому сжатию и он попал в коридор. Врач из Александровской больницы, напротив, жал слишком робко, опасался сделать «чересчур» и никак не мог дотянуть до двадцати пяти. Я показал ему, как правильно обхватить камеру, чтобы усилие шло от всей кисти, а не только от пальцев. Помогло.

Один наш гость сжал мешок, посмотрел на манометр и сказал негромко:

- Вот это я понимаю. Это не трубка, в которую надо дуть до обморока. Это уже наука. Хотя и трубка очень хорошо.

Беликов повернулся ко мне.

- Вадим Александрович, это пробный образец?

- Да. Камера футбольная, пружина в клапане стальная, после кипячения проржавеет. Для серийного производства нужна другая резина, бронзовая пружина, литые детали. Но принцип работает.

- Принцип работает, - согласился Беликов. - Борис Михайлович, запишите сегодняшние показания. Кто пробовал, какое давление с первого сжатия, с какого сжатия вышел на стабильный результат. Начинаем собирать статистику.

Врачи стали расходиться. Прохоренко задержался, пожал мне руку.

- Когда будут готовые образцы, дайте знать. Я возьму для своего отделения. Даже если хирургическое общество или другие умники будут против. Показывать никому не буду, но вдруг будет необходимость – применю.

Беликов засмеялся.

- Это называется «партизанить».

- Да, точно! – согласился Прохоренко. – Как Денис Давыдов при Наполеоне! Только вместо французов у нас старые профессора!

Мастерская опустела. Тимофей начал убирать верстак, сметая в ящик обрезки латуни и капли олова. На верстаке остались мешок и тренажер.

Беликов стоял в дверях. Потом сказал:

- Хороший день, Вадим Александрович.

И ушел.

В шесть я начал собираться домой, но тут во дворе застучали копыта. Я уже научился немного угадывать по звуку, кто едет. Похоже, извозчичья. Стук дробный, неуверенный.

Сторож Прохор крикнул от ворот:

- Вадим Александрович! Тут к нам везут кого-то!

Я вышел на улицу.

Повозка была дрянная, из тех, что берут гривенник за долгий путь. Лошадь остановилась сама, извозчик даже не натянул вожжи. На облучке он сидел с видом человека, который очень не любит свою работу, и смотрел куда-то мимо.

В пролетке полулежала девушка. Одной рукой она вцепилась в борт, другой сжимала скомканный платок. Темное платье с закрытым горлом, короткое пальто. Бледное лицо, темные круги под глазами. Лет двадцать, может чуть больше.

- Помогите мне встать, - сказала она. Голос был тихий, спокойный. Совсем не истерика, но человеку явно плохо.

Я подхватил ее под руку. Она качнулась, схватилась за мое плечо и зажмурилась.

- Голова кружится?

- Все кружится. И тошнит. Очень тошнит.

Из двери вышел Климов, я попросил его распорядиться насчет носилок, но девушка замотала головой.

- Не надо. Я дойду.

До смотровой мы шли минуты две. Она опиралась на мою руку и шла осторожными шагами, как человек на палубе в качку. Каждый шаг отдавался у нее в голове, это было видно по тому, как она морщилась.

В смотровой я усадил ее на кушетку. Зажег лампу, поднес к лицу.

- Как вас зовут?

- Ада Заречная, двадцать один год. Живу здесь недалеко.

- Очень приятно. А теперь посмотрите на огонь.

Она отвернулась, прикрыв глаза ладонью.

- Больно?

- Свет режет.

Светобоязнь. Хорошо! То есть плохо, но понятно. Я проверил зрачки. Левый шире правого, но незначительно. Оба реагировали на свет, хотя левый с задержкой.

- Где болит?

Она указала на левый висок, чуть выше уха.

- Можно посмотреть?

Волосы у нее были собраны в тяжелый узел на затылке. Я осторожно раздвинул пряди на виске. Под волосами обнаружилась припухлость размером с пятак, кожа не рассечена, но ткани отечные, при пальпации болезненные. Удар нанесен тупым предметом.

Пульс семьдесят шесть, ритмичный, хорошего наполнения. Перелома нет, кость цела. Классическое сотрясение: тошнота, головокружение, светобоязнь, анизокория. Без потери сознания, судя по тому, что она сама добралась до извозчика.

- Кто вас ударил?

Пауза. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Тонкие пальцы, на указательном правой руки чернильное пятно.

- Мой... друг.

Слово «друг» далось ей с заминкой.

- Чем ударил?

- Деревянной статуэткой..

- Сознание теряли?

- Нет. Но в глазах потемнело.

Я налил воды из графина и протянул ей.

- Маленькими глотками.

Она сделала два глотка и отставила стакан.

- Он сейчас придет сюда, - сказала она вдруг. – Уже так было. Ударил, потом бежал следом и просил прощения. Зря я его тогда простила. Очень зря.

- Сюда не пустят.

- Вы его не знаете. Его невозможно не пустить.

Фельдшер Трофимов принес резиновый пузырь со льдом. Я приложил компресс к виску и уложил девушку на кушетку, подложив под голову сложенное одеяло. Задернул занавеску на окне.

- Лежите тихо, не двигайтесь, не разговаривайте.

- Но я должна вам сказать...

- Потом. Сейчас тишина и покой.

Трофимов отмерил валериановой настойки в мензурку с водой. Девушка выпила, поморщилась и закрыла глаза.

В коридоре вдруг стало шумно. Прохор что-то говорил громким строгим голосом, ему отвечал другой голос, громче и какой-то чуть ли не визгливый.

Я вышел.

По коридору шел человек лет тридцати, в помятом бархатном пиджаке и расстегнутой у горла рубашке. Густые темные волосы стояли дыбом, как у пианиста на афише. За ним семенил Прохор и пытался схватить его за рукав.

- Я требую видеть свою... Где она? Ада! - крикнул он в потолок. - Ада, я знаю, что ты здесь!

От него несло вином. Не пьян в стельку, но и не трезв. Глаза блестели, на скулах горели красные пятна.

- Вы к кому? - спросил я.

- К ней! К моей Музе! Это чудовищное недоразумение, я должен объяснить...

Он попытался обойти меня. Я встал в дверях.

- Ваше имя?

- Эдуард Ланский! Поэт! - Он произнес это так, будто предъявил верительные грамоты. - Ада Заречная, она... мы... она тоже поэт! Это была вспышка. Когда живешь на пределе чувств, и иногда...

- Иногда бьете женщин по голове.

Он осекся. На секунду лицо его стало растерянным, почти детским. Потом снова вспыхнуло.

- Вы не понимаете!

- Она пациентка этой больницы, - сказал я. - У нее сотрясение мозга. Посещения запрещены.

- Мне плевать на ваши запреты! Ада! Ада, вернись! Вернись сейчас же, или... Ты пожалеешь, слышишь?

Вот так. Минуту назад она была его вдохновением, теперь уже «пожалеешь». Быстрая смена настроения. А не кокаинист ли ты часом, мил человек.

Он снова дернулся вперед. Я перехватил его за ворот пиджака, собрав ткань в кулак, и второй рукой ухватил сзади за ремень. Он дернулся, но я держал крепко.

- Пустите! Это насилие!

- Насилие в разумных пределах разрешал даже Лев Толстой. Наверное.

Я протащил Ланского через коридор. Он перебирал ногами, пытался упираться, кричал что-то про произвол и вызов к барьеру. Бархатный пиджак трещал по швам.

На крыльце я швырнул его подальше Каменные ступеньки Ланской преодолел в полете. Приземлится на ноги у него не получилось, и он благополучно свалился в осеннюю грязь.

- Вон отсюда или сдам городовому, - сказал я.

- Вы... вы ответите за это! Я сам напишу на вас заявление! И в газету! Пусть все знают, как ведут себя врачи в наших больницах! Вы не знаете, с кем связались!

- В газету хорошо, - согласился я. - Напишите, что избили женщину и получили за это по заслугам. Интересная будет заметка.

Он поднялся, шатаясь, посмотрел на свои руки - все в грязи - и ушел, не оглядываясь. В драку не полез. Правильно сделал. Хоть и пьяный, а самосохранение сработало.

Прохор выглянул в дверь.

- Дурак, - сказал он.

- Поэт, - усмехнулся я.

- Так то и говорю.

Девушка лежала с закрытыми глазами. Пузырь со льдом сполз на подушку. Я поправил его и снова проверил зрачки. Реакция на свет нормальная, анизокория прошла. Хороший знак. Пульс ровный, семьдесят два. Тошнота, по ее словам, значительно уменьшилась, почти исчезла. Возможно из-за того, что успокоилась.

- Ушел? - спросила она, не открывая глаз.

- Ушел. И вряд ли вернется.

- Хотелось бы на это надеяться.

Она помолчала.

- Спасибо. Мне уже лучше.

- Вам нужно остаться на ночь. Постельный режим, наблюдение. При сотрясении мозга возможны осложнения.

- Нет. - Она открыла глаза. - Нет, я не останусь.

- У вас травма головы. Вам необходим покой, тишина и постоянное наблюдение врача.

- Я умру среди этих стен. - Она приподнялась на локте и сразу побледнела. Пережидала головокружение, закусив губу. - Отвезите меня домой. Пожалуйста! Иначе я уйду сама.

Формально ее никто не имел права удерживать. Она не буйная, не в бреду, дееспособна. Насильно оставить можно только по решению врачебной комиссии, и то если пациент представляет опасность для себя или окружающих. Сотрясение мозга в этот список не входит.

- Хотя бы полежите еще час.

Она согласилась.

Час прошел быстро. Я снова проверил зрачки: анизокории нет. Тошнота прошла. Головокружение оставалось, но слабее. Пульс ровный, дыхание спокойное. Нарастания симптомов не было, даже наоборот.

Вариант без осложнений. Скорее всего. Но «скорее всего» - штука ненадежная.

- Но… я боюсь, что он будет ждать меня на дороге.

Кто это – «он», было понятно. В принципе, разумный страх. Пьяный кокаинист может запросто. И чего от него ждать… да чего угодно!

- Вы можете проводить меня? Я… я заплачу! Я действительно не могу здесь оставаться! Я не засну! Мне страшно здесь! Больница – это что-то ужасное… место, впитавшее боль! Мне на Потемкинскую, это почти рядом! Мне уже хорошо! Голова не болит!

Я вздохнул.

- Подождите минуту.

Я дошел до Беликова.

- Избитая любовником девушка просится домой. Говорит, что не может здесь оставаться, ей страшно. Натура тонкая, поэтическая. Сейчас ее состояние более-менее. Просит ее проводить.

Беликов пожал плечами.

- Ну пусть идет… или едет. Смысл здесь ей быть, если у нее от давление от паники поднимется. Не держать же ее под препаратами.

Потом усмехнулся.

- Ну и проводите, наверное, если есть желание. Рабочий день уже закончился. Только поосторожнее с этими поэтессами… Мало ли что!

- Обещаю не попасть ни в какую нехорошую историю!

- Ну, зачем прям так… Если без вреда для себя и окружающих, можете и попасть… Все, что без тяжелых последствий – допустимо!

- Понял, - засмеялся я и пошел в палату.

- Едем, - сказал я, вернувшись к девушке. – Никакой платы, разумеется, не надо.

Трофимов нашел извозчика, поприличней того, на котором Ада приехала. Кстати, это ее настоящее имя или поэтический псевдоним? Я помог девушке сесть в пролетку. Вечер был сырой, мелкая морось висела в воздухе. От Тверской до Потемкинской ехать десять минут, но я велел извозчику не торопиться.

- На Потемкинскую, дом шесть, - сказала она.

Дом оказался пятиэтажным доходным домом с внушительным фасадом, но запущенным подъездом. Парадная лестница, когда-то мраморная, была затерта до неузнаваемости. Перила шатались. На площадке третьего этажа горел один рожок, разгоняя темноту.

- Четвертый этаж, - сказала Ада. - Налево.

Она поднималась медленно, держась одной рукой за перила, другой за мою руку. Ей явно хотелось остановиться на минуту, но гордость не позволяла.

Квартира оказалась одной комнатой с высокими потолками. Лепнина на потолке местами осыпалась, обнажив серую штукатурку. Обои когда-то были голубыми, теперь выцвели до неопределенного. Огромное окно выходило на деревья Таврического сада, но сейчас шторы были задернуты, и в комнате стоял мрак.

- Не хочу яркого света, - сказала Ада и зажгла свечу. Вернее, огарок в бутылке из-под вина. Таких бутылок на пианино стояло штук шесть, все с оплывшими свечами. Само пианино было обшарпанное, с облупившимся лаком, но хорошей немецкой фирмы, это видно по форме корпуса.

На полу лежали стопки книг, перевязанные бечевкой. Между ними растрепанные журналы, я разглядел «Мир искусства» и «Весы». Кушетка у стены была накрыта яркой турецкой шалью, из-под которой торчала протертая обивка. На столе стояла изящная бронзовая чернильница рядом с чашкой недопитого чая. Чай давно остыл, на поверхности плавала пленка.

Пахло пылью, сладковатыми духами и папиросным дымом. В углу, в глиняном кувшине без воды, стояли засохшие розы. Лепестки осыпались на пол, и никто их не подметал.

Роскошная богемная бедность.

- Ложитесь, - сказал я. - Подушку выше. Шторы не открывать. Свеча пусть горит, если хотите, только на пламя не смотрите.

Она послушно легла на кушетку. Я проверил зрачки в последний раз: одинаковые, реагируют. Пульс шестьдесят восемь, ровный. Головокружение сохранялось, но она могла фиксировать взгляд.

- Пару дней лежать. Даже лучше не читать, не писать, не играть на пианино. Никакого яркого света. Если появится рвота, усилится головная боль или потеряете сознание, немедленно пошлите за врачом. Не за мной, за любым. Хотя лучше за мной, лечебница на Тверской, двенадцать, спросить Дмитриева.

- Два дня? - Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей отрубить руку.

- Мозг должен восстановиться. Если будете его нагружать, получите затяжные головные боли на месяцы.

Она откинулась на подушку и уставилась в потолок. Потом вдруг сказала:

- Вы хороший доктор. Но слишком правильный.

- Какой есть! – засмеялся я.

Она повернула голову ко мне и улыбнулась. Улыбка вышла слабая.

- Вот здесь, на столе, под бумагами.

Она показала рукой. Под исписанными листами и черновиками лежала тонкая тетрадка в синей обложке, без типографских надписей. На обложке было написано от руки: «А. Заречная. Осколки».

- Почитайте. Пожалуйста. Мне важно, понравится вам или нет.

Я раскрыл. Мелкий, но разборчивый почерк с сильным наклоном вправо. Стихи. Четверостишия, аккуратно пронумерованные.

Первое, что я прочел, было про луну, которая отражается в черной воде канала, и про тень, которая протягивает руки к этому отражению. Бледная луна, черная вода, тень, простирающая руки. Дальше шли увядшие лилии, разбитое зеркало, кровь на белом мраморе.

Ранний символизм. Модная мистика, обреченная любовь, непременная луна, непременная кровь. Все это было написано грамотно, с чувством ритма, весьма красиво. Рифмы чистые, размер выдержан. Видно, что она умеет, что у нее есть слух. Но каждый второй образ я уже читал. Не у нее, а вообще. У Бальмонта, у Сологуба, у кого-то еще. Поколение молодых поэтов, пишущих одно и то же разными словами.

Хотя нет, не совсем. Одно стихотворение зацепило. Про пустую комнату, где на стуле лежат чужие перчатки, и это страшнее, чем все луны и вся кровь. Строки простые, без мраморов и лилий.

- Ну? - спросила она с кушетки.

- Вам сейчас нельзя волноваться.

- Это значит, что плохо?

- Это значит, что у вас сотрясение мозга и вам нельзя волноваться.

Она рассмеялась и тут же схватилась за голову.

- Не смейтесь, - сказал я. - Серьезно.

- Вы первый человек, который не сказал мне «какая прелесть» после первого же стихотворения. Это внушает уважение.

Закрыл тетрадку и положил на стол.

- Одно стихотворение мне понравилось. Про перчатки на стуле.

- Правда? - Она приподнялась. - Его как раз никто не любит. Говорят, слишком просто.

- Ложитесь. Я оставляю валерьянку, двадцать капель три раза в день. Лед к виску на полчаса, потом перерыв, потом снова. Пить больше, есть легкое. И не вставайте без необходимости. У вас есть кто-нибудь?

- Что?

- Есть кто-то, кто за вами присмотрит? Соседка, прислуга, родственники? Еще кто-то?

Она покачала головой.

- Квартирная хозяйка внизу. Но она не любит, когда я ее беспокою. Но я ее все-таки попрошу, деваться некуда.

Одна, в четвертом этаже, с сотрясением мозга и буйным бывшим любовником под окнами. Прекрасно.

- Если придет… ваш бывший друг, не открывайте. Заприте дверь за мной.

- Хорошо.

Она кивнула.

Я пошел к двери. На пороге обернулся. Она лежала на кушетке под турецкой шалью, в полумраке, среди книг и засохших роз. Свеча в бутылке догорала, бросая на стену длинные тени. Прямо-таки иллюстрация к ее стихам.

Я вышел на лестницу и прикрыл за собой дверь.

*****

Иногда мне задают вопросы - сюжеты картинок к главам выдуманы или нет? Я говорю, что бывает по-всякому, однако, думаю, большинство в этом сомневается. Но!

В первом томе у меня к одной главе стояла такая картинка.

Казалось бы, фантазия автора ушла куда-то не туда. Папа Римский и листья коки явно не сочетаются. Но не все так просто!

Папа Лев XIII и кокаиновое вино «Мариани»

Тот самый Папа Римский — это Лев XIII (в миру Винченцо Джоаккино Луиджи Печчи), возглавлявший католическую церковь с 1878 по 1903 год. Информация о его пристрастии к кокаиновому вину абсолютно достоверна и является одним из самых ярких примеров отношения медицины и общества к стимуляторам на рубеже XIX–XX веков.

Речь идет о знаменитом «Вине Мариани» (Vin Mariani). В 1863 году корсиканский химик и предприниматель Анджело Мариани создал тонизирующий напиток, соединив первоклассное вино из Бордо с экстрактом листьев перуанской коки.

В те годы кокаин не был запрещен. Более того, он считался передовым, чудодейственным средством от истощения, меланхолии и желудочных расстройств. Алкоголь из вина служил отличным растворителем, вытягивая кокаин из листьев. В результате их соединения образовывалось вещество кокаэтилен — мощный стимулятор, который действовал дольше и вызывал более сильную эйфорию, чем обычный кокаин. Стандартная бутылка содержала около 200 миллиграммов кокаина.

Папа Лев XIII был не просто рядовым потребителем, а самым статусным «амбассадором» этого бренда в мире.

Походная фляжка: Исторические свидетельства утверждают, что понтифик постоянно носил с собой специальную фляжку с Vin Mariani, спрятанную под сутаной. Он прикладывался к ней, чтобы «поддержать силы» во время длительных богослужений, приемов и в моменты физической слабости (Лев XIII дожил до 93 лет).

Золотая медаль Ватикана: В знак высочайшей признательности Папа Римский наградил Анджело Мариани специальной Золотой медалью Ватикана с формулировкой «За благотворное влияние, оказанное на здоровье Его Святейшества».

Лицо рекламной кампании: Понтифик официально позволил Мариани использовать свой портрет и слова одобрения на рекламных плакатах и в буклетах. Это был беспрецедентный маркетинговый ход: напиток, который рекламирует сам наместник Бога на земле, обрел колоссальную популярность среди католиков всего мира.

И еще!

Лев XIII находился в хорошей компании. В клубе преданных поклонников «Вина Мариани» состояли королева Великобритании Виктория, изобретатель Томас Эдисон, писатели Жюль Верн, Эмиль Золя, Александр Дюма и Герберт Уэллс, а также президенты США Улисс Грант и Уильям Маккинли. Да, президенты США вполне себе кое-что позволяли.

Конец этой эпохе наступил в начале XX века (между 1906 и 1914 годами), когда медицинское сообщество окончательно признало кокаин наркотиком, вызывающим разрушительную зависимость. Законодательные ограничения заставили производителей извлечь кокаин из рецептуры, что привело к закату «Вина Мариани». (Кстати, в США на волне популярности этого вина фармацевт Джон Пембертон создал свой безалкогольный аналог с кокой и орехами кола — будущую Coca-Cola).

Вот перевод фраз с французского на этом рекламном плакате:

Верхняя лента (заголовок):

Sa Sainteté LE PAPE LÉON XIII — Его Святейшество ПАПА ЛЕВ XIIIADOPTE ET RECOMMANDE — ПРИНИМАЕТ И РЕКОМЕНДУЕТ

В центре (главное название):

VIN MARIANI — ВИНО МАРИАНИA LA COCA DU PÉROU — С ПЕРУАНСКОЙ КОКОЙ

Текстовые блоки слева:

FORTIFIANT LE PLUS PUISSANT! — САМОЕ МОЩНОЕ УКРЕПЛЯЮЩЕЕ СРЕДСТВО!RÉGÉNÉRATEUR DU SYSTÈME NERVEUX! — ВОССТАНАВЛИВАЕТ НЕРВНУЮ СИСТЕМУ!

Текстовые блоки справа:

LÉON XIII INSCRIPTION PONT. MAX. — ЛЕВ XIII, НАДПИСЬ, ВЕЛИКИЙ ПОНТИФИК (Pontifex Maximus).COMBAT L'ÉPUISEMENT, LA MÉLANCOLIE, LA FATIGUE. — БОРЕТСЯ С ИСТОЩЕНИЕМ, МЕЛАНХОЛИЕЙ, УСТАЛОСТЬЮ.

Текст на свитке внизу по центру (цитата Папы):

VIN MARIANI est un breuvage souverain qui me redonne les forces et la vigueur. Je l'apprécie grandement. - LÉON XIII P.P.«ВИНО МАРИАНИ — это превосходный напиток, который возвращает мне силы и бодрость. Я его очень высоко ценю. — ЛЕВ XIII P.P.»

Самая нижняя строчка:

Lithograph. — Литография.VIN MARIANI - 41, Bould Haussmann, PARIS. - En vente dans toutes les Pharmacies. — ВИНО МАРИАНИ - Бульвар Осман, 41, ПАРИЖ. - Продается во всех аптеках.

Ну и... как говорится, раз пошла такая пьянка...

Почему бы и нет, в конце концов! По крайней мере, вреда для организма куда меньше, чем от вышеупомянутого напитка!

Глава 6

Беликов вызвал меня к себе после обхода.

- Садитесь, Вадим Александрович.

Его лицо сегодня почему-то казалось старше и более усталым, чем обычно.

- Я навел кое-какие справки. Устраивайтесь поудобнее, разговор будет длинный.

Я приготовился слушать. Беликов помолчал, подбирая слова.

- Вы мне рассказывали об Извекове и циркуляре. Я после этого поговорил с одним человеком в канцелярии градоначальства. Неформально, разумеется. Спросил в общих чертах: если на человека в качестве мести наложена неблагонадежность по ложному доносу, есть ли способ это оспорить на практике? Как лучше сделать? Понятно, что надежных способов нет, но все-таки. Криминал – то есть попытка договориться за деньги нам не подходит.

- И что вам ответили?

- Предложили подать Прошение на имя градоначальника. С ходатайством от лиц, готовых поручиться за просителя.

Беликов надел очки и откинулся на стуле.

- Гарантий, повторю, никаких. Прошение может пролежать месяц. Может два, три, четыре. Может быть отклонено без объяснения причин. Но!

Он поднял палец.

- Сейчас у нас есть кое-что, чего не было раньше. Решение комиссии Хирургического общества. Официальный документ, признающий метод. Там стоит ваше имя. А врачи нашей больницы готовы письменно засвидетельствовать вашу роль и вашу благонадежность.

Я начал благодарить, но Беликов меня остановил.

- Не надо, это неуместно. Я, в конце концов, делаю это не из сантиментов, не только из желания восстановить справедливость. Мне нужен врач, а не палатный надзиратель, который притворяется врачом. Эту нелепость я хочу устранить.

- Александр Павлович, я должен вам сказать одну вещь.

- Слушаю.

- Если я подам это прошение, мое имя появится в канцелярии градоначальства. Бумага пойдет по инстанциям. Кто-то может сопоставить: палатный надзиратель при лечебнице в прошении просит снять неблагонадежность. Баранов может узнать. И что в результате будет?

Беликов кивнул. Он об этом уже явно думал.

- Баранов пока не в курсе. – ответил он. - Формально вы палатный надзиратель, при зачислении на эту должность проверка благонадежности не требуется. Но Баранов опытный чиновник, у него свои каналы, свои знакомства в управе, он любит знать все на свете. Если до него дойдет, что при лечебнице работает человек с отметкой в карточке, он может устроить неприятности. И мне, и вам. Для него бумага важнее людей… и важнее намного.

- Значит, риск.

- Значит, риск, - повторил Беликов. - Причем я не могу гарантировать ни результат прошения, ни тайну. Могу гарантировать только одно: никто из врачей вас не сдаст. Ни Веденский, ни Лебедев, ни Кулагин. За это я ручаюсь.

Он посмотрел на меня поверх очков.

- Решать вам, Вадим Александрович. Я не тороплю. Если хотите, возьмите день на размышление.

Но какой смысл тут размышлять? Да, риск. Теоретически в результате я могу лишиться неформального места врача, которое сейчас занимаю. Но без риска ничего не получится.

- Не нужен день. Я готов.

Беликов кивнул так, будто другого ответа не ждал.

- Тогда будем писать.

Он достал из ящика стола лист хорошей плотной бумаги, второй такой же, и чернильницу с новым пером. Пододвинул мне.

- Прошение пишете вы. От своего имени, на имя градоначальника. Я продиктую. Слова и манера изложения вам наверняка не очень понравятся, но выбора нет. Потом я напишу ходатайство от лечебницы, и каждый из врачей добавит свой отзыв.

Я взял перо. Беликов диктовал, останавливаясь после каждой фразы.

- Его Превосходительству Господину Санкт-Петербургскому Градоначальнику генерал-лейтенанту Дмитрию Фёдоровичу Трепову от мещанина Вадима Александровича Дмитриева, проживающего в Санкт-Петербурге, Суворовский проспект, д.18, кв. 10, служащего при Городской лечебнице на Тверской улице.

Я писал медленно. Рука не дрожала, но ощущение было странное: будто заполняешь бланк, от которого зависит, выпустят тебя из камеры или нет.

- Покорнейше имею честь довести до сведения Вашего Превосходительства, что я внесен в число лиц, признаваемых неблагонадежными, вследствие обстоятельств, происхождение коих основано на ложных представлениях о моем поведении и образе мыслей.

Формулировка была обтекаемой. Ни имени Извекова, ни слова «незаконно». Беликов объяснил: в таких бумагах не обвиняют и не жалуются. Просят. Упоминать Извекова (или их обоих) не стоит, хотя один и отправился в отставку, а второй вообще под следствием, потому что может получиться что-то вроде «не то он украл, не то у него украли, короче, замешан в краже».

- Я не состоял ни в каких тайных либо противозаконных обществах, не принимал участия в политических собраниях, не распространял запрещенных сочинений и не дозволял себе действий, противных установленному порядку.

- Здесь, - сказал Беликов, - добавьте о работе при лечебнице. И о методе. Коротко, без подробностей. Упомяните военное время и пользу для раненых. Это сейчас действует на чиновников лучше любых рекомендаций.

Я дописал. Беликов прочитал, одобрительно кивнул.

- Хорошо. Теперь заключение.

- Покорнейше прошу Ваше Превосходительство повелеть пересмотреть имеющиеся обо мне сведения и, если признано будет возможным, снять с меня подозрения, препятствующие моей дальнейшей службе и занятиям медицинским делом.

Я поставил подпись и число. Октября двадцатого дня 1904 года. Санкт-Петербург. Потом сделал копию.

Пока чернила сохли, Беликов сел за свой стол и начал писать ходатайство. Перо шло быстро, он явно обдумал текст заранее.

«Удостоверяю, что состоящий при лечебнице Вадим Александрович Дмитриев проявил себя человеком поведения трезвого и к беспорядкам не замеченным. Обнаруживает необыкновенное усердие к медицинскому делу. Предложены и практически испытаны новые способы оказания помощи при угнетении дыхания.»

Сухо, по-канцелярски, без лишнего слова. Так и нужно.

Беликов расписался и промокнул лист.

- Теперь врачи. Я попрошу каждого написать по нескольку строк.

Лебедев зашел через пару минут. Прочитал мое прошение, одобрительно хмыкнул и написал решительно свой отзыв. Не вдаваясь в детали, засвидетельствовал мою порядочность и полезность. Расписался, отодвинул лист.

- Ерунда какая, - сказал он. – Не похожи вы на бомбиста. Ну разве что издалека и в темноте.

Кулагин пришел следом. Немного волновался Долго подбирал слова, один раз что-то ему очень не понравилось, решил переписать. Получилось коротко и сдержанно, но по существу.

Отзыв Веденского оказался самым длинным. Он не удержался от того, чтобы вставить: «В политических разговорах участия не принимает, все время проводит при больнице и в занятиях медицинского свойства». Потом добавил строчку о моей роли в разработке метода реанимации и о спасении отравленных рабочих.

- Борис Михайлович, - сказал Беликов, просмотрев его текст, - вы бы еще роман написали.

- Пусть знают, - ответил Веденский. – Краткость не всегда сестра таланта.

Получилась стопка из шести листов. Беликов приложил к ним заверенную копию решения комиссии Хирургического общества, которую хранил у себя в столе.

Беликов открыл шкаф, достал конверт и велел написать адрес канцелярии градоначальства как можно более разборчивым почерком.

- Но не бросайте в ящик. Отнесите лично в канцелярию и получите входящий номер на копии. Иначе запросто потеряется.

Я вложил бумаги в конверт, запечатал его.

Семь листов. Четыре врача, которых я знаю почти что пару недель, поставили свои подписи. Каждый из них знает, что это не пустая формальность. Если кто-то наверху решит проверить, почему врачи казенной лечебницы ходатайствуют за неблагонадежного, черт его знает, как это может повернуться. Но шаг сделан.

Я спрятал конверт во внутренний карман и вышел из кабинета.

Ехал на конке. Народу было немного, день будний, середина дня. Кондуктор пробил билет и отвернулся. За окном проплывали вывески, мокрые деревья, городовой на перекрестке.

Здание градоначальства на Гороховой я нашел без труда. Серый трехэтажный дом с колоннами, у парадного входа стоял городовой в длинной шинели. Во дворе несколько извозчичьих пролеток. У ворот курили двое курьеров в форменных фуражках.

Длинный коридор с высоким потолком, крашеные стены. На деревянных скамьях вдоль стены сидели просители. Отставной офицер с Георгием на сюртуке, рядом женщина в черном платье, дальше мужик в новом картузе, видимо, пришел по какому-то дворовому делу. Все молчали. Офицер смотрел в одну точку на стене. Женщина в черном перебирала пальцами край платка.

В конце коридора была дверь с табличкой «Канцелярия». За ней оказалась большая комната с тремя столами. Конторки завалены бумагами, папками, конвертами. У дальней стены шкаф с журналами.

За первым столом сидел чиновник в вицмундире, лет сорока, с чернильными пятнами на пальцах. Перед ним стоял раскрытый журнал и стопка входящих бумаг. Рядом писарь помоложе что-то переписывал набело, макая перо в чернильницу.

- Прошение на имя господина градоначальника, - сказал я.

Чиновник поднял глаза. Посмотрел на меня без интереса, принял конверт, мельком глянул на адрес. Раскрыл журнал, обмакнул перо, записал что-то мелким почерком.

- Копия имеется?

Я подал второй лист. Чиновник достал штемпель из ящика стола, стукнул им по чернильной подушке и поставил оттиск на копии. Потом аккуратно вывел номер и дату.

- Принято, - сказал он и вернул мне лист.

Я забрал его. Чиновник уже не смотрел на меня.

В коридоре просители сидели все так же. Офицер не шевельнулся. Женщина в черном теперь смотрела в окно.

На улице накрапывал дождь. Извозчики у ворот подняли кожаные верхи пролеток. Я постоял на крыльце, застегнул пальто и пошел к конке.

Копия лежала в портфеле. Входящий номер четыреста семнадцать. Дата сегодняшняя. Все как велел Беликов.

Теперь только ждать.

Но когда я вернулся в больницу, ко мне подошел курьер.

Он ждал около входа.

Невысокий парень в форменной фуражке, с кожаной сумкой через плечо. Переминался с ноги на ногу и, завидев меня, шагнул навстречу.

- Дмитриев, Вадим Александрович, верно? Мне сказали, что вы должны скоро приехать.

- Он самый.

- Вам срочное.

Конверт был казенный, плотный, без обратного адреса. Я расписался в книжке, и курьер тут же ушел.

Внутри лежал один лист. Петр Андреевич Лыков писал четко, без завитушек, каждая буква отдельно, как в его протоколе.

«Милостивый государь Вадим Александрович,

Спешу сообщить Вам, что действительный статский советник С. И. Рахманов вернулся из-за границы и прибудет ко мне завтра к одиннадцати часам утра. Сергей Иванович выражал самое горячее желание лично засвидетельствовать Вам свою признательность за спасение его и его семейства от рук злоумышленника. Буду рад устроить Вашу встречу. Прошу Вас подойти к двенадцати часам по нижеуказанному адресу.

С совершенным почтением,

П. А. Лыков,

следователь по особо важным делам Окружного суда».

Ага! Рахманов. Тот самый чиновник, которого осенью чуть не разнесло бомбой вместе с каретой, с женой и детьми. Я тогда сбил с ног студента-бомбиста Дашкова за секунду до броска, и Рахманов даже не узнал, кому обязан. Уехал за границу с семьей чуть ли не на следующий день.

И вот Рахманов вернулся. И хочет отблагодарить. Запомнил Лыков, что я просил о встрече С Рахмановым. Ничего зазорного нет в том, что я хочу попросить его о содействии в ликвидации формуляра о моей неблагонадежности.

Он действительный статский советник. Четвертый класс Табели о рангах, равный генерал-майору. Человек с прямым доступом к министрам и директорам департаментов.

Хочет отблагодарить. Ну хорошо. Посмотрим, как далеко простирается его благодарность.

Лыков не стал бы писать срочное письмо из вежливости. Он понимает мое положение. И если он устраивает эту встречу, значит, Рахманов действительно настроен серьезно.

Я сложил письмо, убрал в карман и посмотрел на часы. Завтра в двенадцать.

Ладно. Нужно дожить до завтра.

А теперь, как я решил день назад, надо поговорить с Беликовым о других моих медицинских предложениях. Метод дыхательной реанимации послужил эдаким тараном, проломил, пусть и с огромным трудом, бюрократическую стену, пора приниматься за более сложное. И лучше не медлить.

Я поднялся на второй этаж, постучал в кабинет Беликова и открыл дверь.

Беликов сидел у себя за столом и что-то писал.

- Вадим Александрович, - он кивнул, не поднимая головы. - Садитесь. Минуту.

Дописал строчку, отложил перо. Снял очки, потер переносицу.

- Слушаю. Отвезли письмо?

Я сел напротив и сказал:

- Да, все хорошо. Александр Павлович, мне нужно вам кое-что рассказать.

- У меня есть три разработки, - сказал я. - Все три я делал сам, в домашних условиях. Все испытаны на реальных пациентах и дали результат.

Беликов откинулся на спинку стула. Очки блеснули в свете окна.

- Очень любопытно. Рассказывайте по порядку.

Начал я с пенициллина. Это было самое сложное для объяснения, но я решил, что после него с остальным будет легче.

- Вы знаете, что некоторые плесневые грибки подавляют рост бактерий, - сказал я.

- Слышал что-то такое, но это, как я понимаю, больше гипотеза, серьезных подтверждений этому нет. Дальше лабораторных наблюдений дело вроде не пошло, да и там получилось много неясного.

- У меня пошло. Я выращивал плесень рода Penicillium на дынях. Собирал жидкость, которую грибок выделяет в питательную среду. Экстрагировал из нее действующее вещество и смешивал с ланолином. Получилась мазь.

Беликов некоторое время молчал.

- На дынях, - повторил он.

- Да. Плесень растет на них охотнее всего. Нужна определенная температура. Я подобрал условия. Это заняло несколько недель.

- Где?

- В своей квартире на Суворовском. У меня там маленькая лаборатория. Термостат из деревянного ящика, стеклянная посуда и прочее. Криостат для хранения я делал с применением колотого льда с солью.

Беликов потер переносицу.

- И эта мазь эта работала? Испытывали ее?

- Работает. Я лечил ею флегмону предплечья у купца. Рука была в таком состоянии, что ему грозила ампутация. После применения мази воспаление начало спадать на вторые сутки. Через неделю рана чистая, грануляции, никакого нагноения.

- Один случай.

- Один задокументированный. Но я проверял действие экстракта на чашках с посевами. Зоны подавления роста стабильные, воспроизводимые.

Он встал и подошел к окну. Постоял, глядя во двор, где Никита мел дорожку. Повернулся.

- Да, очень интересно. Продолжайте.

- Второе. Бриллиантовый зеленый. Синтетический краситель трифенилметанового ряда. Я получил его в виде раствора и применял как антисептик для обработки ран и ссадин.

- Краситель? Как антисептик?

- Именно. Он уничтожает бактерии при контакте. При этом не обжигает ткани, в отличие от карболовой кислоты, и не высушивает, как спирт. Стоит копейки в производстве. Наносится кисточкой или тампоном. Синтез я провел у себя в кладовке. Ингредиенты очень дешевы, требуется лишь немного терпения. Главная проблема – очистка, потому что изначально в нем есть ядовитые примеси.

- В кладовке, - сказал Беликов.

- Да. Она у меня достаточно большая. Реакция конденсации. Ничего сверхъестественного.

- И вы пробовали это на людях?

- Да. Мелкие раны, ссадины, порезы. Ни одного нагноения.

Беликов сел обратно. Положил руки на стол, сцепил пальцы.

- И еще что-то у вас?

- Да. Активированный уголь. Обычный древесный уголь, прокаленный при высокой температуре с обработкой паром. После такой обработки он приобретает пористую структуру и способность впитывать токсины. Принимается внутрь при отравлениях. Связывает яд в кишечнике, не дает ему всосаться в кровь.

- Это я могу себе представить, - сказал Беликов. - Уголь и без того применяют при желудочных расстройствах. Народное средство.

- Народное средство работает плохо. Обычный уголь имеет малую поверхность. Активированный уголь, благодаря пористости, вбирает в десятки и сотни раз больше. Я делал его с помощью арендованной печи. Совершенно ничего сложного. На людях пока не испытывал, но тут все очень однозначно. Краситель из воды уголь вытягивает в два счета.

Беликов встал, прошелся по кабинету.

- И что вы делали со всем этим?

- Пытался предложить. С пенициллиновой мазью я ходил по больницам – везде получил отказы. Реакция одинаковая. Кто-то крутил пальцем у виска. Кто-то вежливо кивал и провожал до двери. Ларионов с Обуховской заинтересовался, но сказал, что не может на практике этим заниматься. А потом он уехал в Москву.

- А уголь?

- Уголь я возил в военное министерство. К генерал-майору Столбову. Через военных медиков чудом получил аудиенцию. Объяснял, показал ему опыт с красителем. Столбов назвал уголь золой и сказал, что этим нужно кормить крестьян из дальней губернии, а для солдат есть патентованные немецкие лекарства.

Беликов покачал головой.

- Но как вы к этому пришли?

- В основном, из разговоров с гостями Извекова. То, о чем я говорил, высказывалось больше как идеи – поговорили, попробовали и забыли. Ну а я человек по природе деятельный и настырный, решил довести это до практики.

Он кивнул. Сел за стол. Помолчал, постукивая костяшками пальцев по столешнице.

- Хорошо. Давайте я скажу вам, что я думаю. Как человек, который тридцать лет работает в казенной медицине и знает, как здесь все устроено. Предположим, что все, о чем вы сказали, действительно работает. Я говорю «предположим» не потому, что не доверяю вам, а как человек, который обязан мыслить научно и аккуратно.

Я кивнул.

- Из трех ваших разработок наименьшие трудности будут с углем. Уголь есть уголь. Его дают при расстройствах желудка с незапамятных времен. Идея прокалить его и сделать более пористым никого не испугает. Это улучшение известного средства. Скажут: ну хорошо, пусть будет уголь получше. Вопрос лишь в том, чтобы доказать, что ваша обработка действительно повышает эффективность. Нужны опыты, протоколы, цифры. Это, думаю, можно сделать. От прокаливания угля он ядовитым не станет, хотя и здесь понадобятся опыты. Да и заключения химиков тоже не помешают.

Он помолчал.

- Теперь краситель. Бриллиантовый зеленый, вы сказали?

- Да.

- Синтетический краситель в качестве антисептика. Это уже сложнее. Потому что вы предлагаете мазать людей краской. Не карболкой, не йодоформом, не сулемой, то есть не тем, к чему врачи привыкли, а промышленным красителем. Реакция будет предсказуемая. Скажут: он сумасшедший, он красит пациентов.

- Но это работает!

- Вопрос не в том, работает ли оно. Вопрос в том, как это воспримут. Аптекарь наш, Зайцев, когда услышит, что я разрешил мазать больных красителем, который в аптечных справочниках не значится, и скажет, что он снимает с себя ответственность. И будет в своем праве. Провизор по закону отвечает за каждый грамм того, что выдает. Баранов, узнав об этом, тоже не обрадуется. Как отреагируют чиновники, узнав, что больные стали зеленого цвета, можно только предположить.

- А с пенициллином будет еще хуже, - сказал я.

- С пенициллином будет хуже всего, - согласился Беликов. - Потому что вы предлагаете лечить людей плесенью. Не улучшенным углем и даже не краской, а плесенью. Грибком. Продуктом гниения. Для любого врача, для любого чиновника, для любого пациента это звучит как шарлатанство. Или как безумие. Или как то и другое сразу.

Он снял очки и аккуратно положил их на стол.

- При этом я вам в принципе верю.

Затем он усмехнулся. Первый раз за весь разговор.

- Но верить и внедрять, Вадим Александрович, это разные вещи. Если мы здесь своим решением начнем мазать людей плесенью и красителем, произойдет следующее. Зайцев напишет рапорт, Баранов напишет рапорт. Оба рапорта окажутся у главного врачебного инспектора. И на нашу лечебницу обрушатся проверки. Не потому, что лекарства не работают. А потому, что мы занимаемся странными вещами.

Получается, тот же тупик, в который я упирался раньше. Лекарство есть, но дать его нельзя. Потому что не положено. Потому что не в фармакопее. Потому что никто не возьмет на себя ответственность.

- И что же теперь делать? - спросил я. – Я не верю, что «все пропало».

Беликов поднял руку.

- Дайте мне спокойно подумать. Один день. Взвесить все. Завтра я скажу вам, что можно сделать и в каком порядке.

Он посмотрел на меня внимательно.

- Вы ведь терпеливый человек, Вадим Александрович?

- Не особенно.

- Придется стать таковым. Мы будем это делать правильно. Медленно, аккуратно и по закону. Иначе погубим и себя, и ваши лекарства. А теперь позвольте мне закончить мои дела, а затем в одиночестве поразмыслить над тем, что вы сообщили.

Он взял перо и вернулся к своему отчету. Разговор был окончен.

Я пошел в ординаторскую, сел за стол и тут дверь приоткрылась. Веденский.

- Вадим Александрович, вам, похоже, письмо.

- Спасибо, я уже получил, - ответил я.

- Нет, это другое. Какой-то мальчишка только что прибежал, вас спрашивает. Я как раз с улицы заходил.

Это что еще такое, подумал я. Письмо от Лыкова доставил совсем не мальчик.

Я пошел на улицу.

…Лет двенадцати, в картузе набекрень, замызганной куртке и ботинках без шнурков. Рассыльный из тех, что мотаются по городу за пятак, разнося записки и мелкие пакеты.

- Вам велено передать, - он протянул конверт и шмыгнул носом. - И ждать ответа велено.

Конверт был дешевый, без печати. Адрес больницы написан фиолетовыми чернилами, крупным женским почерком с характерным нажимом на вертикальных штрихах. Обратного адреса не было.

Я вскрыл его прямо на улице.

Вадим Александрович,

Спешу доложить Вам о ходе лечения, поскольку Вы, вероятно, потребуете отчёта. Чувствую себя прекрасно, голова не кружится, аппетит вернулся. Эдуард не появлялся и, кажется, не появится. Общие знакомые передали, что он уехал в Москву читать стихи в каком-то салоне. Бог с ним.

Но пишу я не затем. Завтра вечером, в восемь часов, у Софьи Николаевны Бартеневой собираются читать стихи и спорить о новых книгах. Обещают несколько интересных людей, а главное, будет молодой поэт Александр Блок. Он не слишком известен, но о нём говорят, и отзывы весьма лестные. Кто знает, быть может, через несколько лет все станут хвастаться, что слышали его в гостиной, где не хватало стульев.

Если врачебная строгость позволит Вам выпустить меня из-под домашнего ареста хотя бы на один вечер, то, быть может, Вы согласитесь составить мне компанию? Обещаю не пить вина, не спорить с поэтами и не падать в обморок без предварительного предупреждения.

Ваша послушная пациентка,

А. Заречная

Вот как! Быстро девушка поправилась. Хотя случай у нее был не тяжелый, на литературные вечера ходить пока, конечно, нежелательно.

Литературный вечер – там наверняка накурено, душно, шум. Не лучшее место для человека, у которого только что случилось сотрясение мозга.

С другой стороны, она точно не тот человек, который будет соблюдать постельный режим. Разрешу я ей или нет – отправится однозначно.

И кто будет на вечере, однако…

Об Александре Блоке я, разумеется, знал. Но сейчас, осенью четвертого года, он был еще почти никем. Двадцатичетырехлетний выпускник университета, напечатавший первую книгу стихов год назад. Тираж, кажется, разошелся плохо. Символисты его уже заметили, широкая публика еще нет. Я читал заметки в газетах.

Интересно. Крайне интересно, если честно.

Мальчишка топтался у стены, ковыряя штукатурку ногтем. Ждал ответа.

Ну и потом… она после травмы. Ее бывший, конечно, уехал, но мало ли. А если вдруг ей станет нехорошо? Головная боль, тошнота? В комнате, набитой литераторами, ей никто не поможет. Они ей вместо нашатыря Верлена прочтут.

Да и девушка она красивая.

В общем, сопровожу ее на вечер. Врачебный долг велит! Именно он и ничто другое! Кто не согласен – докажите, а потом улыбайтесь!

Я попросил мальчишку подождать, зашел в ординаторскую, взял лист бумаги и перо. Подумал секунду.

Милостивая государыня,

рад, что лечение идет благополучно. Выход в свет разрешаю при условии, что Вы немедленно уйдете, если почувствуете головную боль или головокружение. Если вы не возражаете, буду у Вас к семи тридцати, и мы сможем затем вместе с Вами отправиться к Софье Николаевне.

С почтением,

В. Дмитриев

Думаю, нормально.

Сложил листок вчетверо, запечатал в конверт, написал на обороте "А. Заречной", и отнес рассыльному.

- Отнеси барышне. Скажи, доктор просил передать.

Мальчишка сунул записку за пазуху и побежал, чуть не налетев на Прохора. Тот посторонился, пропуская его, и посмотрел на меня со специфическим выражением, которое у людей означает "ну-ну". Неужели он о чем-то догадывался?

Беликов поймал меня в коридоре.

- Вадим Александрович, одну минуту.

Я решил, что разговор зайдет о моем пенициллине и прочем. Ан нет.

- Вам придется сегодня остаться на ночное дежурство, хоть вы врач и неофициально и с вами все равно должен будет остаться еще кто-то из ординаторов.

- Хорошо, конечно.

- А почему так… Пошли разговоры. Не от врачей, от прочего персонала. Что новый доктор, мол, работает меньше остальных. Днем побудет и домой. А другие, значит, дежурят по ночам. Всем ведь не объяснишь, что вы по бумагам палатный надзиратель, да они и не поймут.

- Понимаю.

- Ну вот и славно. Иногда придется оставаться. Не каждый день, но время от времени. Однако формально, повторю, вы один дежурить не можете, поэтому сегодня с вами будет Лебедев. Я сказал ему.

- Александр Павлович, я без возражений.

Лебедев отнесся к совместному дежурству философски.

- Ну значит, подежурим, - он пожал плечами. – Не волнуйтесь, ночи, слава богу, не все кошмарные, со множеством пострадавших. Я буду читать книгу, а потом – спать. Если что, растолкают.

- Я пока пойду погуляю по двору. А там видно будет.

- Валяйте.

Вечер стоял теплый для октября. Ни ветра, ни дождя. Редкость для Петербурга, и я вышел во двор. Фонарь у заднего крыльца света давал немного, а дальше темнота загустевала: хозяйственные строения, дровяной сарай, забор становились черными тенями. За забором невидимая Тверская, редкий стук лошадиных копыт.

Рыжик сидел у своей будки. Обычно он встречал меня как старого друга, тыкался мордой в колени, вилял хвостом. Сегодня он не двинулся с места.

- Что, брат?

Пес смотрел на меня снизу вверх. Глаза тоскливые. Испуганные. Так собаки смотрят перед грозой.

- Все хорошо. Чего ты?

Рыжик не шевельнулся. Только уши прижал и отвел взгляд.

Я присел, погладил его по голове. Шерсть сухая, теплая. Нос мокрый, дыхание ровное. Не болен. Просто ему было не по себе.

Мне тоже стало не по себе. Хотя глупость, конечно. Мало ли. Я потрепал его за ухом и пошел обратно.

В больнице было тихо. Больные спали. Трофимов сидел за столом в приемной и что-то записывал.

Лебедев не оторвался от книги, когда я заглянул в ординаторскую. Я лег на диван, подложил под голову подушку, выданную Дарьей. Закрыл глаза.

Сон не шел. Больничная тишина отличается от домашней. Дома тишина мертвая, а здесь живая. Кто-то кашлял за стеной. Скрипнула кровать. Шаги по коридору. Стук двери. Снова тишина.

Часы в ординаторской пробили полночь. Лебедев захлопнул книгу.

- Пойду пройдусь и спать, - сказал он и вышел.

Минут через двадцать вернулся.

- Все спокойно.

Он улегся на второй диван.

Стук в наружную дверь раздался около часа ночи. Били так, что слышно было в ординаторской. Непонятно, зачем стучали, ведь дверь больницы не запиралась. Потом крик Прохора: «Иду, иду!». Топот. Голоса. Крик «Врача!»

Мы с Лебедевым выскочили одновременно. В приемной уже суетился Трофимов. Кроме сотрудников больницы, тут находилось двое: пожилой извозчик в армяке и молодой человек.

Парень сидел на лавке. Лицо у него было в крови. Не от раны - кровь шла из носа и изо рта. Волосы опалены. Брови обгорели. Одежда, когда-то хорошая, обгорела местами до дыр. Под обгоревшим сукном виднелась тонкая ткань сорочки. Ботинки на нем были дорогие, заказные, с характерным узким мыском. Явно не мастеровой и не приказчик.

Парень хрипел. Хрип шел из горла, с каждым вдохом нарастая. Глаза мутные, полузакрытые. Лет двадцать, может двадцать два.

- Что случилось? - спросил вбежавший Лебедев у извозчика.

- Стоял я у Таврического. Дремал. И тут бабахнуло. Не сильно, но здорово. Я думал, газ рванул. Потом слышу, кто-то идет, спотыкается. Этот вот! Весь в крови, одежда дымится. Говорит: отвези в больницу. Ну я и повез. Тут близко. А пока ехали, он хрипеть начал. Говорить перестал. Совсем плохой уже был. Я думал, помрет в коляске.

Пока ямщик рассказывал, я наклонился к парню. Хрип был инспираторный, на вдохе. С каждым вдохом звук становился грубее. Так называемый стридор. Губы обожжены. Когда я заглянул в рот, насколько позволял свет, увидел слизистую - красную, отечную, с пузырями.

- Ожог дыхательных путей, - сказал я.

Лебедев уже понял сам. По его лицу было видно.

- Гортань отекает, - сказал он. – Несколько минут, и все.

Парень перестал сидеть и завалился набок на лавке. Хрип усилился, превратился в свист. Воздух пробивался через сужающуюся щель, и щель эта закрывалась на глазах.

Лебедев и я одновременно подхватили его и понесли по коридору. Трофимов бежал впереди, открывая двери. Наверх, на второй этаж, в операционную.

- Зажги все лампы! - крикнул Лебедев фельдшеру.

Мы положили парня на стол. Он уже почти не дышал. Кожа посинела, сначала губы, потом пальцы. Цианоз нарастал. Он дернулся на столе, тело изогнулось. Мышцы шеи напряглись так, что проступили жилы. Каждый вдох давался ему как последний.

- Трахеотомия, - сказал Лебедев и потянулся к инструментам.

- Не успеем, - ответил я.

Лебедев остановился. Он понимал. Классическое горлосечение, даже в опытных руках, это минуты. Разрез, крючки, раздвинуть мышцы, оттянуть или перевязать перешеек щитовидной железы. А перешеек, как всегда, в сети кровеносных сосудов. Одно неловкое движение, и кровь зальет операционное поле. Даже если все сделать правильно, нужно время. Пять минут минимум. У этого парня пяти минут не было.

- Тогда что? - спросил Лебедев.

Я не ответил.

Левой рукой я нащупал на шее парня щитовидный хрящ. Кадык. Скользнул пальцем вниз. Под хрящом ямка. Маленькая, с ноготь мизинца. Перстнещитовидная мембрана. Прямо под кожей, без мышц, без крупных сосудов, без этой проклятой щитовидной железы. За мембраной сразу трахея.

Я схватил скальпель со столика. Левой рукой зафиксировал гортань, прижав кадык большим и указательным пальцами. Кожа на шее обожжена, скользкая от крови и сукровицы. Я нащупал ямку кончиком указательного пальца и сделал короткий поперечный надрез. Один сантиметр. Скальпель прошел через кожу и мембрану, и я почувствовал, как лезвие провалилось в пустоту.

- Трубку! Любую!

Трофимов замер. Лебедев сориентировался первым. Он схватил с полки резиновую дренажную трубку, рванул ее из мотка, отрезал кусок в полторы ладони. Сунул мне.

Трубка была толстовата, но неважно. Я развел края раны ручкой скальпеля и протолкнул конец трубки в отверстие. Она вошла туго. Я надавил. Трубка проскользнула в трахею.

Воздух со свистом пошел через трубку. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Грудная клетка поднялась и опустилась. Еще раз. Еще.

Парень дернулся. Руки его заскребли по столу. Тело начало расслабляться. Синева отступала, сначала с пальцев, потом с губ. Он был без сознания, но дышал. Со свистом через трубку, но дышал.

Трофимов выдохнул и перекрестился.

Лебедев стоял рядом и смотрел на шею парня. На маленький надрез, из которого торчала трубка. Крови почти не было. Несколько капель на коже.

- Ну ты даешь, Вадим Александрович, - сказал он и покачал головой. - Это что было?

- Прокол перстнещитовидной мембраны. Ниже хряща, выше перешейка. Там нет сосудов. Там ничего нет, только мембрана и трахея.

- Сколько ты это делал? Минуту?

- Секунд тридцать, наверное. Может даже меньше.

Лебедев помолчал. Потер подбородок.

- А я бы резал по классике. И скорее всего потерял бы его. Пока раздвинул, пока перешеек оттянул...

- Классическая трахеотомия тоже хороша. Но не при экстренном отеке. Там нет времени.

- Нет времени, - повторил Лебедев задумчиво. Потом встряхнулся. - Ладно. С парнем что будем делать?

Мы оба посмотрели на лежащего. Ожог дыхательных путей. Возможно, повреждение легких горячим воздухом. Без сознания. Трубку трогать нельзя, пока отек не спадет, а спадет он не скоро. Сутки, двое. Может больше.

- Обработать ожоги. Повязки. Наблюдать, - сказал я. - Если повезет, к утру придет в себя.

- Если повезет, - согласился Лебедев. - Но это все потом. Сначала другое. Мне надо позвонить в полицию.

- Зачем?

Лебедев посмотрел на меня как на ребенка.

- Вадим Александрович. Взрыв посреди ночи. Молодой человек с травмами, характерными для близкого взрыва. Его не осколками посекло. Его не разорвало. Он был рядом, но не на улице. Одежда домашняя, ботинки комнатные. Он был в помещении, где взрыв.

Лебедев замолчал, давая мне время додумать. Да, правильно. Он сидел. Он сидел лицом к источнику взрыва. Не случайный прохожий, которого зацепило на улице. Он работал с чем-то. Собирал что-то. И это что-то рвануло.

- По закону, - продолжил Лебедев, - в случае поступления пациента с криминальными повреждениями мы обязаны уведомить полицию. Немедленно. Не утром, не на следующий день. Сейчас. Иначе нам с вами потом такое устроят, что мало не покажется.

- Согласен. Звоните.

- Позвоню и сразу вернусь.

Лебедев кивнул и вышел. Телефонный аппарат стоял в ординаторской.

Мы с Трофимовым остались в операционной. Парень дышал через трубку. Тихо, почти неслышно, но дышал.

- Как думаете, выживет? - спросил Трофимов наконец.

- Если легкие не обожжены глубоко, шанс есть. Трубку оставим до спадения отека. Главная опасность сейчас, это пневмония. Горячий воздух повредил слизистую, а поврежденная слизистая это открытые ворота для инфекции.

Трофимов кивнул.

Прошло минут десять. Лебедева не было. Я закончил обработку ожогов, наложил повязки. Парень лежал тихо, дышал ровно. Пульс слабый, но ритмичный. Пятнадцать минут. Лебедев не возвращался.

Что-то долго он. Телефонный аппарат стоял в ординаторской. Снять трубку, назвать номер, дождаться соединения. Станция ночью работает медленно, это понятно. Соединяющие барышни сонные и уставшие. Но пятнадцать минут?

Потом из коридора донесся звук. Сдавленный возглас. И тишина.

- Что это? - Трофимов озадаченно поднял голову.

- Не знаю. Пойду посмотрю. Вы останьтесь с ним.

Я вышел в коридор. Темно. Длинный коридор второго этажа: двери палат по обе стороны, в конце лестница вниз. Тихо. Ни звука.

- Николай Сергеевич?

Голос ушел в пустоту. Никто не ответил. Я дошел до ординаторской. Открыл дверь. Никого. А где Лебедев? Что происходит?

Столы, стулья, диван с моей подушкой. Книга Лебедева лежала раскрытая страницами вниз. Увидел картинку на обложке – охотник наставляет двустволку на бросившегося к нему льва. Должно быть, что-то приключенческое. Телефонный аппарат на стене. Трубка висела на рычаге. Если он звонил, то уже повесил. Если не звонил...

Окно закрыто. Никаких следов, что Лебедев сюда заходил.

Где он? Вышел во двор? Пошел в приемный покой?

Я вышел из ординаторской, прошел по коридору и увидел их.

Двое. Оба в темных пальто. Лица замотаны шарфами до глаз. И главное - в руках у обоих поблескивали револьверы.

Не уличная шпана. Точно не она. Одежда хорошая, хоть я не слишком разбираюсь в ней. Тот, что у стены, был повыше, худой. Другой ниже и шире в плечах.

Широкоплечий навел на меня ствол.

- Стой. Не двигайся.

Я остановился. Руки не поднял, просто держал на виду. Сердце стучало, но голова работала ясно. Не, револьвер – не нож, штука поопасней, геройствовать надо только в самом крайнем случае.

Высокий метнулся мимо меня в операционную. Я услышал, как вскрикнул Трофимов. Потом тишина. Полминуты или меньше.

Высокий выбежал обратно. Глаза - безумные. Револьвер в его руке ходил ходуном.

- Они убили его! - голос сорвался на крик. - Они разрезали ему горло! Он мертв! Он не дышит! Фельдшер сказал, что это ты его резал!

Он ткнул стволом в мою сторону. Руки у него тряслись.

- Тебе конец. Я убью тебя прямо здесь, в этом коридоре.

*****

Я решил внести новое слово в иллюстрации на АТ)). Теперь сюжеты некоторых рисунков будут продолжаться в последующих. Что-то вроде цикла! Картинка ниже – первая из нескольких на тему этого замечательного будильника и его гениального изобретателя.

*****