Петербургский врач 1

Глава 1

Я проснулся за несколько секунд до того, как это случилось.

Глаза открылись сами. Будто кто-то неслышно щёлкнул выключателем. Никакого медленного перехода от сна к яви и сонной мути. Темнота под веками - и вот уже потолок моей спальни стал различимым в сером свете уличного фонаря, пробивавшимся сквозь неплотно задёрнутые шторы.

За окном осень. Обычная петербургская ночь. Совсем не белая, лето давно прошло. Где-то внизу изредка шуршали шины проезжающих машин. Дождь чуть слышно барабанил по подоконнику.

Я посмотрел на тумбочку у кровати, на которой лежал мой мобильник. Экран был тёмен, но я знал, что телефон сейчас зазвонит.

Интуиция. Ну или шестое чувство. Называть можно как угодно. За пятьдесят с лишним лет в медицине я давно перестал удивляться подобным вещам. Иногда ты просто чувствуешь, пойдет пациент на поправку или нет, и потом оказываешься правым. Или понимаешь, что в диагнозе что-то неправильно ещё до того как лаборатория подтвердит твои подозрения.

А иногда без причины просыпаешься среди ночи и точно знаешь: сейчас тебя позовут.

Так и случилось. Телефон ожил. Экран вспыхнул холодным голубоватым светом, завибрировал на деревянной поверхности, и динамик разразился старой рок-н-рольной мелодией. Она у меня кочует из телефона в телефон уже два десятка лет.

Я потянулся и взял его. На экране светилось: «Костенко А. П.» и его не слишком худенькая физиономия.

Знаю такого. Зам главного нейрохирургии в Джанелидзе. Толковый мужик. Похоже, ответственный сегодня, вот и не спит. Помню его еще молоденьким, только с института. В друзьях он у меня не числится, просто так ночью звонить не должен.

Но если имеются на то причины - просто обязан.

- Привет, Андрей Петрович. Как жизнь?

- Здравствуйте, Вадим Александрович! Только что была спокойной, но потом все изменилось! - голос очень и очень напряжённый. - Простите, что среди ночи. Срочно нужна ваша помощь.

- Что случилось?

- Привезли пациента. Мужчина, сорок восемь лет. Состояние тяжёлое, картина совершенно непонятная.

Я сел на кровати, поставив ноги на холодный паркет.

- Никто не знает, что делать, - продолжал Костенко. - Мы бы не стали вас беспокоить, но... Сможете приехать? Потому как дела реально очень плохо.

- Конечно, смогу. Разве было такое, чтобы я не приехал?

В трубке послышался облегчённый выдох.

- Не было, Вадим Александрович. Ни разу.

- Ну вот видишь.

- Отлично! - Костенко явно обрадовался. - Я машину за вами уже выслал! Будет минут через десять, максимум пятнадцать. Ждем!

Я положил трубку и несколько секунд сидел в темноте, собираясь с мыслями. Паркетный холод через пятки хорошо освежал мозги.

Мне семьдесят пять. Я всю жизнь в медицине, и у меня весьма редкая профессия - хирург-микробиолог. Если точнее, я - врач-хирург, специализирующийся в клинической микробиологии.

Звучит необычно, знаю. Считается, что либо оперируют, либо сидят в лаборатории. Я же делаю и то, и другое. Как говорится, «и чтец, и жнец». Я профессор кафедры микробиологии, вирусологии и иммунологии Петербургского медицинского университета имени Павлова. Первый Мед - моя основная работа. А ещё я числюсь на полставки консультантом в НИИ скорой помощи имени Джанелидзе. В Джанике. Формально на полставки. Но бываю там куда чаще, чем можно предположить!

В моём возрасте, конечно, стоило бы успокоиться. Вести размеренный образ жизни. Гулять по набережным (разумеется, когда хорошая погода), читать книги, возиться с какими-нибудь рассадами на даче, как полагается приличному пенсионеру. Но я так не могу. Скучно, чёрт побери! И потом - мой опыт действительно нужен. Полвека работы дают понимание того, о чем молодые врачи представления не имеют никакого вообще. Я видел случаи, о которых они только в учебниках читали. Или даже не читали! Они сейчас вообще ничего не читают! Толковых врачей среди молодежи мало. И я не преувеличиваю! Это медицинский факт!

Я работаю и в операционной, и с микроскопами да пробирками. Ищу связи между тем, что творится в чашке Петри, и тем, что происходит с живым человеком на хирургическом столе. Поэтому меня частенько и зовут в Джаник - там бывают случаи, когда стандартные протоколы не работают. Когда нужен кто-то, способный что-нибудь быстро придумать и не бояться взять на себя ответственность.

Я поднялся и начал одеваться. Брюки, рубашка, теплый свитер. Октябрьские ночи в Петербурге заставляют утепляться. Простыть я не хочу.

Выходя из спальни, я прошёл мимо шкафа. Там, в деревянной рамке, стояла фотография. Нина смотрела на меня с этого снимка. Молодая ещё, со своей полуулыбкой. Она умерла пять лет назад.

- Не волнуйся, - сказал я, глядя на портрет. - Скоро приеду.

Я накинул куртку, взял ключи. В коридоре висел боксёрский мешок. Не очень большой, домашний, не в сто килограмм весом. Глупость, конечно. Хирургам, мягко говоря, бокс не рекомендуется. Пальцы - наш главный инструмент, их нужно всячески беречь. Но правила, как известно, существуют только затем, чтоб их нарушать. Я полюбил бокс ещё с детства (оно у меня было такое, что без бокса не выживешь), и до сих пор продолжаю потихоньку тренироваться. Не спарринги, конечно - их я уже лет пятнадцать как забросил, я все-таки не совсем сумасшедший. Но мешок можно. Тем более, что сказать о том, что это нельзя, мне некому.

Я ударил левым боковым. Коротко, резко, без замаха. Не со всей силы. Своим коронным в молодости. Мешок качнулся. Привычный ритуал, на удачу.

На улице накрапывал дождь, мелкий, холодный, противный. Фонари отражались в мокром асфальте размытыми пятнами. Пахло прелой листвой, сыростью и почти неуловимо морем. Ветер дул с залива.

У парадного уже стояла белая «Шкода» с надписью на борту. Водитель, молодой парень в темной куртке, выскочил и распахнул передо мной заднюю дверь.

- Вадим Александрович! Поехали!

- Ненавижу ездить сзади, - проворчал я, закрыл дверь и приземлился вперед. – Вот теперь поехали!

Петербург в три часа ночи пуст и красив: мосты, отражения фонарей в чёрной воде каналов, редкие машины.

У входа в приёмное меня встретил Костенко - немного полноватый, но энергичный. Рядом с ним стоял молодой врач лет тридцати пяти, которого я раньше не видел. На меня он смотрел с некоторым подозрением, как бы спрашивая, точно ли я тут нужен.

- Вадим Александрович, спасибо, что приехали. Это Дмитрий Волков, хирург.

Волков пожал мне руку.

- Рассказывайте, - я пошёл к лифту, и они двинулись за мной.

Волков начал объяснять.

- Семёнов Игорь Владимирович, сорок восемь лет. В анамнезе - мерцательная аритмия, пароксизмальная форма. Последний приступ три месяца назад, с тех пор на синусовом ритме. Плюс тяжелая астма, принимает гормоны. Четыре дня назад - плановая операция в районной больнице, ущемлённая паховая грыжа. Сегодня его привезли к нам.

Мы вошли в лифт. Волков продолжал:

- Картина совершенно не складывается. Температура скачет - то тридцать семь и пять, то тридцать восемь и два, - но классической лихорадки с ознобами нет. Выраженная интоксикация: слабость, спутанность сознания, бледность. Тахикардия под сто двадцать, давление упало до девяноста на шестьдесят. Вчера была сильная боль, сегодня почти исчезла. Но ни тошноты, ни рвоты… При этом...

- При этом рана чистая, - закончил я за него.

Он кивнул.

- Да. Именно. Без гноя, без запаха, без выраженного воспаления. Розовые грануляции, края спокойные. На КТ - никаких абсцессов. Делали эмпирическую антибиотикотерапию: цефтриаксон, метронидазол. Эффекта - ноль. Лейкоцитоз умеренный, двенадцать тысяч. Прокальцитонин - ноль целых две десятых. Крепитации нет, на КТ свободного газа практически нет. Разумеется, мы заподозрили некротизирующий фасциит и анаэробные инфекции, но почти без газа, без боли, без тошноты, с таким лейкоцитозом и особенно с таким прокальцитонином это нереально. Поэтому главные версии - кардиогенный шок, тромбоэмболия лёгочной артерии, послеоперационный сепсис без явного очага, инфаркт кишечника, несостоятельность швов с формированием закрытой полости. Но и они не все объясняют.

- А КТ грудной клетки делали? – спросил я. - Пациент с мерцательной аритмией после операции - классический кандидат. Тахикардия, гипотония, спутанность сознания, бледность - все укладывается.

- Разумеется, делали. – Волков, как мне показалось, немного обиделся от такого вопроса. - Массивных тромбов в главных стволах нет. Но вы же видите его гемодинамику - давление рухнуло, контрастирование получилось так себе. Периферию видно плохо. Стопроцентно исключить тромбоэмболию мелких ветвей нельзя. Так что пока нет другого диагноза, эту версию держим в уме.

- Лактат брали? - спросил я, не сбавляя шага.

Волков кивнул.

- Два и девять. Повышен, но без драматизма. Ползёт вверх, но медленно.

- Почки?

- Креатинин сто шестьдесят восемь. Диурез за последние шесть часов - около ста пятидесяти миллилитров. Не анурия, но и не норма.

- Гемоглобин?

- Был сто двенадцать, сегодня сто десять. Активной кровопотери нет.

Двери лифта открылись на этаже реанимации.

- Ничего не сходится, - вздохнул Костенко. - А человек тем временем уходит. Инфекционист тоже только руками развел. Ничего толкового подсказать не смог.

…Мы вошли в палату. Пациент лежал бледный, с восковым оттенком кожи. Глаза полуоткрыты, взгляд блуждающий.

Я подошёл ближе, взял его за руку. Кожа была прохладной, влажной.

- Игорь Владимирович, скажите, где болит?

Он посмотрел на меня мутным взглядом.

- Нигде особо... Плохо мне...

Я осторожно пропальпировал область операционного поля. Рана действительно выглядела спокойно - аккуратные швы, никакой гиперемии, никакого отёка, никакой крепитации.

- Больно?

- Почти нет... Немного тянет...

Мы пошли в ординаторскую.

- Надо посмотреть КТ, - сказал я.

Сел за монитор и пролистал серию.

- Гематома, - сказал я, показав пальцем.

- Ну да, - согласился Волков. – Небольшая послеоперационная гематома. Это нередкая история. Нагноившаяся гематома могла бы дать похожую клинику интоксикации… отчасти, конечно. Но по УЗИ и КТ всё чисто. Жидкости нет, ложе сухое.

В стандартном для просмотра живота мягкотканном окне гематома выглядела именно так, как описал Волков: плотный ограниченный сгусток, сухое ложе, ничего тревожного.

Я переключил окно визуализации на «лёгочные» настройки. «Лёгочное окно» растягивает шкалу серого, и воздух на нём становится абсолютно чёрным, контрастным.

Картинка на экране изменилась. Мягкие ткани превратились в серые тени. И вот тогда я увидел: по краю гематомы, вдоль фасции, цепочкой тянулись три крошечные чёрные точки. В стандартном окне они были невидимы.

- Однако контуры гематомы немного размыты, - сказал я. – Что-то там нехорошо. И газ. Пусть его очень мало – но он есть.

- После операции чуть-чуть газа это нормально… - пожал плечами Волков.

- Вы правы, но локализация нетипичная. Слишком далеко от шва, вдоль фасции.

Волков насупился.

- Вы хотите сказать, что гематома инфицирована. Но тогда было бы много газа, адская боль, человека бы тошнило, совсем другой лейкоцитоз. А о прокальцитонине и говорить не стоит. Он был бы в пять раз выше как минимум… или даже в пятьдесят. По стандартам, когда он ноль два, сепсис очень маловероятен, хотя с таким давлением и тахикардией его полностью исключать нельзя.

Я хмыкнул.

- Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… - я процитировал в ответ Шекспира.

- Говоря об обычной инфекции, вы правы, - продолжил я. - В большинстве случаев те же клостридии делают именно вашу картину, когда ткани раздувает от газа. Но их семейство большое. Есть штаммы, которые почти не дают газа, зато гонят чистый яд - токсемия колоссальная. Бедная кислородом гематома для них – идеальный инкубатор. Локальное размножение в гематоме, а токсины распространяются системно. Поэтому прокальцитонин может отставать. А еще и влияют другие факторы - человек на гормонах, ослабленный кровоток, антибиотики - это дополнительно смазывает картину. Бывали случаи, когда пациенты умирали от бактериемии, но прокальцитонин оставался очень низким. О причинах такого до сих пор спорят. Возможности человеческого организма в создании помех врачам, пытающихся его вылечить, безграничны!

- Нет тошноты – однако это не желудочная интоксикация, - добавил я. - Насчет боли… Боль была вчера. А потом нервные окончания погибли, и она ушла.

- Вы считаете…- хмуро произнес Костенко.

- Токсин-продуцирующая анаэробная инфекция. В гематоме, без выраженного гноя, с минимальной внешней симптоматикой. Но с сильным выбросом токсинов в кровь. На основе того, что мы наблюдаем, это самое реалистичное объяснение.

Костенко снял очки и потёр переносицу.

- То есть все-таки клостридии?

- Возможно. Или другие токсигенные анаэробы. Точно скажу, когда увижу мазок.

- Я все равно в этом не уверен, - упрямо сказал Волков.

- Нужна немедленная ревизия. Радикально проверить. Биопсия, мазки-отпечатки. Прямо сейчас, - проигнорировал я неуверенность Волкова.

Тот переглянулся с Костенко.

- У него сердце, мерцалка, - произнес Волков. - Операция сейчас - убийство. Давление рухнуло. Считаю, что это больше всего похоже на кардиогенный шок. Я собирался звать кардиологов, грузить его инотропами, чтобы хоть как-то поднять гемодинамику. А вы предлагаете дать наркоз и резать. Он же просто останется на столе.

- Без операции гарантированная смерть. Будем надеяться, что сердце выдержит.

Костенко развел руками.

- Готовим операционную.

Волков едва заметно, больше «для себя», пожал плечами, как бы говоря – ну раз поступило указание, буду выполнять.

Скоро мы стояли вокруг стола. Волков оперировал, ассистент - молодой хирург по фамилии Никитин. Анестезиолог (его имя, к своему стыду, я пропустил мимо ушей) был опытный, лет сорока пяти или больше. Лицо суровое, очень уверенное, дескать, и не таких на этом свете удерживал, как бы они не сопротивлялись. А вот хирурги, хотя и особо не нервничали, были весьма напряжены.

Еще на мероприятии присутствовали две операционные сестры – Оля и Маша. Оля аппетитно пухленькая, а Маша аппетитно стройненькая. И анестезистка Катя – тоже очень симпатичная. Сговорились они, что ли.

…Волков рассёк кожу, развёл края раны. Ткани выглядели почти нормально.

- Пока ничего, - сказал он. - Грануляции, фасция...

- Глубже, - попросил я.

Он пошёл глубже, рассекая апоневроз. И тогда мы увидели.

Ткани имели странный сероватый оттенок - не некроз, не явное воспаление, а что-то промежуточное, тусклое, неживое. Мышцы здесь потеряли упругость и напоминали переваренное мясо. Хирург без микробиологического опыта мог бы списать это на ишемию.

- В паховый канал, к внутреннему кольцу, - негромко скомандовал я. - Туда, где было ущемление.

Волков поменял скальпель на ножницы, аккуратно расслаивая клетчатку. Ткани подались, открывая скрытую полость.

Это и была та самая гематома. Но она не вылилась наружу потоком крови или гноя - именно поэтому на КТ и было «сухое» ложе. Кровь свернулась, превратившись в плотный, желеобразный сгусток тёмно-вишнёвого, почти дегтярного цвета. Он намертво спаялся с окружающими фасциями.

Волков осторожно подцепил край сгустка пинцетом. Гематома оказалась рыхлой, пористой, как губка. Из-под неё не ударил зловонный запах привычного гноя, но в воздухе операционной неуловимо потянуло чем-то тяжелым, сладковатым. В старые времена этот запах описывали как «мышиный».

- Ничего себе… - выдохнул Никитин, наклоняясь ближе.

На срезе этого тёмного сгустка, в самой его сердцевине, тускло поблескивали крошечные пузырьки газа. Бактерии превратили свернувшуюся кровь в свой идеальный, изолированный от кислорода инкубатор.

- Да, - сказал я, глядя на эту тихую катастрофу. – Вот и ваша сухая гематома. Превратилась в фабрику токсинов. Работает в три смены, без перерывов и выходных. Около цеха доска почета с фотографиями передовиков производства.

- Она проросла в мышцы, - мрачно произнес Волков.

Он начал иссекать мертвый сгусток.

- Ткань просто расползается под инструментом... Вы были правы. Тут вообще ничего живого не осталось.

Я взял предметное стекло и приложил его, сделав мазок-отпечаток. Потом ещё один, и ещё...

- Продолжайте, - сказал я. – Скоро приду.

В реанимации была своя экспресс-лаборатория, поэтому идти мне было недалеко.

Я окрасил мазок по Граму. Руки работали почти автоматически. Эти движения я повторял тысячи раз.

Под объективом микроскопа я увидел то, что ожидал.

Толстые, окрашенные в сине-фиолетовый цвет палочки выстроились частоколом на фоне абсолютно пустого поля. Клостридии! Какая разновидность, на глаз не скажешь. Но, вероятно, либо Clostridium novyi - она вызывает «отечную» форму гангрены, газа дает очень мало, зато гонит чудовищное количество токсина, либо Clostridium septicum. Эта – источник нетравматической гангрены. Живет в кишечнике и прорывается в ткани именно тогда, когда с кишкой что-то не так (ишемия, ущемление, опухоль). Как раз наш случай. Газа тоже меньше, чем от классической Clostridium perfringens, а убивает не хуже.

И ни одного лейкоцита. Ни одного. Когда токсин растворяет лейкоцит, от него часто остается только полупрозрачный, разорванный контур - так называемая «тень».

Теней в этом царстве мертвых было много.

А Харона не видно. Клостридии и его сожрали.

Я вернулся в операционную. Близко к операционному столу подходить не стал, так как уже нестерилен.

- Что там? - спросил Волков, не отрываясь от работы.

- Клостридии, - ответил я. – Скорее всего, Clostridium septicum. Лейкоцитов нет - токсины их уничтожили.

Я показал ему, вытянув руку, стекло. Хотя смысла в этом особого не было – без микроскопа ничего не разглядеть.

- Вот из-за чего все.

- А откуда они взялись? Из кишечника? – спросил Никитин. – И, насколько я знаю, метронидазол активен против них. Хотя теперь я уже ни в чем не уверен.

- Да, вероятно именно так. Они живут в кишечнике у многих людей, а иногда бывают и в кожной флоре промежности. Его оперировали с чем? С ущемлением грыжи. Несколько часов кишка была без нормального кровотока. Ишемия разрушила слизистый барьер, произошла бактериальная транслокация. Кишка потом порозовела, но анаэробы уже просочились в ткани пахового канала. Гематома стала для них идеальным инкубатором. А насчет метронидазола – он плохо проникал в гематому, в бессосудистую полость.

- Я пошел мыться заново, - добавил я.

Операция длилась ещё три часа. Волков иссекал изменённые ткани - сантиметр за сантиметром, слой за слоем. Анестезиолог, не отрываясь от экрана, титровал норадреналин, удерживая среднее давление едва выше критической границы. Сердце работало на высоких оборотах - тахикардия держалась под сто двадцать, но ритм пока сохранялся. Пару раз к нам заглядывал в дверь Костенко, спрашивал, как тут что. Узнав, что версия с инфекцией гематомы подтвердилась, с угрюмым облегчением вскинул руки. Далеко не факт, что такому диагнозу стоит радоваться, но, с другой стороны, причину все-таки нашли.

Теперь надо эту причину аккуратно придушить.

К утру всё было закончено. Волков установил дренажи, рана осталась открытой для аэрации (кислород неплохо убивает анаэробов) и для повторных ревизий. Он вообще-то молодец – и все сделал грамотно, и ошибку свою признал (в наше время это умение доступно немногим). Толк из него будет.

- Меняем антибиотики, - сказал я. – Высокие дозы пенициллина G в комбинации с клиндамицином. До результатов посевов - расширенное покрытие. Очаг убрали, теперь надо полноценную ресусцитацию - кристаллоиды болюсами, лактат в динамике, вазопрессоры по необходимости. Если почки не потянут - подключить гемофильтрацию. Сыворотку не стоит, даже если она у вас есть, с его заболеваниями это лотерея.

Никитин улыбнулся. Это было заметно даже под маской.

- Все прошло неплохо. А мы боялись, что сердце не выдержит.

- Выдержало, - ответил я.

И в этот момент что-то произошло.

Сначала я подумал, что это усталость - ночь без сна, напряжение, возраст. Но потом боль пришла по-настоящему. Она родилась где-то в центре груди и начала расползаться в левую руку, в челюсть, в спину. Это было похоже на то, как будто кто-то медленно сжимает сердце в кулаке, сжимает всё сильнее и сильнее, и ты не можешь вдохнуть, потому что воздух вдруг стал твёрдым.

Я попытался опереться о край стола, но рука не послушалась. Вокруг меня лица - Волков, Никитин, анестезиолог, операционные сестры - начали расплываться, терять чёткость. Кто-то крикнул моё имя. Потолок операционной качнулся и поплыл куда-то вбок.

А потом не стало ничего.

Я умер за операционным столом. Это я понял совершенно отчётливо. Полвека медицинской практики закончились.

Но потом я очнулся.

Первое, что почувствовал - холод. Каменный петербургский холод, пробирающий до костей даже сквозь одежду. Спина упиралась во что-то твёрдое, и в ноздри била смесь запахов, которой я не чуял десятки лет: керосин, извёстка, и что-то ещё, какая-то затхлая сырость старых подъездов.

Я попытался открыть глаза. Веки слушались с трудом, словно налитые свинцом. Сквозь мутную пелену я различил высокий потолок с лепниной, тусклый свет, пробивавшийся откуда-то сбоку, и несколько склонившихся надо мной лиц.

- Очухался, кажись, - произнёс кто-то хриплым басом.

Лица постепенно обретали чёткость. Их было четверо. Первый - немолодой мужчина лет шестидесяти, с окладистой бородой, в каком-то странном фартуке поверх старомодной рубахи. Дворник, машинально определил я. Настоящий дореволюционный дворник. Хоть картину маслом с него пиши. Второй - крепкий тип лет тридцати пяти или сорока, с перебитым носом и цепким взглядом, одетый в темный, немного мятый пиджак Лицо его выражало скорее любопытство, чем беспокойство, а движения были резкими, нервными. Бандит, подумал я, и сам удивился этой мысли. Третий - молодой мужчина, не старше тридцати, с добрым, немного грустным лицом. Чисто выбрит, аккуратен. Врач, понял я почему-то сразу, хотя объяснить эту уверенность не мог. Как там было у Киплинга – «мы с тобой одной крови»? Он смотрел на меня профессионально, оценивающе, однако с сочувствием.

И четвёртый. Этот был громаден - два метра ростом и весом под полтора центнера. Лет сорок пять, в темном сюртуке, жилете, с галстуком, с золотым пенсне на черном шнурке и массивным кольцом-печаткой на мизинце.

Его круглое лицо выражало крайнее неудовольствие, маленькие глазки буравили меня с нескрываемым раздражением.

По ощущениям – тоже врач… но с каким-то большим «но».

Тот, кого я мысленно окрестил бандитом, вдруг влепил мне пощёчину. Потом ещё одну. Несильно, но больно. В чувство, что ли, приводит? Так я вроде уже там!

- Э! Хватит! - рявкнул толстяк. - Не покалечь мне его!

Я попытался сесть. Голова кружилась, но несильно. Странно - после инфаркта (а это, несомненно, был обширный инфаркт), так быстро не приходят в себя. Да и вообще не приходят. А зачем меня перенесли сюда? Кто эти люди? Где Волков и остальные?

- Что с тобой? - недовольно спросил толстый, нависнув надо мной. - Такой молодой, а вздумал сознание терять! Мне такие секретари не нужны! Сейчас придёт ко мне пациент, ротмистр, а ты тут падаешь! Только попробуй ещё раз свалиться!

Я моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Секретарь? Молодой? Я хотел было возразить, что он слегка ошибся, мне семьдесят пять лет и я профессор, но что-то меня остановило. И насчет прихода ротмистра… так ведь старые воинские звания после революции отменили! Что вообще происходит?

Голова соображала еще с трудом. Мысли текли, как густой кисель.

Молодой врач негромко произнёс, глядя на толстяка:

- Алексей Сергеевич, с ним всё хорошо. Вероятно, просто нервное истощение. Недостаток сна. И питается на ходу.

- Паша! - рявкнул толстый так, что все вздрогнули. - Я и без тебя прекрасно знаю, отчего такое бывает! Когда захочу узнать, что ты думаешь - спрошу!

Павел - так, значит, звали его - смущённо потупился, но на его лице не появилось ни обиды, ни страха. Похоже, к такому обращению он привык.

Человек с перебитым носом подался вперёд, услужливо глядя на толстого:

- Если бы не заметил, что Вадим, выйдя из дверей, закачался, и не подхватил его - он бы скатился по лестнице и переломал бы себе все кости! Повезло, что я рядом оказался!

Ага, Вадим, автоматически отметил я. Правильно назвал мое имя.

Хотя злодейка-интуиция подсказывала, что это просто совпадение.

Павел протянул мне стакан воды. Я взял его и жадно выпил, чувствуя, как у меня пересохло горло. Вода была холодной, с привкусом железа. Такую воду я пил в детстве, у бабушки в коммуналке на Васильевском.

- Как ты себя чувствуешь? - тихо спросил Павел.

- Нормально, - ответил я и сам удивился своему голосу. Он был другим. Это голос молодого человека, лет двадцати пяти или около того.

Я огляделся. Мы находились на широкой лестничной площадке. Лестница была великолепна - настоящий петербургский модерн, с коваными перилами, с мраморными ступенями, потертыми от шагов. В высокое окно падал тусклый дневной свет, и я узнал его - петербургский, серый, будто процеженный через несколько слоёв тумана.

Я опустил взгляд на себя. На мне сюртук, брюки… одежда начала двадцатого века. Откуда она?! А потом я поднял руку, чтобы потереть лицо - и замер.

Рука - не моя. То есть она двигалась, когда я этого хотел, она чувствовала всё, к чему прикасалась, но это была не моя рука, а молодая. Рука двадцатилетнего человека.

Сердце забилось быстрее. Я заставил себя дышать ровно. Полвека в медицине научили меня контролировать себя в любых ситуациях.

Хотя к такому не готовился.

Я умер, понял я. Умер там, в двадцать первом веке, за операционным столом. Но почему-то оказался здесь. В Петербурге. В начале двадцатого века, до революции. В теле молодого человека, тоже по имени Вадим, который работает медицинским секретарём у этого жирного хама. Первоначальный владелец тела, получается, мертв.

Первым порывом было рассказать обо всём, объяснить, что произошло, но я тут же спохватился. Кому рассказать? Этим людям? Что я им скажу? Что я - пришелец из будущего? Что не так давно оперировал при помощи лазерного скальпеля?!

На костёр меня, конечно, не отправят - времена инквизиции давно прошли. Но в психиатрическую больницу - запросто. А мне туда точно не надо.

Чем, кстати, в эти времена лечат душевнобольных? Я напряг память. Курсы истории психиатрии были очень давно, но кое-что мозг безрадостно вспомнил. Принудительная фиксация. Холодные ванны - чуть ли не ледяные, часами. Электросудорожная терапия в самом варварском её виде. Изоляция. А ещё бромиды, хлоралгидрат, опиаты. Полный набор удовольствий.

Нет. Определённо нет. Молчи, Вадим, молчи. Молчи и притворяйся. Если вдруг решишь, что тебе в жизни не хватает очень специфического садомазо – тогда вперед. А сейчас, пожалуй, не надо.

- Ходить можешь? - грубо спросил толстый, Алексей Сергеевич. - Если можешь - иди на своё место! Повторяю, сейчас придёт ко мне пациент! И он должен заплатить за приём! Если ты не встанешь, я вычту половину из твоего жалования!

Он зашел в дверь, дворник и похожий на бандита спустились вниз по лестнице. Со мной остался один Павел.

Я поднялся. Ноги держали. Они были молодыми, крепкими. Голова, однако, еще мутная. Мысли по-прежнему текли медленно, неспешно, в разные стороны, и указать им направление получалось с трудом. Павел осторожно поддержал меня под локоть. Интересно, кем он работает? Тоже у этого борова? Вероятно, его ассистент или младший коллега.

Я шагнул к двери - огромной, тяжёлой, из тёмного дуба, с бронзовой табличкой.

Врачъ Извѣковъ Алексѣй Сергѣевичъ. Пріемъ: отъ 10 до 12 час., отъ 4 до 7 час. Телефонъ № 3478.

Как все серьёзно. Судя по лестнице, по этой двери и табличке, Извеков был не просто врачом, а врачом очень успешным и богатым. Частная практика в шикарном доме на хорошей улице. Телефон в те годы роскошь, это я знал.

А я - его молодой секретарь Вадим. Пока без фамилии, без прошлого, с туманным будущим.

Вот так закинула судьба!

Я сделал выдох и приоткрыл дверь.

За ней было темновато. Пахло воском, кожей, одеколоном и чем-то медицинским – карболкой, что ли. Различались лишь смутные очертания мебели.

Ладно, подумал я. Будем разбираться.

******

От автора:

Периодически в конце глав я буду выкладывать рисунки, схемы, газетные заметки и прочее для иллюстрации романа и чтобы показать атмосферу Петербурга начала 20 века. Будут и подобные объявления, очень характерные для того времени).

И еще в конце главы иногда будут небольшие исторические и научные справки с дополнительной информацией.

*****

Кто такие «хирурги-микробиологи»? И вообще, существуют ли они на самом деле?

Да, существуют.

В мировой практике их называют Physician-Scientist (врач-исследователь), а в хирургии — Academic Surgeon (академический хирург).

Современный академический хирург - это ученый, который половину своего времени проводит в операционной, а вторую половину — в собственной микробиологической или генетической лаборатории.

В 21 веке техника операций доведена почти до совершенства. Пациенты чаще погибают не от потери крови на столе, а от того, что происходит на клеточном и бактериальном уровне после операции.

В США и Европе для подготовки таких универсалов существует сложнейшая система образования MD-PhD (Doctor of Medicine and Doctor of Philosophy). Обучение занимает 8–10 лет. На выходе получается специалист, который имеет полное право оперировать людей (MD) и одновременно является полноценным ученым-биологом/химиком со своей лабораторией (PhD).

Яркий пример — доктор Джон Алверди (John Alverdy), профессор хирургии из Чикагского университета. Он — практикующий хирург-гастроэнтеролог, который ежедневно оперирует кишечник. Но при этом он руководит мощной микробиологической лабораторией, изучая «хирургический микробиом» — как бактерии кишечника мутируют после стресса от скальпеля и вызывают сепсис. Он в равной степени владеет и зажимом Кохера, и электронным микроскопом.

В России этот подход реализуется в крупных федеральных центрах (НМИЦ) и называется трансляционной медициной — когда врач сам совершает открытие в лаборатории и сам же несет его в операционную к пациенту (от стола к койке — from bench to bedside).

НМИЦ хирургии имени А.В. Вишневского (Москва): Институт всегда славился своей школой гнойной хирургии. Местные хирурги, такие как академик Валерий Митиш (специалист по раневым инфекциям), работают в связке с бактериологами. Они разрабатывают методы борьбы с устойчивыми инфекциями, изучая механизмы бактериальной резистентности и физиологию микроорганизмов.

*****

Глава 2

Павел прошел впереди меня, зажег свет и скрылся в недрах квартиры.

А я замер, не решаясь двинуться дальше. Глаза привыкали к свету - мягкому, желтоватому, падавшему из-под матового колпака. Электрическая лампа неярко освещала пространство.

Справа темнело зеркало в тяжёлой раме. Вот я какой. Высокий, черноволосый, худощавый. Ну что ж, теперь надо привыкать к себе. Деваться некуда. От себя не убежишь… хотя, такое впечатление, именно это я только что и сделал.

Дальше в передней стоял шкаф из тёмного дерева, рядом - латунные крючья для одежды. Подставка для калош, другая – для тростей, а третья – для зонтов.

Вздохнув, я пошел вперед. Медленно и осторожно, как по минному полю. Коридор оказался недлинным.

Приёмная.

Судя по всему, здесь находится мое место работы.

Высокие потолки - как и положено в старых петербургских квартирах. Лепнина по периметру. Газовые рожки на стене. Сейчас не горели. Очевидно, освещение здесь двойное – и газовое, и электрическое.

Кожаный диван у стены. Два кресла - того же тёмно-коричневого цвета, солидные, тяжелые, мрачные. Человека субтильной комплекции проглотят целиком и не поморщатся.

Здесь, очевидно, ждали приема пациенты.

Пальма в кадке безуспешно пыталась оживить обстановку.

Окно. Высокое, широкое, затянутое тюлем и плотными портьерами. Сквозь ткань пробивался слабый осенний свет - день клонился к вечеру. Там, за стеклом, был Петербург.

На стене висели анатомические таблицы - нервная система, внутренние органы. Знакомые, хотя и устаревшие схемы.

Рядом с таблицами - дипломы в рамках, свидетельство о членства Извекова в каких-то уважаемых обществах и книжные полки с медицинскими журналами, преимущественно на немецком и французском. «Archiv für pathologische Anatomie». «La Semaine Médicale». Русские справочники. Газеты для ожидающих - «Новое время», что-то ещё. Сложены аккуратной стопкой на низком столике у дивана.

Еще один коридор. В нем две двери - большая, почти такая же, как с лестницы, за находится кабинет Извекова. И вторая, напротив нее, попроще – она должна вести в ту части часть квартиры, где находится операционная, перевязочная, комната персонала и прочее. Наверное, у Извекова две смежных квартиры. В одной он живет, а эта отдана полностью под медицину.

Ну а меня ждал стол. Он тоже находился здесь. Как без него! Стол секретаря – так токарный станок для токаря.

На нем - лампа. Электрическая, с зелёным абажуром, сейчас потушена. Где-то в глубине квартиры, за стеной, негромко раздавались шаги.

Я подошёл к столу ближе. Тёмное дерево, массивное, тяжёлое, зелёное сукно на поверхности. потёртое кое-где от того, что за этим столом часами сидели, писали, перекладывали бумаги.

На столе - телефон. Чёрный, эбонитовый, с отдельной трубкой на рычаге. Сбоку - индукционная рукоятка для вызова станции. Им нужно будет пользоваться. Как? Просить барышню на станции соединить? Да уж. А телеграмм на телефоне установлен, нет? Хахаха. Ну хотя бы смски можно отправить?

Письменный прибор. Чернильница - стеклянная, с латунной крышкой. Перья. Несколько, разной толщины. Сбоку – печатная машинка Underwood.

Стопка бумаг. Визитница. Маленький пузатый металлический сейф.

Кресло деревянное, с кожаной спинкой. Не роскошное - Извеков явно не баловал тех, кто работает на него, но все-таки добротное, удобное.

Календарь! Отрывной, почти такой, к которому привык. Четвертое сентября 1904 года. Вот куда меня забросило. «Я календарь переверну, и снова четвертое сентября».

Я сел и уставился перед собой.

Что мне теперь делать?

Наверное, подвести промежуточный итог. Я – секретарь частного врача. И чем же секретарь занимается? Думай, Вадим, напрягай мозги. Они у тебя молодые… можно так сказать!

Мозги намекнули, что секретарь должен вести записи. Расписание приёмов, всевозможные учеты, корреспонденции. Отвечать на телефонные звонки. Но как все-таки эта штука под названием «телефон» работает?! На моем смартфоне индукционной рукоятки не было. Точно помню! И никакую барышню на станции я не просил ни о чем. Даже интернет еще у меня присутствовал… мобильный и от вай-фая… тут его наверняка нет. Или есть? Барышня, соедините меня с моим аккаунтом «Вконтакте», пожалуйста! Очень смешно. Обхохочешься, черт побери.

Так, а это у нас что? Толстый журнал с темно-синей обложкой. На нем тиснение – «Книга приема». Открываю на закладке…

Последняя исписанная страница – сегодняшнее число, 4-е сентября

«Г. статский советник Н. Н. Петров - 10 ч. утра.

Первичный приём. Осмотр.

Г-жа Елизавета Ивановна Самойлова., супруга купца - 11 ч.

Повторный приём.

Ротмистр Ольшевский П.Н. – 5 ч. вечера

Г-жа Шевцова Е. Н. – 6 ч. вечера»

Почерк – каллиграфический. С «ятями», «ерами», и всем остальным.

А у меня почерк, скажем так… медицинский. Понятный только посвященным. И без «ятей» и прочих радостей дореволюционной орфографии. Где они и когда, так их и растак, должны ставиться?!

Я взял со стола перьевую ручку – какая она тяжелая, однако! - макнул перо в чернильницу, и на лежащем на столе листе бумаги написал: «Первичный приѣм. Осмотр.»

Ничего себе! Рука двигалась легко, без остановок, без колебаний. «Ять» встал на место сам собой. Нажим был точным, линии - чистыми, без клякс. Я писал быстро, уверенно, почти не глядя на кончик пера, и почерком, один в один совпадающим с тем, которым была исписана «Книга приема» и остальные журналы. Память в моей голове сохранила это умение. Отлично! Одна проблема снята. Можно немного выдохнуть.

В следующие пятнадцать минут я лихорадочно разбирался с другими журналами. Их было несколько. «Касса» - в нем были записи об оплате, много записей, «вызовы» - а этот оказался почти пустым, похоже, не любил Извеков ездить куда-то и мог себе это позволить. В своем кармане я нашел ключи от сейфа, но открывать его пока не стал. В обязанности секретаря входит брать деньги за прием и складывать в сейф – но заглядывать туда я пока не буду. Еще одна книга – там были пометки «для себя», в том числе и следующего содержания – «Штабсъ-капитанъ Н. - полный идіотъ».

А что, важная информация. Буду знать, как вести себя, если явится. Идиоты среди пациентов встречаются, и нередко.

…Телефон зазвонил резко и требовательно. Звук глухой, металлический, дребезжащий. Я взял паузу на полсекунды, вздохнул, как перед прыжком в воду, и поднял тяжёлую трубку.

- Приёмная доктора Извекова, - произнёс я.

На том конце провода была женщина, судя по голосу - немолодая, говорившая вежливо, но отчего-то тревожно.

- Будьте добры… - сказала она. - Я записана к Алексею Сергеевичу на пятницу, на одиннадцать часов. Фамилия - Орлова. К сожалению, я вынуждена отказаться от приёма, мне нужно срочно уехать.

- Запись снимаю, - сказал я в трубку. - Благодарю за предупреждение.

- Спасибо вам, - с облегчением ответила женщина. - Передайте, пожалуйста, доктору мои извинения.

- Ничего страшного, конечно.

Я аккуратно положил трубку на рычаг, дождался короткого щелчка и только после этого взял ручку. Нашел в журнале запись, перечеркнул ее, рядом сделал пометку:

«Отмѣна. Сообщено по телефону.»

Тут дверь кабинета Извекова клацнула, послышались шаги, и в коридоре появился он сам, заполнив своей тушей весь проход. Сюртук расстегнут, необъятное пузо распирает жилет.

Извеков молча смотрел на меня несколько секунд.

- Если ты ещё раз упадёшь в обморок, - произнёс он наконец, - я тебя выгоню.

Говорил он с какой-то ленивой брезгливостью.

- Мне больные секретари без пользы. Я взял тебя только потому, что мне был нужен тот, кто хорошо владеет языками и у кого приличный почерк. - Он скривился. - Но таких в Петербурге - тьма. Можешь не сомневаться.

Я молчал. Сказать было нечего.

- Да, я знаю, что медицина тебе не нравится, - продолжал Извеков, прислоняясь плечом к дверному косяку. - Но терпи пока. Я обещал твоим покойным родителям устроить тебя на какое-нибудь сытое место. В таможню или в казначейство. Будешь там, как сыр в масле кататься. Деньги сами к рукам начнут прилипать, чего еще нужно человеку для счастья. Ну и сделаю! Устрою! Но попозже.

Он помолчал, разглядывая меня.

- Сейчас ты мне пригодишься здесь. Но если будешь падать в обмороки, повторяю, отправишься отсюда. И я не знаю, куда ты подашься потом. Ты в этом городе никому не нужен. Таких как ты, повторю - тысячи и тысячи.

Извеков оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. Половицы жалобно скрипнули под его весом.

- Мне плевать, отчего ты теряешь сознание. Мало ешь, плохо спишь или что-то ещё. Зарплату не повышу. Она такая, как у всех. Тебе хватит.

Он склонил голову набок.

- Я гляжу, ты вообще не хочешь работать? – грозно спросил Извеков, явно желая услышать мой ответ.

- Хочу, - сказал я. Голос прозвучал хрипло, и я откашлялся. - Хочу, Алексей Сергеевич. Я не знаю, отчего потерял сознание. Такого раньше не случалось.

- Смотри у меня!

Эту фразу он произнес с удовольствием, наслаждаясь властью.

- Больной секретарь - пятно на моей репутации. А оно мне не нужно. Если будут рассказывать, что Извеков не может вылечить от нервов собственного секретаря - то кого он вообще может вылечить?!

Он развернулся к двери, но на пороге остановился.

- Сейчас придёт военный. Возьмёшь с него после приёма десять рублей, как обычно. За лекарства ещё, я скажу тебе, сколько. Понятно?

- Всё понятно.

- Гляжу, ты уже ожил. - Извеков окинул меня взглядом. - Не бледненький. Ну, смотри у меня.

Дверь кабинета закрылась за ним с глухим стуком.

Начальник у меня еще тот, подумал я. На конкурсе придурков занял бы достойное место. Но сейчас что ссориться мне с ним совсем не с руки. Поэтому придется кивать и поддакивать, дальше – разберемся. А пока надо изучать все, что находится на моем столе и в его ящиках. Если выяснится, что я не понимаю, что тут для чего – будет плохо.

Подумав, все-таки залез в сейф. Там лежали деньги, как раз столько, сколько должны были принести сегодняшние посетители.

Через несколько минут ушел домой Павел. Вышел из двери, расположенной напротив кабинета Извекова, спросил, как я себя чувствую, я ответил, что хорошо. Он кивнул, коротко попрощался и ушел. Я почувствовал себя совсем грустно – последний нормальный человек покинул эту квартиру.

А через несколько минут раздался звонок в дверь. Похоже, явился тот самый посетитель, о котором говорил Извеков. Как раз ко времени. В журнале он был записан как «Ольшевский П.Н.»

Я прошел в коридор и открыл..

На пороге стоял, немного согнувшись, мужчина в военной форме. Лет сорока, с коротко стриженными седеющими усами и лицом, которое могло бы показаться приятным, если б не слегка сумасшедший блеск в глазах. Он улыбался, но кривился от боли. В руке держал мокрый зонт.

- Ротмистр Ольшевский, Пётр Николаевич! - отрапортовал он. - Записан сегодня к Алексею Сергеевичу!

- Прошу вас, - я посторонился, пропуская его в прихожую.

Ольшевский шагнул через порог и тут же принялся энергично стаскивать галоши, продолжая говорить - видимо, молчание давалось ему с трудом:

- У меня невралгия! - Он поставил галоши на деревянную подставку и скривился от резкого движения. - Я с этой дрянью не первый раз сталкиваюсь! А во второй!

Ротмистр снял фуражку, пригладил волосы и повесил ее на крючок.

- В первый раз прошла сама собою! Испугалась меня, хахаха! - Он снова поморщился, на мгновение прикрыв глаза. - А во второй - не желает! Осмелела, сволочь! Третью неделю мучаюсь!

- Алексей Сергеевич вас примет, - сказал я.

- А наши военные врачи! - Ольшевский двинулся за мной по коридору, слегка сутулясь. - Им бы только отрезать что-нибудь! Палец болит - отрезать! Нога болит - отрезать! А у меня сейчас даже в голову отдает! И ее отрезать? Нет уж, благодарю покорно! Головой я много чего делаю – ем, говорю, дышу. Так что я к ним не пойду! Только если генерал прикажет!

Я открыл дверь в кабинет Извекова. Алексей Сергеевич восседал за письменным столом (мой стол был довольно крупный, а этот – втрое больше, под стать своему владельцу). При появлении пациента он умильно заулыбался, встал, пожал руку вошедшему.

- Прошу садиться.

А с пациентами он куда вежливей, чем с теми, кто у него работает, подумал я, закрыв дверь. Но, с другой стороны, чего ты хотел.

Кабинет Извекова был роскошен. Сильно рассматривать его я не стал, но дорогущую мебель никак нельзя не заметить.

А когда я вышел и закрыл за собой дверь, оказалось, что она, с виду такая мощная, неплохо пропускает звук, и совладать с искушением послушать, как будет проходить разговор, я не смог. Крайне любопытно узнать о здешних методах лечения, и я тихонько стал у двери, прижавшись к ней ухом, каждую секунду рискуя быть разоблаченным.

- Невралгия, батенька! - гремел ротмистровый голос из кабинета. - Замучила, спасу нет! Я знаю это хитрое медицинское слово, тысяча чертей! Стреляет так, что хоть на стенку лезь! Я бы, конечно, залез, но по опыту знаю, что не поможет!

- Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь, - донёсся голос Алексея Сергеевича.

- Так где именно болит, Пётр Николаевич? - продолжал Извеков тем же бархатным голосом. - Покажите-ка.

- Да вот здесь, доктор! От ребер, прямо во все стороны! Особенно в руку!

- Понимаю, понимаю. А скажите, боль какого характера? Стреляющая, жгучая? Или, может быть, приступами находит?

- Стреляет, доктор! Именно что стреляет! Как из винтовки! А потом жжёт, словно кипятком плеснули!

- Приступами?

- Приступами, приступами! То отпустит на час-другой, а то как схватит - света белого не вижу!

- А при движении усиливается? - спросил он. - Когда руку поднимаете, голову поворачиваете?

- Ещё как усиливается, батенька!

- А скажите, Пётр Николаевич, не было ли у вас простуды перед тем? Или, может быть, переохлаждения? Травмы какой-нибудь?

- Простуда была! - оживился ротмистр. - В августе ещё! Мы с полком на манёврах стояли под Гатчиной, а там дожди - три дня кряду. Промок до костей, неделю потом кашлял. А после того и заболело.

- Вот видите. А как сейчас себя чувствуете в целом? Утомляетесь сильно?

- Да как вам сказать, доктор... - ротмистр замялся. - Раньше мог сутки в седле, а теперь, ничего не делая, к вечеру разбитый!

- Понимаю, понимаю, - закивал Извеков сочувственно. - Боль изматывает, это известно. Ну-с, голубчик, давайте-ка осмотрим вас. Снимайте мундир, снимайте рубашку.

Послышался шорох ткани.

- Та-ак... - протянул он. - Сейчас я буду нажимать в разных местах, а вы говорите, где больно.

- Ай! - вскрикнул ротмистр почти сразу. - Вот тут, вот тут особенно!

- Здесь?

- Да-а! Ох, батенька, полегче!

- А тут?

- Тоже! Чёрт побери!

Извеков что-то пробормотал себе под нос.

- Наклонитесь вперёд... так, хорошо. Теперь голову поверните направо... налево... Поднимите руку... выше... ещё... Больно?

- Терпимо... Нет, стойте, вот сейчас больно!

- Хорошо. Опустите. Сделайте шаг вперёд... ещё один... Развернитесь.

Осмотр продолжался несколько минут. Я слышал, как Извеков командует - коротко, деловито, - и как ротмистр кряхтит и охает.

- Одевайтесь, - сказал наконец Алексей Сергеевич. - Картина ясная.

Сам он, судя по скрипу половиц, направился к столу.

- Что скажете, доктор? - спросил ротмистр с тревогой. - Это лечится?

- Лечится, лечится, голубчик, не волнуйтесь. У вас действительно невралгия - межрёберная, с иррадиацией в руку. Дело серьёзное, но поправимое.

- Так вот, Пётр Николаевич, - продолжал Извеков. - Первое - камфарное масло для растираний. Второе - сухое тепло. Мешочек с нагретой солью или песком прикладывать к шее и плечу. Это облегчит боль.

- Понял, - пробормотал ротмистр.

- А теперь, голубчик, слушайте внимательно. У вас есть выбор. Можно взять натриевый салицилат - обыкновенное аптечное средство. Стоит копейки, всё лечение обойдётся в два рубля, а то и дешевле.

- Ну так это же прекрасно!

- Погодите, погодите. Салицилат - средство дешёвое, но болеть с ним будете долго. И для желудка вредно - резь, изжога, у некоторых до язвы доходит. Жуть!

- А что же делать? - голос ротмистра упал.

- Есть другой путь, - Извеков сделал многозначительную паузу. - Моё лекарство.

- Ваше?

- Моё собственное, голубчик. - В голосе Извекова появились торжественные нотки. - «Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Собственная разработка. В аптеках такого не делают - просто не могут, потому что у аптекарей нет ни нужных знаний, ни нужных ингредиентов.

Я почувствовал, как брови мои сами собой ползут вверх. Как, как название «эликсира»?

- Все составные части я выписываю из-за границы, - продолжал Извеков вдохновенно. - Из Германии, из Италии, из Франции. Только лучшее, только проверенное. Ночей не сплю, составляю пропорции - как древний алхимик!

Я едва удержался, чтобы не хмыкнуть.

- И сколько же оно стоит, ваше средство? - спросил ротмистр с опаской.

- Курс лечения - пятнадцать рублей.

- Пятнадцать?!

- Голубчик, - Извеков понизил голос до доверительного полушёпота, - вы же понимаете - заграничные ингредиенты, сложнейшее приготовление... с помощью микроскопа. Зато для желудка щадяще, действует в разы сильнее салицилата, и поправитесь гораздо быстрее.

Повисла пауза. Ротмистр, по-видимому, размышлял.

- Конечно, быстро у вас не пройдёт - невралгия сильная, - добавил Извеков примирительно. - Но потихоньку отпустит. День за днём - и забудете, как болело. И желудок цел будет.

- Ну что же... - ротмистр решился. - Давайте ваше лекарство, доктор! Мне бы скорее поправиться - служба не ждёт! Да и желудок у меня один, не два и не три!

- Вот и правильно! - в голосе Извекова зазвучало неприкрытое удовлетворение. - В вас сразу виден современный здравомыслящий человек, который заботится о своём здоровье!

«Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Что это за снадобье? Какие такие заграничные ингредиенты? Какая Германия, какая Франция? Какой еще микроскоп?! Я, конечно, в лекарствах этого времени не силен, но общие принципы понимаю.

Пятнадцать рублей за курс. При том, что натриевый салицилат - средство проверенное, действенное. На желудок действительно действует плохо, поэтому стоит запивать молоком или принимать с пищей.

А Извеков алхимик, значит. Философский камень выдумывает… и продает, причем задорого. Как и все мошенники.

И тут дверь кабинета Извекова начала открываться.

А я стою прямо перед ней.

***

Глава 3

Я едва успел отпрянуть от замочной скважины и метнуться к себе. Ноги сами понесли, бесшумно, на носках. Сердце колотилось, я замер, прислушиваясь.

Тяжёлые шаги Извекова протопали по коридору. Я услышал, как он зашел в дверь напротив своего кабинета. Минуту спустя шаги вернулись.

Я выждал ещё немного и снова выскользнул в коридор.

- Вот это самое средство, - донёсся из-за двери самодовольный голос Извекова. - Превосходно помогает при невралгических болях.

Должно быть, ротмистр потянулся к кошельку, потому что Извеков сказал:

- С этим к секретарю.

Тут же в приемной затрещал электрический звонок, резкий и требовательный. Извеков вызывает к себе. Я тихонько отошел назад, потом вернулся. Стукнул два раза в дверь, вздохнул и спросил:

- Да, доктор?

В ответ послышалось суровое «войдите».

Я приоткрыл дверь.

- Иди сюда, - бросил тот, не поднимая головы.

Я подошёл к столу. Извеков, одевший белый халат и ставший похожим на сытого полярного медведя, что-то царапал на листке бумаги, склонившись над ним всей своей громадной тушей. Перо скрипело по бумаге.

Пока он писал, я украдкой получше оглядел кабинет. Мебель дорогая, тёмного дерева, явно на заказ. На стенах висели анатомические таблицы - нервная система, внутренние органы - похожие на те, что я видел в приёмной. В углах стояли две пальмы в массивных кадках, явно не понимая, что они здесь делают. Книжный шкаф ломился от медицинских томов, а рядом, за стеклянной дверцей, мрачно красовались хирургические инструменты. Напоказ выставлены, понял я. Чтобы пациенты видели и проникались.

Электрические лампы заливали кабинет ровным светом, а газовые рожки на стенах были потушены. Плотные шторы не пропускали ни лучика с улицы.

На столе перед Извековым стоял небольшой пузырёк из полупрозрачного янтарного стекла. Крупная этикетка. Тот самый чудодейственный эликсир, надо полагать.

- Держи. - Извеков сунул мне листок.

Я прочёл: «Приём - 10 рублей, лекарство - 15 рублей».

- А как принимать эликсир? - спросил ротмистр.

- Чайную ложку растворяете в стакане воды, - ответил Извеков с важным видом. - После еды. Можете запивать водой, тёплым чаем, а лучше молоком. Пить надо побольше. Камфару купите в любой аптеке, без рецепта.

- Понял, - грустно кивнул Ольшевский.

Я забрал бумажку и вернулся к себе.

Через минуту ротмистр появился в приемной. Он уже успел попрощаться с Извековым - я слышал, как благодарил того «от всей души», и теперь протягивал мне деньги.

- Двадцать пять рублей, - произнес он, слегка скривившись, причем уже не от невралгии, а от расставания с деньгами. Двигался он уже более уверенно – огромная сумма за лечение подействовала как анестезия.

Я взял купюры, взглядом быстро пересчитал их (в открытую, как я понимаю, нельзя, дурной тон), и положил в сейф. Затем открыл кассовую книгу, обмакнул перо в чернильницу и сделал запись. Число, имя пациента, сумма.

Вроде всё правильно сделал, подумал я. Расписок здесь, судя по всему, не дают - во всяком случае, я не нашёл в сейфе ни одной.

Потом я вышел из-за стола и проводил ротмистра до передней. Подождал, пока он наденет шинель, застегнётся, возьмёт фуражку. Открыл дверь.

- Всего доброго.

- И вам, - ответил Ольшевский.

Дверь закрылась за ним. Я остался стоять в полутёмной передней, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице.

Время на часах приближалось к концу рабочего дня.

В подтверждении моих слов в приемной появился Извеков. Уже без халата. Обратно превратился из белого медведя в кабана, ходящего на задних копытах.

- Еще один пациент, - мрачно сказал Извеков, – и можешь идти. Пожалуйста, высыпайся, или чего тебе не хватает для здоровья. Поговори об этом с Костровым, завтра он тоже придет ненадолго. Пусть посоветует чего-нибудь.

- Давай деньги, - затем добавил он.

Я залез в сейф и вытащил все купюры. Извеков взял их, не спеша, как жадный торговец на рынке, пересчитал и оставил в руке, не убирая в кошелек.

Массивные напольные часы в углу приёмной пробили семь, когда Алексей Сергеевич наконец отпустил последнего пациента - пожилую даму с мигренями, которой он важным голосом назначил бромид калия в виде микстуры с валерианой. Бромид – вечером, валерьянку – днем. Побочкой от этого лечения будет жуткая сонливость и плохо соображающая голова, но в те времена, насколько я помню, других вариантов особо не существовало. Хорошо хоть никакого безумного эликсира он ей не выписал, не содрал с женщины лишних денег.

Хотя, может, сделает это на следующем приеме. Скажет что-то вроде «ну раз обычные средства не помогают…». Дама, как я понял, весьма впечатлительная, на таких авторитет врача и плацебо действуют особенно хорошо, поэтому цирк с алхимическим препаратом может и сработать.

Во время приема произошло одно опасное событие. Бромид калия в аптеке продается только по рецепту… и писать его пришлось мне. Извеков вызвал меня в кабинет, отдал уже подписанный бланк с печатью и бумажку с названием лекарства и способом применения, а вот заполнять его, как выяснилось, моя работа. Извеков или такой ленивый, или с латынью совсем не дружит. Наверное, я ему нужен еще и для этого.

Сердце у меня забилось, но в столе до этого обнаружилось несколько готовых рецептов-памяток, и по аналогии я справился. Латынь я изучал в университете, и от стресса забытые навыки пробудились. Хотя, может, еще и помогли знания, которые оказались в моем теле, вроде умения писать на дореволюционном наречии. Извеков, провожая пациентку, взглянул на то, что я написал, и, судя по не изменившейся физиономии, остался доволен.

Заполненный бланк выглядел так:

С.-ПЕТЕРБУРГ

Врач

Извеков Алексей Сергеевич

Литейный проспект, дом № 46, кв.16

Приём от 10 до 12 час, от 4 до 7 час.

Тел. 3478

РЕЦЕПТ

Г-же

Шевцовой Елене Николаевне

Rp.:

Kalii bromidi

Sol. aquosae

M. f. mixtura.

D. S.:

Принимать по одной столовой ложке вечером, после еды.

При усилении нервного возбуждения - дополнительно на ночь.

С.-Петербург

«4» сентября 1904 г.

Подпись

А. С. Извеков

Печать

- Можешь идти, - бросил Извеков мне через плечо, направляясь к своему кабинету. - На сегодня довольно. Отдохни, чтоб не падал на ровном месте.

- Алексей Сергеевич, - я поднялся из-за стола, - позвольте мне остаться ещё ненадолго. Хотел бы навести порядок в записях, разобрать журналы как следует.

Извеков остановился и обернулся. Его маленькие глазки с подозрением ощупали моё лицо.

- Порядок в записях? - переспросил он недоверчиво. - С каких это пор тебя обуяла такая прилежность?

- Я иногда все лишний раз собираю и раскладываю, когда есть время, - ответил я как можно спокойнее. - Чтоб точно все было в порядке. Но сегодня чувствовал себя неважно, поэтому днем не успел.

Извеков несколько секунд молча и с недоверием рассматривал меня, словно пытаясь прочесть что-то на моём лице. Потом хмыкнул.

- Ну что ж, похвально. Оставайся, коли охота.

С этими словами он скрылся в кабинете. Я услышал, как щёлкнул замок двери, ведущей в его жилую квартиру. Затем пара шагов и второй щелчок – дверь закрылась.

Я остался один.

Тишина обступила меня со всех сторон - особенная вечерняя тишина старых петербургских домов. Ее нарушал лишь далёкий перестук экипажей за окном.

Теперь надо спокойно собраться с мыслями.

Я опустил руку к нагрудному карману сюртука и вытащил портмоне.

Потёртая коричневая кожа, простая медная застёжка. В одном из карманов - паспортная книжка. Десяток страниц, бумага желтоватого цвета, печати с двухглавым орлом, заполнена чернилами от руки. Без фотографии.

Министерство внутренних дел

С.-Петербургское градоначальство

ПАСПОРТНАЯ КНИЖКА

Выдана мещанину

ДМИТРИЕВУ ВАДИМУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ

Сословие

Мещанин.

Вероисповедание

Православное.

Возраст и время рождения

Родился 8-го августа 1879 года.

Место рождения

Город Санкт-Петербург.

Грамотность

Грамотен.

Наружные приметы

Рост - высокий

(около 2 аршина 8 вершков).

Глаза - серые.

Волосы - тёмные.

Лицо - овальное.

Нос - прямой.

Особых примет не имеет.

Место жительства

Разрешается проживание в г. Санкт-Петербурге

по адресу:

Суворовский проспект, дом № 18, квартира № 12

О времени регистрации

Прибыл и прописан

15 июня 1902 года

по означенному адресу.

Срок действия паспорта

Настоящая паспортная книжка выдана

сроком на три года,

считая с мая 1903 года,

с обязательством ежегодной явки

для перерегистрации в полицейском участке.

Примечание

Без сей паспортной книжки

проживание в столице воспрещается.

Подписи и удостоверение

Выдано

С.-Петербургским полицейским управлением

(участок № 34)

Подпись, печать.

Я перечитал паспорт ещё раз, потом ещё. Странное чувство - держать в руках документ, удостоверяющий твою личность, и понимать, что эта личность не имеет к тебе никакого отношения. Или теперь имеет? Ведь это моё лицо отражается в тёмном оконном стекле. Мои руки держат этот паспорт. Моё сердце бьётся в этой груди.

Вадим Дмитриев. Двадцать пять лет. Секретарь частного врача.

В портмоне помимо паспорта обнаружились деньги. Рубль и тридцать семь копеек. Негусто. Впрочем, я понятия не имел, много это или мало по здешним меркам. На что хватит рубля? На обед в трактире? На извозчика? На неделю жизни?

В другом кармане, боковом, нащупался ключ - простой, железный, с затейливой бородкой. Очевидно, от квартиры на Суворовском.

Я опустился на стул и какое-то время просто сидел, глядя на разложенные передо мной предметы: портмоне, паспорт, ключ. Вот она, моя новая жизнь.

За окном темнело. Я поднялся и зажёг ещё одну лампу, потом принялся снова методично обследовать рабочее место. В секретарском столе было три выдвижных ящика справа, два слева, и ещё один, длинный и плоский, под столешницей.

В верхнем правом ящике – дополнительные письменные принадлежности: перья, чернильница, промокательная бумага, линейка. Во втором - чистые бланки, бумага, конверты, сургуч для печатей. В третьем...

Я вытащил плотный картонный прямоугольник и поднёс к свету.

Аттестат зрелости. Выдан такого-то числа такого-то года гимназией... Дмитриеву Вадиму Александровичу семь лет назад. Значит, окончил гимназию в восемнадцать.

Оценки... Я пробежал глазами столбец. Латынь - отлично. Греческий - отлично. Математика - отлично. Словесность - отлично. История - отлично. Закон Божий - отлично. Все отлично!

И почему с таким аттестатом пришлось стать секретарём у этого толстого хама?

Впрочем, это уже не имело большого значения.

Я положил аттестат в портмоне и повернулся к книжным полкам, тянувшимся вдоль стены приёмной. Журналы. Медицинские журналы - целые стопки, аккуратно разложенные по годам и изданиям. Немецкие, английские, французские...

Они как раз то, что нужно. Помогут понять, где я оказался. Не в географическом смысле, а в научном. Что здесь знают? Чего не знают? Насколько далеко медицина от того, что мне известно?

Я снял с полки первый попавшийся журнал - Zeitschrift für Nervenheilkunde, номер за прошлый месяц, и раскрыл наугад.

«О терапевтическом применении электрических токов различной частоты при нервных и истерических расстройствах».

Статья была обстоятельной, с подробными описаниями методик и схемами размещения электродов. Автор - профессор какого-то немецкого университета - с энтузиазмом описывал лечение истерии, неврастении, меланхолии и «нервной слабости у образованных лиц» при помощи гальванического и фарадического тока. Отмечалось улучшение сна, уменьшение тревоги, «прояснение мыслей».

Я хмыкнул. Смесь ранней физиотерапии и плацебо. Часть эффектов, несомненно, реальна - электрическая стимуляция действительно влияет на нервную систему. Но большая часть - чистое внушение. Впрочем, для своего времени - не худший подход. По крайней мере, не калечит пациентов.

Следующая статья была из The Lancet - британского журнала. «О целесообразности кровопусканий при острых воспалительных процессах».

Я читал, и брови мои поднимались всё выше. Автор - судя по подписи, практикующий лондонский врач - осторожно, с множеством оговорок, но всё же защищал умеренное кровопускание при пневмонии, плевритах и «переполнении сосудов». Признавал, что метод должен применяться реже, чем в прежние времена, но «совсем отвергать его преждевременно».

Нелепо. Нелепо и вредно. В двадцать первом веке любой студент-первокурсник знает, что кровопускание при воспалительных процессах не только бесполезно, но и опасно - ослабляет и без того истощённый болезнью организм. Но здесь, в тысяча девятьсот четвёртом, этот бред ещё печатают в уважаемых журналах.

Я отложил The Lancet и взял Archiv für Psychiatrie. «О пользе изоляции и строгого молчания при лечении душевных болезней».

Чем дальше я читал, тем тяжелее становилось на душе. Пациентов держали в полной тишине, без всякого человеческого общения, иногда - в затемнённых комнатах. Считалось, что так ум «отдыхает» и восстанавливается.

Фактически - психологическая пытка. То, что здесь называли лечением, в моё время квалифицировалось бы как издевательство над пациентом. Изоляция не лечит - она разрушает. Человеческий мозг не предназначен для одиночества; без социальных контактов он начинает пожирать сам себя.

Впрочем, откуда им знать? Нейробиология ещё не родилась. Психиатрия делает первые неуклюжие шаги, спотыкаясь о собственное невежество.

Я взял следующий журнал - Nordisk Medicinsk Arkiv, скандинавское издание. «О пользе солнечного света как лечебного фактора».

Это было неожиданно. Автор описывал лечение рахита, кожных болезней и общего истощения при помощи солнечных ванн. Объяснения были, разумеется, совершенно фантастическими - какие-то «живительные эманации» и «укрепление жизненной силы» - но сам вывод...

Витамин D. Они не знают о нём и не могут знать, но интуитивно нащупали правильный путь. Солнечный свет действительно помогает при рахите - потому что стимулирует синтез витамина в коже. Удивительно, как иногда эмпирический опыт опережает научное понимание.

Последний журнал, который я открыл в тот вечер, был Berliner Klinische Wochenschrift. Статья называлась «О целебном действии радиоактивных вод».

По спине побежали мурашки.

Радиевые ванны. Питьё воды, «обогащённой радиевыми элементами». Автор с восторгом описывал улучшение тонуса, омоложение, «оживление тканей». Рекомендовал курсы лечения при самых разных заболеваниях - от подагры до импотенции.

Ужас. Просто ужас.

Радиоактивность открыта совсем недавно, супруги Кюри получили Нобелевскую премию буквально в прошлом году. Опасность облучения ещё не осознана. Мария Кюри сама умрёт от апластической анемии, вызванной годами работы с радием, но это случится много позже...

А пока - радиевые ванны. Радиевая вода. Радиевые компрессы. И восторженные статьи в уважаемых медицинских журналах.

Я закрыл журнал и откинулся на спинку стула.

За окном газовые и электрические дуговые фонари скоро начнут бросать отсветы на мокрую мостовую. Где-то вдалеке прогрохотала конка – трамвай, который везли лошади.

Я сидел в полутёмной приёмной частного врача в Санкт-Петербурге тысяча девятьсот четвёртого года и думал.

Если уж попал сюда, то надо жить дальше. Без лишних переживаний и без нытья. Что меня ждет, неизвестно, но жизнь и молодость вернулись. Как это случилось – вопрос не ко мне. Я в таких вещах не разбираюсь. О судьбе настоящего Вадима Дмитриева думать тяжело и, наверное, бессмысленно. Но для меня не так уж и плохо все, если задуматься. Начальник, конечно, еще тот, но в моих силах сделать так, чтоб это было не навсегда.

Здесь есть, чем заниматься. Поле для деятельности огромно.

Я знал то, чего не знали сейчас люди. Антибиотики. Асептика и антисептика в их современном понимании. Нейрохирургия. Микробиология. Генетика. Иммунология. Фармакология. Диагностические методы, о которых здесь даже не мечтали.

Я мог бы спасти тысячи жизней. Десятки тысяч. Миллионы. Мог бы предотвратить эпидемии. Мог бы избавить людей от болезней, которые здесь считаются неизлечимыми.

Но как?

Как объяснить им то, что они не готовы понять? Как доказать то, что невозможно доказать имеющимися средствами? Как убедить их отказаться от кровопусканий и радиевых ванн, если у меня нет ни степени, ни звания, ни даже формального медицинского образования?

Вадим Дмитриев, секретарь. Вот кто я теперь. Мещанин с гимназическим аттестатом и рублём в кармане.

В медицину так просто не пустят. Нужен университетский диплом, то есть годы учёбы...

Но у меня нет столько времени. Люди умирают каждый день - от болезней, которые я знаю, как лечить. От инфекций, которые можно предотвратить. От врачебных ошибок, которые очевидны любому, кто владеет современными знаниями.

Но без диплома меня никто не станет слушать. Без диплома я - никто.

Существует, правда, такая штука, как экстернат. Можно ли тут сдать экзамены экстерном? Ускорить процесс? Получить возможность практиковать и публиковаться, не тратя пять или шесть лет на университет?

Я не знаю. Не знаю, как устроена здешняя система образования, какие существуют правила и исключения. Не знаю даже, какие документы нужны для поступления в университет. И я почти не знаю, как лечат в Петербурге в начале 20 века.

Слишком много неизвестных в этом уравнении.

Поэтому мне нужна информация. Много информации. О системе медицинского образования, о нынешней медицинской практике, о том, как устроено здешнее врачебное сообщество. И получить эту информацию я могу только здесь - в приёмной доктора Извекова. Общаясь с ним, с другими врачами, с тем же Костровым, слушая разговоры, читая журналы, впитывая всё, что попадается на глаза и на слух.

А для этого нельзя ссориться с Извековым. Каким бы мерзким он ни был, пока он - моя единственная связь с медицинским миром. Мой пропуск в эту закрытую касту, пусть и через чёрный ход.

Придётся терпеть. Придётся быть вежливым, услужливым, незаметным. Придётся глотать его хамство и делать вид, что всё в порядке.

Как бы противно это ни было. Повторяя про себя, что это не навсегда, что я рано или поздно уйду отсюда.

Часы в углу пробили восемь. Я встал, аккуратно расставил журналы по местам, погасил лампы, накинул пальто.

У двери я остановился и оглянулся на тёмную приёмную.

Завтра начнётся новый день. И послезавтра. И через неделю. Какое-то время я буду сидеть за этим столом, вести записи, встречать пациентов, слушать, учиться и думать, а потом решу, что делать.

Ну а теперь – домой. Интересно, как выглядит моя квартира.

А, нет. Еще одно незавершенное дело. Меня разбирало любопытство – что же положил Извеков в свой чудодейственный «эликсир» от невралгии? Он уходил за ним в одну из комнат… наверняка там и находится разгадка. Я должен узнать, черт побери! Сейчас я в квартире один. Извеков, правда, в любую секунду может вернуться и спросить, что я там делаю, но риск – штука благородная. И, вдобавок, я кое-что узнаю об Извекове, о том, как он работает и прочем. Да и вообще, надо посмотреть, как здесь все устроено. Что там, за дверью напротив кабинета Извекова? Перевязочная, операционная, еще что-то? Как они выглядят, что в них есть? Профессионального любопытства еще никто не отменял.

Я снял пальто, пошел к двери, уже хотел взяться за ручку и вдруг услышал за ней какие-то шаркающие звуки, позвякивание и непонятное, но жутковатое завывание. Будто странный напев. Я отшатнулся. У Извекова водятся привидения?!

***

Глава 4

Я простоял ещё мгновение, прислушиваясь. Завывание за дверью не стихало. Оно было протяжным, глухим, с какими-то странными переливами. Звяканье повторилось. Потом - шарканье, будто кто-то тяжело переступал с ноги на ногу.

Разумеется, никаких привидений не существует. Знаю совершенно точно! Но рука, уже протянутая к дверной ручке, отчего-то медлила.

Глупости, тихо пробормотал я.

И решительно открыл дверь.

За ней обнаружился коридор, освещённый электрической лампой, и женщина в фартуке со шваброй. Невысокая, коренастая, лет пятидесяти. Подол тёмной юбки подоткнут, выцветшая кофта висела на плечах мешком. Платок, повязанный низко, совсем по-деревенски, почти закрывал лоб. Рядом стояло ведро с водой.

Она как раз выжимала тряпку. Её пение - заунывное, мрачное, на три ноты и без слов я принял за потустороннее завывание.

Женщина подняла голову и уставилась на меня. Лицо у неё сухое, с резкими складками у рта.

- Вы чего так смотрите? – недоумевающе спросила она. - Не признали, что ли? Это я, Акулина. Всегда по вечерам тут мою. Забыли, что ль?

- Да-да, - проговорил я. - Узнал, конечно. Заработался. Устал. Да ещё и плохо сегодня стало после обеда...

- Слыхала, - кивнула Акулина, окуная швабру в ведро. - Алексей Сергеевич сказывал - секретарь, мол, в обморок свалился.

Она произнесла это без особого сочувствия, просто констатируя факт. Свалился, так свалился. Кто куда падает. Кто с лошади, кто в обморок.

- Знать, судьба, что заболел, - добавила она, принимаясь возить шваброй по полу. - Если выздоровел, поднялся - значит, так было угодно. А если б помер - срок пришел. Никто не поможет.

Я невольно приподнял брови.

- А как же врачи? Лечение?

Акулина махнула рукой, не прекращая работы.

- Ежели приключилась болезнь - стало быть, есть на то причина. И хоть лечи её, хоть не лечи - исход один. И никакой доктор ниче не сделает!

Я поморщился.

- А что же ты тут работаешь, если не веришь в медицину? - спросил я.

Акулина подняла голову и посмотрела с искренним недоумением.

- Так барин же денег платит! - ответила она. - Отчего не поработать?

Железная логика. Возразить нечего.

Я молча кивнул и вернулся в приёмную, к своему столу. Сел, снова принялся листать журналы и ждать.

Акулина управлялась быстро - я слышал, как швабра шаркает в коридоре. Потом звуки приблизились, а дальше она вошла в приёмную и принялась мыть пол здесь. Швабра летала по паркету стремительно, оставляя влажные разводы.

Никаких стерилизующих растворов. Никакого карболового мыла или чего-то еще. Просто вода, которую она почти не меняла.

Я смотрел на эти разводы и подумал о бактериях. О том, что слово «асептика» здесь, похоже, ещё не стало чересчур популярным.

Акулина закончила, отнесла вёдра и швабру, вернулась в приемную и направилась к выходу. Теперь на ней был другой платок и шерстяная кофта.

- Бывайте здоровы, - бросила она через плечо. - Раз не померли - значит, поживёте ещё.

Логичная мысль.

- Спасибо, - сказал я. – И тебе здравствовать.

Она хмыкнула и скрылась за дверью. Её шаги простучали по коридору, потом хлопнула входная дверь.

Тишина.

Я поднялся из-за стола и снова направился к двери в пока неизвестную мне часть квартиры. Надеюсь, теперь там точно никого нет.

В «лечебном» коридоре обнаружилось несколько дверей. Без табличек, одна похожая на другую.

Значит, иду в первую. Вроде из-за нее никаких завывающих звуков не доносится. Даже странно!

Операционная.

Комната довольно большая – десяток шагов в длину и ширину. Стены выкрашены светлой масляной краской с лёгким зеленоватым оттенком. Паркетный пол накрыт плотным линолеумом, чтоб легко стирать тряпкой кровь, растворы и прочее.

Два больших окна, под потолком - электрическая лампа, а рядом газовая лампа с металлическим отражателем. Одно электричество в эти годы ненадёжно.

В центре, как и полагается, операционный стол.

Столешница покрыта темной плотной клеёнкой Сбоку винтовой механизм для регулировки наклона. Кожаные ремни - широкие, с медными пряжками, для фиксации пациента. Понятно. Когда наркоз - хлороформ и эфир, человек мог очнуться в любой момент, дёрнуться, поэтому ремни необходимы.

Под столом - цинковый таз. Для стока крови и воды.

Рядом примостился инструментальный столик на колёсиках.

У стены высился темный шкаф со стеклянными дверцами. За ними полки, и на них инструменты.

Скальпели: брюшистые, остроконечные, узкие глазные. Рядом ножницы: прямые, изогнутые, тупоконечные, для перевязочного материала. Пинцеты: анатомические, хирургические с зубчиками на концах. Корнцанги - длинные зажимы для подачи тампонов.

Ниже располагались кровоостанавливающие зажимы - знаменитые «москиты» Холстеда, зажимы Кохера с поперечной насечкой и зубцом на конце, зажимы Пеана. Я узнавал их, как старых знакомых. Конструкция почти не изменилась за сто с лишним лет.

На следующей полке - крючки Фарабефа, ранорасширители, острые и тупые крючки для отведения тканей. Костные инструменты: долота, распаторы, кусачки Люэра. В деревянном футляре лежал трепан. Ручной, с набором свёрл разного диаметра.

Не думаю, что Извеков делает здесь трепанации черепа. Этой операции место в больнице. Скорее всего, инструмент лежит здесь «для статуса» - вот, полюбуйтесь, какой я крутой хирург. К трепану, если что, полагаются еще и костные кусачки, долото, молоточек, элеваторы, а их я не заметил, и это подтверждает мои соображения о том, что трепан тут в целях саморекламы. Хотя кто тут, кроме врачей и медсестер, заглядывает в шкаф?

Инструменты были отличные - немецкие, судя по клеймам. В те времена, надо признать, одни из лучших в мире, если вообще не самые лучшие.

Но лежало всё это великолепие на бархате.

Тёмно-синий бархат выстилал все полки шкафа. Красиво, статусно. Пациент видит это богатство, эти сверкающие стали на благородной ткани - и проникается доверием. Понимает, что попал к серьёзному врачу, не к какому-нибудь цирюльнику с тремя ржавыми ланцетами.

Кстати, о ланцетах. Ржавых и не очень.

Я присмотрелся получше. Так, вот ланцет с ручкой из слоновой кости. Выглядит потрясающе. Не инструмент, а произведение искусства.

Лезвие блестит, но характерный маслянистый отблеск выдает защитное покрытие. Вазелин или ланолин. Может, еще что-то. В тем времена в аптеках продавали всевозможные «масла для инструментов». Без этого никак: нержавеющей стали ещё не существовало, и любой инструмент без защиты покрывался ржавчиной за считанные дни, особенно в петербургском климате.

В месте крепления лезвия к рукоятке, то есть щели между металлом и ручкой, если совсем тщательно приглядеться, виднеется тоненькая тёмная полоска - старая смазка, смешанная с кровью или с чем-то еще. А вот это страшная проблема.

Перед операцией инструменты, конечно, протирали. Но протереть - не значит сделать стерильным. Карболка убивала микробов на открытых поверхностях, а вот в такие щели, в зазоры между деталями, под винты, в насечки на рукоятках - туда она не проникала. Там, под слоем защитной смазки, могло жить что угодно, и любви к человеческому организму оно не испытывало.

Стерилизатор у Извекова, как я заметил, есть, но и он не панацея в случае оставшегося вазелина. В автоклаве температура обычно около 120–132 °C. Для влажного пара этого достаточно, чтобы убить всё за 20–30 минут (коагуляция белков). Но под вазелином пара нет, там действует только сухой жар. А для стерилизации сухим жаром (как в духовке) нужна температура 160–180 °C и гораздо больше времени (час-два). Да и слоновая кость стерилизацию выдерживает плохо – трескается, желтеет, коробится!

Поэтому у меня большие сомнения, что ланцет стерилизовался, как надо. Не для того тратились деньги на покупку красивой вещицы, чтоб погубить красоту стерилизацией. И пациенты, они ведь всего не знают, для них пожелтело-покоробилось означает «плохо». То есть врач получает «минус» к имиджу и к деньгам.

Вот такие дела.

И еще этот чертов бархат. Ворсистая ткань с тысячами микроскопических нитей, в каждой из которых могли гнездиться бактерии. Постирать его нельзя - сядет, облезет. Прокипятить - тем более. Обработать карболкой - она впитается в ткань. Бархат, скорее всего, не менялся с момента покупки шкафа.

Формально всё правильно. По стандартам этого времени операционная Извекова была оборудована на совесть. Дорогие инструменты, хорошее освещение, отдельная комната. Многие хирурги работали в куда худших условиях.

Но на деле все не очень здорово.

Я принялся смотреть дальше.

В нижних ящиках хранились всякие мелочи. Иглодержатели и сами иглы - прямые и изогнутые, разных размеров, в жестяных коробочках, кетгут - мотки серовато-жёлтых нитей для внутренних швов и шёлковые нити для кожных.

Второй шкаф, такой же высокий и остеклённый, хранил перевязочный материал. Десятки рулонов бинтов, аккуратно скатанных, узких и широких. Марля - стопками, в вощёной бумаге. Вата. Прямоугольники простынь и салфетки.

У противоположной стены располагался стерилизационный угол с никелированным стерилизатором, прямоугольным коробом на ножках. Рядом - спиртовка с латунным корпусом. На полке над ними выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками: карболовая кислота - желтоватая жидкость с резким запахом, сейчас, как я понимаю, главный антисептик, сулема – еще более злая штука, убивает все подряд, правда, врачей и пациентов тоже травит, не отличая их от бактерий, и спирт.

В принципе, что-то подобное я и ожидал увидеть. Не так все плохо, как я боялся. Все в соответствии со временем. Правда, асептика, тоже в соответствии с ним. Бархат и мытье полов подтверждают мои мысли. Хотя может перед операциями здесь уборка происходит более тщательно? Хотелось бы надеяться. Надежда, как говорится, умирает последней.

Я вышел из операционной и двинулся дальше по коридору.

Следующая дверь вела в перевязочную. Комната была меньше операционной, стены того же цвета. В центре - стол, точнее, широкая кушетка на металлическом каркасе. Плотный матрас под клеёнчатым покрытием, подголовник с регулируемым углом, валик для подкладывания под колени.

В шкафу, один к одному такому же, как в операционной, лежали бинты, марли, вата и прочее. В нижних ящиках теснились пузырьки и баночки - йод, спирт, карболка, мази в фарфоровых горшочках и порошки в бумажных пакетиках.

В углу умывальник с латунным краном и зеркалом.

Две следующие комнаты оказались палатами. Небольшие, темноватые, с высокими окнами. В каждой по одной кровати с металлическими спинками, тумбочки, стулья.

Ещё одна дверь. Я толкнул её и оказался в ординаторской (точнее, во врачебной комнате, потому что слова «ординаторская» еще, наверное, не слишком в обиходе). Здесь, как я понимаю, сидит Костров, а может, и еще кто-то. Обстановка скромная. Письменный стол у окна, стул, узкая кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, платяной шкаф. На столе - чернильница, перья, бумага, несколько журналов – полистать, когда нечего делать.

Рядом помещение еще проще. Три кровати в ряд, простой деревянный стол, несколько стульев. Сестринская, подсобная. Здесь находятся медсёстры, санитарки. Сейчас здесь никого.

Так, а тут у нас что?

Ага, аптечная комната. В ней Извеков готовил свой «эликсир» и продавал за пятнадцать рублей за склянку.

Комната небольшая, в несколько шагов. Воздух густой, насыщенный множеством запахов. Пахло камфарой, эфирными маслами, чем-то горьким, чем-то сладким, и прочим, и прочим, и прочим.

Массивный стол у окна. На нем фарфоровая ступка, рычажные аптекарские весы, с двумя латунными чашечками на тонких цепочках. Стеклянные мерные цилиндры, воронки, ложки, стеклянные стаканы и колбы, пустые и наполненные какими-то жидкостями.

Обещанного микроскопа не видать. Боже мой, неужели Алексей Сергеевич мог соврать. Куда катится мир. Земля налетает на небесную ось.

Деревянные полки вдоль стен. На них выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками. Надписи латынью на бумажных этикетках: Opium, Morphini hydrochloridum, Cocainum, Chloralum hydratum, Bromum, Arsenicum и много чего еще. Не уверен, что эти препараты можно хранить вот так, практически в открытую, но что есть, то есть. Возможно, богатым докторам позволялось больше, чем простым смертным.

В углу темный шкаф – уже с непрозрачными створками. Я потянул за ручку.

На верхней полке, выстроившись в ряд стояли пузырьки. Совершенно одинаковые - тёмного стекла, с красным сургучом. Точь-в-точь флакон, проданный ротмистру Ольшевскому.

Три штуки.

Три готовые флакона чудодейственного средства. Выходит, невралгия в Петербурге не редкость. Сыро, холодно.

Нервно.

На той же полке, справа от флаконов, находились компоненты «эликсира». Банка с надписью «Natrii salicylas». Натриевый салицилат. Тот самый, что в любой аптеке стоит копейки. Действующее вещество. Думаю, единственное, от чего в этой микстуре есть толк.

А дальше добавки к нему, превращающие салицилат в нечто таинственное и дорогое.

Крахмал в бумажном пакете. Сода. Кофеин - вероятно, чтобы пациент чувствовал прилив бодрости и связывал его с действием лекарства. Какие-то сушёные травы в холщовом мешочке - я растёр щепотку между пальцами, понюхал. Горько. Горечавка? Полынь? Что-то из этого ряда. Горечь - это ведь медицина, всякий знает. Сладкое - это баловство, а вот если лекарство дерёт горло и заставляет морщиться, значит, лечит, не зря плачены деньги. Хотя салицилат и без того горький дальше некуда.

Но совершенству, похоже, нет предела.

Жжёный сахар - для благородного янтарного оттенка. И еще глицерин и сахарный сироп. Извеков напихивал в свой «эликсир» все что только можно и нельзя.

В общем, как БАДы 21 века - немного действующего вещества, много наполнителей, красители для солидности, ароматизаторы, и цена, ограниченная только наглостью продавца и доверчивостью покупателей.

Ничто не ново под луной. Ничего не изменилось за сто с лишним лет.

Бравый ротмистр Ольшевский заплатил пятнадцать рублей за то, что в пересчёте на реальную стоимость ингредиентов тянуло в десятки раз меньше.

Но салицилат-то работает и неплохо помогает при невралгии. Беда в том, что ротмистр мог просто купить его в аптеке.

И тут раздались тяжёлые шаги.

Я замер.

Шаги громкие, грузные - так ходит только один человек здесь. Слышны через несколько дверей. Послышался звук открывающегося замка в двери кабинета Извекова.

Я метнулся к двери, выскользнул в коридор и едва успел отойти на несколько шагов, когда из-за угла показалась массивная фигура хозяина. Извеков надвигался, как грозовая туча. Его маленькие глазки уставились на меня с нехорошим прищуром.

- Что ты здесь делаешь?

- Алексей Сергеевич, - я постарался придать голосу беспечность, - да вот, знаете ли, внезапно заинтересовался медициной. Полистал журналы и решил заглянуть, посмотреть...

Брови Извекова поползли вверх.

- Ты? Медициной? - хмыкнул он. - С чего это вдруг?! Всегда бледнел при виде крови, а тут вдруг стало интересно?

Я развёл руками.

- Что поделать, Алексей Сергеевич. Вот теперь чего-то начал. Сам не знаю, откуда взялось.

Извеков смерил меня долгим подозревающим взглядом.

- Неужто и впрямь понравилось?

- Да, - кивнул я. - Немного есть такое.

Он фыркнул. Тяжело шагнул ко мне, и я невольно отступил. От Извекова разило алкоголем. Похоже, успел немного расслабиться после трудового дня. Важная информация – мой начальник еще и любит выпить.

- Запомни, Вадим, - Извеков ткнул в меня толстым пальцем-сарделькой и заговорил со снисходительной интонацией. С такой учитель в школе объясняет ребенку прописные истины.

- Ничего хорошего в медицине нет. Ничего! Я бы никогда в неё не пошёл, если б не возможность зарабатывать. Деньги – это да… А медицина сама по себе - просто грязь. Жалкие людишки, которые приходят к тебе со своими болезнями, ноют, жалуются, просят... А после того, как ты их вылечишь - остаются неблагодарны.

- Не сходи с ума, - добавил он уже мягче, даже сочувственно. - Пиши свои бумажки. А потом я тебя куда-нибудь пристрою. Куда обещал… я держу обещания… А сейчас - быстро домой! Хватит тут лазать!

Я кивнул, попятился к приёмной. Извеков отвернулся и направился в приемную.

Там я задержался у шкафа, увидев газеты. «Новое время», «Петербургский листок», ещё какие-то. Я сгрёб несколько штук, сунул под мышку. Почитаю дома. Надо знать, что в мире делается. Газеты ведь никогда не обманывают, верно? Хахаха.

Ключ повернулся в замке с негромким щелчком. Я вышел в коридор и потянул на себя тяжёлую дверь квартиры-лечебницы. В тот же момент справа щёлкнул замок, и из соседней двери - простой, без всякой латунной таблички - вышел тот самый тип с перебитым носом. Кудряш, который бил меня по щекам, приводя в чувство. При первой встрече я мысленно окрестил его бандитом, и сейчас, глядя на его широкую фигуру в пиджаке, не находил причин менять это определение.

- О, Вадим, - он растянул губы в улыбке, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк. - Как себя чувствуешь?

- Нормально, - ответил я. - Спасибо.

- Вот и замечательно, - Кудряш кивнул, всё с той же приклеенной улыбочкой. - Вот и славно.

Он повернул ключ в замке своей квартирки, дёрнул ручку, проверяя, и первым пошёл к лестнице. Я подождал, пока он спустится на пролёт, и пошёл следом.

Значит, вот как это устроено. Маленькая квартирка рядом с лечебницей - не для жилья, а для Кудряша. Сидит там в рабочее время, караулит. Охрана, посыльный, человек для поручений, о которых вслух не говорят. У каждого уважающего себя доктора, видимо, должен быть такой - с перебитым носом и хитрым выражением лица. Интуиция подсказывала, что с этим человеком мне придется еще столкнуться, и обстоятельства могут быть разными.

Кудряш внизу уже хлопнул дверью. Я спустился за ним.

***

Глава 5

Я вышел из парадного на Литейный проспект и остановился на мгновение, вдыхая сырой вечерний воздух. Кудряша уже было не видать. После душной квартиры Извекова, пропитанной запахами лекарств, дорогим одеколоном и черт его знает чем еще осенний петербургский вечер показался невероятно свежим.

Сумерки сгущались стремительно. Осенью всегда так. Небо над крышами ещё сохраняло узкую полосу тёмно-синего света, но внизу, между домами, уже наступала настоящая темнота. Я сунул газеты под мышку, поправил воротник пальто и храбро двинулся в сторону Невского.

Фонарщик, худой старик в потёртом армяке, приставил длинную лестницу к чугунному столбу, с несоответствующей возрасту ловкостью взобрался наверх и поднёс фитиль к газовому рожку. Вспыхнуло пламя неровное желтовато-оранжевое пламя - словно маленькое солнце в стеклянном колпаке. Старик спустился, подхватил лестницу на плечо и уже не спеша побрёл к следующему фонарю.

Между фонарями лежали сумрачные провалы. Булыжная мостовая была неровной, выщербленной, и после недавнего дождя блестела, как чёрный лак. Я то и дело оступался на скользких камнях. Спокойнее, Вадим, спокойнее, сказал я себе. Сломать сейчас ногу будет пределом глупости.

Мимо прогрохотал экипаж - изящная коляска с кучером на козлах. Копыта лошади выбивали дробь по мостовой, рессоры скрипели на каждой неровности. Из окошка мелькнуло лицо дамы в тёмной накидке, равнодушно скользнувшей по мне взглядом. Экипаж скрылся за поворотом.

Я свернул на Невский, и здесь город стал другим. Электрическое освещение, резкое, беловатое, било из витрин магазинов и аптек. Рядом с мертвенно-холодными фонарями этот свет казался болезненно ярким, чужим. Улица выглядела рвано освещённой: островки света посреди моря темноты. Я так понимаю, мода нынешнего времени - чем ярче витрина, тем лучше. Покупатели летят, как ночная мошкара к огню.

Прохожих было много. Мужчины в котелках и фуражках, в длинных пальто, многие с папиросами в зубах. Дым плыл в сыром воздухе, смешиваясь с запахом угля из котельных. Я никогда не курил, и такие запахи чувствую очень хорошо. Женщины шли быстро, кутаясь в тёмные шали и накидки. У многих очень усталые лица. Глаза опущены, смотрят под ноги. Рабочий день закончился, и город торопился по домам.

У аптеки с золотой вывеской «АПТЕКА» я замедлил шаг. Из приоткрытой двери тянуло знакомыми запахами. Те же лекарства, что у Извекова, но запах более добрый, что ли. В витрине горели электрические лампы, освещая ряды склянок с латинскими надписями. Молодой провизор в белом халате что-то отмерял на весах, склонившись над прилавком.

Дальше - «ЧАЙ И КОЛОНИАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ». Тёмно-синяя вывеска с золотыми буквами, орфография с ятями и твёрдыми знаками. В окне жестяные коробки с изображениями слонов и пагод, мешочки с кофейными зёрнами и прочим. Запах из этой лавки был совсем другим. Пахло кофе, пряностями, какими-то специями.

Звякнул колокольчик. Набитый людьми вагон конки прогромыхал мимо. Рабочие в картузах, приказчики в форменных фуражках, несколько гимназистов в шинелях. Пассажиры стояли, держась за кожаные ремни, покачиваясь на поворотах. Лица у всех усталые и безразличные.

Я двинулся дальше, к Суворовскому. Темнота сгущалась. Фонари здесь стояли реже, и тёмные промежутки между ними увеличились и казались совсем темными.

У перекрёстка топтались извозчики. Один в тёплом армяке, подпоясанном кушаком, другой в потёртом кафтане. Лошади стояли понуро. Завидев меня, ближайший извозчик оживился:

- Куда прикажете, барин? Домчу в лучшем виде!

Я покачал головой и прошёл мимо. Денег нет, да и идти уже недалеко. Да и насчет барина комплимент сомнительный.

Двое мужчин стояли у табачной лавки, курили и разговаривали вполголоса. Я снова замедлил шаг и прислушался.

- ...говорят, Куропаткин опять отступил.

- А что ему делать? Японец прёт, как саранча. У них снарядов - тьма, а наши...

- Тише ты. А то мало ли кто...

Они замолчали, покосившись на меня. Я прошёл мимо, делая вид, что ничего не слышал. Они говорили о русско-японской войне. Порт-Артур.

Мимо прошёл патруль - двое солдат в серых шинелях, с винтовками на плечах. Лица молодые, почти мальчишки. Один из них зевнул. Война была где-то далеко, на другом конце империи, а здесь, в Петербурге, жизнь текла своим чередом.

Я миновал кондитерскую - в окне горело электричество, виднелись какие-то пирожные на блестящих подносах. Дальше - фотографическое ателье. "ФОТОГРАФІЯ" Портреты, визитные карточки, групповые снимки». В витрине - образцы работ. Строгие и непременно усатые господа, дамы в корсетах, семейные группы с детьми.

Из булочной пахнуло тёплым хлебом. Вкусно, даже есть захотелось.

Ладно, скоро буду дома, а там видно будет.

Город менялся, причем не к лучшему. Богатые Литейный и Невский остались позади. Здесь, ближе к Суворовскому, дома стояли плотнее, этажи громоздились друг на друга, а улицы становились узкими. Газовые фонари горели еще реже, и темнота между ними делалась гуще, плотнее, почти осязаемой.

Городовой в шинели стоял на улице неподвижный, как статуя, с лицом, ничего не выражающим. Я прошёл мимо, чувствуя на себе его равнодушный взгляд. Прилично одет, трезв, идёт по своим делам. На полусумасшедшего эсера или анархиста не похож. Не представляет интереса. И вообще мне не платят за то, чтобы я за всеми следил.

Ещё одна конка, уже почти пустая, прогромыхала в обратную сторону. Кондуктор зевал на задней площадке. Пассажиры - пожилая женщина в платке и молодой человек в студенческой тужурке сидели, хмуро глядя в разные стороны.

Дальше стало еще мрачнее. Дома по обеим сторонам нависали тяжёлыми громадами. Доходные дома в пять этажей, с узкими окнами и тёмными подворотнями. Между домами чернели проходы - узкие, как щели, ведущие во дворы-колодцы.

Я заглянул в одну такую подворотню. Темнота там была почти абсолютной, только где-то в глубине тускло светилось одинокое окошко. Стены были влажными, внизу покрытыми какой-то плесенью или мхом.

Газовые фонари здесь горели совсем редко. Прохожих стало меньше, и те, что попадались, шли быстро, не глядя по сторонам. Рабочие, мелкие чиновники, прислуга, все торопились по домам, в свои квартиры.

Окрик кучера, резкий и хриплый, заставил меня отскочить к стене:

- Берегись!

Телега с какими-то ящиками прогромыхала мимо, чуть не обдав меня брызгами из лужи. Извозчик даже не обернулся.

Я пошёл дальше. Номера домов проступали из темноты - где-то выбитые на камне, где-то намалёванные краской, уже облупившейся. Четырнадцать. Шестнадцать.

У одного из домов стояла группа женщин. Трое в тёмных платках. Говорили тихо, но голоса всё равно доносились:

- ...а Марья-то, слышала? Муж её с японской войны не вернётся. Письмо пришло.

- Господи помилуй. А деток-то у неё трое.

- Четверо. Меньшой только народился.

Женщины замолчали, когда я прошёл мимо. Одна из них перекрестилась.

Ещё один двор-колодец. Чёрный провал между домами, из которого тянуло холодом и сыростью. На какое-то мгновение мне показалось, что из этой темноты на меня кто-то смотрит, но когда я вгляделся, там была только глухая стена с облупившейся штукатуркой.

Я ускорил шаг. Мой дом был уже близко.

*****

…Михаил толкнул тяжёлую дверь, и навстречу хлынул влажный и густой воздух с запахами земли, цветущих орхидей и чего-то еще.

- Прошу, - он сделал приглашающий жест и посторонился, пропуская гостя вперёд.

Николай шагнул через порог и невольно остановился. Зимний сад занимал всё пространство застеклённой пристройки к особняку. Не менее тридцати саженей в длину, а то и больше. Чугунный каркас, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, удерживал сотни стеклянных панелей. Несмотря на сентябрь, здесь царило тропическое лето.

Дорожки, выложенные мелким белым гравием, петляли между растений. Пальмы в огромных керамических кадках подпирали веерными кронами стеклянный потолок. Папоротники в медных кашпо, развешанных на разной высоте. Бананы с широкими, словно вёсла, листьями росли прямо из земли, из специально устроенных грядок с бортиками из красного кирпича.

- Нравится? - Михаил прошёл мимо гостя.

Высокий, худой, он двигался легко, как спортсмен. Безупречный тёмно-синий сюртук, шёлковый темно-бордового цвета галстук, булавка с сапфиром в петлице - всё это сидело на нём так естественно, будто он в этом и родился. Тонкие черты лица, аккуратно подстриженные усы, насмешливые глаза - во всём сквозила порода. Ему было около тридцати пяти.

- Впечатляет, - согласился Николай.

Он шёл позади хозяина, машинально поправляя полы своего сюртука - хорошего, но явно не столь дорогого. Тёмные волосы с заметными залысинами на висках были аккуратно зачёсаны назад, но одна прядь то и дело выбивалась, и Николай нервным жестом приглаживал её. Ему было около сорока или больше. Вся его ссутуленная фигура с беспокойными руками выдавала человека, который чего-то ждёт, причем не самого приятного.

- Орхидеи - из Бирмы, - Михаил небрежно указал на бело-розовые цветы, свисавшие с железной решётки. - Пальма вот эта - с Цейлона. А фикус... - он усмехнулся, - он, признаться, из обычной оранжереи. Но не говорите никому.

Он рассмеялся собственной шутке. Николай выдавил улыбку.

Они прошли мимо небольшого фонтана - мраморная нимфа лила воду из кувшина в круглый бассейн, в котором лениво шевелили плавниками золотые рыбки. Воздух делался всё более густым и влажным. Николай украдкой провёл пальцем по воротнику.

- Жарко? - Михаил обернулся. - Терпите. Сейчас покажу вам нечто особенное. Такого вы еще не видели... и не увидите больше.

Они свернули за живую изгородь из стриженого самшита, и Николай увидел террариум.

Огромный, в человеческий рост, он занимал всю заднюю стену этой части сада. Толстое стекло в латунной оправе. Внутри кусок азиатских джунглей в миниатюре: мох, коряги, широкие листья какого-то тропического растения, плоские камни, уложенные ярусами, и неглубокий водоём, в который стекала тонкая струйка воды.

А еще там лежала змея.

Николай подошёл ближе. Лицо осветилось зеленоватым отблеском от газовых рожков, установленных по бокам террариума.

Огромная кобра неподвижно лежала кольцами на нижнем камне. Тяжёлая, гладкая, оливково-бурая. Чешуя отливала тусклым металлическим блеском, словно старая бронза. Голова поверх колец, плоская, широкая, с тупой мордой и немигающими чёрными глазами. Раздвоенный язык время от времени быстро и беззвучно выскальзывал наружу, затем исчезал обратно.

- Красивая, не правда ли? - Михаил встал рядом, заложив руки за спину.

- Жуткая, - признался Николай.

- Ophiophagus hannah, - произнёс Михаил с удовольствием. - Королевская кобра. Мне привезли её из Бирмы. Контрабандой через Калькутту. Очень хлопотное дело.

Он помолчал и широко улыбнулся.

- Два человека погибли при транспортировке, - будто с удовольствием произнес он. – Они были с ней неосторожны.

Николай покосился на него, но Михаил смотрел только на змею. На его губах оставалась улыбка.

- Она редка. И страшна. - Михаил чуть наклонился к стеклу. - Один укус - и лошадь падает замертво. Человеку хватает четверти часа. Яд парализует дыхательный центр. Лёгкие просто перестают работать. Сознание при этом сохраняется до самого конца. Человек всё понимает, но не может вдохнуть.

Николай отступил на полшага.

Почувствовав движение, кобра подняла голову. Медленно и плавно, как столб дыма в безветренную погоду. Треть тела выпрямилась вертикально. Капюшон раскрылся. Он был широким, плоским, с бледным рисунком на изнанке, похожим на очки. Змея смотрела прямо на Николая сквозь стекло, и он почувствовал, как пальцы холодеют.

- Не бойтесь, стекло прочное, - сказал Михаил, не оборачиваясь. - Она так делает, когда видит что-то живое. Смотрит... Знаете, что самое замечательное в ней? Она не боится ничего на свете. Другие змеи при виде неё уползают. Мангусты обходят стороной. Тигр, встретив королевскую кобру, отступает.

Он обернулся к Николаю.

- Я обожаю её. Постоянно прихожу сюда. Есть в этом что-то... чистое. Она не притворяется. Не прячется. Не нападает из засады, как какая-нибудь гадюка. Она поднимается во весь рост и смотрит тебе в глаза. Она - то, что она есть.

Михаил снова повернулся к террариуму. Кобра по-прежнему стояла с раскрытым капюшоном, неподвижная, как изваяние.

- Она похожа на то, что мы делаем, - сказал он негромко.

Николай сглотнул.

- Да. Пожалуй.

- Мы тоже не прячемся, - Михаил заговорил задумчиво, словно размышляя вслух. - Не лжём себе. Мы знаем, кто мы есть.

Вдруг он резко повернулся, и Николай вздрогнул.

- Как получилось, что граф Авдеев выжил?

Вопрос прозвучал так же легко, как если бы Михаил осведомился о погоде. Но глаза его стали холодными, и улыбка исчезла.

Николай побледнел.

- Исполнитель... - он откашлялся. - Он бросил бомбу немного мимо. Промахнулся. Она отлетела от колеса кареты и взорвалась в стороне. Оттого сам и погиб - оказался слишком близко...

- А граф, стало быть, отделался лёгким испугом? - В голосе Михаила зазвучала насмешка.

- Не совсем так. - Николай нервно облизнул губы. - Его тоже задело. Немного. Он лежал потом в больнице...

- В больнице, - повторил Михаил. - Лежал. С нервным потрясением.

Он медленно двинулся вдоль террариума, ведя пальцем по латунной раме.

- Людей надо готовить, Николай. Они должны не бояться. Должны уметь обращаться с бомбами.

Он остановился.

- Плохо, что Авдеев уцелел. Он заслужил смерть.

- Да, - выдавил Николай. - Безусловно.

- Мы должны усиливать террор, - Михаил заговорил, словно читая лекцию в университете. - Существующий порядок должен быть уничтожен. Государство навязано насилием. Законы обслуживают сильных. Все эти институты - армия, полиция, суды - они подавляют естественную жизнь.

Он подошёл к самшитовой изгороди и сорвал листок, растёр его между пальцами.

- Государство нельзя исправить. Его можно только уничтожить. Реформы? - он усмехнулся. - Реформы - это морфий для умирающего. Отсрочка агонии.

- Согласен, - Николай кивнул, и в его голосе послышалось облегчение - разговор, казалось, уходил от опасной темы.

- После крушения начнётся самоорганизация. - Михаил бросил измятый листок под ноги. - Люди объединятся добровольно. Власть исчезнет как ненужная. Возникнет новый порядок. Снизу, из народа, из самой жизни.

Он обернулся к Николаю.

- Мы не можем быть чистыми, если хотим свободы. Вы понимаете это?

- Понимаю.

- Жертвы - это язык истории. - Михаил произнёс это мягко, почти ласково. - Единственный язык, который она слышит. Все великие перемены писаны кровью. Это не жестокость - это необходимость.

Николай напряжённо кивал. Его лоб покрылся испариной.

- Пойдёмте, - Михаил вдруг улыбнулся. - Выпьем.

Он повёл гостя по гравийной дорожке к небольшой беседке, увитой плющом. Там стоял изящный столик из чёрного дерева. На нём хрустальный графин с янтарной жидкостью и два бокала тонкого стекла.

- Херес, - сказал Михаил, наливая. - Из моих погребов. Урожай восемьдесят девятого года.

Он протянул бокал Николаю, сам взял второй.

- За наше дело.

- За наше дело, - эхом отозвался Николай.

Михаил поднёс бокал к губам и опустил, не отпив. Николай же выпил залпом.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом Николай моргнул. Его лицо странно дёрнулось. Он хотел что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался только хрип. Бокал выпал из ослабевших пальцев и разбился о каменный пол.

Николай схватился за горло. Его глаза расширились, белки налились кровью. Он шагнул к Михаилу и рухнул.

Тело ударилось о камни с глухим звуком. Несколько конвульсий, затем неподвижность.

Михаил некоторое время смотрел на него сверху вниз. Лицо его не выражало ничего. Полное спокойствие.

Затем он поставил свой нетронутый бокал на столик и взял маленький серебряный колокольчик. Звон получился чистый, мелодичный и почти весёлый.

Через полминуты в зимнем саду появились двое слуг. Оба в ливреях и с непроницаемыми лицами, почти как у их хозяина. Они молча подошли к телу, подняли его - один за плечи, другой за ноги - и так же молча унесли. Ни один человек не произнёс ни слова.

Когда шаги стихли, Михаил медленно побрёл обратно к террариуму и прижался лбом к стеклу.

- Он оказался негодным материалом, - сказал он то ли к кобре, то ли к самому себе. - Не только провалил порученное дело, но и стал слишком разговорчив.

Он выпрямился и поправил галстук.

- А это непростительно.

***

Глава 6

Да, Суворовский был совсем другим, не таким, как парадные Литейный и Невский. Никаких ярких витрин, электрических фонарей, нарядной публики. Проспект тянулся тёмной лентой между домами, похожими друг на друга, серыми, обшарпанными, с облупившейся штукатуркой и чёрными провалами подворотен. Мостовая под ногами была неровной, булыжники местами выщерблены, местами вовсе отсутствовали, и приходилось внимательно смотреть под ноги.

Я шёл, вглядываясь в номера домов. Чем дальше, тем меньше фонарей и тем хуже они горели. Где-то наверху хлопнуло окно, послышался женский голос, бранивший непонятно кого непонятно за что.

Свой дом я нашёл по старой железной табличке, прибитой к стене на уровне глаз. Синяя эмаль местами облезла, появился ржавый металл, но белые буквы ещё читались: «Суворовскій проспектъ. Домъ 18». "Еръ" в конце слов выглядел непривычно, хотя за сегодняшний день я уже насмотрелся на дореформенную орфографию достаточно, чтобы перестать спотыкаться об неё взглядом.

Я остановился и оглядел своё новое (точнее, старое) жилище.

Четырёхэтажный дом с единственным подъездом. Фасад когда-то, вероятно, был выкрашен в приличный цвет, но сейчас выглядел пестрым. Где-то краска, где-то штукатурка, где-то голый кирпич, торчащий прям как сквозь раны. Окна маленькие, часть из них светилась тусклым светом. Балконов не было вовсе, только на уровне третьего этажа между окнами тянулись верёвки, и на них висело бельё. В сумерках всё это напоминало выцветшие флаги, вывешенные в честь какого-то забытого праздника.

Ну или означая то, что люди сдались жизненным обстоятельствам и смирились со своей судьбой.

Перед домом располагался двор - петербургский двор-колодец. Немногим больше десяти метров в ширину, стены уходят вверх со всех четырёх сторон, и там, наверху, маленький квадратик неба, уже совсем темного. Ни деревца, ни кустика. Только серый булыжник под ногами, да в углу какая-то поленница, да ведро у стены.

- Весёлое местечко, - пробормотал я себе под нос. – А с другой стороны, чего ты ожидал.

У дверей на перевёрнутом деревянном ящике сидел человек. Дворник. Это я понял сразу по метле, прислонённой к стене рядом с ним. Старая солдатская шинель, серая, с потёртыми обшлагами, была застёгнута на все пуговицы, несмотря на то что вечер выдался не слишком холодным. Лет шестидесяти, борода с проседью, лицо морщинистое.

- Здравствуйте, - крайне вежливо сказал дворник.

- Здрасьте, - кивнув я в ответ ему, и пошел дальше.

- Тяжёлые времена настали, барин. Ох, тяжёлые, - отозвался дворник, когда я уже взялся за ручку двери.

Я обернулся. Дворник смотрел на меня задумчиво, почёсывая бороду.

- Раньше-то лучше было, - продолжил он, не дожидаясь моего ответа. - А нонче народ только гуляет да веселится. Меры ни в чём не знают, законов не соблюдают. Сплошное, прости господи, вольнодумство кругом.

Я неопределённо хмыкнул, надеясь, что этого будет достаточно, и снова потянул дверь.

- Вот от того и бомбометатели появляются, - дворник явно не хотел отпускать меня так просто. - Недавно один такой, ирод, целого министра взорвал. Прямо посреди улицы, каретой ехал - и на тебе. Я недалече был, слышал, как бахнуло, потом своими глазами видел, как городовые бегали.

- Да, очень плохо это, - сказал я, стараясь придать голосу сочувственный тон. - Ужасно.

Дворник кивнул, но не успокоился. Напротив, придвинулся ко мне чуть ближе, понизил голос:

- А только говорят, барин, что этот самый министр Плеве - нехороший человек был. Ох, нехороший. Народ, значит, притеснял... Так, может, он и заслужил, чтобы его того?

Он сделал рукой неопределённый жест, изображающий то ли взрыв, то ли ещё что-то.

Я нахмурился. Меньше всего мне сейчас хотелось вести разговоры о политике.

- Может быть, - сказал я, пожав плечами, только чтобы закончить разговор.

Лицо дворника странно просветлело. Он заулыбался какой-то хитрой улыбкой и хотел было сказать ещё что-то, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина.

Лет пятидесяти пяти, в старом сюртуке, с военной выправкой, которую не спрячешь ничем. Лицо худощавое, усы подстрижены коротко, взгляд цепкий. И какой-то недовольный.

- Здравствуй, Вадим, - сказал он негромко, взял меня под локоть и почти втащил в дверь.

Дверь закрылась за нами, отсекая дворника с его непонятными разговорами.

Внутри было темно и пахло сыростью. Лестница с истёртыми ступенями уходила наверх, теряясь в полумраке. Стены выкрашены в мутно-зелёный цвет до середины, выше - побелены, и побелка эта давно пошла пятнами и разводами. Под ногами хрустел песок, в углу темнело что-то вроде сломанного стула.

- С ума ты сошёл? - прошипел мне на ухо мужчина, едва мы отошли от двери на несколько шагов. - С Федором о политике разговаривать? Да ещё такое говорить?

- Я просто...

- Он на полицию работает, весь дом это знает, - перебил меня сосед. - Городовые ему деньги дают, чтобы он сообщал, ежели кто бомбистам сочувствует или речи крамольные ведёт. А ты ему - «может быть»!

Я вздохнул.

- Спасибо. Я это просто так сказал, чтобы он от меня отвязался.

- Просто так! - фыркнул сосед. - Даже такого в нынешние времена хватит, чтобы в списки занесли. А потом ни на какую должность не устроишься. Не вечно ж тебе на твоего толстого дурака работать! Будут справки наводить, а там - сочувствует, мол, неблагонадёжный. И всё, крест на карьере.

Он закашлялся. С легкими у него были явные проблемы.

Сверху послышались шаги - кто-то спускался по лестнице.

- Графиня идёт, - сказал сосед, и его лицо изменилось. - Пойду-ка я, пожалуй. За еду у меня не плачено... Сейчас опять спросит, когда ж ты, Николай…

Он кивнул мне и быстро вышел, почти выбежал.

…Спустившаяся по лестнице Графиня выглядела следующим образом.

Лет сорока пяти, с прямой спиной и широкими, почти мужскими плечами. Лицо строгое, неулыбчивое. Одета просто - серая поддёвка, тёмный платок на голове, но держалась так, будто весь этот дом принадлежал лично ей.

Собственно, в каком-то смысле так оно и было. Я сразу понял, что передо мной тот самый человек, который здесь решает вопросы, собирает квартирную плату и следит за порядком.

- Вадим Александрович, - внушительно произнесла она, остановившись передо мной. - Когда же вы заплатите?

Ага. Не один сосед тут в должниках.

- Заплачу, как только деньги будут, - ответил я и тут же подумал: а когда, собственно, у меня жалованье? Извеков ничего об этом не говорил.

- Вечно вы задерживаете, - женщина покачала головой. - Нехорошо это, Вадим Александрович. Ох, нехорошо.

Я кивнул, признавая справедливость упрёка, и хотел было пройти мимо неё к лестнице, но она вдруг положила руку мне на плечо.

- Идите ужинать, - сказала она тоном, не терпящим возражений. - Деньги потом отдадите. Плохо, когда человек голодным спать ложится.

Квартира её располагалась тут же, на первом этаже. Она провела меня через тёмную прихожую в большую кухню, и я сразу понял, что это не просто кухня, а что-то вроде общей столовой для жильцов.

Русская печь занимала добрую четверть помещения, от неё шло тепло. Вдоль стены тянулся длинный деревянный стол, по обе стороны - лавки. Горел газовый рожок, дававший неяркий желтоватый свет.

Женщина достала из печи чугунок, налила в глиняную миску щей. Запах ударил в нос - кислая капуста, лук, что-то еще. На дне миски обнаружился небольшой кусочек мяса - не разберёшь, какого. Рядом она положила ломоть ржаного хлеба.

Я ел молча, стараясь не торопиться. Только сейчас понял, что голоден. Женщина налила мне чаю в жестяную кружку - некрепкого, не слишком окрашенного, но горячего.

Пока я ел, она достала толстую книгу в потёртом переплёте, химический карандаш и что-то записала, беззвучно шевеля губами.

Мой долг, надо полагать.

- Спасибо, - сказал я.

Женщина кивнула, задумчиво глядя куда-то в сторону.

А потом вернулся Николай. Осторожно заглянул, посмотрел на Графиню. Есть ему все-таки хотелось. Голод – не тетка. Графиня, выдержав театральную паузу, махнула рукой – садись, чего уж там. Мол, прощаю пока что твой грех неоплаты.

Николай обрадованно приземлился рядом со мной. Графиня налила ему тех же щей, что и мне. Он принялся есть, попутно решив поболтать со мной «за жизнь», причем говорил большей частью он, а не я. От меня требовалось лишь поддакивание, понимающее кивание и разведение руками в особо трудных случаях. Сказать, что это меня очень устраивало – ничего не сказать. Тем более что Графиня вышла, и ее присутствие перестало стеснять.

Как выяснилось, прозвищем она обязана своему созвучному имени – Аграфена. Ну и жесткому характеру в придачу.

Одна тайна раскрыта.

Николай оказался одиноким прапорщиком в отставке. Ушел со службы по ранению на Кавказе. Получает пятнадцать рублей в месяц пособия, деньги это смешные, поэтому еще и работал то конторщиком, то сторожем. Сейчас работы нет, и надо срочно устраиваться – пособия хватит только на квартплату. Кабы здоровья хватало – пошел бы на войну с Японией, там или грудь в крестах, или голова в кустах, но здоровья нет (пуля пробила легкое), поэтому вот так.

Посочувствовав, я аккуратно перешел на тему соседей в доме и получил кое-какую информацию. Мужчины иногда (вернее, часто) сплетники хуже женщин.

В доме, кроме нас и Аграфены, проживали: Евгений Крестов, чиновник, лет 30, мечтающий о карьерном росте, но пока что в этом вопросе никаких подвижек; вдова-учительница Ольга, с вредным характером, купец Павел Смородин, небогатый, но толстый, с женой Варварой и двумя маленькими детьми, слесарь Прохор, молодой, но рукастый и непьющий (то есть почти, выходные не считаются), раньше сожительствовал с одной женщиной, но потом поругались, и она уехала к себе в деревню; гадалка Полина, загадочная, как и все гадалки; студент Семен, который здесь редко появляется и еще одна актриска непонятного театра, которая здесь появляется еще реже. Вспомнив о ней, Николай не то поморщился, не то вздохнул с тоской и сказал, что ее богатые мужчины содержат… то один, то другой, а квартира у нее «про запас», вдруг кто-то выгонит «потому что надоела», а к следующему прибиться нужно время.

В общем, вот так. Дом четырехэтажный, подъезд один, людей мало, все друг друга знают.

Тут вернулась Графиня, и сплетни пришлось прекратить. Я встал, еще раз поблагодарил ее и отправился к себе наверх.

Лестница скрипела под ногами, словно была готова рассыпаться.

Газовые рожки здесь не горели. Только тусклый свет из вечернего окна на площадках между этажами давал хоть какое-то представление о том, куда ставить ногу. Перила под ладонью были шершавыми, местами облупившимися - дерево, крашенное когда-то давно в казённый коричневый цвет, теряло краску и становилось серым.

Все в этом городе постепенно становится серым.

Двенадцатая квартира. Самая последняя. Дверь я нашёл почти на ощупь. Никакого звонка, разумеется.

Ключ повернулся с металлическим скрежетом. Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Да тут еще темнее, чем на лестнице!

Первое - найти свет. Газ, наверное, есть, но где – непонятно. Я помнил, что керосиновую лампу обычно ставили где-то у входа. Руки сами нашарили полку слева от двери - там обнаружилась холодная стеклянная лампа, рядом коробок спичек. Спичка чиркнула, выбросив сноп жёлтых искр, и через мгновение фитиль занялся неровным оранжевым пламенем.

Свет расползся по крохотному помещению, и я наконец смог осмотреться.

Кухня - если это можно было так назвать - начиналась сразу за порогом. Крохотный закуток, где едва могли бы разминуться два человека. Под окном, выходившим во двор, примостился небольшой стол, покрытый клеёнкой неопределённого цвета. Рядом - печка-голландка, холодная и тёмная, с кучкой золы за заслонкой. В углу - вот это уже приятная неожиданность - умывальник. Медная труба уходила куда-то в стену, а над небольшой раковиной торчал кран, позеленевший от времени, но вполне исправный. Я повернул вентиль - труба загудела, захрипела, и через несколько секунд полилась тонкая струйка воды.

Вода. Водопровод. Это, конечно, не горячий душ, но уже что-то.

Я подставил ладонь. Ледяная, пахнущая железом, но, похоже, более-менее чистая.

А вот и газ. Газовый рожок. Торчащая из стены латунная трубка со стеклянным плафоном. Я зажег спичку, повернул вентиль, появилось пламя. Стало гораздо светлее. Разумеется, только по сравнению с керосинкой. А так-то весьма тускло, поэтому о керосинке забыть не получится.

Рядом с печкой обнаружилась маленькая и низкая дверь. Я пригнулся и открыл её. Личный клозет - роскошь неслыханная для такого дома.

Я прошёл дальше, в комнату.

Двенадцать квадратных метров. Может, пятнадцать. Потолок низкий, скошенный под крышу. Окно выходило в световой колодец - узкий каменный мешок между стенами, куда даже днём едва проникало солнце. Сейчас там стояла непроглядная чернота, и стекло казалось чёрным зеркалом, в котором отражалось только дрожащее пламя моей лампы.

Обстановка аскетичная до предела. Узкая железная кровать с панцирной сеткой, покрытая серым суконным одеялом. Шкаф - старый, рассохшийся, с дверцей, которая не закрывалась до конца. Стол у окна, такой же древний, как и всё остальное, с изрезанной столешницей, хранившей следы давнишних чаепитий. Одинокий стул.

Вот и всё.

Я опустился на стул и осмотрелся ещё раз, уже внимательнее.

Могло быть хуже. Я это точно знал. Могла быть просто комната - угол за занавеской в общей квартире, где кроме тебя ещё пять семей, и все они постоянно разговаривают, ругаются, готовят еду на общей кухне. Дети орут, соседи подслушивают, личного пространства - ноль.

А тут - целая квартира. Крохотная, тёмная, холодная, но своя. С отдельным входом, с водопроводом. Это уже было почти роскошью.

Наверняка за всё это приходилось переплачивать. Сколько жалованья уходило на эту каморку под крышей? Но что поделаешь. Люди готовы платить за уединение. Я бы тоже заплатил. В конце концов, здесь можно было хотя бы думать спокойно.

Я достал из кармана газеты - смятые, успевшие пропитаться запахом типографской краски - и расправил их на столе.

"Известия с Дальнего Востока".

«По сообщениям Главного морского штаба, наши войска на Маньчжурском театре военных действий продолжают удерживать занятые позиции с должной стойкостью и мужеством».

«Попытки японских частей нарушить расположение наших войск вновь оказались безуспешными и были отражены с заметными для противника потерями».

«Слухи, распространяемые отдельными лицами о неблагоприятном положении эскадры, не имеют под собой достаточных оснований и являются явным преувеличением».

Вот оно. Когда начинают опровергать слухи - значит, слухи не на пустом месте.

Я отложил газету и потёр глаза.

Следующий листок был совсем другим. «Блестящий бал в столичном обществе». Я скользнул взглядом по строчкам - «парадные залы залиты светом», «дамы в нарядах из тонких тканей», «туалеты, выписанные из Парижа», «роскошный ужин до глубокой ночи».

Два разных мира в одной газете. На одной странице - солдаты в маньчжурских окопах, на другой - столичные дамы обсуждают кружева.

Третья заметка была короткой, набранной мелким шрифтом в разделе «Происшествия».

«В ночь на вторник в одном из дворов Литейной части был обнаружен мещанин С., проживавший в том же доме, с тяжёлыми телесными повреждениями. Пострадавший доставлен в приёмный покой в бессознательном состоянии. По предварительным сведениям, нападение совершено неизвестными лицами с целью грабежа. Денежных средств при потерпевшем не обнаружено. Следствие ведётся».

Я невольно покосился на тёмное окно. Темнота за ним - глухая, идеальная для того, чтобы подкараулить возвращающегося жильца.

Сложил газеты и отодвинул их на край стола.

Я понял, что устал. Вагоны вроде не разгружал, но напряженная обстановка подействовала. Голова гудела от впечатлений.

На подоконнике рядом с давно засохшим растением в треснувшем горшке стоял будильник - маленький, медный, с круглым циферблатом и двумя чашечками звонка на макушке. Механизм, должно быть, ещё с середины прошлого века. Я взял его в руки, покрутил заводной ключ, прислушался к тиканью. Работает.

Стрелку я перевёл на шесть утра.

Завтра вставать рано.

Я погасил лампу и повалился на кровать. Панцирная сетка жалобно скрипнула подо мной, просела, но выдержала. Одеяло пахло нафталином. Матрас был набит чем-то комковатым - то ли соломой, то ли конским волосом. Пружины продавились в нескольких местах, и я долго ворочался, пытаясь найти положение, в котором рёбра не упирались бы в железные дуги.

Темнота навалилась со всех сторон - глухая, плотная, почти осязаемая. Где-то внизу скрипнула дверь, потом все окончательно стихло. Со двора не доносилось ни звука - только далёкий, едва слышный перестук пролётки по мостовой.

Глаза закрылись сами собой.

Но тут я услышал голоса.

Они доносились снизу - глухо, будто из трубы. Колодец двора работал как резонатор, усиливая и искажая звуки. Голоса сливались в неразборчивый гул, но один женский выделялся отчётливо.

- Прошу сохранять тишину…

Я приподнялся на локте.

- Не перебивайте…

Фразы долетали обрывками.

- Держите руки… Спокойно… спокойно…

Что там происходит? Я сел на кровати, прислушиваясь.

Наступила пауза.

Тишина.

Минута. Две.

Стало совсем неуютно. Даже двор-колодец, казалось, затаил дыхание.

Потом - тихий женский всхлип.

Совсем короткий. И сразу следом чей-то шёпот:

- Господи…

Я подошёл к окну. Двор внизу тонул во мраке, но из окна третьего этажа, то есть прямо подо мной, пробивалась узкая полоска света.

И тут же - восклицания:

- Ах!..

- Он здесь?..

- Вы слышали?..

Голоса дрожали. Мужские, женские - не разобрать. Кто-то явно испуган.

Я понял.

Спиритический сеанс.

Разумеется. Тысяча девятьсот четвёртый год. Мода на столоверчение, на вызывание духов, на медиумов в тёмных комнатах. Кажется, в это время вся Европа сходила с ума по оккультизму. Мадам Блаватская, теософия, астральные путешествия. Я читал об этом когда-то. И у нас, как я узнал, гадалка проживает. А где гадание – там и спиритизм.

Женский голос снова зазвучал - медленно, монотонно:

- …если присутствует…

- …дайте знак…

- …не бойтесь…

- …дух не причинит вреда…

Я вернулся к кровати и сел. Внизу начали задавать вопросы.

- Кто ты?

- Ты из близких?

- Ты пришёл с добром?

- Можно ли тебе доверять?

Это надолго. Я потёр виски. Спиритические сеансы тянутся часами - пока медиум войдёт в транс, пока «дух» соизволит отвечать, пока каждый из присутствующих не спросит о наболевшем. А мне нужно выспаться. Завтра снова к Извекову, снова играть роль секретаря и следить за каждым словом.

Я обвёл взглядом комнату и увидел большую кастрюлю.

Встал, налил в нее воды из до краёв. Поставил на пол, на голые доски. Нашел на кухне жестяную ложку.

Прижал край ложки к металлическому ободу.

Медленно повёл по кругу, и кастрюля завыла.

Раздался низкий вибрирующий гул. Он шёл будто отовсюду. Из стен, из пола, из воздуха. Дом резонировал, усиливая звук, а двор-колодец окончательно превращал его в нечто потустороннее - в долгий, тягучий вой, от которого поднимались волосы на затылке.

Я продолжал водить ложкой.

Гул нарастал.

Снизу донёсся сдавленный крик. Затем еще один.

***

Глава 7

Потом я услышал грохот опрокинутого стула, топот и испуганные голоса.

- Что происходит?!

- Кто это? Чего он хочет?!

- Надо уходить отсюда!..

- Дверь, дверь откройте!..

Хлопнула дверь. Ещё одна. Кто-то пробежал по лестнице – быстро и спотыкаясь, не разбирая ступеней.

Я убрал ложку.

Гул затих не сразу, ещё несколько секунд он угасал эхом в каменном колодце двора.

Потом - тишина.

Настоящая! Спокойная, ничего не предвещающая!

Я довольно улыбнулся и снова лёг. Спиритический сеанс сегодня закончился раньше намеченного.

…Будильник затрещал так, словно в него вселился бес. Я рывком сел на кровати, не сразу сообразив, где нахожусь. Серый утренний свет едва пробивался сквозь мутное окно, в комнате стоял холод. Показалось, что под потолком клубился пар от моего дыхания.

Как говорится, доброе утро.

Если вызыватели духов вчера нашли в себе смелость и продолжили, то мне об неизвестно. Я заснул. Отрубился после напряженного дня. Вчера было много событий.

Нашарив будильник, я заставил его замолчать. Медный корпус показался сделанным из куска льда. Спалось, тем не менее, неплохо. При воспоминании о вчерашнем концерте с кастрюлей я невольно усмехнулся.

Но одеяло не хотелось откидывать. Под ним сохранялось какое-то подобие тепла, а снаружи ждала промозглая петербургская осень. Но делать нечего, надо идти на работу.

Я заставил себя встать и первым делом растопил печурку. Дрова, к счастью, были. Небольшая поленница у стены, но мне этого хватит с запасом. Пока огонь разгорался, я умылся. Вода была ледяной, обжигающей. Я почувствовал себя бодрее, хотя зубы стучали.

Бритва нашлась в жестяной коробке на полке - опасная, с костяной ручкой. В своей прошлой жизни я использовал такую, так что справился без вопросов. Зеркальце на стене было мутным, с чёрными пятнами по краям, но отражение показывало вполне приличного молодого человека. Худощавое лицо, тёмные волосы, внимательные глаза.

В шкафу был второй комплект одежды. Ну хоть как-то, несмотря на то, что секретарь частного врача, судя по всему, получал не так уж много. Надо будет сегодня как-то выяснить, когда жалованье.

Печка согревала комнату, но оставаться не было времени. Я накинул пальто и вышел на лестницу.

Ступени заскрипели под ногами. Спускаясь, я машинально отметил, что дверь в квартиру Аграфены приоткрыта. Из щели тянуло съестным - жареным луком и кашей.

Я остановился. В животе заурчало. Вчера она накормила меня в долг, может, и сегодня согласится? Стыдно, конечно, но выбора особого нет. Рубль в кармане нужен на непредвиденные расходы, а до жалованья ещё неизвестно сколько.

Постучав для приличия в косяк, я толкнул дверь.

- Доброе утро.

Аграфена обернулась. Она стояла у входа в комнату, словно собиралась куда-то выйти. При виде меня её лицо не выразило ни радости, ни неудовольствия.

- А, Вадим Александрович. Проходите, - она кивнула в сторону стола. - Садитесь, покормлю. В долг опять, само собой.

- Благодарю.

Я прошёл в комнату. За столом уже сидели двое. Первый – Николай, с которым я вчера общался. Похоже, нашел где-то деньги, расплатился за еду. Или как и я договорился об отсрочке.

Вторую я видел впервые, хотя сразу понял, кто это. Медиум, у которой вчера собирались гости. Внешность у неё была характерная, словно сошедшая со страниц мистического романа: лет тридцати пяти, бледное отрешённое лицо, глубокие тени под глазами. Тёмное платье без украшений, поверх него - шерстяная шаль. На груди висел большой старинный крест с вытянутыми концами, почерневший от времени. Но, надо отметить, дама очень даже симпатичная.

- Присаживайся, - Николай указал на свободный стул.

Аграфена поставила передо мной тарелку с гречневой кашей и кружку чая. Села рядом.

- Так что, Полина, - она повернулась к медиуму, - что всё-таки вчера было? Крики стояли по всему дому.

Полина покачала головой.

- Сама не понимаю. Десять лет провожу сеансы. Десять лет! Никогда такого не случалось. - Она помолчала, глядя в свою чашку. - Мы едва начали, едва установили связь... и вдруг этот звук. Страшный, словно из-под земли. Гости перепугались, убежали.

Я ел кашу, изо всех сил стараясь не улыбаться.

- Наверное, - продолжала Полина, - пришёл кто-то из далёких сфер. Кого не звали. Такое бывает, когда тонкие материи возмущены. Попал к нам откуда-то.

Я тихонько хмыкнул.

- Поосторожнее бы ты, Полина, - Графиня нахмурилась. - Мало ли что. От этих попавших к нам можно ожидать чего угодно!

- Буду осторожнее, - медиум кивнула. - Надо очистить пространство.

Николай Степанович отхлебнул чаю и сменил тему:

- А вообще, неизвестно, что дальше будет. Война эта японская... Того и гляди, всё подорожает.

- Да уж, - вздохнула Аграфена. - Сахар уже поднялся. И керосин.

- Но ничего! - Николай Степанович расправил плечи, - мы японцев разобьём быстро. Разве ж это армия? Так, мелочь косоглазая. Наши молодцы их за месяц раскатают.

Полина посмотрела на него с сомнением.

- Дай-то Бог. Только духи говорят разное...

- Духи! - фыркнул отставной прапорщик. - Что духи понимают в военном деле?

- А вот если дела пойдут совсем плохо, - он вдруг хитро прищурился и посмотрел на меня, - Вадим у нас поговорит с Извековым, откроем контору, будем снабжать армию медикаментами и продовольствием. А, Вадим? Как тебе план?

Я поднял голову от тарелки.

- Извеков едва ли сможет решать такие вопросы. Он частный врач, не более.

Николай Степанович уставился на меня с искренним удивлением.

- Ты что, не знаешь, кто его родственник?

Я замешкался на секунду. Не знаю? А должен знать… Если уж мои соседи знают, то я – тем более.

- Знаю, разумеется, - небрежно соврал я.

- Ну вот, - Николай Степанович удовлетворённо кивнул. - Он, если захочет, всё сделает. Хотя, - он махнул рукой, - это я так, шучу, конечно. Куда нам в военные поставщики. Это знаешь какие капиталы нужны!

Я доел кашу и допил чай. Поблагодарил Аграфену и поднялся.

- Мне пора. Опаздывать нельзя.

- Ступайте, - кивнула она. - Как получите жалование, не затягивайте насчет долга.

Я вышел из квартиры.

Очень интересно. Что там за родственник у Извекова такой влиятельный? Надо будет осторожно выяснить.

Утро выдалось серым и промозглым - типичный петербургский сентябрь. Я пришёл в приёмную за полчаса до начала работы.

Приемная встретила меня запахом лавандовой воды - похоже, Извеков любил, чтобы в его владениях пахло «благородно». Уборщица с утра, наверное, побрызгала. Я повесил пальто на крючок у двери и сел на свое место.

На столе лежала стопка счетов от аптекаря Фридмана. Я пробежал их глазами - часть из них всё те же компоненты для извековского эликсира: салицилат натрия, глицерин, спирт, какие-то травяные экстракты. Себестоимость - копейки, но в эликсире – рубли, причем много рублей.

Я аккуратно сложил счета в папку и отодвинул. Интересно, как они оплачиваются – Извеков должен дать денег, или мне самому надо ориентироваться? Ладно, разберусь.

Дверь скрипнула, и в приёмную вошёл Костров.

- Доброе утро, Вадим, - он кивнул мне.

- Доброе утро.

- Сегодня у Алексея Сергеевича назначен только один пациент с утра, а потом - операция. Ради неё я и пришёл… а потом отправлюсь в свою больницу.

- Операция? Что-то серьёзное?

- Липома на спине. Ничего сложного, но Алексей Сергеевич требует, чтоб я был при любой хирургии.

Я согласно закачал головой. Липома - жировик. Действительно, ничего сложного. Местная анестезия, разрез, удаление капсулы, швы. Минут двадцать работы для опытного хирурга. Но мне было бы интересно посмотреть, как здесь это делают. Какой антисептик используют, какой шовный материал, как обрабатывают инструменты.

- Понятно, - сказал я вслух. - Значит, день будет спокойный.

Костров слабо улыбнулся:

- Дай бог. Вчера Алексей Сергеевич был не в духе, так что...

Он не договорил. Из глубины кабинета Извекова через приоткрытую дверь донёсся тяжёлый голос:

- Костров! Ты там?

Павел вздрогнул. Плечи его как-то сами собой опустились, а в глазах мелькнул испуг. Он весь словно сжался, стал меньше ростом.

- Иду, Алексей Сергеевич! - откликнулся он и быстро направился к двери кабинета.

Я смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то неприятно шевельнулось внутри. Вот оно, рабство перед начальством. Павел - дипломированный врач, человек с образованием и профессией. И он трепещет перед Извековым, как студент-прогульщик перед ректором. Нехорошо это и неправильно. Как я понял, он еще и в больнице работает. И зачем ему тогда этот Извеков? Зачем ходить сюда, так унижаться?

Впрочем, что теперь поделаешь. Я вздохнул и вернулся к бумагам. Моя цель - попасть в медицину. Для этого нужно сидеть тихо, смотреть по сторонам и впитывать информацию. Ссориться ни с кем нельзя. Особенно - с Извековым.

Ровно в десять пришел пациент. Военный.

Полковник, судя по записи. Лет пятидесяти пяти, худощавый, с коротко стриженными седыми волосами и аккуратными усами. Лицо - из тех, что называют «породистыми»: высокий лоб, прямой нос, тонкие губы.

- Вяземский Андрей Николаевич, - представился он коротко. - К доктору Извекову. Назначено.

- Прошу вас, присаживайтесь. Алексей Сергеевич сейчас выйдет.

Полковник кивнул и сел на стул у стены. Молча. Никаких жалоб, никаких объяснений - не то что вчерашний говорливый ротмистр, который за минуту успел рассказал мне всю историю своей болезни.

Но, чтобы поставить предварительный диагноз, мне и не нужны были его слова.

Я наблюдал, как полковник двигается. Как он вошёл - прямо, почти не вращая грудную клетку. Как сел - осторожно, бережно, слегка наклонившись влево. Как держит правую руку - близко к туловищу, локоть прижат к боку.

Антиалгическая поза. Классическая картина.

Когда полковник повернулся посмотреть на часы, он повернулся всем корпусом, а не просто головой. Избегает ротации туловища. Щадит межрёберные мышцы.

Межрёберная невралгия! Почти наверняка. Та же история, что у ротмистра вчера! С ума сойти! Закон парных случаев, что ли. Я, правда, в него никогда не верил… хотя странные совпадения были, и неоднократно.

Прямо эпидемия среди военных. Хотя ничего удивительного - сквозняки на манёврах, резкие движения. Идеальные условия для воспаления.

Из кабинета вышел Извеков - огромный, двухметровый, с выпирающим животом и масляной улыбкой на широком лице. При виде полковника улыбка стала ещё шире.

- Андрей Николаевич! Рад, рад видеть! Точнее, опечален тем, что у вас что-то случилось! Прошу вас, прошу!

Они скрылись за дверью кабинета. Я выждал минуту, потом бесшумно подошёл ближе.

- ...боли в правом боку, - доносился голос полковника. - При дыхании, при движении. Иногда отдаёт в спину.

- Понимаю, понимаю. Позвольте осмотреть... Так... Здесь больно? А здесь?

Приглушённый стон.

- Ясно. Межрёберная невралгия, Андрей Николаевич. Ничего опасного, но весьма неприятно, понимаю.

Я ухмыльнулся про себя. Угадал.

Теперь посмотрим, что он пропишет. Вчера ротмистр ушёл с флаконом безумно дорогого извековского «эликсира от невралгии» - смесью, где единственное действующее вещество - натриевый салицилат, разбавленный всякими бессмысленными добавками.

Но сейчас...

- Я пропишу вам натриевый салицилат, - сказал Извеков. - Принимать три раза в день, после еды, запивайте молоком. И покой, Андрей Николаевич. Никаких резких движений.

Я беззвучно отступил от двери.

Натриевый салицилат. Просто он. Без всякой мишуры, без «чудодейственного эликсира».

Ну конечно. Полковник Вяземский - не какой-нибудь ротмистр из гарнизона. Это уважаемый человек со связями. В наглую обманывать его рискованно. Мало ли что!

Я вернулся к своему столу и сел, глядя в окно на серое петербургское небо.

Вот так тут всё устроено. Простых людей можно дурить сколько угодно. А для влиятельных - честная медицина. Избирательная порядочность, так сказать.

Когда полковник ушел, я постучался в кабинет к Извекову. Мой нынешний начальник просматривал какие-то бумаги, время от времени делая пометки карандашом. Массивная фигура доктора, казалось, занимала половину кабинета.

- Алексей Сергеевич, - начал я, стараясь говорить тихо и просительно, - я знаю, что сегодня назначена операция по удалению липомы.

Таким голосом разговаривать очень не хотелось, но куда деваться.

Извеков поднял голову. Маленькие кабаньи глаза на одутловатом лице уставились на меня с выражением, которое я не сразу сумел разобрать.

- И что с того?

- Я хотел бы поприсутствовать, если можно.

Несколько секунд он молчал. Потом отложил карандаш и откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом.

- Ты мне вчера говорил, что заинтересовался медициной, - медленно произнёс он. - Я, признаться, не придал этому значения. Думал, блажь какая-нибудь. А теперь вижу - похоже, всё серьёзно.

Я промолчал. Что тут скажешь? Да, серьёзно. Серьёзнее некуда, но рассказать о причинах серьезности, увы, не смогу.

Извеков побарабанил толстыми пальцами по столу. Его лицо приняло задумчивое выражение. Оно, к моему удивлению, оказалось возможным на этой физиономии.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Сходи, посмотри. Если так пойдёт дальше - может, больше пользы от тебя будет.

- Спасибо, Алексей Сергеевич, - произнес я.

В этот момент в дверь осторожно постучали, она приоткрылась, и в кабинет заглянула женщина лет тридцати пяти, с аккуратно убранными под белую косынку тёмными волосами. Лицо у неё было приятное, хотя и усталое. Тонкие губы, внимательные карие глаза.

- Алексей Сергеевич, пациент прибыл. Инструменты готовы.

- Хорошо, Лида. Подготовьте всё. И вот что - Дмитриев будет присутствовать.

Медсестра бросила на меня быстрый удивлённый взгляд, но ничего не сказала, только кивнула и вышла.

Через минуту появился пациент. Сергей Павлович Краевский, сорока девяти лет – я видел запись. Невысокий, полный человек с округлым лицом и короткими рыжеватыми усами. Одет был хорошо - добротный сюртук тёмного сукна, золотая цепочка часов на жилете. Коммерсант, скорее всего, или что-то в этом роде.

Справа, около лопатки, под тканью сюртука явственно проступала выпуклость - та самая липома. По размеру - с небольшое куриное яйцо, насколько я мог судить.

- Добрый день, Алексей Сергеевич, - Краевский нервно потёр руки. - Ну что, будем резать?

- Будем, Сергей Павлович, будем, - Извеков изобразил что-то вроде успокаивающей улыбки, которая на его лице смотрелась довольно жутко. - Дело нехитрое. Через полчаса будете как новенький.

Краевский криво усмехнулся, но по глазам было видно, что волнуется.

Потом зашел Костров.

- Пойдёмте, - сказал он мне тихо. - Нужно переодеться.

Мы прошли в небольшую комнату рядом с операционной. Костров достал из шкафа белый халат и протянул мне.

- Что это с тобой случилось, Вадим? - спросил он, пока я надевал халат. - Ты же раньше терпеть не мог медицину. Помнится, когда у Елизаветы Андреевны случился обморок, ты позеленел весь.

Я развёл руками.

- Заинтересовался.

Костров хмыкнул, но расспрашивать дальше не стал и быстро надел халат.

…Краевский уже лежал в операционной на столе животом вниз, обнажённый до пояса. Спина его - широкая, покрытая редкими рыжеватыми волосками - мерно вздымалась от учащённого дыхания. Липома была видна, что называется, издалека и невооруженным глазом: округлое образование, слегка выступающее над поверхностью кожи, примерно в трёх сантиметрах от правой лопатки.

Лидия протирала кожу вокруг липомы карболовым раствором.

Вошёл Извеков в халате с закатанными рукавами. Руки он вымыл, но перчаток, разумеется, не надел. Никто не надел. Перчатки здесь, в 1904 году, ещё не вошли в повсеместную практику. Резиновые перчатки существовали, но использовались далеко не везде и не всеми.

- Ну-с, приступим, - Извеков подошёл к столу. - Павел, обезболивание.

Костров взял стеклянный, с металлическим поршнем, шприц, и набрал раствор из небольшого флакона. Кокаин. Местная анестезия при помощи него - стандартная практика для такого рода операций в эти годы.

- Сейчас будет немного неприятно, Сергей Павлович, - сказал Костров спокойным голосом. - Потом всё онемеет.

Он сделал несколько инъекций вокруг липомы, вводя раствор под кожу. Краевский дёрнулся, но сдержался.

- Потерпите минутку, - добавил Костров. Голос у него хороший для врача. Деловой, уверенный, успокаивающий.

Подождали. Извеков стоял неподвижно, огромный и монументальный в своём белом халате. Будто в операционную зачем-то приволокли памятник. Но за такую неприятную памятниковую рожу скульптору самому надо дать по роже.

- Ну что, не чувствуете? - спросил он наконец, слегка надавив пальцем рядом с липомой.

- Нет... нет, ничего, - голос Краевского был глухим, напряжённым.

- Отлично. Начинаем.

Извеков взял скальпель. Движение было уверенным, привычным - при всех своих, скажем так, «особенностях характера», оперировать он, судя по всему, умел. Разрез прошёл точно над липомой, рассекая кожу и подкожную клетчатку. Показалась желтоватая капсула жировика.

Я стоял в паре шагов от стола, стараясь не мешать и в то же время видеть всё происходящее. Странное чувство - антураж, который видел только на картинках, и одновременно знакомое ощущение операционной. Запахи крови, дезинфекции, сосредоточенные лица врачей, дыхание пациента.

Извеков работал аккуратно – это надо признать. Тупым путём, при помощи зажима и пальцев, он отделил капсулу липомы от окружающих тканей. Кровотечение было минимальным - пара небольших сосудов, которые он прижал тампонами.

- Лида, зажим.

Медсестра подала инструмент. По ней тоже было видно, что работает не первый год.

Липома вышла целиком, вместе с капсулой - гладкое желтоватое образование, действительно размером с куриное яйцо. Извеков бросил её в лоток.

Голым пальцем прямо в рану. Идеально вымыть руки невозможно, как минимум под ногтями всё равно что-то осталось. Остается надеяться только на иммунитет пациента.

- Костров, суши.

Костров промокнул рану сухим тампоном.

Потом Извеков наложил несколько швов, сближая края раны.

- Повязку.

Костров принялся за дело. Повязка получилась массивной, многослойной - марля, вата, бинт. По моим стандартам - избыточной, но здесь, наверное, так было принято.

- Ну вот и всё, Сергей Павлович, - Извеков отступил от стола. - Полежите полчаса, отдохните.

Краевского перевели в одну из комнат для пациентов. Он лёг на живот, всё ещё бледный, но явно повеселевший.

- Благодарю, Алексей Сергеевич, - голос его звучал устало, но с облегчением. - Думал, хуже будет.

- Пустяки, - Извеков махнул рукой. - Завтра придёте на перевязку. И не мочить.

Через полчаса Краевский ушёл - уже вполне бодрый, хотя и двигавшийся осторожно, стараясь не тревожить правую сторону спины. Лида проводила его до двери.

- На сегодня достаточно, - объявил Извеков, даже не взглянув в мою сторону. - Костров, можешь быть свободен. Дмитриев, ты остаёшься.

Павел кивнул. Я промолчал - а что тут скажешь? Извеков направился к своему кабинету.

- Вдруг кто-нибудь явится записаться, - продолжал он. - Или телефонирует. Мало ли что.

Ну, разумеется. Я здесь получаю деньги еще и за то, чтобы сидеть на случай «мало ли чего», пока сам доктор отправлялся по своим делам - в ресторан, в клуб, к любовнице, куда угодно.

Павел быстро собрался и ушёл, негромко попрощавшись. Извеков посмотрел на часы, сходил в свой кабинет и пришел в приемную, с тростью в руках, что-то явно обдумывая.

И вдруг входная дверь распахнулась так, будто ударилась о стену. По всей видимости, Костров, когда уходил, не закрыл ее или защелка не сработала.

В приемную вбежал мужчина. Лет сорока пяти, невысокий, с глубокими залысинами на потном лбу. Одет небогато. Мещанин или чиновник. На лице ненависть и отчаяние.

Он увидел Извекова и ринулся к нему.

- Подлец! - закричал он. - Негодяй! Ты... должен сидеть в тюрьме! В тюрьме!

***

Глава 8

Извеков вытянул вперёд руки и закричал:

- Кудряш!

Его голос сорвался на визг. Так кричат, когда по-настоящему боятся. Трость выпала из пальцев и покатилась по паркету с деревянным стуком.

Незнакомец в потёртом сюртуке остановился рядом с Извековым, будто решая, как с ним поступить. Я приподнялся со своего места, не зная толком, что делать. Вступаться за Извекова страшно не хотелось, но кровопролитие здесь было не нужно. Но тут в приемную со стороны входной двери вбежал человек, который хлестал меня по щекам, когда я очнулся на лестнице. Теперь стало известно, что его фамилия – Кудряш.

И да, он действительно очень похож на бандита, как я отметил при первой встрече.

Кудряш мигом добежал до незнакомца, ухватил его за ворот сюртука и рывком дёрнул на себя.

- Пусти! - закричал мужчина. - Пусти, скотина!

Кудряш молча сделал подсечку, и мужчина полетел на пол. Со сдавленным криком тело грохнулось о паркет. Сюртук мужчины при этом затрещал, ткань не выдержала, плечо разошлось по шву, и из внутреннего кармана посыпалось содержимое. По полу раскатились монеты, какие-то бумажки, и несколько одинаковых прямоугольников плотного картона – визитки.

Извеков стоял, прижавшись спиной к стене, и тяжело дышал. Лицо его побледнело, на лбу выступила испарина. Он не двигался с места, только следил за происходящим выпученными глазами. Аж удивительно. Такой огромный, и так испугался. Вбежавший был вдвое меньше его. Похоже, Извеков наглый только когда знает, что не получит сдачи.

- Я тебя засужу! - хрипел мужчина с пола. - Я до министра дойду! До государя! Ты мне за всё ответишь! Негодяй! Подлец! Вор! Мошенник! Предатель!

Кудряш ловким движением завёл ему руку за спину. Мужчина взвыл от боли.

- Тихо, - сказал Кудряш. - Тихо. Не дёргайся.

Он поднял мужчину с пола, не отпуская заломленной руки, и потащил к двери. Тот, несмотря на боль, пытался сопротивляться, упирался ногами, но Кудряш волок его легко, словно он ничего не весил.

Извеков отлепился от стены и сделал несколько неуверенных шагов. Поднял свою трость. Руки у него дрожали.

Через минуту вернулся Кудряш. Он чуть запыхался. Лицо у него было расстроенное и даже виноватое.

Извеков повернулся к нему. Бледность на его щеках сменилась нездоровым румянцем.

- Лёня, - тихо и с угрозой сказал он. - Пойдём-ка со мной.

Они прошли в кабинет. Дверь закрылась.

Я остался один.

Несколько секунд я сидел неподвижно, прислушиваясь. Из-за двери доносились голоса - сперва тихие, потом Извеков начал повышать тон. Чтоб почти все слышать, даже подходить не пришлось.

- Это что такое?! - Теперь он уже орал в полную силу. - За что я тебе плачу деньги?! За что?!

Дальше был приглушённый голос Кудряша. Я не мог разобрать слов.

- За то, чтобы такие ко мне не приходили! - продолжал Извеков. - Ты понимаешь, болван, что могло случиться?! Он же напрочь свихнулся! Почему дверь была открыта? Кто ее не запер? Почему ты не проверил? К нам может заходить кто угодно?!

Снова ответ Кудряша - кажется, он оправдывался.

- Не можешь сам следить - пусть тебя подменяют! Мне плевать, как ты это устроишь! Найди кого-нибудь из своих!

Голос Кудряша стал громче:

- Алексей Сергеевич, там же еще дворник есть... Я не могу постоянно смотреть за дверью…

- Дворник?! - взревел Извеков. - Кто такой дворник?! Я тебе плачу достаточно! Не нравится - проваливай! Возвращайся к тому, чем занимался раньше, пока снова в тюрьму не загремишь! Я лучше найму пять дворников, и пусть сидят на лестнице!

Тишина. Потом тихий голос Кудряша - примирительный, почти просительный.

- Чтоб в первый и в последний раз, - отрезал Извеков. - Слышишь меня? В первый и в последний!

Я встал из-за стола и быстро подошёл к рассыпанным по полу вещам. Присел на корточки.

Визитки лежали веером - четыре штуки. Я поднял две из них.

Плотный картон, слегка пожелтевший. Никакой роскоши, никаких завитушек - строгий типографский шрифт, сероватая бумага. Визитка человека небогатого, но уважающего приличия.

Илья Семёнович Клюев, прочитал я. Торговец мануфактурными товарами. Склад и контора: С.-Петербург, Графский переулок, дом 7. Приём с 10 до 6 часов.

Торговец. Обычный торговец мануфактурой. Не буйный пьяница, не сумасшедший. Человек с визитными карточками, с конторой, с приёмными часами.

Такие люди без причины не вламываются к врачам с криками «подлец» и «тюрьма».

Я быстро сунул визитку в карман, вторую положил обратно на пол, к остальным. Выпрямился, вернулся к столу и сел.

Дверь кабинета открылась.

Первым вышел Кудряш. Лицо у него было мрачное, уголки рта опущены. Не посмотрев на меня, он прошёл мимо на лестницу.

- Дмитриев!

А это голос Извекова. Я встал и вошёл в кабинет. Чего ж тебе нужно то? Хочешь мне рассказать, что я тоже должен следить за дверью?

Он стоял у сейфа. Дверца была открыта. Извеков перебирал что-то внутри. Я услышал шелест бумаги.

Лицо у него было мрачное, недовольное. Злобный румянец ещё не сошёл со щёк.

- Подойди, - буркнул он, не оборачиваясь.

Я подошёл. Он вытащил из сейфа несколько купюр, пересчитал их толстыми пальцами.

- Жалованье, - сказал он и протянул мне деньги. - Тридцать пять рублей.

Я взял. Три красных десятирублёвки и синяя пятёрка. Жалованье за месяц. Насколько я мог понять, это не много и не мало - обычное жалованье мелкого конторского служащего.

Извеков смотрел на меня исподлобья. Потом снова полез в сейф, достал ещё три пятирублевых купюры и протянул мне.

- И вот ещё, - сказал он. - Это... от меня.

Он помолчал. Маленькие глазки буравили мое лицо.

- Не вздумай никому говорить о том, что сегодня случилось. Понял?

- Понял, Алексей Сергеевич.

- Не было никакого человека. Ничего не было. Ясно? Ни с кем не обсуждать.

- Ясно.

- Он… сумасшедший, - сказал Извеков с неуверенностью в голосе. – Не в себе. Когда-то, очень давно, он обращался ко мне за помощью. Уже не помню, с чем, но я сделал, что мог. А он, похоже, решил, что я его обманываю. Вот из-за такого и начинаешь ненавидеть медицину. Да, точно. Ненавидеть!

Он захлопнул сейф, повернул ключ. Потом взял со стола перчатки, надел их, подхватил трость.

- Я ухожу.

Он вышел из кабинета. Я - следом. Он запер дверь, сунул ключ в карман. Потом прошёл через приёмную к выходной двери на лестницу.

Это было странно. Обычно он пользовался внутренним ходом, уходил и приходил через смежную квартиру, где жил. А тут - через приёмную.

Может быть, хотел проверить, не вернулся ли тот человек? Или там его ждали?

Дверь хлопнула. Шаги на лестнице затихли.

Я вернулся к столу. Сел. Пятьдесят рублей лежали у меня в кармане. И визитка.

Через несколько минут пришла Акулина, уборщица. Она охала, качала головой, собирая с пола рассыпанные деньги и бумаги. Визитки сгребла вместе с монетами, ссыпала всё в карман фартука.

- Что тут было-то? - спросила она, больше у самой себя, чем у меня. - Господи, помилуй...

Я не ответил.

И действительно, что здесь было? Торговец мануфактурой, человек с визитными карточками и конторой в Графском переулке, ворвался к частному врачу, называя его подлецом и грозя тюрьмой. И Кудряш, человек с бандитской рожей и тюремным прошлым, выбросил его на улицу как бродячую собаку.

Я достал визитку, посмотрел на неё ещё раз.

Графский переулок, дом 7. Если что, можно будет наведаться туда.

Очень хотелось узнать, что связывает этого торговца с Извековым. Обычно люди не кидаются на врачей. Тут не простая обида, тут что-то большее. Тюрьмой за простую обиду не угрожают. И слова «дойду до министра, дойду до царя». В рассказ Извекова я, разумеется, не поверил. Он явно сочинил его для меня, на ходу. Никакой Клюев не сумасшедший.

Его визитка у меня. Пусть лежит на всякий случай. Мало ли что. Карман она не утянет.

До семи часов я просидел за столом, листая медицинские журналы. Статьи о лечении сифилиса ртутными втираниями, о пользе кумыса при чахотке, о новом методе определения беременности.

Потом немного полистал газеты.

Запомнилось вот что.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

О ПИЯВКАХ ОСОБОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ

В продажу поступили

пиявки лечебные, крупные, отборные,

доставленные по особому заказу

из дальних южных водоёмов Востока,

где природа отличается редкой чистотой и силой.

Сии пиявки:

отличаются размерами и необыкновенной живостью характера;

присасываются охотно и без замедления;

держатся крепко;

кровь извлекают равномерно и обильно;

напившись, отпадают самостоятельно, без надобности раздражения.

По наблюдениям врачей, действие их превосходит пиявки местного разведения, часто вялые, мелкие, флегматичные и непьющие.

Особо рекомендуются:

- при застоях крови;

- головных тяжестях;

- приливах;

- хронических воспалениях.

Каждая партия хранится в стеклянных сосудах,

в проточной воде,

без примеси болотных особей.

Пиявки не бывшие в употреблении.

Отпуск поштучно и десятками.

Для врачей - по особым условиям.

С.-Петербург, Аптекарская часть.

Принимаются заказы с доставкой по городу.

«Хорошая пиявка - половина лечения».

Когда стрелки часов показали семь, я встал, погасил электрическую лампу, надел пальто, вышел и запер дверь.

На улице темнело. Сентябрьский вечер пахнул сыростью, я пошел к себе домой. Не спеша, решив немного прогуляться.

Невский проспект в этот час был полон народу. Шуршали резиновые шины пролёток, цокали копыта, где-то впереди стучала конка. Я шёл не спеша, стараясь не толкаться локтями с прохожими и рассматривал всё вокруг. Мимо прошла дама в тёмно-зелёной накидке, оставив после себя шлейф фиалкового аромата. Двое гимназистов в серых шинелях горячо спорили о чём-то, размахивая руками. Приказчик из галантерейной лавки зазывал покупателей, расхваливая «превосходнейшие перчатки из настоящей шведской кожи».

Моё внимание привлекла витрина аптеки. Над входом висела вывеска с золочёными буквами: «Аптека провизора К. Ф. Штольца». В окне стояли два больших стеклянных шара - один наполненный жидкостью густого рубинового цвета, другой - изумрудно-зелёного.

Любопытство взяло верх. Я толкнул тяжёлую дверь с медной ручкой и вошёл.

Внутри пахло камфорой, мятой и много чем еще. Помещение было невелико, но обустроено с немецкой педантичностью. Вдоль стен тянулись высокие дубовые шкафы со стеклянными дверцами, за которыми ровными рядами стояли бутылки, банки, склянки всех размеров и форм. Белые фаянсовые сосуды с латинскими надписями - Ol. Ricini, Aq. Destill., Tinct. Valerianae - соседствовали с пузатыми емкостями из тёмного стекла. На прилавке под стеклом были разложены пилюльные коробочки, облатки, порошки в бумажных пакетиках.

За прилавком стоял провизор - худощавый человек лет пятидесяти, с аккуратной седеющей бородкой и в пенсне на тонкой золотой цепочке. Поверх жилета он носил чёрный фартук, а на голове - маленькую бархатную шапочку, какие я видел на портретах средневековых учёных.

- Чем могу служить? - осведомился он, окинув меня оценивающим взглядом. Говорил он практически без акцента.

- Благодарю, я просто осматриваюсь, - ответил я.

Провизор едва заметно поджал губы - видимо, посетители, не делающие покупок, его не слишком радовали, - но ничего не сказал.

Я медленно двинулся вдоль прилавка, изучая выставленные товары. Вот «Железные пилюли Бло» - от малокровия, как гласила этикетка. Вот «Капли датского короля» - я усмехнулся, вспомнив студенческую песенку. Вот целая полка с порошками: антипирин, фенацетин, салициловый натр. На отдельном стенде красовались патентованные средства: «Ликёр доктора Гийе от грудных болезней», «Биттнеровский бальзам», «Пилюли Пинка для бледных людей». Яркие упаковки с рекламными надписями - «Исцеляет всех!», «Единственное верное средство!»

Дверь за моей спиной отворилась, впустив струю прохладного воздуха и нового посетителя.

Это был мужчина средних лет, одетый в поношённое, но чистое пальто табачного цвета. Шею он кутал в серый шерстяной шарф, а в руках мял потрёпанную фетровую шляпу. Лицо у него было изнурённое, землистого оттенка, с глубокими носогубными складками и воспалёнными веками. Он часто моргал и щурился, словно свет причинял ему боль.

- Здравствуйте, Карл Францевич, - сказал он хриплым голосом.

- Добрый вечер, Семён Прохорович, - отозвался провизор. - Опять бессонница мучает?

- Не то слово. - Посетитель тяжело вздохнул. - Третью ночь не сплю. Голова разламывается, а в глазах точно песку насыпано.

- Что ж, бром вам уже не помогает?

- Не берёт, Карл Францевич. Разве что на час засну, а там - опять всё сначала. Может, хлоралу дадите?

Провизор с сомнением покачал головой.

- Хлорал - средство сильное, Семён Прохорович. Без рецепта доктора я вам его дать не могу. Но могу предложить сульфонал - действует помягче, привыкания не вызывает.

- Давайте сульфонал, - устало согласился посетитель. - Сколько с меня?

- Минуточку.

Провизор отошёл к одному из шкафов, отпер стеклянную дверцу и достал тёмную склянку. Затем отмерил на аптекарских весах нужное количество белого кристаллического порошка, ссыпал его в бумажный пакетик и аккуратно завернул.

- Принимать по пятнадцати гран на ночь, размешав в тёплой воде, - наставительно произнёс он, передавая покупку. - Если через неделю не станет легче - ступайте к доктору, Семён Прохорович. Бессонница бывает от разных причин. Нужен осмотр и тщательная консультация.

Посетитель расплатился, сунул пакетик в карман пальто и вышел, напоследок пожелав провизору доброго вечера.

Я постоял ещё минуту, разглядывая витрину, а затем тоже откланялся и покинул аптеку.

На улице темнело быстро и неуютно. Я поднял воротник пальто и зашагал к Суворовскому проспекту.

До поворота к нему оставалось не так уж и много, когда где-то впереди громыхнуло.

Я остановился.

Это был взрыв. Настоящий взрыв, от которого задрожали стёкла в ближайших окнах и испуганно шарахнулась в сторону извозчичья лошадь.

Секунду стояла тишина - город словно затаил дыхание, а потом её прорезали крики.

Женский визг, мужские голоса, топот ног. Откуда-то из переулка выбежала простоволосая баба в платке, съехавшем на плечи, за ней - двое мастеровых в засаленных картузах. Все бежали прочь от чего-то, случившегося там, впереди.

Я прижался к стене дома, пропуская бегущих.

«Бомбисты», - мелькнуло в голове.

Выстрел. Ещё один. И ещё. Сухой, отрывистый треск, эхом отскакивающий от каменных фасадов.

Террор. Конечно же, террор. Эсеры или анархисты. Или еще кто-то. Я прочитал несколько заметок о них в газетах с отстранённым любопытством, как читают о событиях в далёкой стране. И вот теперь это «далёкое» грохотало в паре сотен метров от меня.

Разумнее всего было бы свернуть в ближайшую подворотню, переждать, вернуться домой другой дорогой. Но я остался на месте.

Мимо пронесся городовой в расстёгнутой шинели, за ним ещё двое. Потом помчались какие-то люди в штатском - не от взрыва, а к нему. Зеваки, должно быть. Потом от места, где был взрыв, выбежала целая толпа.

Из толпы выскочил человек - немолодой, в мешковатом пальто, с выпученными от возбуждения глазами. Он ткнул в меня пальцем и заорал так, что я отшатнулся:

- Вот он! Это он! Держите его!

Я оцепенел. Он – это кто? Что все это значит?

Ко мне подскочили двое полицейских.

- Этот? - рявкнул один из них, рыжеусый, с багровым от бега лицом.

- Он! Он самый! - надрывался мужчина. - Я видел, как он от Литейного шёл! В руках что-то нёс!

Я открыл рот, чтобы возразить, объяснить, что это безумие, что я просто шёл домой и в руках у меня ничего не было.

Но сказать я ничего не успел.

Полицейские налетели на меня с двух сторон. Один схватил за руку, второй вцепился в воротник и рванул так, что затрещала ткань.

- Попался, сволочь!

- Это ошибка! - выкрикнул я. - Я врач! То есть секретарь врача! Я живу здесь, на Суворовском!

Но меня никто не слушал.

*****

Эпоха Великого кровососания, или «пиявочное безумие» (пик: 1820–1860-е годы, но отголоски существовали и в Петербурге начала 20 века).

Всё началось во Франции с доктора Франсуа Бруссе, который провозгласил, что большинство болезней происходит от воспаления желудочно-кишечного тракта, а лечить это нужно массированным кровопусканием.

И началось.

Бруссе ставил пациентам до 50–80 пиявок за один сеанс. Пациенты часто умирали не от болезни, а от потери крови, но метод стал невероятно модным.

Скоро Европа вычерпала свои болота подчистую, и Российская империя стала главным мировым экспортером медицинских пиявок (Hirudo medicinalis).

В России добыча пиявок стала золотой жилой. Крестьянки («пиявочницы») заходили в пруды голыми ногами, ждали, когда пиявки присосутся, а затем сдирали их с себя и складывали в кувшины.

В середине XIX века масштаб экспорта достиг десятков миллионов штук в год. Российское правительство было вынуждено ввести строгие квоты и «сезоны тишины» (запрет на вылов в период размножения), чтобы спасти популяцию от полного уничтожения. Появились даже специальные пиявочные фермы.

К 1904 году бактериология (Пастер, Кох) и развитие фармакологии уже сильно потеснили идеи тотального кровопускания. Передовые врачи относились к пиявкам с осторожностью. Однако в повседневной практике они никуда не исчезли.

И при этом необходимо отдать пиявкам должное! В их слюне содержится гирудин (ингибитор тромбина), блокирующий свертывание крови, дестабилаза (растворяющая уже существующие тромбы), гиалуронидаза, улучшающая микроциркуляцию и рассасывание рубцов, бделлины и эглины, которые обеспечивают мощный противовоспалительный эффект, снижая отек и поражение тканей.

Так что вот так!

Глава 9

- Господа, что происходит? - начал я, но меня уже волокли куда-то, не давая опомниться.

- Молчать! - Рыжеусый городовой в чёрной шинели с медными пуговицами крепко держал меня за локоть. Второй, с испуганно-злыми глазами, семенил рядом.

- Позвольте, это какое-то недоразумение! Я здесь ни при чём!

- Разберёмся, - процедил городовой. - В участке разберёмся.

Зеваки, привлечённые взрывом и выстрелами, теперь с любопытством глазели на новое зрелище. Какая-то баба в платке охнула и перекрестилась. Мальчишка-газетчик с охапкой «Биржевых ведомостей» бежал рядом, норовя заглянуть мне в лицо.

- Террорист! - крикнул кто-то из толпы.

- Бомбист!

- В Сибирь его!

- Повесить!

Я почувствовал, как холодеет внутри. Не от страха, скорее, от нелепости происходящего. Минуту назад я просто шёл домой, думая о том, что надо бы поужинать и лечь спать, а теперь меня волокут по улице два городовых, и толпа орет в спину.

- Господа, я требую объяснений! - Я постарался, чтоб голос звучал максимально твёрдо и убедительно. - Я служу секретарём у доктора Извекова, живу здесь же, на Суворовском. Меня зовут Дмитриев Вадим Александрович. Произошла ошибка.

- Все вы так говорите, - буркнул молодой городовой. - Иди давай, не рыпайся.

Однако. Все говорят, что они работают у Извекова?

Люди высовывались из окон, выходили из дворов. Кто-то засвистел. Извозчик, стоявший у обочины, привстал на козлах, чтобы лучше видеть. Его лошадь испуганно переступала на месте.

- Глядите, глядите, поймали!

- Молодой какой...

- Эти молодые - самые отчаянные...

Полицейский участок оказался совсем рядом - приземистое одноэтажное здание на углу переулка, с облупившейся жёлтой штукатуркой и вывеской над входом. Над крыльцом горел тусклый фонарь, бросая неровный свет на ступени, истёртые за десятки лет.

Меня втолкнули внутрь. После свежего вечернего воздуха духота участка ударила в лицо. Керосиновая лампа на стене коптила, бросая дрожащие тени.

Помещение было небольшим. Слева от входа - длинная деревянная лавка вдоль стены, отполированная до тёмного блеска задницами бесчисленных задержанных. Справа - массивный стол, за которым сидел дежурный с нашивками унтера, а рядом с ним, за столом поменьше, заваленным бумагами, писарь в очках, со стальным пером за ухом (на котором красовалось небольшое чернильное пятно). Прямо напротив входа виднелась дверь с железной решёткой, за ней угадывалось тёмное пространство камеры для задержанных. Оттуда тянуло сыростью и запахом грязных человеческих тел.

- Доставили, ваше благородие! - отрапортовал старший городовой, подталкивая меня к столу. - На месте взяли. Опознали.

Унтер поднял голову. Лицо у него было широкое, рябое, с маленькими заплывшими глазками. Он оглядел меня с ног до головы.

- Ишь ты, - протянул он. – А с виду - спокойный. Студент?

- Я не студент. И я не совершал никакого преступления.

- Разберёмся. - Унтер кивнул писарю. – Дубов, записывай.

Писарь обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать. Он был сухонький, сутулый, с желтоватым лицом и воспалёнными от постоянного чтения при плохом свете глазами. Толстая учётная книга лежала перед ним раскрытой, исписанная мелким почерком.

- Фамилия?

- Дмитриев.

Перо заскрипело по бумаге.

- Имя?

- Вадим.

- Отчество?

- Александрович.

- Место жительства?

- Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать. В кармане есть документы.

Писарь поднял голову и посмотрел на меня поверх очков.

- Род занятий?

- Служу секретарём у доктора Извекова Алексея Сергеевича. Частная практика на Литейном.

- Секретарь, значит. - Унтер хмыкнул. - У доктора. А по виду и не скажешь, что бомбист.

- Я не бомбист. Я просто шёл домой с работы.

- Обыскать, - распорядился унтер.

Молодой городовой, тот самый, что тащил меня сюда, подошёл ко мне вплотную. Он ощупал карманы моего пальто, извлёк портмоне, ключи и прочее, положил на стол перед унтером.

- Больше ничего, ваше благородие. Оружия нет.

Унтер раскрыл мой паспорт, повертел в руках.

- Дмитриев Вадим Александрович, - прочитал он вслух. - Двадцати пяти лет. Православного вероисповедания. - Он отложил документ и заглянул в портмоне. - А ты богато живешь, секретарь. Целых пятьдесят рублей с лишним.

- Только что получил жалование, - проворчал я. – Дойдите до Извекова, проверьте. Да и какая разница, сколько у меня денег?! Я требую объяснить, в чём меня обвиняют. И на каком основании изъяты мои вещи.

- Ты мне ещё поговори о правах, - унтер повысил голос. - Знаем мы таких говорунов. Сядь и молчи, пока не спрашивают.

Меня толкнули на лавку. Я сел, стараясь сохранять спокойствие. Конфликтовать сейчас не стоит. Двинуть полицейскому по роже – тогда точно нескоро домой попаду.

Унтер встал из-за стола и подошёл ко мне. Встал напротив, нависая всей своей грузной фигурой.

- Ну что, голубчик, - начал он, - расскажешь нам, как было дело?

- Мне нечего рассказывать. Я шёл домой. Услышал взрыв, потом выстрелы. Мимо пробежали какие-то люди. Потом кто-то указал на меня и крикнул «вот он». После этого схватили.

- Кто-то указал, - унтер покачал головой. - Просто так, значит, указал. На первого встречного.

- Именно так и было.

- А зачем ты бомбу бросил в Действительного статского советника Ланского? - вдруг рявкнул он прямо мне в лицо. - Его сейчас в больницу повезли! Может, уже и не довезут! А ты тут сидишь, невинность из себя корчишь!

- Я не бросал никакой бомбы, - сказал я как можно спокойнее. - Я не знаю никакого Ланского. Я впервые слышу это имя.

- Сознавайся, пока по-хорошему, - унтер наклонился ещё ближе. От него пахло махоркой. - Всё равно опознают, уже под протокол. Люди тебя видели. Думаешь, вывернешься?

- Меня не могли видеть, потому что я этого не делал.

- Такие, как ты, потом плачут, - вмешался молодой городовой, стоявший рядом. - Плачут и просят, чтобы полегче было. А поздно уже.

- Я требую вызвать адвоката и следователя, - сказал я. - Если вы считаете, что я совершил преступление, должно быть проведено надлежащее следствие.

Унтер выпрямился и переглянулся с городовыми.

- Ишь ты, грамотный какой. Следователя ему подавай. - Он снова повернулся ко мне. - Следователь приедет, не беспокойся. И поговорит с тобой. Только сначала мы поговорим.

- Я уже сказал всё, что мог сказать. Я невиновен.

- Они все невиновны, - буркнул писарь, не отрываясь от своей книги. - Ни одного виновного за двадцать лет не видал.

Прошло, может быть, полчаса, а может быть, час. Я почти потерял счёт времени. Унтер ещё несколько раз подходил ко мне, задавал одни и те же вопросы, пытался сбить, как говорится, "поймать на противоречиях". Я отвечал одно и то же: шёл домой, услышал взрыв, был схвачен по ошибке. Городовые менялись - одни уходили, другие приходили, бросая на меня любопытные или враждебные взгляды. За решёткой камеры кто-то ворочался и стонал.

Наконец дверь с улицы распахнулась, и в участок быстрым шагом вошёл ещё один полицейский - пристав, судя по форме. Эта фигура повыше городовых и унтеров.

- Отставить! - крикнул он с порога. - Этого отпустить!

Последняя фраза относилась явно ко мне. Унтер вскочил.

- Как отпустить, ваше благородие? Его опознали на месте...

- Поймали бомбиста, - пристав махнул рукой. - На Знаменской взяли. Точно он. Этот, - он кивнул на меня, - ни при чём. Свидетель обознался. Зря человека притащили.

Унтер побагровел.

- Так ведь... люди указали... обстановка нервная была...

- Нервная, - согласился пристав. - Потому и обознались. Отпускай его.

Унтер подошёл к столу, взял мои документы и портмоне, протянул мне. Рожа - недовольная. Эх, не удалось меня посадить.

- Забирай свои бумаги.

Я встал, взял ключи, документы, проверил - всё на месте. Спрятал во внутренний карман пальто.

- Ты это... - унтер откашлялся, - ты не серчай. Обстановка сложная, сам понимаешь. После взрыва - тут не до разбирательств. Надо было быстро... ну, в общем, иди.

Это было почти извинение. Я кивнул, ничего не сказав, и вышел на улицу.

Вечерний воздух показался необыкновенно свежим после спёртой духоты участка. Фонари горели, отбрасывая жёлтые круги света на мостовую. Прохожих почти не было - поздний час.

Я глубоко вдохнул и пошёл к дому.

Добравшись до своего дома, поднялся на четвёртый этаж. Лестница была все так же тёмной. Я отпер дверь и вошёл.

Комната встретила меня привычной тишиной. Я зажег газ. Тёплый свет разлился по небольшому пространству, высветив уже знакомые и ставшие почти родными после полиции предметы: стул, кровать, письменный стол,

Я сел на кровать, не снимая пальто. Только сейчас, в тишине и безопасности, по-настоящему понял, что произошло. Неужели и впрямь могло быть такое – кто-то показал на тебя пальцем, и привет, тюрьма, а то и виселица?

…Я устроился у окна и долго смотрел на тёмную стену напротив. Где-то внизу гремели вёдрами, доносился приглушённый женский голос - то ли ругань, то ли просто разговор, не разобрать. Аграфена с кем-то общается? Обычные звуки доходного дома, обычный вечер.

Только вот жизнь моя теперь совсем не обычная.

Я потёр виски. Надо что-то делать.

Надо переставать играть роль безмолвного секретаря с красивым почерком. Уже пора действовать. Надо заниматься тем, что я действительно умею - медициной. Настоящей медициной. Используя свои знания двадцать первого века и весь свой опыт.

Вопрос только - с чего начать? Что я могу вообще сделать? Я в положении боксера со связанными руками.

Я встал, прошёлся по комнате - пять шагов в одну сторону, пять в другую. Половицы скрипели под ногами.

Коль руки связаны, ударь ногой. Или лбом в нос – страшный бандитский прием. Пару раз когда-то выручал меня.

Пенициллин.

Это слово всплыло в голове само собой, и я замер посреди комнаты. Да. Именно пенициллин. Первый настоящий антибиотик. Вещество, которое изменит всю медицину, спасёт миллионы жизней, но появится только через десятилетия.

Сейчас, в тысяча девятьсот четвёртом году, любая инфицированная рана могла стать смертным приговором. Царапина, порез, укус - всё это грозило сепсисом, гангреной, мучительной смертью. Врачи пытались бороться с инфекциями, конечно. Карболовая кислота, сулема, йодоформ - целый арсенал антисептиков. Но все они работали только снаружи, на поверхности раны. Они убивали бактерии при контакте, но стоило инфекции проникнуть в кровь, в ткани, и медицина становилась почти бессильна. Можно было только ждать, надеяться на организм больного и молиться.

А пенициллин - это совсем другое. Он работает изнутри. Попадает в кровь и разносится по всему телу, находит бактерии где бы они ни прятались и уничтожает их. Убивает инфекцию в глубоких тканях, в органах, повсюду. Причём убивает избирательно - вредит бактериям, но мало затрагивает клетки человеческого организма.

Я снова сел на стул.

Пневмония, от которой сейчас умирает каждый третий заболевший, станет излечимой. Родильная горячка, убивающая тысячи молодых матерей - отступит. Раневые инфекции, сепсис, гнойные воспаления - всё это перестанет быть приговором.

Никакое другое открытие не даст такого эффекта. Можно улучшить хирургическую технику, можно внедрить новые методы диагностики, можно даже попытаться объяснить местным врачам принципы асептики - но всё это капля в море по сравнению с антибиотиками, даже если меня послушают. Пенициллин - это фундамент, на котором построена вся современная медицина. Без него половина остальных достижений просто бессмысленна.

Если я с помощью пенициллина смогу кого-то вылечить – на меня начнут смотреть уже по-другому. Применить пенициллин у Извекова, конечно, будет сложно, но я поговорю с Костровым, и, может, удастся использовать лекарство в его больнице.

Да наверняка придумаю что-нибудь! Может, даже Извеков поможет. Патент и деньги для меня – дело двадцатое. А Извеков, если поймет, что на этом можно заработать, ухватится. Не хочется, конечно, чтобы он разбогател на мне, но если других вариантов не будет…

Я нашел на столе огрызок карандаша и клочок бумаги, начал записывать то, что знаю, и что мне будет нужно.

Пенициллин получают из плесневого грибка Penicillium. Флеминг обнаружил его случайно - заметил, что вокруг плесени, попавшей в чашку Петри с бактериями, образуется чистая зона. Бактерии там не росли, погибали. Плесень выделяла что-то, какое-то вещество, которое их убивало.

Это было в двадцать восьмом году. А потом прошло ещё больше десяти лет, прежде чем Флори и Чейн в Оксфорде сумели выделить чистый пенициллин и наладить его производство. Сам принцип не так уж сложен, если знать, что искать. Проблема в технологии, в очистке, в получении стабильного препарата.

Я откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

Что мне понадобится? Чашки Петри - плоские стеклянные ёмкости с крышками для выращивания культур. Ну или другие чашки. Питательная среда - хлеб, дыня или обычный мясной бульон. Агар-агар в качестве загустителя. Сам грибок добыть проще всего, плесень растёт повсюду, особенно в сырых петербургских домах. На хлебе, на стенах, в погребах. Нужно только найти правильный штамм, тот самый Penicillium, который производит антибиотик. Хотя на это может потребоваться время.

А дальше - культивировать грибок, собирать, очищать, концентрировать... Я помнил, как это делается. Я же не просто хирург, я микробиолог. Два в одном, черт побери.

Микроскоп бы мне очень пригодился. Для того, чтобы отличить один вид плесени от другого, чтобы убедиться, что бактерии действительно погибают, чтобы контролировать чистоту культур. Но хороший микроскоп стоит целое состояние - несколько сотен как минимум. При моём жаловании в тридцать пять рублей это совершенно несбыточная мечта. Значит, придётся пока обходиться без него.

Я набрал воды в жестяной чайник, поставил греться. Пока вода закипала, снова принялся обдумывать план.

Чашки Петри можно заменить обычными блюдцами или неглубокими стеклянными плошками - главное, чтобы их можно было накрыть и создать относительно стерильные условия. Стеклянные банки тоже подойдут. Это всё можно купить за копейки в любой лавке.

Питательная среда - придётся экспериментировать. У разных сред свои плюсы и минусы.

Стерилизация - прокаливание и кипячение. С этим справлюсь.

Самое сложное - выделение чистого пенициллина из культуральной жидкости. В лабораторных условиях использовали сложное оборудование, центрифуги, специальные реактивы. У меня ничего этого нет. Значит, на первых порах придётся работать с неочищенным экстрактом - просто отфильтрованной жидкостью, в которой рос грибок. Это рискованно, концентрация действующего вещества будет непредсказуемой, возможны примеси. Но для начала, для первых опытов - сойдёт. Главное - доказать самому себе, что принцип работает. Уколы плохо очищенным пенициллином делать нельзя, но мазать раны – можно, а это уже кое-что. А потом, если все пойдет хорошо, смогу и очищать его по-настоящему.

Что еще можно сделать гипотетически?

Стрептоцид? Сульфаниламид? Я потёр переносицу, вспоминая. Синтез из анилина через ацетанилид, потом хлорсульфирование, гидролиз... Серная кислота, хлорсульфоновая кислота, аммиак. Одно неловкое движение - и я устрою катастрофу. А ещё нужна перегонка, нужны чистые реактивы, нужна хотя бы элементарная вытяжка. Представляю себе, как буду объяснять Графине, почему из-под моей двери идёт едкий дым. Но скорее всего, объяснять будет уже некому, отравлюсь до смерти.

Сложно, и очень.

Я их безусловно сделаю, но нужно распределять силы и возможности. Плетью обуха не перешибешь, а на топор надо еще накопить денег.

Эх, хорошо бы свою аптеку…. Уж я бы там развернулся. В идеале - сочетать врачебную деятельность с аптекой. Как было бы здорово…

Так, хватит мечтать о далеком. Давай ближе к делу.

То есть главное - пенициллин. Все дороги ведут сюда. Может, параллельно с ним еще что-нибудь небольшое придумаю, но бежать за двумя (и более) зайцами – идея так себе.

Чайник закипел. Я снял его с огня, заварил чай.

Сидя с обжигающей кружкой в руках, я смотрел на своё отражение в тёмном окне и думал о том, какую гору предстоит свернуть. Без оборудования, без денег, без лаборатории. В крохотной квартирке на четвёртом этаже доходного дома.

Но деваться некуда. Ждать нечего.

Там, в будущем, с пенициллином работали целые институты, десятки учёных, огромные финансы. У меня есть только я сам… и знание того, что это возможно. Что плесень действительно содержит вещество, убивающее бактерии. Что это не фантазия, не мечта, а реальность, которую можно воспроизвести.

Большой вопрос, хватит ли этого.

*****

Кстати!

Мало кто знает, но первооткрывателем пенициллина был на деле русский врач Алексей Полотебнов. В 1871 году он, работая параллельно с профессором Вячеславом Манассеиным, сделал поразительное открытие, опередившее свое время на долгие семь десятилетий. Наблюдая за зеленой плесенью Penicillium glaucum, он заметил невероятный биологический антагонизм: там, где колосился грибок, полностью прекращалось размножение бактерий. Будучи клиницистом, Полотебнов пошел гораздо дальше лабораторных пробирок. Он начал применять эмульсию из спор плесени для лечения пациентов с тяжелыми, незаживающими кожными язвами и гнойными ранами. Результаты были ошеломляющими — раны, которые не брало традиционное лечение, быстро очищались от гноя и затягивались. В 1872 году Полотебнов даже опубликовал труд «Патологическое значение зеленой плесени», где прямо рекомендовал использовать ее в хирургической практике.

Однако до настоящей антибиотиковой революции было еще невообразимо далеко, и главная причина крылась в том, чего Полотебнов не сделал. Он остановился на уровне макробиологического наблюдения и не попытался выделить из плесени само действующее химическое вещество — чистый пенициллин. У него просто не было для этого ни биохимической базы, ни понимания того, что работает именно специфический токсин грибка, а не сама плесень как таковая. Полотебнов использовал живую грибковую массу, «бульон» со спорами. Из-за этого концентрация спасительного вещества всегда была случайной, эффект от раза к разу разнился, а срок хранения такой живой эмульсии исчислялся часами.

Но самым роковым фактором, похоронившим это открытие, стал академический снобизм медицинского сообщества конца XIX века. В то время бал правила суровая хирургическая антисептика Листера: раны безжалостно заливали едкой карболкой (фенолом), химически выжигая всё живое. Предложение мазать гниющие раны другой гнилью (а именно так воспринималась плесень) казалось просвещенным петербургским профессорам абсолютной дикостью. Для светил медицины идеи Полотебнова слишком сильно отдавали деревенским знахарством — бабки-повитухи веками прикладывали заплесневелый хлеб или паутину к нарывам. Серьезные врачи в сюртуках не желали иметь ничего общего с «народной магией», поэтому блестящее открытие было сочтено нелепым курьезом, отвергнуто академиками и легко забыто вплоть до эпохи Флеминга.

Глава 10

Утро выдалось серым, но дождя не было. Я пришел в половине девятого. Не слишком рано и не слишком поздно, как образцовый работник.

В приёмной было тихо. За окном цокали копыта по мостовой, где-то вдалеке свистел городовой. Петербург потихоньку просыпался.

Извеков явился ровно в девять. Дверь кабинета распахнулась, двухметровая туша показалась в коридоре, и я поднялся из-за стола.

- Доброе утро, Алексей Сергеевич.

Он буркнул что-то невнятное, почти не взглянув на меня, и пошел обратно в кабинет.

- Кто записан первым? - донеслось из открытой двери.

Я заглянул в журнал.

- Ольга Павловна Мещерская, супруга статского советника. Жалобы на сердце.

- И когда она явится? В десять?

- К половине десятого.

Снова невнятное ворчание. Я вернулся к столу.

Ольга Павловна пришла минута в минуту. Звонок у входа залился трелью, и я поспешил открыть.

На пороге стояла женщина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы уложены в сложную причёску под шляпкой с вуалью. Глаза - серо-зелёные. Тонкие брови, бледные щёки. Губы сжаты. Платье шуршало при каждом движении.

- Добрый день, - произнесла она тревожным голосом. - Я записана к доктору Извекову.

- Прошу вас, Ольга Павловна. Доктор вас ожидает.

Я проводил её в приёмную, предложил присесть, а сам пошёл доложить. Постучав в дверь кабинета, приоткрыл её.

- Алексей Сергеевич, госпожа Мещерская прибыла.

Огромный Извеков сидел за своим чудовищным столом, перебирая какие-то бумаги. Поднял голову, не спеша кивнул.

- Проси.

Я вернулся за пациенткой. Видимо, она поднялась с кресла слишком быстро и поэтому схватилась рукой за спинку, побледнев ещё сильнее.

- Вам нехорошо?

- Нет-нет, - она убрала руку, выпрямилась. - Просто... закружилось немного. Это пройдёт.

Я довёл её до кабинета, открыл дверь. Извеков уже стоял, изображая радушие, насколько это было возможно при его внешности.

- Ольга Павловна! Какая честь, какая честь. Прошу, располагайтесь.

Дверь закрылась. Я прошел к своему столу, а потом вернулся послушать.

- ...уже третий месяц, доктор, - голос Мещерской дрожал. - Сердце словно замирает. Останавливается на мгновение, а потом - бух! - и бьётся так сильно, что в ушах звенит.

- Понимаю, понимаю, - пробасил Извеков. - Перебои, стало быть?

- Да, именно! И одышка. Представьте, я даже по лестнице подняться не могу - сразу дышать нечем. А ведь прежде танцевала до утра, и ничего!

- Когда случаются приступы? По ночам? Днём?

- Когда угодно, - в её голосе послышались слёзы. - Но чаще вечером. Или когда я одна. Мне страшно, доктор. Мне кажется... мне кажется, что сердце просто остановится и я умру.

Пауза. Я представил, как Извеков кивает своей большой головой.

- Страх внезапной смерти - весьма распространённое явление при вашем состоянии. Скажите, душенька, а волнения в последнее время случались? Неприятности какие-нибудь?

Снова пауза. Потом - тихо, почти шёпотом:

- У мужа... дела идут неважно. Он много работает. Мы почти не видимся.

- Ну вот, ну вот. Всё ясно. Однако же следует провести осмотр. Прошу вас, расстегните платье. Не стесняйте себя, я отвернусь.

Шуршание ткани.

- Благодарю вас. Теперь позвольте...

Молчание. Извеков слушал сердце. Я представил эту картину: он, склонившийся над хрупкой женщиной, прижимает к её груди стетоскоп и хмурит брови для солидности.

- Та-ак, - наконец протянул он. - Можете одеться, душенька.

Снова шуршание.

- Что там, доктор? - голос Мещерской снова задрожал от беспокойства.

- Ничего страшного, - Извеков говорил очень уверенно. - Ритм ровный, шумов нет. Тоны несколько ослаблены, но это пустяки. Сердце ваше, Ольга Павловна, почти здорово.

- Но как же... а перебои? А страх?

- Нервная регуляция ослаблена, вот и всё. Сердечная мышца в порядке, однако нервы, управляющие её работой, расстроены. Отсюда и перебои, и замирания, и страхи ваши.

Я услышал, как она с облегчением выдохнула.

- Значит, я не умру?

- Глупости! - Извеков, должно быть, развёл руками. - Вам просто нужно лечение. Я пропишу настойку наперстянки. Валериану для нервов. Бромиды, они чудесно действуют при вашем состоянии. И камфору в каплях для поддержания тонуса.

Я мрачно вздохнул.

Настойка наперстянки. Tinctura Digitalis. Препарат дигиталиса.

Он усиливает сократимость миокарда, замедляет ритм. При сердечной недостаточности - работает. Когда сердце слабеет и не справляется с нагрузкой, он заставляет его биться сильнее.

Но у этой женщины нет такого. Извеков сам сказал: ритм ровный, шумов нет. Сердце здорово.

Это невроз. Паническое расстройство, другими словами. Соматоформная дисфункция вегетативной нервной системы. Тревога, которая маскируется под болезнь сердца.

Ну и какая тут наперстянка?

Она может вызвать аритмию. Усилить те самые перебои, которые пациентку так пугают.

Валериана - еще ладно. Мягкий седативный эффект, снижение тревожности. Слабо, нестабильно, но лучше, чем ничего.

Бромиды работают, но ценой того, что превращают человека в сонную муху. Угнетают центральную нервную систему, уменьшают тревогу, и при длительном приёме еще и вызывают интоксикацию.

Камфора стимулирует дыхание, даёт ощущение подъёма. Пациенту кажется, что сердце оживает. На деле он получает простое возбуждение.

Покой, прогулки, отсутствие волнений - вот единственное, что действительно тут поможет. Снизит стресс и улучшит сон.

Но главное в этом рецепте - яд. Наперстянка здоровому человеку не нужна совсем.

- Благодарю вас, доктор, - голос Мещерской потеплел. - Вы сняли камень с моей души.

Я услышал, как отодвигается стул. Быстро отошёл от двери, сел за свой стол, схватил перо. Снова стал образцовым секретарем.

Дверь кабинета открылась. Вышла Ольга Павловна. Раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Следом показался довольный Извеков с рецептом в руке.

- Вот, душенька. Отнесёте в аптеку, там всё приготовят. И через две недели обязательно покажитесь.

Она бережно взяла рецепт и заплатила за прием. Я поднялся, чтобы ее проводить.

- До свидания, Ольга Павловна.

Она рассеянно кивнула мне. Я открыл ей дверь, и она вышла.

Дверь закрылась.

Я стоял в приёмной и думал о том, что я могу сделать.

Зайти в кабинет к Извекову? Сказать: «Вы всё делаете неправильно, наперстянка здоровому сердцу опасна, вы можете вызвать аритмию»?

Он посмотрит на меня своими маленькими глазками и спросит: «А ты, голубчик, когда успел медицинский факультет окончить? Вчера бумажки перекладывал, а сегодня уже все знаешь?»

И будет прав. Я - секретарь, который умеет писать чётким почерком и складывать папки по алфавиту. Откуда мне знать про дигиталис и его побочные эффекты?

Да и Мещерская, если я ей скажу все это, не поверит секретарю, который вздумал оспаривать мнение известного врача. Она доверяет Извекову. Солидному, уверенному, с дипломом на стене и уважением в обществе.

И я потеряю работу.

А с работой - потеряю все. Возможность быть здесь, наблюдать, учиться тому, как устроена медицина этого времени. Возможность что-то изменить.

Поэтому надо терпеть. Такова жизнь. Не все можно исправить. Во всяком случае, быстро.

Я вернулся к столу. Взял перо. Обмакнул в чернила.

Следующий пациент записан на двенадцать.

Но уже через несколько минут пришел невысокий старичок. Лет шестидесяти пяти, может, чуть больше или меньше. Совершенно седой, с аккуратно подстриженной бородкой клинышком и умными, чуть прищуренными глазами. Лицо не запоминающееся, сухое, с резкими морщинами у рта. Тёмно-серое пальто, как мне кажется, дорогое, но без меховой отделки, без бархатного воротника. Под пальто виднелся чёрный сюртук. Фуражку он снял и держал в руке.

Многое в нём говорило о власти и о деньгах. Но говорило негромко и скромно.

- Алексей у себя?

Голос был тихий и спокойный.

Я слегка растерялся. «Алексей». Не «Алексей Сергеевич», не «доктор Извеков». Просто «Алексей». Кто этот человек, черт побери?!

- Да, Алексей Сергеевич у себя, - ответил я. - Но приём ведётся только по предварительной записи. Как вас представить? И, простите, но в верхней одежде проходить к доктору не принято…

Старик посмотрел на меня и тихо улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно мягкая, почти добрая.

Он не успел ответить.

В приёмную буквально выбежал Извеков. Я никогда не видел его таким. Его громадная туша двигалась с совершенно несвойственной ей резвостью, лицо вытянулось, рот приоткрылся. Наверное, кабинетная дверь была открыта, и он услышал наш разговор.

- Евгений Аркадьевич! - выдохнул он. - Какая неожиданность… Какая честь…

Он словно стал ниже ростом. Плечи опустились, голова втянулась в воротник, и этот двухметровый человек вдруг начал производить впечатление чего-то мелкого, суетливого.

- Прошу вас, проходите… В кабинет, или может быть ко мне? Там удобнее, я распоряжусь насчёт чая…

- Спасибо, Алексей, - всё так же спокойно ответил старик. - Если только твой секретарь мне разрешит.

Он снова улыбнулся, глядя на меня.

Извеков побагровел. Его маленькие глазки налились кровью, и он повернулся ко мне.

- Ты что? - прошипел он. - Ты не пускал ко мне Евгения Аркадьевича? Ты уволен! Слышишь? Уволен! Убирайся отсюда немедленно!

Я почувствовал, как от неожиданности холодеют руки. Вот так, значит. Одно слово - и на улицу.

- Полно, полно, - мягко сказал старик, положив руку на локоть Извекова. - Успокойся. Он просто меня не узнал. Откуда ему меня знать?

- А надо узнавать! - буркнул Извеков, но уже тише, слегка успокоившись. - Надо!

- Алексей, - прервал его гость всё тем же спокойным голосом. - Не говори глупостей. Ты мне нужен. Срочно. Сейчас поедем.

Извеков моргнул.

- Разумеется, Евгений Аркадьевич. Конечно.

- Я подожду тебя на улице. Не задерживайся.

Старик с улыбкой кивнул мне и пошел к выходу.

Извеков метнулся в кабинет. Я слышал, как он там чем-то гремит, что-то роняет, бормочет сквозь зубы. Через минуту он появился снова. Уже в пальто, с чёрным кожаным саквояжем в руке. Докторский чемоданчик. Значит, не светский визит.

Он остановился передо мной и посмотрел, как на врага.

- Ты что, никогда его не видел? - спросил он. - Или тебе память отшибло, когда свалился?

Я промолчал. Что тут скажешь?

- Ладно, - бросил Извеков. - Слушай внимательно. Сейчас поедешь в Мариинскую, найдёшь Кострова. Объяснишь ему ситуацию. Скажешь, что меня не будет до конца дня, скорее всего. Пусть примет тех, кто придёт сегодня. Там люди простые, ничего непонятного. Справится.

Он двинулся к двери, затем обернулся.

- И чтоб всё было в порядке. Ясно?

Не дожидаясь ответа, Извеков выбежал, чтобы не заставлять страшного Евгения Аркадьевича ждать.

Я остался один в тихой приёмной. За окном проехала пролётка. Где-то хлопнула дверь.

Затем я быстро оделся и тоже выбежал на улицу.

Там моросил мелкий осенний дождь, превращавший петербургские мостовые в скользкое зеркало. Серое небо давило на город, и в воздухе висела пробирающая до костей сырость. Я огляделся в поисках извозчика.

У края тротуара, поодаль от парадного входа, стояла пролётка. Извозчик, плотный мужик лет пятидесяти в засаленном армяке и помятом картузе, дремал на козлах, опустив голову на грудь. Дождь ему не мешал совершенно. Лошадёнка его, старая гнедая кобыла с проседью на боках, флегматично переступала с ноги на ногу, позвякивая сбруей.

- Эй, любезный! - окликнул я, подбегая.

Извозчик вздрогнул, приподнял картуз и уставился на меня мутными от сна глазами.

- Чего изволите?

- В Мариинскую больницу. Быстро.

Он почесал бороду, оценивающе оглядел меня с головы до ног.

- Это которая на Литейном? Рядом совсем. Пешком дойдёте за пять минут.

- Тебе-то что?! Совсем обленился, не нужны деньги? Знаю, что рядом. Сказано – быстро! И без разговоров!

Извозчик испугался и оживился одновременно. Понял, что так разговаривать нельзя.

- Садитесь, мигом домчим!

Я запрыгнул в пролётку. Сиденье было продавленным, кожаная обивка местами протёрлась до дыр. Извозчик причмокнул, тронул вожжи, и кобыла нехотя двинулась с места. Похоже, ленивая в своего хозяина.

Мы ехали по Литейному. Экипажи, телеги, редкие прохожие под зонтами - обычная картина дождливого петербургского дня. Извозчик, посмотрев на меня, хлестнул вожжами, и лошадь перешла на рысь. Пролетка запрыгала на булыжниках.

Мариинская больница показалась через пару минут. Длинное трёхэтажное здание жёлтого цвета с белыми колоннами у главного входа тянулось вдоль проспекта. Старейшая городская больница Петербурга - сто лет, кажется. Фасад строгий, классический, без украшений. Над входом виднелась вывеска с золочёными буквами, потускневшими от времени и петербургской сырости.

- Тпру! - извозчик натянул вожжи. - Приехали.

Я спрыгнул на мостовую и расплатился.

- Благодарствую, - он ловко поймал монету и спрятал ее куда-то в недра армяка. - Ежели обратно надо будет - я тут постою.

- Хочешь - постой, - бросил я через плечо и поспешил к входу.

Тяжёлая дубовая дверь открылась с трудом, впустив меня в просторный вестибюль.

Опять этот запах карболки. Он пропитал здесь всё. К нему примешивались сырость, исходившая от каменных плит, и неуловимый, но безошибочно узнаваемый больничный дух, который не спутаешь ни с чем.

Вестибюль был полон людей. У стен на деревянных скамьях сидели больные - бледные, измождённые, с потухшими глазами. Мимо них сновали санитарки в серых платьях и белых передниках, студенты-медики в форменных тужурках с блестящими пуговицами, посыльные с какими-то свёртками и коробками. Гул голосов, шарканье подошв по каменному полу, далёкий стон из коридора, всё это сливалось в монотонный больничный гул.

Я огляделся в поисках швейцара и почти сразу заметил его - пожилого человека в форменной куртке с медными пуговицами, сидевшего на стуле недалеко от дверей. Лицо его было обветренным, изрезанным морщинами, а выправка выдавала бывшего военного. На груди поблёскивала какая-то медаль - должно быть, ещё с турецкой войны.

- Простите, - обратился я к нему, слегка приподняв шляпу. - Мне нужен доктор Павел Костров.

Швейцар поднял на меня глаза.

- Костров? - переспросил он, пожевав губами. - Это который с внутренних болезней?

- Да, именно.

- Ааа, знаю такого. Молодой ещё, но дельный. - Швейцар помолчал, словно припоминая что-то. - В перевязочной он сейчас, должно быть. По правому коридору идите, там лестница будет с чугунными перилами. Поднимитесь на второй этаж - и сразу увидите.

- Благодарю вас.

Я двинулся в указанном направлении. Правый коридор оказался длинным и сумрачным. Высокие потолки со следами протечек, стены, выкрашенные в казённый зеленовато-серый цвет, местами облупившийся. По обеим сторонам тянулись двери. Доносились приглушённые стоны, звяканье инструментов, голоса.

Лестница нашлась в конце коридора. Широкая, каменная, с тяжёлыми чугунными перилами, отполированными тысячами рук. Я поднялся на второй этаж, чувствуя под ногами истёртые ступени.

Здесь запах карболки стал ещё сильнее. Я прошёл мимо нескольких палат. Через приоткрытые двери мелькали ряды железных кроватей, белые простыни, серые лица больных. Где-то плакал ребёнок. Санитарка с тазом грязных бинтов пронеслась мимо, едва не задев меня локтем.

Перевязочную я нашёл почти сразу - над дверью висела табличка с соответствующей надписью. Я уже собирался постучать, когда дверь распахнулась, и из неё вышел Костров.

Повезло.

Он был в белом халате, испачканном чем-то бурым, скорее всего, йодом. Лицо усталое, под глазами залегли тёмные круги. Явно не выспался сегодня. Увидев меня, он нахмурился.

- Привет. Что-то случилось?

- Алексея Сергеевича срочно забрал Евгений Аркадьевич, - сообщил я. - Извеков просил вас подменить его на приёме.

- Понятно, - сказал он коротко. - Подождите минуту, я предупрежу старшего врача.

Он скрылся за соседней дверью. Я остался стоять в коридоре, гадая, как это возможно - так просто уйти с работы в городской больнице посреди дня.

Не прошло и минуты, как Костров вернулся, уже без халата, в сюртуке и с шляпой в руках.

- Идёмте, - сказал он, направляясь к лестнице. - У нас договорённость с главным врачом: если Алексей Сергеевич вызывает, мне не чинят препятствий.

Мы спустились вниз и вышли на улицу. Дождь усилился, барабаня по лужам. Костров махнул рукой ближайшему извозчику (им оказался как раз тот, кто привез меня сюда), и через полминуты мы уже тряслись в пролётке по направлению к кабинету Извекова.

Костров явно нервничал. Заметив, что я это вижу, сказал:

- Мне тяжело с некоторыми пациентами Алексея Сергеевича. Некоторые из них… очень своеобразные.

*****

Глава 11

Костров устроился в кабинете хозяина с видом человека, которому предстоит неприятная, но необходимая работа. Я видел, как он осторожно, почти с опаской, опустился в массивное кресло Извекова. Будто опасался, что оно его проглотит. То есть он не боялся принять посетителей, но подменять своего начальника ему явно не нравилось.

Первый пациент явился, как и было записано, в двенадцать. Я впустил его в приёмную и попросил обождать, пока доложу доктору. Человек этот сразу показался мне странным - вернее, странным было его появление здесь, у Извекова.

Лет пятидесяти, в поношенном, хотя и аккуратном сюртуке, с выражением лица, какое бывает у мелких чиновников, всю жизнь просидевших за одним столом. Воротничок чистый, но уже малость пожелтевший от многочисленных стирок. Ботинки стоптанные, хотя и начищенные до блеска. Типичный коллежский регистратор или что-то в этом роде. То есть человек, которому визит к дорогому частному врачу должен был стоить половину месячного жалованья.

- Пожалуйте, - я распахнул дверь кабинета.

Посетитель - как выяснилось позже, Семён Прохорович Чухнин, письмоводитель из какой-то конторы - вошёл и тут же остановился, растерянно оглядываясь.

- А где же Алексей Сергеевич?

Я притворил дверь и остался слушать.

- Алексей Сергеевич в отъезде, - донёсся спокойный голос Кострова. - Я его коллега, доктор Костров. Чем могу служить?

- В отъезде? - В голосе Чухнина слышалось неподдельное огорчение. - Вот незадача-то…

- Присаживайтесь, прошу вас. Расскажите, что вас беспокоит.

Скрипнул стул. Потом раздался тяжёлый вздох.

- Да я, знаете ли, к Алексею Сергеевичу привык уже. Как увижу его - так, ей-богу, наполовину уже выздоровел! Глыба, а не человек! Посмотрит этак строго, скажет что-нибудь своим басом - и сразу чувствуешь: вот он, настоящий доктор, всё знает, всё вылечит.

- Понимаю, - мягко ответил Костров. - Но я постараюсь вам помочь. На что жалуетесь?

- Да вот, насморк замучил. Третью неделю уже. Нос заложен, голова тяжёлая, ночью не сплю толком - дышать нечем. На службе уже косятся - сморкаюсь без конца, неприлично даже.

- Позвольте осмотреть.

Наступила тишина. Костров смотрел молча, лишь изредка прося пациента повернуть голову или открыть рот.

- Катар верхних дыхательных путей, - наконец объявил он. - Ничего опасного, но лечить нужно, иначе затянется ещё на месяц.

- И что же прикажете делать?

- Во-первых, паровые ингаляции - тёплые, с шалфеем. Дважды в день, утром и вечером, минут по десять. Накрываетесь полотенцем над тазом с горячим отваром и дышите.

- Понял!

- Во-вторых, промывание носа. Тёплая вода с солью - чайная ложка на стакан. Втягиваете одной ноздрёй, выпускаете другой.

- Масляные капли с миндальным маслом - по три капли в каждую ноздрю перед сном. И смазывать нос изнутри борным вазелином, чтобы не сохла слизистая.

- И это всё?

- Почти. Тёплое питьё - молоко с мёдом хорошо помогает. Не курите. Шею держите в тепле, избегайте сквозняков и переохлаждения.

В принципе разумно, подумал я. Именно так и следовало бы лечить банальный ринит в эпоху до антибиотиков. Симптоматическая терапия, поддержка организма, время. Ничего лишнего, ничего вредного.

Но Чухнин, судя по звуку, не разделял моего одобрения. Стул скрипнул, пациент заёрзал.

- А вот Алексей Сергеевич, - начал он, - прописывал мне какой-то свой эликсир. Дорогущий, конечно, но зато чувствуешь, что это настоящее лекарство! Прямо так и пробирает! Чувствуешь себя лучше, когда принимаешь что-то такое… дорогое… горькое!

Я вздохнул. Вот она, психология во всей красе. Дорогое - значит действенное. Горькое - значит настоящее лекарство. И уже неважно, помогает или нет.

- Попробуйте пока это, - спокойно сказал Костров. - А если через две недели не станет лучше, Алексей Сергеевич вернётся и пропишет вам своё средство.

- Ну, разве что так…

Зашуршала бумага - Костров, видимо, выписывал рецепт.

Вернувшись, Чухнин спросил у меня:

- Как поживает Алексей Сергеевич?

- Отлично, - заверил я его. – Просто замечательно. Лучше всех.

И молча проводил его до двери.

Вот почему Извеков процветает. Люди сами хотят быть обманутыми. Им нужен театр - важный доктор, дорогое снадобье, жуткий вкус настоящего лекарства.

Получается, Извеков даже не совсем мошенник - в том смысле, что он даёт людям именно то, чего они хотят. Желаете красивую склянку с золотой этикеткой? Пожалуйста. Хотите платить бешеные деньги за чувство, что о вас позаботились? Извольте. Алексей Сергеевич рад стараться.

За большие деньги, разумеется.

Второй пациент прибыл через час - солидный пожилой купец с окладистой седой бородой и брюшком, туго обтянутым жилетом. Этот явно мог себе позволить визит к любому врачу Петербурга.

- Судороги, доктор, - жаловался купец. - В икрах, по ночам. Проснусь - а ногу свело так, что хоть криком кричи. Жена пугается, думает - помираю.

- Как давно это началось?

- Да с середины лета, почитай. Сначала редко было, а теперь почти каждую ночь.

- Как питаетесь? Много ли ходите?

- Да что там ходить? В лавке сижу, потом домой в пролётке. Ем хорошо, грех жаловаться.

Костров задавал ещё вопросы - о других болезнях, о привычках, о том, сколько купец пьёт чаю и водки. Потом осматривал ноги. Пациент кряхтел и охал.

- Думаю, ничего опасного, - наконец сказал Костров. - Пропишу вам тёплые ванны для ног перед сном. Растирание икр камфорным маслом. И постарайтесь больше двигаться. Делать хотя бы прогулки по вечерам.

Купец забурчал что-то одобрительное. Это его устраивало. Процедуры ясные, даже приятные. Никакого волшебного эликсира он не требовал.

А я стоял за дверью и думал: магний. Ночные судороги в икроножных мышцах - классический симптом дефицита магния. В моё время это был бы один из первых вопросов, о котором думает любой грамотный терапевт. Однако здесь, в 1904-м, о минеральных дефицитах знали мало. Хотя были минеральные воды и магнезиальные источники.

Костров тем временем заканчивал приём, прощался с пациентом. Купец ушёл, довольный и успокоенный.

Я выждал минуту. Потом решился.

- Павел Михайлович, - я вошёл в кабинет, стараясь выглядеть как можно более скромно, - можно вас отвлечь на минуту?

Костров поднял голову от бумаг:

- Конечно, можно. Что случилось?

- Я вот думал о том купце… с судорогами. Извините, дверь была закрыта неплотно, я кое-что услышал…

- И что же?

Я помедлил, подбирая слова. Нельзя говорить слишком уверенно и компетентно - это вызвало бы оторопь.

- Я читал в журналах… там писали, что ночные судороги иногда бывают от недостатка каких-то веществ в организме. И магний упоминался. А что, если бы прописать этому купцу, например, магнезиальные воды - ессентуки там, или что-то подобное? Глядишь, и помогло б.

Костров смотрел на меня с изумлением. Несколько секунд он молчал.

- Откуда ты это взял? - наконец спросил он.

Манера общения его была все-таки забавной. Он обращался ко мне то на «ты», то на «вы», по-всякому. Хотя, согласно нынешних правил, вполне мог на «ты». Статус у него выше. Целый доктор, а я всего лишь скромный секретарь.

Я пожал плечами:

- Читаю много. Журналы медицинские, что Алексей Сергеевич выписывает. И думаю над этим. Мне интересно.

- Интересно? - Костров прищурился. - Интересно о медицине думать?

- А что тут такого? Я же в приёмной сижу, пациентов вижу, иногда слышу, на что они жалуются. Поневоле начнёшь задумываться.

Доктор помолчал, постукивая пальцами по столу.

- Совет, в принципе, хороший, - признал он наконец. - Хоть я и не уверен полностью, что магний напрямую связан с судорогами. Но минеральные воды в любом случае не повредят… а пользу могут принести. Но все-таки, откуда такие познания? Я и сам журналы читаю, но об этом не встречал ничего.

Я неопределенно развел руками.

- Читаешь, значит - повторил Костров задумчиво. - Что ж, похвально. Но будь осторожен - Алексей Сергеевич не любит, когда ему дают советы.

- Я знаю, - ответил я. - При нём и не заикнусь.

Костров кивнул, а потом предложил вместе пообедать и поговорить. Я радостно согласился, хотя виду не подал. На этой работе с мошенником-доктором и бандитом в его подчинении Костров казался мне островком нормальности.

Мы вышли на Литейный. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь облака, и город выглядел почти приветливо. Костров шёл рядом, заложив руки за спину, и молчал - видимо, обдумывал что-то.

- Тут много мест неподалёку, - наконец сказал он. - Трактир Палкина на углу Невского. Но это дорого. Есть кухмистерская поближе, на Бассейной. Там, конечно, проще, но кормят сытно и подешевле. Для нас с вами - в самый раз.

Я кивнул. Кухмистерская так кухмистерская. Мне было всё равно, где есть - меня интересовал разговор.

Мы свернули и через несколько минут оказались перед неприметным заведением с вывеской «Обеды и ужины. Кухмистерская Е.П. Соловьёвой». Внутри пахло щами, жареным луком и чем-то мясным. Несколько столов были заняты - чиновники в вицмундирах, какие-то приказчики, двое студентов в форменных тужурках. Публика приличная, но без претензий.

Мы сели у окна. Подавальщица в белом переднике принесла меню - листок бумаги с написанными от руки блюдами. Костров заказал щи, котлеты с гречневой кашей и чай. Я попросил то же самое.

Когда подавальщица ушла, Костров посмотрел на меня внимательно, словно решаясь на что-то.

- Вадим Александрович, - начал он снова на «вы», - я хотел вам сказать... То, что вы сегодня сказали насчет магния… Это верно. Сейчас я это уже понимаю.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть скромно.

- Просто показалось, что он может иметь смысл.

- Нет, не просто. - Костров покачал головой. - Вы, похоже, действительно увлеклись медициной. Не каждый секретарь даёт такие умные советы врачу. Признаться, я изумлен.

Принесли щи - горячие, наваристые, с говядиной. Я взял ложку.

- Да, - сказал я. - Увлёкся. Это правда.

- И давно?

- Не слишком. Я хочу стать врачом, Павел Михайлович. Лечить людей. По-настоящему лечить, а не просто бумаги переписывать.

Костров посмотрел на меня с уважением.

- Это серьёзное желание, - сказал он. - И похвальное. Но вы понимаете, что для этого нужно?

- Образование. Диплом.

- Именно. - Он кивнул. - Вам нужно поступать в университет. На медицинский факультет. Это как минимум пять лет учёбы, Вадим Александрович. Пять лет лекций, практики, экзаменов. И это если вас примут на следующий год.

Пять лет. В моей прошлой жизни я провёл в медицинском институте шесть лет, потом интернатура, потом ординатура, потом десятилетия практики и диссертации. Перспектива снова сесть за парту на пять лет казалась невыносимой. Не потому что боялся учёбы – не хотелось терять время. Там, за стенами этой кухмистерской, люди болели и умирали от болезней, которые я мог бы лечить. Если бы только имел право.

- Пять лет - это очень долго, - сказал я.

- Есть другой путь, - Костров заговорил тише. - Можно обучиться на фельдшера. Это быстрее - года два, может, три. Но фельдшер, как вы понимаете, это не врач.

- Знаю. Фельдшер может оказывать только ограниченную помощь. И статус у него невысок.

- Именно. - Костров отодвинул пустую тарелку из-под щей. - Фельдшер работает под присмотром врача, не может самостоятельно ставить диагнозы, назначать серьёзное лечение... Это не то, чего вы хотите, верно?

Принесли котлеты. Я взял вилку, попробовал. Мысли крутились вокруг одного: как получить право лечить, не теряя пять лет?

- Павел Михайлович, - сказал я, - а если сдать экзамены экстерном?

Костров поднял брови.

- Экстерном?

- Да. У меня очень хорошая память. Я отлично учился в школе. Думаю, что мог бы подготовиться самостоятельно и сдать университетские экзамены, не посещая лекции. Такое ведь возможно?

Костров помолчал, обдумывая мои слова. За соседним столом студенты о чём-то спорили.

- Возможно, - наконец сказал он. - Теоретически возможно. Но это очень проблематично, Вадим. Очень. Экстернат - это не просто сдача экзаменов. Нужно получить разрешение, нужны рекомендации, нужно убедить комиссию, что вы достаточно подготовлены... - Он замялся. - Впрочем, есть человек, который мог бы решить этот вопрос.

- Кто?

- Алексей Сергеевич.

Я мысленно выругался. Опять все уперлось в этот необъятный живот Извекова.

- У него есть связи во всех университетах, - продолжал Костров. - Он знает нужных людей. Если он захочет помочь, то сможет устроить экстернат. Поэтому вам ни в коем случае не нужно ссориться с Алексеем Сергеевичем. Понимаете?

Я понимал это уже очень хорошо.

- А когда он меня отпустит? - спросил я. - С места секретаря?

Костров отвёл глаза.

- Не знаю, - тихо ответил он. - Алексей Сергеевич такой человек... Если ему что-то нужно, о других он думает в последнюю очередь. Поэтому сколько это будет тянуться - непонятно. Вы его очень устраиваете, Вадим Александрович. И в этом, как ни странно, ваша проблема.

Я отодвинул тарелку с недоеденными котлетами. Аппетит пропал окончательно.

- А если я уйду сам? - спросил я. - Просто уйду и попробую поступить самостоятельно?

Костров посмотрел на меня так, словно я сказал что-то очень глупое.

- Тогда Алексей Сергеевич обидится, - сказал он. - И с лёгкостью сделает так, что путь в медицину будет для вас закрыт. Навсегда.

- Он может это сделать?

- Разумеется. - Костров понизил голос почти до шёпота. - Он очень уважаемый врач в Петербурге. С огромными связями. А уж если он обратится к своему дяде...

Я сделал вид, что задумался, хотя внутри всё напряглось. Дядя. Интересно.

- Дядя Алексея Сергеевича... - произнёс я осторожно. - Да, большой человек.

Я надеялся, что Костров продолжит рассказывать о дяде. Так и случилось.

- Евгений Аркадьевич Извеков, - сказал Костров будто самому себе, - не просто большой человек. Он действительный статский советник. Четвёртый класс. Вы же понимаете, что это значит.

Я понимал. Четвёртый класс - это генеральский чин. Это «ваше превосходительство».

- И дело даже не в том, что четвертый класс. В тысячу раз важнее, где он работает. Он - Вице-директор Департамента общих дел МВД, - задумчиво продолжал Костров. - Курирует весь Медицинский надзор. То есть все лечебницы в столице. Лицензии, санитарные комиссии, врачебные расследования - всё так или иначе проходит через него.

Теперь многое становилось понятным. Вот почему Извеков мог позволить себе такую роскошную квартиру, такую практику, таких пациентов. Вот откуда эта наглость и уверенность в безнаказанности.

- Дворянство у Евгения Аркадьевича потомственное, - произнес Костров, будто напоминая мне, - он свой среди высших чиновников МВД, городских голов, ректоров университетов, председателей врачебных советов... Он может решить любую проблему в Петербурге. Любую.

- Именно он поднял Алексея Сергеевича так высоко?

- Да. - Костров удивленно поднял брови – мол, как это собеседник такого не знает. - Без дяди Алексей Сергеевич, может, вообще не пошёл бы в медицину. А так понял, что здесь деньги. И дворянство ему дядя сделал. Не потомственное, личное, но всё же. Алексей Сергеевич это любит... чтобы статус.

Я молчал, переваривая информацию. Картина складывалась всё более отчётливая и всё более мрачная. Извеков был не просто недобросовестным врачом. Он - часть системы, корни которой уходили на самый верх. Если что-то пойдет не так, бороться с ним означало бороться с его дядей, а тот…

- И, как я понимаю, - сказал я медленно, - всякие вопросы, за которые платят, Евгений Аркадьевич тоже решает. В том числе через своего племянника.

Костров побледнел. Он огляделся по сторонам, словно проверяя, не слышит ли кто, и подался ко мне через стол.

- Об этом надо молчать, - прошипел он. - Понимаете? Молчать. Иначе станет опасно.

- Опасно?

- Вы думаете, Алексей Сергеевич просто так держит при себе такого человека, как Кудряш? – быстро и тихо произнес Костров. - Многие не любят Алексея Сергеевича. Многие. Но и у многих из них случались... эээ… проблемы.

- Какие проблемы?

- Разные. - Костров сглотнул. - То хулиганы нападут на улице и отправят в больницу на долгое лечение. То квартира сгорит. То ещё что-нибудь... Кудряш сидел раньше в тюрьме. За что - не знаю, но точно сидел.

Я мысленно представил Кудряша. Да, этот человек вполне мог ломать кости, поджигать квартиры, и кто знает, что еще.

- Понимаю, - сказал я. - Спасибо, что предупредили. Я как-то занимался работой и ни на что не обращал внимания. Хотя, конечно, догадывался. Но Алексея Сергеевича я толком-то и не знал. Делал то, что велит, вот и все.

Костров немного расслабился.

- Я не хочу вас пугать, - сказал он уже спокойнее. - Просто... будьте осторожны. Делайте свою работу, не задавайте лишних вопросов, не лезьте куда не следует. Алексей Сергеевич - человек непростой, но если его не злить, с ним можно работать. А когда-нибудь, может быть, он вам поможет. С университетом, с экстернатом... Он умеет быть благодарным, когда ему это выгодно.

Подавальщица принесла чай. Я взял стакан, погрел руки о горячее стекло. За окном проехала пролётка, прошла дама с собачкой, пробежал мальчишка-газетчик.

Обед был закончен. Костров расплатился, несмотря на мои возражения ("Вы мой гость, Вадим Александрович"), и мы вышли на улицу.

Обратно шли молча. Каждый думал о своём. Я думал о том, что оказался в ловушке, и может быть, более прочной, чем представлял. Извеков скоро меня отпускать явно не собирался.

А я не мог уйти, потому что тогда путь в медицину будет закрыт.

Мы вернулись на Литейный, поднялись по лестнице.

- Спасибо за обед, Павел Михайлович, - сказал я.

- Не за что. - Костров улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. - Берегите себя, Вадим.

Потом он вдруг поднял руку.

- У меня для вас есть идея, - сказал Костров.

*****

Глава 12

- Какая?

- Через некоторое время, когда Алексей Сергеевич будет в хорошем настроении, попросите, чтобы он сделал для вас экстернат на фельдшера. Для начала. Ему сэкономить три года обучения вам несложно. Он может заинтересоваться этим, потому что вы потом сможете заменить меня в качестве ассистента.

- А как же вы? – удивился я.

- Я? – улыбнулся Костров. – Я с удовольствием предоставлю вам это счастье. Мне общение с Алексеем Сергеевичем уже вот где… не ухожу сейчас только потому, что он может обидеться.

…Сентябрьский вечер опустился на город, как мокрая тряпка. Фонари ещё не зажгли, и Невский тонул в сизых сумерках, пропитанных запахом Невы и угольного дыма. Я шёл по Литейному, огибая лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Мелкая морось висела в воздухе, не падая, а просто существуя, проникая под одежду, забираясь за воротник, оседая на лице холодной плёнкой.

Прохожие спешили мимо, подняв воротники, ссутулив плечи. Женщина в тёмном платке прижимала к груди корзину, из которой торчал капустный кочан. Мальчишка-газетчик хрипло выкрикивал что-то о Порт-Артуре, но слова тонули в стуке колёс по булыжнику, в завываниях ветра.

Я остановился у витрины аптеки Келера на углу. Разноцветные склянки светились в окне, как драгоценные камни. Медный колокольчик звякнул над дверью, когда я вошёл.

За прилавком стоял пожилой провизор в пенсне, с аккуратно подстриженной седой бородкой, в белом фартуке поверх чёрного сюртука. За его спиной тянулись полки с бесчисленными банками, склянками, коробочками - целая вселенная порошков, настоек, мазей, пилюль.

- Чем могу служить? - провизор смотрел на меня поверх пенсне, профессионально оценивая мою внешность. Приличное пальто, но не новое. Чистый воротничок, но без крахмала.

- Мне нужны кристаллизаторы, - сказал я. - Стеклянные чашки для выпаривания. Желательно с крышками.

Брови провизора чуть приподнялись.

- Для каких целей, позвольте узнать?

Я ждал этого вопроса.

- Увлекаюсь химическими опытами. Дома, в свободное время. Выращиваю кристаллы из растворов солей.

Это было достаточно правдоподобно. Домашние химические эксперименты считались приличным хобби для образованного человека - не хуже коллекционирования бабочек или игры на фортепиано. Хотя… если провизор помнит, для изготовления бомб нужна как раз химия… Ну ладно, если не продаст, пойду в другую аптеку.

Однако провизор кивнул, принимая объяснение.

- Сколько вам нужно?

- Десять штук. Одинакового размера, если есть.

Он отошёл к задним полкам и вернулся, неся картонную коробку. Одну за другой выставил на прилавок стеклянные чашки - невысокие, с толстым дном и прямыми стенками, каждая с крышкой. Я взял одну в руки. Тяжёлая. Толстое стекло, прозрачное и чистое. Идеально.

Я бы, конечно, заказал чашки Петри, и не один десяток. Но эти чашки Юлиус Рихард Петри изобрёл только семнадцать лет назад, и они всё ещё оставались узкоспециализированным лабораторным оборудованием. Частному лицу их просто так не продадут. Да и сомневаюсь, что их можно так просто найти в Петербурге.

Но кристаллизаторы – тоже хорошо. Они достаточно похожи - плоское дно, низкие стенки, возможность накрыть крышкой для защиты от внешних загрязнений. А вообще можно обойтись чем угодно, любыми стеклянными блюдцами. Плесени без разницы, где расти.

- Ещё увеличительное стекло, - сказал я. - Самое мощное, какое есть.

Провизор снова отошёл и вернулся с несколькими лупами. Я выбрал самую большую - линза в четыре дюйма диаметром, в латунной оправе с костяной ручкой. Посмотрел через неё на свою ладонь. Поры кожи превратились в лунные кратеры, линии - в глубокие каньоны. Хорошее увеличение, раз в десять. Не микроскоп, конечно. Но микроскоп стоит как моё жалованье за полгода, а может, и больше.

- Аптекарские весы, - продолжал я. - Небольшие, для домашнего использования.

Появились весы - изящная штука с двумя латунными чашечками на коромысле, в футляре из полированного дерева. К ним набор гирек от грана до золотника.

- Пинцеты. Десять штук, разного размера. Бинт. Вату. Спирт - сколько можно продать частному лицу?

- Фунт, - ответил провизор. - Больше только по рецепту или с документами от учреждения.

Фунт так фунт. Для начала хватит.

- И тетрадь. Любую, в линейку, в клетку.

Пока провизор заворачивал покупки в плотную бумагу, я прикидывал в уме расходы. Выходило немало. Но без этого никак. Если я хочу хоть что-то сделать - по-настоящему сделать, придётся вкладываться.

И вообще небольшое голодание даже полезно для организма.

Наверное.

Во всяком случае, некоторые так считают.

Отнеся покупки домой, я побежал в ближайшую лавку и скупил полсотни стеклянных блюдец – самых дешевых. Они мне подойдут.

На улице морось превратилась в настоящий дождь. Я прижал к груди свёрток с покупками и свернул в переулок, где видел скобяную лавку.

Колокольчика здесь не было, но его заменял скрип несмазанной двери. В полутьме громоздились бочки с гвоздями, связки проволоки, керосиновые лампы, топоры, пилы, цепи. Пахло машинным маслом и ржавчиной.

- Кастрюли нужны, - сказал я хозяину, угрюмому бородатому мужику в кожаном фартуке. - Три штуки. Эмалированные. Среднего или большого размера.

Он молча указал в угол, где на полках стояла кухонная утварь. Я выбрал три эмалированные кастрюли - белые, с синей каёмкой, с крышками. Достаточно глубокие, чтобы полностью погрузить кристаллизаторы.

Автоклав. Боже, как мне нужен автоклав. Стерилизация паром под давлением - сто двадцать градусов Цельсия, двадцать минут - убивает практически всё. Но автоклавы сейчас - это промышленное оборудование. Они огромны, как паровые котлы, стоят сотни рублей и продаются только больницам, лабораториям, военным госпиталям. Частному лицу такую штуку не купить - да и куда бы я её поставил? В мою комнатку, где едва помещается кровать, стол и шкаф?

Кипячение. Обычное кипячение - сто градусов, открытое пламя. Не идеально, но достаточно для начала. Большинство вегетативных форм погибнет. Придётся кипятить долго, тщательно, и надеяться на лучшее.

Можно сделать так называемую дробную стерилизацию – тиндализацию, то есть прокипятил - оставил на сутки - снова прокипятил - оставил - опять прокипятил, но пока попробую без этого. Если мне не повезет, то все равно ничего не получится.

Хорошо бы электрическую лампу, думал я, выходя из скобяной лавки с ещё одним свёртком. Яркий, ровный свет, никакого мерцания, никакой копоти. Но в моей квартире нет электричества. Его вообще нет в большинстве петербургских домов - оно обычно только в центре, в богатых кварталах, в некоторых учреждениях. А у меня - керосинка и газ. Жёлтый дрожащий свет. Но деваться пока некуда.

Последняя остановка - булочная.

- Ржаного хлеба, - сказал я. - Две буханки. Самого простого, без добавок.

Я начну с хлеба. С ним будет попроще, понадежней.

Продавщица посмотрела на меня с лёгким удивлением. Обычно покупатели просили посвежее, помягче, с тмином или анисом.

- Вчерашний есть, - сказала она. - На три копейки дешевле.

- Давайте вчерашний.

Даже лучше. Чёрствый хлеб легче нарезать тонкими ломтями. И плесень пойдет быстрее.

Ржаной хлеб, говорил я себе, лучше для моих целей, чем пшеничный. Грибки рода Penicillium охотнее растут на субстратах с определённой кислотностью, и ржаная мука создаёт более подходящую среду. Без сахара избыток простых углеводов может привести к бурному росту нежелательных микроорганизмов. Без специй - эфирные масла тмина, аниса, кориандра обладают антимикробным действием и могут подавить рост именно тех грибков, которые мне нужны. Ржаной хлеб закисает медленнее и меньше гниёт. В слабокислой среде бактерии чувствуют себя хуже, а плесени - вполне сносно.

Дождь все усиливался. Я шёл по Суворовскому, прижимая к себе свёртки, чувствуя, как вода просачивается сквозь подмётки ботинок. Фонарщик с длинным шестом зажигал газовые рожки - жёлтые пятна света вспыхивали одно за другим, отражаясь в мокром булыжнике. Извозчики проезжали мимо, почти обдавая грязью из-под колёс.

Я пришел домой, зажёг газ и принялся разбирать покупки.

Сначала - стерилизация. В аптеке может обитать много чего, выжившего после протирания спиртом и другой обработки. Что-то вроде больничных инфекций будущего. Они могут создать конкуренцию вырабатывающим пенициллин грибкам. По похожей причине я не хочу пока использовать дыни или что-то такое – на этой питательней среде появятся целые джунгли, в которых Penicillium будет бороться за выживание, и не факт, что успешно.

Налил воды в самую большую кастрюлю, поставил на печь. Пока вода грелась, протёр кристаллизаторы и блюдца спиртом - первичная обработка, удаление пыли и случайных загрязнений.

Вода закипела. Я осторожно опустил в неё первую партию чашек - три штуки, больше не помещалось. Крышки - отдельно. Кипятил пятнадцать минут, помешивая железной ложкой, следя, чтобы чашки не соприкасались и не треснули от перепада температур. Очень не факт, что этого хватит, но буду надеяться на удачу. Если не получится – буду действовать по-другому.

Вынул пинцетом - предварительно тоже прокипячённым - и положил на чистую салфетку вверх дном, чтобы стекла вода. Потом - следующая партия. И ещё одна. Вся процедура заняла больше часа.

Блюдца стерилизовать не буду, они не из аптеки. «И так сойдет».

Пока чашки сохли, я занялся хлебом. Нарезал его тонкими ломтями, примерно в пол пальца толщиной, и разложил на чистой тарелке. Потом стал брать ломти и дальше нарезать их на куски.

Руки. Главный источник загрязнения - мои собственные руки. Я вымыл их с мылом, потом протёр спиртом. В идеале нужны перчатки – тонкие, резиновые, какие через полвека станут обязательными в любой лаборатории. Но здесь и сейчас они редкость и роскошь. А еще они весьма толстые и неуклюжие, не предназначенные для тонких манипуляций.

Спирт. Только спирт и осторожность.

Я разложил кусочки хлеба по кристаллизаторам и блюдцам - по одному в каждый. Несколько десятков штук потенциальных инкубаторов.

Теперь - главное. Споры Penicillium notatum. Где их взять?

Где угодно! Они везде - в воздухе, на поверхностях, на моих руках, несмотря на все предосторожности. Споры грибков летают повсюду; достаточно приоткрыть крышку на несколько минут, чтобы они осели на питательный субстрат. Проблема в том, что вместе с нужными грибками прилетят и ненужные - десятки видов плесени, дрожжи, бактерии.

Александер Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году обнаружил пенициллин случайно - споры плесени попали в его чашку Петри через открытое окно, и он заметил, что вокруг колонии плесени бактерии погибли. Случайность, везение, и наблюдательность.

У меня нет права полагаться на случайность… но больше полагаться особо не на что.

Я подошёл к окну и приоткрыл форточку. В комнату ворвался холодный сырой воздух. Выставил под форточку все свои стекляшки – на подоконник, на стул. Кое-как уместились. Через пять минут закрыл фортку.

Два кристаллизатора и три блюдца - контрольная группа. Я оставил их, чтобы сравнить результаты.

В тетради записал:

Восьмое сентября 1904 года. Начало эксперимента. Десять кристаллизаторов, пятьдесят блюдец. субстрат - ржаной хлеб. Образцы 1–55: экспозиция наружному воздуху, 5 минут. Образцы 56–60: контрольные, закрытые. Температура в комнате - приблизительно 15–17 градусов. Влажность высокая (дождь). Наблюдение начну через 48 часов.

Несколько дней нужно, чтобы споры грибков проросли и образовали видимые колонии. Потом - ещё несколько дней, пока колонии разрастутся достаточно для четкой идентификации.

Penicillium notatum выглядит характерно: сине-зелёная (хотя цвет может и варьироваться) плесень с белой каймой по краям и радиальной бороздчатостью. Порошистая текстура, запах - слабый, чуть затхлый. Но я не смогу идентифицировать его по одному внешнему виду, для точного определения нужен микроскоп, которого у меня нет.

Останется только один способ проверки - эмпирический.

Когда плесень вырастет, я возьму ее, и положу в питательную среду, засеянную бактериями. Если вокруг капли образуется зона, где бактерии не растут - я на правильном пути.

Разумеется, если у меня что-то получится, это будет не медицинский пенициллин. Не кристаллически чистое вещество, которое можно вводить внутривенно. Это будет грязный экстракт, содержащий сотни побочных веществ, токсинов, аллергенов. Для инъекций такое использовать нельзя - может убить.

Но для наружного применения, после более простой очистки…

Мази. Примочки. Пропитанные раствором повязки. Даже в таком примитивном виде антибиотик может быть очень эффективен при лечении гнойных ран, инфицированных порезов, язв, ожогов. Не панацея, но шаг вперёд. Огромный шаг. Прыжок!

Я смотрел на свои стекляшки, занявшие чуть ли не полкомнаты. Кусочки хлеба темнели за толстым стеклом в кристаллизаторах. Где-то в воздухе этой сырой петербургской осени летали споры - миллионы спор, и среди них, возможно, те самые, которые изменят всё.

Скоро, если повезёт, я узнаю, что у меня получается.

Деньги лежали на столе аккуратной стопкой - то, что осталось после аптеки. Я пересчитал их ещё раз, хотя и так знал сумму до копейки. Вздохнул, сгрёб в карман и вышел из комнаты.

Я спустился на кухню.

- А, Вадим Александрович! - Графиня обернулась от плиты, вытирая руки о передник. - Садитесь, садитесь. Щи ещё горячие.

Я сел на свободное место в углу.

- Благодарю.

Щи оказались неплохими - наваристыми, с небольшим, но и не слишком маленьким куском мяса. Я ел молча, потом спросил:

- Сколько я вам должен за еду?

- Жалование получили? – обрадовалась Графиня. – Сейчас скажу…

Она заглянула в свои записи.

- Три рубля четырнадцать копеек.

Я достал из кармана деньги, отсчитал нужную сумму и положил на стол.

Аграфена кивнула удовлетворённо. Потом повторила:

- Жалованье получили?

- Да.

- Ну слава богу. - Она покачала головой. - А то ведь я уж беспокоиться начала. Вы человек положительный, не пьющий, аккуратный... А платит вам ваш доктор - стыдно сказать. У такого большого человека служите! Частный врач, богатые пациенты, говорят, к нему сам... - она понизила голос, - сам тайный советник Мещерский ездит лечиться. А секретарю своему сколько положил? Срам один.

Я только развёл руками.

- Что поделаешь.

- Вот и я говорю - что поделаешь. - Аграфена вздохнула. - Другое место искать надобно, Вадим Александрович. Вы молодой, образованный, языки знаете. Неужто не найдёте чего получше?

Я промолчал.

Допив чай, я поблагодарил хозяйку и вышел во двор.

Во дворе-колодце было уже темно - только из окон падал тусклый желтоватый свет. На деревянном ящике сидел дворник Федор.

Я вспомнил предупреждение: с Федором надо держать ухо востро. Да я и сам знал, что полиция платила дворникам за сведения о жильцах. Хотя этот, как я понимаю, особенно усердствует. Все запомнит, а потом к околоточному с докладом.

- Добрый вечер, Вадим Александрович, - окликнул меня Федор, когда я проходил мимо.

- Добрый.

Я хотел пройти дальше, но дворник поднялся со скамьи, шагнул наперерез.

- Позвольте спросить... - Он замялся. - Тут слух прошёл... Говорят, вас третьего дня полиция задерживала?

Я остановился и посмотрел на него.

- Говорят, - продолжал Федор, понизив голос, - вы аккурат возле того места были, когда бомбу кинули. Террористы эти, революционеры...

- А тебе какое дело? - я разозлился, - Террористы кидают бомбы так часто, что неподалеку от этого уже полгорода было. И вообще, откуда ты об этом знаешь? Тебе что, полиция рассказывала? Стучишь на полицию, признавайся?!

Федор отшатнулся.

- Да я ничего... - забормотал он, пятясь. - Я просто так спросил... Люди говорят...

- Какие люди?!

- Да я... я пойду, пожалуй...

Он попятился, потом развернулся и почти побежал, нелепо шаркая ногами, и скрылся в подворотне.

Я смотрел ему вслед. Сболтнул лишнего, старый пройдоха. Выходит, полиция не только допросила меня и отпустила - они ещё и навели справки по месту жительства. Или справки навели ещё до того, как отпустили?

Неприятно, однако. Ощущение, будто за тобой подсматривают.

Я постоял еще немного, собрался уходить, и вдруг увидел женщину.

Она шла к парадному. Высокая, ненамного ниже меня. Тёмное пальто с меховой оторочкой, шляпка сдвинута чуть набок. Лицо удлинённое, с высокими скулами и чётко очерченным подбородком. Не то чтобы классическая красота - скорее что-то резкое, запоминающееся. Прямой нос, брови тёмные, размашистые. Она несла небольшой кожаный саквояж в левой руке.

Женщина прошла мимо, не повернув головы. Взгляд её был направлен куда-то в собственные мысли. Каблуки ботинок негромко простучали по булыжнику.

Я посторонился, хотя она и так прошла бы мимо, не задев меня.

Дверь хлопнула.

Та самая, подумал я. Актриса. Которая снимает квартиру, но почти не живёт там. О ней, посмеиваясь, говорил отставной прапорщик.

Странно. Я ожидал увидеть что-то другое. Какую-нибудь расфуфыренную особу с накрашенными губами и манерами, выдающими образ жизни. А эта женщина выглядела иначе.

Я постоял ещё несколько минут, глядя на окна, затем вернулся обратно в дом.

На первом этаже, в квартире Графини, горел свет. Из-за неплотно прикрытой двери на общую кухню доносились голоса. Я толкнул дверь.

Кухня была полна народу. Графиня, как обычно, царила у плиты. Николай сидел у окна. Купец Павел занимал добрую треть лавки своим объёмистым телом, рядом с ним жена Варвара - тоже немаленькая, с круглым лицом. Евгений (чиновник) примостился в углу, держа чашку обеими руками.

Я сел на свободное место у края стола.

- Ишь ты, - сказал Павел. - Настя возвратилась. Небось любовник вышвырнул.

Варвара хихикнула, прикрыв рот рукой.

- Что, не угодила чем? - подхватил Николай. Он усмехнулся в усы. - Бывает. Эти господа капризные, им подавай каждый день новенькое.

- Актриса, - протянул Евгений из своего угла. - Интересно, какие она номера мужчинам показывает.

Снова смех.

- В театре она играет, - сказала Варвара. - В каком это театре? Что-то я не слыхала...

- Таких актрис, - Павел хлопнул себя по колену, - около порта много. Зарабатывают девушки, как могут.

Николай фыркнул. Евгений заулыбался.

- Оно конечно, - продолжал Павел, - девка видная. Такая в цене. Пока молодая.

- Пока молодая, - эхом отозвалась Варвара. - А потом что? На паперть?

- На паперть не на паперть, а сами видите - квартиру-то снимает. Значит, зарабатывает. И, наверное, откладывает. Умная.

- Хитрая, - поправил Николай. - Хитрая она. Это не ум, Павел Васильич. Это хитрость бабья.

Графиня все-таки вступила в разговор:

- За квартплату платит, беды от нее нет, буйных гостей не приводит….пусть живет, как хочет.

- Гостей сюда… - хмыкнул Павел. - Зачем ей сюда гостей водить, когда она сама к гостям ходит? У них, небось, и перина помягче, и шампанское получше.

Новый взрыв смеха.

- А может, она и вправду актриса, - неожиданно сказал Николай. - Настоящая. Что мы знаем?¬¬

- Знаем, знаем, - Павел махнул рукой. - Кума моя, что на Лиговке живёт, её видала с одним... кто он – не знает, но видно, что богат. Выходил с ней с ресторана.

- В ресторане всякое бывает, - вставила Варвара. - Может, родственник.

- Родственник! - купец захохотал так, что затрясся всем телом. - Ох, Варя, уморила. Родственник, значит. Так все мужики родственники, если подумать.

Дальше я слушать не стал и вернулся к себе.

Комната встретила меня темнотой. Я разделся, лёг на свою узкую кровать. Закрыл глаза.

И тут началось.

- Ду-у-ух! - донёсся снизу завывающий женский голос. - Дух государя-освободителя, явись к нам, грешным!

Спиритический сеанс. Господи, опять. А государь-освободитель, наверное, Александр Второй, отменивший крепостное право.

- Д-у-ух! Подай нам знак!

Я перевернулся на другой бок, накрыл голову подушкой. Не помогло.

- Он здесь! Он здесь! Стол качается!

В прошлый раз я не выдержал и прекратил сеанс при помощи кастрюли с водой и ложки. Кастрюля выла, как хор демонов из преисподней. Но сегодня не хотелось. Полина за свои сеансы деньги берет… и если постоянно разгонять гостей, жить ей будет не на что. Поэтому ладно, пусть развлекаются.

- Д-у-ух! Что ты хочешь нам сказать?!

Я закрыл глаза, и, несмотря на голоса снизу, уснул быстро. Провалился в темноту, как в омут.

…Стук в дверь вырвал меня из сна. Я открыл глаза, не сразу понимая, где нахожусь. Темнота, тусклый отблеск ночного неба в окне.

Стук повторился - негромкий, но настойчивый.

Я вскочил с кровати, быстро оделся, пошел к двери. Ночь на дворе, кого это принесло? Может, вызванный дух стучится? Сбежал от господ спиритов и попросит его не выдавать? Надоели, понимаешь, уже до чертиков?

- Кто там?

- Откройте, пожалуйста, - прозвучал незнакомый женский голос. - Мне нужна ваша помощь.

Я открыл.

На пороге стояла та самая женщина, которую я видел у парадного. Волосы распущены, лицо бледное. Она придерживалась рукой за дверной косяк - не для опоры, скорее машинально. В руке – керосинка.

- Извините меня, пожалуйста… - произнесла она.

- Ничего страшного, - ответил я. – Что случилось?

- Вы ведь врач? - спросила она.

- Не совсем, - покрутил головой я. - Секретарь врача.

- Но всё-таки… Не поможете мне? - она чуть переступила с ноги на ногу, и я заметил, как она стиснула зубы. - Спина. Жутко болит спина. Никакие порошки не помогают. Уже несколько дней. Когда заходила - держалась, чтобы эти, - она неопределённо махнула рукой вниз, - не видели, как мне больно. Но больше не могу. Терпеть нет сил. Я не знаю, куда идти. Сделайте, хоть что-нибудь. Или подскажите, что нужно делать...

Девушка явно была в полном отчаянии.

- Анастасия... - начал объяснять я.

- Настя, - перебив меня, она слабо улыбнулась. - Мы с вами до сегодняшнего дня не разговаривали. Но это моя вина, я ведь здесь почти не появлялась... Но знаю, что в доме есть человек, который понимает в медицине. И сегодня, увидев вас, я поняла, что вы не такой, как они.

- Я заплачу, - добавила Настя. - Сколько скажете. Пожалуйста, помогите!

- Хорошо. Денег не надо. Попробую, что в моих силах.

Мы спустились по тёмной лестнице. Настя шла медленно, каждый шаг давался ей с трудом, хотя она старалась не показывать этого. Актриса. Привыкла играть.

Её квартира была такой же планировки, как моя, но совершенно другой. Чисто, красиво, стены оклеены светлыми обоями с тонким рисунком. Мебель не новая, но подобранная со вкусом: низкий диван с бархатной обивкой, столик с изогнутыми ножками, этажерка с книгами. На стенах - несколько гравюр в тонких рамках.

Но главное, что меня удивило, - медная ванна. Большая, глубокая, она стояла в углу комнаты. Открыто, безо всякой ширмы.

- Люблю горячую воду, - сказала Настя, перехватив мой взгляд. - Грею на печке. От тепла и спине легче. Но сегодня не помогает. Терпела, а сейчас… - она не договорила и осторожно опустилась на край дивана.

- Давно болит?

- Месяца три. Но раньше было терпимо. А последнюю неделю - всё хуже и хуже.

- Что принимали?

- Порошки какие-то. Аптекарь давал. И мазь. Все без толку.

Я вздохнул. У меня ни рентгена, ни МРТ. А без них диагноз поставить сложно.

- Мне нужно осмотреть вашу спину, - сказал я. - Вы могли бы…

- Да, конечно.

Она встала, повернулась ко мне спиной.

- Отвернитесь, - попросила она.

Я отвернулся, глядя на тёмное окно. Слышал шорох ткани, скрип дивана.

- Можете смотреть.

Настя лежала на животе, на диване. Спина обнажена, бёдра прикрыты шалью с длинной бахромой. В неровном свете её кожа казалась почти белой.

Я подошёл ближе, присел рядом.

- Где именно болит?

- Здесь, - она неловко завела руку назад, указала на поясницу, чуть левее позвоночника. - И отдаёт в ногу. В левую.

Я начал с пальпации.

Провёл пальцами вдоль линии остистых отростков. На уровне L5 пальцы наткнулись на неестественный выступ. Остистый отросток ушел в сторону и замер, словно приваренный. Функциональный блок. Суставная фасетка заскочила за край, ущемив тонкую ткань капсулы, и мышцы вокруг мгновенно превратились в камень, пытаясь защитить это место. Острейший спазм. В народе говорят "вылетел позвонок", но точнее его просто намертво заклинило в порочном положении.

- Больно? - спросил я, надавив чуть сильнее.

Настя втянула воздух сквозь зубы.

- Да.

Я проверил рефлексы. Ударил пальцами по ахиллову сухожилию - сначала справа, потом слева. Левая нога отреагировала слабее.

- Есть онемение? - спросил я. - В ноге, в стопе?

- Иногда. Мизинец немеет. И край стопы.

S1. Первый крестцовый корешок. Всё сходилось.

- Можете лечь на спину?

Она перевернулась, прикрывшись шалью. Я взял её левую ногу, выпрямил.

- Сейчас я подниму ногу. Скажите, когда станет больно.

Начал медленно поднимать. На тридцати градусах Настя вздрогнула.

- Больно?

- Да. В пояснице. Стреляет.

Симптом Ласега положительный. Защемление нервного корешка.

Я опустил её ногу.

- Можете встать? Мне нужно посмотреть, как вы двигаетесь.

Она встала, обернувшись шалью. Я попросил её наклониться вперёд - позвоночник отклонился влево, компенсируя боль. Попросил пройтись на носках - получилось. На пятках - левая стопа слегка провисала.

- Можете снова лечь на живот.

Пока она устраивалась на диване, я обдумывал ситуацию. Можно попробовать кое-что сделать. Хорошо, что ей не много лет - не нужно бояться остеопороза. Молодая, кости крепкие.

Но если там не просто смещение, а секвестрированная грыжа диска, любая манипуляция опасна. Однако деваться, похоже, некуда.

Я ещё раз прощупал область поражения. Нет, похоже на чистый листез. Грыжа давала бы другую картину - более острую, более локальную боль.

- У вас заклинило сустав между позвонками, - объяснил я, стараясь говорить проще. - Мышцы спазмировало, они держат его в неправильном положении и давят на нерв. Отсюда и боль.

- И что делать?

- Я могу снять блок. Нужно одно резкое движение. Мышцы расслабятся, и все встанет на место. Никакие порошки, мази и прочее не решат проблему. Могут только временно обезболить. Но дальше будет становиться всё хуже. Это известная ошибка множества людей – путают уменьшение боли и лечение.

- Делайте, - сказала она без колебаний. - Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я попросил её лечь на правый бок. Нижнюю ногу выпрямить, верхнюю согнуть в колене и зацепить стопой за подколенную ямку нижней.

- Расслабьтесь, - сказал я. - Насколько сможете. Дышите глубоко.

Положил одну руку ей на плечо, другую - на область таза. Начал медленно скручивать - плечо назад, таз вперёд. Почувствовал, как натягиваются мышцы, как позвоночник приходит в напряжение.

- Выдохните, - сказал я. - Глубоко.

Она выдохнула. В момент, когда мышцы расслабились, я сделал короткое резкое движение - траст.

Раздался характерный глухой хруст.

Настя охнула.

- Больно?

- Нет, - она замерла, прислушиваясь к своему телу. - Нет… Не больно. Совсем не больно.

- Полежите пока, - я убрал руки. - Не вставайте резко. Мышцам нужно прийти в норму.

Она осталась лежать на боку, глядя куда-то перед собой. Потом медленно перевернулась на спину. Согнула левую ногу, выпрямила. Снова согнула.

- Не болит, - сказала она с каким-то недоверием в голосе. - Совсем не болит. Как это возможно?

- Позвонок встал на место. Но работа не закончена.

Она приподнялась на локте, с испугом посмотрела на меня.

- Что ещё?

- Мышцы вокруг позвонка были долго в состоянии защитного спазма. Они привыкли держать кривой позвоночник. Если их не расслабить, они потянут позвонок обратно в неправильное положение. Вам нужен массаж. Хороший массаж, курсом. Найдите врача, который этим занимается.

- А вы? - она смотрела на меня не отрываясь. - Вы же можете?

- Я не…

- Вы только что вправили мне спину. И говорите, что не врач?

- Я секретарь, - сказал я. - Просто секретарь.

- Сделайте мне массаж, - попросила она. - Сейчас. Я не хочу искать каких-то врачей. Я уеду утром. Сделайте мне массаж, я заплачу.

Я помедлил. Ситуация была странной - ночь, чужая квартира, полуобнажённая женщина на диване. Но с медицинской точки зрения она была права. Массаж сейчас закрепит результат, снимет отёк, улучшит кровоток.

- Хорошо, - сказал я. – Но, повторяю, не надо денег.

- Вот, - она потянулась к столику у изголовья, взяла баночку. - Крем. Французский. Пахнет лавандой.

Я открыл баночку. Действительно, лаванда. Набрал немного крема на ладони, начал разминать мышцы вокруг поясницы. Они были всё ещё напряжены, как туго скрученные жгуты.

- Про меня говорят, что я содержанка? - вдруг спросила Настя.

Я поначалу не ответил.

- Какая разница, - сказал я наконец. - Что говорят.

- Содержанка, - повторила она. - Или что-то такое?

- Ну да, - признался я.

Она засмеялась. Негромко, без обиды.

- Пусть говорят. Все равно утром мне уезжать. Я играю в маленьком театре на окраине города… хотя мечтала о других. Леди Макбет. Нина Заречная. Героинь Чехова… Но режиссёры сочли мою игру слишком нервной. Слишком странной для классической драмы. В серьёзные театры меня не взяли.

Я молча разминал её спину. Мышцы постепенно расслаблялись под пальцами.

- А ты кто? - спросила она. – На самом деле?

- Секретарь доктора Извекова.

- Не похож, - она повернула голову, посмотрела на меня через плечо. - Ну да ладно. Меня все равно здесь не любят. Я могу делать все, что захочу.

Одним движением она сбросила с бёдер шаль и осталась совершенно обнажённой.

Я замер.

- Продолжай, пожалуйста, - сказала она абсолютно спокойно.

Я взял себя в руки. Хорошо. Она взрослая женщина. Она знает, что делает. Я набрал ещё крема, и, как ни в чем не бывало, продолжил массировать её спину, стараясь сохранять невозмутимость. В начавшейся игре можно не торопиться.

- Мы в неравном положении, - сказала Настя через пару минут. - Я хочу, чтобы ты тоже разделся.

************************************************

От автора.

Наверное, все видели знаменитую картину Ивана Крамского «Неизвестная», впервые представленную в 1883 году. Что за женщина на ней нарисована – непонятно, но версия, что она содержанка («дама полусвета») для общества была основной и самой очевидной, поэтому картина вызвала страшный скандал.

Вот почему современники сделали такой вывод:

1. Кричащая роскошь наряда

Для аристократок и женщин из высшего общества того времени считалось неприличным одеваться так подчеркнуто модно и богато. На «Неизвестной» надеты самые дорогие тренды сезона, собранные воедино:

Бархатная шляпка фасона «Франциск» с белым страусиным пером.

Дорогое пальто фасона «Скобелев» (названное в честь знаменитого генерала), отороченное собольим мехом и украшенное синими атласными лентами.

Тончайшие шведские перчатки.

Массивный золотой браслет.

Так одевались именно дамы полусвета: им нужно было демонстрировать свое богатство и щедрость своих покровителей. Порядочная дворянка в таком виде на Невском проспекте (а фоном служит именно он, со стороны Аничкова моста) просто не появилась бы.

2. Дерзкий взгляд и поза

Она едет в открытом экипаже одна (что уже было на грани приличий), сидит откинувшись назад и смотрит на зрителя сверху вниз с высокомерным, почти вызывающим прищуром. В этом взгляде увидели наглость женщины, которая посмела бросить вызов обществу, отвергающему её (и это было самое обидное))).

Известный критик того времени Владимир Стасов прямо назвал героиню картины «кокоткой в коляске». Другие писали, что Крамской изобразил «исчадие больших городов» - женщину, которая торгует своей красотой. Сам Павел Третьяков (основатель галереи) поначалу наотрез отказался покупать эту картину, считая её сюжет неприличным. В Третьяковку полотно попало только в 1925 году из национализированной частной коллекции.

Сам Крамской так и не раскрыл тайну, с кого писал портрет.

…Вот и у нас пока неизвестно, кем является Настя. То есть верно ли мнение о ней соседей или нет – на данном этапе можно только гадать. Но не исключено, что в дальнейшим что-то станет известно!))

*************************************

Глава 13

Я немного помолчал.

- Хорошо, - сказал я. - Почему бы и нет. В комнате тепло.

Снял рубашку. Расстегнул брюки.

Настя перевернулась на спину, с полуулыбкой глядя на меня.

То, что было дальше, тоже можно назвать массажем. Хотя это было гораздо приятнее.

Но как врач рекомендовать эту процедуру сразу после вправления позвонков я не могу! Совершенно неправильно подвергать спину такой нагрузке. Хотя у нас вроде все прошло удачно. Настя хоть и постанывала, но, как подсказывала мне интуиция, совсем не от боли.

…- Будь осторожнее, - сказал я, уже одевшись и подойдя к двери. - Хотя бы неделю-другую. Иначе боль может вернуться.

- Буду, - она кивнула. - Обязательно буду.

Она встала, подошла ко мне. Поцеловала в щёку - легко, почти по-дружески.

- Спасибо.

Я вернулся к себе. Стояла уже глубокая ночь.

На работу я, хоть и не выспался, не опоздал. Утро выдалось совершенно промозглым, с Невы тянуло сыростью. Голова неудержимо тянулась вспоминать то, что случилось ночью.

Настя действительно уехала. Я видел, как она выходила, и почему-то было ясно, что вернется сюда она нескоро. Если вообще вернется.

Не успел я снять пальто, как из кабинета донёсся раскатистый бас Извекова:

- Дмитриев! Зайди!

Извеков стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура с легкостью загородила половину окна. Он обернулся, и я увидел, что лицо багровое от злости.

- Представляешь себе, что творится? - рявкнул он. - Костров заболел! Утром прислал записку - температура поднялась, простыл. В сентябре! Когда еще тепло!

Он прошёлся по кабинету, половицы скрипели под тяжёлыми шагами.

- А у меня сегодня операция назначена. Панариций вскрывать. Пациент придет! Я звонил в больницу, - продолжал Извеков, и голос его сорвался на крик. - Семёнов, который был у меня на случай болезни Кострова, тоже болен! Что за напасть?! Они сговорились?!

Он грохнул кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула.

- Надоело! Все надоели! Никто работать не хочет! Лишу жалованья! Обоих! Всех! Симулянты! Бездельники!

- Как мне оперировать одному?! - бушевал он. - Медсестра инструменты подаст, но...

Он осёкся. Дальше он говорить не хоте, но я все понял. Извеков просто не привык оперировать без ассистента. Вскрытие панариция - процедура несложная. Местное обезболивание, разрез. Любой хирург справится при помощи операционной сестры, а если надо, то и без нее. Но Извеков в одиночестве чувствовал себя неуверенно. Слово «операция» для него звучало как-то драматически. Кстати, за некоторыми врачами я это замечал. Всю жизнь человек может быть в медицине, но к понятию «операции», даже самой простой, все равно относится с благоговением.

- Алексей Сергеевич, - сказал я негромко, - разрешите предложить. Я мог бы помочь.

Он уставился на меня:

- Ты? Ты же секретарь. Что ты понимаешь в хирургии?

- Почти ничего… но все равно, какая-то польза от меня может быть. Хуже не будет точно. Я медицинские журналы читаю…

Тебе не так страшно покажется, подумал я, но вслух, естественно, ничего не сказал.

Извеков хмыкнул, прошёлся по кабинету. Его лицо немного повеселело.

- Ладно. Будешь ассистировать. Операция несложная. Перевяжу сам. В половине одиннадцатого должна быть готова операционная. Скажи Лиде, что будешь на операции, я разрешил. То-то она удивится!

Он оказался неправ. Лида не удивилась совершенно. Надо – так надо. В принципе, я уже был на операции по удалению жировика. Сейчас буду ассистировать… правда, что это значит, я не понимаю. Операция такая, что ассистенту особо делать нечего. Только стоять и глазами хлопать.

Я постараюсь справиться с этим.

Без четверти одиннадцать в приёмной зазвенел колокольчик.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти, невысокий, коренастый, с окладистой бородой, тронутой сединой. Одет в добротное пальто тёмно-синего сукна, в левой руке котелок. Правую прижимал к груди, обмотав платком.

- К доктору Извекову. Рогозин Пётр Васильевич.

Я провёл его к операционной. Рогозин огляделся с опаской - нервничал, хотя старался не показывать.

Вошёл Извеков в белом халате, следом - Лида.

- Показывайте, что у вас.

Рогозин размотал платок. Указательный палец правой руки - распухший, багрово-красный, с белесоватым пятном на подушечке пальца. Классический подкожный панариций.

- Запустили, батенька, - констатировал Извеков. - Надо было раньше приходить. Сейчас руку надо вымыть, протереть, а потом вскрывать.

- Садитесь к столу, - произнес Извеков, когда руки были вымыты.

Лида быстро обработала палец пациента карболкой.

- Больно будет? - спросил Рогозин хрипло.

- Обезболим кокаином. Потерпите укол - и потом ничего не почувствуете.

Лида подала шприц. Извеков наложил жгут и сделал несколько инъекций вокруг основания пальца - проводниковая анестезия по Оберсту.

Все правильно: без жгута действие обезболивающего будет коротким, а кровотечение при вскрытии гнойника - обильным.

- Подождём немного.

Через пару минут Извеков проверил чувствительность:

- Чувствуете?

- Нет.

- Отлично. Дмитриев, фиксируйте кисть.

Я мягко, но крепко обхватил кисть Рогозина. Ага, вот я и пригодился. В роли зажима, хм.

Пациент смотрел в потолок умоляющим взглядом.

Но потолок оставался холоден и безразличен к страданиям людей.

Извеков сделал разрез - уверенный, глубокий. Хлынул гной, жёлто-зелёный, с характерным запахом. Рогозин охнул.

- Спокойно. Это хорошо, что выходит.

Он расширил рану зажимом. Работал быстро, но без лишней аккуратности.

- Тампон.

Лида подала турунду с йодоформом. Извеков установил дренаж.

- Всё. Теперь перевяжем.

Турунда с йодоформом, подумал я. Классика века девятнадцатого. Через пару часов она пропитается сукровицей, засохнет и может стать идеальной пробкой. Гной запросто пойдёт вглубь, к кости. Сюда бы тонкую резиновую полоску из перчатки и гипертонический раствор соли…

Но скорее всего обойдется, хотя то, что с солевой повязкой и резинкой зажило бы за пять дней, под турундой будет мокнуть, гноиться и рубцеваться три недели.

Извеков накладывал бинт неловко, без должного натяжения. Витки ложились неравномерно - то слишком свободно, то слишком туго, перетягивая здоровые участки. Закрепляющий тур вышел криво, повязка приобрела неопрятный вид. Да и бинт лёг слишком плотно.

Видно было, что перевязки Извеков поручал ассистентам. Сам этим не занимался, руки отвыкли. Не царское это дело, перевязывать!

Рогозин моих мыслей не слышал и смотрел на забинтованный палец со счастливым выражением лица.

- Благодарствую, доктор. А то не спал две ночи.

- Пустяки.

Я проводил Рогозина до приёмной. Он расплатился. Двадцать рублей.

- Благодарю вас, молодой человек, - сказал он. - Вы, как взяли мою руку, сразу спокойнее стало.

Когда дверь закрылась, я вернулся. Лида убирала инструменты. Извеков стоял у умывальника.

- Ну что, Дмитриев, справились. Спасибо…

Последнее слово он произнёс так, словно оно причиняло физическую боль.

- Рад был помочь, Алексей Сергеевич.

Я сел за свой стол. За окном пошёл дождь. Операция прошла успешно. Извеков даже поблагодарил.

Но я думал о перевязке. Неровные витки, неправильное натяжение... Мелочи. Рогозин выздоровеет. Но эти мелочи говорили о многом.

Извеков неплохо оперирует. Но есть вещи, которые он привык перекладывать на других. И когда их нет - становится беспомощным.

Богатая практика. Высокие гонорары. Пациенты платят за имя, за уверенный голос. А перевязку можно и криво наложить.

Я заметил, но промолчал. Разумеется, я не мог указать на ошибку.

Но Извеков посмотрел на меня иначе, когда благодарил. Не совсем, как на секретаря, а как на человека, который может быть полезен. Это стоит запомнить.

- На сегодня всё, - объявил Извеков, зайдя в приемную и вытирая мокрые руки полотенцем. - Операционный день!

- То есть... приёма больше не будет? – решил на всякий случай уточнить я.

- Разумеется. - Извеков посмотрел на меня так, будто я сморозил несусветную глупость. - Операционный день - значит, только операции. Сегодня была одна, стало быть, я закончил. Не помнишь, что ли, что почти всегда так было? Половина уважающих себя врачей в городе так работает. Операцию сделать – это тебе не порошки выписать!

Одна операция. Вскрытие панариция, занявшее от силы пятнадцать минут. И это весь рабочий день преуспевающего петербургского врача. Я постарался, чтобы удивление не слишком явно отразилось на моём лице. Здесь, похоже, понятие врачебной нагрузки трактовалось весьма своеобразно. «Брошу все и уеду в Петербург 1904 года» - многие мои бывшие коллеги сказали бы такое, узнав о графике.

- Я к себе, - продолжал Извеков, направляясь к двери, ведущей в жилую половину квартиры. - А ты остаёшься. Вдруг кто-нибудь дурак явится или позвонят по телефону. Примешь, запишешь, назначишь визит на завтра или когда будет окно.

- Понял, Алексей Сергеевич.

Он сурово кивнул и скрылся в кабинете. Я услышал, как щёлкнул замок.

Минут через десять в коридоре послышались шаги, и в операционную прошла Акулина в сером платье и переднике. Она несла два железных ведра и тряпки.

Я поднялся и подошёл к двери операционной, остановившись на пороге.

Акулина поставила ведра на пол - обычная вода, мутноватая, явно не первой свежести - и принялась протирать операционный стол. Тряпка скользила по клеёнчатой поверхности.

У меня перехватило дыхание.

Обычная вода из-под крана. Тряпкой - по инструментальному столику, по всем поверхностям, которые скоро снова будут контактировать с открытой раной. Одно ведро для пола, другое – для стола и прочего. Но радоваться, что хотя бы не одной водой все, не получалось.

Я смотрел, как она работает, и тихо зверел. Сколько пациентов погибло от сепсиса только потому, что кто-то счёл излишним протереть стол антисептиком? Сколько послеоперационных нагноений, сколько гангрен, сколько смертей от того, что называлось «горячкой» и считалось неизбежным злом?

Листер опубликовал свои работы по антисептике почти сорок лет назад. Земмельвейс ещё раньше доказал связь между гигиеной рук и родильной горячкой. Так что это не было тайным знанием - об этом писали в медицинских журналах, этому учили в университетах. Но здесь, в частной практике преуспевающего столичного врача, уборщица мыла операционную грязной водой. Хотя, справедливости ради надо сказать, такое в это время было практически во всем Петербурге.

Акулина выжала тряпку обратно в ведро - вода стала мутнее - и продолжила уборку.

Я не мог просто смотреть на это.

Развернувшись, я подошёл к двери в кабинет (Извеков, судя по звукам, был еще там).

- Алексей Сергеевич, могу я поговорить с вами?

Пауза. Потом недовольный голос:

- Ну, входи.

Извеков сидел за столом, курил сигару и читал газету.

- Что такое? - спросил он, не поднимая глаз от газеты.

- Алексей Сергеевич, я хотел предложить... Возможно, следует протирать операционную и перевязочную карболкой или спиртом? Для полной чистоты, чтобы избежать нагноений...

Извеков посмотрел на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

- Что?

- Антисептическая обработка помещений, - я старался говорить спокойно и убедительно. - Это снижает риск послеоперационных осложнений. Обычная вода не уничтожает болезнетворные...

- Хватит!

Извеков поднялся. В полумраке кабинета он казался каким-то пещерным медведем, которого на свою беду потревожили древние люди.

- Ты что, учить меня вздумал? - Его голос стал тихим, но от этого только более угрожающим. - Начитался журнальчиков и решил, что понимаешь в медицине больше меня?

- Я не имел в виду...

- Я сам решаю, что и как делать! Я! Понятно тебе? - Он ткнул сигарой в мою сторону. - У меня двадцать лет врачебного стажа. Сотни операций. И ничего, обходился как-нибудь без советов секретаря.

- Алексей Сергеевич, современные исследования показывают...

- Ничего не случится! - оборвал он. - Завтра, скорее всего, будет ещё одна операция. Ну и что? Никаких проблем никогда не было и не будет. Ступай на своё место и занимайся своим делом. А медицину оставь тем, кто в ней смыслит.

Он снова опустился в кресло и демонстративно поднял газету.

Я стоял ещё секунду, глядя на его макушку, виднеющуюся над газетным листом. Потом молча повернулся и вышел.

В приёмной я сел за стол и уставился в окно. Сказать было нечего. Да и кто я такой, чтобы указывать? Секретарь. Мальчик на побегушках. Человек без медицинского диплома, без положения, без права голоса.

Из операционной доносился плеск воды - Акулина продолжала уборку.

Журналы лежали передо мной аккуратной стопкой - «Русский врач», «Медицинское обозрение», иностранные. Я перелистывал страницы, но думал о том, что сейчас было в операционной.

Акулина добросовестно вымыла пол, протёрла стол и остальное. Всё чисто, всё блестит. По меркам тысяча девятьсот четвёртого года - образцовый порядок.

По меркам настоящей медицины - свинарник.

Я отложил журнал и потёр переносицу. Панариций. Гнойное воспаление, стафилококк, возможно - стрептококк. Вскрыли, выпустили гной, перевязали. Пациент ушёл довольный. А бактерии остались. На столе, на инструментах, в воздухе. Акулина размазала их своей тряпкой по всей комнате, добавив заодно то, что принесла на подошвах из коридора.

Завтра придёт другой пациент. С чем-нибудь совсем иным - липома, атерома, вросший ноготь. Что-нибудь чистое, стерильное по своей природе. Ляжет на этот стол. И получит в подарок чужую инфекцию.

Я встал из-за стола и подошёл к окну. За стеклом начинало темнеть - сентябрьские вечера коротки. На Литейном зажигались фонари, проезжали редкие экипажи. Где-то внизу смеялась компания офицеров.

Я в квартире один. Извеков, покурив в кабинете и почитав газету, ушел. Костров болеет. Кудряш без дела сюда не заходит. Акулина закончила уборку и отправилась домой. Я тут наедине с журналами и собственными мыслями, которые никак не давали покоя.

Я ведь просил. Объяснял, как мог. Извеков посмотрел на меня как на юродивого и отмахнулся.

Часы показывали половину седьмого. Я вернулся к столу, сел, снова взял журнал. Статья о брюшном тифе. Но читалось с трудом.

…Это же не моё дело. Я секретарь. Мне платят за то, чтобы я вёл учеты, принимал деньги, следил за расписанием. Не за то, чтобы я учил Извекова медицине.

Но завтра кто-то ляжет на этот стол.

Я захлопнул журнал. Надо что-то сделать. И я сделаю.

Это глупо. Это безумно глупо. Я рискую поругаться с Извековым, рисую местом, рискую всем своим шатким положением в этом мире и будущими возможностями. Ради чего? Ради того, чтобы протереть спиртом стол, который завтра всё равно заново станет грязным?

Но я уже шёл к операционной.

Дверь была не заперта. Она вообще никогда не запиралась. Я вошёл, зажёг лампу. Комната выглядела вполне прилично: стол чистый, инструменты убраны в шкаф, пол вымыт.

Спирт стоял в шкафу, в большой бутыли тёмного стекла. Я достал его, оторвал большой кусок бинта, щедро плеснул.

- Дожил, - пробормотал я, начиная протирать операционный стол. - Профессор вытирает столы тряпочкой.

Спирт холодил пальцы. Я методично обрабатывал поверхность - сначала столешницу, потом ножки, потом край, где обычно лежат инструменты. Потом перешёл к тумбочке рядом, к подоконнику, к ручке шкафа.

- Идиот, - неласково сказал я себе. - Полный идиот.

Стрелка часов подползала к семи. За окном стемнело. Я протёр ещё дверную ручку, ещё раз прошёлся по столу - и тут услышал шаги.

Тяжёлые, неровные. С характерным пришаркиванием.

Извеков.

Он появился в дверях - огромный, в распахнутом пальто, с раскрасневшимся лицом. От него несло алкоголем и табаком. Маленькие глазки остановились на мне. А я с тряпкой в руке, над операционным столом.

Извеков был пьян. Не чуть-чуть, сильно. Стоял, покачиваясь.

Несколько секунд он молчал, осознавая увиденное.

- Это что такое? - голос был тихий, почти ласковый.

- Алексей Сергеевич, я просто...

- Что - просто? - он шагнул вперед. - Что ты тут делаешь?

- Протираю спиртом. На всякий случай... Решил, что все-таки нужно…

- Нужно?! - он взревел так, что я отшагнул. - Мне указывать будешь, что нужно?!

Извеков пьяно качнулся к шкафу, схватил его грязными руками - теми самыми, которыми только что держался за перила, за дверные ручки, за бог знает что ещё. Провёл ладонью по дверце, оставляя след.

- Вот так нужно!

Он повернулся к столу хлопнул по нему обеими руками.

- Здесь я решаю. Я! Понимаешь? Я решаю, как будет и что будет!

Он выхватил мой бинт, швырнул на пол. Пнул стул.

- Много о себе возомнил, Дмитриев. Секретаришка. Мальчишка будет меня учить!!!!!

Извеков нетвердой походкой сделал ко мне шаг. Глаза налились кровью. Рука поднялась, как для удара. Хотя почему «как», похоже, он действительно хочет отвесить мне оплеуху.

- Я тебя...

- Лучше этого не делать, - очень мрачно ответил я.

Если он попытается ударить, то просто-напросто не попадет. Слишком хорошо я знаю, как уклоняться. А вот если я его… прямо по поднятому подбородку левым хуком… падающая туша, наверное, проломит пол.

Извеков замер с поднятой рукой. Мы стояли друг напротив друга, не моргая. Как боксеры во время «дуэли взглядов» перед поединком.

Потом что-то изменилось в его лице. Появилось какое-то недоумение. Попытка понять, что не так. С чего это вдруг раньше безобидный секретарь так себя ведет?!

Рука медленно опустилась.

- Ты... - он не договорил. Качнулся, пробормотал что-то невнятное, кажется, ругательство. Потом развернулся и вышел, задев плечом косяк и споткнувшись.

Я слышал, как он идёт по коридору. Как хлопает дверь его кабинета. Я назло всему быстренько протер там, где он брался, убрал спирт в шкаф и погасил лампу.

Затем вышел на улицу, закрыв дверь. Рабочий день закончился.

На улице моросил мелкий дождь. Я поднял воротник и зашагал в сторону Суворовского.

Интересно, думал я, как отреагирует Извеков, когда протрезвеет. Вспомнит ли детали разговора. А если вспомнит - что сделает? Выгонит? Увы, очень может быть.

Дурак ты, Вадим, отругал я себя. Рискуешь понапрасну. Какие к черту принципы? Выкинь их! На кону нечто гораздо большее, чем здоровье одного человека! Концепция «меньшего зла» существует еще со времен Аристотеля и Цицерона.

Впрочем, что теперь. То, что нужно было сделать - я сделал. Пусть глупо. Пусть бессмысленно. Пусть завтра Акулина снова размажет всё своей тряпкой. Но сегодня операционный стол чист. Хотя я твердо пообещал себе больше так не делать. Есть важная цель, и идеализм не должен ей помешать.

…На всякий случай я постучал в дверь к Насте. Ответом была тишина. Уехала. Но квартиру, похоже, не бросила. Значит, буду надеяться, что появится здесь снова. Я готов сделать массаж, даже если спина у нее будет в полном порядке.

*****

Глава 14

…Звон механического будильника ворвался в сон, как пожарный колокол. Я дёрнулся, чуть не скатившись с кровати, и шлёпнул ладонью по холодному металлу корпуса. Звон оборвался.

Полежал секунду, глядя в потолок с паутиной трещин в углу. За окном едва серело - раннее утро только начинало разливаться по двору-колодцу тусклым осенним светом. Из щелей в раме тянуло сыростью и запахом дождя.

Рано. Есть время.

Я откинул одеяло и сел, опустив босые ноги на холодные половицы. Поёжился. Сентябрь в Петербурге - не июль, это точно. Но холод - хорошее средство от сонливости.

Встал, потянулся, разминая затёкшую шею. Провёл руками по лицу, отгоняя остатки сна. А потом начал разминку. Пора тренироваться. Уже несколько дней пропустил.

Круговые движения головой - мягко, без рывков. Плечи. Локти. Запястья. Наклоны корпуса. Это тело молодое, гибкое. Связки тянутся легко, суставы не хрустят, не скрипят.

Руки сами поднялись к лицу, сложились в боксёрскую стойку.

Бокс.

В юности я им занимался много - институтская секция, потом армия. Дальше понял, что хирургия и бокс плохо совмещаются: руки надо беречь. Но бокс я не забросил, хотя стал тренироваться аккуратнее.

Джеб. Короткий, резкий выпад левой. Потом правый кросс. Уклон, отход назад. Двойка в голову, тройка в корпус. Апперкот.

И левый хук. Мой любимый левый боковой удар. Короткий, без замаха. Незаметный, но сносящий все на своем пути.

Отражение в окне повторяло мои движения. Противник без лица, без тела, без злобных намерений. Для начала - идеальный спарринг-партнёр.

Кулаки рассекали воздух. Ноги пружинили на скрипучих половицах. Дыхание участилось, но не сбилось. Сердце застучало ровно и сильно.

Джеб-джеб-кросс. Уклон. Хук слева на отходе.

Две минуты. Три. Пот выступил на лбу.

Стоп. На сегодня хватит.

Я опустил руки, восстанавливая дыхание. Неплохо. Тело справлялось.

Теперь отжимания.

Упор лёжа. Спина прямая. Вниз - вдох, вверх - выдох.

Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

На сорок пятом мышцы загорелись знакомым огнём. На пятидесятом руки задрожали. На пятьдесят пятом я рухнул на пол и уткнулся лбом в холодные доски.

Очень неплохо, констатировал я, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. Для канцелярской крысы, которая только перья точила да бумаги перебирала - совсем недурно. Есть с чем работать.

Отдышавшись, я поднялся и осмотрел кристаллизаторы и блюдца, накрытые газетой.

Будущий пенициллин. Надежда на революцию в медицине.

Хлеб как хлеб. Чуть подсох, края закрутились. Никакой плесени.

Но все правильно! Мало времени прошло. Споры грибков ещё не проросли, колонии не образовались. Это не химическая реакция - мгновенного результата не будет. Надо ждать.

Я вернул газету на место.

А теперь, когда говорил когда-то телевизор, «переходим к водным процедурам».

Водопроводный кран над раковиной кашлянул, плюнул ржавой водой и наконец зашумел ровной струёй. Я набрал большой жестяной таз и разделся.

Вода ледяная.

Я зачерпнул ковшом и вылил на голову. Дыхание перехватило, кожа покрылась мурашками. Второй ковш. Третий. Растереться мочалкой, смыть. Чтоб не замерзнуть, надо действовать энергично!

Это не душ с терморегулятором, не тёплая ванна с пеной. Это сентябрь тысяча девятьсот четвёртого года, водопровод без подогрева, и если хочешь быть чистым - терпи.

Я вытерся жёстким полотенцем до красноты. Кое-как согрелся.

Чистое бельё. Рубашка. Брюки. Сюртук. Все после стирки и глажки, отдавал прачке, услугами которой пользуются многие в доме. Ботинки вчера вечером почистил. Посмотрел в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами, но взгляд живой. Сойдёт.

Спустился по лестнице на первый этаж. Из квартиры Графини тянуло запахом еды.

- Доброе утро, Вадим Александрович! - Графиня уже хлопотала у плиты. - Каша гречневая, хлеб свежий. Садитесь.

Я сел за длинный общий стол. Кроме меня на кухне – никого. Аграфена поставила передо мной тарелку.

Каша оказалась горячая, с маслом. Хлеб - действительно свежий, мягкий. Чай - нормальный, почти такого цвета, каким и должен быть.

Съел быстро, поблагодарил, расплатился. Вышел на улицу.

Суворовский проспект встретил меня серым небом и мокрым ветром. Я поднял воротник и зашагал.

Что меня ждет на работе? Помнит ли Извеков про вчерашнее?

Он уже сидел в кабинете, когда я пришёл. Неподвижно, уставившись в стену. Когда я вошёл - даже не повернулся. Голова у него, что ли, болит? Хотя по виду не скажешь, что вчера хорошо употреблял.

- Доброе утро, Алексей Сергеевич.

- Да, - буркнул он.

И всё.

Ни слова о вчерашнем. Ни угроз, ничего. Словно ничего не случилось.

Может, не помнит?

Вполне может быть. Деталей не помнит наверняка. То, что я мог дать сдачи, даже если это всплывет в памяти, наверняка посчитает сном. В его голове такое не уложится. Да и вообще, выгонять с работы секретаря за то, что он хотел навести чистоту, очень глупо. А дураком выглядеть даже в глазах подчиненных очень не хочется.

Но кое-какую злобу скорее всего, затаил.

Ладно, посмотрим.

- Операция отменяется, - сказал Извеков, по-прежнему глядя в стену. - Пациент передумал. Если кто объявится, пусть приходят сегодня.

- Понял, Алексей Сергеевич.

Я вышел в приёмную и сел за свой стол с бумагами.

День тянулся медленно.

Первый пациент позвонил по телефону, мы сразу договорились о приеме, пришёл к одиннадцати - пожилой чиновник с красным носом и слезящимися глазами. Обычная осенняя простуда.

Я слышал через дверь обрывки разговора. Извеков задавал вопросы коротко, разговаривал мало. Да, явно не в духе. Выписал ментол (вдыхать), камфору, нашатырно-анисовые капли, липовый цвет, сказал, чтоб пил горячее молоко с медом, и отправил в аптеку.

Затем объявился второй, тоже через телефон. Молодой человек, хромал на левую ногу. Ушиб. Ударился о ступеньку, отёк, больно наступать. Извеков осмотрел, помял, сказал «ничего страшного», прописал свинцовые примочки, настойку арники, йодную сетку (сказал, что «ускоряет рассасывание», «разгоняет кровь»).

Если с насморком такое лечение еще сносно, то с ушибом все очень невесело. Арнику будут применять и сто лет спустя, но доказательств ее эффективности мало, да и те весьма противоречивые. Йодная сетка – миф. Никакую кровь она не разгоняет, и ожог кожи (особенно чувствительной), сделать может. А свинцовые примочки вообще недопустимы. Ацетат свинца (уксуснокислый свинец, растворенный в воде и спирте, называемый еще свинцовой водой, который наносится на бинт) токсичен, может всасываться даже через неповрежденную кожу. Он накапливается в организме, поражает нервную систему и почки.

Но тогда это был «золотой стандарт» лечения ушибов. Ацетат свинца обладает мощным вяжущим действием. При контакте с кожей он вызывает коагуляцию (свертывание) белков на поверхности, сужает кровеносные сосуды, уменьшает отек, слегка охлаждает кожу и действительно хорошо снимает боль от ушиба или растяжения. Для врачей это надежное, проверенное поколениями средство.

Остается только одно – надеяться, что молодой организм пациента это перетерпит. Уж лучше бы какой-нибудь свой «эликсир» Извеков выписал, от того нет вреда плюс эффект плацебо. Хотя не факт, что парень смог бы за него заплатить.

Потом Извеков долго сидел, не выходя из кабинета, и смотрел в окно. Надеюсь, приходил в себя после выпитого вчера, а не обдумывал план мести.

Потом он все-таки позвал к себе и вручил бумагу.

Список того, что надо купить в аптеке. Длинный, исписанный его размашистым, едва разборчивым почерком лист загибался книзу.

- Живо в аптеку Пеля, на Седьмую линию, - распорядился он, не глядя на меня. - И чтобы всё по списку, ничего не перепутай. Деньги возьми из сейфа. Потом сверю.

Я пробежал глазами перечень. Хинин, салициловая кислота, настойка опия, камфора, глицерин, масло какао, ланолин, спирт винный ректификованный, вазелин, тальк, эфир серный, бромистый калий, настойка валерианы, экстракт красавки, нитрат серебра, йодоформ, коллодий, касторовое масло, порошок ликоподия... Много чего.

Аптека Пеля на Седьмой линии Васильевского острова славилась на весь Петербург. Старинное заведение с тёмными дубовыми шкафами до потолка и с латунными весами на мраморных прилавках.

Провизор - сухонький старичок в пенсне и безукоризненно белом халате - принял мой список с профессиональным спокойствием.

- Для господина Извекова? - уточнил он.

- Да.

- Будет готово через полчаса. Присядьте, молодой человек.

Я опустился на стул у окна и стал наблюдать, как двое помощников провизора - молодые ребята в серых фартуках - сновали между шкафами, доставая склянки, отмеряя порошки, переливая жидкости. Большая часть лекарств в аптеках того времени готовилась прямо на виду. Я в это время прохаживался по помещению и думал о своем пенициллине. Как он там, растет? Или ничего не получится? Лотерея, конечно. Будет обидно проиграть. Но если с первого раза ничего не выйдет, повторю эксперимент как-нибудь по-другому.

- Ваш заказ готов, сударь.

Провизор протянул мне объёмистый пакет из плотной коричневой бумаги, перетянутый бечёвкой. Я расплатился и вышел на улицу.

…Извеков принял пакет молча и удалился в свою «аптечную комнату». Так я называл небольшое помещение с кабинетом, где он хранил лекарства, весы, ступки и всё необходимое для изготовления своих «чудодейственных» снадобий.

Через полчаса он вернулся.

- Дмитриев!

Я встал.

- Отнесёшь по адресу. - Он протянул мне пакет. - Английская набережная, дом двадцать четыре, квартира пятнадцать. Скажешь: лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова. Денег не бери, я с отцом девчонки сам договорюсь.

- Понял.

Пакет оказался лёгким.

- И не копайся, - добавил Извеков, уже отворачиваясь. - Одна нога здесь, другая там.

Английская набережная. Один из самых дорогих районов в Петербурге.

Я вышел на Литейный. Сентябрьский день выдался холодным, но ясным - солнце висело низко, заливая город косыми золотистыми лучами. Ветер с моря пробирал до костей, но я был ему даже рад после спёртого воздуха извековской квартиры.

На Литейном было многолюдно. Дамы в осенних пальто и шляпках с перьями, господа в котелках и цилиндрах, чиновники в форменных шинелях, гимназисты с ранцами. Проносились извозчики, грохотали по мостовой колёса экипажей, вдалеке гудел паровой трамвай – маленький танк-паровоз, а за ним три вагончика.

Затем на Невский. Здесь народу стало ещё больше.

Мимо Казанского собора, через Полицейский мост на Большую Морскую, а оттуда - к набережной.

И вот оно - море.

Нева разливалась широко, почти до горизонта. Другой берег казался далёким и призрачным, ветер нёс запах сырой воды и тины, чайки кричали, как на настоящем морском побережье.

Я остановился на минуту, глядя на свинцово-серую воду, на корабли у причалов, на шпиль Петропавловки, сверкающий в солнечных лучах. Волны бились о гранитные парапеты, разбрасывая холодные брызги.

Английская набережная тянулась вдоль воды строем особняков. Один роскошнее другого. Дом двадцать четыре оказался шестиэтажным зданием с колоннами и лепниной на фасаде. Парадная дверь была украшена бронзовыми львиными головами, державшими в пастях толстые кольца.

Я поднялся по ступеням и дёрнул за шнур звонка.

Открыл пожилой швейцар в ливрее с золотыми галунами.

- К кому изволите?

- Квартира пятнадцать. Лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова.

Швейцар окинул меня оценивающим взглядом, задержавшись на моём скромном пальто.

- Обождите.

Дверь захлопнулась у меня перед носом.

Я остался стоять на крыльце, чувствуя, как ветер с моря забирается под воротник. Пакет грел руки - или мне это только казалось.

Что за лекарства он приготовил? И для кого - для какой-то богатой девчонки с элитного квартала? Небось очередная капризная барышня с модной «нервной горячкой», которую лечат валерианой и постельным режимом, электротоками и временной отменой «балов и визитов».

А может, что-то серьёзное. Туберкулёз, скарлатина, дифтерит... Здесь, в девятьсот четвёртом году, дети умирали от болезней, которые потом лечились за неделю антибиотиками.

Дверь отворилась снова.

- Пройдите к графу Батурину, - сказал швейцар уже другим тоном, почти учтиво. – шестой этаж.

Я шагнул внутрь.

Парадное встретило меня мрамором и тишиной.

Пол выложен чёрными и белыми плитами в шахматном порядке. Каждый шаг отдавался гулким эхом под высоким лепным потолком. Стены, обшитые дубовыми панелями до середины, выше переходили в штукатурку цвета слоновой кости, украшенную золочёными медальонами. Широкая лестница с коваными перилами уходила вверх.

И лифт. Кабина помещалась в клетке из ажурного чугунного литья - виноградные лозы, переплетённые с какими-то фантастическими цветами. За узорчатой решёткой виднелась сама кабина, отделанная красным деревом, с бархатной скамеечкой внутри и маленьким зеркалом в бронзовой раме. Рядом стоял лифтёр в ливрее - пожилой человек с пышными седыми бакенбардами и выправкой отставного вояки.

- На какой этаж изволите? - спросил он, отворяя решётчатую дверь.

- На шестой.

Лифтёр кивнул, пропустил меня в кабину и закрыл за мной дверь. Внутри пахло машинным маслом и дорогими духами - очевидно, последняя пассажирка была дамой. Кабина дрогнула, наверху загудел электрический мотор, и мы поплыли вверх. Сквозь чугунные завитки я видел, как проплывают мимо этажи. Мелькали площадки, двери, бронзовые номера квартир. Механизм работал почти бесшумно, лишь тихо стучали шестерни да поскрипывали направляющие тросы.

На шестом этаже лифт остановился с лёгким толчком. Лифтёр отворил дверь и указал на единственную дверь на площадке - массивную, дубовую, с латунной табличкой, на которой выгравировано: «Гр. Батуринъ».

Я позвонил. Где-то в глубине квартиры мелодично отозвался электрический звонок. Через полминуты дверь отворилась, и передо мной предстала служанка - женщина лет тридцати, в чёрном платье с белым передником и таким же белым чепцом. Лицо её было приятным, но строгим, как и подобает прислуге.

- Лекарства от доктора Извекова, - сказал я, протягивая пакет. - Для барышни.

Служанка взяла пакет, отнесла вглубь квартиры, но потом вернулась, причем с моим медицинским пакетом. Снова смерила меня взглядом и произнесла:

- Анна Николаевна просила, чтобы лекарства ей передали лично. Будьте добры пройти.

Я удивился. Но спорить, разумеется, не стал - в конце концов, желание больной девушки было понятно. Наверное, ей просто скучно, хочется видеть новые лица.

Служанка повела меня через переднюю в глубь квартиры, и я невольно замедлил шаг, осматриваясь. Квартира Батуриных поразила меня даже после роскошного вестибюля. Высокие потолки расписаны амурами и облаками в итальянском стиле, огромные окна задрапированы тяжёлыми портьерами вишнёвого бархата. Паркет - наборный, затейливого рисунка, блестел, как зеркало. На стенах в золочёных рамах висели картины: пейзажи, портреты, какая-то батальная сцена. Мебель из того же красного дерева, что и отделка лифта, - массивная, украшенная резьбой и бронзовыми накладками.

Мы миновали гостиную, где у камина белого мрамора стояли кресла и диван, обитые той же вишнёвой тканью, что и портьеры. На каминной полке тикали бронзовые часы - каретка в упряжке тройкой. Над камином висел большой портрет: молодая женщина в бальном платье, с диадемой в высоко уложенных волосах. Мать Анны, догадался я, в молодости.

Потом столовая - длинный стол персон на двадцать, не меньше, сервант с посудой из саксонского фарфора, люстра из венецианского стекла. И наконец коридор, ведущий в жилую часть квартиры, где стены были оклеены обоями в мелкий цветочек.

Служанка остановилась у одной из дверей и постучала.

- Войдите, - откликнулся слабый голос.

Комната, в которую я вошёл, была светлой - единственной по-настоящему светлой комнатой из всех, что я видел в этой квартире. Два больших окна выходили на Неву. Обои голубые, с серебристым узором, мебель - белая, лёгкая. На подоконнике стояли горшки с геранью, у стены - этажерка с книгами и фарфоровыми безделушками.

Лежавшей в постели девушке было лет семнадцать, не больше. Лицо - бледное, с нездоровым восковым оттенком, который приобретает кожа человека, давно не бывавшего на воздухе. Волосы каштановые. Глаза, большие и тёмные, смотрели на меня с усталой надеждой. Красивая девушка. Что же с ней случилось?

- Эти лекарства от Алексея Сергеевича молодой человек принёс,- сказала служанка, подходя ближе.

- Благодарю, Глаша, - произнесла девушка. Голос её был тихим. - Оставь нас, пожалуйста. Я хочу сама посмотреть, что там прислали.

Служанка слегка нахмурилась, явно не одобряя такого решения, но возразить не посмела. Бросив на меня недоверчивый взгляд – ведь жутко неприлично оставлять юную девушку в компании незнакомца! - она вышла, прикрыв за собой дверь.

Я остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать. Сесть без приглашения было бы невежливо, стоять столбом - глупо.

- Присядьте, - сказала девушка, указав на стул у кровати. - Не бойтесь, я не кусаюсь. И не заразна - уже давно.

Я сел. Пакет по-прежнему находился у меня в руках.

- Вы секретарь Алексея Сергеевича? - спросила она. – Извеков отцу говорил.

- Да. Дмитриев. Вадим. Вадим Александрович.

- Анна. Анна Николаевна, - слегка улыбнувшись, представилась она в ответ. - Скажите, вы давно у него работаете?

- Несколько лет.

- И как вам? - в её голосе прозвучала тень иронии.

Я замялся. Говорить правду о своём работодателе его же пациентке неуместно и даже опасно.

- Алексей Сергеевич - врач с большим опытом, - ответил я уклончиво.

- С большим опытом, - повторила девушка задумчиво. - Да, его все уважают. Отец ему верит полностью. Алексей Сергеевич лечил ещё моего дедушку.

Она замолчала, глядя в окно. На Неве медленно плыла баржа с дровами, ее тянул буксир с высокой чёрной трубой.

- Я болею уже три месяца, - произнесла она, не оборачиваясь. - Инфлюэнца, осложнённая катаральным воспалением лёгких. Так написано в моей медицинской карте. Я её читала.

Пневмония, понял я. То, что называли "воспалением лёгких" или "катаральной пневмонией".

- Жар был очень сильный, - продолжала она. - Две недели я почти не приходила в себя. Потом стало лучше, температура спала, кашель прошёл. Но встать я не могу. Нет сил. Совсем нет.

Теперь я все понял.

Бледный цвет лица, тёмные круги под глазами. Худые запястья, выглядывающие из рукавов ночной сорочки. Она дышала поверхностно, часто, но не от болезни лёгких, а просто потому, что даже глубокий вдох требовал усилий, которых у неё не было.

Постинфекционная астения. После тяжёлой инфекции организм истощён, и без правильного восстановления человек может месяцами, а то и больше оставаться в состоянии хронической слабости. Особенно, если его лечат неправильно.

- Алексей Сергеевич говорит, что мне нужен полный покой, - сказала Анна. - Абсолютный. Мне почти не разрешают вставать… хотя я и так едва могу ходить. Даже сидеть долго не разрешают. Говорят, организм в покое должен восстановиться сам. Но он никак не восстанавливается.

В её голосе не было жалобы. Просто констатация факта. Усталая, даже безнадёжная.

- Развяжите пакет, пожалуйста, - попросила она. - Мне интересно, что там на этот раз.

Я развязал бечёвку, развернул плотную обёрточную бумагу. Внутри лежало несколько склянок, коробочка и записка.

- Прочитайте, - сказала Анна.

Я взял записку. Почерк Извекова. Размашистый и самоуверенный.

"Бромистый калий - по чайной ложке раствора на ночь. Хлоргидрат. Камфорный спирт - растирания груди и спины дважды в день. Горчичники - на икры и спину через день. Режим: полный покой. Диета щадящая - бульоны, протёртые супы. Избегать волнений".

- То же самое, - сказала Анна, когда я закончил читать. - Уже три месяца - одно и то же. Бромиды, чтобы я лучше спала. Хлоргидрат, если бромиды не помогут. Камфора. Горчичники. Покой.

Я молча смотрел на склянки. Бромиды - успокоительное. При постинфекционной астении - бессмысленно, если не вредно: они угнетают и без того ослабленную нервную систему. Хлоргидрат - снотворное. Ещё хуже: он вызывает привыкание и делает человека вялым, апатичным. Камфора и горчичники - средства раздражающей терапии, чтобы «разогнать кровь». При пневмонии они имели какой-то смысл. Сейчас - никакого.

А покой - это худшее из всего. Полная неподвижность при астении - верный путь к тому, чтобы слабость стала хронической и в конце концов убила бы ее с помощью любой инфекции. Мышцы атрофируются, сердце отвыкает от нагрузок, организм «забывает», как функционировать нормально.

- Простите мне мою дерзость, - тихо сказала Анна, - но иногда кажется, что от этих лекарств мне только хуже. Что, если бы мне позволили хотя бы немного двигаться... хоть по квартире пройтись... может, силы бы вернулись?

Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с той же усталой надеждой, что и в начале разговора.

Что я мог ей сказать? Что она права? Что всё, чем её лечат - пустышки и вредные снадобья? Что настоящее лечение - это совсем другое: регидратация, питание, постепенное увеличение физической активности, свежий воздух?

Я - секретарь. Мальчишка без медицинского образования. А Извеков – один из известнейших врачей Петербурга с двадцатилетней практикой. Если я скажу хоть слово против его назначений, это скорее всего дойдёт до него в тот же день. И тогда... а я еще и вчера вечером с ним вот так…

- Благодарю вас, что принесли лекарства, - сказала Анна, видимо, истолковав моё молчание по-своему. - Простите, что задержала. Просто мне... иногда хочется поговорить с кем-то. С тем, кто не смотрит на меня как на умирающую.

Я встал. Горло перехватило от её слов.

- Выздоравливайте, Анна Николаевна, - выдавил я.

Она слабо улыбнулась и отвернулась к окну. На Неве всё плыла баржа с дровами.

…Я шёл вдоль гранитного парапета, и злость кипела во мне.

Светило петербургской медицины по фамилии Извеков три месяца «лечит» эту девочку бромидами и покоем. Держит её в постели, запрещая двигаться, травит хлоргидратом и дает бессмысленную камфору. И получает за это, надо думать, весьма приличные деньги от её отца-графа. Да и не только деньги. Знакомство с таким человеком может помочь во многих вопросах.

А ей нужно совсем другое. Простейшие вещи. Питьё - много питья, но не простая вода, а регидратационный раствор, чтобы восполнить электролиты. Я бы мог легко его сделать… Еда - не «щадящая диета» из жидких бульонов, а нормальная пища: яйца, каши, кисели с крахмалом, отварное мясо, фрукты, овощи. И еще движение. Вставать. Ходить по комнате. Потом - по квартире. Постепенно, по чуть-чуть, но каждый день немного больше, чем вчера. Но главное – электролиты.

Вот так. Никакой алхимии, никаких чудодейственных снадобий.

Но кто меня послушает?

Я остановился, глядя на тёмную воду Невы. Очередная баржа скрылась за поворотом, буксир протяжно гудел где-то вдали.

Граф Батурин доверяет Извекову - тот лечил ещё его отца. Мать девушки, вероятно, во всём полагается на мужа. Сама Анна? Она и так подозревает, что лечение не помогает, но что она может сделать? Даже с постели встать не в силах.

А если я попробую что-то предпринять - пойду к графу, расскажу правду об Извекове - что тогда? Извеков уволит меня и уничтожит. Не физически, конечно, хотя Костров говорил, что он может пойти и на такое. Просто передо мной закроются все двери. Никаких экстернов, да и просто в университет я наверняка не поступлю. Путь в медицину будет закрыт навсегда. Костров про патологическую мстительность Извекова объяснил мне очень понятно. Возможностей для войны с медицинской мафией у меня нет.

Да и граф мне, разумеется, не поверит. «Здравствуйте, я секретарь доктора Извекова. У меня нет медицинского диплома и практики, но я понимаю, что он лечит вашу дочь неправильно. А как лечить правильно, знаю только я». Представляю себе лицо графа после такого.

То есть все вообще напрасно.

А я... у меня есть знания, которых нет ни у кого в этом мире. Знания, которые могут спасти тысячи жизней. Пенициллин. Антибиотики. Другие лекарства. Хирургические методы. Асептика и антисептика. Переливание крови и много чего еще. Сотни вещей, о которых здесь даже не подозревают.

Стоит ли рисковать всем этим ради одной жизни, циничным ледяным голосом говорило во мне что-то. Тем более, что шансов никаких. Ты просто не имеешь права поддаваться эмоциям.

НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА.

Я стиснул зубы.

Одна жизнь. Семнадцатилетняя девочка, которая лежит у окна и смотрит на Неву. Которая хочет просто встать, пройтись, но угасает от бессмысленного «лечения» шарлатана в дорогом сюртуке.

Одна жизнь против тысяч?

Арифметика выглядела безупречной. Холодной, жестокой, но безупречной. «Меньшее зло…»

Я медленно пошёл дальше. Ветер с реки пах водой, смолой и дымом. На Дворцовом мосту громыхала конка. Где-то кричали чайки.

Одна жизнь и тысячи жизней.

Но я по-прежнему видел бледное лицо с тёмными кругами под глазами. И тихий голос звучал в ушах:

«Иногда мне кажется, что от этих лекарств мне только хуже...».

Обратный путь до Литейного я проделал как в тумане. Ноги несли сами, а перед глазами стояло одно и то же: бледное лицо на подушках, тёмные разметавшиеся волосы, и этот взгляд - усталый, почти потухший.

В приёмной было пусто. Я повесил пальто, прошёл к своему столу и сел, уставившись в стену. Где-то за дверью кабинета гудел бас Извекова - значит, у него пациент. В другой день я бы уже стоял у замочной скважины, с любопытством подслушивая. Но сегодня мне всё равно.

У девчонки вся жизнь впереди. Но вместо этого - медленное угасание, которое может быстрым, мгновенным, если она подхватит какую-нибудь инфекцию. И никто не понимает, что происходит. Ни граф со своими деньгами, ни графиня с её слезами.

А ведь я мог бы её вылечить.

Дверь кабинета распахнулась. Вышел хорошо одетый господин средних лет, за ним Извеков, сияющий как медный самовар. Ты смотри, ожил к обеду.

- И не забудьте, голубчик, по три ложки после еды! - Он похлопал пациента по плечу. - Через неделю будете как новенький!

Пациент рассыпался в благодарностях и удалился. Извеков повернулся ко мне, и улыбка слегка увяла.

- Что это с тобой, Дмитриев? Сидишь как пришибленный. Доставил лекарства?

- Доставил, Алексей Сергеевич.

- И что граф?

- Его не было, отдал горничной.

- Ну вот и славно. - Он потёр руки. - Славное семейство. Будут у нас ещё долго… - Он хмыкнул и скрылся в кабинете.

Да уж. Будут долго.

Как расценивать его слова? Извеков не знает, как лечить такое состояние, или он и впрямь сознательно делает так, чтобы она не выздоравливала?

В любом случае, Извеков доволен происходящим.

Я понял, что начинаю его ненавидеть – не просто презирать, стараясь поменьше обращать внимания, а именно ненавидеть.

Буду надеяться, что мы с тобой, Алексей Сергеевич, встретимся немного при других обстоятельствах. Отличных от сегодняшних.

Но пока надо ждать и терпеть. Спешка только все погубит.

Я отвернулся к окну.

…Какая же она красивая. Даже сейчас, измученная болезнью, с запавшими щеками и синевой под глазами. Тонкие черты, высокий лоб, изящные брови. И эти глаза - темные, огромные.

Хоть с окнами ей повезло. Не в черный двор-колодец, как у меня, а на Неву. На простор, на свет, на жизнь. Злая ирония - видеть из окна такую красоту и не иметь сил выйти к ней навстречу.

Часы пробили семь.

Я встал, собрал бумаги, заглянул к Извекову.

- Алексей Сергеевич, позвольте откланяться.

Он поднял голову от какой-то книги.

- А? Да-да, ступай. Завтра не опаздывай.

- Слушаюсь.

Я вышел на Литейный и побрёл в сторону дома.

А мысли всё там же. В той комнате. Что делать? Как быть? Рискнуть, попробовать вылечить - поставить на кон всё, причем шансов на выигрыш почти никаких. Не рискнуть - значит просто смотреть, как девчонка погибает.

Я свернул на Суворовский. Здесь совсем темно. Фонарь на углу давно не горел, а луну скрывали тучи. Под ногами хлюпала грязь, где-то наверху ударила ставня.

Что же мне делать.

…Они выросли передо мной словно из-под земли. Две тёмные фигуры - одна повыше, другая коренастая, приземистая.

- Стой, - просипел тот, что повыше. В его руке тускло блеснуло лезвие. - Стой и не рыпайся.

Коренастый обошёл меня сбоку.

- Часы давай, - продолжал высокий. Голос у него был хриплый, простуженный. - И кошелёк. Может, тогда разрешу остаться живым.

**********