Петербургский туман

Часть 4 Петербургский туман Глава 1 Глава 2

Думать ни о чём совершенно не хотелось, да и смотреть ни на что тоже. На душе было невообразимо тяжело от горя и недовольства самим собой, а накануне вечером Николай заплакал, как ребёнок, сначала в обществе Mama и сестёр, а потом и в одиночестве. Чувство вины за смерть Papa, которого он искренне любил, было почти невыносимым, и от этого было ещё труднее сосредоточиться на происходящем. Деваться, однако, было некуда… проконтролировав внутренне ещё раз напряжение мускулов лица, долженствующих сохранять спокойно-возвышенное выражение, и лёгким движением плеч осадив новенький, наскоро выстроенный адмиральский мундир [1], Николай обратил более внимательный взгляд на стоящих перед ним родственников и министров. Другая возможность увидеть всех разом могла представиться нескоро, и определённо стоило понаблюдать за ними в этот самый момент.

Великие Дядья Алексей и Владимир монументальностью своих фигур затмевали всех остальных в церкви, как и подобает персонам такого калибра, причём Алексей брал телесной мощью, а Владимир — силой своей личности. Могучий голос командующего гвардией был прекрасно слышен в общем хоре повторяющих присягу, а глаза его довольно внимательно, но без навязчивости, наблюдали за лицом племянника. Генерал-адмирал же даже не взял на себя труд шевелить губами в такт остальным, да и мысли его, судя по выражению лица, были далеко. Прима Большого, к которой он накануне вечером прибыл за утешением в скорби по безвременно усопшему брату и императору, расстаралась, должно быть вовсю, и теперь многострадальному российскому флоту предстояло недосчитаться очередного миноносца, чтобы выразить благодарность своего главнокомандующего.

Прочие присутствовавшие не рисковали отвлекаться от происходящего столь явно, и старались хотя бы делать вид, что проникнуты торжественностью момента. Дядюшки Сергей и Павел стояли плечом к плечу весьма близко, и повторяли присягу вместе со всеми, однако московский генерал-губернатор не отказал себе в удовольствии на неких (не очень современно звучащих) фразах бросить своему соседу какое-то едкое словцо, а тот фыркнул в ответ, не сбившись, впрочем, в произнесении торжественной клятвы. Николай, обративший внимание на выделявшееся на общем фоне движение дяди Сергея, подумал, не может ли быть, что… но мысль была настолько омерзительной и неподобающей божьему храму [2], что он поспешил её отринуть, и перевести взгляд.

Патриарх семейства Михаил Николаевич, стоящий впереди четверых своих сыновей, произносил присягу с достоинством и серьёзностью, и отпрыски следовали его примеру. Даже морганатический брак Миш-Миша [3], наделавший столько шума, не смог поколебать положения и авторитета этого титана, известного пусть не выдающимися способностями, но хотя бы исключительными благородством и осанкой. Сандро за спиной отца, встретившись с Николаем взглядом, улыбнулся ему одними глазами, произнося присягу со всем старанием, какого только можно ждать от двадцатипятилетнего авантюриста.

В отличие от скучковавшихся и «сломавших строй» родственников, министры остались выстроены по ранжиру, как их расставил граф Воронцов [4]. Почтенный Бунге, былой учитель Николая по финансам и экономике, спихнутый батюшкой из министра финансов в Председатели Комитета [5], острым взглядом пронзительных глаз «царапал» иногда лицо своего ученика. Обстоятельства размолвки между покойным и воцаряющимся ныне императорами были ему, несомненно, хорошо известны, и он наверняка пытался угадать, каких перемен ждать в ближайшем будущем. Николай некогда был не в восторге от его сложных уроков, но не признавать выдающегося ума и широчайшего кругозора старого профессора было невозможно.

Министры, не обладающие почти абсолютной неприкосновенностью членов правящей династии, старались при принесении присяги выразить свою преданность восходящему на престол императору. Плохо получалось только у Победоносцева, при взгляде на Николая всё сильнее бледневшего. Константину Петровичу явно стоило поправить нервы, судя по сообщённым Волковым некоторым его высказываниям, сделанным вечером в день злосчастной Ссоры. Это, однако, могло подождать…

Текст присяги уже заканчивался, прочтение её вслух всеми присутствующими заняло, в сущности, от силы пару минут. Николай оставил в покое великих князей и министров, и перевёл взгляд на самых дорогих ему людей. Mama, несчастная Mama, потрясённая свалившимся на неё горем, но изо всех сил старающаяся сохранять достоинство и осанку. Брат Михаил тоже был подавлен, Ксения бросала украдкой взгляды на сосредоточенно произносящего слова присяги Сандро, а в чудесных глазах младшей сестры, девятилетней Ольги, стояли слёзы — отец был для неё всем, и его смерть отозвалась на ней больнее всего. Николай, не в силах видеть несчастия своих родных, отвёл глаза. Текст присяги, возглашаемой дьяконом дворцовой церкви, закончился, и пора было держать первую речь в качестве Императора Всероссийского.

Выйдя из церкви, Николай первым делом нашёл взглядом Бунге [6], и тот немедленно подошёл. Официальные балы и торжества в честь восшествия нового императора на престол были отменены как неподобающие в обстановке поразившего половину России [7] голода, вечер таким образом был свободен, и Николай сказал ему:

- Николай Христианович, к шести часам пополудни жду вас и всех министров, кого сочтёте нужным пригласить, в Зимний на совет по борьбе с голодом. Не собирайте всех подряд, только действительно нужных… Ивану Алексеевичу [8] и Ивану Николаевичу [9] быть обязательно.

- Будет исполнено, Ваше Величество, - Бунге как будто ожидал чего-то другого, но справился с секундной растерянностью и отошёл, чтобы оповестить министров. Что поделать, Papa не слишком посвящал своего наследника в тонкости управления империей, и Николай понимал, что на первых порах будет постоянно приводить министров в смятение своими непривычными действиями. Однако же ситуация была не из тех, чтобы не спеша вникать в сложившиеся обычаи и бюрократические правила, а полученный военный опыт однозначно научил Николая, что серьёзные проблемы нужно решать быстро и радикально.

1 После второго боя при Кобе Николай был приказом императора Александра переведён из гвардии во флот с соответствующим повышением в чине, что сделало его капитаном II ранга. За командование батареями «Памяти Азова» и «Нахимова» в двух сражениях, уничтожение нескольких японских кораблей и принуждение «Чиоды» к сдаче Николай получил чин капитана I ранга, а за взятие Токио (в планировании которого он участвовал и при котором числился начальником штаба Дубасова) — чин контр-адмирала

2 В. к. Сергея Александровича подозревали (хотя и малодоказательно) в противоестественных наклонностях, а с братом Павлом они были чрезвычайно дружны. Впрочем, у Павла за полтора месяца до того родился сын (и после родов умерла жена, Александра Греческая)

3 В. к. Михаил Михайлович, сын Михаила Николаевича, женился за границей без разрешения императора на морганатической (т. е. от неравнородного брака) дочери принца Нассау и внучке Пушкина Софье фон Меренберг примерно в феврале 1891 года (дата и место венчания были долгое время неизвестны), чем вызвал большой дипломатический скандал

4 Илларион Иванович Воронцов-Дашков, 54 года, граф, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, министр Императорского Двора и уделов. Участник Кавказской войны, походов в Туркестан, русско-турецкой войны 1877-78 гг. Один из основателей Святой (впоследствии переименованной в Священную) Дружины — тайной организации, занимавшейся борьбой с народовольческим террором террористическими методами. Близкий друг Александра III, один из воспитателей Николая, отец его друзей (т. н. «картофеля»), почти что член царской семьи

5 Председатель Комитета министров не имел фактической власти над ними, и по своему значению существенно уступал министрам финансов и внутренних дел. Должность Председателя имела характер синекуры или даже почётной ссылки, как, в частности, для Бунге

6 Николай Христианович (Николай Карл Пауль фон) Бунге, 67 лет, действительный тайный советник, Председатель Комитета министров с 1887 года, министр финансов в 1881 — 1886 годах. Видный экономист-теоретик, доктор политических наук, профессор экономики, основоположник киевской политэкономической школы (направления теоретической мысли в области политической экономии) , почётный член С.-Петербургской Академии наук

7 Всё, что лежало к востоку от Волги и её притоков, считалось уже не Россией, а Уралом и Сибирью, и понятие «Россия» в географическом смысле было гораздо более узким, чем ныне, включая лишь предуральскую её часть

8 Вышнеградскому, министру финансов

9 Дурново, министру внутренних дел

Помпезность зала, выбранного Воронцовым для заседания, отвлекала, и Николай решил, что на будущее для деловых совещаний нужно подыскать помещение попроще. Молодой император сидел с одного торца короткого стола, с другого он усадил Бунге, между ними поместились министры — финансов и государственных имуществ с одной стороны, и внутренних дел и путей сообщения — с другой. Гюббенет нарочно сел по диагонали от Вышнеградского, с которым у него была непримиримая вражда, чтобы не оказаться с ним рядом или лицом к лицу. На стульях у стены расположились приглашённые Николаем Волков, Тимашев, и прибывший по его личному вызову из Вятки тамошний губернатор Анисьин. С бюрократической точки зрения, получилось не заседание Комитета министров, а не пойми что, но Николай считал, что всё правильно — это был военный совет, с участием именно тех лиц, кому предстояло непосредственно действовать. Большие же сборища его до сих пор приводили в лёгкое смущение, пусть внешне никак и не проявлявшееся — сохранять спокойно-доброжелательный вид он прекрасно умел с детства. Уж лучше заниматься важными делами в узком кругу… Тихонько вздохнув (вновь, как это порой случалось после ранения и контузии, противно разболелась голова), император посмотрел на Дурново [1]:

- Начнём, господа… Иван Николаевич, расскажите, пожалуйста, что сделано на данный момент для борьбы с голодом [2]?

- Ваше Величество, для борьбы с недородом…

- С голодом, Иван Николаевич, с голодом. Недород, как сельскохозяйственное явление, проходит по ведомству Михаила Николаевича [3]. Продолжайте…

Дурново выразительно побагровел под прикрытием своей невероятной, раздвоенной как вилы бороды. Министр не отличался не то чтобы выдающимися, а вообще хоть сколько-нибудь существенными умственными способностями, и резкая смена парадигмы [4] и терминологии совершенно сбила его с толку. Впрочем, и с практической стороны дела похвалиться ему было нечем — оказывать помощь пострадавшим от голода на государственном уровне ещё толком не начинали, а на местном царил полный хаос. Виноват в этом был не столько даже он сам, сколько почивший в Бозе государь Александр Александрович, при котором Дурново играл скорее роль «секретаря по внутренним делам», чем обладающего реальной властью министра… но как скажешь об этом его свежевоцарившемуся сыну?

Ивану Николаевичу оставалось только пустить в ход всю свою общепризнанную хитрость, скрывая печальное положение дел за облаками пыли в глаза. Николай со спокойно-сосредоточенным видом слушал и кивал. Наконец по прошествии двадцати минут у Дурново пересохло в горле, и он вынужден был остановиться. Император немедленно воспользовался этим:

- Благодарю вас за содержательный доклад, Иван Николаевич! Сделано как будто совсем немало, и я вам весьма признателен за выдающееся усердие. Однако к стыду своему должен признаться, я по неопытности не смог уловить всех деталей проделанной огромной работы. Прошу вас, окажите мне любезность… ступайте и составьте тотчас же точный список всего, что было достигнуто, с указанием номеров и дат отданных вами соответствующих приказов, и истраченных сумм. Жду вас завтра с отчётом в Аничковом дворце в девять часов утра. Вы можете идти… - Император улыбнулся правой изувеченной стороной лица. Зрелище было не для слабонервных, Дурново торопливо поднялся и вышел. Остальные министры проводили его сочувствующими взглядами, понимая всю неисполнимость заданной царём задачи — это, даже будь дела министерства в идеальном порядке, была бы работа на месяц. Николай спокойно дождался, пока сидящие за столом снова обратят внимание на него, и абсолютно ровным тоном произнёс:

- Жаль, что мы так и не услышали министра внутренних дел.

Волков на стуле у стены закинул ногу на ногу и рассмеялся. Министрам же понадобилось не меньше минуты, чтобы осознать смысл сказанных императором слов, настолько они были неожиданны. Николай принялся черкать остро заточенным карандашом по листу лежащей перед ним белёной бумаги, однако спустя пару минут ему это наскучило, и он поднял глаза на Вышнеградского [5]:

- Иван Алексеевич, расскажите нам, пожалуйста, о выделенных на борьбу с голодом суммах и статьях, по которым они были израсходованы.

В отличие от Хитрово, пытавшегося говорить о том, чего он сам не знал и не понимал, Вышнеградский начал сыпать цифрами как из рога изобилия,наизусть - ему даже не требовалось смотреть в бумаги. Возможно, для него самого всё в его речи было понятно и доступно изложено… но (и это было Ивану Алексеевичу прекрасно известно) любой неподготовленный человек терялся в бесчисленных цифрах и деталях через десять-пятнадцать секунд. Даже покойный государь Александр Александрович, человек незаурядной воли, всегда терял нить доклада не более чем через три минуты. Противостоять этому жуткому математическому гипнозу мог среди присутствующих разве что Бунге, экономист столь же высокой пробы, как сам Вышнеградский — математик. Министр финансов видел, как у всех остальных стекленеют глаза, и они один за другим впадают в некое подобие транса. Волков даже захрапел буквально на второй минуте доклада, а из остальных держался разве что Тимашев, которого выручала привычка жандармского генерала к выслушиванию всякой чуши от «политических». Николай же продолжал, опустив голову, совершенно механически черкать какие-то линии на лежащем перед ним листке. Спустя пять с небольшим минут Иван Алексеевич прервался на секунду, чтобы набрать воздуха и оценить состояние окружающих. К его изумлению, молодой император немедленно поднял голову и всё тем же ровным тоном произнёс:

- Благодарю вас за изумительно полное и подробное изложение всего сделанного, Иван Алексеевич. Ваша память на цифры поистине не имеет себе равных. Моя, увы, существенно хуже, а потому мне придётся просить вас также описать всё это кратко в письменном виде, чтобы не утруждать при случае повторным изложением. Жду вас завтра в Аничковом к половине десятого. Ступайте, милостивый государь, ступайте…

Вышнеградский поднялся, не дожидаясь, пока император улыбнётся и ему — для его ранимой математической души это было бы чересчур. В отличие от Дурново, в исполнении приказа царя он не видел ничего невыполнимого и, направляясь к двери, уже прикидывал мысленно, какие примерно суммы можно будет списать дополнительно под ту же лавочку.

1 Иван Николаевич Дурново, 56 лет, действительный тайный советник, министр внутренних дел с 1889 года. Участник Крымской войны, бывший екатеринославский губернатор

2 Все губернаторы и прочие органы местного управления и самоуправления, а также зерновые и денежные страховые фонды на случай голода, были подведомствены министерству внутренних дел

3 Островского, министра государственных имуществ (включавших и заведование земледелием в империи)

4 Парадигма — установившийся образ мышления и действия

5 Иван Алексеевич Вышнеградский, 60 лет, действительный тайный советник, министр финансов с 1887 года. Выдающийся математик, теоретик механики и машиностроения, инженер-конструктор. Основоположник теории автоматического регулирования, создатель «критерия Вышнеградского»

Николай поднялся и прошёлся до окна и обратно, жестом остановив попытавшихся тоже встать министров. Волков продолжал храпеть, и царю пришлось подойти и потрясти его за плечо:

- Проснитесь, Евгений Николаевич… Иван Алексеевич уже закончил.

С остальных присутствовавших «математический гипноз» министра финансов уже сошёл, и они вяло шевелились, приходя в себя. Это, в сущности, была огромная проблема… один из двухнаиглавнейших министров империи нёс околесицу вместо ответа на вопрос своего государя, другой пытался пудрить ему мозги. Николай испытывал примерно те же чувства, что и в начале второго боя при Кобе, на батарейной палубе «Азова» - команда была не обучена, наводчики не годились. Ладно же… император остановился, положив ладони на спинку своего кресла во главе стола, и повернул голову к Тимашеву:

- Александр Егорович, могу я просить вас об одолжении? Скажите, пожалуйста, смогли бы вы вновь принять начальствование над министерством внутренних дел, хотя бы на время борьбы с голодом? Мне понадобится на этом посту человек знающий обстановку не понаслышке, способный и деятельный.

Тимашев вскочил со стула, как будто снова стал двадцатипятилетним поручиком на Кавказской войне, кровь бросилась ему в лицо. Он полагал, что присутствует на совете только чтобы выразить мнения местных землевладельцев и казачества, и вновь впрягаться в министерское ярмо ему вовсе не хотелось… но отказать только что вступившему на престол Государю, нуждающемуся в поддержке.. оказавшему такое доверие… после того, как сам же втравил его во всю эту историю… Александр Егорович вытянулся по струнке и рявкнул в лучших традициях царствования незабвенного Николая Павловича:

- Почту за честь, Государь!

У оставшихся за столом министров вытянулись лица. К бездарной исполнительности Дурново все давно привыкли, но Тимашев был человеком совсем другой, давно ушедшей эпохи, беспощадной равно к чужим и своим. Как-либо отреагировать они не успели.

- Благодарю вас, Александр Егорович! Садитесь к столу… Скажите, как скоро вы сможете представить мне ваши соображения о необходимых мерах по борьбе с голодом в целом, и о том, что долженствует предпринять неотложно?

- Соображения о неотложных мерах могу представить немедля, о необходимых в целом — завтра к утру, о выполнимых и о наличных средствах к этому — завтра к вечеру. Однако, Государь, прошу Вас позволить мне производить необходимые назначения и увольнения от службы в министерстве. Без этого толку не будет...

- Дозволяю. Об этом будет упомянуто в рескрипте. При необходимости привлекайте к делу офицеров жандармского корпуса и гвардии, местных и земских чиновников, и вообще всех, кого сочтёте нужным. Жду вас завтра к десяти с докладом о неотложных и необходимых мерах, о последующих действиях решим там же. Далее… - император взглянул в глаза Бунге, и тот поднялся с кресла:

- Николай Христианович… как вы полагаете, сможете ли вы докладывать мне о состоянии финансов и производимых расходах таким образом, чтобы я понимал смысл доложенного?

Бунге почувствовал себя отомщённым. Пять лет назад инспирированная Вышнеградским на деньги железнодорожных магнатов, и проведённая Катковым, газетная кампания привела к его переводу с обладающего реальной властью поста министра финансов на бессильно-формальную должность Председателя Комитета. Сейчас наступал час расплаты.

- Смогу, Ваше Величество.

- Превосходно. В таком случае, прошу вас вновь принять министерство финансов. Жду вас завтра к половине десятого. Ивану Алексеевичу в его подготовке к докладу не мешайте, а завтра обсудим его совместно. А теперь послушаем Михаила Николаевича…

Островский [1], поднимаясь с кресла, слегка побледнел. Для предыдущих докладчиков их выступления закончились катастрофически, сам же он мало что мог прибавить к изложенному ими. Проклятый Департамент земледелия… полномочий по управлению у него никаких, а хлопот вечно полон рот.

Ему и Гюббенету [2], однако, повезло — после неудовлетворительных докладов Дурново и Вышнеградского, всерьёз расспрашивать их оказалось не о чём. Впрочем, и им государь выдал домашнее задание, назначив их доклады на новое заседание совета назавтра в час дня. Волков ушёл за Воронцовым [3], министры поднялись, и Тимашев бросил взгляд на листок, исчирканный Николаем. Линии сложились воедино, и стало понятно, что небольшой, с пол-ладони, набросок изображает разрушенный боевой корабль, уходящий под воду, задрав винты в воздух. Чувствовалось, что автор рисунка начисто лишён художественного таланта или хотя бы образования, но зато обладает точным глазом, верной рукой, и видел изображаемое неоднократно и во всех деталях. Тематика же и «настроение» рисунка не внушали оптимизма.

Николай, тихо беседовавший о чём-то с Анисьиным, заметил интерес к своему наброску, прервался и подошёл. Тимашев не успел ещё придумать, как можно было бы похвалить этот царский «шедевр», когда молодой император вдруг мягко, даже застенчиво улыбнулся и негромко сказал:

- Я не люблю подолгу сидеть на месте, Александр Егорович, привык всё время двигаться. Тут же пришлось сидеть и слушать, как пороли чушь, вытерпеть это было нелегко, и надо было дать выход хоть какому-то действию. Передо мной лежали карандаш и лист бумаги, и получилось вот это…

Тимашев понял, что пытаться уверить царя, будто рисунок имеет какую-то ценность, было бы нелепо и даже опасно. Что-то, однако, заставило его спросить:

- Могу я взять его на память об этом совете, Государь?

- О, разумеется… - Николай вдруг сделал шаг вперёд, наклонился над столом и написал тем же карандашом под рисунком: «Моему первому министру в первый день. Н.», и протянул листок Тимашеву: - Однако тогда мне придётся просить вас когда-нибудь тоже одарить меня одним из ваших творений…

- Почту за честь, Государь, - Тимашев поклонился и вышел чётким армейским шагом, чувствуя себя помолодевшим лет на сорок.

1 Михаил Николаевич Островский, 64 года, статс-секретарь (свитское звание, означающее лицо с правом личного доклада императору, гражданский аналог генерал-адъютанта), действительный тайный советник, министр государственных имуществ с 1881 года. Брат знаменитого драматурга А. Н. Островского

2 Адольф Яковлевич фон Гюббенет, 61 год, статс-секретарь, тайный советник, министр путей сообщения с 1889 года

3 Увольнения и назначения министров юридически оформлялись министром Двора

Глава 3

За время, пока Николай ездил в Зимний дворец, в кабинете его отца в Аничковом произошли некоторые перемены. Убрали громоздившиеся на стене буквально одна на другой картины, вместо них появилась карта России [1] с приколотой поверх неё калькой, покрытой штриховкой разных цветов, от зелёного до красного — так было проще понять масштаб постигшего страну бедствия. В чертёжной министерства путей сообщения в этот момент трудились над другой калькой, отображавшей систему железных и шоссейных дорог и судоходных рек, чтобы разместить её поверх, и дать таким образом представление о путях подвоза продовольствия. Ради доступа к этой карте убрали пару зелёных кресел, стоявших у двери, а правее неё вывесили карту империи в целом, и выше неё карту мира — стена вновь оказалась заполнена, но уже не диссонирующей между собой разнородной живописью, а чем-то полезным.

Вынесли безделушки, статуэтки, фотографические портретики и прочие мелочи, которыми были уставлены подоконники и столы, а также часть толпившейся в кабинете мебели, между которой и пройти-то было неудобно. Хотя бы отчасти удалось создать деловую и практичную обстановку, не скатываясь ни в показной, нарочитый аскетизм прадеда Николая Павловича, ни в пошловатый мелкобуржуазный «уют» Papa. Николай, как раз усевшийся в новое кресло за письменным столом, был доволен, а вот вошедшая Mama взирала на перемены в кабинете без малейшего одобрения. Николай поднялся, подошёл и поцеловал ей руку.

- Ники… нельзя ли было оставить всё как есть в кабинете твоего покойного отца? - Мария Фёдоровна выделила слово «покойного», желая посильнее надавить на сына.

- Простите, Ma… матушка, - прежнее обращение вдруг показалось Николаю детским, несообразным и вообще более неуместным, и он переменил его на половине слова: - Это всё ненадолго. Воронцов [2] заверил меня, что временный кабинет в Зимнем будет готов через три дня, а после этого здесь всё восстановят как было. Мне же надо где-то работать и принимать министров…

Мария Фёдоровна заметила и «неправильное» обращение, и изменявшуюся интонацию сына, ставшую почти жёсткой на середине фразы, и примирительно-извиняющейся к концу. Её Ники так переменился за время путешествия, и войны, и всего, что случилось в последние дни… кажется, стоило несколько сбавить тон, и императрица сменила тему:

- Как прошла твоя первая встреча с ними?

Николай, держа её за руку, подвёл и усадил на оставшийся на месте диван рыжей кожи под картой империи, сам примостился рядом:

- Катастрофически. Дурново ничего не понимает сам в том, что делает, а Вышнеградский понимает слишком много, но всех остальных принимает за идиотов, и оба они пытались пустить мне пыль в глаза. Мне пришлось отставить их, и поставить на их место Тимашева и Бунге. Это было ужасно неловко, но ничего другого просто не оставалось. Почему они были довольно хороши для батюшки, но совершенно не годятся для меня?

Мария Фёдоровна была поражена до глубины души. Её мягкий, деликатный, порой даже робкий Ники отставил двух важнейших министров в первый же день своего царствования, и сей же час без колебаний и советов нашёл им замену?

- Твой отец тоже сменил министров, как только вошёл в курс дел после внезапной смерти твоего деда, а себе подбирал их по своему вкусу. Ты же знаешь, как он любил решать всё сам…

Николай тяжело вздохнул:

- Если б я мог разорваться на сотню маленьких царей, чтобы решить все те вопросы, которые нужно решить неотложно и в разных местах… или хотя бы мог переговорить с любым губернатором по телефону, и понять, докладывает ли он мне правду, и на своём ли он месте… Вот и Гюббенет, я чувствую, тоже не справится… он совершенно не мог сказать, сколько и на каких станциях у него вагонов с зерном.

Императрица заливисто рассмеялась:

- Мой милый Ники, но это и неважно… он и не должен этого знать, для того и существуют помощники! Вот наш милейший Николай Карлович [3], он ни одного доклада твоему отцу не написал без своего дорогого Ламздорфа, но это не мешает ему быть замечательным министром!

- Так что же мне, матушка, советоваться не с Гюббенетом, а с его помощниками?

Мария Фёдоровна нахмурилась было, но тут же просияла:

- Я знаю, кто тебе нужен, Ники! Ты же помнишь князя Хилкова?

- Старого князя Ивана Александровича?

- Да нет же, его сына! Ты его видел на моём санитарном поезде в последнюю турецкую войну! У него такая забавная бородка на американский манер!

Николай смутно припомнил санитарный поезд и энергичного тридцатилетнего мужчину с и вправду смешным клоком волос под нижней губой и на подбородке. Кажется, он его видел и относительно недавно, года два или три назад, но было ли это на заседании Комитета Министров, или в Генштабе [4], вспомнить уже не удалось. Мария Фёдоровна, убедившись, что он понял, о ком речь, продолжила:

- Кажется, его звали Миша… и вроде бы почему-то ещё Джон [5]? Он служил на американских железных дорогах, а потом на британских, а потом строил дорогу в Туркестане для Скобелева! Он знает о них всё!

Вот теперь Николай вспомнил детали и заинтересовался. Человек, выстроивший с Анненковым Закаспийскую военную железную дорогу, заслуживал внимания и мог и вправду оказаться полезен. Мария Фёдоровна тем временем стремительно поднялась и потянула за собой Николая:

- Я скажу Иллариону Ивановичу, чтобы он пригласил Мишу к тебе! А теперь пойдём, пора обедать [6]!

Впервые с момента смерти Papaк ней вернулась жизнерадостность, видеть её такой было приятно.

1 Здесь и далее везде по тексту, имеется в виду Россия в её тогдашнем значении, т. е. европейская её часть.

2 В личном общении Николай неизменно обращался ко всем по имени и отчеству, но в дневниках и разговорах с близкими обыкновенно использовал прозвища или, реже, фамилии

3 Гирс, министр иностранных дел

4 Николай был включён отцом в состав Комитета Министров, и посещал большинство его заседаний, если был в это время в С.-Петербурге, равно как и большинство значимых докладов по военной части

5 Под именем John Magill князь Михаил Иванович Хилков уехал в США, где за несколько лет прошёл путь от рабочего на строительстве железнодорожной линии до ответственного ж/д чиновника, а затем в Британию, где работал слесарем на паровозостроительном заводе

6 Обедали в царственной семье в семь или восемь часов вечера

Иван Николаевич Дурново не отличался умом и сообразительностью, не пользовался любовью или авторитетом, но вот выдающуюся, поистине азиатскую хитрость за ним признавали все. Когда спешно собранные начальники департаментов и секретари в один голос заявили ему, что поручение царя невыполнимо, и на подготовку такого отчёта уйдёт не меньше шести недель, он понял, что всё пропало. Когда следом явился Тимашев с императорскими рескриптами об увольнении от должности Ивана Николаевича, и назначении его самого, и уволил вслед за Дурново всех его самых преданных людей — стало понятно, что порученный императором отчёт не будет готов никогда. Кто угодно другой впал бы в отчаяние, и наделал бы глупостей: пустил себе пулю в лоб, или даже пустился в бега, но Иван Николаевич нашёл выход, ещё даже не покинув сменившего хозяина министерского кабинета.

Следующим утром, ровно в девять, как было назначено, он переступил порог Дубового кабинета в Аничковом дворце, пал ниц к ногам императора, повинился в своей полной неспособности, и смиренно умолял о прощении — и всё это с незаурядной краткостью, неполным десятком фраз, чтобы Государю не наскучила сцена, и он не смутился сверх необходимого.

И — о чудо!.. Государь наклонился и лично помог ему подняться, объявил, что не винит его ни в чём, и тут же отдал распоряжение назначить Ивана Николаевича членом Государственного Совета [1]. Пришедший чуть раньше назначенного Бунге изумлённо наблюдал, как император провожает Ивана Николаевича до дверей приёмной и обнимает на прощание. С этого момента и до смерти Дурново через почти полтора десятка лет, трудно было бы найти в Государственном Совете человека, более преданного императору, исключая разве что Председателя Совета, великого князя Михаила Николаевича.

Пунцовый от смущения император обнял на прощание Дурново, и пригласил Бунге в кабинет, тут же попросив дежурного адъютанта распорядиться насчёт чаю. Последующий разговор носил сугубо деловой характер, причём Николай Христианович был вновь удивлён, на этот раз приятно: его бывший ученик прекрасно помнил основные параметры бюджета за прошлый, 1890-й, год [2], а также довольно дельно для дилетанта рассуждал об особенностях бюджета японского.

Напольные часы тем временем коротким звоном отбили половину десятого, но Вышнеградский ещё не явился. Николай пожал плечами и отпил ещё чаю, а затем бросил в стакан крошечный кусочек сахара и бесшумно помешал серебряной ложечкой — ему показалось слегка несладко. Вслед за тем в приёмной раздался шум, топот, голоса, и следом удивлённо выглядящий адъютант доложил, что приёма просит «генерал-адъютант Тимашев, и с ним ещё там...». Николай спокойным тоном и с благожелательным лицом велел:

- Просите… - но от внимательного взгляда Бунге не укрылось плавное и стремительное движение, которым император открыл клапан висевшей на ремне кобуры револьвера.

Тимашев стремительно переступил порог, склонил голову, отрапортовал:

- Простите, Государь, что я раньше назначенного, но я исполняю Ваше же повеление… - и отступил в сторону, освобождая дверной проём. Туда тотчас же протиснулись мимо адъютанта двое непонятных горожан, буквально внесших третьего, зажатого между ними и удерживаемого под руки. Узнать в этом человеке отставленного министра финансов было весьма непросто — одет он был как мещанин чуть выше среднего достатка, а во весь высокий благородный лоб выдающегося интеллектуала расплывался огромный, отливающий багровым синяк.

- Господин Вышнеградский пытался на рассвете покинуть Санкт-Петербург на шведском судне, по документам французского подданного [3], и с вот этим саквояжем в руках, - Тимашев продемонстрировал весьма тяжёлый даже для него, человека недюжинной силы, саквояж, поставил его на стол и открыл. Император потянулся и вынул оттуда толстую пачку бумаг (кажется, это были русские и французские бонды [4]), а из-под них блеснуло золото. Одну из монет Николай извлёк — с потускневшего золотого кружочка на него смотрел двуглавый орёл. Это был дедовский полуимпериал [5].

Когда прошлым вечером в министерстве финансов появился Бунге в сопровождении нескольких жандармских офицеров, и предъявил два императорских рескрипта [6], Вышнеградский, в точности как и Дурново, сразу понял — это конец. Досужая публика и светские хлыщи могли сколько угодно называть Николая Христиановича «холодным мудрецом», «отшельником», и прочая — Вышнеградский прекрасно знал, какие страсти и какая обида кипит за этим бесстрастным фасадом. Не было ни малейших сомнений, что подчистить хвосты Ивану Алексеевичу не позволят, а наоборот, вытащат на свет божий всё его грязное бельё, и с торжеством в душе и холодным равнодушием на лице утопят в дерьме. На такой случай у отставного министра финансов, человека в высшей степени умного и предусмотрительного, уже много лет всё было готово.

Не мог Вышнеградский предусмотреть лишь одного — на место Дурново уже был назначен Тимашев, древнее чудовище, всплывшее из океана безвременья, и заржавевшие шестерёнки министерства внутренних дел завертелись вдесятеро быстрее, подталкиваемые его давними приятелями, сослуживцами и агентами, ещё остававшимися на службе. Бунге ещё только входил в приёмную министерства финансов, а вокруг здания уже шныряла дюжина филёров, караулящих его попавшего под подозрение предшественника. Молодой император, разумеется, ни о чём не подозревал — но Тимашев, человек светский и с огромными связями и авторитетом в полиции и жандармерии, прекрасно знал, почему в свете считали, что Вышнеградскому в герб надлежит включить летящую птицу [7]. Всё последующее было для полицейских агентов исключительно делом техники.

Теперь Иван Алексеевич отстранённо наблюдал, как царь кладёт на стол монету, отчеканенную ещё во времена Александра Освободителя, и подходит к нему — с момента, когда его сняли с отошедшей от пирса шлюпки, ему казалось, что всё это происходит с кем-то другим. Николай грустно улыбнулся и сказал державшим бывшего министра шпикам:

- Отпустите его.

Вышнеградский попытался выпрямиться и принять независимый вид, гордо посмотреть в глаза тирану… и это оказалось страшной ошибкой. Через зрачки самодержца на него смотрела Бесконечность — воплощение математического Абсолюта, поглощающего всё, что с ним соприкоснётся, и растворяющего всё в себе. Математика была для Вышнеградского всем — богом, семьёй и любовью, но сейчас, когда он встретил на земле воплощение этого бога, его охватил первобытный ужас. У Ивана Алексеевича отнялись ноги, и он рухнул на покрывающий пол зелёный с оранжевыми цветами ковёр, издав полузадушенный стон. Филёры посмотрели на него с недоумением, а Тимашев — со смесью задумчивости и презрения.

Николаю стало противно, он отвернулся и отошёл к столу, посмотрел на лежащие на нём ценные бумаги и золото, потом поднял глаза на Бунге.

- Значит, Иван Алексеевич проворовался, испугался разоблачения и решил бежать за границу? Это очень печально… Мы были о нём лучшего мнения…

Бунге, человек кристальной честности [8], выдержал взгляд Николая совершенно спокойно, а вот Вышнеградский, потрясённый до глубины души и буквально корчащийся от ужаса, тихонько заскулил. Император, стоящий к нему спиной, сморщился от отвращения, и продолжил:

- Интересно, в чём же дело? Не может быть, чтобы речь шла об этой стопке бумаг и паре десятков фунтов золота. Николай Христианович, как вы думаете?

- Безусловно, вы правы, Ваше Величество! Мной уже начата ревизия министерства, и через пару недель мы будет знать детали… но в свете открывшегося, позвольте просить Вас о параллельной ревизии от Государственного Контроля.

Тимашев, стоявший над телом Вышнеградского, усмехнулся:

- Нет нужды ждать пару недель, Государь… прикажите мне отправить господина бывшего министра в Петропавловку, там с ним побеседуют по душам, и через час мы будем знать абсолютно всё.

Один из филёров поймал взгляд своего начальника, и выразительно хрустнул костяшками пальцев. Каково бы ни было моральное состояние Ивана Алексеевича, но ум его, эта безупречная вычислительная машина, продолжал действовать; при этом бурное, хотя и специфическое, воображение делало Вышнеградского одним из самых выдающихся механиков и конструкторов своего времени, но оно же иногда могло сыграть с ним злую шутку. Бывший министр мгновенно осознал, что как только его вынесут из этой комнаты и отдадут на милость николаевского сатрапа — жизнь его будет кончена, впереди будет только боль, а то, что останется от его тела, просто скормят крепостным псам. Шанс выжить был ничтожен и мог ускользнуть в любую секунду, и Вышнеградский приподнял голову и зачастил как мог:

- Ваше Величество, я сам скажу… скажу обо всех деньгах, и всех счетах, и обо всех, кто платил мне, и получал от меня деньги или помощь… позвольте мне сделать полное и чистосердечное признание, сию же минуту… - голос Вышнеградского начал было обретать уверенность, и один из филёров, повинуясь знаку Тимашева, резко пнул его носком ботинка в бок, пока император не видит. Следующие слова финансист снова просипел умоляющим голосом: - Только пощадите…

Николай вздохнул и достал из ящика стола стопку бумаги:

- Записывайте за ним, Николай Христианович...

1 Назначение в Государственный Совет было мечтой любого пожилого бюрократа, поскольку было пожизненным, и сопровождалось немалым окладом содержания

2 При обсуждении бюджета на 1891 год в Комитете Министров Николай не присутствовал, будучи в Восточном путешествии

3 На самом деле во Франции того времени были не подданные, а граждане; но для человека, чьи прошлые министерства (1867 - 1878) пришлись на времена Второй Империи Наполеона III, такая оговорка простительна

4 Современный термин - облигации

5 Золотая монета Российской империи, золотым номиналом в 5 руб. 15 коп., эквивалентом в ассигнациях 7 руб. 50 коп., валютным эквивалентом в 20 франков золотом

6 Увольнение министра непременно производилось одним отдельным императорским указом, а назначение его преемника — другим, а ни в кое случае не этим же

7 «Лететь» и «красть» по-французски в те времена выражалось одним словом

8 После смерти Бунге выяснилось, что состояние его заключалось в шести тысячах рублей и уникальной библиотеке экономической литературы

Глава 4 18+, сцены убийства с особой жестокостью ;)

Толстенная, сколоченная из дубовых брусьев и обшитая поверх железом дверь закрылась с мерзким скрежетом нарочно не смазанных ржавых петель. Лязгнул засов, щёлкнул провёрнутый три раза механизм замка, и жёсткий голос Тимашева произнёс, проникая через ещё незакрытый лючок в двери:

- Ключ я забираю. Кормить этого прилично, вот деньги на две недели, но разговаривать запрещаю категорически. Если этого попытается забрать кто-либо, помимо меня и государя императора — приказываю его убить. Всё ясно?

- Так точно, Ваше высокопревосходительство! Исполним в лучшем виде! - ответили хором две надтреснутые старческие глотки. Лючок захлопнулся тоже.

Вышнеградский огляделся — в крошечное, с два кирпича величиной, окошечко высоко под потолком с трудом пробивались лучи света. В камере размером два на три шага стояла сколоченная из грубых брусьев голая лежанка, в полу имелось отверстие, из которого доносился жуткий смрад. Надежда окончательно покинула бывшего министра финансов — если тиран не придумает, как его использовать с пользой для казны, здесь он и сгниёт. Самому ему заинтересовать царя было больше нечем — утаить ничего не удалось.

Николай тоже испытывал отчаяние сходной степени, хотя внешне оставался как всегда спокоен и доброжелателен. Допрос Вышнеградского затянулся больше чем на два часа, Бунге едва успевал строчить, исписав всю толстую пачку бумаги своим каллиграфическим почерком. Тимашев внимательно слушал и, уловив малейшую нотку фальши или недоговорённость в показаниях, давал знак шпикам, а те без устали шпыняли проворовавшегося министра, проявляя немалую выдумку и явно от души развлекаясь. Сам Николай, чтобы по неопытности чего-нибудь не напортить, сидел на рыжем диване под картой, делал вид, что читает подвернувшийся на столе отчёт военного ведомства об интендантских запасах, а сам крайне внимательно слушал.

Ещё в начале повествования Вышнеградского он пожалел, что в России отменены телесные наказания. К середине ему захотелось приказать дяде Володе [1] построить на Дворцовой площади гвардейские полки и в лучших николаевских, прадедовских, традициях прогнать негодяя сквозь строй. К исходу же второго часа он уже мечтал вспомнить свои юношеские опыты на кошках и замучить мерзавца собственноручно, и остановило его только то, что филёры справлялись лучше… ну и острое желание хоть как-то возместить невообразимые убытки. В деяниях Вышнеградского явно проявился масштаб его математического гения и конструкторского таланта, такие он проворачивал комбинации.

Получить сто тысяч рублей от правления убыточной железнодорожной компании, стремительно идущей к банкротству, пообещав организовать её выкуп государством; забросить удочки британскому, французскому и итальянскому торговым представителям о том, что может быть сделан внеочередной внешний заём, и получить от них по пять тысяч фунтов; убедить императора, что этот на самом деле абсолютно ненужный заём жизненно необходим для поддержания работы железных дорог; подкатить к французскому банкирскому дому с тем, что этот заём может быть проведён через него, и получить с него сто тысяч франков авансом; скупить акции ещё одной убыточной железнодорожной компании, провести в её правление подставное лицо, и получить ещё сто тысяч рублей за выкуп и её тоже; тут в комбинацию вмешались еврейские банкиры, и заём пришлось провести через них; получить с еврейских банкиров полмиллиона франков — об этом наклепали императору; передать их французским банкирам, чтобы компенсировать им недополученную прибыль — император пожурил своего министра за не вполне законные действия, но похвалил за честность с иностранными инвесторами; дальнейшее опять осталось тайной — получить с французских банкиров ещё сто тысяч франков комиссии; получить с еврейских банкиров ещё двести пятьдесят тысяч франков; на полученные от займа деньги выкупить в казну втридорога обе железные дороги; получить от их правлений по девятьсот тысяч рублей вознаграждения, рыночную стоимость скупленных ранее по дешёвке, но в одночасье вздорожавших перед выкупом акций, и внезапно образовавшийся дивидендный доход по ним.

В результате казна получила две убыточные железные дороги и приращение внешнего долга, а Вышнеградский стал богаче на два миллиона рублей на личном счёте и семьсот с лишним тысяч на счетах подставных лиц, а также двести тысяч франков в Crédit Lyonnais, двести пятьдесят тысяч франков в одном из банков Ротшильда, и пятнадцать тысяч фунтов в Goslings Bank. И это была только одна из провёрнутых афёр.

Даже если считать, что размер тантьемы [2], которую платили Вышнеградскому, составлял десять процентов, только внутренние убытки казны от его деятельности на посту министра финансов превышали сто сорок миллионов — на эти деньги можно было выстроить дюжину броненосцев, целый флот. Однако десять процентов платили не всегда, обычно — три или пять. При таком счёте убытки составляли астрономические полмиллиарда рублей, чего достало бы, чтобы довести Сибирскую магистраль до Енисея. Чтобы возместить их, и близко не хватило бы пятнадцати миллионов на его русских счетах, шестисот тысяч фунтов в британских банках, семнадцати миллионов франков во французских, и жалких пары-тройки миллионов германских марок и итальянских и турецких лир.Чековые книжки и вовсе лежали в ячейках в Кантональном банке Цюриха, доступ к которым был по паролю — предусмотрительность министра не знала границ.

Вышнеградский, утративший волю к сопротивлению под действием строго дозированной боли, заливался соловьём, а Николаю делалось всё хуже и хуже. Как можно надеяться управлять страной по велению Божию и к пользе народной, если третье лицо в ней [3] полагает безмерное воровство и безбожнейшее стяжательство своим почётным правом и священной обязанностью? Отчего батюшка назначил эту сволочь на такой пост, где удобнее всего воровать, и почему ничего не замечал? Почему прочих министров можно назвать в лучшем случае не слишком добросовестными исполнителями чужой воли, а в худшем — болванами или лицемерами? Что, больше некого было найти?

Николай поднял голову и посмотрел на Бунге и Тимашева, занятых допросом… да нет, вот же, есть достойные, умные и инициативные люди. Отчего же остальные, доставшиеся в наследство от батюшки, такая дрянь? Или дело не в них?.. Жуткая, крамольная мысль вдруг всплыла откуда-то из глубин, и Николай замер, поражённый до глубины души: что, если это батюшка уклонился с пути Божия, и вместо того, чтобы выпрямлять кривое и искоренять неправду, начал её множить? Не за это ли послал Господь ему в предупреждение и испытание смерть многих родственников, войну, а потом и голод? И наконец, убедившись, что тот не внял, забрал его самого? Мысль эта была ужасна, и Николай рад бы был забыть о ней навсегда — но демон сомнения уже вырвался на волю, и изменить ничего было нельзя.

Следующая мысль была ещё страшнее — что, если не справится он сам? Голод уже здесь, что будет дальше — мор и семь казней египетских? Нет, этого не будет! Он выиграл войну, разбил врага, почти не пролив русской крови, и голод он победит тоже! Но как же тяжело на душе… Бедный батюшка, что ждёт его за гробом?..

Николай встал и истово перекрестился. Тимашев оставил трясущегося в беззвучной истерике Вышнеградского в покое и подошёл:

- Государь, он совершенно выдохся, прекратим допрос на сегодня. Я водворю его в подобающее узилище, из него выйдет славный узник замка Иф.

- Тогда уж Железная маска, - почему-то вырвалось у Николая, и Тимашев вдруг посуровел, и взглянул на царя с уважением:

- А ведь Вы правы, Государь! Учитывая всё им рассказанное, найдутся лица, способные вытащить его и из крепости, или удавить там втихую. Пожалуй, я подыщу ему местечко понадёжнее.

Николай обратил внимание, что Тимашев больше не называет бывшего министра ни по имени и отчеству, ни даже по фамилии, только безлично - «он», словно Вышнеградский перестал быть человеком. Пожалуй, так оно и было: сам император не испытывал желания даже смотреть на него, однако всё-таки сказал:

- Он может ещё пригодится… надо же будет как-то возмещать причинённый им казне ущерб.

- Да, Государь, я позабочусь об этом, - Тимашев дал знак филёрам, те подхватили Вышнеградского под мышки и поволокли прочь. Бунге отложил перо и поднялся, расправляя затекшие плечи. Часы пробили двенадцать, пора было завтракать,матушка уже, должно быть, вышла к столу, и Николай сказал:

- Пойдёмте, Николай Христианович, закусимчем Бог послал…

1 В. к. Владимиру Александровичу, командующему гвардией

2 Тантьема — вознаграждение в виде процента от выручки

3 По фактической власти после Государя императора и министра внутренних дел

Совет по борьбе с голодом начался в час пополудни, как и предполагалось. Все присутствовавшие, однако, отметили, что Государь был несколько рассеян и безразличен к докладам, которые делали министры. Ни Островский, ни Гюббенет «домашнее задание» не выполнили, да и выполнить не могли, обещав лишь представить сведения дней через пять. Они ожидали худшего, но Николай лишь печально покачал головой, и сказал, что подождёт. Вернувшийся с небольшим запозданием Тимашев хотел доложить о неотложных мерах - «Делайте всё, что сочтёте нужным, Александр Егорович. Николай Христианович ассигнует вам ещё десять миллионов, если требуется. Подробно поговорим завтра в это же время» - и император поднялся. Бедный Анисьин [1], опять просидевший всё время в сторонке, не знал, что и думать. Царь, однако же, подошёл к нему:

- Алексей Фёдорович, прошу меня простить… Господа, мне известно, что просвещённая общественность, неравнодушные горожане и подданные иностранных держав принимают близко к сердцу страдания голодающих и стараются облегчить их личным участием, благотворительными взносами, отправкой продовольствия и даже организацией бесплатных столовых. Однако помощь эта не организованна, а зачастую даже встречает противодействие местных властей. Чтобы исправить это, мы намеревались учредить Комитет помощи голодающим Государя Наследника цесаревича Георгия Александровича, - идея принадлежала на самом деле императрице Марии Фёдоровне, и под «мы» Николай имел в виду её и себя, а вовсе не одного себя в величальной форме, как подумали министры:

- Однако же состояние здоровья моего брата не позволяет ему заняться делами комитета, а быть сугубо формальной фигурой он также не пожелал, о чём уведомил меня телеграммой. Матушка моя и так оказывает помощь по линии Мариинского комитета, и таким образом мне не остаётся ничего как создать Николаевский комитет по борьбе с голодом и иными неустройствами. Официально об этом будет объявлено завтра, сейчас же я прошу вас, Алексей Фёдорович, принять практическое управление делами этого комитета. Вы согласны?

Анисьин, не подозревавший о готовившейся ему участи, был поражён до глубины души, министры поражены ещё больше. Министр внутренних дел, получивший намёк от Государя ранее, отнёсся к объявленному настороженно, но с облегчением - возиться с массой направившихся помогать крестьянам неравнодушных, половину из которых, по его мнению, заждались на Сахалине [2], ему вовсе не хотелось. Вятский губернатор наконец справился с волнением, и ответил, повторив вчерашние слова Тимашева:

- Почту за честь, Ваше Величество!

- Превосходно. В таком случае, вы можете обсудить с Александром Егоровичем предстоящее взаимодействие Комитета и министерства, а мне необходимо помолиться. Прошу меня извинить, - император повернулся и вышел из кабинета, оставив министров в недоумении. Кто-то попытался дажевыразитьего вслух, но дискуссию разом пресёк Тимашев, заявивший:

- Государь направил свои стопы в храм, чтобы молить Господа наставить его на путь истинный, и избавить Русскую Землю от постигшего её бедствия. Вам представляется, господа, что есть что-то важнее?

Отповедь эта, достойная уст Победоносцева или Иоанна Кронштадтского, заставила всехустыдиться и замолчать.

Домой Александр Егорович попал лишь в седьмом часу вечера. Как и следовало ожидать, на подносе в прихожей лежала приличная горка визитных карточек — многие уже поспешили заочно отдать визит свеженазначенному министру и засвидетельствовать своё почтение. Положение и возраст позволяли Тимашеву не отдавать ответные визиты всем без разбора, и смотреть карточки он даже не стал, а вот полученные приглашения на вечер велел подать к себе в кабинет. Это уже было делом серьёзным и важным.

Одно из приглашений, обещавшее встречу со старыми приятелями по Академии Художеств, выглядело наиболее соблазнительным… но Александр Егорович с сожалением отложил его в сторону. Великий князь Владимир Александрович [3] тоже прислал приглашение, да ещё и собственноручно подписанное, да ещё и с припиской от Марии Павловны [4], и проигнорировать его было бы верхом неблагоразумия.

Разумеется, балы и прочие увеселительные мероприятия не проводились по причине траура по почившему императору — но это отнюдь не означало, что светская жизнь замерла. Никак не мог обойтись без своих великолепных обедов великий князь, бывший одним из первых гурманов Петербурга. Равным образом и его супруга не могла обойтись без атмосферы всеобщего внимания и обожания. Обойти вниманием вновь назначенного министра внутренних дел они тоже не могли, тем более что Тимашев был человеком широко известным и вполне светским, не то что «отшельник» Бунге или плебей Вышнеградский [5].

Александр Егорович набросал короткую записку своим друзьям, извиняясь за отсутствие и обещая в ближайшие дни пригласить их всех к себе, и кликнул камердинера. В салон Марии Павловны, разумеется, необходимо было явиться во всём блеске.

1 Анисьин Алексей Фёдорович, 50 лет, действительный статский советник, губернатор Вятской губернии с 1887 года, до того томский губернатор, курский вице-губернатор. Из дворян Херсонской губернии, прошёл путь от простого служащего губернского правления до губернатора.

2 Сахалин служил местом каторжной ссылки, в том числе по политическим статьям

3 Брат покойного императора Александра Александровича, командующий гвардией

4 Супруга Владимира Александровича, урождённая герцогиня Мекленбург-Шверинская, самая влиятельная дама света

5 Вышнеградский был родом из духовного сословия

Великая княгиня Мария Павловна была вполне уверена, что Тимашев откликнется на её приглашение, и приготовила для него сюрприз, позвав также и Ивана Николаевича Дурново: она любила придать своим приёмам особую зрелищность. Однако же оба министра, бывший и вместо него назначенный, её разочаровали. Дурново без тени обиды первым приветствовал вошедшего Тимашева, а тот не только пожал его руку, но даже и обнял, и они над чем-то коротко посмеялись, прежде чем разойтись.

Александр Егорович прошёлся по залу, дружески приветствуя старых знакомых. Пару лиц он видел впервые, и ему их охотно представили, но безо всяких намёков на протекцию — тут помнили, что он этого не любил. Большинство присутствовавших знали его лет сорок, а то и больше, и у многих возникло чувство, что вернулись старые времена: Тимашев накануне вечером, после получения назначения, сбрил бороду, которая его несколько старила и вообще выглядела не очень солидно, и оставил лишь лихие кавалерийские усы, как во времена своей молодости и первых министерств [1]. Многие, носившие вслед за почившим императором бороду, а во времена царя-Освободителя бакенбарды, задумались над очередными изменениями собственной внешности — новый император также носил только усы.

Основными темами для обсуждения в салоне были, разумеется вчерашние отставки двух министров, и кто-то уже проиграл пари, поставив на то, что сегодня были бы отставлены и министры сообщений и имуществ. Впрочем, Тимашев был уверен, что Государь их отставит, и недели не пройдёт. Арест Вышнеградского не обсуждался, что означало, что о нём в свете ещё совершенно никому не известно. Зато о создаваемом Николаевском комитете судачили вовсю.

Тимашев, исключительно по старой жандармской привычке, прикинул, откуда разошлись сведения. От самого Государя — практически невероятно, он сам сказал, что о создании комитета объявит завтра. Бунге вряд ли мог пустить этот слух, поскольку в свете ни с кем не знался, и болтать вперёд Государя также не стал бы. Анисьин, будучи в Петербурге чужим человеком, исключался так же. Оставались Гюббенет и Островский, а помимо того Государь сказал «мы», но не уточнил кто именно «мы», и Александр Егорович прикинул, кому и какой вопрос задать, чтобы узнать источник сплетни доподлинно… но тут позвали к столу.

В меню обеда великого князя недоставало разве только соловьиных язычков, увы, на дворе был октябрь — не сезон… Александр Егорович наслаждался изысканной, поистине великокняжеской кухней, смеялся чужим шуткам, шутил сам, по просьбе Марии Павловны тут же начертил соусом на салфетке профиль Владимира Александровича в шуточном виде, и салфетку немедля унесли, чтобы оформить в рамку и вывесить в гостиной — шарж [2] и правда получился на славу. Лакеи сновали, подавая всё новые блюда, внезапно один из них появился с пустыми руками, приблизился к хозяину дворца и зашептал ему что-то на ухо, косясь на Тимашева — тот проявившимся ещё в Кавказскую войну чутьём ощутил взгляд и насторожился. Великий князь кивнул, лакей удалился, но тут же вернулся с молодым полицейским офицером, кинувшимся к своему министру. Это уже было совершенно из ряда вон. Офицер прошептал что-то Тимашеву, тот поднялся:

- Ваше Императорское высочество, прошу великодушно меня извинить…

Владимир Александрович милостиво наклонил голову:

- Благодарю, что посетили нас, Александр Егорович, будем рады видеть вас снова…

- Премного благодарен, - Тимашев развернулся и удалился чётким энергичным шагом, будто ему шёл не восьмой десяток, а от силы пятый. Хозяин дома проводил его взглядом и глубокомысленно изрёк:

- Сочувствую тому, кто стал причиной этого переполоха…

Со всех концов стола донеслось бурное поддакивание, великого князя нисколько не заинтересовавшее — он снова целиком отдался наслаждению содержимым своей тарелки.

Вышнеградскому в этот день не удалось ни позавтракать, ни пообедать. Тумаки, которыми его наградили при задержании и допросе, несколько отбили проворовавшемуся министру аппетит, но к вечеру голод взял своё и стал совсем нестерпимым. Стражи его печального узилища не испытывали к нему никакого сочувствия, однако же заунывные вопли великого комбинатора, напоминающие страдания голодного кота, мешали им сосредоточиться на игре в орлянку, а ключ Его высокопревосходительство генерал Тимашев забрали с собой и отдубасить заключённого, таким образом, не было возможности — оставалось только его накормить. Тимашев на прокорм оставил им ажно четвертной [3], можно было нимало не экономить, и стражи решили отправить соседского мальчишку в трактир за кулебякой и полштофом [4]. Этого должно было хватить на всех троих. Водки пленнику, само собой, не полагалось, для него один из караульных отправился запарить морковного чаю.

Минут через пятнадцать второй караульный услышал наконец стук в дверь и отправился открывать. Вместо сына соседского дворника с полштофом он, однако, увидел дуло револьвера и четверых чужаков. Сухощавого старичка попросту подхватили под мышки и внесли в прихожую, и угрожавший ему револьвером спросил:

- Где Вышнеградский?

Почтенный страж понятия не имел, как зовут заключённого, но пришли в гости явно не к нему и не к его напарнику — он ответил:

- В подвале, - и мотнул бородёнкой в сторону одной из дверей. Обладатель револьвера сгрёб его за шкирку, сунул ствол в бок, и подтолкнул вперёд:

- Веди.

В коридоре подземелья было тесновато, визитёры несколько растянулись, пока достигли дальней двери, наглухо запертой. Вооружённый револьвером только собрался спросить, где ключ, когда в коридор вступил второй старичок, невысокий и пузатенький, с глиняной кружкой морковного взвара в руке. Долю секунды он обозревал зашедшую в гости компанию, потом кинул кружку с кипятком ближайшему из незваных гостей в лицо, и двинулся вперёд, извлекая из-за спины под затасканной солдатской куртки николаевского фасона старый сапёрный тесак.

Пришедшие за Вышнеградским были не последними людьми в криминальном мире, умели припугнуть или даже пустить кровь, однако противопоставить ветерану Кавказской и Крымской войны ничего не смогли. Тяжёлый, заточенный до бритвенной остроты клинок отсекал держащие оружие конечности, вспарывал животы, зазубренным обухом вытаскивал наружу кишки, а непрерывно наносящий удары старик шёл вперёд по ложащимся к его ногам телам, загоняя потрясённых противников в тупик. Первый из старичков вдруг отвёл в сторону ствол револьвера, поднял ногу, извлёк из-за голенища круто изогнутый засапожный нож, и лёгким движением вскрыл своему врагу горло. Всё было кончено меньше чем за минуту.

Некоторые из незваных гостей ещё выли, пытаясь запихнуть назад распоротые кишки, или корчились в агонии, заливая каменный пол кровью, но до них никому не было дела. Пузатый старичок дошёл до своего худощавого компаньона, пристально посмотрел на него, и сурово сказал:

- А ведь ты, Федька, сробел.

- Сробел, Ваньша, извиняй… - худощавый вытер кровь с ножа о пиджак лежащего у его ног трупа, выпрямился и виновато развёл руками: - Стар стал, однако… пожить ещё захотел…

Пузатый колебался долю секунды, затем вздохнул:

- Живи, сукин кот… - тоже вытер клинок об лежащее у его ног тело, и убрал в закреплённые за спиной ножны: - Но вдругорядь…

Худощавый смущённо отвёл глаза, ему было нестерпимо стыдно, что он не поднял тревогу сразу и подвёл товарища. Пузатый понял его состояние и дал возможность реабилитироваться в своих глазах:

- Ладно уж. Они не пёхом сюда пришли, на улице карета должна ждать. Ступай, прибери кучера, да пошли за Его высокопревосходительством, пускай приедет.

Генерал Тимашев прибыл чуть больше чем через час, спустился в подземелье и первым делом спросил:

- Что с этим?

- Да что с ним станется, кулебяку жрёт, сволочь… - ответил Ваньша: - Это у нас аппетит отбило.

- Я же приказал его убить, если кто попытается забрать помимо меня!

- Виноват, Ваше высокопревосходительство! - старый солдат вытянулся по струнке, насколько было возможно при его комплекции, и сделал глаза по форме «не могу знать»: - Вы ж сказали, если за этим кто придёт, убейте его… Мы подумали, убить надо тех, кто за этим придёт, а не этого.

Тимашев в сердцах сплюнул, но тут же исправился:

- Молодцы, братцы, благодарю за службу!

Оба старых солдата служили с ним ещё в Кавказскую войну, пустили немало крови горцам в пластунской команде, а потом были в Третьем отделении агентами и исполнителями. Людей с такими навыками и такой преданностью у него было немного.

1 Тимашев 10 лет был министром внутренних дел, перед тем год — министром почт и телеграфа, а на заре царствования Александра II – управляющим III отделением Собственной ЕИВ Канцелярии (то есть начальником тайной полиции, что по сути было постом более важным, чем большинство министерств)

2 Шарж — шутливый рисунок, своего рода доброжелательная карикатура

3 «Четвертной» - двадцатипятирублёвая ассигнация, четверть сотни. При простом питании могло хватить троим на месяц

4 Полуштоф — мера объёма в русской системе единиц, чуть больше 0,6 литра. Стандартный объём водочной бутылки в то время.

Глава 5

Третье заседание совета по борьбе с голодом наконец получилось успешным. Тимашев первым делом доложил Государю, что по предварительной оценке в большинстве пострадавших губерний, кроме степных приволжских, внутренних запасов зерна на складах сельских обществ, зерноторговцев и железных дорог достаточно для прокормления голодающих. Недостающее можно подвезти позднее. Николай приподнял бровь и поинтересовался, как это получается — до сих пор ему рисовали прямо-таки апокалиптические картины сплошного неурожая и вымирания. Тимашев кивнул Анисьину, тот поднялся и спросил разрешения доложить у карты.

По занимающей полстены карте, покрытой сверху двумя кальками, всё было видно и так. Сплошной характер неурожай имел только в ограниченной зоне, дальше к северу и западу от неё проблема теряла свою остроту, от недорода страдало от 1/5 до ½ всех хозяйств, и внутренних запасов было достаточно и даже с избытком — нужно было лишь остановить вывоз зерна из пределов этих губерний, а потом, после насыщения внутренней потребности, развернуть перевозки в более пострадавшие районы. У себя в Вятке Анисьин так и поступил, нарушив прямые приказы тогдашнего министра внутренних дел — правительство уповало в насыщении спроса в «недородных» губерниях на невидимую руку рынка.

Анисьин сел, поднялся Бунге, доложивший: невидимая рука продолжала выгребать зерно из страны. Россия была одним из основных поставщиков дешёвого хлеба в Европу, и хотя русская пшеница считалась в целом низкокачественной и шла с дисконтом — Николаю слышать это показалось обидным, и он сделал отметку в памяти, чтобы разузнать подробнее — но объёмы поставок были весьма велики. С выпадением русского дешёвого хлебного экспорта, цена пшеницы на европейских рынках и так оказалась выше российской, даже и цены голодного года, а возникший дефицит поднял её ещё выше. Таким образом, разворота потока перевозок зерна в голодающие губернии не произошло, и оно продолжало устремляться по железной дороге и водным путям к портам и западной границе.

Бунге сел, выразительно поглядев на Гюббенета, но тот продолжал сидеть, словно гимназист, делающий вид, что не расслышал вызывающего его к доске учителя. Николаю пришлось попросить его подняться и доложить уже наконец о количестве и местонахождении вагонов с зерном на железных дорогах империи. Министру путей сообщения, однако, докладывать было не о чём. До сих пор всё его внимание уходило на отслеживание махинаций Вышнеградского с выкупом железных дорог, но и в этом он не слишком преуспел. Заниматься же такими мелочами, как грузопотоки, министру не пришло бы в голову и в кошмарном сне. Его помощники и начальники департаментов также имели свои интересы, весьма далёкие от скучных учёта и анализа, в результате затребованные императором сведения просто было непонятно, с кого и спрашивать. Промямлив, что сведения о вагонах будут со дня на день, Гюббенет намерился сесть на своё место, но был остановлен царским:

- В таком случае вы можете быть свободны, Адольф Яковлевич… мы вас не задерживаем.

Гюббенету оставалось только выйти. Ожидавшему у дверей адъютанту император велел:

- Пригласите Михаила Ивановича.

Вошёл Хилков [1], только что прибывший из провинции, как пошутил в приёмной Тимашев - «загнав в пути три паровоза». Николай поднялся ему навстречу, пожал руку и пригласил сесть за стол:

- Проходите, Михаил Иванович, садитесь вон туда... Скажите, вас не затруднит принять министерство путей сообщения?

Опешивший Хилков развернулся, не дойдя до указанного ему стула. Назначение министра, тем более столь важного, как железнодорожный, всегда было итогом долгой кулуарной борьбы, интриг, а порой и миллионных взяток, а тут… Гюббенет встал со стула и вышел, он вошёл и его пригласили сесть… всё, назначен? Однако же император ждал, глядя на него добрыми голубыми глазами и слегка улыбаясь левой стороной лица, и Михаил Иванович спохватился:

- Я к Вашим услугам, Ваше Императорское Величество!

- Замечательно! Илларион Иванович…

- Будет исполнено, Государь! - отозвался сидевший отдельно в кресле министр Двора. Молодой царь кивнул:

- Садитесь, Михаил Иванович, садитесь… Первым делом от вас требуется то, чего к моему огромному сожалению не сумел сделать Адольф Яковлевич, а именно полные сведения о наличии зерна на железнодорожных и портовых складах, в вагонах на железных дорогах, и их расположении.

Хилков подобрался. Если Гюббенет лишился поста только за то, что не смог дать этих сведений — то и он сам, если не справится, вылетит вон с той же лёгкостью. Впрочем, в отличие от прежнего «кабинетного» министра, Михаил Иванович был сугубым практиком, и прекрасно знал, от кого он получит нужное и в какой срок:

- Я смогу Вам доложить завтра после пяти часов пополудни, Ваше Императорское Величество!

- На советах, подобных этому, называйте меня просто Ваше Величество… - царь снова смущённо улыбнулся, явно испытывая неловкость, и повернулся к Бунге:

- Николай Христианович, правильно ли я понял, что мы напрасно ожидаем, пока хлеботорговцы повезут зерно в голодающие губернии — им всё равно выгоднее вывозить в Европу?

- Да, Ваше Величество. По меньшей мере до вступления в силу запрета на экспорт этого не произойдёт. После того всё равно пройдёт от двух до шести недель, чтобы они начали обратные перевозки, если только они не решат выждать повышения цен внутри страны.

- То есть фактически мы попусту теряем время, и должны будем потерять ещё не менее двух месяцев, прежде чем уже принятые меры начнут оказывать своё действие?

- Именно так, ваше Величество, - Бунге отнюдь не был сторонником laissez faire капитализма [2], как Вышнеградский и ряд других советников предыдущего императора, и сейчас, понимая, что происходит в душе и голове нового самодержца, внутренне торжествовал: его идеи о государственном регулировании рынка в интересах общества вот-вот получат Высочайшую поддержку. Николай повернулся к Тимашеву:

- Каковы будут потери за это время?

Тот понял царя правильно, в военном смысле:

- Собственно голодных смертей следует ожидать довольно немного, от силы тысяч пять… - Николай при этих словах поёжился: - Но хлебные запасы нескольких миллионов семейств будут за это время исчерпаны дочиста, и это скажется в последующие месяцы. Начнут развиваться болезни, которые унесут десятки тысяч к весне.

Молодой император впервые в жизни испытывал тошнотворное чувство бессилия. За всю японскую кампанию русский флот и десантный отряд потеряли триста двадцать семь человек — сейчас за сравнимый срок должно было умереть в двадцать раз больше только потому, что предпринятые батюшкой меры до сих пор не действуют. Это были его подданные, надеющиеся на своего царя и ожидающие от него спасения. Ладно же… Несколько минут Николай размышлял, над кабинетом повисла тяжёлая тишина. Мало кто из присутствовавших понимал, что такое смерть от голода — Тимашев, Анисьин, может быть Воронцов-Дашков, повоевавший на Кавказе и в Туркестане. Но и на остальных слова «немного, тысяч пять» подействовали угнетающе. Государь наконец закончил свои думы, перекрестился и заговорил:

- Указ о запрете хлебного экспорта ввести в действие с завтрашнего дня. Нет смысла ждать только ради того, чтобы из страны вывезли ещё пару миллионов пудов хлеба, а цены возросли ещё больше. Николай Христианович…

- Будет исполнено, Ваше Величество.

- Михаил Иванович… Перевозки зерна по железным дорогам и отгрузку со станций прекратить, кроме того, которое уже закуплено земствами и перевозится в их целях. Это зерно можете не учитывать в вашей справке.

- Будет исполнено, Ваше Величество!

- Александр Егорович, нам понадобятся точные сведения о запасах зерна на складах у хлеботорговцев в губерниях.

-Уже собираем, Государь. Это дело не одного дня, но сегодня к вечеру будут готовы первые сводки, которые потом будем ежедневно дополнять.

- Кроме того, нужно знать потребность в зерне в каждой деревне.

Тимашев покачал головой:

- Невыполнимо, Государь. В уездах у нас по одному полицейскому чину на двадцать тысяч душ, и по одному земскому на сорок тысяч. Министерство не сможет собрать этих сведений в приемлемые сроки, тут надежда на Алексея Фёдоровича.

Глаза всех присутствующих обратились на Анисьина, тот поднялся, но прежде чем он заговорил — вмешался Тимашев:

- Государь, вам не кажется, что мы можем отпустить господина Островского? Ему нечего добавить к уже сказанному другими.

Николай слегка удивлённо посмотрел в глаза своему министру и кивнул:

- Можете идти, Михаил Николаевич.

- Позвольте мне проводить его, Государь…

- Хорошо… - двое министров поднялись, царь взглянул на стоящего в недоумении Анисьина: - Алексей Фёдорович…

- Да, Ваше Величество… итак…

Тимашев тем временем сопроводил изумлённого Островского в приёмную, тщательно закрыл дверь, взял министра имуществ за пуговицу и притянул к себе. Рука у старого офицера и практикующего скульптора была тяжёлая, Михаила Николаевича сдвинуло с места будто лебёдкой, а взглянув в глаза своего vis-a-vis [3], он оцепенел, столько в них было неприкрытой угрозы. Тимашев же процедил ледяным тоном:

- Господин министр, я прекрасно понимаю все нюансы ваших высоких отношений с четой Феоктистовых. Мне наплевать, чем вы занимаетесь с Софьей Александровной, но если вы ещё распустите язык и приметесь болтать с Евгением Михайловичем [4], да и безразлично, с кем ещё, о том, что с нами обсуждает Государь — управлять вам останется только сотней десятин Васюганских болот [5] или тачкой на Сахалине, я вам ручаюсь.

У Островского затряслись колени, а в голову вдруг пришла читанная когда-то в готской саге фраза: «Древнее зло вернулось!» То, что при новом царствовании приходится отвечать за свои действия и невыполнение царских приказов, было непривычно и пугало само по себе; то, что придётся отвечать и за свои слова, было совершенно чудовищно. Воспоминания о временах государя Николая Павловича, когда это было в порядке вещей, до сих пор вселяли кромешный ужас в сердца всех либералов, полулибералов, и бывших либералов, перековавшихся в государственников-охранителей при прошлом царствовании. Сейчас на Островского не то, что повеяло в лицо дыханием той давно ушедшей эпохи — она оскалилась и лязгнула зубами у его горла. У министра подкосились ноги, но Тимашев железной рукой удержал его, смяв в ладони борта мундира, и слегка встряхнул:

- Вы можете быть свободны, господин Островский… Государь вас покуда не задерживает.

Царский сатрап повернулся и вновь скрылся в кабинете императора, а перепуганному Михаилу Николаевичу пришлось выйти из приёмной, держась за стеночку. Присутствовавшие провожали его взглядами, далёкими от сочувствия.

[1] Михаил Иванович князь Хилков, 56 лет. Трижды (в США, Британии и России) проходил путь от простого строителя, слесаря и машиниста до ответственного чиновника. В 1882 — 1885 гг. был министром сообщений, торговли и земледелия Болгарии. Руководил строительством и управлением Закаспийской военной железной дороги.

[2] Laissez faire ([лэсе фэр], дословно «пусть делают» (фр.)) капитализм — свободные рыночные отношения без какого-либо вмешательства государства в экономику

[3] Vis-a-vis ([визави], «лицом к лицу» (фр.)) - собеседник, оппонент, тот, кто находится напротив

[4] Евгений Михаилович Феоктистов — начальник главного управления по делам печати Министерства внутренних дел

[5] Нарымский уезд в Томской губернии издавна был одним из мест политической ссылки (Меньшиков, декабристы, мятежные поляки и пр.), близлежащие Васюганские болота — крупнейшие и самые жуткие в мире

Анисьин тем временем докладывал о том, что Тимашев уже знал из личного с ним разговора и докладов с мест: народная беда не оставила многих равнодушными и в столицах, и в губернских и уездных городах. Одни жертвовали деньги или продовольствие, другие пытались организовывать бесплатные столовые для голодающих — мера, показавшая свою наибольшую эффективность, ну а те, кто не располагал средствами, отправлялись на места, чтобы там найти, чем помочь. Именно на них, а также на добровольцев из числа жителей уездных городов, бескорыстно помогавших земствам, предполагалось возложить распределение помощи на местах. В честности этих людей сомневаться не приходилось, но многие из них были из бывших народников, а среди молодёжи — и вовсе из революционной среды. Отчасти поэтому местная полиция до сих пор старалась избавиться от таких «помощников», а после того, как Тимашев отдал приказ, требующий обеспечить взаимодействие, впала даже в некоторую растерянность.

Создание «Николаевского комитета», в свою очередь, породило споры и раздрай в среде антиправительственно настроенных добровольцев — наиболее радикальная их часть отказывалась от любого взаимодействия с властью, вплоть до того, чтобы бросить помощь и вернуться домой. Те же, для кого помочь народному горю было важнее, чем распропагандировать свои идеи, тоже пребывали в смятении, но на них уже вполне можно было опереться.

Вернувшийся к круглому столу Тимашев вдруг сказал:

- А ведь нехудо было бы нам самим распропагандировать этих колеблющихся. Если сумеем всё правильно и по делу организовать по линии Николаевского комитета, и показать, что мы искренне радеем о пользе народной, то они вполне могут стать на нашу сторону. А там можно и медаль для них какую-нибудь придумать, и на службу привлечь…

В это время Николай, движимый обидой на московское студенчество, размышлял, как бы избавиться от таких помощничков, и где взять других, более преданных, но слова Тимашева заставили его изменить ход мысли. В конце концов, «колеблющиеся» были ничуть не хуже малайских охотников за головами и пиратов, с которыми пришлось договариваться ради победы над Японией. Избытка желающих сделать за правительство и местные власти их работу отнюдь не наблюдалось, надо было работать с теми, кто есть. Царь поднял голову и взглянул на Воронцова:

- Илларион Иванович… насчёт медали...

Тот, в соответствии с уже установившимся образом хода совета, понял на полуфразе и величаво кивнул:

- Мы подумаем над этим, Государь, - министр Двора возглавлял также и Капитул российских императорских орденов, и введение новых наград было его «епархией». Тут же оживился Бунге:

- Го… Ваше Величество… я понимаю, что зерно у хлеботорговцев и прочих мы будем выкупать по твёрдым среднегубернским ценам. Очевидно, что многие попытаются его припрятать или придержать. Ведомство Александра Егоровича, безусловно, сумеет прижать таковых хитрецов. Однако недурно было бы показать им не только кнут, но и пряник, и пообещать тем, кто добровольно и честно продаст свои запасы, какую-нибудь награду, хотя бы и так же медаль, дающую право на какие-нибудь послабления или льготы в будущем.

Николай улыбнулся:

- Мысль весьма здравая, Николай Христианович. Александр Егорович, как вам кажется?

- Пожалуй, это существенно облегчит дело, Государь.

Князь Хилков, успевший понять, что на совете нет нужды ждать, покуда император даст тебе слово, и можно высказываться свободно, если по делу, вдруг сказал:

- Добрым словом и револьвером можно добиться куда больше, чем одним только добрым словом [1]… или одним револьвером.

Все рассмеялись, атмосфера на совете окончательно разрядилась. Николай, отсмеявшись, посидел с минуту, погрузившись в какие-то размышления, и заявил:

- Николай Христианович… там где склады будут пригодны для долговременного хранения зерна — выкупайте зерно вместе со складами… в собственность Николаевского комитета.

По лицу Бунге скользнула тень мысли, старый экономист оценивал подоплёку сказанного, просчитывал последствия и реконструировал вероятную идею императора. В глазах министра финансов проскочили озорные искорки, он вдруг улыбнулся, что было неожиданно и непривычно, склонил голову и ответил:

- Исполню, Государь.

Николай улыбнулся в ответ с задорным видом затеявшего изрядную шалость гимназиста, и вдруг обратился к Тимашеву:

- Александр Егорович, вот мы отпустили Михаила Николаевича, а ведь я хотел спросить его о перспективах следующего урожая. Я понимаю, что он скорее министр минеральных вод [2], чем земледелия, но вдруг бы…

Первым раскатисто захохотал граф Воронцов, за ним и все остальные. Даже Бунге засмеялся в голос, а отсмеявшись, ответил:

- Михаил Николаевич и вправду вряд ли ответил бы, но на этот случай в приёмной ожидает господин Ермолов, он служит директором департамента неокладных сборов по моему ведомству. Выслушать его может оказаться небесполезно.

[1] Американское крылатое выражение

[2] Минеральные источники и здравницы при них находились также в ведении министерства государственных имуществ, и именно на них концентрировалось внимание Островского — в этом департаменте ему удалось даже навести относительный порядок.

Глава 6

Ермолов Николаю не понравился. Бесспорно, Алексей Сергеевич обладал выдающимися познаниями в области сельского хозяйства, был умным теоретиком и распорядительным практиком, но обладал он также и одним качеством, частенько свойственным русской интеллигенции: он был уверен, что сам постиг в земледелии всё, а все остальные — ничего, и их нужно научить. Между тем, дураков и неучей тут более не водилось: Бунге был учёным-экономистом мирового уровня, Тимашев — одним из богатейших и успешнейших землевладельцев Оренбуржья [1], Анисьин прошёл все уровни губернского управления снизу доверху, а Хилков сам среди прочего побывал министром земледелия в Болгарии. Даже Николай, хоть о нём и говорили всякое, вовсе не был так уж прост: за последние годы он присутствовал на большинстве заседаний Комитета министров, Государственного совета и Генерального штаба и слушал неизменно с большим вниманием, а если не выступал сам и не задавал вопросов, то не потому, что был слишком глуп, несведущ или беспамятен, а из скромности.

Таким образом, когда Ермолов вместо ответа на простой вопрос о видах на урожай в следующем 1892 году начал пространный доклад о состоянии земледелия вообще и представляющихся ему необходимыми мерах по его улучшению в частности, то был срезан весьма быстро. Сначала Тимашев ткнул его носом в пару явных несообразностей в его предложениях, а затем уже Бунге, заметив набегающую на лицо Николая тень, попросил отвечать строго по существу заданного вопроса.

Ермолов отнюдь не был идиотом, его просто несколько занесло от волнения. Поняв, что его умствования вот-вот дадут эффект, прямо противоположный желаемому, он тут же исправился и сообщил, что по анализу статистических сведений о предыдущих неурожаях и первым народным приметам, засуха вполне может повториться и на следующий год, в каком масштабе — пока неясно. Николай поблагодарил его и попросил подождать в приёмной, и вновь погрузился в размышления. Министры ожидали, негромко обсуждая возникшие идеи и проблемы, или тоже размышляя про себя.

Образ хода заседаний совета к этому времени вполне устоялся, в значительной мере скопированный Николаем с военных советов, проводившихся Дубасовым в японскую кампанию. Фёдор Васильевич был известен тем, что умел не только сражаться как безумный сам и решительно вести корабли в бой, но и организовывать штабную работу — так, после прибытия его «Мономаха» в прошлом году в Пирей, им и его офицерами за два месяца был подготовлен детальный план войны с Турцией, причём были собраны сведения обо всех греческих и турецких портах Эгейского моря, всех турецких, британских и французских боевых кораблях в этих водах, и составлены планы базирования, развёртывания и серии последовательных операций русскогои греческого флотовпо овладению Проливами и эгейским побережьем Анатолии.Планы блокады Японии, а затем и Токийская десантная операция, были разработаны штабом Эскадры Тихого океана менее чем за десять дней при участии Николая, и он имел возможность насмотреться на организацию этого процесса — и сейчас старательно копировал её лучшие стороны: полное отсутствие формализма, внимание к деталям и мнению всех участников, и тщательный отбор этих участников. Неспособные, ленивые и безынициативные изгонялись Дубасовым беспощадно и без промедления, на их место привлекались желающие и способные делать дело, и говорить строго по делу.

Николай, наслушавшийся переливания из пустого в порожнее на заседаниях Государственного совета, оценил эту манеру. Министры, не способные или не желающие говорить по делу, лишились своих постов и были заменены, какую бы внутреннюю неловкость ни чувствовал молодой император при этом — слушать пустую болтовню или откровенное враньё ему было ещё неприятнее. Впрочем, неловкости становилось всё меньше с каждым разом: привычка — великое дело.

Николай закончил размышлять, положил карандаш, которым опять черкал по лежащему перед ним листу бумаги, и поднял глаза на Бунге:

- Николай Христианович, продолжаем делать как задумано. Вы ведь поняли?..

- Да, Государь, понял, - министр финансов почувствовал изменение степени доверия со стороны царя, и изменил обращение к нему. Тот не поправил его — значит, всё правильно.

-Прекрасно. Приходите завтра к четырём часам, обсудим детали. Остальных, господа, жду завтра к шести. Михаил Иванович доложит по составам с зерном, а Александр Егорович — о складах зерноторговцев, - Николай поднялся со стула, но спохватился и спросил, обращаясь ко всем разом:

- Есть ещё какие-либо соображения?

Тимашев, о чём-то размышлявший про себя, вздохнул и заговорил, на секунду опередив тоже открывшего рот Бунге:

- Государь, если следующий год так же будет засуха — в таких случаях из степей всегда приходит холера… или чума. Тиф же начнётся уже весной из-за недоедания.

Николай поёжился [2] и не ответил. На днях он думал про «глад, мор и семь казней египетских», и сейчас воспоминание отозвалось болью и тяжестью на душе. Теперь придётся бороться ещё и с этим… ничего, время ещё есть:

- Мы подумаем об этом завтра. Ещё соображения?

- Государь, как Вам показался Михаил Иванович? - Бунге беспокоился о своёмprotegé [3]. Николай испытывал двойственные чувства, но никого лучше пока не было…

- Готовьте документы о выделении департамента земледелия в отдельное министерство, Николай Христианович. Илларион Иванович…

- Понял, Государь, сделаем,- отозвался из кресла продолжавший восседать там Воронцов.

- Земледелие, сколько я помню наш бюджет за последние годы, суть важнейшая отрасль нашего экспорта и производства вообще, пора уделить ему надлежащее внимание. И, пожалуй… к весне надо будет сформировать и министерство здравоохранения. Ваше мнение, господа?

Министры переглянулись, Тимашев как старейший из них выразил общее мнение:

- Прекрасная мысль, Государь.

- Если найдутся кандидаты на пост министра, пригласите их к завтрашнему совету. Благодарю вас, господа, сегодня мы на славу потрудились.

1 137.000 десятин в собственности его и супруги

2 Привычка Николая II ёжиться в неприятных обстоятельствах неоднократно отмечена придворными мемуаристами

3 Протеже (фр.) - лицо, находящееся под чьим-либо покровительством

Экстренные дела наконец были исправлены, и Николай с 21-го октября смог начать приём министров по распорядку. Поскольку с министрами финансов и внутренних дел он и так был в постоянном общении всё это время, а в военные и морские дела надо было вникать долго и тщательно — первым на приём был вызван министр иностранных дел. Николай Карлович Гирс ожидал этого вызова давно и с большим душевным волнением, что в его возрасте было безусловно вредно, и результат не замедлил сказаться.

Николай смотрел на пожилого сановника с жалостью — Николай Карлович был ему давно и хорошо знаком, батюшка довольно часто приглашал его к семейному завтраку. Сейчас Гирс походил на старого, больного кота, заброшенного не любящими его хозяевами: пушистые бакенбарды, составлявшие его гордость и служившие предметом насмешек в свете, свалялись, огромные чёрные глаза покраснели и слезились, и даже двигался он, чуть подволакивая ногу и в присутствии императора с трудом удерживаясь от того, чтобы держаться за спину.

Как бы там ни было, дипломатом он был отличным. Буквально накануне возвращения Николая с Востока Гирс вынужден был прервать лечение на висбаденских минеральных водах, чтобы мчаться в Берлин исправлять крайне скандальную ситуацию, созданную очередной хамской выходкой батюшки — тот, направляясь из Дании в Петербург, отказался встретиться с приглашавшим его императором Вильгельмом. Кузен Вилли намеревался не только поболтать и почваниться, что очень любил, но и обсудить крайне напряжённую и разорительную для обеих стран ситуацию с взаимными таможенными тарифами, и сделать какие-то предложения по Японии — а когда император Александр просто проигнорировал приглашение и проследовал мимо, оставив его впустую болтаться на рейде Данцига, почувствовал себя оскорблённым. Вильгельм, будучи оскорблённым, превращался в адскую машину с неисправным часовым механизмом — никогда не знаешь, когда рванёт, и насколько сильно. Гирс, тем не менее, сумел разрешить кризис несколькими встречами и интервью в Берлине и прибыл в Петербург, где не получил от батюшки ни малейшей благодарности. Спешка, разъезды и нервотрёпка отнюдь не пошли ему на пользу, однако же доклад его был кратким и великолепно сформулированным, что Николаю сразу понравилось.

Сейчас министр закончил характеристику международного положения в Европе и места России в нём, и перешёл к докладу корреспонденции послов в Державах. В письмах из Берлина и Вены всё было вполне дельно, а вот корреспонденция из Парижа настолько удивила Николая, что он помотал головой:

- Николай Карлович, вы уверены, что это письмо нашего посла во Франции, а не французского в России?

- Увы, Ваше Величество, именно так…

- И то верно, напиши мне такое французский посол — я бы приказал его выслать… - Николай даже рассмеялся: - Помнится, когда во Владивостоке после победы над Японией мы обсуждали её будущее, британский посланник из кожи вон лез, отстаивая интересы бабушки Вики… да и французский с германским нисколько не отставали, чтобы соблюсти интерес своих коммерсантов. А наш посол во Франции, выходит, печётся об интересах французских фабрикантов, но никак не нашего военного ведомства?

Действительно, барон Моренгейм уже в который раз — Гирс принёс всю историю переписки с Парижем и отечественным военным министром по этому поводу — настаивал на покупке во Франции нескольких сотен тысяч трёхлинейных магазинных винтовок нового образца. Вот только образец успел усовершенствоваться, цена была завышена даже по сравнению с выделкой винтовок в России, объём предлагаемой покупки слишком велик по мнению русского военного ведомства, а Моренгейм ещё при этом смел намекать на некие последствия, если заказ не будет размещён немедленно и именно на этих условиях.

- Ваше Величество, по имеющимся сведениям, барону Моренгейму французскими промышленниками обещана трёхпроцентная тантьема, если заказ будет размещён, - Гирс был совершенно не в восторге от бесстыдства и корыстолюбия своего посла в Париже, но государь Александр Александрович дозволял лишь мягко пожурить его. О решительности же нового государя в Петербурге говорили довольно много, вдруг он отнесётся к этому иначе?..

- Ах, вот как? В таком случае, увольте его с русской службы, с лишением чинов и пенсии. Пусть пенсион ему обеспечивают те промышленники, процветанием которых он столь озабочен, - даже обычно спокойного Николая вывели из терпения завуалированные угрозы собственного дипломата. Гирс ожидал многого, но к такой решительности был всё-таки не готов, так что даже несколько побледнел.

- Что с вами, Николай Карлович? - Николай поднялся и подошёл к поставленному сегодня в углу столику, налил в стакан с подстаканником заварки из заварочного чайника, долил кипятку из самовара, бросил в стакан сахар и лимон, и принёс министру: - Выпейте…

Гирс выпил чай, даже не размешав сахар, и не чувствуя вкуса. Быть уволенным в подобном стиле, не получив вожделенного назначения в Государственный совет, было его страшнейшим кошмаром [1], и ему на мгновение стало дурно. Николай снова опустился в своё кресло и сочувственно посмотрел на него:

- Я слышал, вам пришлось прервать отпуск ради поездки в Берлин и возвращения в Петербург?

- Да, Ваше Величество… Я проходил лечение на минеральных водах, но едва успел начать курс у Метцгера, как вынужден был уехать. Очень жаль, его массаж всегда мне очень помогает…

- Что за беда, Николай Карлович, пригласите его сюда…

- Простите, Ваше Величество, но у меня нет средств, чтобы оплатить ему приезд, - действительно, даже деньги на поездку в Баден Гирсу пришлось просить у прежнего императора из командировочных фондов министерства. Николай после секундного размышления отозвался:

- Тогда дайте его адрес Иллариону Ивановичу. Мы пригласим его от имени Семьи, моим сёстрам и матушке также показан массаж. Ваше лечение я оплачу лично. Покуда же он прибудет… - император набросал несколько строк карандашом на листе бумаги: - Передайте вот это господину Островскому, он предоставит в ваше распоряжение любой санаториум при минеральных источниках в России. У нас есть ещё что-нибудь срочное в подобном роде? - Николай кивнул на папку с перепиской уже бывшего посла во Франции.

Гирс тяжело вздохнул, следующая проблема была ещё более скандального свойства.

- Простите, Ваше Величество, что мне придётся оскорбить ваш слух этим непотребством. Наш посланник в Буэнос-Айресе сообщает, что присланный туда для духовного окормления наших моряков диакон пьёт горькую уже третий месяц, а недавно прибывший священник успел предаться содомскому греху и совершенно не отправляет службы. Я обращался к господину обер-прокурору Священного Синода с просьбой выслать им замену, но Константин Петрович ответил: «Это совершенно естественно, чего же вы хотите...»

На лице Николая отразились недоумение и отвращение, пробившиеся даже сквозь привычную броню невозмутимости, эмоции затронули и правую, рассечённую сторону лица, и Гирс внутренне вздрогнул, хотя внешне и сохранил подобающее опытному дипломату спокойствие:

- Вы правы, Николай Карлович, экая мерзость… Я поговорю с Константином Петровичем сам. Ступайте, отдохните. Илларион Иванович уведомит вас о прибытии Метцгера, пока же я прикажу ему принять на счёт Двора ваши расходы на лечение в столице. В конце концов, у нас тоже должны быть массажисты и прочее…

- Благодарю Вас, Ваше Величество! - Гирс и правда был тронут неожиданной заботой молодого царя.

- Не стоит благодарности, Николай Карлович. Вы мне нужны бодрым и энергичным, - мягкая улыбка на левой стороне лица Николая сгладила напускной эгоизм его слов, но он тут же вдруг сменил тему:

- Кстати, насчёт барона Моренгейма… лучше вызовите-ка его в Петербург. Отпишите ему, что его ждёт вознаграждение за услуги, оказанные им державе и престолу во Франции. О прочих наших планах, само собой, сообщать не нужно.

Расправа над Моренгеймом могла показаться Гирсу спонтанным всплеском эмоций юного монарха, но это было не так. Имя барона всплывало и при допросе Вышнеградского, причём в совсем уж странном ключе — барон играл против последнего, готовившегося павшим министром, но не успевшего осуществиться займа. Бунге уже остановил подготовку к его размещению, поскольку момент был чрезвычайно неудачный, и кроме убытков и позора займ ничего бы не принёс, однако сведения из Парижа о более чем странной деятельности русского посла пришли и по линии министерства финансов. В самом деле, как может посол явно и намеренно действовать таким образом, чтобы провалить размещение займа министерством финансов своей страны? В этом нужно было разобраться, и Николай был уверен, что старые мастера из ведомства Тимашева его не подведут.

Однако же покуда Гирс уехал лечиться, приближался полдень — время завтрака, и Николай направился в столовую. После завтрака, как раз кстати, ожидался доклад титана патриотической мысли и главного идеолога империи, обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева. Императору было о чём его спросить.

1 Гирс жил исключительно на министерское жалование, которого на проживание в С.-Петербурге и неизбежные для дипломата накладные расходы хватало с трудом. Величина пенсии при отставке была бы такова, что прожить на неё стало бы затруднительно, и место в Государственном совете с сопутствующим содержанием было единственным шансом на достойную старость для министра, не получающего взяток

Глава 7

Константин Петрович Победоносцев переживал не лучшие дни в своей жизни. Десять лет назад казалось, что его влияние на Государя беспредельно. Пять лет назад его положение и авторитет были незыблемы. Однако затем всё покатилось в тартарары, авторитет пошатнулся, а влияние пошло на убыль, хотя Константин Петрович продолжал делать всё то же самое, что и раньше — морозить положение в стране, блокируя любые изменения во внутренней политике и любые инициативы со стороныобщественности, будь эта общественность хотя бы даже и великими князьями. Малейшее отклонение от системы, выстроенной при его деятельном участии в начале царствования государя Александра Александровича и представлявшейся ему идеальной, виделось ему совершенно недопустимым. Однако же великий, идеальный, истинно русский и православный Государь внезапно и скоропостижно почил в Бозе. Константин Петрович был бы счастлив, и полагал себя в полном праве, наставить и его наследника на путь истинный, вот только…

Обер-прокурор Священного Синода вздрогнул и, украдкой оглянувшись по сторонам, сплюнул через левое плечо. Адъютант императора и кавалергарды, застывшие у дверей кабинета, сделали вид, что ничего не заметили, а Победоносцев торопливо перекрестился. Взгляд, мимоходом брошенный на него цесаревичем, до сих пор жёг его душу — жёг невыносимыми отблесками Тёмного Пламени Ада, сверкнувшими со дна зрачков Николая Александровича.

Многие в свете колебались, не зная, считать ли Константина Петровича истинно, хотя и как-то своеобразно, верующим, или же прожжёным циником и тайным атеистом, лишь ловко маскирующимся во имя своих целей. Подтверждения находились и той, и этой точке зрения, и правды не знал, быть может, и сам Константин Петрович… но можно было сказать, что в последние дни его вера изрядно укрепилась, хотя и несколько от противного. Куда приятнее было бы увидеть подтверждение существованию райских кущ, чем адского пламени.

Однако же пробил час, на столе адъютанта коротко звякнул телефон, и тут же замолк.

- Господин обер-прокурор, Его Императорское Величество ждёт вас.

Победоносцев встал, кавалергард открыл ему дверь. Молодой царь поднялся из-за стола и с улыбкой сделал несколько шагов навстречу своему старому учителю:

- Проходите, Константин Петрович, рад вас видеть!

Обер-прокурор невольно поддался потоку мягкого, доброжелательного обаяния, которым Николай был известен с детства, и позволил отвести себя к креслу у кофейного столика и усадить. Сам император подошёл к столу в углу, налил два стакана чаю, добавил в оба сахар и лимон, принёс и вручил один своему посетителю:

- Угощайтесь, Константин Петрович…

Победоносцев терпеть не мог чай с лимоном, от лимона у него болели зубы. Да и чай в стеклянном стакане с подстаканником, словно на корабле или железной дороге… Определённо, император провёл слишком много времени в Восточном путешествии, и нахватался дурных привычек. Обер-прокурор хотел уже сделать ему отеческое внушение, но Николай смотрел на него добрыми глазами, с мягкой улыбкой на левой стороне лица, и Константин Петрович против своей воли сделал несколько глотков, прежде чем поставить стакан на столик. Тут же противно заныл коренной зуб.

Улыбка тоже устроившегося в кресле императора стала чуть извиняющейся:

- Простите, Константин Петрович, мне хотелось встретиться с вами раньше… но вы же понимаете… сначала ссора с батюшкой… - император чуть затянул паузу, но снова заговорил за секунду до того, как Победоносцев собрался открыть рот: - да вы пейте чай, пейте… потом его внезапная кончина… вся эта суета… встречи, советы, доклады… да, доклады…

Царь отпил из стакана, который так и держал в руках, и обер-прокурору пришлось взять свой, и тоже сделать несколько глотков. Как он ни старался, чтобы чай не коснулся зубов и поскорее проскочил в горло, но заныл и левый резец. Это было совершенно невыносимо, но Николай снова заговорил прежде, чем Победоносцев:

- Я так ценю ваше мнение, Константин Петрович, и вашу безусловную верность престолу… и мне так больно было слышать… да… - Николай от неловкости даже отвёл глаза в сторону: - Что у вас остались не самые приятные воспоминания от той мимолётной встречи в батюшкиной приёмной.

Победоносцеву захотелось провалиться сквозь землю. Поистине сам чёрт дёрнул его за язык в вечер той злосчастной ссоры между императором и цесаревичем поделиться своими ощущениями от взгляда Николая в кругу ближайших друзей. Увы, немцы не зря говорят: «Что знают двое, знает и свинья»… Молодой царь поставил стакан на стол и с тяжёлым вздохом поднялся из кресла. Обер-прокурор тоже вскочил со всей возможной в его годы поспешностью, чувствуя себя словно щенок, которого хозяин тычет носом в свеженапруженную лужу. Ощущение было невыразимо противным, забылась даже зубная боль, настолько Константину Петровичу стало неудобно. Уже много лет он считал себя высшим образцом разума и морали в том унылом сборище печальных извращенцев и идиотов, каковым несомненно являлся петербургский свет, и вдруг, на самой заре нового царствования, подставиться таким глупейшим образом… что теперь будет? Что, если новый Государь разочаруется в нём? Кто тогда мудрым словом наставит его на путь истинный? Педераст Мещерский? Солдафон Тимашев? Или, Господи упаси, страшно подумать — лютеранин и либерал Бунге? Нет, это недопустимо, он обязан оправдаться!

- Простите меня, Государь! Печальное зрелище прискорбной размолвки между Вами и Вашим великим отцом помрачило мой разум в тот день! И в мыслях моих не было…

- Ваше Величество… - голос Николая был тих, но вложенная в него сила заставила Победоносцева осечься на полуслове: - Называйте меня «Ваше Величество», Константин Петрович.

В зрачках Николая посмотревшему ему в глаза обер-прокурору вдруг вновь почудился отблеск Тёмного Пламени, и Победоносцев согнулся в поклоне, с трудом удерживаясь на ставших вдруг ватными ногах:

- С-слушаюсь, Ваше Величество…

Император снова с сожалением вздохнул:

- Вы можете идти, Константин Петрович… я вас ещё приглашу…

Победоносцев, пятясь, доковылял до двери и опрометью выскочил за неё. В приёмной за время его аудиенции появился Тимашев, при виде ошалевшего предыдущего визитёра рассмеявшийся:

- Что с вами, Константин Петрович? Чёрта увидели?

Обер-прокурор, с трудом унимая дрожь в коленях, зашипел на него, словно разгневанная гадюка:

- Чёрта увидел?.. Да вы представления не имеете, что я увидел, Алекс-с-сандр Егорович!

Тимашев, нимало не смутившись, подошёл и вдруг панибратски хлопнул его тяжёлой ладонью по плечу, так, что Победоносцев покачнулся:

- Я-то имею, молодой человек! А вот вы ещё зелены, и не знаете, что такое истинный взгляд природного государя. При мне же, году, дай Бог памяти, в пятидесятом, командующий Седьмым резервным корпусом, прогневавший государя Николая Павловича, от одного его взгляда рухнул с коня наземь. А уж сколько раз я имел случай наблюдать, как лица, вызвавшие неудовольствие Государя, под его оком застывали столбом, не в силах ни шевельнуться, ни подать голос… Государь Александр Николаевич также умел нагнать страху своим взором, хотя и старался этим не злоупотреблять. Вы же, юноша, - пятидесятичетырёхлетний юноша нервно сглотнул: - подвизались при дворе добрейшей души Александра Александровича, гораздого браниться, но дедовского таланта в полной мере не унаследовавшего, и оттого об этой фамильной способности отпрысков Павла Петровича имеете весьма слабое представление. Ну да ничего, в Государе Николае Александровиче сей дар вновь проявился по воле Господа после всего им пережитого, так что теперь насмотритесь…

- То ес-с-сть… - голос Победоносцева напоминал теперь не шипение гадюки, а звук, издаваемый лягушкой, надутой мальчишками через соломинку ради забавы. Тимашев обратил на его невнятное сипение не много внимания:

- Касательно же особенностей дара ныне царствующего Государя я вам, молодой человек, скажу, что лицам недостойным, прогневавшим его, в его взгляде видится их самый худший кошмар. Вот на днях… один человек… признался мне, что увидел ни много ни мало — Бесконечность, готовую его поглотить. А господин Волков упоминал, что один японец видел отсверк меча, падающего на его шею. А вам, юноша, что привиделось?

- Адское пламя… - с трудом выдавил из себя Константин Петрович.

- Ну стало быть врут про вас, что вы безбожник. Только пламя это не в глазах Государя, а в вашей душе, господин обер-прокурор Священного Синода, - Тимашев утратил интерес к разговору, и направился к двери в кабинет императора. Победоносцев же стоял, обратившись в соляной столп, и в голове его и в душе происходило что-то невообразимое, что нельзя описать словами. Ближайшей аналогией, доступной человеческому пониманию, можно было бы назвать обращение из Савла в Павла [1].

Многие были уверены, что Константин Петрович не верит ни в Бога, ни в чёрта, а только в свою исключительность, но они были не правы. Истинной верой, кумиром и фетишем для него всегда была Россия и необходимое условие её существования — Самодержавие, и именно осознание их хрупкости и уязвимости, панический ежесекундный страх за них, двигали всеми его действиями. Сейчас же его потрясённой душе и помрачённому сознанию был возвещён пророк этой веры — истинный, природный Государь. Государь, отмеченный Божьим даром не по титулу, а по сути своей. Получивший его не только как наследие великих предков, но и за страдания, понесённые во имя России, и за победы, добытые для Неё. Внезапно жуткая мысль, что сейчас закроется дверь, и он, осмелившийся относиться к помазаннику Божьему покровительственно и со страхом вместо надлежащих благоговения и почтения, будет отторгнут от служения России и Государю, всплыла из глубин его разума. Обер-прокурор сорвался с места, протиснулся мимо уже закрывающейся створки, рухнул к ногам царя, обхватил его колени и, обливаясь слезами, залепетал:

- Прости меня, Государь… Я твой честный и преданный слуга…

Николай в полном изумлении застыл, переводя взгляд с рыдающего в религиозном экстазе Победоносцева на точно также изумлённого Тимашева, не зная, что делать.

1 Согласно Евангелию, иудей Саул был фанатичным противником христианства и гонителем Иисуса, пока после чудесного видения не принял христианство, имя Павел, и не стал одним из апостолов

Константин Петрович пребывал в состоянии полного помрачения, и Николаю стоило немало трудов убедить его подняться. Наконец это удалось, и императору и министру пришлось проводить его в покои государыни Марии Фёдоровны, чтобы там поручить её заботам — нельзя было допустить, чтобы его в подобном состоянии видели посторонние. Справившись и с этим, Николай и Тимашев чуть задержались в столовой, чтобы выпить по рюмке коньяку. В этот момент здание слегка вздрогнуло, донёсся приглушённый взрыв, с потолка посыпалась пыль и извёстка. Тимашев схватился за саблю, Николай выдернул из висевшей на боку кобуры револьвер.

- Государь, сдаётся мне, что это в вашем кабинете…

- Туда!

Возле опечатанной двери кабинета [1] застыли кавалергарды с саблями наголо, адъютант кричал в трубку телефона, но тут же положил её и отрапортовал:

- Ваше Императорское Величество, раздался звон разбитого стекла, затем через несколько секунд взрыв!

- Через четыре секунды, - добавил к словам адъютанта один из кавалергардов. Николай взглянул ему в лицо, чтобы запомнить отличившегося, и махнул рукой:

- Открывайте!

- Позвольте мне первому, Государь… - Тимашев протиснулся вперёд, переступил порог, огляделся: - Обождите немного в дверях, сделайте милость…

Николай остался стоять на пороге. Тимашев прошёл по заполненному дымом и пылью кабинету, осматриваясь. Адъютант и кавалергарды остались позади царя, но лишь тот из них, который запомнил секунды, продолжал наблюдать за приёмной, у остальных любопытство взяло верх над долгом, и они заглядывали Николаю через плечо и поверх головы [2]. В приёмную вбежало ещё несколько караульных, Николай чуть развернулся, чтобы пустить в ход револьвер в случае чего — но нет, обошлось. Однако же система охраны всё-таки была весьма несовершенна, хотя Черевин и считал её достаточной.

Тимашев тем временем закончил беглый осмотр, подошёл к разбитому окну — внизу шумел Невский, раздавались свистки городовых.

- Государь, злоумышленник бросил бомбу в окно с тротуара, разбив стекло — второй этаж, достаточно просто уметь играть в городки, чтобы забросить её сюда. Бомба закатилась под кофейный столик и взорвалась, когда догорел фитиль. Детонация была неполной, порох был дрянной, часть его просто разбросана рядом, поэтому разрыв получился слабым. Тем не менее, будь мы здесь — нам бы не поздоровилось. Прикажите мне заняться расследованием…

- Да, Александр Егорович, ступайте. Возвращайтесь к шести часам на Совет, заодно доложите о первых результатах.

- Сюда же? Быть может, Государь, имело бы смысл перенести Совет в более безопасное место?

- Нет, Александр Егорович. Сюда же. Я не буду прятаться, а вы сумеете принять необходимые меры, чтобы здесь было безопасно. Только не оцепляйте войсками всё на три квартала вокруг — это будет преглупо выглядеть, и вообще черезчур…

- Слушаюсь, Государь! - Тимашев торопливо вышел. Император огляделся. Разрушения были не столь уж велики: кофейный столик и кресла возле него разбиты, сильно пострадал ковёр и пол под столиком, в дубовых панелях там и сям застряли осколки… всё выглядело не страшнее, чем на побывавшем в бою фрегате. Николай смахнул пыль с кресла за письменным столом и сел. Один из солдат, взяв пробитый осколком самовар, выплеснул оставшуюся в нём воду на вяло тлеющий ковёр, наконец затушив его.

Взрыв имел разве только те последствия, что вдовствующая императрица Мария Фёдоровна с младшими детьми уехала в Гатчину, а забальзамированное тело покойного государя Александра Александровича перенесли из дворцовой церкви в Исакиевский собор немедля, а не через день, как собирались. По совести, так было даже лучше — несчастные сёстры и младший брат очень тяжело переносили царившую в Аничковом дворце атмосферу многодневного прощания с почившим батюшкой. Николай подумал, что на случай своей смерти надо будет распорядиться не устраивать прощания во дворце, и вообще похоронить его поскорее. Говорить, однако, он никому ничего не стал — после только что происшедшего покушения это было неуместно.

Тимашев принял меры по охране: на тротуаре под окнами дворца выстроились кавалергарды с саблями и лейб-казаки с винтовками, вынуждая прохожих переходить на другую сторону. Дворцовый парк также оцепили, а у входов в Фонтанку на Неве встали канонерские лодки — адмирал Чихачёв тоже решил показать рвение.

Четырнадцатого уже был первый заморозок, но только ночью. Сегодня же ощутимо повернуло на зиму, ночью подморозило, а днём уже особо не потеплело. После мелких дождей, моросивших всю неделю, на улице было очень зябко. С Невы и моря к вечеру опять начал наползать туман, с неба то начинал, то переставал сыпаться мокрый снег, тут же превращающийся в дождь. Николаю, смотревшему в окно, было жалко караульных, но что же — дать себя убить, что ли, чтобы они не мёрзли? Идти на такие жертвы он был не готов.

1 Императорские кабинеты опечатывались сразу, как только хозяин выходил из них.

2 Рост Николая II был около 170 см., в кавалергарды брали солдат от 185 см. и выше

Глава 8

Вечернее собрание Совета получилось уже чисто деловым, без лишней пыли. Новый министр сообщений удивил всех, начав втыкать в висящую на стене карту булавки с закреплёнными на них записочками. Правда, чтобы дотянуться до верхней части карты, ему пришлось встать на стул. На недоумённый вопрос Бунге:

- Что это вы делаете, Михаил Иванович? - Хилков ответил просто:

- Мне вчера, Николай Христианович, вдруг пришло в голову, что так будет гораздо понятнее, где находится зерно, и куда его удобнее оттуда доставить.

Действительно, булавки, воткнутые в кальку, изображающую основные магистрали России, давали об этом предельно чёткое представление. Тимашев кивнул:

- Прекрасная мысль. Михаил Иванович, завтра я подготовлю булавки со сведениями о запасах, окажете мне любезность воткнуть и их так же? Я уже староват лазать по стульям…

Николай, вставая от своего письменного стола и переходя к круглому, рассмеялся:

- Завтра, господа, мы соберёмся в Зимнем дворце, там такая же карта будет на столе, лазать не придётся. Кстати, мне вдруг пришло в голову… в Генеральном штабе и у моряков есть штабные игры, там по столу двигают фигурки войск или кораблики, изображая их маневрирование и ход битвы. У нас тут битва с голодом, будем двигать по карте составы с зерном и ставить склады вместо крепостей.

- Для нашего Голодного Совета будет в самый раз! - и Тимашев указал на стоящий в углу стол с новым самоваром. Действительно, чай присутствовал, и Николай уже разрешил всем самим наливать себе по желанию, но закусок никаких не было, даже самых простецких баранок. Бунге чуть слышно захихикал, за ним засмеялись и все остальные.

С хорошим настроением спорится любое дело — Совет прошёл быстро и гладко. Хилков доложил, что с наличием вагонов для перевозки зерна уже есть почти полная ясность, создаются планы движения подвижного состава с тем, чтобы подать зерно в голодающие губернии, не допустить простоя вагонов и «запруживания» станций, и не оставить промышленность без угля и руды. Кроме того, необходимо было освободить от запретов перевозки зерна для обеспечения нужд городов и армии. На это, разумеется, тут же было дано царское соизволение.

Бунге отчитался, что в наиболее пострадавших губерниях уже начато приобретение складов для хранения зерна, соответственно можно начинать и его подвоз. С Хилковым тут же было решено, кто и с кем в их министерствах будет обмениваться сведениями о складах и направляющихся к ним составах. С Тимашевым обговорили выделение телеграфных линий для передачи сведений [1], и полицейских сил для охраны. Николаевский Комитет на местах ещё только начинал формироваться, но в Петербурге у Анисьина уже появился наскоро собранный им секретариат, в котором решено было создать отдел связи — Тимашев предложил пригласить к работе в нём отставных работников телеграфного ведомства. В любом случае, в запасе была пара дней, прежде чем склады начнут заполняться.

Из схемы выпадали земства, поскольку склады приобретались на Николаевский комитет, распределять зерно на местах также предполагалось через него, земства просто не имели довольно людей для этой работы — после некоторой дискуссии решено было просто кооптировать представителей земств в местные отделения Комитета, а не встраивать земства в схему как промежуточное звено. Теперь Анисьину надо было сформировать из земцев работоспособное ядро в губерниях, затем наполняя местные отделения за счёт потока добровольцев. Решено было, что завтра же он выедет в Саратов.

1 Главное управление почт и телеграфов входило в состав МВД

Уже почти закончили с возникшими мелкими вопросами, когда на письменном столе зазвонил прямой телефон из приёмной. Николай встал и снял трубку, дежурный адъютант доложил:

- Ваше Императорское Величество, к господину министру внутренних дел из министерства, весьма срочно.

Николай положил трубку и пожал плечами — такого за его короткое царствование ещё не было.

- Александр Егорович, к вам из министерства, говорят, весьма срочно.

- Прошу прощения, Государь, это должно быть насчёт покушения. Разрешите мне выйти… - император кивнул, Тимашев поднялся и вышел. Остальные министры запереглядывались. Для Николая торчащие из стен осколки, копоть на потолке и обгорелая мебель были после пережитого в морских боях естественной и привычной средой, но из остальных в бою был только Воронцов, и то давным-давно, и обстановка приближенная к боевой их несколько пугала, повторения атаки тем более никому не хотелось.

Тимашев вернулся весьма скоро, и с очень довольным видом. Николай тоже оживился, остальные поняли, что пора и честь знать. Министр внутренних дел, однако, вдруг попросил:

- Государь, было бы недурно, если бы вы попросили господина Бунге остаться…

На лице пожилого экономиста отразилось недоумение, царь кивнул:

- Николай Христианович…

- Да, Государь, конечно…

Едва за последним из выходящих закрылась дверь, как Тимашев радостно потёр руки:

- Первого взяли, Государь!

- Бомбиста?

- Увы, нет, этот утёк без следа, нашли только пролётку. Но лучше, поймали рыбку покрупнее! Угадайте, Государь, кто это мог бы быть?

- Кто-то из железнодорожных воротил? Если это связано с Вышнеградским…

- Не угадали! - Тимашев коротко рассмеялся: - Эти сидят как мыши под веником, и шуршать боятся, после такого-то своего провала. Через недельку я Вам доложу о первых результатах… Тут же дело ещё интереснее…

Николай приподнял правую бровь — Тимашев несколько затянул вступление. Александр Егорович лицом не дрогнул, но намёк уловил, и обратился к министру финансов:

- Ваше высокопревосходительство, не изволите ли сказать, о чём вы вчера вечером беседовали с господином Растопчиным?

- С Василием Михайловичем? Да, собственно, о Вашей блестящей идее, Государь, - у Бунге вытянулось лицо, и он повернулся к императору. Тот опять приподнял правую бровь:

- Это о которой же из моих блестящих идей? - и Николай саркастически усмехнулся.

- О плане перенятия хлебной торговли в ваши руки, Государь…

Николаю стоило огромных усилий сохранить невозмутимое выражение лица и не переспросить: «Каком-каком плане?..» Выручил его Тимашев:

- А не доводилось ли вам слышать, Николай Христианович, что старшая дочь сестры его нынешней супруги приходится крестницей Бугрову?

- Представления не имею, Александр Егорович, кто его нынешняя супруга, и есть ли у неё сёстры или дочери…

- А стоило бы поинтересоваться… - министры, кажется, были готовы пикироваться весь вечер, но император, не любивший ссор, пресёк это на корню:

- Объяснитесь наконец, кто такие Растопчин и Бугров?

- Господин Растопчин — начальник отдела внешней торговли в одном из моих департаментов. Он зашёл ко мне после возвращения с Совета, Государь, по своим вопросам — хотя день неприсутственный, но из-за запрета вывоза мне пришлось просить некоторых сотрудников прийти для решения срочных проблем. Я поделился с ним вашей блестящей идеей и тем, как её воплощение может повлиять на наш хлебный экспорт.

Василий Михайлович был, как и я, поражён глубиной и масштабом Вашей мысли…

- И не преминул тем же вечером навестить господина Бугрова, и поделиться гениальной идеей Государя и с ним…

- Довольно! - Николай произнёс это слово тихим голосом, но настолько резко, что оба министра вздрогнули: - Кто такой Бугров?

Улыбка слетела с лица Тимашева, и он рефлекторно вытянулся во фрунт, только что не щёлкнув каблуками:

- Бугров есть один из крупнейших хлеботорговцев, поставщик зерна в Петербург и на экспорт, из раскольников.

- И что с того?

- Сегодняшним же утром, после десяти, господин Растопчин послал курьера от имени начальника канцелярии министерства спросить к Вашему, Государь, дежурному адъютанту, насчёт свободного времени приёма для господина министра. Адъютант ответил, что после обеда на час пополудни назначено у господина обер-прокурора Синода, а после того свободно.

- Но я не собирался на приём… - изумление Бунге явственно отразилось на его лице.

- А в двадцать две минуты второго в кабинет Государя влетела бомба. Курьер же пропал без вести. Однако адъютант-то помнил об его приходе, и сказал мне, а следователь размотал клубок дальше. Я послал к господину Растопчину пару молодцов, которые служили у меня ещё в Третьей канцелярии. Народец нынче не тот, что в старые времена, мои молодцы и взяться за него толком не успели, а он ужераскололся. Сейчас они поехали к Бугрову.

- Понятно… - Николай отошёл в сторону и сел на диван рыжей кожи под картой. Несколько секунд он смотрел на осколок, торчащий из дубовой панели в стене напротив, потом повернул голову к Бунге:

- Расскажите пожалуйста, Николай Христианович, что же за такую мою идею вы изложили господину Растопчину, что меня решили поскорее убить, пока она не осуществилась?

- Государь, вы приказали мне покупать зерновые склады для долговременного хранения, и спросили, понял ли я вас… Я вас понял в том смысле, что вы предполагаете организовать скупку зерна на местах, перевалку его через эти склады, создание запасов на случай неурожая, сортировку и вывоз зерна на внутренний рынок и на экспорт. Это блестящая идея с огромной перспективой, тем более, если вести дело не как казённое, а частным порядком на коммерческой основе. Выкинув с рынка маклаков [1] и оптовиков, вы утроите норму прибыли, железнодорожные тарифы также в Ваших руках, а надлежащая сортировка зерна и гарантирование его качества позволят поднять его цену на европейском рынке на десять, если не двадцать процентов. На европейских зерновых биржах вы станете крупнейшим игроком, способным диктовать свои условия. Низкосортное зерно можно также использовать внутри страны для винокурения, что позволит всё-таки ввести винную монополию, и для создания товарных молочных ферм, это даст ещё как минимум сто двадцать миллионов рублей ежегодно. Установление твёрдой цены при скупке позволит поднять наконец уровень благосостояния крестьян, что приведёт к оживлению торговли в государственном масштабе. Миллионные состояния зерноторговцев — ничто в сравнении с финансовой мощью Кабинета Вашего Величества, подкреплённой карательной мощью министерства внутренних дел, направляемого твёрдой рукой Александра Егоровича. Конъюнктура рынка также благоприятствует Вашему начинанию, мы раздавим всех этих спекулянтов как клопов, достигнем профицита бюджета, установим честные цены и устраним вечный источник народных страданий и несправедливости!

1 Маклак — мелкий оптовик, скупающий зерно в деревнях у крестьян и перепродающий его средним и крупным оптовикам на железнодорожных станциях и речных оптовых рынках

Сказать, что Николай был изумлён — значило бы ничего не сказать. Его мысль на самом деле не шла дальше того, чтобы использовать склады как перевалочные пункты для распределения зерна на прилегающих местностях… ну и может быть, для накопления губернского страхового зернового фонда на будущее. Поистине надо было быть Бунге, великим экономистом, создателем отечественной концепции государственного социализма, чтобы так развить изначально простую и непритязательную идею. Ему же оставалось только учиться и учиться у этого выдающегося мыслителя.

Несколько минут Николай сидел, погрузившись в раздумья и не замечая страданий двух переминающихся перед ним с ноги на ногу стариков. Тимашев волновался, что позволил себе слишком фривольно разговаривать с Государем, Бунге беспокоился, не упустил ли чего в монаршем замысле, и обоим было тяжеловато стоять так долго… но прервать царских мыслей они не посмели. Государь только что одним тихим словом поставил их на место, показав, что демократический порядок проведения Советов отнюдь не означает панибратства. Молодой император наконец закончил размышлять и поднялся:

- Благодарю вас, Николай Христианович, вы пошли даже несколько далее в своих мыслях, чем я рассчитывал. Однако же не стоило делиться ими до того, как всё это было объявлено публично… если вообще мы станем о чём-либо объявлять.

- Простите меня, Государь! Я был настолько поражён Вашим замыслом, что не удержался обсудить его с надёжным и умным, как мне казалось, человеком.

- Надеюсь впредь на вашу сдержанность. Кажется, Александр Егорович имел намедни беседу на эту же тему с Михаилом Николаевичем?

- Да, Государь, мне пришлось попросить господина Островского слегка укоротить язык. Нынешнее поколение, не имевшее удовольствия служить при государе Николае Павловиче, имеет не слишком глубокое понятие о сдержанности.

Бунге, конечно, имел своё мнение о временах поистине незабвенного Николая Павловича, но благоразумно не стал его высказывать. Николай посмотрел своим министрам по очереди в глаза:

- Что-нибудь ещё?.. Николай Христианович?.. Александр Егорович?..

- Если позволите, Государь, ещё несколько слов? - Тимашев снова встал «почти смирно».

- В таком случае, Николай Христианович, жду вас послезавтра на Совет. Александр Егорович, чаю?

- Благодарю, Государь.

- Садитесь к столу, я вас слушаю…

- Государь, мы снова имеем дело с террором. Пусть на этот раз он связан не с идейной борьбой, а с чисто коммерческими интересами кучки богатеев-раскольников, однако же если этот джинн вырвется из бутылки — загнать его назад будет крайне сложно. Террор есть оружие слабых, не способных победить в принципе, но питающих на этот счёт иллюзии. Если бы Бугров и компания имели возможность устроить переворот — они бы его устроили, но такая возможность у них категорически отсутствует. Никакой программы у них также нет, как и обычно у террористов, они лишь надеялись таким образом предотвратить то, что считали неизбежным. Однако же это не помешает им пытаться снова и снова, если мы их не остановим, - Тимашев сделал глоток из поставленного перед ним стакана. Николай, пока не понявший, к чему это, кивнул:

- Продолжайте…

- Остановить террор можно, утопив его либо в крови, либо в золоте. В недалёком прошлом мы уже имели дело с террористами, и чем либеральнее было к ним отношение государя Александра Николаевича и министров, тем разнузданней они действовали, и тем большую поддержку получали от общества. С воцарением вашего батюшки, государя Александра Александровича, жандармерия, полиция и вновь созданная Святая Дружина разгромили местные ячейки террористов — но сбежавшие за границу главари продолжали находить новых исполнителей. Прекратился террор, лишь когда действовавшая также террористическими методами Дружина с одной стороны пригрозила уничтожением уже главарям «Народной Воли», а с другой предложила им соглашение. И хотя то соглашение было не финансового свойства, но сама необходимость его заключения с одной стороны, и страх их верхушки за свою жизнь с другой, сломали их волю к продолжению борьбы.

Тимашев снова отпил чаю, Николай молчал, и министр продолжил:

- К сожалению, к дельным людям в Святой Дружине, вроде графа Воронцова, примазалась куча искавших доступа к государю мерзавцев и болтунов, вроде Мещерского или Витте. От них совершенно не было толку, зато было премного визгу, словно при стрижке свиньи. Из-за этого визгу Дружину пришлось формально распустить. То, что ныне именуют Священной Дружиной — это была скорее та часть организации, от которой много визга, но мало шерсти. Однако же дельные люди, истинная Святая Дружина, также не утратили связи между собой, они только совсем о себе не болтают. Мы в министерстве, и особенно в Корпусе жандармов и Охранном отделении, также не теряли с ними связи.

Тимашев опять поднял стакан со стола и сделал один глоток. Николай, поняв, чего от него ждут, спросил:

- Что вы предлагаете, Александр Егорович?

- Упразднение Третьего отделения было ошибкой, Государь, передача его дел в министерство внутренних дел — тем более. Политический сыск в современной обстановке напряжённой социальной и политической борьбы по всему миру, в которой сплетаются разведывательные службы Держав, агенты финансовых и промышленных воротил и сети анархических и социалистических партий, должен быть особой службой, подотчётной лишь непосредственно государю императору. Такая борьба никем в мире не ведётся, и не может вестись по сути своей, законными методами. К счастью, сохранился инструмент, из которого можно вновь создать Третье отделение, или уж как Вашему Величеству благоугодно будет назвать организацию своих верных слуг и защитников. Сейчас нам подвернулся враг слабый и неловкий, на котором можно сию организацию проверить на действенность, а дальше решить, годится ли ещё она на что-нибудь.

- Хорошо, давайте её проверим. Кто её возглавляет?

- Как подобает организации борцов с террористами, действующей так же террористическими методами, она не имеет единого центра руководства или единоличного главы. Однако ближе всего к вам, разумеется, Илларион Иванович, граф Воронцов-Дашков, ваш министр Двора, Государь. Мы с ним уже обсуждали покушение. Он ожидает, пригласите его к обеду, если сочтёте удобным, и скажите действовать. Мои молодцы в сей момент должны уже иметь беседу с господином Бугровым, на кого он укажет как соучастников или просто знавших о готовящемся покушении — о тех я сообщу дружинникам. А там подождём и поглядим…

- Хорошо, так я и поступлю. Однако уже начало восьмого, не согласитесь ли и вы пообедать со мной, Александр Егорович? Матушка с младшими уже уехала, никого больше не ожидается.

- Благодарю Вас, Государь, почту за честь!

Граф Воронцов, разумеется — совершенно случайно, попался им по пути в столовую комнату, Николай тут же спросил его:

- Илларион Иванович, не желаете ли присоединиться ко мне и Александру Егоровичу за обедом?

- Охотно, Государь, я лишь отдам ещё пару распоряжений, и приду.

- Вот и отлично. Действуйте, я вас жду.

Воронцов бросил быстрый взгляд на Тимашева и тут же ушёл.

Глава 9

22 октября 1891 года, вторник, утро

Накануне на вечернем Совете было решено, что следующее собрание состоится через день, вечером в среду — Анисьин уехал в Саратов, а в министерствах началась плотная практическая работа, министрам стало не до совещаний. Николай же решил позволить себе один день расслабиться — вскоре должны были начать прибывать для участия в похоронах батюшки представители европейских династий, что обещало массу нервотрёпки и проблем. Как будто без них нельзя было обойтись вообще… Однако, как известно, монархи Европы — это одна большая семья, не послать своего представителя на похороны русского императора не мог позволить себе ни один царствующий дом, и не принять такого представителя тоже было невозможно.

Как бы там ни было, Николай решил провести этот день с семьёй — то есть с матушкой, сёстрами и младшим братом. Помимо этого, о встрече попросил дядя Миша, но ничто не мешало принять его в семейном кругу. Рассудив таким образом, молодой царь поездом отправился в Гатчину. Компанию ему составил, конечно же, министр Двора граф Воронцов, прихвативший с собой всю ораву своих отпрысков. Поездка прошла превесело, Николай даже в какой-то миг почувствовал себя слегка неловко — всё-таки траур по батюшке, недели ещё не прошло… Однако дружеская компания не дала ему задуматься и закиснуть.

В Гатчине было чуть холоднее, чем в Петербурге, и снег не таял, а лежал нетронутым ковром. Ксения и Сандро приехали встречать поезд на станцию, и после пяти минут игры в снежки на перроне Илларион Иванович сел в привёзший их экипаж и уехал, а молодёжь кинулась бегом через парк, перекидываясь снежками и прячась за деревьями. За эдаким весельем добрались до парадной лестницы дворца, и всей гурьбой ввалились в распахнутые лакеями двери, вытряхивая снег из-за шиворотов и из сапог и ботинок. После обеда решили совершить набег уже на городской парк, а пока разошлись по своим комнатам, чтобы обсушиться и переодеться.

У себя Николай обнаружил, что дядя Миша ожидает, когда государю будет благоугодно пригласить его к себе. До обеда оставался ещё почти час, Николай уже привык решать дела быстро, и велел звать Великого князя к себе. Тот явился, и пяти минут не прошло.

Великий князь Михаил Николаевич [1], последний сохранивший дееспособность сын Николая Павловича, по праву являлся столпом семейного единства и согласия. Братья его, считавшиеся когда-то более выдающимися личностями, впали к старости в полную умственную немощь, и смерть Николая Николаевича в прошедшем апреле, за две недели до начала событий в Японии, вызвала только общее облегчение. Константин Николаевич, бывший генерал-адмирал и наместник Царства Польского, также был не в лучшем состоянии и доживал последние дни. Михаил же оставался бодр телом и ясен умом, и авторитет и старшинство его признавали даже Владимир и Алексей Александровичи. При этом он ещё и обладал достаточным достоинством и тактом, чтобы никогда не выпячиваться и ни о чём не просить, и Николай мог лишь предполагать, что же ему понадобилось.

Сейчас этот мощный, осанистый немолодой мужчина вошёл энергичным шагом, и отдал безупречный поклон:

- Доброго дня, Ваше Императорское Величество!

Ни тени панибратства или высокомерия невозможно было бы найти ни в его осанке, ни в выражении лица, хотя достоинство и уверенность в них безусловно присутствовали. Михаил Николаевич начал служить ещё при своём великом отце, продолжал служить верой и правдой своему брату на Кавказе, а затем племяннику — в Государственном Совете. Его верность престолу и преданность всем императорам была глубоко осознанной и искренней. Николай был дружен с его детьми, относился к нему с теплотой, и встретил его стоя:

- Что вы, дядя Миша! Называйте меня по-старому…

- Боюсь, это теперь будет неуместно… но, может быть, вы позволите мне называть Вас Государем? - слухи о том, что молодой император дозволяет такое обращение не всем, а лишь ближайшим соратникам вроде Дубасова и Тимашева, уже успели распространиться в свете. Николай улыбнулся обеими сторонами лица, и Михаил Николаевич не подвёл его — не отвёл глаз и не вздрогнул. Впрочем, от человека, бывшего в бою при Инкермане[2], усмирившего кавказских мятежников и уничтожившего турецкую армию при Аладжинских высотах [3], было бы странно ожидать иного.

- На людях — безусловно, но сейчас мы будем говорить наедине и, кажется мне, о делах семейных?.. Здесь называйте меня по-старому, Ники…

На лице дяди Миши отразились колебания, такое поведение шло несколько вразрез с его принципами, и Николай решил добавить убедительности своим словам историческим примером:

- Вспомните, как говаривал наш предок Пётр Алексеевич: «Алексашка, не государькай в ассамблее!»

Михаил Николаевич мотнул головой и рассмеялся:

- Хорошо… Ники.

- Вот и отлично, дядя Миша, садитесь… О чём вы хотели поговорить?

- Простите меня, Ники, - великий князь испытывал явную неловкость, переходя к сути дела: - Вы, наверное, уже догадались, что я пришёл просить за моего сына, Михаила.

Николай именно так и предполагал, хотя и не был полностью уверен. Брак Миш-Миша с графиней Меренберг наделал столько шума, что отголоски его долетели даже до Индии и Сингапура, где он тогда путешествовал. В самом браке, впрочем, не было ничего совсем уж исключительного, весь шум был вызван бурным и не вполне разумным откликом на него батюшки.

- Да, дядя Миша, я так и думал… Право слово, мне никогда не было понятно, отчего батюшка столь непримиримо вёл этот крестовый поход против морганитических браков…

Михаил Николаевич заметно смутился, поколебался несколько секунд, но всё-таки ответил:

- Это не моя тайна, Ники, и я не знаю, вправе ли говорить об этом… Но Вы можете спросить князя Барятинского о княжне Мещерской. Если он ответит — так тому и быть.

Николай ничего не понял, но отметку в памяти сделал. Как бы там ни было, это не имело значения в данный момент:

- Благодарю, дядя Миша, я спрошу Владимира Анатольевича. Что же до Миши и его женитьбы, то я не вижу смысла продолжать битву с ветряными мельницами. Число морганатических браков в царствующих домах Европы уже таково, что мне кажется, они станут повседневной банальностью лет через десять. Да что там… кто знает, каким браком удастся сочетаться мне самому… если вообще удастся, - и царь провёл рукой по шрамам на своём лице: - Можете сообщить Мише, что я объявлю о признании его брака и снятии наложенных батюшкой кар при первой возможности, и никак не позже моей коронации.

- Благодарю Вас, Государь! - Михаил Николаевич на радостях не удержался от торжественного обращения. Впрочем, речь шла уже не о чисто семейном деле, а о решении государственного масштаба, поскольку непримиримая борьба императора Александра Александровича с неравнородными браками создавала массу дипломатических казусов и осложнений. Великий князь однако же пришёл не с пустыми руками, ему было чем отблагодарить своего великодушного сюзерена: - Касательно же Вашего брака… Михаил сейчас в Вене, но вполне может совершить небольшое путешествие в Гессен, чтобы передать известной особе несколько слов, если Вам будет угодно их произнести, Ники…

Николай глубоко задумался. Подобного предложения он не ожидал — больше того, он боялся даже загадывать на этот предмет. Теперь непреклонная батюшкина воля больше не препятствовала отношениям и браку с Элис… но что она ответит? Наверняка она видела фотографии в европейских газетах, захочет ли она связать свою жизнь с уродом, в которого превратила его японская сабля? Безумно хотелось это узнать поскорее, избавиться от сомнений, уже почти полгода терзающих его душу, но…

- Я буду очень благодарен, дядя Миша, если он сделает это… когда пройдёт сорок дней со дня смерти батюшки.

Михаил Николаевич склонил голову, признавая правильность такого решения:

- Это мудро, Ники. Двадцать... шестого ноября Михаил будет в Дармштадте.

- Благодарю вас. Передайте Мише мои поздравления с бракосочетанием, пока неофициальные. Однако время к двенадцати, дядя Миша… вы позавтракаете с нами?

- С удовольствием!

- Тогда увидимся в столовой…

1 Великий князь Михаил Николаевич, 59 лет, генерал-фельдмаршал, генерал-фельдцейхмейстер (главный начальник артиллерии Российской Императорской армии), наместник Кавказа (1862 — 1881), председатель Государственного совета с 1881 года

2 Инкерманское сражение 24 октября 1854 года было неудачной попыткой русской армии под командованием А. С. Меншикова деблокировать осаждённый Севастополь

3 В сражении на Аладжинских высотах 2-3 октября 1877 года войска русской Кавказской армии, возглавлявшиеся в.к. Михаилом Николаевичем, наголову разгромили и истребили противостоявшую им турецкую армию Мухтара-паши

В распорядке и обычаях при дворе Марии Фёдоровны не произошло на первый взгляд никаких изменений, даже меню осталось тем же, что при батюшке. Однако же деятельная натура её всё-таки проявилась: когда приступили к десерту, вдовствующая императрица со вполне светским юмором поинтересовалась:

- Ники, расскажи нам, кого из министров ты планируешь отставить на этой неделе?

Ксения и Сандро переглянулись и засмеялись первыми, остальные члены семьи подхватили — видимо, череда стремительных министерских отставок стала в Петербурге дежурной шуткой. Николай, как и его отец, отнюдь не был расположен обсуждать дела в семейном кругу. Устраивать из-за этого сцену, однако же, было бы глупо, и он поддержал предложенный тон:

- Тертия Ивановича [1] первым, я думаю… однако я ещё не нашёл, кем его заменить. В Петербурге с его основания недостаёт людей честных, неподкупных, и при этом обладающих несомненным авторитетом. Видимо, на местной почве такие не родятся, а привозные портятся...

Все снова засмеялись, но Mama при этом сделала круглые глаза, и указала ими на сидящего тут же Михаила Николаевича. Тот усмехнулся вместе со всеми, и вдруг сказал:

- Петербург — такое место… Он забирает силу. Сильный приезжает сюда, и становится слабым… больным… жадным и завистливым. Болото… государь Пётр Алексеевич завалил его камнями, но оно всё равно осталось.

Веселье будто выдуло из столовой. Смерть Ольги Фёдоровны, супруги Михаила Николаевича, случившаяся этой весной, оставила глубокую рану в его душе, и это порой прорывалось наружу. Дети притихли, Мария Фёдоровна заговорила о каких-то пустяках, а вот Николаю вдруг захотелось треснуть себя по лбу: нужный человек сидел с ним за одним столом. Действительно, Великий князь был безоговорочно верен, совершенно неподкупен, и авторитетнее него человека в Петербурге просто не было. Помимо этого, Николаю не раз доводилось слышать, что дескать своим успехам и победам на Кавказе Михаил Николаевич обязан не собственным дарованиям, а усердию своих подчинённых — что по сути означало, что он умеет подбирать подходящих помощников и исполнителей. Ничего лучшего для успешного отправления должности Государственного контролёра и желать было нельзя.

Великий князь тем временем пришёл в себя, стряхнул философскую мрачность и включился в светскую беседу с Mama. Младшие быстро ожили и резвились вовсю, пользуясь тем, что он и матушка не смотрят, и перекидываясь скатаными изхлебашариками. Ксения [2], как всегда, смотрела на Сандро [3] влюблёнными глазами, а тот пыжился перед ней изо всех сил. Впервые Николай подумал, что это может стать проблемой. Ксения любила его, и мечтала выйти за него замуж. А вот Сандро… Николай знал как никто, что тот не сможет и не захочет ограничиваться одной женщиной, будь она даже дочерью и сестрой императора, а Ксения этого не перенесёт. Прежде это можно было считать проблемой Papa, но теперь… да, с этим тоже придётся что-то делать, причём так, чтобы не задеть чувств Ксении, не потерять дружбу Сандро, и не обидеть дядю Мишу. Боже, как же всё-таки сложно быть императором…

Десерт был съеден, чай выпит, и все разошлись по комнатам для послеобеденного отдыха. У старшего поколения были свои развлечения, а младшее через час собралось, чтобы пойти в набег на городской парк. Снова играли в снежки между собой и с какими-то гимназистами, катали девчонок на санках, лепили снеговиков, возились… Время прошло превесело, и когда начало темнеть — было жаль уходить. Матушка, конечно, была недовольна столь явным нарушением траура… но всерьёз упрекать орду молодёжи, возглавляемую царствующим императором, не решилась.

Вообще, в отношениях с Mama установилось некое равновесие. Она и при батюшке, а сейчас в особенности, желала иметь влияние в государственных вопросах — а Николай не был склонен пускать её дальше некоторых советов по выбору министров, не из вредности, а потому, что сам отвечал за Державу лично и непосредственно перед Богом. С другой стороны, Николаю не доставляла особого удовольствия перспектива общения с представителями иностранных дворов и многочисленными венценосными родственниками на предстоящих похоронах, да и вообще в будущем, и он рад был переложить эти заботы на матушкины плечи. Вишенкой на торте были Гатчинский и Аничков дворцы, которые Николай официально оставил за матушкой, как и Мариинский комитет, и полное содержание императрицы, хотя делать этого вовсе не должен был.

Вследствие всего этого, матушка если и пыталась лезть в государственные дела или проявлять недовольство какими-то действиями своего старшего сына, то делала это весьма мягко, и отступала при первых, почти неуловимых признаках его недовольства. Сейчас она занималась с младшими, а Николай, пользуясь новообретённой независимостью, расположился в курительной с дядей Мишей, сигарой и бутылкой хереса. Не пригласили сюда даже Сандро, занятогораспусканием хвоста перед Ксенией, ну да это было и к лучшему.

1 Тертий Иванович Филиппов, 75 лет, действительный тайный советник, Государственный контролёр с 1889 года. Соучредитель и вице-председатель Императорского православного Палестинского общества, знаток православной веры, защитник староверов, известный собиратель русского фольклора и благотворитель

2 Великая княгиня Ксения Александровна, 16 лет, сестра Николая II

3 Великий князь Александр Михайлович, 25 лет, сын в.к. Михаила Николаевича, друг детства цесаревича Николая Александровича. Лейтенант Российского Императорского флота. В 1890-1891 совершил вместе с братом Сергеем путешествие на Дальний Восток на собственной яхте «Тамара», на Цейлоне встречался с цесаревичем Николаем, бывшем в Восточном путешествии

После непременного за первой рюмкой разговора о погоде, снеге и петербургских туманах, которые Великого князя, всей душой любившего Кавказ, угнетали, Николай вздохнул:

- Да, в тропиках погода совсем другая. Сандро, я слышал, после своего плавания на «Тамаре» всей душой стремится на Цейлон?

Михаил Николаевич тоже тяжело вздохнул. Дети, которых они вместе с женой воспитывали в примерной строгости и верности престолу… не то, чтобы разочаровали его, но всё-таки не вполне оправдали его ожиданий, хотя он ни разу и ни словом им об этом не обмолвился. Петербург сделал слабыми и их тоже. Прежде он считал и своего внучатого племянника типичной современной петербургской размазнёй, но теперь был склонен пересмотреть своё мнение: кажется, покушения и участие в войне исцелили Николая от слабоволия, хотя и не изменили полностью его скромный и тактичный характер. Жаль, что государь Александр Александрович не позволил Сандро и Сержу отправиться на японскую кампанию…

- Да, Ники, Индия и Цейлон просто очаровали его, и он одно время только и говорил, как хотел бы вернуться туда. Он очень любил Кавказ, и жизнь в Петербурге отчаянно его тяготит.

- Честно говоря, дядя Миша, на меня Индия не произвела такого уж приятного впечатления, а вот на Филиппинах мне понравилось. А ведь знаете… - Николай пыхнул сигарой, пригубил херес, и на несколько секунд замолчал, что-то обдумывая. Михаил Николаевич тоже пригубил рюмку тонкого жёлтого хрусталя раз, затем и другой, и наконец дождался: - Знаете, дядя Миша, на Филиппинах мне предлагали выкупить по дешёвке несколько плантаций табака в долинах Кагайян, и сигарную фабрику в Маниле. Оттуда, к примеру, происходят вот эти сигары. Предложение это всё ещё действует, и я раздумывал, кого сделать своим представителем в тропических странах. Помимо филиппинских табачных плантаций, мне кажется интересным приобрести несколько чайных на Цейлоне, возможно — кофейных где-нибудь, да и в Сиаме найдётся, что отправить в Петербург и Одессу. Мне вдруг сейчас пришло в голову, почему бы не предложить этот пост Сандро? Как вы к этому отнесётесь?

Михаил Николаевич был застигнут таким оборотом врасплох, но не показал вида, а притворился, что задумался. Николай совершенно невозмутимо попыхивал ароматной сигарой, пригублял херес, и не торопил его. Между тем, думать было совершенно не о чем, надо было соглашаться. Дело, в которое вкладывает деньги Государь, не может прогореть ни при каких обстоятельствах, будущее Сандро можно считать обеспеченным. Сам сын уже признавался, что не может выносить Петербурга, и намерен просить перевода на Чёрное море. Но и там, опасался Великий князь, его характер доведёт его до столкновения с генерал-адмиралом Алексеем Александровичем, и ничем хорошим это не кончится. Зато в тропических странах его авантюризм может пойти на пользу делу — юг любит дерзких и горячих. А чтобы он больше старался, а не профукал случайно доверенный ему царский капитал…

- Ники, Вы предполагаете вложиться в это предприятие единолично, или собрать товарищество?

- У меня обнаружилось довольно средств на зарубежных счетах, и привлекать капитал со стороны я не видел нужды, но если вы пожелаете войти в долю, дядя Миша, я буду рад. Сандро же я полагал нужным выделить трёх- или пятипроцентный пай вместо жалованья.

-Вы правы, Ники, так он будет больше стараться. Что же до моей доли, то боюсь, что мои капиталы не слишком велики.

- Я полагал для начала вложить в дело порядка двадцати миллионов франков, так что если вы внесёте полмиллиона рублей золотом, это даст вам десятую долю.

- Это вполне возможно. Ники, могу я просить Вас ещё об одном одолжении?

- Конечно, дядя Миша…

-Мой младший сын, Алёша… можем мы привлечь и его к этому делу? Ему чрезвычайно тяжело в Петербурге, особенно теперь…

- Не вижу к этому никаких препятствий, - Николай прекрасно знал и любил пятнадцатилетнего юношу, слишком искреннего и открытого для дворцовой жизни, и отчаянно тосковавшего после смерти его матери: - Мы можем отправить его в путешествие, когда Сандро откроет контору в Маниле, например, и обеспечить ему штат учителей на яхте.

-Это было бы чудесно.

Николай снова пыхнул сигарой, допил херес из рюмки, и налил ещё себе и Великому князю:

- Дядя Миша… теперь пришёл мой черёд просить вас об одолжении, причём никак не связанном с нашим общим делом, а касающемся дел государственных…

- Я весь внимание, Государь…

- Вы не откажете мне, если я попрошу вас принять помимо Государственного совета ещё и Государственный контроль?

Михаил Николаевич не задумался ни на секунду:

- Я готов служить Вам, Государь, на любом месте, где я Вам потребуюсь! Но, к сожалению, я не так много смыслю в финансах и учёте, как может требоваться на этой службе…

- Господь с вами, Михаил Николаевич… вы же не думаете, что Тертий Иванович хоть что-то в них смыслит? Вот уж он поистине ни Богу свечка, ни чёрту кочерга, во всех смыслах… От вас же потребуется обеспечить, чтобы имеющиеся инспекторы не ковыряли пальцем в носу, а рыли носом землю при проверках. Потом останется только убирать тех, кто покажет себя неумелым или нечистым на руку, и заменять их дельными людьми. Ну да не мне вас учить...

- В таком случае, я готов, Государь. Когда прикажете приступить?

- Да прямо завтра, дядя Миша… Илларион Иванович подготовит указы к обеду. Я приказал Тертию Ивановичу начать ревизии в министерстве финансов и по делам о строительстве и выкупе железных дорог, но получил пока лишь сетования о несовершенстве нашего законодательства.

- Государь, так на это надо не сетовать, а благодарить Господа и пользоваться…

Николай приподнял левую бровь, и Великий князь улыбнулся:

- Позвольте рассказать Вам не совсем приличный анекдот… В Кунавине [1], как известно, в каждом доме есть по два дома терпимости, один в первом этаже, другой во втором. Лето, жара, обитательница первого этажа между приёмом посетителей отдыхает у открытого окна в костюме Евы… Проходящий мимо маляр возьми да и мазни кистью где надо или не надо. Шум, крик, городовой, маляра тащат к мировому судье… Тот затрудняется, под какую статью подвести. Секретарь суда шепчет ему: «Подведите под статью о загрязнении мест общественного пользования!»

Николай захохотал так, что в курительную заглянул граф Воронцов, желая убедиться, что всё в порядке. Когда император наконец отсмеялся, Михаил Николаевич продолжил:

- Жизнь, идущая только и непременно в соответствии с законом, просто невозможна. В России законов много, они порой противоречат друг другу, а между ними зияют огромные дыры. Многие этим пользуются в преступных целях — но это отнюдь не значит, что тем же не можете пользоваться Вы, Государь, и Ваши верные слуги. Закон и суд в Ваших руках — дело лишь за Вашей волей и приказом, чтобы обрушить карающий меч правосудия на Ваших врагов, хотя бы и по статье о загрязнении мест общественного пользования. При желании и по ней можно осудить на каторгу…

1 Район Нижнего Новгорода, в то время — местный квартал «красных фонарей»

Глава 10

24 октября, четверг, утро

Едва вернувшись в Петербург поутру, Николай обнаружил ожидающего его Тимашева. Делать нечего, пришлось заняться делами, а кофе приказать подать в кабинет. Министру явно не терпелось поделиться последними новостями, и он заговорил, едва переступив порог:

- Доброго Вам утра, Государь! За вчерашний день тронулось дело по покушению, позволите доложить?

- Докладывайте… - Николай не любил начинать день, не выпив кофе, так что не проявил особого энтузиазма.

- Бугров показал ещё на двух зерноторговцев как соорганизаторов покушения, сведения о них я передал Дружине. Оба схвачены дружинниками прошлой ночью, граф Воронцов должен был вам уже доложить о них.

- Он мне ещё не докладывал по этому делу, Александр Егорович, я поинтересуюсь у него… Что-нибудь ещё?

- Не докладывал, вот как… это любопытно, - Николай ощутил, насколько обеспокоился министр внутренних дел, хотя тон и выражение лица его остались беззаботными. Император, будучи абсолютно не в курсе происходящего, мог только пожать плечами. Впрочем, ему было что сказать и самому:

- Александр Егорович, наша пресса ведь также относится к вашему ведомству?

- Да, Государь, в части надзорной и цензурной — безусловно.

- В таком случае, завтра часам к двум пополудни соберите в Зимнем дворце редакторов и репортёров отечественных газет, я хочу огласить принимаемые нами меры по борьбе с голодом.

На лице Тимашева отразилась богатейшая гамма чувств, отчасти сменяющих друг друга, отчасти существующих одновременно. Недоумение, непонимание, неверие, сомнение, несогласие… однако Александр Егорович был опытным царедворцем, он справился с лицом почти мгновенно, и позволил себе лишь мягкое:

- Это будет существенным новшеством в российской политике, Ваше Величество…

Николай кивнул. Объяснять свои мотивы отнюдь не было его любимым занятием… но, пожалуй, в данном случае стоило это сделать. Даже простые канониры действовали тем лучше, чем больше они понимали, что от них требуется. Министр внутренних дел тем более заслуживал объяснения, особенно в деле столь новом для России и, по мнению Николая, столь важном:

- Александр Егорович, знаете, в какой момент я выиграл японскую кампанию, а Японская империя её проиграла?

- Полагаю, когда пал Токио, Государь?

- Нет, Александр Егорович, намного раньше — когда я дал свою первую conference de presse [1] в Кобе, после второго сражения. Общественное мнение Европы склонилось на нашу сторону, даже британское правительство не предприняло ничего, чтобы предотвратить разгром Японии, хотя всегда деятельно противостояло любому нашему продвижению в Азии. Шанхайская встреча с газетчиками сделала это положение необратимым, а господин Марэ своими репортажами обеспечил дружественность французского, германского, даже британского, а вследствие этого — и китайского нейтралитета. После этого поражение Японии было предопределено и неизбежно, как восход Солнца, вопрос был лишь, как долго мы провозимся. Опять-таки репортаж мсье Марэ дал нам союзника в лице Испании, а дар убеждения Фёдора Васильевича [2] и содействие вице-короля Филиппин позволили набрать орды федератов, которые и повергли Японскую корону в прах.

Николай из скромности умолчал, что именно его августейшее присутствие и слово Белого Царя, Владыки Севера, данное им племенным вождям, позволили привлечь сначала моро, затем даяков, а следом и малайских пиратов. Для азиатских дикарей, как и для сибирских инородцев, и для простого русского мужика, царская кровь отнюдь не была пустым звуком. Вместо этого он, помолчав секунду, добавил:

- Надо будет дать мсье Марэ орден… Однако вернёмся к нашим делам. Вы сами, Александр Егорович, докладывали мне, что официальная наша пресса неумела и неловка, а частная — настроена весьма критически ко всем действиям правительства, и Евгению Михайловичу [3] приходится из кожи вон лезть, искореняя крамолу. Я размышлял над этим, и не вижу иного способа решить эту беду, кроме как обратиться к прессе лично. Быть может, мне удастся разорвать этот порочный круг взаимного недоверия, и склонить их на нашу сторону, сторону русского народа и государства… ну а от тех, кто не пожелает сотрудничать, нам придётся избавиться.

Перед глазами Николая встала пробуждённая воспоминаниями об японской кампании сцена — на встрече с вождями даяков один из них повёл себя непочтительно к Царю Сибирскому, и тогда Дубасов подошёл к нему, выхватил кортик и вскрыл ему горло до самого позвоночника. Больше непочтительности никто проявлять не посмел, а переговоры сразу пошли на лад: дикари убедились, что Белый Царь — это сила, которая не боится действовать. Цесаревичу же адмирал потом сказал: «Мне было донельзя противно, Государь, но от смутьянов надо избавляться сразу, пока они не начали болтать и портить всё стадо.»

Тимашева прагматичный подход императора вполне устроил и убедил: сначала явить прессе лик и волю Государя, а потом избавиться от тех, кто осмелится противоречить ему. Многолетние старания Каткова по нагнетанию полонофобии позволяли обвинить любого смутьяна в работе на польских мятежников и британских агентов, дело было лишь за волей царя. Любимый старым генералом государь Александр Николаевич заигрался в либерализм до смерти, наследовавший ему Александр Александрович был падок на самую примитивную газетную лесть и позволял писакам вроде Каткова и Мещерского вертеть собой… если Николай Александрович сможет решить перезревший вопрос с прессой хоть лаской, хоть таской — его министр исполнит его волю без колебаний.

1 Слово «пресс-конференция» на 1891 год в русском языке не существовало, но во французском и немецком присутствовало

2 Дубасова, командующего Эскадрой Тихого океана

3 Феоктистову, главному цензору

25 октября, пятница, день

Первый блин получился слегка комом — Тимашеву удалось собрать только представителей петербургских газет, да из Москвы примчался давший сотенную взятку паровозной бригаде Гиляровский. «Король московских репортёров» пропустить первую в истории Российской империи царскую conference de presse (или, как назвали её не любившие иностранных слов Николай и Тимашев, «Собрание печати»), разумеется, просто не мог.

В обширном, наспех приведённом в божеский вид зале Зимнего дворца, пустовавшего во всё царствование Александра Александровича, на сколоченном из дубовых досок помосте установили обширный стол, покрытый зелёным сукном. Перед ним широко расставили два десятка стульев, больше представителей прессы не набралось.

Почему стулья были расставлены широко — выяснилось, когда был возглашено появление Государя императора, и присутствовавшие поднялись. Один из репортёров решил блеснуть гражданским мужеством перед лицом тирана, и остался сидеть, но двое стоявших у стены дюжих лакеев подхватили его вместе со стулом и вынесли вон прежде, чем вошёл царь. Тимашев, наблюдавший за залом, усмехнулся — появился первый претендент на закрытие его газетёнки.

Вошли царь и Председатель Комитета министров, и вместе с министром внутренних дел уселись за стол. Николай обвёл взглядом журналистов и заговорил, в нарушение всех протоколов, сам:

- Благодарю вас, господа, что посетили это Собрание. Прошу садиться.

Газетчики опустились на мягкие стулья, император продолжил:

- Мы собрали вас здесь в годину народного бедствия, чтобы вы оказали посильную помощь в борьбе с ним. Кабинет министров, служащие министерства внутренних дел, земских управ и Николаевского Комитета по борьбе с голодом, равно как и простые подданные, прикладывают все возможные усилия на своих местах. Ваша же роль нам видится в том, чтобы быстро и без искажения донести сведения о принимаемых мерах до каждого жителя Российской империи, умеющего читать или способного слушать.

У некоторых щелкопёров при словах «без искажения», которые император выделил тоном, по коже продрал мороз. Репутация молодого царя ещё после японских событий установилась такова, что шуток в отношении своей особы он не ценит и не понимает. Вынос тела вздумавшего фрондировать коллеги по цеху, состоявшийся только что, свидетельствовал о том же. Теперь стало понятно, что в статьях о борьбе с голодом, цитируя слова императора и министров, лучше не ошибаться ни единой буквой. Николай же, сделав секундную паузу, продолжил:

- Особую роль в выполнении этой задачи предстоит сыграть «Сельскому Вестнику». Бесплатный тираж его будет увеличен с первого ноября втрое, с тем, чтобы он доставлялся во все сёла и деревни в пострадавших от голода губерниях. В нём будут в обязательном порядке печататься сведения о завозе и раздаче зерна, бесплатных столовых для голодающих, проведении общественных работ для предоставления заработка нуждающимся. Юрий Михайлович, мы надеемся на вас.

Юрий Михайлович Богушевич, редактор упомянутого «Вестника», зарделся и склонил голову под обратившимися на него взглядами остальных журналистов. До сих пор его газета, хотя и одна из крупнейших в России по тиражам [1], влачила довольно жалкое существование малозначимого приложения к презираемому прогрессивной общественностью «Правительственному Вестнику». Теперь на него возлагал надежды и к нему обращался лично сам Государь…

Император замолчал на секунду, глянул в сторону, и донельзя важный пожилой лакей тут же поднёс ему стакан с чаем. Николай отпил из него, и вдруг усмехнулся и протянул стакан Бунге:

- Это чистый чай, никакого коньяку или рома. Засвидетельствуйте, Николай Христианович…

Пожилой сановник принюхался:

- Да, это чистый чай…

- Благодарю вас… А то господа журналисты ради сенсации напишут, что мне подают коньяк под видом чая…

Бунге и Тимашев рассмеялись, их смех подхватил Гиляровский, не выдержали и захохотали остальные газетчики, только у одного из бумагомарак захолонуло сердце — он имел несчастие в одной из статеек намекнуть, что флотские пристрастили августейшего путешественника к «адвокату» [2]. Проклятый Феоктистов, конечно, статейку зарезал, но императору явно донесли об этом, и теперь борзописец трепетал, ожидая страшных кар от царских сатрапов. Другие акулы пера, бывшие в курсе истории со статейкой, нехорошо косились на своего коллегу, и никому и в голову не пришло, что император просто пошутил, желая разрядить довольно напряжённую атмосферу.

1 К 1891 году 15000 обязательных экземпляров, которые получали все волостные правления в Российской империи, и до 50000 платных подписок. Для сравнения, сверхпопулярный бульварный «Московский листок» имел менее 30000 подписчиков

2 Флотский чай, чёрный с ромом

Как бы там ни было, настроение у журналистов слегка поднялось, а сидевшие за столом перешли от вводной части к практической. Репортёры и редакторы принялись строчить, стараясь не ошибиться ни в единой цифре — выделенные средства, вагоны с зерном и сроки их прибытия на станции. Когда у борзописцев притомилась рука — слово снова взял сам император, разъяснивший порядок оказания помощи бедствующим.

Зерновые раздачи были признаны малодейственными — хлеб у нуждавшихся зачастую забирали за долги местные мироеды, а натурная плата за его доставку от склада до деревни могла достигать 1/3 выдачи. Решено было по возможности от хлебных выдач уходить к организации бесплатных столовых, а крестьянские рабочие руки привлекать к общественным работам на местах, в том числе постройке на станциях и пристанях элеваторов и зерновых складов, а также железнодорожному строительству. Студентам высших учебных заведений разрешалось брать отпуска для участия в помощи на местах с освобождением от платы за обучение, а студентам-медикам — даже особо рекомендовалось, при условии, что они возьмут на себя борьбу с неизбежными вспышками эпидемий в деревнях. Согласование всех усилий имперских и местных властей, земств и добровольцев должен был принять на себя вновь созданный Комитет по борьбе с голодом — и Николай пригласил в зал и представил журналистам его свеженазначенного пресс-атташе. Никому не известный молодой человек коротко поклонился, и сообщил, что будет ежедневно встречаться с прессой, предоставляя сведения о наполнении зерновых складов и потребности в добровольцах в разных уездах.

Российская пресса была совершенно непривычна ни к подобному стилю общения с ней, ни к такой насыщенности этого общения — многие журналисты откровенно поплыли, переутомившись под напором льющихся на них сведений. Император, заметив это, предложил перейти к вопросам. Разом вскочили Мещерский [1], Суворин [2], Буренин [3] и Гиляровский [4], и Николай, знакомый с первым лично, а с остальными тремя по фотографическим портретам, кивнул Суворину, который по представленной утром справке Феоктистова показался ему наиболее приличным человеком:

- Прошу вас, Алексей Сергеевич…

Сказать, что встреча императора и важнейших министров с прессой произвела впечатление на публику — значило бы ничего не сказать. Сам факт встречи был совершенно из ряда вон, но ещё более поразительным показался всем тон этой встречи. Впервые за десятилетия власть показала, что знает, что делает, и действует уверенно и практично, если не сказать прагматично. Это было настолько странно и непривычно после демагогии, метаний и непоследовательности двух предшествующих царствований, что повергло читающую публику в шок.

В либеральной и революционной среде развернулась широчайшая дискуссия. Морочит ли царь голову, и всё кончится пшиком и невнятной сумятицей, как обычно, или он и правда победит голод с той же быстротой и решительностью, с какой расправился с Японской державой? Однако же составы с зерном шли по расписанию, с мест сообщали об их разгрузке и доставке первых партий царского хлеба в наиболее пострадавшие деревни, и сомнений становилось всё меньше.

На субботней встрече с газетчиками пресс-атташе Комитета по борьбе с голодом объявил: в течение недели потребуется восемь тысяч добровольцев в Саратовской, Симбирской и Казанской губерниях, с точными числами по всем уездным городам. Дискуссия в оппозиционной среде достигла небывалого накала, порой переходящего в мордобой. Допустимо ли сотрудничество с властями ради облегчения народных страданий, или необходимо продолжать непримиримую борьбу вплоть до установления конституционного строя, или даже до свержения самодержавия? Однако вести агитацию непримиримым становилось всё сложнее: народ страдал от голода прямо сейчас, и вдруг оказалось, что правительство в кои-то веки действует правильным образом, чтобы ему помочь, а борцы за народное счастье, наоборот, от этого уклоняются. Подобная дихотомия [5] совершенно деморализовала революционное и ультралиберальное студенчество, и не только его, но в значительной степени и либеральную профессуру.

Начиная с понедельника, студенты поодиночке и группами устремились в деканаты, и оттуда в представительства Николаевского комитета, чтобы выбрать себе уезд, и получить прогонные — царь принимал на себя заботу о проезде и продовольствии добровольцев. Это послужило дополнительным источником смущения для прогрессивной молодёжи. Добровольцев из этой среды, впрочем, оказалось сравнительно немного — от силы пара-тройка сотен. Примерно столько же дали трущобы Хитрова рынка — из числа лишившихся места чиновников, пропившихся отставных офицеров и прочих грамотных, но деклассированных элементов, почуявших возможность вновь вырваться к нормальной жизни. Николай, узнав о масштабе студенческого добровольчества, прокомментировал его в разговоре с Тимашевым одной короткой фразой: «Маловато будет». Александр Егорович только развёл руками — прогрессивная молодёжь тоже была субстанцией того разряда, от которого шума несоразмерно много по сравнению с реальной численностью.

1 Издатель-редактор петербургской ультраохранительной газеты «Гражданин»

2 Издатель и автор статей петербургской газеты «Новое время», монархист

3 Автор статей «Нового времени», литературный критик

4 Репортёр и автор статей московской либеральной газеты «Русские ведомости»

5 Дихотомия - категорическая двойственность явления, распадение его на две взаимоисключающие части

Глава 11

28 октября, понедельник

Самому Николаю на какое-то время стало не до добровольцев — с субботы начали прибывать гости на похороны Papa.Первым, разумеется, явилсяAnpapa [1] Кристиан с семейством, за ним понаехали и остальные — от Эдварда, принца Валлийского с супругой [2] и до князя Черногории с дочерьми. Последний хотя бы успел показать себя честным и надёжным союзником, послав на Японскую кампанию с зафрахтованным пароходом роту головорезов-гвардейцев, отличившихся в городских боях при штурме Токио. Из других участников тридцатипятидневной войны прибыл, конечно, кузен Джоржи — единственный, кто представлял на ней армию, флот и королевский дом Греции одним махом. Его Николай хотя бы рад был видеть, от остальных были одни хлопоты…

Сходу отличился Anpapa, в первый же вечер за семейным обедом принявшийся рассуждать о благотворности конституционного режима. Николай искренне попытался понять, какова была бы польза от конституции в сражении при Симоносеки, или в войне с Китаем или Британией, случись такое несчастие, но решительно ничего не смог придумать, и вынужден был деликатно промолчать. Anpapa и anmama, ободрённые его молчанием, вообразили, что он готов прислушаться к их мнению, и возобновили разговор на следующий день. Николай, уже выведенный из терпения выходками кузена Вилли, которого встречал поутру, довольно невежливо буркнул, что кабы вся Россия состояла из одной Петербургской губернии, то есть была размером с Данию, то можно было бы подумать и о конституции… но за Волгой и Уралом пользы от неё не просматривается ни малейшей. Anpapa, кажется, хотя бы задумался, но anmama Луиза совершенно серьёзно поинтересовалась, зачем в таком случае нужны эти земли… Император предпочёл отговориться неотложными делами и откланяться — не доказывать же, что эскимосам Гренландии тоже немного пользы от конституции и парламента Датского королевства.

Кузен Вилли доставлял даже больше проблем, успев до смерти надоесть Николаю ещё утром воскресенья. Эксцентричные выходки, взбалмошность и дурные манеры давно составили германскому императору славу enfant terrible [3] в семье европейских монархов. К счастью, вечером того же дня поездом прибыл австро-венгерский второй наследник Франц Фердинанд, умудрявшийся как-то выносить Вильгельма и даже приятельствовавший с ним, и отвлёк его от досаждения кузену Ники.

Днём понедельника в курительной комнате Аничкова дворца (ремонт в Зимнем как-то затянулся, и ничего ещё не было готово для размещения императора и иностранных гостей) собралось самое наивысшее общество в мире: два императора и два наследника престола величайших мировых монархий. За сигарами и мадерой вердельу расслаблялись императоры Германской и Российской империй, наследник Британской, и второй в линии наследования Австро-Венгерской. Разговор вёлся на немецком — единственном языке, которым владели все четверо [4]. Разница в возрасте [5] нисколько им не мешала, как и разногласия их держав — тут они собрались по другому поводу, и опускаться до решения сиюминутных политических задач было ниже их достоинства. Впрочем, Вильгельм не был бы Вильгельмом, если бы не сворачивал разговор на тему своего (а в равной мере и всех присутствующих) величия.

- Всё-таки императорский титул — наивысший титул в мире, и было нелепо, что мы позволяли каким-то азиатским царькам, - любивший древнюю историю Вилли употребил даже не слово König, а гомеровский термин Bazileus: - также им пользоваться. Ники правильно поступил, что пресёк эту порочную практику.

Глаза присутствовавших устремились на Ники. Действительно, именно он в своём сообщении для прессы после взятия Токио впервые именовал японского микадо не императором, а королём. Николай тоже любил историю и имел своё мнение об императорском титуле, а язык его достаточно развязался от выпитого (откупорили уже третью бутылку мадеры), чтобы это мнение высказать:

-Знаешь ли, Вилли, в Древнем Риме императором сначала называли просто победоносного полководца, заслужившего триумф…

- Тогда тебе этот титул особенно подходит, - фыркнул кайзер, сам втайне мечтавший о воинской славе, подобающей монарху воинственных германцев.

- А потом — правителя одной из двух частей Римской империи, как командующего армией этой части. Это делалось, чтобы привлечь удачу, его как бы заранее объявляли победоносным…

Вилли хмыкнул и пыхнул сигарой, а дядя Эдди посмотрел на Ники с сомнением, не уверенный в правильности его трактовки. Франци пригубил рюмку с мадерой, Николай последовал его примеру, и продолжил:

-Кстати, эта практика продолжается и поныне, странно это или нет… я о двух императорах, не о привлечении удачи. Как у римлян были императоры Запада и Востока, так вот передо мной сидят императоры северных и южныхгерманцев, - у Франца полезли вверх брови при таком заявлении, а Николай увлечённо продолжил:

- Китай сейчас един, но как мне рассказывали,там тоже часто бывали императоры Севера и Юга.Дядя Эдди будет в своё время императором Индии, так там тоже есть мусульманский Север и языческий Юг. Османский падишах делит с персидским шахиншахом власть над магометанами.Под моей властью восточные славяне и половина монгол Чингис-хана, вторая у китайского богдыхана, а с дедушкой Франц-Иосифом и турецким султаном мы тягаемся за южных славян… наособицу глупое занятие, идущее во вред всей Европе, пора бы уже прекратить.

Дядя Эдди рассмеялся:

- Весьма оригинальное толкование императорского титула, Ники!

Франци глубоко задумался о чём-то своём, а Вилли поднял рюмку:

- За нас! За четырёх императоров, властителей мира!

Не поддержать такой тост было невозможно, но вставать никому не хотелось — выпили по-европейски, не чокаясь.

1 Anpapa (фр.) - дедушка. Король Дании Кристиан IX, отец императрицы Марии Фёдоровны

2 Эдуард, принц Уэльский, был женат на Александре Датской, сестре императрицы Марии Фёдоровны

3 Enfant terrible (фр.) - «ужасное дитя» (в переносном смыле), т. е. взрослый человек с манерой поведения неадекватного подростка

4 Франц Фердинанд не имел способностей к языкам и говорил только по-немецки

5 Эдуард, принц Уэльский — 49 лет, Вильгельм II – 32 года, Франц Фердинанд Австрийский-д’Эсте — 27 лет, Николай II – 23 года

Пока монархи поминали покойного Александра Александровича и предавались разговорам о высоком, то есть о себе, в Петербурге творилось что-то странное. Бешеная активность полиции, жандармерии и охранки после происшедшего покушения на молодого императора была вполне ожидаема, и более-менее сообразительные из фартовых и политических постарались покинуть Северную столицу, едва услышав о нём. Смыться удалось не всем, тимашевская старая гвардия старалась вовсю, набивая тюрьмы теми, кто до сих пор успешно скрывался от закона. Однако одновременно происходило и что-то ещё более необычное, исчезали бесследно тут и там мелкие аристократы, купцы и их приказчики, а то и вовсе простые обыватели, ничем не привлекавшие до сих пор внимания даже и собственных соседей. Число таких жертв не превысило и трёх десятков, но шепотки по городу поползли.

Обыватели судачили, что новый царь молод, но рука у него железная, и шутить с ним не стоит — свернёт голову, как японскому микаде, и скажет, что так и было. Более образованная публика, как и положено, сомневалась в личных достоинствах монарха, зато припоминала сатирическую поэму покойного Алексея Константиновича Толстого [1]. Строфа «Яви свой лик, Тимашев, порядок водвори» была памятна многим. В своё время, особенно после отставки Александра Егоровича, над этим было принято посмеиваться… однако «древнее зло вернулось» (с лёгкой руки и болтливого языка Островского фраза пошла в народ), и теперь, не сдерживаемый волей добрейшего государя Александра Николаевича, новый старый министр и правда принялся водворять порядок в дружной компании других деятелей николаевского призыва.

Ещё более образованные слои, либеральничающее высшее чиновничество и вигообразная аристократия [2], с одной стороны с ужасом смотрели на Тимашева, а с другой — с надеждой на Бунге. У того был свой узкий круг общения, состоящий по большей части из равных ему академиков, светил русской науки вроде Менделеева. Некоторые из них проговаривались, что со слов Николая Христиановича молодой государь прислушивается к разумным советам, ведёт себя невероятно демократично, и есть надежда… Что за надежда, никто вслух не произносил, и каждому рисовались картины одна соблазнительнее другой — конституция, парламент и возможность править и воровать, ни за что при этом не отвечая.

Наконец, наивысшие придворные слои, наиболее информированные, почти смыкались в своих ожиданиях с наименее культурными и информированными. Если до воцарения Николая тут господствовало убеждение, что наследник молод, зелен и вообще умом ещё не дошёл, и им можно будет вертеть как заблагорассудится, то после его восшествия на престол мнение весьма быстро сменилось на противоположное. Юный император в путешествии и на войне явно набрался опыта, возмужал, и не соответствовать его требованиям означало мгновенно навлечь на себя опалу, в лучших традициях легендарного Иоанна Грозного.

Даже Великий князь Владимир Александрович почёл за лучшее не только самому вести себя с царём подчёркнуто уважительно, но и осадить занёсшуюся было супругу. Остальные родичи и сановники, глядя на судьбу низвергнутых Дурново, Гюббенета, Филиппова и вовсе бесследно сгинувшего Вышнеградского, последовали его примеру. Лишь особо одарённые уникумы, вроде Великого князя Алексея Александровича, всё ещё пребывали в плену прежних иллюзий.

1 ноября, пятница

Всё проходит, прошли и похороны Государя императора Александра Александровича. Траурная процессия была самой блестящей и великолепной в Европе, от сверкания усеянных бриллиантами орденов рябило в глазах, а мундиры иностранных гостей и придворных напомнили Николаю виденное им в Восточном путешествии павлинье токовище или восточный базар. Чужестранные монархи, концентрация которых в Санкт-Петербурге оказалась явно чрезмерной, успели друг другу смертельно надоесть, и начали разъезжаться тем же вечером. Первым отбыл рассорившийся с Вильгельмом Франц Фердинанд. Детали ссоры были неизвестны, но кто-то из австрийской свиты упоминал мельком, что причиной её стали неловкие слова Вильгельма по поводу австрийского и германского императорских титулов — рассуждения кузена Ники за сигарой и рюмкой мадеры имели весьма неожиданные последствия.

Вслед за Францем потянулись на родину и остальные гости. Дольше всех задержались anpapa et anmama, отчего-то решившие, что внучок Ники нуждается в их поддержке. Конечно, бывать у них в гостях в Копенгагене было весьма забавно, но это отнюдь не означало, что они к месту в Петербурге в разгар борьбы с голодом и перетасовок в правительстве и обществе. Николаю пришлось провести целую комбинацию, использовав своё обаяние, дипломатический талант несколько ожившего Гирса и даже родственные чувства Mama, чтобы сплавить их вместе с ней в Ливадию и на Кавказ. Там в их поддержке и заботе остро нуждался несчастный Георгий, до сих пор борющийся с обострением чахотки. Заодно anpapa et anmama получили возможность посмотреть не только Петербург, но и Россию в целом, и оценить потенциальную благотворность для неё конституции и парламентского режима. Наконец в воскресенье вечером ближайшие родственники отбыли на юг с императорским поездом, а проявивший почти макиавеллиевское коварство Николай проводил их на перроне, и смог вернуться к государственным делам.

4ноября, понедельник

Первым делом Николай пригласил к себе дядю Владимира, и с ним отправился на объезд гвардейских полков, размещённых в столице. Можно было просто прогнать их строем на площади, но молодой император поступил иначе — посетил казармы, пообщался не только с полковниками, но и с офицерами, и даже с простыми гвардейцами, а в своём родном лейб-гусарском полку, куда поспел к обеду, внезапно потребовал подать ему еду из солдатского котла. Еда оказалась превосходна, да Николай нимало в этом и не сомневался — важно было не проверить пищу, а дать почувствовать гвардейцам, что новый император помнит о них и близок к ним.

Это вполне удалось: вечером верный Волков сообщил, что гвардейское офицерство после смотра преисполнено надежд, что молодой царь поведёт их к новым победам, хотя бы и опять на Константинополь, а популярность его в солдатской среде тоже несомненна. На это сработали и результаты японской кампании — ничтожные потери русских армии и флота при достигнутой стремительной победе являли разительный контраст с печальными результатами последней турецкой войны на Балканском театре. По крайней мере гвардейского мятежа можно было не опасаться, что подтверждалось и сведениями Тимашева, и таким образом могло считаться вполне достоверным. Преданность великого князя Владимира Александровича также не было основания подвергать сомнению — сам он императорских амбиций не имел, а своей супруге сумел дать укорот. Николай, которому несколько дней назад в закрытой части императорской библиотеки подвернулась под руку копия с записной книжки прадеда, посвящённой мятежу 14 декабря [3], почувствовал себя успокоенным с этой стороны.

Во вторник с утра приглашение явиться к императору в Аничков к десяти часам получили генерал-адмирал Великий князь Алексей Александрович и Управляющий Морским министерством [4] адмирал Чихачёв [5]. Если для энергичного и деятельного Николая Матвеевича не составило труда отложить дела и немедленно помчаться по вызову, то дядя Алёша прибыть по зову племянника был просто не в состоянии. Накануне он с любимой Зиной Богарне и её мужем славно прошёлся по самым дорогим ресторанам Петербурга, и камердинеру стоило немалых трудов даже просто добудиться его. Бурчания «Какого рожна этому щенку понадобилось спозаранку?..» слуга сделал вид, что не расслышал. В Аничковом дворце он появился в начале двенадцатого, когда Чихачёв уже заканчивал доклад о современном состоянии Российского Императорского флота, и был встречен жизнерадостным приветствием Николая:

- О, дядя Алёша! Я так рад вас видеть! Как вы себя чувствуете, у вас какой-то помятый вид?.. Николай Матвеевич как раз закончил доклад, поедемте смотреть корабли?!..

Дядю Алёшу штормило и без того...

1 «История Государства Российского от Гостомысла до Тимашева», 1868 год. Наиболее известна строфа-рефрен из неё: «Страна наша богата, порядка в ней лишь нет.»

2 «Виги» (Whigs (англ.)) - британские либералы, политическая партия, стоящая на позициях ограниченной монархии и аристократической олигархии

3 В современной терминологии — «восстанию декабристов»

4 При наличии генерал-адмирала (лица императорской крови, командующего Российским Императорским флотом), официально назначался не «полноценный» морской министр, а только Управляющий Морским министерством из военно-морских профессионалов

5 Николай Матвеевич Чихачёв, 61 год, вице-адмирал, Управляющий Морским министерством с 1888 года, до того с 1886 неоднократный и.о. Управляющего. Участник экспедиций Невельского, исследовавших устье Амура, Сахалин и побережье Приморья. В бою не был, линейными кораблями и корабельными соединениями не командовал, за исключением годичного управления Практической эскадрой Балтийского моря в 1884 — 1885 гг

Глава 12

5 ноября, вторник, полдень

Погода стояла премерзкая, с неба то и дело сыпалась вязкая каша мокрого снега, порывами налетал промозглый ветер, солнца за тяжёлыми тучами не было видно вовсе. Алексею Александровичу хотелось единственного — лечь и не просыпаться до вечера, когда можно будет снова пуститься в загул с Зиночкой, но лучащийся жизнерадостностью племянник тащил его за собой, не спрашивая его мнения. В открытом экипаже Великого князя замутило, но он ещё держался… однако стоило спуститься в пляшущий на волнах дежурный паровой катер, как его начало неудержимо тошнить. Для военного моряка, каким Алексей считался с юности, это был позор, но три дюжины распитого вчера шампанского оказались сильнее его воли и незаурядной телесной мощи. Николай покачал головой, но смилостивился:

- Ну что это вы, дядя Алёша… как же так?.. Я так на вас рассчитывал… Должно быть, съели что-то не то вчера? Ладно, кораблики мы с Николаем Матвеевичем посмотрим без вас, отлежитесь пока… Жду вас снова в шесть вечера в Аничковом…

Бравые матросики из экипажа министерского катера помогли Великому князю подняться назад на пирс, и оставили стоять на подгибающихся ногах. Слава Богу, на помощь уже спешили кучер и лакей с его собственной кареты. Катер тем временем уже отвалил.

Адмирал Чихачёв был бывалым царедворцем, ещё в шестидесятые он служил адъютантом у тогдашнего генерал-адмирала Константина Николаевича, ныне угасающего в немощи и забвении в тиши Константиновского дворца… и сейчас он нутром чуял: что-то не то. Подобное бывало разве что при незабвенном Николае Павловиче, в последние же два царствования — НИ-КОГ-ДА. Сам Государь, лично, без предупреждения от него самого или кого-нибудь при Дворе, поднял генерал-адмирала и Управляющего министерством и, не дав им никого уведомить, потащил на катере смотреть флот? У нас что, швед под Петербургом, или французы завтра будут под Севастополем? А ведь флот-то к Высочайшему смотру вовсе не готов. Только все расслабились после отбытия иностранных гостей...

Николаю Матвеевичу хотелось схватиться за голову и застонать, но он удержался. Чихачёв ни разу не был в бою, он был никаким флотоводцем, посредственным исследователем, недурным, но не более, администратором… но он был опытным придворным, и отказать ему в уме, образованности и смекалке не решился бы никто. Новый царь ведёт дела по-новому, беря пример с прадеда Николая Павловича и даже с, не к ночи будь помянут, великого Петра Алексеевича, а то и (свят, свят) с Иоанна Васильевича? Ну так что же, и при дворах сих крутонравных государей люди годами властвовали и процветали. Николай же Александрович вовсе не таков, он добр и деликатен, а что спрашивает дело, а не пустую болтовню — так адмирал любил заниматься делом, и нисколько его не боялся. Просто надо сменить манеру, и не пытаться втирать очки императору, как двум предыдущим. Дурново вовремя сообразил и признал свои ошибки, и ничего, даже место в Государственном совете получил, живёт и радуется, неустанно прославляя царскую милость. На флоте всё не так безнадёжно, как во внутренних делах… глядишь, удастся и вовсе — уложить на плаху голову обожаемого Алексея Александровича, а самому остаться при должности и чине.

Катер спешил к Кронштадту, раздвигая носом шипящую шугу [1], а Николай Матвеевич воспрянул духом, выстраивая мысли о том, как можно подать императору состояние кораблей, стоящих на кронштадтском рейде.

Посредине рейда замерли громады трёх броненосцев, красы и гордости русской Балтики — низкого, распластавшегося по скрытой туманом тёмно-серой воде старика «Петра Великого», и бесформенных, больше похожих на крепостные форты, ощетинившихся пушками новёхоньких «Александра» и «Николая», ставших на флоте из сына и отца братьями. В стороне виднелся сквозь поднимающийся над морем туман третий и последний современный крупный боевой корабль России на Балтике — фрегат «Адмирал Корнилов». Чихачёв при взгляде на могучие броненосцы почувствовал прилив энтузиазма, но вместе с тем ощутил беспокойство — приближение их катера всё ещё не было замечено.

Николай смотрел на них несколько другими глазами. «Пётр», вокруг которого пресса поднимала в своё время столько шума, со своими короткоствольными пушками годился разве что пугать германское старьё, с трудом держащееся на воде при свежем ветре [2]. Что же касалось «деда» и «прадеда»… девиз «малостоящие», под которым их создали, можно было трактовать не только в финансовом смысле. Корабли, строившиеся в противовес британским броненосцам семидесятых, смотрелись неплохо в сравнении с ними, но на дворе уже были девяностые, а их ещё только вводили в строй. Кроме того, их было двое, а англичан — больше двух десятков…

Император повернул голову и посмотрел на министра:

- Не пора ли было бы уже заметить наш катер?

- Туман, Ваше Императорское Величество, нас просто не видно…

- Говорите просто «Ваше Величество», Николай Матвеевич.

К счастью, с «Николая» наконец заметили приближающийся катер, на его палубе поднялась суета.

- Вот на «Николая» и правьте, - усмехнулся царь: - Добавим им веселья…

1 Снего-ледяная смесь на поверхности воды, начинающий формироваться лёд

2 Флот Германской империи на 1891 год состоял из кораблей, не уступающих «Петру» возрастом, уступающих конструктивно, и обладающих крайне сомнительной мореходностью. По сути, германский флот был примерно равен полгода как пущенному на дно японскому, разве что несколько многочисленней. Другое дело, чего и сколько находилось в России и Германии в постройке...

Шутка удалась на славу — капитан Гильтебрандт, назначенный месяц назад ещё и командиром 15-го флотского экипажа, был на берегу, а старшего помощника не успели позвать из глубин корабля, где он руководил достроечными работами. Царя и Управляющего Морским министерством встретили три матроса и подбоцман. Впрочем, нижние чины в лучших традициях русского флота проявили смекалку и инициативу, вполне удачно изобразив почётный караул. Подбоцман даже отдал рапорт о состоянии корабля, ничуть, на взгляд Николая, не уступавший неоднократно слышанным им капитанским. Чихачёв из-за спины императора показывал унтеру кулак, но тот нимало не смутился, а получив царское:

- Благодарю за службу, братец, передай старпому, что я тебя представляю к отличию! - и вовсе расцвёл и принял донельзя молодцеватый вид. Однако же из офицеров никто пока так и не появился, и Николай вновь обратился к подбоцману:

- А как тебя зовут, братец?

- Архип Осипов Кузнецов, Ваше Императорское Величество!

- Ну так что же, Архип Осипович, покажи тогда ты мне корабль, раз ты здесь старший по чину…

Адмирал Чихачёв, стоявший позади императора, не выдержал и всё-таки схватился за голову.

Архип Осипович служил на флоте третий десяток лет, а на «Николае» - с момента, когда на него допустили флотских, и показать корабль был способен не хуже капитана. Император первым делом, как бывалый морской артиллерист, потребовал отвести его в батарею. Батарея в целом была неплоха, отличаясь от батареи «Нахимова» разве тем, что была попросторнее. Николай попытался представить, как вёл бы подобный симоносекскому бой в ней. В целом получалось хуже, чем на фрегате. Носовые и кормовые шестидюймовки обречены были действовать независимо от остальной батареи. Девятидюймовки могли быть полезны в бою с броненосцами, но отражать массированную минную атаку мало годились. Две оставшиеся шестидюймовки на борт создать плотность огня, способную топить миноносцы одним залпом, уже вряд ли могли, а втиснутые в полуказематы между шестидюймовками скорострельные 47-миллиметровки больше помешали бы при отражении минной атаки, чем помогли. Их место явно было на верхней палубе, да и вообще, Николай испытывал глубокие сомнения в какой-либо их пользе, которые и высказал Чихачёву немедля:

- Николай Матвеевич, я по опыту знаю, что стотонный миноносец ни полутора-, ни двух-без-четверти-дюймовками Гочкисса не остановить, сколько его из них ни поливай. Любому более крупному кораблю на их ядра тем более плевать. Чем мы можем их заменить?

Чихачёв был глубочайшим образом удивлён как терминологией царя, так и тем, что тот вообще что-то понимает в боевой практике. И прежний генерал-адмирал Константин Николаевич, и нынешний Алексей Александрович хотя и были настоящими моряками, но в деле никогда не бывали, как, собственно, и сам Николай Матвеевич. Оттого и заботы их были о том, чтобы всё выглядело красиво, и стоило подешевле, Государь же думал совсем о другом, непривычном. Впрочем, с ответом министр не промедлил:

- По воле Вашего родителя, Ваше Величество, государя Александра Александровича, нами приобретён патент на 75-миллиметровую новейшую патронную пушку системы Канэ, совместно со 120-миллиметровой и шестидюймовой пушками.

- Отлично, надо будет проверить её в деле. Подготовьте орудие, патронов побольше, и какой-нибудь негодный миноносец для расстрела, и сообщите мне.

- Слушаюсь, Ваше Величество! - Чихачёв не стал вдаваться в подробности о том, что ни пушки, ни патронов, ни даже их чертежей в России сейчас нет. Царь спрашивает дело, а не болтовню — будем ему соответствовать… надо всего лишь отправить телеграммы морскому агенту во Франции и директору фирмы Шнейдера [1], чтобы выслали орудие и две… нет, три сотни патронов для царских стрельб ближайшим почтовым пароходом. А ведь предлагали же французы "демонстрационный образец", но ведь сам же и отказался из экономии...

К этому времени в батарее появился как мичман-артиллерист, ей заведовавший, так и старший офицер броненосца, которого Чихачёв не замедлил представить императору. Тот, пожав офицерам руки, обратился к застывшему рядом навытяжку подбоцману:

- Благодарю за службу, Архип Осипович! Роберт Робертович, представьте молодца к награде. А теперь покажите мне башню…

1 Предприятие Гюстава Канэ было к тому времени перекуплено обществом "Forges et chantiers de la Méditerranée", частью военно-промышленного концерна «Шнейдер и компания»

Великий князь Алексей Александрович к шести вечера проспался и обрёл способность действовать и мыслить, насколько это было в его силах и обычае. Когда-то это был дельный моряк, невеликого ума, зато громадного роста и могучего сложения, силач и отважный человек, доброй души и чистого сердца, обаятельный и искренне любящий жизнь, родителей и юную фрейлину Жуковскую. Однако августейший батюшка его, государь Александр Николаевич, разрушил его несостоявшееся семейное счастье, не признав заключённый втайне брак и принудив влюблённых молодых людей расстаться. Алексей Александрович внутренне не то чтобы озлобился, но как-то надломился, и покатился по наклонной. Официально он так и не женился, флотом и вообще каким-либо делом интересоваться перестал, посвящая все свои силы кутежам и ухлёстыванию за очередной пассией, а то и несколькими сразу. Обаяние его почти не убыло, а по вкусам женского общества того времени он считался исключительным красавцем, и в Париже его любовно называли Beau Brummel – “очаровательный медведь». Ещё бы — ведь в каждый свой приезд в Париж он спускал по сотне тысяч золотом, а то и не по одной. В Петербурге масштаб его трат был немногим меньше, и то лишь потому, что брату императора многое доставалось просто даром.

Само собой, не столь уж большого великокняжеского содержания никак не могло хватить при подобном образе жизни, и расплачивался за это флот, во главе которого Алексея поставил воцарившийся десять лет назад брат. У моряков, оценивших его заботу, недюжинную мощь и «выдающиеся» умственные способности, генерал-адмирал получил не менее любовное прозвище «семь пудов августейшего мяса». Брат отдал ему флот «в кормление», но за состояние его никогда не спрашивал, и Алексею отродясь не приходило в голову, что как генерал-адмирал он отвечает не только за растрачивание казённых средств… да и вообще хоть за что-то отвечает. По сути, жизнь для него была таким же бесконечным праздником, как для цесаревича Ники до пресловутого инцидента в Оцу, только праздником с червоточинкой, для взрослых.

Проснувшемуся Алексею больше всего хотелось продолжить загул с четой Лейхтенбергских, однако брат Владимир что-то там говорил насчёт племянника, хотя и не удавалось вспомнить в деталях, что именно, а к мнению брата Алексей обычно прислушивался… в общем, приглашение императора он не стал игнорировать, хотя по своему обыкновению и опоздал. Пребывать в трезвом состоянии для Великого князя тоже было слишком непривычно, особенно к вечеру, так что за пятичасовым чаем он распил пару бутылок шампанского под закуску из четырёх блюд. При его комплекции и привычке это было как слону дробина [1], так что в Аничков он вошёл в двадцать минут седьмого бодро и энергично, хотя и не в лучшем расположении духа.

Лакеи тут же проводили Алексея в курительную комнату, где сидящий в уютном глубоком кресле племянник приветствовал его плавным жестом руки, держащей рюмку с мадерой:

- Проходите, дядя Алёша, садитесь, выпейте со мной…

На столике рядом с императорским креслом курилась в хрустальной пепельнице ароматным дымком лёгкая манильская сигара, с другой стороны стояла в подставке ставшая уже знаменитой трость с сияющим бронзовым набалдашником. Сам император успел не только осмотреть корабли и вернуться, но и сменить адмиральский мундир на твидовый костюм.

Алексей налил себе полный бокал коньяку — мадера была вовсе не в его вкусе, и опустился в кресло напротив, тут же основательно приложившись к нему. Николай пригубил свою рюмку, поставил на столик, пыхнул сигарой, и отложил и её:

- Дядя Алёша… я посмотрел наш флот… ещё не весь, только броненосцы и «Корнилова». Это не то, что мне нужно.

Генерал-адмирал снова отпил из бокала, пытаясь понять, какое отношение это имеет к нему. Коньяк был настолько хорош, что закусывать его не требовалось. Николай снова взял сигару, по-гвардейски выпустил аккуратное колечко дыма, мягким табачным ароматом разошедшееся по комнате, и опять опустил её на хрустальную пепельницу:

- Мне нужен такой флот, который мог бы заставить любого вошедшего на Балтику противника бежать и прятаться. К сожалению, нашими кораблями, даже новейшими, можно напугать только шведов и датчан… даже немцы через несколько лет смогут без труда загнать наши броненосцы в Кронштадт. Про англичан и говорить не приходится… от их эскадр нашему флоту вновь, как повелось с петровских времён, придётся шхериться.

Алексей о таких вещах, как война, не задумывался ни разу в жизни, и сейчас пребывал в тягостном недоумении — зачем племянник ему всё это говорит? Непривычное напряжение мыслительной деятельности заставило его вновь неосознанно приложиться к бокалу, который как-то незаметно опустел. Рукам Великого князя не требовалось даже давать команду, они вновь наполнили бокал совершенно без участия разума. Николай тем временем пригубил рюмку, выпустил ещё колечко дыма, и вдруг спросил:

- Дядя Алёша, каково ваше мнение по этому вопросу?

- Отличный коньяк, - мгновенно ответил генерал-адмирал.

- Да, мне тоже он понравился. Мадера тоже недурна, рекомендую… - Николай умел поддержать беседу на любом уровне содержательности, однако теперь настал его черёд погрузиться в недоумение. С дядей Алёшей он до сих пор встречался только в семейной обстановке, и знал его как милейшего и добродушнейшего родственника, как с генерал-адмиралом же он с ним общался впервые. Несколько минут прошли в молчании. Алексей стремительно приканчивал второй бокал коньяку, рассчитывая добить его и отправиться к любимой Зиночке и её мужу. Зачем он понадобился племяннику, осталось для него загадкой. Николай, в свою очередь, пытался понять образ действия и мотивы своего родственника. Тот управился со вторым бокалом коньяка, плеснул себе ещё треть бокала «на дорожку», залпом выпил, поднялся и сказал:

- Я, пожалуй, пойду, Ники…

- Да, дядя Алёша, идите, конечно…

1 В.к. Алексей Александрович при росте около 190 см весил до 110 кг

Глава 13

6 ноября, среда

Ранним утром в Морское министерство доставили из министерства Двора свеженький, подписанный накануне вечером императорский рескрипт. В нём сообщалось, что император «в неизменной заботе о флоте и моряках Российских всемилостивейше соизволил принять на себя непосредственное о них попечение и сопряжённый с сим чин генерал-адмирала», Алексей же Александрович другим рескриптом получал полную отставку от всех постов и чинов, а третьим объявлялось о предписанной В.к. Михаилу Николаевичу как главе Госконтроля ревизии расходов Морского министерства.

Чихачёв к такому обороту был после вчерашнего смотра кораблей вполне готов, ко всем внеплановым расходам по «великокняжеской статье» у него имелись своевременно подсунутые Алексею на подпись расписки, и он немедля послал курьера к Михаилу Николаевичу, чтобы договориться о личной встрече. Её, однако, не потребовалось — ревизоры явились сразу после девяти.

Алексею Александровичу тоже была отправлена копия рескрипта об его отставке, однако Великий князь не имел обыкновения читать адресованную ему корреспонденцию. О том, что в его жизни что-то изменилось, он узнал лишь под вечер, когда заехал к Чихачёву пополнить запасы наличности. Тот приветствовал его с прежней подобострастностью, однако в выдаче денег решительно отказал:

- Ваше Императорское высочество, покорнейше прошу меня извинить, однако кредит по линии Морского министерства для Вас, увы, закрылся…

Алексей сначала не поверил своим ушам, но потом, убедившись, что адмирал даже не собирается отпирать сейф, заворчал, как настоящий медведь:

- Это ещё почему?..

- Так ведь чин генерал-адмирала Государь соизволил взять на себя, а Вы теперь в полной отставке… В выдаче же Вам денег мне Его Императорским высочеством Великим князем Михаилом Николаевичем предписано безоговорочно отказывать, вот, извольте взглянуть…

Алексей Александрович отшвырнул какую-то там бумажку, даже не взглянув. Однако Чихачёв явно был настроен всерьёз, и не привыкший встречать ни малейшего противоречия Великий князь даже несколько растерялся. Николай Матвеевич, как бывалый царедворец, сделал значительную мину, чуть подался вперёд, и прошептал едва слышно:

- Съездите к Государю, может, он передумает…

Алексей вляпался в приготовленную для него ловушку с головой. Рыкнув на Чихачёва:

- Смотри у меня!.., - он торопливо устремился к ожидающему его экипажу. Адмирал, глядя в окно на отъезжающую карету, от нахлынувших чувств промокнул глаза платочком и помахал им вслед, словно Василиса в слышанной в детстве от кормилицы народной сказке. Чувства, которые он испытывал к Алексею Александровичу, было совершенно невозможно описать словами.

Был седьмой час вечера, и Николай по образовавшемуся с начала недели обыкновению отдыхал в курительной комнате с сигарой и рюмкой мадеры. Отправляться к обеду сразу из-за рабочего стола показалось ему, оставшемуся во дворце в одиночестве и не связанному более ритмом жизни Mama и других родственников, дурной практикой, мало способствующей приятному аппетиту и удачному пищеварению. Некоторая пауза между работой и обедом позволяла с одной стороны подвести итоги сделанному за день, а с другой расслабиться и приготовиться получить удовольствие за обеденным столом. Батюшкин аскетизм и несколько нарочитая простонародность в выборе блюд были Николаю вовсе не близки, он этой кухни наелся до оскомины в детстве, и поварам после отъезда гостей и родственников была дана полная воля. Те старались оправдать оказанное им доверие.

Тяжёлые шаги дяди Алёши были отлично слышны и прекрасно узнаваемы издалека. Дверь курительной он толкнул с такой силой, что она распахнулась настежь, ударилась об стену и с грохотом захлопнулась за его спиной. Николай со вздохом поставил рюмку на столик и поднялся из кресла навстречу ворвавшемуся в комнату великану. Правая рука его совершенно автоматически легла на холодный бронзовый набалдашник стоящей рядом трости.

Генерал Черевин беседовал с дежурным офицером внешней охраны, когда бледный лакей влетел в караулку и сообщил о прибытии Великого князя «сильно не в духе». Пётр Александрович немедленно бросился в курительную, офицер и присутствовавшие караульные лейб-гусары за ним. Ещё из коридора они услышали требовательный голос императора:

- Доктора сюда, скорей!

Дежурный офицер по знаку Черевина бросился за Гиршем, остальные вслед за генералом влетели в курительную, вновь с грохотом распахнув дверь. Николай стоял на одном колене рядом с распростёршимся на полу громадным телом Алексея Александровича, глядя тому в бледное лицо и с сожалением качая головой. При появлении охраны он поднялся и посмотрел Черевину в глаза:

- Где доктор, Пётр Александрович? Дяде Алёше стало дурно, он потерял сознание и сильно ударился, когда упал. Пусть Густав Иванович посмотрит его немедля!

Начальник императорской охраны был, разумеется, в курсе всех деталей имевших прежде место покушений на Николая Александровича; первым делом он бросил взгляд на набалдашник стоящей в подставке трости. Тот был идеально чист и сиял отполированной бронзой. Император проследил за его взглядом, затем глаза его вновь встретились с генеральскими:

- Пётр Александрович, раз уж вы об этом — будьте любезны обеспечить, чтобы никто не мог внезапно ворваться в комнату, где я нахожусь. Вы меня поняли?

В добрых голубых глазах Николая что-то изменилось, и Черевин увидел в них отражение стылого плаца, и облепленную мокрым снегом виселицу посреди него. Петля захлестнулась на его шее, дыхание перехватило, и прежде лишь читавший и слышавший о таком генерал пошатнулся, пытаясь расслабить внезапно задеревеневшую гортань. Император отвёл глаза, Пётр Александрович едва успел выпрямить подкашивающиеся ноги, когда в курительную вбежал доктор Гирш, тут же упавший на колени рядом с головой Великого князя и принявшийся проверять его пульс. Начальник царской охраны с трудом выровнял дыхание, и вдруг почувствовал себя лишним, ненужным. Какая трость, какие следы крови? Императору не была нужна ни охрана, ни оружие — любого, покусившегося на него или прогневавшего его, можно было смело записывать в самоубийцы. Тимашев и Дубасов говорили правду, сам Господь защищает следующего Его велениям помазанника, и никому не даст его в обиду.

8 ноября, пятница

Знакомство с Балтийским флотом и кораблестроительными предприятиями оставило у Николая не лучшее впечатление, и на пятницу он назначил совет по военно-морским делам. Некоторых участников он пригласил лично, Чихачёву также было предоставлено пригласить кого тот сочтёт нужным, такое же право Николай предоставил и тем, кого вызвал сам - Макарову и Кази. В результате в одном из уже приведённых в надлежащий вид залов Зимнего дворца собралась настоящая солянка из двух десятков военных моряков и кораблестроителей всех возрастов и чинов. Чтобы избежать переливания из пустого в порожнее, обозначить идею совета и свои требования, Николай начал совет со своей речи:

- Господа, добрый день. Я осмотрел большую часть флота, несколько верфей, ознакомился с бумажной стороной дела, и решил встретиться с вами, кто на нём служит, и кто его строит. Флот, что бы там ни говорили, есть равноважная армии часть русского воинства, без него немыслимо само существование Государства Российского как мировой державы, а стоит он хотя и дорого, но победу может добыть быстро и малой кровью в сравнении с сухопутной войной.

По мнению моему, Фёдора Васильевича и Генриха Фаддеевича, совместно нами выработанному, - привычка Николая называть людей даже за глаза по имени и отчеству могла бы сконфузить слушателей, однако японская кампания окончилась недавно, и имена эти были на слуху, так что все поняли, о ком идёт речь [1]: - построить действенный флот можно двумя способами.

Можно выстроить флот, который настолько грозен на вид, что никто не рискнёт бросить ему вызов. При этом неважно становится, насколько действительно хороши твои корабли. По этому пути следует британский Королевский флот. Однако же этот путь стоит чрезвычайно дорого, Российская держава такими свободными средствами не располагает. Кроме того, как я убедился лично, всегда может найтись сумасшедший, который бросит такому флоту вызов. Японский флот был ничтожен в сравнении с нашей Эскадрой, однако же одержимые безумной гордыней самураи нападали на меня и Эскадру раз за разом, пока не были стёрты с лица земли.

Это приводит нас ко второму варианту. Можно выстроить флот, который будет достаточно силён, чтобы причинить любому врагу непоправимый ущерб. Такой флот не обязательно должен быть многочислен или грозен на вид - однако чтобы быть действенной силой, такой флот должен быть хорошо продуманным, правильно организованным, и с умом управляемым.

Осмотрев наш Балтийский флот, я пришёл к выводу, что он выстроен по третьему варианту. Корабли наши немногочисленны, слабы, и выстроены по большей части, что называется, без царя в голове. Такой флот словно просит - "напади на меня". Угрозой он может быть разве для шведов и датчан, которые нам и без того не угрожают. Против британских и французских эскадр он будет так же бессилен, как и в Крымскую войну. Даже германцам, судя по их кораблестроительной программе, он перестанет быть соперником через несколько лет.

По залу, начиная с фразы "без царя в голове", загулял ропот. То, что Балтийский флот не соперник ни французскому, ни британскому, было очевидно всем. Те, кто был знаком с судостроением Второго рейха, не могли оспорить и последнего утверждения. Самой обидной была характеристика не сравнительная, а относящаяся к уже построенным русским кораблям, хотя и с ней некоторые, особенно среди практических кораблестроителей, вынуждены были скрепя сердце согласиться. Николаю, прекрасно осознававшему всю обидность своих слов, было нелегко их произнести - но иметь слабый флот, неспособный выиграть войну, но стоящий при этом огромных денег, ему было куда неприятнее, чем обидеть кого-нибудь из адмиралов. Россия, имеющая чудовищной протяжённости границу с Германией, Австрией, Турцией и Китаем - как ни крути, сухопутная держава, и единственное оправдание существованию у неё океанского флота - его способность отразить любую морскую державу. Нет этой способности - и флот становится из защиты обузой, только ослабляющей страну.

Николай отпил чаю из приготовленного для него стакана и обвёл собравшихся взглядом, шум начал стихать.

- Раз уж наш флот по сю пору строился без царя в голове, мне придётся приложить голову к нему самолично, благо по воле Божией мне довелось получить некоторую практику, - после этих слов шум в зале улёгся окончательно. Присутствовавшие могли быть разного возраста и разных взглядов, но дураков среди них не было. Все они и оценили каламбур, и понимали неординарность ситуации - собравший их император по невероятному стечению обстоятельств стал самым опытным боевым морским офицером в Петербурге, с опытом ни много ни мало, а трёх морских сражений и двух десантных операций. Во всей стране выше него в отношении опыта именно современной морской войны стоял разве Дубасов, а наравне - ещё несколько участвовавших в тех же боях офицеров. Да что там, во всём мире никто не мог бы соперничать с Государем, пустившим на дно полдюжины кораблей от миноносца и до броненосца, даже если принять в расчёт и бесконечно воюющих чилийцев с перуанцами [2]. Даже Макаров, считавшийся видным морским теоретиком и заносившийся по поводу своих успехов в турецкую войну, в линейном бою броненосных эскадр не был никогда, и в присутствии императора имел лишь право почтительно внимать его боевому опыту. Настроение в зале переменилось, и Николай продолжил:

- Посему, прошу вас выслушать, на каких принципах я намерен построить наш флот. После этого желающие смогут высказать свои соображения, а к детальному обсуждению мы перейдём на следующем Совете, до которого у вас будет время всё обдумать.

Первое. Главное, ради чего флот создаётся — это бой, и именно на действенность в бою будет поверяться всё, что мы будем делать. Все остальные соображения — экономия, ценз и прочее — сугубо вторичны. Всё, что способствует победе в бою — хорошо, всё, что препятствует ей или отдаляет её — плохо, будь то конструкция корабля, организация министерства, выучка экипажа или личные свойства адмирала.

Отсюда, второе. Осмотрев наши корабли, я пришёл к печальному выводу, что при их создании весьма немного задумывались, каковы они будут в бою. Отныне при создании любого проекта боевого корабля надлежит тщательнейше обдумать, как оный будет противостоять снарядам вероятных противников на современных и перспективных дистанциях боя, и чем он будет им отвечать. Относительно кораблей, находящихся на стапелях, необходимо эту работу провести безотлагательно, пока мы можем что-то изменить, а для уже построенных рассчитать, как мы можем повысить их боевую устойчивость и огневую мощь.

Третье.Если проект корабля будет тщательно и всесторонне продуман — не будет нужды его изменять во всё время постройки, и осуществляться он будет быстро и качественно. Строить броненосец или фрегат по восемь лет мы не будем, должно быть довольно и четырёх.

В той стороне зала, где сидели кораблестроители, возникло заметное волнение. Заулыбались только директор Балтийского завода Кази, да приглашённые им Пётр Титов с Франко-русского и сидящий рядом с ним молодой Крылов. Император сделал ещё глоток чаю и продолжил, всем недовольным пришлось замолчать:

- Четвёртое. Мне представляется, что управление флотом, как верховное, так и флотами на театрах военных действий, не вполне практично и разумно устроено. Изменения я решил начать с головы, взяв общее попечение о флоте на себя. Великий князь Алексей Александрович от всех связанных с флотом обязанностей был мной освобождён, - при этих словах с той стороны, где сидели морские офицеры помоложе, донеслось «Слава тебе, Господи!», а со стороны кораблестроителей «Не чаяли дождаться...». Популярность дяди Алёши на флоте была, судя по всему, не слишком высока. Николай, чуть поморщившись, продолжил:

- Я предполагаю, что изменить придётся многое, и жду от вас дельных предложений по новой организации, с обоснованием, как эта организация будет действовать на практике.

И, наконец, пятое. Корабли — это важно, но те, кто на них идёт в бой — ещё важнее. Посему всех от адмирала и до последнего трюмного матроса мы будем учить и проверять на то, насколько они готовы и способны идти в бой и побеждать. На этом изложение общих принципов строительства флота я закончил, прошу задавать вопросы.

На несколько секунд над залом повисла тишина, затем поднялся Пётр Акиндинович Титов, человек простой, но заслуженный, и мало чего боящийся:

- Ваше Величество, позвольте спросить, каков должен быть по Вашему мнению идеальный боевой корабль?

- Идеал недостижим, наши же требования к броненосцу и броненосному фрегату таковы: огонь его орудий должен легко управляться и обеспечивать стрельбу по цели бортовыми или полубортовыми залпами. Мощь огня должна быть достаточной, чтобы при верной стрельбе добиваться полной небоеспособности вражеского миноносца с одного залпа, корвета с двух-четырёх, броненосного корабля равного нашему ранга не более чем с десяти. За время этих десяти залпов защита корпуса должна обеспечить сохранение плавучести и управляемости под огнём равного корабля, а защита артиллерии — сохранение в действии не менее чем двух третей основных орудий подбойного борта. Скорость должна обеспечить за нашим кораблём право выбора дистанции. Я достаточно ясно излагаю?

- Исчерпывающе ясно, Ваше Величество! - кроме Титова, во всей полноте мысль императора успели уловить два-три человека, но Петру Акиндиновичу пояснений не требовалось точно. Присутствовавший тут же Кутейников, общепризнанно самый образованный корабельный инженер Петербурга, в очередной раз горько позавидовал чутью уже пожилого кораблестроителя. Николай лишь кивнул:

- Благодарю. Формулировка принадлежит Генриху Фаддеевичу Цывинскому. Корветы и миноносцы же, по нашему мнению, окажутся расходным материалом в полномасштабной войне, и их конструкция должна обеспечивать в первую очередь дешевизну и быстроту их строительства, а также их высокую скорость, и действенность их торпедного вооружения. Для корвета добавляется также требование об остановке миноносца одним залпом.

- Благодарю, Ваше Императорское Величество. Спроектировать корабль по столь точным и исчерпывающим требованиям не представит трудности.

Произнеси эти слова кто-нибудь другой, и они выглядели бы пустой болтовнёй, но в устах Титова, спроектировавшего вступающий в строй «Император Николай I» и строящийся «Наварин», это была даже не похвала, а констатация факта.

- Вот и отлично, Пётр Акиндинович, я рассчитываю на вас.

Большинству присутствующих стало ясно, что с Титовым император уже встречался и беседовал, хотя многие заподозрили что-то ещё при первых словах судостроителя.

1 Фёдор Васильевич Дубасов, командующий Эскадрой Тихого океана, победитель при Кобе и Симоносеки; Генрих Фаддеевич Цывинский, старший офицер, затем капитан полуброненосного фрегата "Владимир Мономах"

2 Флоты Чили и Перу воевали постоянно с момента обретения этими странами независимости, и в отношении боевой практики стояли куда выше европейских, хотя и бесконечно уступали европейским в теоретической и учебной подготовке

Глава 14

10 ноября, воскресенье

Неделя была долгая и нервная, Николаю пришлось и объезжать гвардейские полки, и осматривать флот, и посещать верфи, и встречаться с министрами, и вести телеграфную переписку с Анисьиным, объезжающим голодающие губернии и решающим неотложные вопросы на местах, наконец. Слава Богу, везде дело двигалось… но к вечеру субботы император почувствовал, что ему нужен отдых.

Недолго думая, Николай бросил клич, и отправился в Гатчину. Часть приглашённых успела на вечерний поезд, так что поездка прошла превесело, не хуже, чем в прошлый раз. Нынче Николай собирал «картофельное» общество намеренно и в расширенном составе. Помимо графят Воронцовых-Дашковых, собственно и именовавшихся «картофелем» в узком смысле, были приглашены и Михайловичи, и Шереметевы с Долгорукой, и даже не входящие обычно и в расширенный «картофель», но всё равно близкие к нему молодые Барятинские и Нарышкины. Не хватало разве Георгия и Ксении, но они были далеко, на юге…

Граф Илларион Иванович [1] на этот раз не поехал, поняв замысел Государя и не желая стеснять своим присутствием развесёлую компанию, благо гатчинская прислуга была вполне надёжна и не нуждалась в мелочной опеке. Молодёжь начала веселиться ещё в поезде, затем прокатилась гурьбой по парку, и продолжилагулеванить во дворце. Пили только для настроения, а больше носились, шутили, играли и тискались — в общем, занимались той весёлой ерундой, которую Николай в своем дневнике обозначал общим словом «возились».

Не успевшие на поезд прибывали всю ночь на своих экипажах, пропустить первую общую встречу после воцарения Николая никому не хотелось, из соображений как дружеских, так и придворных. Явились даже уже женатые Сандра с Павлом [2] — обществу было всё равно, кто, с кем и насколько официально, тут все были равны. Угомонились только к пяти утра, а просыпаться первые ранние пташки начали после десяти.

Николай проснулся ближе к двенадцати, и как раз наскоро перекусывал в открытой для всех столовой, когда неугомонная Софи [3] предложила совершить набег на городской парк. Парк этот на самом деле числился дворцовым, но был открыт и для публики, а владельцы примыкающих к нему усадеб напрорезали в его ограде калиточек, с которыми дворцовая охрана с разной степенью безуспешности боролась, а в царствование либеральнейшего Александра Николаевича даже расповадились вываливать через них мусор.

«Гатчинский узник» Александр Александрович, сам любивший гулять в парке, эту порочную практику пресёк на корню, так что теперь городская публика имела возможность наслаждаться чистыми аллеями, а молодёжь — даже порой поиграть с царскими детьми в снежки или покататься на коньках. В общем, когда дюжина весёлых молодых людей вырвалась из дворца и с хохотом понеслась по парку, ничего необычного в этом не было.

Суббота была тёплой, нападавший за холодные дни снег успел частью стаять, и для санок его было маловато — но для снежков хватало. Перекидывались между собой, потом обкидали пару важных господ в цилиндрах и сюртуках, и те с неожиданной сноровкой ответили, потом уже вместе с ними затеяли перестрелку с набежавшими гимназистами и гимназистками — в общем, было весело донельзя. Гимназисты выстроили некое подобие гоплитской фаланги, передние ловили или отбивали колкие влажные снежки, стоящие позади них кидали свои. «Картофель» и господа в цилиндрах брали личным умением.

Николай наклонился, чтобы набрать снега на новый снаряд, когда вдруг воцарилась тишина. Это было странно, Николай поднял голову — к его ногам со стороны гимназистов катилась круглая чугунная бомба диаметром в три вершка, шипя подожжёным фитилём. Все вокруг замерли, глядя на неё во все глаза, только из заднего ряда гимназистов кто-то ещё кинул снежок, залихватски свистнув, и тоже замер в недоумении. Бомба, чуть недокатившись, остановилась, увязнув в снегу.

Николай со своим обычным в опасной ситуации холодным спокойствием наклонился вперёд, поднял бомбу и выдернул шипящий фитиль, которому оставалось гореть пару секунд. Отбросив обжегший пальцы фитиль с сторону, он поднялся, держа чугунный шар в руке. Гимназисты, стоявшие напротив него, ещё не отмерли, зашевелилась лишь стоявшая во втором ряду молоденькая, раскрасневшаяся на морозе девушка. В руке её блеснул извлечённый из муфты револьвер, щёлкнул взведённый курок, кургузый толстый ствол смотрел прямо в грудь Николаю… девушка зажмурилась, клацнула осечка, а в следующую секунду в руку ей попал брошенный кем-то из «картофеля» снежок, и револьвер полетел на землю.

Всё разом пришло в движение. Со всех сторон неслись «пасшие» царя филёры, заливисто свистя на разные лады. Среди гимназистов возникла сумятица, кто-то пытался смыться, кого-то били, кого-то тащили вперёд, на свет Божий, пред ясные царёвы очи… Сунув бомбу первому подбежавшему шпику, Николай раздвинул окружившую его толпу, прошёл семь шагов и поднял револьвер, выбитый из девичьей руки снежком. Откинув дверцу тяжёлого короткоствольного «бульдога», он провернул барабан, посмотрел на стреляный патрон, снова закрыл дверцу, ещё раз крутнул барабан, чтобы патрон встал под выстрел, взвёл курок, направил ствол в землю и нажал на спуск. Из короткого ствола вырвалось пламя, пуля глухо ударила в грунт, в ушах зазвенело от грохота выстрела. Половина филёров, не разобравшись, снова принялась свистеть в свои свистки. Прибежал запыхавшийся толстый городовой, со стороны дворца галопом вылетело несколько лейб-казаков.

Сунув револьвер городовому, Николай подошёл к своим. Среди «картофеля» царило оживление, все обнимали и поздравляли Алёшу [4] , бросившего выбивший револьвер снежок. Тот краснел и смущался. На Николая смотрели странно, он же подошёл и пожал руку юного Михайловича, самого молодого в компании:

- Благодарю, Алёша!

- Ну что ты, Ники… - тот окончательно смутился. Николай обвёл всех взглядом:

- Снег весь истоптали, кидаться больше нечем, пойдёмте домой, перекусим!

1 Воронцов-Дашков, министр Двора

2 Александра Илларионовна Воронцова, 22 года, замужем с 1890 года за Павлом Павловичем Шуваловым, 32 года

3 Софья Александровна Долгорукая, 21 год

4 в.к. Алексей Михайлович, младший сын В.к. Михаила Николаевича, 16 лет. Учащийся Морского корпуса, известный филателист

Известия о новом покушении разнеслись мгновенно. Пока невозмутимый Николай со вкусом завершал второй завтрак, а в Гатчине рвал и метал примчавшийся Тимашев, со всей решительностью возглавивший следствие и спустивший с поводка свою «старую гвардию», новость разошлась по Петербургу и начала с помощью телеграфа расползаться по провинциям.

В Кронштадте отец Иоанн недомогал уже десять дней, страдая от мучительных приступов кашля — накануне он, по своему обыкновению, отдал сапоги нуждающемуся, и прошёлся по стылой земле босиком. Верная Параскева боялась сообщать ему новость о покушении, опасаясь за его только начавшее поправляться здоровье, но и умолчать не посмела. Отец Иоанн пришёл, как она и опасалась, в необыкновенное волнение, торопливо оделся и бросился в храм.

Слава известного многими чудесами и праведной жизнью священника была огромна. Народ, увидев его, спешащего в крайней взволнованности и небрежно одетого, присоединялся к нему, спеша узнать, что случилось. К церкви отец Иоанн подошёл уже в сопровождении чуть ли не тысячной толпы. Естественно, внутри церкви все пришедшие бы не поместились — ну так что же, для истинного пастыря храм не в стенах, а в душе. Отец Иоанн вознёс хвалу Господу прямо на площади, а затем обратился к людям, которых собралось уже до трёх тысяч, с проповедью. Господь не оставил своего верного слугу, даровав ему исцеление от терзавшей его инфлюэнцы, и вернув и усилив его голос. Говорил отец Иоанн, само собой, без плана и бумажки, а просто по велению направляемого Господом сердца. Слушатели, естественно, тоже отнюдь не конспектировали его речь, а просто запоминали кто что смог, и оттого она известна по меньше мере в пяти вариантах, местами довольно сильно между собой отличающихся. Тем не менее, произведённое ей впечатление было огромно, и уже к утру понедельника её, в том или ином варианте, не слышал в Петербурге только глухой.

Знаменитый кронштадтский священник отличался не только чистой и незашоренной верой, но и весьма экзальтированной манерой её выражения, мало заботящейся о красоте речи и жеста, но подкупающей своей искренностью и простотой. Когда он с воздеванием рук и дрожью в голосе благодарил Бога, пославшего Святой Руси истинного самодержца, вновь прославившего силу русского оружия и давшего острастку всем её врагам, а ныне являющего подлинно отеческую заботу о страждущих, и быстрыми и разумными мерами побеждающего голод, на глаза у слушателей навернулись слёзы умиления. Когда же отец Иоанн обрушился на ложно мудрствующих (подразумевая под ними безбожную либеральную профессуру и всяких прочих интеллигентишек), диавольским наущением смущающих сердца юных, несведущих и некрепких в вере, и обращающих малых сих против помазанника божия, народному негодованию не было предела. Смиренный пастырь, однако же, не забывал следить за настроением аудитории, и увидев, что несколько перестарался и так недалеко и до погромов, постарался успокоить публику. Господь уже не в первый раз явил свою непреклонную волю, защитив Государя от вражеских ков [1] , воздадим же ему хвалу, а обидчикам своим Государь в своей неизбывной мудрости сам воздаст по «заслугам» и мере вины. Таким образом, проповедь плавно перешла в новый молебен, после которого слушатели разнесли весть о словах праведника по всей столице.

11 ноября, понедельник

Николай, вернувшийся в Петербург вечерним поездом и переночевавший впервые в наконец-то готовой спальне в Зимнем, был немало удивлён, когда за breakfastом [2] Илларион Иванович сообщил ему, что на Дворцовой площади собралась чуть ли не десятитысячная толпа, желающая видеть чудесно спасённого Государя. Государь, пожав плечами, доел бутерброд, допил кофе, и велел подать пальто. Большие скопления людей его не то, чтобы приводили в восторг, но и смутить человека, прошедшего во главе русских и испанских полков через горящий Токио, никак не могли. Вместе с Воронцовым и, конечно, осведомлённым о скоплении людей перед дворцом Тимашевым молодой император вышел к своим подданным.

Стоило царю выйти из ворот, как по толпе пробежал ропот, и она непроизвольно подалась вперёд. Тимашев, к счастью, сориентировался мгновенно. Вслед за царём из дворца высыпали здоровенные гвардейцы, четверо из них уложили «берданки» себе на плечи, поверх них положили днище от бочки — судя по запаху, из-под солёных огурцов. Гвардейцы опустились на колено, Тимашев подал Николаю руку:

- Поднимитесь, Государь.

Николаю хотелось пройти через толпу, увидеть своих подданных вблизи, лицом к лицу, но Александр Егорович удержал его:

- Нельзя, Ваше Величество… Нужно, чтобы все вас увидели разом. Это толпа, все лезут вперёд, ещё задавят кого…

Такого Николаю, конечно, не хотелось, и он поднялся на импровизированный помост. Семёновцы выстроились клином в несколько рядов и пошли вперёд, раздвигая ещё не успевшую уплотниться толпу и вынося «поднятого на щит» императора из-под арки на всеобщее обозрение. Толпа ахнула, по ней загуляло волнами: «Царь… Государь...». Воронцов подал голос снизу:

- Скажите что-нибудь людям, Государь!

Николай огляделся. Стоять перед огромной людской массой, ждущей его слова, оказалось эмоцией куда более сильной, чем смотреть в лицо смерти, волнение настигло его, и придумать, что говорить, никак не получалось — все мысли из головы будто вымело. Николай вдохнул и, неожиданно для самого себя, начал, словно обращался к матросам на прошедшем бой фрегате:

- Спасибо, братцы!..

Голос его неожиданно громко и чётко пронёсся над огромной площадью. Что он говорил дальше, совершенно не отложилось в его памяти, однако толпа после нескольких фраз разразилась неимоверной громкости криком «Ура!», затем уже менее разборчивым «Слава!», а затем уже совсем вразнобой затянула «Боже, царя храни». Слова, однако, были всем знакомы, и вскоре пение обрело слитность и мощь. Под него гвардейцы развернулись и унесли императора назад под арку. Там он спустился на землю и, уже проходя в калитку знаменитых кованых ворот, охрипшим голосом спросил Тимашева:

- Александр Егорович, что я говорил?

- Вы всё хорошо сказали, Государь, - ответил тот.

- Ну и ладно, - Николай хотел прибавить что-то ещё, но был прерван раздавшимся за спиной девичьим криком:

- Николай! Ваше Величество! Ники!!!

Юная Матильда Кшесинская впервые встретилась с цесаревичем Николаем полтора года назад на спектакле балетной школы, после которого ей повезло сидеть с ним рядом за ужином. Молодые люди сразу понравились друг другу — и, что удивительно, не только цесаревичу понравилась кокетливая и обаятельная маленькая балерина, но и он глубоко запал ей в душу. Она изо всех сил старалась попасться ему на глаза во время спектаклей, и была безумно рада, что он старается посещать их при любой возможности, и непременно наводит на неё бинокль во время её номеров, да не по разу.

Лично они почти не встречались, и какое-то время Малечке казалось, что это просто увлечение… но сведения из Японии бередили душу сильнее, чем она ожидала, потом он вновь смотрел на неё в бинокль на спектакле, и даже зашёл за кулисы, но поговорить им помешали. При известии о взрыве в его кабинете в Аничковом сердце её так встрепенулось, что стало понятно — это не просто увлечение. Ей хотелось увидеться с ним, но из-за траура по почившему Александру Александровичу спектакли были отменены, а прорваться к императору на приём не удавалось — министрам и то приходилось ждать специального приглашения.

От новости о новом покушении в гатчинском парке её будто резануло ножом, она наняла извозчика и бросилась туда — тщетно, гвардия никого не пропускала ко дворцу, а там и Николай уже уехал. Великий князь Александр Михайлович, бывший со своим экипажем, случайно увидел и узнал её и подвёз обратно, пытался подбивать клинья по дороге — она, обычно очень тонко чувствовавшая мужское внимание, этого даже не заметила. В Петербурге простой народ волновался, собирался идти ко дворцу в надежде увидеть Государя, вновь чудесным образом избегшего смерти, и Малечка поняла, что это её шанс.

Пробиться к решётке дворцовой арки ей не удалось, хотя она потихоньку и протискивалась к ней все ближе и ближе. Когда Николай вышел к людям, двое студентов, желавших услужить хорошенькой девушке, подняли её на плечи, и крошка Кшесинская смогла Его увидеть — сердце её затрепетало. Пока народ пел гимн, а гвардейцы уносили Государя назад к арке, ей всё-таки удалось пробиться к воротам, но калитка уже закрылась, и Николай уходил, сопровождаемый двумя усатыми генералами… ей оставалось только закричать от отчаяния.

Гвардейцы, увидев резкое движение и услышав крик, вскинули винтовки, и Малечке показалось, что сейчас её заколют огромным сверкающим штыком — о том, что в Государя пыталась стрелять гимназистка, знали все. Однако Николай уже обернулся и охрипшим голосом скомандовал:

- Отставить!

Тимашев, прочитав отразившиеся на его лице эмоции, рявкнул в свою очередь:

- Пропустить! - и семёновцы открыли калитку и впустили несчастную девушку. Малечка вдруг застеснялась своей измятой в толпе шубки, растрёпанных волос и вспотевшего личика, но Николай уже подошёл и взял её за руку. Несколько секунд они стояли, держась за руки и глядя друг другу в глаза, и Малечка вдруг поняла, что это не просто увлечение, что она любит его безумно и глубоко. Затем Николай повёл её куда-то вглубь дворца, и она пошла за ним с радостью и облегчением.

1 т. е. интриг, происков, выражаясь современным языком

2 Breakfast-ом в царском обиходе именовалось то, что в русском быту называют завтраком, т. е. первый утренний приём пищи, происходивший обычно в 9 — 10 часов утра

Глава 15

11 ноября, понедельник

Из новой спальни Николай вышел лишь к двум часам пополудни, с видом настолько сияющим, что ожидавший всё это время Тимашев засомневался, к месту ли будет его доклад. Государь, однако же, пригласил его во всё ещё не доделанный кабинет:

- Догадываюсь, что вы не просто так просидели четыре часа за двумя дверьми, Александр Егорович, докладывайте.

Тимашев при этих вполне невинных словах слегка запунцовел — на исходе второго часа они с графом Воронцовым принялись гадать, что можно столь долго делать с пусть даже и чрезвычайно привлекательной девушкой. Перед лицом императора, однако, Александр Егорович умолчал о столь пикантных деталях, и сразу перешёл к делу:

- Следствие о вчерашнем покушении закончено, можно передавать дело трибуналу, если Ваше Величество не решит рассмотреть его самолично.

- Нет, пусть рассмотрит трибунал, всё равно приговор утверждать мне… Однако вы быстро сработали на этот раз, Александр Егорович.

В словах императора крылся упрёк, который Тимашеву оставалось только проглотить — с первым петербургским покушением возились до сих пор:

- На этот раз Бог миловал от долгих расследований, Государь. Через два часа после покушения, едва в Гатчине стало известно об его неудаче и аресте этих, прости Господи, засранцев, сдался подстрекавший их учитель местной гимназии. Мои молодцы порасспрашивали его, и до вечера повязали ещё шестерых. Удивительно, до чего хилый нынче пошёл народец… даже народовольцы запирались бы не меньше пяти дней, что уж говорить про прежние времена…

Николай, хмыкнув, не отказал себе в удовольствии процитировать Лермонтова:

- Да, были люди в наше время…

- Не то, что нынешнее племя… - тут же подхватил Тимашев, но вовремя остановился, не став доканчивать строфу. «Богатыри, не вы» и не подходило к не раз показавшему отвагу и хладнокровие молодому царю, и прозвучало бы неуместно.

- Однако, Александр Егорович, любопытно, что такого ваши молодцы с ним делали, что он столь быстро разговорился?

- Не только этот учителишка запел соловьём, остальные тоже, но в сущности всё очень просто, Государь. Берёте статистический сборник Государственного Контроля, из нынешних особенно хорош за 1887 год, он самый толстый, а вот обложка рыхловата, и… - и Тимашев энергичным жестом продемонстрировал метод воздействия указанным справочником на заблудшие умы. Николай, познакомившийся с сим замечательным фолиантом ещё в год его издания, понимающе кивнул. Министр усмехнулся:

- Некоторые используют Свод Законов, предпочтительно тот том, положения которого злоумышленник попрал, но тут есть риск перестараться — законы имперские тяжеловаты, не каждому под силу вынести знакомство с ними.

- Нам не нужны лишние жертвы, давайте будем по возможности гуманны, - император иронично рассмеялся.

- Я того же мнения, Государь, российская статистика будет полегче…

- И что же удалось выяснить, кому я на этот раз оттоптал мозоль?

- Ныне мы имеем дело с замкнутой кучкой фанатиков либеральной идеи. Профессор Петербургского университета, несколько его учеников, проникшихся мыслью о благотворности для России конституции и прочего… обычно такие «революционеры из курительной комнаты» не способны ни на что, кроме болтовни, но один из них начал проповедовать те же идеи среди своих учеников в гимназии, а детишки оказались решительнее и мужественнее взрослых. Один выкопал бомбу, спрятанную дедом-народовольцем в подвале, другая стащила у отца револьвер.

Николай задумался. Какая-то неоформившаяся мысль бродила в голове, но уловить её никак не удавалось, и он заговорил об очевидном:

- То есть я обязан этим покушением тому, что несколько болтунов имеют возможность свободно распространять идеи о смене государственного строя в университете и даже гимназиях?

- Увы, Государь, да. Университеты, особенно их гуманитарные отделения, давно являются рассадниками революционной заразы, и поделать с этим ничего не удалось. Разве только разогнать их все, и создать новые… Пока же, стоит тронуть одного профессора, распространяющего зловредные идеи, как на улицы выходит тысяча поклоняющихся ему студентов, а за каждого арестованного студента принимается агитировать десяток профессоров. Круговая порука…

Николай, отчаявшись поймать блуждающую мысль, только махнул рукой:

- Я подумаю над этим завтра. Ступайте, Александр Егорович…

Тимашев, поднимаясь с кресла, не мог не съёрничать:

- Приятного Вам дня, Государь!

- Благодарю вас, - Николай рассмеялся, оценив намёк, и снова удалился в спальню.

Сообщение о новом покушении было опубликовано во всех российских газетах, не исключая и «Сельский Вестник», уже ставший безумно популярным в глубинке. Рост спроса на него в провинции был таков, что решено было не развозить его из Петербурга, а ради скорости печатать на местах в подряженных типографиях, передавая в них текст по телеграфу.

Пропечатанные сведения были непривычно для официальной прессы подробными: сообщалось и то, что «исполнителями» были гимназисты, и об аресте подстрекателей — учителя гимназии и университетского профессора, призывавших к свержению самодержавия и введению конституции.

Это имело довольно неожиданное следствие: стоило кому-нибудь из отправившихся в народ по «николаевскому призыву» студентов завести после раздачи хлеба или кормёжки в столовой речь о свободе и конституции, как от неблагодарных слушателей с большой вероятностью следовал сакраментальный вопрос: «Господин хороший, а не твои ли дружки детишек подстрекали боньбу в нашего кормильца, заступу-Государя кинуть?!». Если в этот момент замешкаться и не сказать решительного «Нет!», то дело могло обернуться весьма кисло для борца за народное счастье.

Тысячелетняя народная вера в «хорошего царя», получившая подтверждение государевым делом и печатным словом, укрепилась стократно. Даже там, куда хлеб ещё не довезли, были поражены масштабом принимаемых мер - «Сельский Вестник» печатал сведения не только о завозе зерна на губернские и уездные склады и раздаче его в деревнях, но и о государственных тратах на закупки, и сообщения о еженедельно расходуемых миллионах потрясали души привыкших считать каждую деньгу и полушку [1] крестьян. Для большинства из них даже сто рублей представлялись сказочным богатством, намного превышающим стоимость всего их движимого и недвижимого имущества, а тысяча — чем-то уже совершенно невероятным. Что такое «миллион», крестьянам растолковывали наиболее грамотные, обычно — кто-нибудь из посещавших церковные школы, или заезжий урядник. Однако и для них это знание было сугубо теоретическим, и оттого миллион представал вещью легендарной и почти невозможной.

12 ноября, вторник

Тимашев решил, что правосудие должно для надлежащего воспитательного эффекта быть явлено незамедлительно, с николаевской быстротой и решительностью, и трибунал по делу о гатчинском покушении собрался в пять часов пополудни в понедельник. Утром вторника его решение поднесли на подпись Государю.

Николай изучил представленный ему лист, несколько минут посидел, глядя на ясное небо за окном, затем под одним абзацем начертал «Быть по сему», а другой решительно перечеркнул и написал несколько строк собственноручно, после чего, улыбаясь, направился в столовую на breakfast.

Министр Двора, забирая лист, вчитался в написанное, крякнул, потеребил пушистый ус, и понёс бумагу ожидавшему Тимашеву. Тот тоже прочитал, крякнул, хмыкнул, пригладил топорщащийся ус, и отправился восвояси. Текст приговора, ставшим привычным порядком, передали во все газеты. Уже после полудня по всей столице, а равно в Москве и губернских городах, продавались специальные выпуски «Правительственного Вестника» и местных газет, доносящие до подданных волю Государя.

Воля эта оказалась равно как ожидаемой, так и парадоксальной. Подстрекатели — учитель и профессор — приговаривались к повешению (это была та часть приговора трибунала, которую император подтвердил), а исполнители — гимназисты — к отдаче на пятнадцать лет в монастырь на исправление. Собственно, эта часть приговора, написанная Николаем, соответствовала предельному наказанию, установленному для несовершеннолетних решением Сената от 1742 года — первому в русской истории, устанавливавшему наказание для несовершеннолетних вообще.

С тех пор законодательство успело не раз измениться, и почему император решил обратиться к этой давно устаревшей статье, было решительно непонятно — однако у нас тут самодержавие, или как? А раз самодержавие, то воля Государя, получающего наставление непосредственно от Господа, и перед ним же за весь свой народ предстоящего, превыше законов людских, созданных многомятежным человеческим хотением.

Отец Иоанн, прочитавший о царской воле во втором часу дня, сразу понял: это знак. Вчера Господь явил очередное чудо, исцелив своего верного слугу от инфлюэнцы, и Иоанн уже обрёл свою обычную стремительность. В три пополудни он стоял в приёмной министра внутренних дел, и был незамедлительно им принят — священника, многими почитаемого чуть ли не за святого, в Петербурге знали все. В четыре часа Тимашев и праведный пастырь были уже в Зимнем, а в пять были приняты императором и приглашены им за стол ко второму завтраку. Отец Иоанн любил хорошо покушать… и был чрезвычайно удивлён и обрадован, что императорское меню соответствовало всем церковным требованиям и канонам — и было при этом чрезвычайно вкусным и питательным.

После хорошей трапезы, предварённой краткой, но искренней молитвой, любое дело спорится — и дело, приведшее во дворец отца Иоанна, тоже решилось мгновенно и ко всеобщему удовольствию. Тимашев прямо из-за стола отвёз его в Петропавловскую крепость и вручил на его попечение напакостивших отроков и юницу для отбывания назначенного царём воспитательного срока в созданном отцом Иоанном Доме призрения. Их незамедлительно увезли в порт к кронштадтскому пароходу, а сам Александр Егорович чуть задержался, чтобы полюбоваться на повешение подстрекателей. С этим по приказу императора тоже не стали тянуть, и такая быстрота и решительность весьма импонировали старому казаку.

Собственно, быстрота и решительность импонируют всем — кроме разве тех, кого с этой решительностью и быстротой вешают за шею. Простонародье приняло царское правосудие с восторгом. Весть о том, что напавшие на императора гимназисты переданы на перевоспитание праведному отцу Иоанну, была опубликована тем же вечером, и вызвала в народной среде новый прилив энтузиазма. Царь грозен своим врагам, но милостив к страждущим и заблудшим — что может быть лучше? И в столице, изумлённой тем, что царь, несмотря на неоднократные покушения, вышел к пришедшим к нему людям, и в голодающих губерниях, куда эшелонами шло продовольствие, и даже в Сибири, через которую тогда ещё просто наследник цесаревич и Царь Сибирский изволил проследовать и явить свой светлый лик, простые люди были готовы носить его на руках.

Мещанство и мелкая буржуазия тоже были довольны — действия царя и его новых министров впервые за очень, очень долгие годы производили впечатление практичных и даже прагматичных, а практичность и прагматизм очень нравятся мещанам. Император не швырял денег на ветер, ограничил рост хлебных цен, и прищемил хвост маклакам [2] и грюндерскому капиталу [3] — отлично.

Даже «практический» крупный капитал был доволен. Всякие братья Поляковы и прочие спекулянты и мошенники давно были для людей дела как кость в горле — а теперь Государственный Контроль и Министерство финансов обдирали их как липку, пользуясь разгоревшимися скандалами с покушением в Аничковом дворце и несколькими происшедшими за считанные дни крушениями хлебных эшелонов на частных железных дорогах. Князь Хилков, взбешённый тем, что в одном месте ему пришлось даже построить рокаду в обход совершенно пришедшего в негодность участка (что и было исполнено по-американски, за шесть дней), вводил на частных дорогах государственное управление направо и налево.

Кроме того, распространились откуда-то слухи, что из разоружаемой Японии начат вывоз оборудования арсеналов, часть которого пойдёт в Испанию, а часть — во Владивосток и Петербург, и царь вот-вот объявит о создании новых акционерных обществ, в которых сам будет участвовать трофейными станками и землёй, а все желающие — живым капиталом. На Ижорском и Обуховском заводах тоже планировалось расширение, да и в кораблестроении что-то происходило, Михаил Ильич Кази ходил сияющий как медный пятак и говорил о больших перспективах — в общем, на смену железнодорожному буму явно начинался бум военно-промышленный, и это внушало надежды на скорое удвоение капиталов.

Недовольство приговором испытывала только либеральная профессура и взбаламученное ею студенчество, ну и скрыто — их покровители из аристократической среды. Часть студентов, слишком ленивых, чтобы учиться или отправиться помогать голодающим, но зато обладающих обострённым чувством справедливости, решила утром в среду выйти на митинг. С этим они опоздали — к семи вечера вторника оба подстрекателя уже болтались в петле во дворе Петропавловской крепости — но собрались всё равно, чтобы выразить своё негодование прогнившему режиму. Однако зрелище собирающихся со всех сторон и перекрывающих улицы гвардейских батальонов изрядно давило на нервы, пройти куда хотелось им не дали, постепенно заворачивая шествие всё дальше от центра — студенты посообразительней почувствовали, что дело запахло жареным, и начали разбегаться по подворотням.

Пару сотен оставшихся самых упорных оттеснили к Неве, прижали к набережной — и тут за них принялись лейб-казаки. Великий князь Владимир Александрович утром отдал войскам гвардии и гарнизона приказ, ставший знаменитым: «Для сволочи, явившейся посочувствовать повешенным бунтовщикам, подстрекавшим убить Государя, нагаек не жалеть!» Попытки студентов оказать сопротивление с помощью булыжников и прочих подручных средств только ухудшили ситуацию — казаки разозлились всерьёз. Пару десятков сопротивлявшихся увезли в арестантскую больницу, а остальных в участок. Оттуда они вышли уже свободными людьми: отчисленными из университета, и с запретом на обучение где бы то ни было.

13 ноября, среда

Николай, узнав о разгоне студенческой демонстрации от Тимашева, почесал в затылке: подписывая смертный приговор, он как-то не подумал, что действия студентов в поддержку осуждённого профессора будут неизбежны. В университетах и правда царила круговая порука…

Поразмыслив обо всём этом за завтраком, царь пришёл к несколько неожиданному выводу. Это тоже была война, война внутренняя, гражданская. Начал её не он, шла она уже не первое десятилетие… враги убили его деда, пытались напасть на отца, теперь покушались на него самого — стало быть, надо вновь, как в Японии, вынудить их действовать, заставить проявить себя, а потом уничтожить. Однако же и дед его пытался это сделать, и отец не раз, казалось, истреблял бунтовщиков под корень — но на смену перевешанным приходили всё новые и новые. Стало быть, и эта стратегия не могла принести окончательной победы…

Чай уже давно остыл, и даже пирожные, поданные к чаю, успели слегка заветреть, а Николай всё сидел, прокручивая между пальцамиту самую трость, и размышлял. Дед пытался удовлетворить желания недовольных — но тем всё время было мало, стоило дать им одно послабление — они начинали требовать другого, и окончательно их могло бы успокоить… да неизвестно, что, кроме физического уничтожения всех их противников поголовно, с самим царём во главе — чего они в конце концов и добились.

Николай треснул в пол тростью, расколов при этом очередную паркетную плашку, и не заметив этого. Смутное ощущение, которое возникло у него ещё при докладе Тимашева в понедельник, стало чуть отчётливей — но этого было всё ещё недостаточно. Требовалось больше сведений, как фактических, так и исторических — и получить из можно было разве только в закрытом фонде царской библиотеки, хранившемся в опечатанной комнате в Гатчине. Приказав графу Воронцову вызвать туда Тимашева и Бунге, император отправился готовиться к поездке сам.

1 Деньга — полкопейки, полушка — половина деньги, четверть копейки

2 Маклаки — хлебные посредники и спекулянты

3 Грюндерство — форма спекуляции через создание подставных акционерных обществ. Особенно распространена была в железнодорожном строительстве.

Глава 16

18 ноября, понедельник

О проведении встречи императора с представителями университетской общественности и прессой было объявлено ещё в четверг, и это снизило накал начавшегося было витка противостояния студенчества и властей — забунтовать успели только в Москве и Казани. Великий князь Сергей Александрович расправился с недовольными ещё жёстче, чем в Петербурге, а в Казани местные власти вздумали было миндальничать, но после телеграфного разъяснения от Тимашева тоже наглядно продемонстрировали, кто в городе хозяин. Показанные кнут (в виде казацкой нагайки) и пряник (в виде обещанной встречи с Государем и возможности донести до него чаяния студенчества) слегка разрядили обстановку, однако до глубинки вести доходили несколько медленнее, и там ещё успел произойти ряд неприятных происшествий.

В частности в нескольких местах, безо всякой связи между собой, отправившиеся по деревням добровольцы из радикального студенчества приказали вываливать «царский» хлеб на дорогу, вместо того, чтобы довезти его до места. Где-то они были избиты прямо на месте отказавшимися выполнять приказание возчиками (особенно если возчики были из подряженного местного крестьянства), где-то — пост-фактум не дождавшимися обещанной провизии крестьянами, а в паре случаев взяты под стражу земскими властями или полицией. Вызванная накалом эмоций и юношеской горячностью попытка выразить таким образом протест против царского произвола и угнетения оказалась откровенно провальной, а когда об этих случаях было по приказу Тимашева пропечатано в «Сельском Вестнике», и вовсе разгорелся жуткий скандал.

Крестьяне начали требовать, чтобы продовольственные конвои сопровождали не какие-то там непонятные городские скубенты, от которых не знаешь, чего ждать, а выборные представители от мира [1], ответственные перед этим миром всем вплоть до имущества и жизни. Анисьин, уполномоченный императором решать все вопросы организации продовольственной помощи незамедлительно и на месте, пошёл на эту ранее даже не рассматривавшуюся меру — добровольцев всё равно остро недоставало, и это начинало сказываться на быстроте оказания помощи на местах.

Структура Комитета по Борьбе с Голодом вообще выстраивалась с трудом, приходилось изыскивать кадры где только можно, вплоть до старших и даже средних классов гимназий и реальных училищ, а помимо того ещё и учитывать особенности местной психологии и обычаев, отличающихся не то что от губернии к губернии, а от волости к волости. Поручить всю работу в конечной точке приложения усилий — деревне — миру тоже не было возможности, поскольку именно там и начинались основные злоупотребления и нелады, и именно из-за этого и были вообще нужны добровольцы.

Однако же худо-бедно работа выстраивалась, случайно нащупанные удачные практики сообщались в центральный аппаратКомитета, и оттуда по телеграфу незамедлительно распространялись по всем остальным местам, где поверялись на применимость к местным условиям. Министр путей сообщения князь Хилков на пупе изворачивался, но обеспечил бесперебойную подачу зерна с Северного Кавказа, где был отменный урожай, и внутригубернское его перераспределение, равно как и отсутствие заторов на станциях — правда, для этого пришлось многое изменить в работе государственных, и в особенности частных железных дорог, которые Михаил Иванович секвестировал [2] нещадно, вводя там управление из известных ему военных или штатских железнодорожников.

Немалое облегчение работе Комитета дало то, что на селе в голодающих губерниях воцарилась тишь, и даже количество мелких происшествий упало почти до нуля, высвободив для распределения помощи местные земские органы и полицейские силы. Этот феноменотмечали ещё в начале осени: крестьянство не то что не пыталось бунтовать или чего-то требовать — оно безмолвно и смиренно ожидало от Государя-Миротворца Александра Александровича спасения. Царь-богатырьдолго запрягал, но внезапно сменивший его на троне Николай Александрович понёсся сразу во весь опор, и ощутившее реальную, воплощённую в эшелонах и подводах с продовольствием, царскую милость крестьянство затихло окончательно.

Такой быстроты действий, совмещённой с их разумностью, в истории современной послепетровской России не мог припомнить никто, и только седые старики в деревнях вспоминали байки про Грозного Царя, умевшего заставить всех шевелиться не просто так, а по делу. Покатившиеся боярские головы, в виде отставляемых один за другим министров и губернаторов, только усиливали сходство и усугубляли народное удовлетворение. Большую радость крестьянству принесли бы разве что настоящие казни, но увы — времена были не те, вздёрнули пока всего пару бунтовщиков, и то не публично.

1 Мир — самоуправляемая деревенская община

2 Секвестр (в юридической практике конца XIX века) — временный (на период войны или до снятия секвестра) перевод коммерческого предприятия под контроль органов государственного управления или командования вооружённых сил

В городах ситуация виделась несколько иначе, однако и здесь симпатии публики склонялись не в пользу студенчества. Популярность Николая была достаточно высока ещё с начала событий в Японии, и только росла во всё время войны: ранения его вызывали сочувствие, виктории следовали одна за другой, война была окончена молниеносно, жертвы её (с русской стороны) оказались ничтожны, а отобрать плодов победы никто не сумел — такого не бывало чуть не сто лет. Действия его после восшествия на престол также лишь добавили ему популярности.

Студенчество же, и либералы вообще, дискредитировали себя сначала неудачным покушением на героического молодого царя, а затем и совсем свежим скандалом с хлебными обозами - «патриотическая» пресса раздула невесть что из нескольких частных, хотя и весьма показательных, эпизодов. Как бы там ни было, в понедельник днём в Зимний дворец были доставлены как избранные Тимашевым и Деляновым [1] представители студенчества и профессуры, так и полтора десятка русских журналистов.

Граф Воронцов вошёл в кабинет, чтобы доложить, что все в сборе. Тимашев, держа руку на эфесе сабли, смотрел в окно, Бунге пролистывал какие-то бумаги, Делянов расхаживал по залу, заметно нерничая, а вот молодой император был совершенно, олимпийски спокоен. Впрочем, Илларион Иванович уже замечал, что чем напряжённей и опасней обстановка, тем невозмутимее и хладнокровнее делается Государь. Николай поднялся и пошёл к двери, остальные последовали за ним.

На этот раз желающих фрондировать не оказалось, при появлении императора с мест поднялись все. Император и министры опустились на стулья за стоящим на возвышении столом, Николай обвёл взглядом зал. Не считая журналистов, перед ним сидело десятка четыре человек, пару из которых он знал лично. Склифософского он впервые видел ещё ребёнком, кажется, после или в конце турецкой войны, а с Менделеевым встречался мельком, когда тот в 1890 году докладывал в Генеральном Штабе о бездымных порохах перед поездкой во Францию. Дмитрий Иванович церемонно наклонил лобастую голову, приветствуя Бунге, с которым буквально пару дней назад общался по поводу германских таможенных тарифов и, заметив взгляд императора, откланялся и ему, самую малость пониже. Это не осталось незамеченным, среди студентов прошелестел лёгкий шепоток, а Николай ответил кивком и заговорил, обращаясь ко всем:

- Господа профессора, доценты и студенты, господа журналисты, благодарю, что пришли. На конец недели мною намечено Особое совещание [2] по университетским делам, и чтобы не получилось так, что мы обсуждаем существующее, весьма неприятное для меня лично положение без участия тех, кто учит и учится, я решил провести эту встречу. Меня интересуют ваши чаяния, господа, и ваши предложения по наилучшей организации учёбы, и о необходимых мерах для предотвращения новых происшествий, подобных случившемуся в гатчинском парке.

Профессура, не исключая и Менделеева, замерла — никто не ожидал ни что царь возьмёт вот так с места в карьер, ни что он поинтересуется чьим-либо мнением, ни что заговорит о покушении, да ещё в таком тоне. Все были морально готовы к разносу от Делянова или, быть может, к мягкому упрёку и увещеванию от Бунге, но императорская вступительная речь выбила их из колеи. Теперь учёное сообщество торопливо переглядывалось, безмолвно выбирая, кто первым должен будет встать и держать ответ.

Среди студентов возникла суета несколько иного рода, кто-то попытался вскочить и что-то крикнуть, но соседи рывком за ремень усадили его назад и зажали рот. Николай, поняв в чём дело, усмехнулся и решил добавить:

- Не стоит требовать счастья для всех, свободу для Польши, конституцию и парламент для Святой Руси, или шампанского и профурсетку для себя лично. Говорите кратко и по делу. Мне нужно знать, что вы считаете необходимым, чтобы из университетов выходили не недоучки, цареубийцы и подстрекатели, а образованные и верные чиновники и подданные.

Среди студентов снова загуляли шепотки — они могли бы сказать много хороших слов царю о счастье для всех, но ответить на заданный в такой формулировке вопрос были не в состоянии. Более умные, кто может и смог бы что-нибудь предложить, предпочли предоставить эту честь преподавателям. Те же опустили головы, перестав даже и переглядываться. Отвечать императору, помня, что твоего коллегу и знакомого всего несколько дней как повесили за подстрекательство к цареубийству, было откровенно жутковато… а даже если и отбросить это, то тут же сидели министры внутренних дел и просвещения, и за неловко сказанное слово сейчас можно было ответить по всей строгости закона впоследствии. Видя, что никто не решается взять на себя ответственность, поднялся Менделеев. Дмитрий Иванович давно ничего не боялся, а к просветительскому ведомству больше не имел отношения, работая в настоящий момент исключительно на морского министра. Делянов, глядя на медленно восстающего со стула могучего и телесно, и умственно химика, побледнел.

- Ваше Императорское Величество, профессор Дмитрий Менделеев, - Дмитрий Иванович представился, разумеется, не для знающих его лично императора и министров, а для образца студентам и доцентам, буде кто сочтёт возможным выступить после него: - Позволю себе выразить мнение всего учёного сословия за малым исключением, что действующий Устав российских университетов, проведённый в восемьдесят четвёртом году хитростью и обманом в обход Государственного Совета, наносит большой вред как учебному процессу, так и авторитету царствующего Дома, чьим именем утверждён. В высшей степени желательно было бы изменить или отменить его, как и известный Указ о кухаркиных детях, а равным образом заменить их сиятельство графа Делянова на более компетентного и уважаемого учёным сообществом министра.

1 Иван Давыдович граф (с 1888 года) Делянов, 72 года, министр просвещения Российской империи. Статс-секретарь, действительный тайный советник, член Государственного Совета, почётный член С.-Петербургской академии наук. Из армян. Протеже бывшего министра внутренних дел гр. Толстого. До назначения министром в теч. 20 лет директор Публичной библиотеки (ныне РНБ). Характер добрый, без определённых убеждений, не женат (вдовец)

2 Особое совещание Комитета министров — форма «межведомственной комиссии» под председательством царя по какому-либо проблемному вопросу

В зале воцарилась мёртвая тишина, затихли даже шушукавшиеся студенты, а Менделеев опустился на жалобно скрипнувший под его грузным телом стул. Делянову стало дурно, он сглотнул, подавляя тошноту, и этот тихий в сущности звук разнёсся по всему залу. Император, чуть прищурившись, посмотрел на гениального химика:

- Вы рано сели, Дмитрий Иванович… - Менделеев начал подниматься, опираясь на трость, а Николай, не дожидаясь окончания этого процесса, продолжал: - Благодарю за откровенное мнение, жду ваших предложений относительно желаемых изменений в Уставе. Скажите, возьмётесь ли вы стать этим знающим и уважаемым министром?

И у Делянова, и у присутствующих профессоров замерло сердце, ответ мог изменить очень многое, и Дмитрий Иванович не замедлил с ним:

- Нет, Ваше Императорское Величество, не возьмусь. Я не имею склонности к бюрократической деятельности, предпочитаю практику.

- Хорошо, Дмитрий Иванович, продолжайте работу над порохом, это не менее важно, - и лицо, и тон царя остались спокойно-доброжелательными: - Какие ещё будут мнения?

Среди студентов вновь возникла возня, из которой наконец вырвался взъерошенный молодой человек, выкрикнувший:

- Долой инспекторов! - и тут же утянутый назад. Николай привычно-милостиво улыбнулся половиной лица:

- Благодарю и вас, господин студент, но в следующий раз возьмите на себя труд представиться. Мне же нужно знать, кого благодарить за дельный совет… какие ещё будут предложения?

Учёное сообщество оценило содержавшийся в словах императора сарказм и пристыженно замолчало, но среди этого молчания внезапно поднялся почтенный, явно за семьдесят лет от роду профессор:

- Ваше Императорское Величество, ординарный профессор Императорского Педагогического института Базаров. Ваше Величество изволили упомянуть необходимость в выходе из университетов образованных и верноподданных чиновников. Про верноподданость не мне судить, вот Александр Егорович скажет вернее, но ни для кого не секрет, что ныне из них выходят малограмотные недоучки, едва способные повторить гимназический курс, и с титанами наших времён равняться решительно не способные, а ведь в чём собственно дело… При Незабвенном государе Николае Павловиче обучались мы в университете на казённый кошт, проживали в казарме, одеты и накормлены были также от казны, без изысков, но досыта, а на выход из казармы спрашивали позволения инспектора, и лишнего времени у нас отродясь не водилось… зато каковы ныне имена: Пирогов! Боткин! Соловьёв! Да вот хотя бы и Дмитрий Иванович… а ведь отборнейший был лодырь и лоботряс, но мы из него сделали человека!..

Упомянутому Менделееву хотелось, кажется, провалиться сквозь землю, а как он покраснел, не могли скрыть даже его дикая борода и шевелюра. Почтенный же профессор, явно бывший среди его учителей, продолжал невозмутимо:

- А всё ведь отчего, Государь? Нынешние студни озабочены более тем, чтобы снискать себе пропитание, и средства для оплаты очередного курса и гонораров наших, а те, кто и на это не способны — тем, как бы увильнуть от распределения по гимназиям для отработки своих стипендий, а на учёбу у них времени не остаётся совершенно. Иные лентяи даже норовят на какое-нибудь шествие незаконное выйти, чтобы их инспектор записал в вольнодумцы, тогда уж об отработке по выпуске шести лет в гимназии беспокоиться никак не придётся — вышибут без диплома, и вся недолга, диплом-то и впоследствии можно будет получить, сдав экзамены, а вот освобождение от платы отрабатывать не придётся.

Министр просвещения, чьим творением были и нынешний Устав, и гонорарная система [1], за время этой речи не то, что побледнел, а уже совершенно посерел лицом, что при его врождённой смуглости могло казаться невероятным. Профессура тоже была готова провалиться сквозь землю со стыда от такого срывания покровов, студенчество и то примолкло, поскольку выживший из ума наставник решил поделиться с императором самыми сокровенными тайнами педагогического процесса, тщательно скрываемыми ото всех. Император же слушал со всем возможным вниманием, а стоило профессору чуть приостановиться, тут же кивнул:

- Продолжайте… - Бунге что-то шепнул ему на ухо: - Продолжайте, прошу вас, Иван Фёдорович…

- Да, Государь, так вот… Богатых студентов в университетах и институтах почти нет, они все в Пажеском корпусе да в Училище правоведения, Господи помилуй их грешные души [2]. У нас же студенты даже и дворянского рода все голь перекатная, и пять шестых любого курса — либо от платы освобождены, либо стипендиаты [3]. Чтобы на гонорары заработать, они сейчас лекции и семинариумы прогуливают, давая гимназистам уроки, а мы им вместо прогулов «удовлетворительно» ставим, чтобы их не вышибли. Так и бес бы с ней, с этой платой и гонорарами, явите царскую милость, возьмите бедолаг на казённый кошт, и они и на лекции ходить смогут, и за дисциплиной присмотреть будет куда проще, и болтаться по городу без дела и всяких крамольников слушать у них времени недостанет, а вместо того будут они молить Бога за здравие своего благодетеля-Государя. Умышлять же в таком разе против Вас, своего кормильца, у русского человека и душа не позволит, на такую подлость только жиды да ляхи и способны…

1 По Уставу 1884 года, за читаемые лекции и проводимые семинариумы (практические занятия) со студентов взималась почасовая плата, которая уплачивалась в гонорар преподавателям

2 Императорское училище правоведения имело печальную славу рассадника гомосексуализма

3 т. е. их обучение и существование оплачивается стипендией, учреждённой как правило императором либо иным членом царствующего Дома, либо учёным из выпускников университета.

Профессор за время своей эмоциональной и проникновенной речи выдохся, и уже тише прибавил:

- Спасибо, что выслушали старика, Государь…

- Спасибо вам, Иван Фёдорович, за дельный и практический совет, на что-то подобное я и надеялся, когда затевал эту встречу. Александр Егорович, ваше мнение?

- Предложение вполне практичное, Ваше Императорское Величество, но что скажут сами студенты? А то им не угодишь... Вы их, Государь, возьмёте на своё содержание, а они от такой милости ещё пуще забунтуют!

- И то верно, как говорится, насильно мил не будешь… Господа студенты, что скажете?

Среди студентов возникло бурное оживление, один из них вскочил, завопив:

- Нас подач… - но был тут же утянут назад своими же, и судя по раздавшимся звукам ударов и невнятному мычанию, его право говорить от общего имени было оспорено и отозвано. Император взирал на происходящее с лёгким недоумением, а Тимашев начал привставать, чтобы отдать приказ и водворить порядок, но студенты управились за секунды, выпихнув из своей среды нового оратора. Тот, отчаянно смущаясь, краснея и сминая в руках картуз, начал:

- Ваше Величество…

- Императорское… - подсказал кто-то из профессоров громким шёпотом, будто на гимназическом экзамене.

- Ваше Императорское Величество, мы будем счастливы!

- Превосходно, господин студент, но кто эти «мы»? Чьё мнение вы изволите выражать?

- Тех, кто хочет учиться!

- А иные мне в университетах и не надобны… Николай Христианович, каково мнение министерства финансов?

- Оценивая новый расход в один миллион триста одиннадцать тысяч шестьсот рублей в год, и минусуя ныне расходуемые на стипендии суммы, полагаю, что издержки вполне посильны для казны или средств Кабинета, буде Вашему Императорскому Величеству будет благоугодно принять их на себя лично.

- Пожалуй, скорее лично, университеты же императорские, то есть мои… Дмитрий Иванович, ваше мнение о гонорарной системе?

Менделеев вновь поднялся, опираясь на трость:

- Это чистое зло, Ваше Императорское Величество.

- У кого есть другие мнения, господа?

Поднялся другой преподаватель:

- Ваше Императорское Величество, профессор права Штернберг. На юридических факультетах мы просили бы гонорарную систему сохранить. [1]

- Каково мнение студентов-юристов?

Встал студент, отличающийся от предыдущего студенческого оратора, как серебряный рубль от медного алтына:

- Мы согласны с профессором Штернбергом.

- Другие мнения?

Из преподавательских рядов поднялся молодой человек:

- Ваше Императорское Величество, приват-доцент Филиппов. Возможно ли будет дать нам возможность читать специальные необязательные курсы на гонорарной основе? Даже несколько десятков рублей станут существенным подспорьем для приват-доцентов, не получающих казённого жалования… [2]

Николай, не будучи в курсе нюансов, взглянул на Бунге. Тот кивнул, император пожал плечами:

- Ладно. Гонорарную систему на всех факультетах, кроме юридического, приказываю отменить с нового учебного семестра. Возможность чтения специальных курсов на платной основе провести отдельным приказом. Систему казённого содержания студентов, опять-таки кроме юридических факультетов, проработать к началу нового учебного года [3]. Сбор предложений по изменениям Устава начать незамедлительно. На сегодня достаточно, благодарю всех.

Император поднялся, Тимашев и Бунге вслед за ним. На Делянова никто не взглянул — ни царь и министры, ни тоже начавшие расходиться журналисты, ни даже представители учёного мира, бурно обсуждавшие ещё не виданный ими царский Совет, и Иван Давыдович не мог решить, хорошо ли это, или плохо.

1 Если на других факультетах гонорары составляли десятки и сотни рублей, то на юридических, заполняемых преимущественно студентами дворянского происхождения, доходили до десятков тысяч в год

2 Приват-доценты не числились в штате высших учебных заведений, читая курсы лишь как заместители штатных профессоров во время их отсутствия, или заполняя пустующие кафедры, пока не найдётся профессор или кто-либо назначенный министром просвещения вместо него. На вознаграждение им выделялось 60000 руб. в год на все университеты и более 300 приват-доцентов

3 Учебный год начинался с 20 августа

Глава 17

22 ноября, пятница

Этому немало способствовали новости, объявленные министром Просвещения после Особого совещания, днём в пятницу. Царь пошёл навстречу пожеланиям учёного сословия — отменялись ненавистный всему ему «циркуляр о кухаркиных детях», особо абсурдные положения университетского Устава (вроде утверждения расписания занятий на факультетах и изменений в нём лично министром), и запрет на студенческие землячества и общества. Кроме того, с нового учебного года была обещана реформа системы попечительства и инспекции.

Однако тут же министр сообщил: преподавание или обучение в Императорских университетах, институтах и училищах, получение царского жалования и стипендий сочтены несовместимыми с агитацией или действиями, направленными против самодержавия, царствующего Дома и лично Государя императора. Всем преподавателям, студентам и учителям, чьи убеждения требовали проведения указанных агитации или действий, предлагалось показать пример честности и гражданского мужества, и оставить свои кафедры и скамьи, покинув учебные заведения добровольно и невозбранно.

Все, кто этого не сделает и впоследствии будет пойман на борьбе с самодержавием или участии в заговорах, будут судимы трибуналом за измену и осуждены к пожизненной каторге без права помилования. Однако же тем, кто успел заработать отметку о неблагонадёжности ранее, давалась возможность её кассировать — дав ручательство о верноподданности и повиновении властям. В случае нарушения данного слова им также полагалась каторга на общих основаниях.

Немалая часть учёного сословия взвыла — но не встретила поддержки даже среди большинства своих же. Либерализмом и конституционализмом болели многие, но не все: ещё последний польский мятеж и проявленная мятежниками чудовищная, поистине варварская жестокость способствовали тому, что многие перековались из либералов в охранителей. Разгул террора, приведшего к гибели царя-Освободителя и с трудом подавленного в начале восьмидесятых, то есть меньше десяти лет назад, ещё более усилил поляризацию общества, уставшего уже от атмосферы беззакония и нестабильности.

Возобновления террора не хотелось никому, кроме немногочисленных отчаявшихся революционеров, не имевших поддержки в народных массах — единственной их опорой была часть образованного общества, полагающая, что достойна быть допущенной к управлению страной. Однако и в учёном сообществе поддержка непримиримых врагов самодержавия была ограниченной. Да что там, даже в среде самих революционеров не было безоговорочного единодушия.

Десять лет назад, после 1 марта 1881 года [1], когда развернулась схватка между «Народной Волей» и «Святой Дружиной», часть терпящих поражение народовольцев умоляла вышедшего на связь с ними Воронцова-Дашкова: «Покажите, что правительство действует на благо народа, и повод для борьбы исчезнет сам собой, а нынешние враги существующего строя станут трудиться с ним плечом к плечу». В этом было немало позёрства и демагогии, но была и большая доля правды: многие революционеры боролись не против русского государства и Российской империи, а за «народное счастье» в этом государстве.

У воцарившегося тогда Александра Александровича было своё представление о народном благе, и переговоры были прерваны — тогда казалось, что крамола побеждена навсегда. Однако заговор 1 марта 1887 года показал, что это иллюзия, противоречия остались и только усугубились. Народные массы оставались в целом спокойны и верны престолу — но в университетской среде, которая должна была поставлять чиновников правительству и земствам, творилось чёрт знает что, и кучка смутьянов благодаря корявым и неумелым действиям властей портила всё стадо.

Николай на протяжении недели обдумывал ситуацию, вертел этот Гордиев узел так и эдак, и хорошего решения так и не нашёл. Разогнать университеты и создать новые, как наполовину в шутку предложил Тимашев, обошлось бы стране непомерно дорого во всех смыслах. Однако же отделить плевелы от козлищ было всё-таки необходимо, и молодой царь решил для начала дать козлищам возможность отделиться самостоятельно… а кто не захочет, тому всегда найдётся место на строительстве ТрансСиба, ТуркСиба или Кольской магистрали, над которой тоже предложил подумать князь Хилков. Терпеть у себя на службе подлецов и мятежников, одной рукой принимающих государево жалование, а другой сжимающих за пазухой бомбу или револьвер, он не собирался.

1 1 марта 1881 г. - день убийства Александра II

В прогрессивной среде первые признаки противоречий наметились ещё месяц назад, после объявления о создании Комитета по Борьбе с Голодом (эпитет «Николаевский» как-то не прижился и употреблялся чем дальше, тем реже) и о наборе добровольцев для работы в нём — то есть после того, что получило у публики имя николаевского призыва в широком смысле[1].Изначально в идею мало кто поверил — за два предшествовавших царствования все привыкли, что власть ничего не может сделать по уму. Тем больше было изумление, когда урядники начали вскрывать добровольно-принудительно перекупленные царём лабазы с зерном, и в голодающие деревни потащились по раскисшим просёлкам подводы с провизией, а с Северного Кавказа пошли по железным дорогам продовольственные эшелоны.

Неповоротливый, заросший мхом, без меры перегруженный обязанностями [2] и страдающий от жуткой нехватки и безграмотности сотрудников монстр министерства Внутренних дел зашевелился, и сумел обеспечить на местах скупку зерна, больше похожую на конфискацию. Больше того, кое-где удалось даже организовать общественные работы по укреплению тех самых раскисших просёлков или прокладке новых дорог силами голодающих мужиков, получивших таким образом необходимый им заработок. Злоупотреблениям на местах не было числа — и для борьбы с ними из Петербурга начали разъезжаться посланцы Чрезвычайной Комиссии МВД, созданной Тимашевым из лиц, лично ему знакомых и преданных.

Эти комиссары появлялись там, где возникали затруднения в деятельности местных органов Комитета, и водворяли порядок, не считаясь с местными заправилами. Теперь, фигурально выражаясь, покатились головы не только министерские и губернаторские, но и на уездном и волостном уровне — что вызывало бурный восторг местного населения, и производило впечатление и на приезжих добровольцев: верховная власть наконец снизошла до нужд простого народа, и действовала на его благо. Прогрессивные получили то, о чём когда-то мечтали народовольцы, и это усиливало раздрай в их среде. В результате пока в столицах и университетских городах студенчество размышляло, не попытаться ли забунтовать ещё раз, добровольцы николаевского призыва в голодающих губерниях уже привыкли и были согласны работать в отделениях Комитета вместе с земцами и полицейскими, которых до того почитали за ретроградов и держиморд.

Однако водворение порядка происходило не только на местечковом уровне. Некоторые полагали, что возможно спрятать от урядников, знающих всех хлеботорговцев и все их ухоронки на вверенной им территории, десяток-другой тысяч пудов хлеба, но это было ошибкой. Другие считали, что урядник не откажется от пары четвертных или даже катеньки [3] и закроет глаза на сокрытие склада с зерном… и в общем-то были правы, но не сейчас, когда урядник мог за такую невнимательность лишиться места и пойти под суд. Больше того, через неделю-другую в полицейской среде возникло особое ощущение потрошения кичливых маклаков и оптовиков, прежде брезговавших чёрной полицейской костью, и пытаться дать взятку стало просто бесполезно.

Частные железные дороги оказались в отвратительном состоянии и не могли выдерживать график движения, три эшелона сошли с рельс за два дня — и князь Хилков прилюдно рассмеялся в лицо Николаю фон Мекку, предложившему тоже закрыть на это глаза. От железнодорожных воротил полетели пух и перья. При прежнем царствовании им сошло с рук даже крушение царского поезда под Борками 17 октября (вот уж поистине злосчастная дата!) 1888 года, но столкновения с припомнившим им и это новым царём они не выдержали: Тимашев, Бунге и Великий князь Михаил Николаевич пускали их по миру одного за другим. Такого в истории современной России тоже не бывало, в злорадствующей мещанской среде загуляла пущенная кем-то шутка: «Пожировали между Николаями, пора и честь знать!». Новый режим показал, что неприкасаемых для него нет, и это усугубило произведённое молниеносной японской войной и чисткой министерских рядов впечатление.

1 Николаевским призывом в узком смысле назвали смену министров, произведённую Николаем Александровичем в начале своего царствования

2 К сфере ответственности МВД относился не только правопорядок и политический сыск, но и местное управление и самоуправление, почты и телеграф, пресса — в общем, всё, что не относилось к внешней политике, армии и флоту, или Императорскому Двору

3 «Катенька» - банкнота в 100 рублей, по изображённому на ней портрету Екатерины II

25 ноября, понедельник

Учёное сообщество бурлило все выходные, а к завтраку вторника министры Просвещения и Внутренних дел явились в Зимний дворец, чтобы просить императора провести новое пресс-собрание. Александр Егорович понимал, что ещё месяц назад такая идея не могла бы прийти ему в голову даже в кошмарном сне… но за прошедшее время он научился использовать этот инструмент, и даже привык к нему. Однако заставить капризную, самовлюблённую и страдающую манией величия отечественную прессу делать именно то, что нужно, пока получалось только у Государя с его природным обаянием и грозной репутацией. Даже Феоктистов умел только заставить газетчиков не печатать то, что не нужно (до него и это никому не удавалось), а вот убедить печатать именно то, что нужно, а не всякую отсебятину, ещё ни у кого кроме царя не выходило.

Сейчас же требовалось именно это. Немалая часть университетской общественности была глубоко оскорблена тем, что их наниматель осмелился требовать гарантий верноподданности и угрожать каторгой за измену. Министр Базаров исчерпал доступные ему средства убеждения, надежда была только, что Государь сумеет разъяснить свою позицию через прессу, та убедит общество, профессура смирится, ну а студенчество… тут уж как повернётся. Студентов можно было набрать и новых, более верноподданных: вести о царском пансионе и смягчении сословных ограничений уже вызвали бурный энтузиазм во всех сословиях, ну кроме, может быть, богатого дворянства.

Николай, выслушав своих министров после совместного завтрака, пожал плечами и ответил только: «Хорошо. Давайте в среду» - чувствовалось, что мысли Государя заняты чем-то другим. Оно и понятно — завтра был сороковой день с трагической кончины его августейшего отца.

26 ноября, вторник

Как повелось в последние недели, с шести до семи Николай проводил время в курительной комнате, за сигарой и рюмкой мадеры, хереса или портвейна — смотря по настроению. В семь часов его ждал ужин с милой Панни, никаких министров не ожидалось, и можно было надеяться, что удастся насладиться её милым щебетанием о всяких пустяках, требующим минимума умственных усилий с его стороны. Сегодняшний день с его обрядами был утомителен до крайности, да и вообще после гатчинского покушения жизнь стала излишне напряжённой… а ещё его не оставляло чувство, что на сегодня было намечено что-то важное, но что именно — вспомнить не удавалось.

Память сработала, только когда из коридора донеслись знакомые шаги дяди Миши, и Николай поднял со столика возле кресла колокольчик и звякнул им один раз, давая знак охраняющим вход гвардейцам. Дверь бесшумно отворилась, Великий князь вошёл в курительную, и успевший подняться Николай подошёл и легко обнял его:

- Рад вас видеть, дядя Миша, присоединяйтесь ко мне!

-Благодарю, Ники! - Михаил Николаевич налил себе, кажется, хересу, взял сигару из одной из коробок, срезал кончик, опустился в кресло, пригубил рюмку, раскурил… Николай всё это время с гвардейской сноровкой пускал колечки дыма, делая вид, что двоюродный дедушка просто заглянул к нему по-дружески, выпить по рюмочке и покурить. Некоторое время мужчины молчали, просто наслаждаясь напитками и сигарным дымом, затем заговорили о погоде (уже неделю держалось около -8 по Реомюру [1]), потом об общих знакомых, затем обсудили здоровье несчастного Константина Николаевича, который был уже совсем плох… наконец, Николай решил, что политес соблюдён, и поинтересовался, как дела у Миши.

- О, всё просто превосходно, Ники! Он передавал Вам из Дармштадта свою самую горячую благодарность, и с нетерпением ждёт возможности вернуться в Россию… - Михаил Николаевич сделал многозначительную паузу, и Николай тут же подхватил:

- Я рассчитываю объявить о снятии наложенных батюшкой кар на это Рождество. Кстати, как ему Дармштадт? Довольно милый городишко…

-О, Ники, он использовал это же слово — городишко, - обе особы императорской крови рассмеялись: - Хотя княжна Алиса была довольно мила, встретив Мишу. В гостях у неё был проездом герцог Кларенс [2], которого бабушка отправила в Индию, где среди туземцев опять какое-то брожение с середины мая, с тех пор, как дотуда дошли вести о Ваших боях в Японии…

- Кузен Эдди, надо же…

- И княжна Алиса намекнула Мише, что всё-таки приняла его предложение руки и сердца. О помолвке, вероятно, объявят под католическое Рождество.

Николай, изучавший на просвет остатки амонтильядо [3] в тонкой рюмке, допил их одним глотком:

- Надо будет подумать над подарком, достойным такой замечательной пары. Господин Фаберже [4] делает чудесные безделушки, пожалуй, закажу ему что-нибудь…

-Да, Карл Густавович — замечательный мастер, это будет прекрасный подарок…

Некоторое время мужчины вновь безмолвно наслаждались напитками и сигарами, затем часы пробили семь, и Николай поднялся:

- Время обедать… вы присоединитесь к нам, дядя Миша?

Михаил Николаевич не упустил слово «нам», и поспешил отказаться:

- О, благодарю, Ники, но меня ждут к ужину дети, так что если Вы не против…

- Разумеется, разумеется, - Николай широко улыбнулся, и Великому князю стоило немалых усилий сохранить доброжелательное выражение лица и унять пробежавший по коже мороз: - Кстати, завтра я хочу объявить нашей прессе об учреждении Русско-Филиппинской компании, так что Сандро может готовить свою яхту к отплытию… и, если вы готовы отпустить с ним Алёшу, то они могут отправиться вместе. Адмирал Дубасов позаботится подготовить для них подходящую виллу в Маниле.

- Тогда тем более, мне стоит провести побольше времени с сыновьями…

- Спасибо, дядя Миша. Увидимся в пятницу…

Михаил Николаевич пожал протянутую ему руку, и поспешил выйти из курительной. Мерзавца Рамбаха стоило бы повесить за то, как срослись мышцы на лице Государя, а ведь он набивался к Сандро в компанию, едва узнав, что тот может отплыть на Филиппины.

Николай же задержался, чтобы выпить ещё рюмку хереса, после чего отправился в уютную «малую» столовую комнату, на днях законченную ремонтом в его апартаментах. Милая Панни уже ждала его возле стола с очаровательной улыбкой на юном личике.

1 Наиболее употребительная в то время в России температурная шкала. 0 совпадает с 0 Цельсия, -8 примерно равны -10 Цельсия

2 Альберт Виктор, герцог Кларенс и Эвондейл, 27 лет, старший сын Эдуарда, принца Уэльского, внук Виктории, королевы Великобритании и Ирландии, императрицы Индии

3 Амонтильядо — сорт хереса

4 Карл Густавович (Пётр Карл) Фаберже, 45 лет, с 1885 года «ювелир Его Императорского Величества»

Глава 18

27 ноября, среда

Пресс-собрание началось как обычно, в два часа пополудни. В Зимнем наконец был готов для этого постоянный, специально предназначенный для бесед императора с публикой, зал. Журналистов пустили десятка три: просилось, конечно, гораздо больше, но граф Воронцов прекрасно помнил, что большого многолюдства Николай не любит, и ограничил количество допущенных. Феоктистов, в свою очередь, постарался, чтобы представлены были все популярнейшие газеты и журналы в Империи — и чтобы представляли их разумные люди.

Впрочем, эксцессов, подобных выносу тела с самого первого царского пресс-собрания, можно было уже не опасаться — теперь добиться права представлять своё издание перед лицом императора стало для журналистов почетнее, чем получить орден. Как так получилось, было неясно: первым надувать щёки от важности начал князь Мещерский, остальным журналистским сообществом минимум недолюбливаемый, а максимум — презираемый. Однако же манера эта оказалась прилипчивой как дурная болезнь, и даже Гиляровский, и без того обладавший в Москве непоколебимым авторитетом, демонстрировал её симптомы. У него хотя бы были к этому основания, а вот чем гордились те, кому не удалось задать императору ни единого вопроса, было непонятно.

Однако же Гиляровского сегодня в зале не было: «Русские Ведомости» представлял лично соредактор, Александр Сергеевич Посников, вовсе не чуждый делам народного образования [1]. Место в первом ряду, впрочем, он унаследовал от Гиляровского; вместе с ним там расположились другие титаны отечественной журналистики — Суворин с Бурениным, Мещерский, внезапно вознесённый царём Богушевич, и как бы в память о некогда всесильном Каткове — его преемник Петровский, и в подмётки ему не годящийся. Во втором ряду расположился, помимо прочих, сам Пастухов [2], пять дней назад справивший шестидесятилетие. «Истинные журналисты», считавшие себя неизмеримо выше торговца жареным, кривились, но поделать ничего не могли: Николай Иванович был здесь по праву. Выписывать «Московский Листок» осмеливались только лица, не зависящие от общественного мнения (в основном мелкие лавочники и охочие до сплетен купчихи)… но читали его все — кто из любопытства, а кто и из страха: не его ли продёрнул сегодня бесстрашный и обладающий невероятным количеством осведомителей редактор.

После возглашения присутствующие дружно поднялись, вошёл царь, за ним министры, и уселись за стол. Сегодня их было пятеро: по правую руку от императора сел Бунге, за ним Базаров; по левую — Тимашев, за ним Феоктистов. Александр Егорович от входа приметил Посникова, которого знал ещё по народническим увлечениям шестидесятых, и бросил многозначительный взгляд на главного цензора. Тот в ответ слегка развёл руками и указал глазами на царя: приказ собрать представителей всех популярнейших изданий Империи исходил от него.

Николай, усевшись, обвёл глазами зал. Он не испытывал никакой радости от этой встречи — большинство журналистов, с присущей им самовлюблённостью и непонятно на чём основанной убеждённостью в собственной значимости, были ему глубоко неприятны. Он не искал здесь друзей, да и вообще мнение этих людей было ему глубоко безразлично… по сути, это были даже не люди, а ненадёжный и капризный инструмент, которым было противно, но необходимо пользоваться. На днях Николай нашёл время бегло ознакомиться с перепиской между батюшкой, Победоносцевым, Катковым и Мещерским, и она оставила у него самое отвратное впечатление: несколько бумагомарак осмеливались не только косвенно понужать императора действовать угодным им образом, используя примитивнейшую лесть, но и оказывать на него давление своими статейками, если он действовал не так, как им хотелось.

Ну что же, тем больше было оснований и желания использовать теперь их самому, и вообще поскорее взяться за дело и покончить с ним.

1 Александр Сергеевич Посников, около 45 лет (дата рождения неизвестна), статский советник, юрист, либерал, был близок к народническим кругам. Приват-доцент Ярославского юридического лицея, доцент, с 1878 по 1882 г. ординарный профессор Новороссийского университета (г. Одесса), доктор наук. Вышел в отставку в знак протеста против правительственного контроля над университетами. Почётный мировой судья Вяземского уезда. Соредактор влиятельнейшей либеральной газеты «Русские Ведомости». Сторонник общинного способа ведения крестьянского хозяйства

2 Николай Иванович Пастухов, 60 лет, издатель и редактор «Московского листка», сверхпопулярной бульварной газеты, почти «жёлтой прессы», однако при этом — образца репортажного мастерства, школы журналистики, грозы мошенничающих и угнетающих рабочих купцов и фабрикантов. Сам Пастухов был учителем лучших репортёров своего времени, включая и Гиляровского, и мастером «приключенческого романа»

Приглашённые журналисты, да и министры тоже, ожидали, что император заговорит о намеченных реформах университетов и Устава, но он внезапно зашёл совсем с другой масти:

- Добрый день, господа, благодарю, что пришли, рад вас видеть, - Дубасовская ораторская школа, помноженная на специфику воспитания и образа жизни при дворе Papa [1], позволяли Николаю с самым милым видом говорить о чувствах, которых он вовсе не испытывал.

- Прежде всего позвольте сообщить вам, и просить вас довести до общего сведения: после долгих дискуссий мне удалось убедить моего министра Двора, что участие в коммерческих товариществах и акционерных обществах не умаляет достоинства Императора всероссийского. Наш предок, первый Император, государь Пётр Алексеевич, по праву называемый Великим, отнюдь не стеснялся участия во всевозможных кумпанствах, а входил во все вновь создаваемые, ежели того требовали государственные интересы и нужда поспевать за Европой.

Ныне государственные интересы вновь требуют поспевать за Европой и промышленной революцией, идущей уже сотню лет, семьдесят из которых мы проспали, - средижурналистов некоторые на этих словах изумлённо ахнули, посколькуговорить вслух о подобном считалось жуткой крамолой, а тут об этом заговорил сам царь. Но это было только начало: - И если Мы хотим сохранить Россию как Великую державу, Нам придётся многое изменить в понимании и практике самодержавия, и жизни России в целом. Там, где интересы России потребуют Нашего прямого участия в создании предприятий, учебных заведений и научных лабораторий, Мы не будем себя ограничивать устаревшими соображениями. Самодержавие и Император всероссийский должны идти в ногу со временем.

Если среди журналистов достигло своего предела изумление, то среди министров царила паника. Тимашев, человек решительный, был готов в какой-то момент даже прервать своего Государя… но затем он внезапно, по каким-то оттенкам хорошо известных ему царских интонаций, понял Его замысел, и лишь бросил взгляд на Бунге. Тот, кажется, тоже уловил суть и цель экстраординарной царской риторики, и сидел с закаменевшим лицом, боясь нарушить нагнетаемую императором атмосферу. Николай же, нимало не интересуясь мнением своих министров, гнул свою линию.

- Детали Мы раскроем в надлежащее время, а пока скажем, что Нами предусмотрено создание или преобразование не менее двенадцати заводов и верфей, станки для которых доставляются ныне из разоружаемой Японии, либо приобретены Нами в Европе, Америке и на отечественных предприятиях. Вести дело создаваемые компании будут на коммерческой основе, по усовершенствованному образцу Балтийского завода, а заказами Нашего Военного и Морского министерств будут обеспечены на десятилетия вперёд. Всем подданным Российской империи предоставлено будет право участвовать в этих компаниях своим капиталом, и получать долю в ежегодной прибыли.

Однако капитал и станки — лишь часть дела. Нам понадобятся инженеры, чтобы этими заводами управлять. С целью их обучения, Нами основывается Санкт-Петербургский политехнический институт, по образцу которого будут основаны институты в других промышленных городах по мере необходимости. Руководство этой, практической частью образования согласился принять на себя Дмитрий Иванович Менделеев.

Среди журналистов, до того слушавших как заворожённые, пробежал шепоток. Авторитет Менделеева в российской научной и просто образованной среде был непоколебим и недосягаем, многие равняли его с Ломоносовым, а то, в запале, и с Ньютоном. Отказ его занять место Делянова произвёл неблагоприятное впечатление на публику, ныне же ситуация разворачивалась в обратную сторону. Если Менделеев, известнейший патриот и гений, взялся сотрудничать с царём, то обычным преподавателям, именующим себя патриотами, становилось сложнее от этого отказаться. Царь на волнение среди журналистов обратил не больше внимания, чем на переживания своих министров до того, продолжая свою речь:

- Однако же и инженеры — это ещё не всё, инженеров к станкам не поставишь. Для станков нужны рабочие, а чтобы производительность их труда была не хуже чем в Северо-Американских штатах, Британии и Германии, рабочих нужно учить. Для этого Нами основываются Императорские заводские училища в каждом городе, где будут созданы Наши новые заводы, а в будущем — и во всех промышленных городах России. Ныне, как заверил меня Николай Христианович, - император впервые взглянул на Бунге, и тот замер, не зная, о чём пойдёт речь: - производительность труда рабочих на наших российских фабриках многократно ниже, чем в передовых странах Европы, а от того цены наших товаров выше, качество хуже, а сроки выделки дольше. Без исправления этого, Нам не удастся ни поднять благосостояние подданных Империи, ни обеспечить нашу армию и флот современным оружием. Взять обученных рабочих Нам негде, а значит, их придётся научить из вчерашних крестьян.

Как видите, господа, нужда в образованных людях у нас и без того была огромная, а ныне становится и вовсе невероятной. И оттого мне весьма печально, что студенчество наше предпочитает в некоторой своей части не учиться, а бунтовать, а часть профессуры - не учить полезным и необходимым для Державы наукам, а сеять крамолу и подстрекать к заговорам. Я искренне надеюсь, что нашими общими усилиями эта прискорбная манера будет преодолена, и мы поведём Россию к процветанию и могуществу, которого она более чем достойна. Прошу задавать вопросы.

1 Исходя из дневников родных и придворных, Александра II приводило в бешенство любое проявление мыслей и действий, отличных от угодных ему, и дети скрывали от него всё, что могло ему хоть чем-то не понравиться, до самых ничтожных мелочей

Зал, ошеломлённый небывалой императорской риторикой, молчал. Тимашев, сам умевший толкнуть речь, не мог не восхититься мастерством, с которым император привёл к тому, что возражать ему теперь означало бы выставить себя врагом России и противником прогресса. Да что там, после такого даже самому отпетому революционеру было бы неловко крикнуть «Долой самодержавие!». Наконец поднял руку, наверное, самый циничный из присутствующих журналистов, Виктор Буренин, известный своей бестактностью [1]. Император кивнул:

- Слушаю вас, Виктор Петрович…

- Ваше Императорское Величество, позвольте спросить, считаете ли Вы уместными все эти страсти в университетах, а теперь и преобразования в промышленности, когда полстраны мучается от голода?

Тимашев скрипнул зубами, Феоктистов нехорошо прищурился, а вот Николай только слегка улыбнулся:

- Страсти в университетах, Виктор Петрович, нашли меня сами, и откладывать разрешение их я не мог: что же мне, терпеть покушения до нового урожая?

По залу пробежал нервный смешок, Буренин покачал головой, Николай невозмутимо продолжил:

- Что же касается промышленного строительства, то несколько тысяч голодавших крестьян трудятся на закладке фундаментов новых цехов, тем зарабатывая себе и своим семьям пропитание. И кстати говоря, я думал объявить об этом позже, но раз пришлось к слову — скажу сейчас. В первых четырёх губерниях последствия неурожая преодолены, все нуждавшиеся накормлены, и созданы запасы зерна для нового сева.

Это добило журналистов. Пастухов, слушавший императора с предельным вниманием, первым вскочил со стула и зааплодировал, через секунду повскакали и подхватили и остальные. Даже если кто-то и не разделял общего энтузиазма, на месте остаться он не рискнул — эдак можно было запросто превратиться в объект повышенного внимания Тимашева с Феоктистовым, и мишень для нападок Пастухова. Через пару минут овация прискучила императору, и он сделал успокаивающий жест рукой:

- Благодарю вас господа. Следующий вопрос…

В первом ряду поднялась рука, Николай кивнул.

- Ваше Императорское Величество, Александр Сергеевич Посников, соредактор «Русских Ведомостей». При всём восхищении объявленной вами программой, не могу не спросить… Многие профессора и студенты почувствовали себя оскорблёнными тем, что должны отказаться от своих убеждений или давать ручательство о благонадёжности. Вы полагаете, они изменят своё мнение?

- Это личное дело каждого из них, Александр Сергеевич, а кроме того, вы неверно трактуете Наши требования, оглашённые Иваном Фёдоровичем. Мы не требуем отказываться от своих убеждений, Мы предлагаем им покинуть университеты, если их убеждения противоречат понятию о чести и верноподданстве, пока их действиями, вытекающими из их убеждений, не занялся трибунал.

- Но Ваше Императорское Величество, это ведь интеллигенция, воплощение всего лучшего, что есть в русском народе, его ум и совесть! К ней нельзя подходить с общей меркой верноподданства! - Посников, сам юрист и бывший преподаватель, был настолько убеждён в своей правоте, что позволил себе повысить интонацию. В ответ лёгкая улыбка затронула и правую сторону лица императора, и журналист почувствовал себя крайне неуютно.

- Вот как, ум и совесть… знаете, Александр Сергеевич, я пытался разобраться, что такое наше учёное сословие, именующее себя интеллигенцией, даже обратился к трудам европейских мыслителей, поскольку у наших эта тема не слишком разработана. Взять вот, к примеру, господ Маркса и Энгельса, чьи труды столь популярны у молодёжи, именующей себя прогрессивной… они полагают, что интеллигенция является особым родом пролетариата, поскольку не владеет ни землёй, ни фабриками, а живёт, продавая свой труд. Эта идея весьма любопытна, однако мне кажется, господа социалисты ошибаются, выдавая желаемое для них за действительное. По своему образу жизни, быстроте и способах обогащения и перехода в иные сословия интеллигенция, я говорю не об инженерах и изобретателях, а об университетской профессуре, адвокатах, художниках и прочих, куда ближе к сословию дворцовых слуг.

Журналисты, и без того напряжённо внимавшие каждому слову, застыли, а продолжавший стоять Посников побледнел и дёрнулся, словно получил пощёчину. Тимашев, с изумлением слушавший царя, бросил взгляд на Бунге — тот слегка улыбался и кивал. Теперь стало хотя бы понятно, откуда у Государя такая терминология и знания вообще… Император же, глядя Посникову в глаза, продолжал:

- Ровно как дворцовые слуги, интеллигенты живут и составляют состояния, оказывая правящему сословию или, если угодно, классу, желательные ему услуги. В Европе и Америке таковым сословием являются капиталисты, или аристократическая олигархия лордов, если вспомнить, к примеру, Британию… Однако на Святой Руси источником власти и денег является не кучка богатеев и землевладельцев, а Государь Император, поставленный Богом, и перед ним отвечающий за свой народ. Крестьяне верно служат Государю и Отечеству, сея хлеб в поте лица своего, мастеровые трудятся на фабриках, не помышляя о бунте против царя, купцы и заводчики множат богатство государства, дворянство предводительствует на поле брани и в земском управлении, армия и флот верны и гвардия преданна. Так нужны ли мне отдельные подлые и лукавые слуги из числа в целом верноподданной интеллигенции, строящие против меня заговоры, растлевающие юношество, и пытающиеся сбить с пути истинного иные, верные сословия? Нет, таковые воры [2] и изменники мне не надобны, и за своё воровство и измену они, буде вздумают продолжать, будут призваны к ответу.

У Посникова, безотрывно смотревшего в лицо Николая, и так уже бежал мороз по коже от его улыбки и интонации. Сейчас же в глазах императора что-то изменилось, и Александру Сергеевичу показалось, что он стоит ночью на ветру перед расстрельной командой. Лязгнули затворы, офицер взмахнул палашом, ноги журналиста подкосились, и он без чувств рухнул на стоявший позади него стул.

1 Виктор Петрович Буренин, 50 лет, с 1876 года автор статей «Нового времени» (одна из популярнейших петербургских газет, выходящая, как лучшие европейские газеты, два раза в сутки), литературный критик, поэт. Циник, нигилист, знаком с помилованными декабристами и Некрасовым, автор либретто к опере Чайковского «Мазепа», «свёл в могилу» своими нападками поэта Надсона. Очень одарённый и разносторонний человек...

2 Вор (в старом смысле) — предатель, государственный изменник. «Ворами и изменниками Государевыми» именовали Булавина, Разина и других предводителей бунтов

Глава 19

Невозможно описать, что поднялось в прессе и умах учёного сословия тем же вечером, когда содержание беседы Государя с прессой было опубликовано в вечернем выпуске «Нового времени» в Петербурге, и в специальном тираже «Московского листка» в Москве. Кое-кто ещё успел дать спецвыпуск уже совсем поздно вечером, большинство же газет разродились лишь наутро, когда страсти уже кипели вовсю.

Возможно, воздержись государь от сравнения интеллигенции с прислугой, дискуссия была бы поспокойнее, однако что сделано — то сделано. Целая прорва прогрессивно мыслящих деятелей наук почувствовала себя смертельно оскорблённой, и до конца недели почти два десятка профессоров подали в отставку. С другой стороны, именование себя «верным слугой государевым» было многосотлетней традицией, восходящей чуть ли не к Иоанну Грозному, и многие не видели в этом ничего зазорного, особенно в провинции. «Новое время», «Гражданин», всё продолжающий наращивать тиражи и популярность «Сельский Вестник» и, довольно неожиданно, «Московский Листок» встали именно на эту точку зрения, не говоря уже о казённой прессе и изданиях патриотического и охранительного толка. В общем, каждый нашёл в словах императора то, что хотел: либералы и прогрессивные — византийскую тиранию, а патриоты и охранители — отеческое царёво попечение.

Феоктистов и выученные им цензоры со своей стороны бдили неусыпно, не давая либеральной печати потерять чувство меры. От такого «отеческого попечения» многие издания не знали, куда и деться — Евгений Михайлович и прежде чуял крамолу на три сажени вглыбь, а после назначения министром Тимашева вовсе перестал обращать внимание на наличие у газеты покровителей и всякие прочие обстоятельства. Теперь же, в целях правильной передачи императорской мысли, он принялся ещё и обучать редакторов официальных газет, дабы те не мямлили и не жевали сопли, а смело и умно отвечали либералам. Конечно, главный цензор был скорее критиком, чем учителем, а большинство редакторов отнюдь не хватало звёзд с неба - однако требование императора «взбодрить нашу правительственную прессу» приходилось выполнять. «Сельский Вестник», чей тираж превысил две сотни тысяч благодаря публикующимся сводкам о движении зерна и объявляемых повсеместно наборах на казённые общественные работы, а свежие выпуски на ура раскупались по тем же причинам и в городах, не мог отдуваться за всех. Феоктистову царь сказал в порыве раздражения после прочтения невнятной передовицы «Правительственного Вестника», отдавая приказ выучить редакторов: «Да я их всех разгоню, если не выучатся писать, один «Сельский Вестник» и оставлю. От него только и есть польза…» Раздражениеобычно невозмутимого царя произвело впечатление на главного цензора, и тот энергично принялся за дело.

Эмоциональность императора объяснялась просто — утром четверга милая Панни устроила чудесную маленькую сцену, объявив, что ей совершенно нечего надеть, чтобы ехать на репетицию. Николай был непривычен к подобным проявлениям женской любви, и поначалу вообще не мог взять в толк, чего от него хотят. Когда же это наконец разъяснилось, то он остался в не самом лучшем расположении духа, хотя и пообещал вывести свою очаровательную балерину за покупками, как только позволят дела. Обшивать её в дворцовых мастерских встретило бы возражения Иллариона Ивановича, а Николай на днях потратил немало (по своим меркам — двадцатиминутной беседы оказалось достаточно) душевных сил на убеждение его по поводу императорского участия в коммерческих предприятиях. Если бы министр Двора снова принялся возражать — пришлось бы его отставить, а этого знавшему его с детства и дружившему с его детьми царю вовсе не хотелось. Малечка, конечно, мечтала именно быть обшитой во дворце, как императрица, и тоже осталась недовольна…

За эту маленькую размолвку влюблённой пары первыми как раз и заплатили редактора правительственных газет, на которых внезапно напустился Феоктистов. Утром пятницы сцена повторилась, Николай ничего не ответил, спокойно и даже с улыбкой закончил breakfast, поцеловал Панни и отправился слушать доклады. Он не любил сцен, в женском исполнении он вообще столкнулся с ними впервые… он с министрами и иностранными монархами-то не пререкался: министр говорил дело и выполнял его волю, или получал рескрипт об отставке; монарх соглашался с тем, что ему предлагали, или его столицу стирали с лица земли восьмидюймовые бомбы и брал штурмом десант. Однако любимая девушка — это немного другое, тут и двенадцатидюймовый калибр был бесполезен…

В результате за завтраком Николай, поразмыслив, приказал графу Воронцову по окончании докладов подать экипаж, и подготовить Гатчинский дворец к его приезду. Молодому царю хотелось побыть в одиночестве… однако ночью должен был прибыть Анисьин, закончивший первый объезд голодающих губерний, и Николай велел наутро собрать всех причастных министров в Гатчине. Малечка, вернувшись вечером с репетиции, обнаружила себя в одиночестве, и пребывала в полном недоумении, пока милейший барон Фредерикс[1]не объяснил ей, что Государь изволил отбыть в Гатчину на Особое совещание. Владимир Борисович пощадил чувства юной балерины, и она так и не поняла, что её милый Ники расстроен её же утренним поведением…

1 Владимир Борисович (Адольф Андреас Вольдемар) Фредерикс, 53 года, барон, генерал-майор от кавалерии, шталмейстер Императорского Двора

30 ноября, суббота

Это совещание получилось ещё более Особым, чем обычно — приехал и профессор Базаров со своим докладом, который он счёл срочным, и ещё несколько человек. Тимашев, наравне с Бунге пользовавшийся особым благоволением императора и приехавший с вечера, был приглашён к утреннему кофе. Довольно неожиданно для него, кофе Государь пил в своём кабинете на первом этаже — свежеотремонтированной просторной комнате, выходящей высокими окнами во внутренний двор каре. На стенах висел уже знакомый министру набор карт, у окна стоял письменный стол, в стороне от него — круглый стол для малых советов и столик с самоваром. Под другим окном зачем-то стояла пирамида с винтовками и ещё один стол, на котором в пачках и россыпью лежали патроны. За круглым столом сидели Николай и Волков, попивая кофе. Волков, судя по стоящей перед ним бутылке, пил с коньяком.

Получив приглашающий кивок Николая, Александр Егорович сел за стол, и Государь лично налил ему кофе из высокого кофейника. Напиток был сварен, честно говоря, так себе, именно что сварен. Приготовленный таким образом кофе тоже бывает вкусен, но разве что на биваке, когда к его аромату примешивается дымок костра, а аппетит возбуждён свежим воздухом, долгим переходом или, лучше всего, состоявшимся сражением. В дворцовой же обстановке он не слишком впечатлял. Как бы там ни было, жаловаться определённо не стоило… Министр прокашлялся и сделал ещё глоток.

Император посмотрел на него с сомнением и спросил:

- Как вы себя чувствуете, Александр Егорович?

Тимашев поколебался, но ответил откровенно — его чуточку особые отношения с царём покоились в том числе и на том, что министр ему никогда не врал:

- Честно говоря, не очень хорошо, Государь. Зимний петербургский климат, увы, уже не для меня…

Николай взглянул на него с глубоким беспокойством. Тимашева он тоже знал и помнил с детства, ещё когда тот был министром у его деда. Помолчав несколько секунд, молодой царь мягко сказал:

- Берегите себя, Александр Егорович… Я подумаю, что можно сделать.

Только сейчас ему пришло в голову, что многие из Его собственных министров — очень пожилые люди. Тимашев, Бунге, Гирс, Ванновский… кем заменить их, если уже следующее поколение, всего на десять лет младше, и в подмётки им не годится? Что-то, похоже, было не так при Papa и Anpapa, если те, кто вышел в чины при них, были горазды в основном только воровать и пороть чушь. С этим тоже нужно было что-то делать…

Пока император размышлял, Волков пил кофе, щедро разбавляя его коньяком, а Тимашев, напитком не впечатлённый, заинтересовался стоящей у дальнего окна ружейной пирамидой. Однако осмотреть её он не успел — Николай задал ему какой-то малозначимый вопрос, за ним другой, ну а там пришло время отправляться на совещание. Собственно, приглашение на кофе и не преследовало никакой практической цели, а было лишь способом показать самому министру и всем прочим неизменное к нему императорское доверие — при Дворе на такие вещи всегда обращалось особенное внимание. Однако, уже вставая из-за стола, Николай мимоходом обронил:

- Кстати, Александр Егорович, в понедельник мы собирались испытывать пехотные винтовки новейших образцов, приезжайте тоже…

- Благодарю, Государь, непременно буду!

Первая часть Особого совещания, посвящённая борьбе с голодом, началась непривычно рано — в десять часов. Анисьин и Хилков, находившиеся в разъездах, прибыли в Петербург накануне вечером, одним специальным министерским поездом. Сейчас они оба позёвывали, но в целом держались довольно бодро, хотя за прошедшее с их отъезда время и дня не провели спокойно. Впрочем, им было от чего бодриться — доклады обоих внушали оптимизм. Железные дороги в целом были приведены в приемлемое состояние, кризиса затоваривания станций и задержек вагонов удалось избежать благодаря введённым согласованным графикам движения, давшим сбой единственный раз: из-за неверно переданной по телеграфу цифры под Новороссийском столкнулись два грузовых состава. Чтобы подобное не повторилось, были усовершенствованы правила передачи графиков, теперь всё работало как часы.

Министерство же Путей сообщения, наряду с Телеграфным департаментом МВД, дало и основную массу рабочих мест для голодающих: на прокладке телеграфных линий, местных дорог, шоссе на Кавказе, и подготовке местности для новых железнодорожных магистралей. Валка леса, заготовка столбов и шпал, ремонт скверно содержавшихся частных линий чугунки, карьерная добыча щебня, а там, где земля не замёрзла, и отсыпка им дорог — всё это дало работу уже десяткам тысяч оставшихся без дела мужиков. Упрощалодело то, что в подавляющем большинстве случаев достаточно было привезти крестьян на место и дать им самостоятельно сбиться в артели, подчинив уже артели надзирающему за работами инженеру. Планы развития телеграфной и дорожной сети выполнялись на пять лет вперёд, с минимально возможными издержками для казны — кормить этих мужиков пришлось бы всё равно. Кабельный завод «Сименс-Гальске» в Петербурге не справлялся с поставками телеграфного провода, но его можно было натянуть и позднее. Заодно Хилков поставил вопрос о постройке не менее десятка шпалопропиточных заводов: непропитанные шпалы служили в среднем не больше трёх лет, и расход древесины на их замену, равно как и объёмы выполняемых ежегодно работ, были просто чудовищными.

Анисьину тоже в целом было чем похвалиться: из семнадцати поражённых неурожаем губерний, в четырёх наиболее северных зернохранилища сельских обществ были заполнены с учётом пропитания крестьян до осени и предстоящего сева. В большинстве из них обошлись без завоза зерна извне, исключительно местными ресурсами. Удалось решить даже колоссальную проблему психологического свойства, безмерно усугублявшую кризис: отъёмвыданного зерна за долги у голодавших мироедами. Порядок выдачи был изменён, продовольствие было объявлено Государевым, принадлежащим царю до момента его потребления или сева, а за хищение царской собственности полагалась каторга — теперь довольно было периодического надзора земских и полицейских властей, дававших острастку особо дерзким кулакам. О мироедах, осуждённых трибуналами за присвоение Государева зерна, регулярно пропечатывал «Сельский Вестник», и желающие отнять продовольствие у голодающих уже почти перевелись. Там, где эта проблема ещё не была решена, хлебных выдач не производилось, вместо них организовывались бесплатные столовые. Это заметно снизило нагрузку на добровольцев и потребность в них. В северных губерниях дело облегчалось ещё и тем, что население там менее зависело от сева, зарабатывая куда больше различными промыслами.

В ещё двух губерниях, в том числе первой из южных — Херсонской, ожидалось достичь насыщения зерном на следующей неделе, а вот дальше начинались проблемы. В некоторых губерниях слишком велик был масштаб бедствия, и до сих пор не хватало людей, чтобы даже выяснить полную потребность в зерне — цифры в сводках росли раз от раза, и уже возникали сомнения, нет ли за этим мошенничества или просто вранья. Казанская губерния не выбиралась из неурожаев уже много лет, хотя соседние уезды других губерний всё это время давали вполне сносные урожаи. Николай и Тимашев сменили губернатора, но и новый оказалсянеспособен — по общему впечатлению Анисьина и Хилкова, нужно было разгонять и набирать заново всё губернское правление и большую часть земств, настолько всё прогнило.

Вотяки Вятской губернии вообще находились на грани бунта, поскольку им за каким-то бесом воспретили гнать кумышку — традиционный самогон, используемый в ритуальных целях в их языческой религии. В результате казна недополучила питейных сборов, а инородцы были возмущены, и вынуждены гнать свою кумышку подпольно. Николай, услышав это, в недоумении посмотрел на Тимашева, тот только помотал головой и буркнул:

- Что за ересь, Господи помилуй меня, дуру грешную… - очевидно, это начудил ещё его предшественник, скорее всего на пару с Победоносцевым. Николай тут же распорядился запрет отменить:

- Пусть хоть из мухоморов водку гонят, лишь бы им к душе было.

- Воистину так, Государь, исполню сегодня же…

В Саратовской и Самарской губерниях, одних из наиболее пострадавших, работа Комитета до сих пор встречала сопротивление местных полицейских и земских властей, что было и вовсе уже необъяснимо. Наконец, в родном для Тимашева Оренбуржье развоз зерна, подвезённого на станции, срывался из-за ненастной погоды. В Тобольскую губернию, страдавшую от неурожаев уже три года, и в Пермь завезти зерно удавалось лишь в крайне малых количествах, поскольку с железнодорожной сетью России их магистраль не была ещё связана. В Вятке, прочем, обошлись вовсе без железных дорог — дело было за умением и желанием. Николай слушал всё это, кивал, и наконец обратился к министру:

- Александр Егорович, вы, помнится, говорили, что в Петербурге вам зимой тяжело — не желаете ли прокатиться по губерниям? Может быть, там вам станет полегче…

- Как раз хотел просить Вас о том же, Государь… Дозволите отправиться в конце следующей недели?

- Поезжайте когда вам будет удобно… Михаил Иванович, подготовьте для Александра Егоровича специальный поезд, чтобы ему было комфортно.

- Ваше Величество, в московском депо заканчивают переоборудование нескольких вагонов, с установкой водяного отопления и титана [1], для поездок зимой. Я распоряжусь первый из готовых передать в распоряжение Александра Егоровича, - князь Хилков был сама любезность.

- Буду премного вам обязан, Михаил Иванович, мёрзнуть в моём возрасте уже мало полезно…

Великий князь Михаил Николаевич, на полном собрании Голодного Совета присутствовавший впервые, наблюдал за происходящим не без удивления. Конечно, в бытность свою наместником Кавказа он тоже старался избегать пустой болтовни и бюрократии, и решать проблемы незамедлительно, но в императорском исполнении такую манеру видел впервые за очень долгое время. Да что там, даже при его великом отце не бывало такой лёгкости и непринуждённой простоты, с какой решались дела молодым Государем, и такого доверия к министрам. Впрочем, с Тимашевым Великий князь был знаком с детства, больше пятидесяти лет, с Бунге — около тридцати, и сам вполне доверял им обоим. Если Хилков, Анисьин и Ермолов пользуются, в свою очередь, доверием их и Государя — значит, достойны. Он же на своём новом посту приглядит, чтобы они случайно этого доверия не нарушили. Михаил Николаевич вошёл во вкус контрольно-ревизионной работы, и снова чувствовал себя полезным Государю и Отечеству… не то, что в этом сборище препустейших болтунов и бездельников, почему-то именуемом Государственным Советом.

1 Вагоны в конце XIX века ещё не отапливались. Титан - твердотопливный водонагреватель

Глава 20

С делами Голодного Совета управились чуть больше чем за час — даже Николай полагал, что провозятся дольше. Анисьина, Хилкова и Ермолова отпустили, для дальнейшего они были не нужны. После короткого перерыва (в зал за это время внесли новый самовар и блюдо с пряниками и шаньгами — на Голодном Совете, по традиции, никаких закусок к чаю не допускалось) в половине двенадцатого начался новый Совет, который записной острослов Тимашев тут же прозвал Учёным. Действительно, речь уже в который раз пошла об осточертевших студенчестве и профессуре.

Профессор Базаров, первым попросивший слово, с исключительным ехидством доложил: из двадцати одного подавшего в отставку на сей момент профессора, девятнадцать были из тех, кого надеялись избыть из университетов императорским требованием благонадёжности. Однако же оставить свои кафедры [1] тогда они не посмели, зато теперь, изображая оскорблённую невинность — кинулись наперегонки. Тимашев, бывший сегодня в ударе, прокомментировал это народной поговоркой: «Не мытьём, так катаньём». Из двадцати одного один был профессором медицины, четверо — различных технических наук, остальные — преподавателями различных словесностей и прочего. Юрист также отставился лишь один — для этой категории профессуры гонорарная система давала слишком сладкий куш, чтобы кто-то рискнул его лишиться. Николай, услышав об этом, сморщился и сказал Тимашеву:

- Приглядывайте за этой публикой, Александр Егорович… Из них, чуть что, полезут все эти Робеспьеры и Мараты [2]. Кстати, что там по Нашему делу?

Министр кивнул — царь уже больше недели как оделил его книгой из закрытого фонда императорской библиотеки, посвящённой французскому мятежу и смуте, и ответил, скользнув глазами по присутствующим:

- Дозволите доложить Вам в среду, Государь?

- Хорошо, но в среду непременно, - в тихом голосе молодого царя чуть слышно звякнул металл, взгляд его стал почти нестерпимым, и Тимашеву захотелось вскочить и вытянуться во фрунт, усидел он с трудом:

- Так точно, Ваше Императорское Величество!

- Хорошо, Александр Егорович. Иван Фёдорович, продолжайте, пожалуйста…

Желчный старик широко улыбнулся:

- Итак, Ваше Величество, в университетах и прочих институтах и академиях освободилась двадцать одна кафедра. Двадцать из них уже заполнены из имевшихся приват-доцентов, относительно последней представить кандидата обещал профессор Менделеев. Таким образом, учебный год будет завершён без изменений в утверждённой программе лекций.

- Превосходно. Что по студентам?

- Отчислилось из солидарности с профессорами, либо не желая быть Вашими верными слугами, Государь, триста семнадцать студентиков, из них о солидарности объявило сто тридцать четыре, прочие не желают служить.

- Вы их что, опрашиваете при отчислении, Иван Фёдорович?

- Само собой, Ваше Величество, - Базаров не мог пока определиться, вправе ли он именовать Николая Государем — на этот счёт существовало негласное, но вполне чёткое разделение, и право это полагалось ещё заслужить, а Николай колебался, предоставить ли ему это право, или посмотреть ещё: - При подаче заявления секретарь декана спрашивает обязательно: «Каковы твои, сукин сын, причины: болен, или Государю Императору служить не желаешь?» И в картотеку заносит… С тех, кто служить не желает, ещё фотографический портрет требует и к делу подшивает, а без того заявления об отчислении не берёт…

Николай пристально посмотрел на Тимашева:

- Александр Егорович, как вы думаете, не назначить ли мне Ивана Фёдоровича шефом жандармов?

Министр внутренних дел, пунцовый от смущения, дёрнул себя за топорщащийся ус, и буркнул:

- Было бы недурно, Государь…

Действительно, что губернские жандармские управления, что Третье делопроизводство [3] отнюдь не показали себя действенными в борьбе с террором. Заставить подозреваемых в неблагонадёжности самим на себя свидетельствовать, да ещё и сдавать собственные фотографические портреты, эксплуатируя их же революционную принципиальность, жандармы и охранка не сумели бы никогда.

Профессор Базаров, не будучи осведомлённым о таких деталях, дождался когда Николай и Тимашев закончат переглядываться, и продолжил:

- Убыль в студнях, таким образом, не представляется существенной. Однако же отчислились вовсе не все неблагонадёжные, посему надзор за студенчеством, да и профессурой тоже, необходимо усилить, дабы избыть крамолу вовеки. Как это осуществить, мы в настоящий момент размышляем.

Под «мы» профессор имел в виду группу своих коллег и единомышленников, которой заменил, получив императорский карт-бланш, людей Делянова в министерстве. Мера эта — подобрать дельного министра и позволить ему сформировать себе команду из своих — прекрасно показала себя и в Министерстве Внутренних дел, и в Министерстве Путей сообщения, и Николай решил позволить то же и в Министерстве Просвещения. Главное было не ошибиться с министром… Профессор, отпив чаю из стакана и переведя дух, заговорил снова:

- Однако же пока нам пришло в голову вот что: между факультетами университетов после осуществления всех задуманных преобразований сложится чрезмерно большая разница. На юридических факультетах сохраняется гонорарная система, и не будет императорского пансиона; на всех прочих факультетах — наоборот. Уже одно это создаст разницу в доходе профессоров, которая и ныне чрезмерно велика, да и студенчество будет разделено. Посему, представляется разумным юридические факультеты из университетов вывести, создав единую сеть институтов Юридических, либо институтов Правоведения, как уж вам, Ваше Величество, будет благоугодно их назвать.

Равным образом, профессор Менделеев взялся за создание институтов Политехнических, однако же создать их возможно лишь на основе естественнонаучных университетских факультетов, да Петербургского технологического института, Московского технического училища и прочих подобных. Тогда придётся выделить из университетов и эти кафедры, иначе политехникумы не сформировать.

Но коли мы пойдём по этому пути, к чему останавливаться… Медицинские факультеты куда ближе будут ко вновь создаваемому Министерству Здравоохранения, так почему бы и их не выделить в систему институтов Медицинских? В таком случае, от университетов остаются лишь факультеты историко-филологические, да чисто математические кафедры, с техникой не связанные, и то как бы их в политехникумы не пришлось передать. Однако же эти факультеты готовят большею частью учителей для гимназий, и выходит, что вместо университетов будем мы иметь оставшиеся кафедры как ядро для системы институтов Педагогических, а даже и самое имя университета становится ненадобным.

По лицу Бунге было видно, как он потрясён этой идеей прикончить саму суть университетов, расчленив их на специализированные практические учебные системы. Николаю Христиановичу изменили даже его природные осторожность и хладнокровие, ему нужно было лишь ещё несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и разнести концепцию Базарова в пух и прах, но император успел быстрее:

- Благодарю вас, Иван Фёдорович, вы не перестаёте меня приятно удивлять… Я подумаю над этим и сообщу вам своё мнение, - и Бунге прикусил язык. В самом деле, совершенно ни к чему горячиться, ведь можно будет убедить царя позднее, с глазу на глаз. Уставший говорить Базаров, не обращая на него внимания, склонил голову:

- Спасибо на добром слове, Ваше Величество…

- Можете называть меня Государем, Иван Фёдорович, - Николай принял-таки решение по этому важному вопросу. Бунге понял, что всё пропало, и дни университетов сочтены… но может быть, удастся спасти хоть что-то? С императором всё-таки стоило поговорить, но позднее, при удобном случае.

1 Кафедра в тогдашней терминологии — пост преподавателя конкретного курса лекций и др. занятий, входящего в учебный план

2 Значительная часть видных деятелей Французской буржуазной революции была по профессии адвокатами

3 Третье делопроизводство Департамента государственной полиции осуществляло центральное руководство политическим сыском после упразднения Третьего Отделения Е.И.В. Канцелярии

Малечка Кшесинская впервые за две с половиной недели проснулась одна, и ей это не понравилось. До Николая у неё никого не было, однако она уже привыкла ночью слышать его спокойное дыхание, а утром — чувствовать нежные, но требовательные ласки, и теперь, когда всего этого не оказалось, ощутила жгучую пустоту. Следом пришла мысль, что пока она чувствует пустоту тут — Ники вполне может ощущать её в Гатчине, и разумеется, там найдётся прорва всевозможных девиц, жаждущих эту пустоту заполнить… Этого допустить было никак нельзя. Воле и решительности юной малютки-балерины[1] позавидовали бы многие боевые генералы, она принялась действовать незамедлительно. Через каких-то полчаса она, даже не подумав о завтраке, вышла из ворот Зимнего дворца и, чуть отойдя в сторону, поймала лихача [2](милый Ники как-то по случаю оделил её несколькими сторублёвыми ассигнациями, и она ещё не успела всё потратить) и потребовала срочно доставить её в Гатчину. У кучера при виде юной барышни зароились было всякие мысли… но затем он сопоставил её серьёзность и сосредоточенность, и то, откуда она вышла, и почёл за лучшее просто побыстрее доставить её куда сказано.

В половине первого Малечка уже была у парадной лестницы Гатчинского дворца… здесь её не знали, но под напором её воли караульный вынужден был вызвать дежурного офицера, а тот графа Воронцова. Недоразумение разъяснилось, а балерины обязаны уметь переодеваться молниеносно — когда в час дня император с приглашёнными им Бунге и Базаровым вышел к обеду, возле стола его уже ждали ослепительная улыбка и нежные объятия милой Панни.

Сам Николай за насыщенное встречами и размышлениями утро успел подзабыть, что обижался на неё со вчерашнего дня, и приветствовал её хотя и удивлённо, но с не меньшей радостью. Бунге и Базаров на мгновение ощутили себя лишними, им даже показалось, что царь и его возлюбленная вот-вот перейдут от объятий к более решительным действиям. Однако ретироваться они не успели — Ники и Панни всё-таки отлепились друг от друга. Врождённое, отмечавшееся у него с раннего детства обаяние Николая было мягким, спокойным, будто обволакивающим;кокетливое очарованиеюной красотки, напротив, заставляло чаще биться сердце и кровь быстрее бежать по жилам. Две эти силы, пусть и не на них направленные, оказали своё действие даже на весьма немолодых сановников: Бунге поначалу забыл, что собирался дезавуировать план Базарова, ну а потом понял, что это в любом случае будет сейчас не к месту — мысли императора были далеко, скорее всего в спальне…

Николай и Матильда оставили их, едва закончив с основным блюдом, и профессор Бунге даже не стал упрекать профессора Базарова, решившего избыть из русского образования вместе с крамолой и самое имя университетов. Министры превежливо раскланялись и разошлись: у обоих было великое множество неотложных дел. Это молодой император, распределивший между ними ответственность и полномочия, имел теперь время для любимой девушки, а им приходилось вертеться, как уж на сковородке…

Из всех министров в этом плане в самом сложном положении находился, разумеется, Тимашев. Министерство Внутренних дел отвечало, в соответствии с названием, за всё происходившее в пределах империи, за исключением дел армейских и флотских, а также взимания налогов и сборов. Даже выделение земствам средств для закупок зерна шло изначально, при покойном государе Александре Александровиче, через него. Николай Александрович, слава Богу, первым делом избавил своего первого министра от этой мороки: деньги пошли непосредственно из Министерства Финансов в Комитет по Борьбе с Голодом, за МВД осталось только силовое обеспечение закупок. Чуть позже к этой схеме подключился иГосконтроль, избавивший прочих участников от соблазна что-нибудьсмахинировать.

В последнее время дело шло к тому, что и от печатных хлопот министерство будет избавлено: Государь частенько общался непосредственно с Феоктистовым, и Александр Егорович полагал, что к Новому Году будет объявлено о создании министерств не только Земледелия и Здравоохранения (минус ещё одна головная боль для МВД), но и Печати. Оно бы и к лучшему: игры Государя с прессой были делом слишком для России непривычным, а для полицейско-жандармских мозгов слишком странным и сложным. Даже сам Александр Егорович порой с трудом понимал, как императору удаётся где вправлять, а где и запудривать писакам мозги, чтобы они делали и писали то, что от них требовалось.

Тем не менее, эта новая система непонятно как, но работала, былой антагонизм между прессой и правительством сглаживался и, хотелось надеяться, к победе над голодом должен был сойти на нет. Это высвобождало силы и время министра и министерства для главного: контроля над губернским и местным управлением, охраны порядка, и политического сыска. Если с охраной порядка МВД в целом справлялось, а управление как всегда было пущено на самотёк и тоже как-то худо и бедно тянуло, то с политическим сыском всё обстояло печально.

Тимашев, в последние годы бывавший в Петербурге не столь уж часто, был глубоко изумлён и разочарован, увидев, насколько деградировала система, всего восемь лет назад сломавшая хребет народовольцам. Губернские жандармские управления не представляли, что они должны делать (и должны ли что-то делать вообще), Третье делопроизводство было засижено законниками, не имеющими малейшего понятия об агентурной работе и не знающими подпольно действующих политических партий даже по названиям, а дворцовая охрана не могла уберечь от покушения Государя, вышедшего на прогулку в дворцовом парке. Государь по счастью защищал себя сам, а пуще того его защищала непреклонная воля Божия, но такое положение всё равно было нестерпимо. Там, где досиживали свои дни ветераны времён незабвенного Николая Павловича и министерства самого Тимашева, и в редких местах, где пробились не успевшие ещё испортиться и загнить молодые таланты, дело удалось хотя бы с пинка запустить… но со скрипом, с огромным скрипом.

Попытка использовать остатки Святой Дружины, рекомендованной графом Воронцовым как вполне дееспособная организация, обернулась грандиозным фиаско. Агентура, посланная за заказчиками покушения в Аничковом дворце, была теми перекуплена, и организаторы скрылись в одну сторону, а агенты — в другую. Беде отчасти помог делопроизводитель Департамента государственной полиции Ратаев, добровольно вызвавшийся на это гиблое дело, и переловивший большинство из тех беглецов, кто не успел скрыться за границу.

Тимашев был знаком с его отцом, бывшим некогда управляющим Императорской охотой при государе Александре Николаевиче, и теперь возлагал на его сына большие надежды… но таких молодых талантов недоставало, чтобы заткнуть все дыры. Александр Егорович, привыкший быть со своим новым Государем вполне откровенным, не скрыл от него впечатления о кадровой проблеме, и встретил с его стороны полное понимание — император, по появившемуся у него обыкновению, обещал «подумать над этим». Судя по всему, в среду как раз и должен был состояться решительный разговор на эту тему… впрочем, тут всё было в руце Божией, и в воле Государя — тот не слишком любил делиться своими планами и идеями, делая это по большей части лишь в случае необходимости.

1 В 1891 году Кшесинской исполнилось 19 лет, рост 153 см., вес на тот момент, вероятно, около 45 кг

2 Лихач — особый род извозчика для богатых, с комфортным экипажем и быстрыми лошадьми. Аналог таксиста на мерседесе (или даже на феррари) для своего времени

Глава 21

4 декабря, среда

Тимашев получил приглашение прибыть в Зимний дворец к одиннадцати — значит, император рассчитывал управиться за два часа, до завтрака. В кабинете уже сидел граф Воронцов, что было вполне ожидаемо, и почему-то Волков, что было довольно странно. Впрочем, Александр Егорович не обеспокоился — представить, что Государь назначит Волкова министром вместо него, было невозможно. Налив себе варёного кофе из серебряного кофейника, Тимашев расположился за столом и аккуратно, чтобы не замочить свои роскошные усы, пригубил напиток. Николай пил кофе, Волков тоже, по своему обыкновению - с коньяком, ну а устроившийся наособицу в кресле Воронцов вообще неизвестно было, когда ел и пил. Судя по комплекции, делать он это должен был весьма регулярно, но питающимся его видели, только когда его приглашал с собой к столу император. Сегодня, похоже, Илларион Иванович уже успел и позавтракать, и покофейничать.

Николай, бывший в хорошем расположении духа, слегка улыбнулся — как обычно, только левой стороной лица:

- Как вам кофе, Александр Егорович?

- Недурён, Государь, - Тимашев, конечно, польстил, на его вкус кофе был дрянь: - Но как-нибудь навестите меня меня поутру, мой кофешёнк [1] угостит Вас настоящим кофе…

- Спасибо, загляну при случае… Чем порадуете сегодня?

Тимашев извлёк из роскошной, тёмно-коричневой кожи, папки для бумаг отпечатанный на пишущей машинке лист:

- Начнём с мелочей… Извольте взглянуть, Государь, вчера арестована группа польских заговорщиков из числа студентов Петербургского технологического института. Господа Пшебржевские [2] зашли издалека, начав подрывную деятельность в среде петербургского рабочего класса, рассчитывая привести дело со временем к пролетарской революции.

- Ну, на это ушло бы у них лет двадцать пять — тридцать... - Николай почему-то непроизвольно поёжился: - Даже если бы дела с охраной государственного строя шли как при батюшке… А ведь и правда, почти сплошь поляки…

Император задумался, глядя на поданный ему Тимашевым лист, но через минуту спросил вовсе не о том, о чём ожидал министр:

- А вот нынешний руководитель группы, В. Ф. Цивинский… как его имя и отчество?

- Вацлав Фаддеевич, Ваше Величество, - Тимашев непроизвольно напрягся. Его тоже что-то смущало в имени главаря, но сообразить, что именно, он не мог. Царь кивнул, подумал ещё несколько секунд, и приказал:

- Вацлава Фаддеевича пока придержите в Петропавловке, постарайтесь, чтобы он сохранил приличный наружный вид… Прочих, общим порядком, расспросите и под трибунал. Поскольку до покушений и прочего подобного у них ещё не дошло, пожизненная каторга с отбыванием на строительстве ТрансСибирской магистрали мне лично видится наилучшим приговором.

- Будет исполнено, Государь! В какой мере следует использовать их польское происхождение? - Тимашев предпочёл узнать мнение своего повелителя по этому вопросу заранее, чтобы не попасть в просак [3].

- Да в самой полной, Александр Егорович… поляки они и есть поляки, заговор он и есть заговор… поляки-студенты подстрекают русских рабочих против Государя Императора и государственного строя — стало быть, польский заговор как есть…

- Осмелюсь заметить, Ваше Величество, там всё-таки не одни поляки…

- Ну так Бруснев и Афанасьев, как я вижу, ещё и не арестованы, а Красин и Кржижановский вовсе пошли добровольцами в КаБэГэ, - выговаривать каждый раз «Комитет по Борьбе с Голодом» было неудобно, и в последнее время в печати и речи стала всё шире распространяться эта аббревиатура: - Этих, как было условлено, пока не трогаем. Как, кстати, имя-отчество Красина?

- Лев Борисович…

- Ну вот, а говорите, не только поляки [4]… - Волков засмеялся. Николай встал из-за круглого стола, подошёл к письменному и начертал на листе свою резолюцию. Поскольку писал он, не садясь, почерк вышел чуть смазаным, а на уголке листа осталась небольшая клякса:

- А что по Нашему делу?

1 Кофешёнк — особый слуга, специалист по варке и подаче кофе

2 Пан Бздышек Пшебржевский — собирательное имя поляков, часто использовавшееся Ф. М. Достоевским, которого любил читать вслух в семейном кругу император Александр III

3 Попасть в просак (впросак) — оказаться в затруднительном положении. Просак — часть пространства прядильной машины, попасть в него одеждой или частью тела означало быть затянутым в машину

4 Волков ошибается, отца Л. Б. Красина звали Борис Иванович, он был полицейским надзирателем в Кургане

Тимашев тяжело вздохнул, бесконечное и бесконечно муторное дело о покушении в Аничковом дворце всё тянулось и тянулось…

- Ваше Императорское Величество, - министр обращался таким образом к Николаю только в особо неприятных случаях: - Делопроизводитель Департамента государственной полиции Ратаев заканчивает аресты всех причастных лиц, оставшихся в пределах империи. Позавчера арестован наконец бомбист-исполнитель, прятавшийся в Ревеле.

- Поляк?

- Никак нет, государь, лифляндский немец. Служил в гренадёрском полку.

- Вот как… Ну что же, молодец Ратаев… Ратаев?.. - молодой царь прищурился, и тут же ему из кресла отозвался Воронцов:

- Это Леонид, сын Александра Николаевича, заведовавшего охотой Вашего деда одновременно с первым министерством Александра Егоровича.

- Надо же… выразите Леониду Александровичу мою Особенную благодарность [1]. Надеюсь, вы также поощрите его, Александр Егорович?

- Непременно, Государь! Мы с Алексеем Павловичем подумываем выделить в Департаменте Особый отдел и назначить Леонида Александровича его главой.

Николай, успевший вернуться за круглый стол к своей чашке, отставил её и забарабанил пальцами по столу. Тимашев, знавший, что это означает, снова напрягся, Воронцов тоже, только Волков невозмутимо плеснул себе в кофе очередную порцию коньяку, и потянулся к пирожному. Пожалуй, в чашке у него от кофе была уже только гуща.

Николай, в тяжёлой задумчивости побарабанив пальцами по столу пару минут, поднялся, прошёл и уселся за письменный стол, возложив правую руку на набалдашник стоявшей возле него той самой трости. Так ему, вероятно, лучше думалось, поскольку лицо его через несколько минут прояснилось… но взгляд, которым он обвёл приближённых, не сулил ничего хорошего.

- Вам не кажется, господа, что в области политического сыска у нас полнейший бардак?

И Воронцов, и Тимашев уловили гвардейский оттенок смысла последнего слова, а Волков рассмеялся:

- Не кажется, так и есть, Николай Александрович!

Стиль общения между Николаем и Волковым был вещью особой, так что ни Тимашев, ни Воронцов этой ремарке не удивились.

- Рад, что я не одинок в этом ощущении, а вы что думаете, господа?

Оба министра вынужденно подтвердили полное своё согласие с уже высказанным мнением,и Николай удовлетворённо кивнул:

- Раз мы все согласны, то остаётся только вспомнить анекдот про то, что делать, если дела в бардаке идут не очень… не будем переставлять кровати. Очевидно, что даже столичное охранное отделение не справляется со своими задачами, что говорить про прочие. На войне, которую мы ведём, это недопустимо.

- Войне, Государь?.. - шевельнулся в своём кресле Воронцов, подаваясь вперёд.

- А вы можете назвать происходящее как-то иначе, Илларион Иванович? Война зрела давно, а идёт уже тридцать лет самое малое…

- Простите, Государь, я не вполне понимаю…

- Извольте, я поясню, - Николай тяжело вздохнул, он никогда не любил объяснять и убеждать, но иногда это бывало необходимо: - Прадедушка держал державу в кулаке, так, что ни одна сволочь после декабрьского мятежа и пикнуть не смела. Однако же обстановка менялась, за рубежом появлялось всё больше соблазнов — все эти конституционные монархии, парламенты, революции и прочее. На Руси же росло число образованщины, считавшей, что лучше знает, как нужно управлять государством. Всё бы ничего, но Крымская война показала, что прадедушка что-то упустил и в чём-то был неправ. Дедушка решил это исправить, и затеял реформы, дал крестьянам землю, мещанам права, а аристократии — возможность обогащаться на железных дорогах. Однако всем показалось мало, все сочли себя обделёнными, ну а раз дедушка решил поделиться тем, что было его по праву — все решили, что он показал слабость. Тут-то война и началась…

Вся та сволочь, что при прадедушке молча трепетала от страха, повылазила и начала требовать большего и пакостить, мстя за свой былой страх. Образованщина, глядя на опять не вполне удачные реформы, решила, что она и правда лучше знает, как надо, и начала войну с ослабевшим престолом. Дедушка сначала пытался всех умиротворить, продолжая реформы, потом понял, что это не работает, и попытался сопротивляться, но всякий раз делал только хуже — половинчатые меры и их неудачи лишали его слуг верных, и приводили наверх неумелых, отравленных поклонением Европе и её новым порядкам. Наконец, дедушку убили… я помню этот день… - Николай стиснул набалдашник трости так, что побелели пальцы, и замолчал на полминуты. Министры и Волков ждали, боясь пошевельнутся, чувствуя огромное эмоциональное, физическое и умственное напряжение, охватившее Государя.

- Это гражданская война, Илларион Иванович, как в Древнем Риме. Враг наш, образованщина, был ещё слишком слаб и глуп, когда начал её, а прочие сословия не поддержали его в полной мере, и потому всё вылилось не в революцию, как во Франции или германских странах, а в бесконечный террор. Однако это новое сословие, или класс, если использовать терминологию господина Маркса, находится сейчас на подъёме, чувствует свою растущую силу и рвётся к власти. Она же для него заключается в конституции и парламенте, то есть возможности править коллективно, ни за что лично не отвечая. Маркс полагает, что следующая революция будет пролетарской — не тут-то было. Сам по себе пролетариат не сможет осуществить революцию, как никогда не могло крестьянство. Революция будет интеллигентской. Все эти выпускники университетов, адвокаты, экономисты, журналисты и прочие болтуны, полагая себя солью земли и совестью нации, уже обсели все канцелярии и земства, и обсядут все парламенты, только их создай. Однако дай я им парламент — они утопят любое дело в бесполезной говорильне, поскольку сами делом отродясь не занимались, история французских революций даёт тому массу примеров. Не дам я им парламент — они поведут дело к революции.

Беда только в том, что образованные люди нам нужны, без них ныне невозможно управлять страной, и дворянства уже недостаточно, чтобы заполнить все офицерские и чиновничьи вакансии, все места управляющих фабриками и инженеров. Однако на примере прадедушки, а ныне — Британской империи мы видим, что образованщину можно поставить на место и заставить служить Власти, и таким образом борьба с ней небезнадёжна… но для этого Власть должна быть тверда и разумна. Власть батюшки была тверда, и террор приутих, хотя и не вполне… но была ли она разумна — я к глубокому своему сожалению вынужден поставить под вопрос. Судя по тому, что образованщину поставить на службу Власти никто не только не смог, но и не пытался — очевидно, не была.

Тимашев кивнул, Воронцов мотнул головой, Волков, пользуясь тем, что Николай замолчал, плеснул себе ещё коньяку. Император отставил трость, поднялся, прошёл к самоварному столику, налил себе чаю из заварочного чайника, добавил кипятку из самовара, бросил в стакан пару кусочков сахара и размешал, лишь единожды тихонько звякнув ложечкой. Тимашев всё это время размышлял, почему Государь объясняет ему суть происходящего, а не наоборот. Воронцов боролся с желанием оспорить царские утверждения и поддался бы ему, но не находил, как это можно сделать — вероятно, ему было просто обидно и неприятно от слов Николая, посвящённых предыдущим царствованиям; ну а Волков, судя по лицу, обдумывал, как его угораздило прошлым вечером остаться без семи в бубнах.

1 Выражалась в письменном виде, была особым видом императорского поощрения за заслуги, часто использовалась в царствование Николая I

Император вернулся за круглый стол и выпил полстакана чаю, прежде чем заговорил снова:

-И знаете, что смешно? Та самая либеральная пресса, к которой мы месяц назад не знали, как подступиться, ныне превозносит и меня, что в принципе нормально, и Комитет, и Николая Христиановича, и даже вас, Александр Егорович, как министра Внутренних дел, чего отродясь не бывало — за что?.. За разумность принимаемых нами мер по борьбе с голодом, и за уверенность и твёрдость, с которой мы их проводим. Вы ведь читали вчерашний экстракт, Александр Егорович? Я просил Евгения Михайловича посылать его и вам тоже…

Действительно, Тимашеву каждый день приходила от Феоктистова подшивка петербургских и московских газет, сопровождённая экстрактом сути наиболее интересных и обсуждаемых в обществе статей. Не заметить изменений в тоне прессы, происшедших за этот месяц, было невозможно.

- Разумеется, Государь, я знакомлюсь с ним ежевечерне. Только, боюсь, ещё самыми первыми из принятых мер мы создали себе новый театр действий в идущей войне — раскольничий. Из Женевы поступило сообщение, что туда прибыло доверенное лицо староверских хлебных торговцев и текстильных фабрикантов, ищущее подходы к группе «Освобождение труда».

-Это ещё что такое?

- Это, Государь, группа беглых народников-чернопередельцев, вставшая ныне на марксистские позиции и ведущая социал-демократическую пропаганду из-за рубежа. Во главе организации стоят господа Аксельрод, Плеханов, и небезызвестная госпожа Засулич.

- Та самая, что стреляла в Трепова? - давнее, но безумно громкое дело о покушении на петербургского градоначальника, закончившееся скандальным оправданием злоумышленницы, было на слуху у всей России.

-Да, Государь.

- Давно пора бы кому-нибудь пристрелить её саму. Да и это доверенное лицо, не может ли оно, к примеру, случайно утонуть в озере? Говорят, Женевское озеро славится своей глубиной и холодностью воды.

-Боюсь, Ваше Императорское Величество, наша агентура в Женеве не готова к подобному развитию событий… - Тимашев, произнося это, почувствовал себя крайне неловко.

- Это очень, очень печально, Александр Егорович… и снова приводит нас к начальной точке нашего разговора. Нет смысла переставлять кровати. Вам я полностью доверяю, и не могу поставить в вину нынешнее состояние политического сыска и охраны… но они нуждаются в полной переорганизации. Посему… вот Евгений Николаевич, он уже некоторое время занимается, и будет заниматься впредь, тем, чтобы со мной внезапно не приключился апоплексический удар гвардейской табакеркой в висок, как с пра-прадедушкой Павлом Петровичем, и чтобы гвардия внезапно не вышла на Сенатскую площадь, как перед прадедушкой Николаем Павловичем. Докладывать он будет лично мне, ну а если что-то будет срочно, то сообщит и вам.

Тимашев взглянул на Волкова по-новому, тот кивнул и отсалютовал ему чашкой с коньяком.

-Далее, Илларион Иванович уверяет меня, что некоторой части агентуры старой Святой Дружины, в особенности зарубежной, можно всё же доверять. Давайте попробуем ещё один раз… если с тем доверенным лицом, о котором только что доложил Александр Егорович, что-то случится в ближайшие пару дней, можно будет подумать о чём-то ещё. Кроме того, Илларион Иванович приглядит за нашей аристократией — у нас тут полно сторонников британской государственной системы, а помимо того у иных доходы сократились после секвестра железных дорог… так что вы, Александр Егорович, тоже приглядывайте и за ней, и за гвардией.

Тимашев молча кивнул.

- Насчёт зарубежной агентуры посмотрим, не случится ли чего в Женеве, ну а что касается внутренних дел общего, так сказать, порядка… то, изучив ваши доклады и архив батюшки, я счёл, что ни Департамент, ни жандармерию уже не исправить. Что с ними делать, мы с вами ещё подумаем, ну а насчёт организации внутренней части политического сыска… как по вашему, господин Ратаев способен действовать самостоятельно?

Министр Внутренних дел подумал пару секунд, дёрнул себя за ус, и решился:

- Думаю, да, Государь.

- Вот и отлично. Я тут подумал… мой Комитет я назвал при его создании: «Николаевский Комитет по Борьбе с Голодом и иными Неустройствами». Раз уж наш политический сыск тоже настолько неустроен… создадим внутри Комитета какой-нибудь подотдел, пусть Леонид Александрович его возглавит… там ему не будут мешать ни законники, ни бюрократия, финансовые вопросы я решу из своих фондов, и он сможет сосредоточиться на деле. Докладывает пусть лично вам, с правом доклада и мне непосредственно. Предложите ему это, пусть подумает над организацией работы, главнейшими целями и задачами… когда будут готовы его предложения, представьте его мне.

Александра Егоровича тоже уже не раз посещала мысль, что Департамент государственной полиции, если не считать уникального архива, мало полезен, а задачи жандармерии вполне можно урезать до конвойных функций и охраны важнейших учреждений и лиц, поскольку с сыском губернские управления не справляются вовсе. Идея тайной полиции, замаскированной под что-нибудь простое и невинное, также приходила ему в голову… Комитет, уже охвативший половину России сетью своих зернохранилищ, и волею Государя и мыслью Бунге идущий к тому, чтобы подмять под себя хлебную торговлю, мог оказаться идеальным прикрытием.

Роскошные напольные часы отбили час, Николай отставил пустой стакан в витом подстаканнике, и поднялся:

- Пойдёмте, пообедаем, господа...

Глава 22

Ужин подходил к концу. Очаровательная, милая Панни как всегда болтала о каких-то пустяках — новой шубке, в которой пришла N, ушибе и синяке, полученном во время репетиции F, непомерных амбициях бездарной K, и так далее. Николай, при упоминании шубки было напрягшийся, быстро успокоился — это просто пришлось к слову. Тем не менее, обещание, данное им прежде, надо было держать…

- Милая, сегодня наконец определилось — в субботу я ухожу с флотом в Либаву для испытаний новейшей морской и армейской техники. Ты хотела пройтись за покупками, если это срочно — тебя отвезёт Евгений… или ты можешь подождать меня, я вернусь к концу следующей недели.

- Ники, любимый, разумеется я дождусь тебя! - пройтись по Пассажу, меховым и ювелирным салонам под руку с императором было заветной мечтой юной балерины. Николай, уже истребовавший и получивший у графа Воронцова под это дело десятитысячную пачку ассигнаций, мило улыбнулся — ему это представлялось забавным экспериментом. Батюшка любил совершать подобные прогулки в Копенгагене, гостя у Anpapa Кристиана, но в Петербурге — никогда, да и масштаб его трат в Дании вызвал бы в России только смех и недоумение.

Малечка поднялась:

- Я пойду, переоденусь… увидимся в гостиной, Ники?

- Да, милая, разумеется! - поднявшийся вместе с ней Николай поцеловал ей руку: - Я скоро туда подойду…

Панни меняла наряды при случае и без случая, используя порой элементы своих сценических костюмов, или просто выходя к ужину в одном платье, а следом в гостиную — уже в другом. Николай находил это милым, забавным, и уж во всяком случае не собирался ей препятствовать: если ей это доставляет удовольствие — что может быть лучше? Дождавшись, пока она выйдет, он налил себе ещё рюмку любимой мадеры и опустился назад на стул. Можно было, конечно, перейти в курительную, но он опасался задуматься и опоздать к выходу Панни в гостиную — ей это было бы обидно. У этой беды, однако, было простое решение — прихватив бутылку и рюмку, император отправился в «домашнюю» гостиную прямо сейчас, размышляя на ходу.

Воспитанный в простоте и скромности семейной жизни Papa et Mama, по-датски мелкопоместной, почти мещанской по своему образу и складу, Николай в повседневной жизни не испытывал потребности в слугах. В церемониальных или публичных случаях они, конечно, были необходимы… но он не видел ничего зазорного в том, чтобы самому налить себе стакан чаю или рюмку мадеры. Прихватив по дороге в кабинете приготовленную для Панни шкатулку, он расположился у растопленного камина, подбросил ещё поленце, плеснул себе ароматного вина и вновь задумался.

В последнее время этим приходилось заниматься всё чаще и чаще. Николай вообще убедился после своего восшествия на престол, что в Государстве Российском не любят думать, предпочитая действовать по обычаю, а то и не действовать вообще, ожидая, куда кривая вывезет. Да что там, он и сам в детстве и юности любил читать, а равно и слушать разные интересные доклады в Генеральном Штабе и прочих местах, куда его назначил батюшка, обладал прекрасной памятью не только на имена и лица, но и на прочитанное и услышанное… но вот думать о чём бы то ни было ему не приходилось вовсе. Всегда всё уже было решено батюшкой, или заведено установленным порядком, или повелось со старины… оставалось только следовать за потоком, расслабившись и получая удовольствие от жизни.

Однако же злосчастное происшествие в Оцу изменило всё. Ум Николая, впервые вынужденный сражаться за жизнь, принимать решения и действовать, да ещё и сразу в масштабах войны и мира, проснулся и заработал в полную силу. Николай помнил своё изумление, когда обнаружил, что способен не только созерцать, но и понимать увиденное, обдумывать его и делать выводы, совершенно неочевидные для всех вокруг. Ещё большим было его изумление, когда он обнаружил, что он такой один… Только покойный Шевич, погибший жуткой смертью на второй день кризиса, являл способность осознавать происходящее и его последствия, и то его приходилось подталкивать, чтобы он что-нибудь сделал. Все же остальные, даже весьма бывалый князь Барятинский, лишь суетились, влекомые потоком, не представляя, куда он их тащит…

По Промыслу Божию, на Эскадре тогда всё же нашёлся ещё один человек, способный мыслить на уровне, для самого цесаревича на тот момент непредставимом. Капитан Дубасов не только смотрел и понимал увиденное, он молниеносно анализировал его, принимал разумные, хотя и весьма радикальные решения — а потом действовал, не останавливаясь ни перед чем. Самые могучие, умные и отважные враги ложились к его ногам, шли ко дну, обращались в пепел, не способные устоять перед силой его непреклонной воли, мощью отточенного разума, и несравненным военным талантом. Гордая своим древним воинским духом Японская империя была обезоружена и сломлена им, имеющим всего три фрегата, а его дар убеждения и изворотливость мысли дали Николаю союзников и федератов, повергших эту империю в прах.

Это была школа, подобной которой Николаю проходить ещё не доводилось, и до сих пор он в особо неприятных случаях спрашивал себя — что решил бы Дубасов? Порой размышлять над этим приходилось не по одному часу, а то и дню — ум капитана, ставшего уже прославленным флотоводцем, был изощрён и парадоксален. Свои лучшие, наиболее безотказно работающие решения Николай принял, пытаясь использовать этот образ мысли.

Убедившись, какая это огромная сила — острый ум и твёрдая воля, Николай старался подбирать помощников и министров из числа обладающих ими людей. Бунге был, несомненно, одним из самых выдающихся умов России, а что ему недоставало твёрдости — пока удавалось компенсировать самому Николаю и его второму, а вернее первому министру, Тимашеву. Александр Егорович был, быть может, не столь остёр мыслью (хотя и в этом давал фору очень и очень многим), зато безмерно опытен, начав службу Государю более пятидесяти лет назад. Ещё он обладал одним качеством, которое при Николае почти не проявлялось, но о котором император был наслышан, и которое надеялся перенять когда-нибудь. Министр умел и любил вызывать своих подчинённых на спор, будил в них дух противоречия, и наблюдал за тем, как они пытаются отстоять свою точку зрения. Самому Николаю, с его природной скромностью, такая манера была чужда — но он понимал, какой это быстрый и действенный способ отделить умных и решительных людей от болтунов и недоумков.

Дубасов тоже умел этого добиться, но его способ был несравненно более трудозатратным и менее щадящим для нервов. Двоюродный дедушка императора, Михаил Николаевич, также владел схожим талантом, но у него был чистой воды Божий дар, перенять который было невозможно — Великий князь просто видел, стоящий человек перед ним, или враль и жулик. Этим, собственно, и объяснялись успехи его в тех областях, которые ему доверяли — Кавказском наместничестве, командовании против турок, а теперь и в Государственном контроле: сам Михаил Николаевич, кроме твёрдой воли и безусловной верности Престолу, особыми дарованиями не блистал, зато в помощниках и подчинённых на ответственных местах у него неизменно были дельные и честные люди, которые и добивались для него успеха. Это лишь подтверждало в глазах Николая правильность его собственного подхода к выбору министров.

Великий князь стал третьей опорой экономическому гению Бунге, и тот расцвёл, готовясь раскрутить маховик новых, на этот раз продуманных и не страдающих кабинетным идеализмом реформ. Однако Николай Христианович не зря столько лет прослужил профессором в университете Святого Владимира, а потом преподавателем экономики у нескольких поколений царских детей — он любил и умел учить, и молодой царь старательно изучал всё, на что престарелый наставник считал необходимым ему указать. Знание, как известно — сила, а насчёт блаженства неведения Николай уже понимал, что ему не суждено к нему вернуться [1]. Воля Божия не дала ему возможности расслабляться самому, и притерпеться к идиотам и ворам, оставленным в наследство батюшкой — царствование его началось посреди жесточайшего кризиса, и дуракам у власти было не место.

Однако же в смежной зале зацокотали каблучки милой Панни, и молодой царь оставил свои размышления, поднявшись из кресла. Дверь распахнулась, крошка-балерина вплыла в комнату мягкой, скользящей походкой, и у Николая поднялось не только настроение — любимая, зная, что в императорских покоях в этот час уже не будет никого постороннего, надела один из своих сценических нарядов… но в очень сокращённом варианте. Панни скользнула к нему, взяла из его руки позабытую рюмку с мадерой, залпом проглотила оставшееся в ней вино, озорно блеснула глазками, и кинула рюмку в камин. Огонь вспыхнул ярче, и девушка, очаровательная, как демоница обольщения, прильнула к губам своего всемогущего властелина. Вечер обещал быть жарким…

1 Полный текст известной поговорки: «Знание — сила, неведение — блаженство»

7 декабря, суббота

На пятницу было назначено чествование героев японской кампании — пароход Доброфлота «Смоленск», доставивший их из Владивостока, пришёл на прошлой неделе. Можно было отправить его в Одессу, но Николай решил организовать для своих соратников мировое турне. «Смоленск» прошёл через Сиам, где в их честь был дан первый военно-морской парад в истории королевства. Сиамские моряки сражались при Токио наравне с русскими и испанскими, и разумеется, не оказать внимания азиатскому союзнику было бы недостойно. Визит пришёлся кстати: французы точили зубы на владения короля Чулалонгкорна, но провожавший пароход со своей Эскадрой Дубасов отсоветовал им даже смотреть в эту сторону в таких изысканныхвыражениях, что консул Третьей Республики посерел лицом от зависти к его красноречию. Королю же Наместник Востока рекомендовал поскорее посетить Петербург и принести оммаж [1] Царю Сибирскому, Владыке Севера, как это сделал сохранивший и преумноживший свои владения Хан Сацумский. Чулалонгкорн, до сих пор успешно округлявший свои земли за счёт соседних племён и народов, но несколько лет назад столкнувшийся с французской угрозой, призадумался. Дубасов же, успевший заслужить славу «Дизраэли Тихого океана» [2] своими словесными интервенциями, расписывал ему преимущества необременительного вассалитета перед русским императором в сравнении с необходимостью войны и уступок перед Францией.

Из Сиама «Смоленск» направился к Суэцкому каналу, где не только офицерам, но и матросам организовали осмотр пирамид и прочих древностей, а оттуда — в Пирей, где их приветствовала Ольга Константиновна, Королева Эллинов, и её сын Георг, их боевой соратник, принявший во время второго боя при Кобе командование над «Памятью Азова». После отдыха в гостеприимной Греции и осмотра древностей Афин, их ждали в Баре — князь Черногории, также пославший свою гвардию для штурма Токио, раздал им свою порцию орденов и медалей. В Кадисе их чествовали королева-регент Мария Кристина и адмирал Сервера, а на французских верфях лучшие офицеры и матросы осмотрели недостроенные японские крейсера, которые находчивые галлы пытались сейчас продать русскому императору. Наконец, в Дании их встречал принц Вальдемар, адмирал датского флота, но там они не задержались — их ждала Россия. В Петербурге Николай лично встретил их на пирсе и принял парадное построение героев, ну а затем настало время торжественного приёма в их честь в Зимнем дворце…

Теперь же значительная часть моряков и принимавших участие в десанте армейцев отправлялась в Либаву — царь пригласил их на смотр новейших достижений сухопутной и морской военной техники. Мнение их, получивших опыт морских сражений и штурма огромного города, было поистине бесценно.

1 Оммаж — феодальная клятва верности вассала сеньору

2 Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд (1804 - 1881) — британский политический деятель еврейского происхождения, премьер-министр, литератор, выдающийся оратор и демагог

Новые броненосцы раздвинули мягкий, никак не могущий схватиться лёд, за ними пошёл «Смоленск», замкнул колонну «Адмирал Корнилов». Миноносцы большею частью уже были в Либаве, как и броненосные фрегаты старой постройки.

На мостике «Николая I», шедшего головным, собралась более чем представительная компания с самим императором во главе, однако общим вниманием владел младший по чину и производству — Генрих Фаддеевич Цывинский. Капитан, прошедший три главныхморских сражения минувшей войны, правая рука самого Дубасова, обладал ясным аналитическим умом, и теперь рассказывал о выводах, сделанных штабом Эскадры Тихого океана из опыта японской кампании:

- … и извольте пройти со мной, я покажу наглядно, - Генрих Фаддеевич повёл слушателей на палубу, и указал на возвышающуюся над ней боевую рубку: - Итак, 120-миллиметровый снаряд разорвался на броне, и не пробил её. Осколки его, однако же, брызнули во все стороны, часть их отлетела под выступающий наружу козырёк боевой рубки, рикошетировала от него, и влетела внутрь, убив капитана Энквиста, рулевого и ранив двух вестовых. Всего на теле Оскара Адольфовича насчитали семнадцать ран. Анализ конструкции крыши и траекторий осколков при различных вариантах попаданий в вертикальную броню рубки, а равно разрывов на палубе под ней, показывает, что находиться в рубке опаснее, чем на мостике.

Адмирал Пилкин, председатель Морского Технического Комитета, хотел было что-то сказать, вероятно — одёрнуть много взявшего на себя капитана… но стоявший рядом с ним Макаров ткнул его в бок, и Пилкин вовремя осёкся: заговорил сам император.

- Николай Матвеевич, позвольте спросить, чьему таланту мы обязаны такой убийственной конструкцией боевой рубки?

Чихачёву ответ ничем не грозил, и он с ним не промедлил:

- Заимствовали у французов, Ваше Величество!

- Вот вам и «острый галльский смысл»… Константин Павлович, прикажите рассчитать новую конструкцию боевой рубки, и внедрить на все строящиеся корабли, и переделать уже существующие.

Пилкин только приготовился отрапортовать «Будет исполнено!», как вылез всё тот же Цывинский:

- Государь, по приказу Фёдора Васильевича новая конструкция уже рассчитана и проверена постройкой образца и обстрелом. Прикажете передать чертежи в Технический Комитет?

- Да, Генрих Фаддеевич, разумеется… Константин Павлович, примите к исполнению. Не думаю, что после расчётов Генриха Фаддеевича и испытаний Фёдора Васильевича там можно что-либо улучшить…

Адмирал Пилкин удержался от того, чтобы скрипнуть зубами от злости, и нарочито бойко ответил:

- Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

- Отлично. Генрих Фаддеевич?..

- Да, Государь, итак… Столкнувшись столь неприятным образом с явлением рикошета от брони дурно рассчитанной, мы решили обратить на него более пристальное внимание, и использовать его во благо. Известно, что бронебойные снаряды рикошетируют от брони, попадая в неё под острым углом. Исходя из этого, нами был произведён расчёт наилучших, так сказать, рациональных углов наклона лобовой и боковой брони башен для перспективных броненосцев и фрегатов, а по возможности и для поясной брони и внешней защиты казематов, исходя из современных дистанций боя и углов падения снарядов на броню, соответствующих этой дистанции. Осмелюсь отметить, что секрет подобной конструкции открыт не нами, и к примеру американские южане использовали его при блиндировке «Мерримака» [1]… однако в ходе экспериментов, проведённых по приказу Фёдора Васильевича на островах Рюкю, были обнаружены любопытные эффекты, о которых я предпочёл бы доложить в обстановке большей секретности, если вы позволите, Государь…

-Да, Генрих Фаддеевич, разумеется. Думаю, заседание Морского Технического Комитета будет в самый раз. Проведём его по возвращении в Петербург, и не забудьте пригласить меня, Николай Матвеевич!

-Так точно, Ваше Величество! - Адмирал Чихачёв буквально лучился энтузиазмом. Другие адмиралы могли кривиться при виде постоянного вмешательства императора во флотские дела, а вот Николай Матвеевич был в восторге. Он любил делать дело почти также сильно, как любил себя, свой чин и пост, и свою карьеру… и каким-то чудесным, поистине небывалым образом при новом императоре делать дело оказалось полезнее для своего благополучия и карьеры, чем «экономить», воровать или пускать пыль в глаза. Наверное, это было потому, что государю Николаю Александровичу довелось неоднократно идти в бой на своих кораблях, убивать врагов своей рукой, и самому готовиться быть убитым. Не успевшие заметить и понять такую невероятную смену ветров адмиралы вылетали с флота один за другим, некоторые как Назимов — вперёд ногами… но Николай Матвеевич был уверен, что с ним подобного не случится. Он понял, что хочет Государь, и даст ему это любой ценой — любой ценой для других, разумеется.

1 «Мерримак» - фрегат флота Конфедеративных Штатов Америки, перестроенный в батарейный броненосец и бронированый («блиндированный» в тогдашней терминологии) рельсами в несколько накатов. Корпус фрегата был срезан, и рельсы уложены, под углами, обеспечивавшими рикошет использовавшихся в то время артиллерийских ядер

Глава 23

9 декабря, понедельник

За воскресенье приготовления были закончены, и утром понедельника все приглашённые собрались на борту «Герцога Эдинбургского». Старый фрегат столько раз уже переделывали по артиллерийской части, что Чихачёв счёл наиболее разумным и быстрым установить подлежавшую испытаниям артиллерию именно на нём. Теперь вместо восьмидюймовок с борта корабля смотрели в море шестидюймовка Канэ, его же и трофейная армстронговская 120-миллиметровки, трёхдюймовка также Канэ, 37-миллиметровая пушка-пулемёт Максима, вернувшаяся на «Герцога» с «Николая», где она недолго погостила по осени [1], и прототип 57-миллиметровой полуавтоматической пушки Максима-Норденфельта, раздобытый русским морским агентом в Британии через пресловутого Василия Захарова[2], самого беспринципного торговца смертью в мире.

Броненосный фрегат мягко покачивало на волне, труба вяло дымила в пасмурное небо — ход давать не собирались, дело было за тем, чтобы император пострелял из пушечек. Вдали виднелись оскандалившиеся «Наргрен» и «Гогланд» [3], которым предстояло таскать на буксире предназначенные к расстрелу старые миноноски.

1 Две 37-миллиметровых автоматических пушки Максима были закуплены в экспериментальных целях за несколько лет до того, в кампанию 1890 года устанавливались на «Герцоге Эдинбургском», а в 1891 году после ввода в строй броненосца «Император Николай I» - на его мостике

2 Базиль Захарофф (Василий Захаров) — оттоманский грек, мошенник, коммивояжер, торговый представитель Норденфельта и затем компании «Максим-Норденфельт», торговец оружием мирового масштаба

3 Миноносцы были построены верфью Крейтона в Або (российская Финляндия) по «23-узловому» проекту фирмы Ярроу, но вместо 22 предполагавшихся узлов хода дали чуть более 20, за что фирма-производитель уплатила штраф в казну

Император появился на палубе, бодрым шагом прошёлся вдоль орудий, приветствуя собравшихся. Приглашено на первые стрельбы было человек сорок: Чихачёв с Кремером и Пилкиным, Макаров с Бринком, Меллером и парой других конструкторов, офицеры фрегата и других балтийских кораблей, и десятка полтора лучших артиллеристов японской кампании, возглавляемых Цывинским. Кроме того, присутствовали и Тимашев, Милютин и несколько других армейских генералов. Помимо них, разумеется, на некотором расстоянии столпились все свободные от дел моряки «Герцога» - капитан хотел их разогнать, но Чихачёв довольно неожиданно воспрепятствовал: «Пусть посмотрят и поучатся».

Предполагалось, что стрельбу проведут комендоры фрегата, управляемые представителем фирмы «Шнейдер», но не тут-то было — Николай, выслушав объяснение устройства затвора шестидюймовой пушки и его работы, усмехнулся и обратился к Цывинскому:

- Генрих Фаддеевич, побудете сегодня моими глазами?

Тот коротко поклонился, поняв, к чему идёт дело. Император немедленно обратил взор на лейтенанта Сидорова, при Симоносеки бывшего ещё мичманом, и командовавшего левой восьмидюймовой башней «Нахимова»:

- Василий Петрович, вас прошу к затвору. Ефим Григорьевич! - царь чуть повысил голос, и из заднего ряда вперёд протолкнулся седоусый артиллерийский унтер с «Нахимова», тот самый, что наводил пушки по «Котака»: - Ефим Григорьевич, возьмите пару наших, и заряжайте. Николай Матвеевич, начинаем!

Чихачёв кивнул капитану фрегата, тот кивнул вахтенному офицеру, тот в свою очередь скомандовал сигнальщику, и в небо взлетела ракета. «Наргрен» потащил первую миноноску на заклание, но взял не вполне верный курс, опасно створясь с мишенью для пушек «Герцога». Николай, пожав плечами, положил первый снаряд почти точно по расстоянию, но заметно левее, и наблюдавший в бинокль Цывинский тут же отозвался:

- Падение кабельтов левее, полкабельтова ближе.

Бывалые артиллеристы перезарядили пушку секунд за пятнадцать, дымящаяся гильза покатилась по палубе. Следующий снаряд прошёл вдоль борта «Наргрена», подняв столб воды совсем рядом с миноноской-мишенью. На миноносце что-то сообразили, и он шарахнулся в сторону, открывая линию стрельбы. Николай увлечённо крутил штурвалы наводки, потом командовал «Пли!», и положил четвёртый снаряд в нос цели, а через пятнадцать секунд пятый — в её задравшуюся корму. От миноноски остались только щепки на воде, матросы из команды «Герцога» закричали «Ура!»

Николай отошёл от прицела, и седоусый унтер обратился к нему:

- Государь, дозволите испробовать?..

- Да, Ефим Григорьевич, конечно… Николай Матвеевич, ракету… Генрих Фаддеевич, позволите бинокль?

К изумлению офицеров-балтийцев, царь лично стал корректировать огонь старого комендора, и тот поразил мишень шестым выстрелом, прокомментировав:

- С Вами, Государь, мне не тягаться.

Зато снаряд он положил точно в центр, и миноноску разнесло на куски с одного попадания. Царь, увидев это, даже не ответил Ефиму Григорьевичу, зато сразу спросил Чихачёва:

- Получается, мои снаряды не разорвались?

- Видимо, да, Ваше Величество… вероятно, не успел взвестись взрыватель. Ефим Григорьевич, я думаю, попал в машину, что и вызвало взрыв.

- Ясно… Что скажете, Ефим Григорьевич?

- С нашими старыми не сравнить, Государь: дыма нет, скорость стрельбы и удобство наводки изумительное… но на близи, кабельтов на двух, за двадцатиузловым миноносцем не поспеть навестись будет.

- И мне так показалось… ладно, посмотрим пятидюймовки.

У стоящих рядом стодвадцатимиллиметровок дело пошло ещё веселее, из уже знакомой ему армстронговской царь положил снаряд в борт мишени первым же выстрелом, после чего позволил развлекаться всем желающим. Опробовав следом и трёхдюймовку, он отошёл в сторону, наблюдая, как азартно палят ненавоевавшиеся балтийские моряки.

Офицеры-балтийцы до сих пор относились к рассказам о стрельбе царя при Кобе и Симоносеки довольно скептически, полагая, что очевидцы льстят ему, а то и привирают. Теперь они убедились, что всё слышанное ими было правдой — император и правда может попасть в цель с первого выстрела, и пустить миноносец на дно одним залпом. Сравниться с ним было не в их силах… но очень хотелось. Из трёхдюймовки с ей невероятной скорострельностью палить было веселее всего, гильзы вылетали одна за другой, миноноска никак не тонула, и так и шло, пока очередной офицер в нетерпении не перепутал, и не всадил три снаряда в тащивший мишень «Гогланд» - при скорострельности в десять выстрелов в минуту это было нетрудно. На миноносце тут же заорал ревун, на корме обрубили буксировочный трос, и подвергшийся обстрелу кораблик метнулся в сторону, бросив так и не тонущую миноноску качаться на пологой волне. Стрельбу тут же прекратили, а царь потребовал шлюпку, и отправился на «Гогланд».

Командир миноносца от потрясения начал заикаться — один из снарядов попал под мостик, и прошёл навылет в полутора футах под ним. Второй снаряд угодил в машинное отделение, по счастью ничего важного не задев и тоже пройдя насквозь, а третий кочегары выкопали в угольной яме, где он завяз. Николай, выразив сочувствие пострадавшим и осмотрев повреждения — пять аккуратных круглых отверстий в металле бортов, распорядился:

-Пойдёмте, посмотрим и миноноску…

Мишень была пробита дюжиной снарядов, но тонуть тоже не собиралась, хотя постепенно и наполнялась водой. Уже вернувшись на фрегат, император подошёл вновь к трёхдюймовке, и спросил ходивших с ним офицеров:

- Ваше мнение о пушке, господа?

- Дрянь! - тут же отозвался кто-то из балтийцев.

- Пушка хороша, снаряды дрянь, - ответил Сидоров, также сделавший из неё несколько выстрелов: - Даже миноноску потопить не смогли…

- Снаряд спроектирован таким образом, чтобы быть способным преодолеть полную угольную яму и поразить котёл, иначе атакующий миноносец остановить невозможно… - вступился за снаряды кто-то из Артиллерийского отдела.

- Ну отчего же, шесть дюймов его вполне останавливают с одного попадания в любое место, а четыре и семь десятых — с одного-двух…

- А восемь дюймов просто разрывают на куски! - рассмеялся Николай, припомнив Симоносеки: - Генрих Фаддеевич, как вы оцениваете вероятность попасть в котлы или машину?

- Маловероятно, Государь, особенно при активном маневрировании в бою. Трёхдюймовый бронебойный снаряд как противоминное средство не годится…

- А, так это были бронебойные? А что с фугасными?.. Николай Матвеевич?

- Фугасных снарядов поставлено с орудиями не было, Ваше Величество…

- Трёхдюймовый фугасный снаряд также не будет эффективен, Ваше Императорское Величество, - насмотревшись на весьма свободный стиль царского общения, в разговор вмешался сорокалетний капитан. Стоявший тут же Макаров представил его:

- Ваше Величество, Антон Францевич Бринк, капитан по адмиралтейству, мой… помощник главного инспектора артиллерии. Им были спроектированы ныне стоящие на вооружении шести- и восьмидюймовые орудия.

- Вот как, отлично… Антон Францевич, в таком случае, какой калибр будет действенен по миноносцам тонн в двести?

- Ваше Императорское Величество, четыре дюйма должны быть действенны вполне, к трём с половиной можно попробовать спроектировать удлинённый снаряд повышенного могущества. При патронном заряжании скорострельность таких систем также будет достаточной. Однако четырёхдюймовая пушка будет чрезмерно тяжела для самих миноносцев. Либо… - Бринк внезапно задумался, но через секунду продолжил: - Если отставить требование пробивания котлов, можно завалить противника градом осколочных и зажигательных снарядов, на это способны ещё не осмотренные системы — полуавтомат Норденфельта и автомат Максима.

- В таком случае давайте осмотрим их…

Брошенная подбитым «Гогландом» миноноска всё ещё не затонула, и когда император за четверть минуты всадил в неё четыре 57-миллиметровых снаряда, бодро загорелась и скрылась в дыму. Полуавтоматический затвор сам открывался и вышвыривал наружу гильзы, но на пятой подавился и заклинил. Присутствовавший техник фирмы пояснил через переводчика:

- Это экспериментальный образец, ещё не доработанный, прислан исключительно для показа Вашему Императорскому Величеству!

- Благодарю вас, голубчик, подготовьте, пожалуйста, автомат! - адмирал Чихачёв дождался, пока техник с переводчиком уйдут, и пояснил: - Вероятнее всего, доработана сия конструкция не будет, ибо затвор и механизм автоматики сконструированы самим Норденфельтом, которого господа Максим и Захаров из компании выжили, доведя до банкротства.

- Господин Норденфельт основал в Париже новое проектировочное бюро, «Общество Норденфельт», и ныне ищет клиентов, Ваше Императорское Величество, - Бринку тоже было что добавить к объяснениям министра. Николай, оценивший поистине бешеную скорострельность пушки, благодаря полуавтоматике далеко превосходящую не только орудия Канэ и Армстронга, но и знакомые ему Гочкиссы, кивнул:

- Николай Матвеевич, войдите с ним в сношения на предмет разработки для нас затворов и механизмов. Однако и зажигательное действие снарядов мне показалось у них куда сильнее, чем у наших?

- Выясним, Ваше Величество! - в один голос, не сговариваясь, отрапортовали Чихачёв и Макаров.

Автомат Максима или, выражаясь по-военному, а не технически — пушка-пулемёт, давал триста выстрелов в минуту, и именно что заваливал противника градом гранат, пусть и маломощных. Первую ленту отстрелял техник завода Максима, вторую сам царь, накрыв палубу влекомой «Наргреном» миноноски целой серией разрывов. После этого даже самые скептически настроенные адмиралы не посмели говорить о «пустой трате снарядов». Николай, собственно, уже имел с этим оружием дело: Базиль Захаров успел поставить ему к штурму Токио два автомата и полторы дюжины новых пулемётов и устаревших картечниц различных калибров — всё, что смог наскрести в пределах досягаемости почтовых пароходов. Там оно показало себя самым жутким образом, не только буквально скашивая японскую пехоту и ополчение, но и разрушая и поджигая лёгкие, построенные из бамбука и бумаги дома. Тактика применения его на флоте была разработана тогда же, и Цывинский огласил её немедля:

- При наличии корректировки точная стрельба из пушек-пулемётов возможна до четырёх-пяти кабельтов. Индивидуальным огнём миноносец может быть поражён за три-четыре кабельтова с двух-трёх лент, в течение одной-двух минут, при этом необходимо чёткое распределение целей между орудиями. Групповым огнём полдюжины автоматов, ведя попеременный огонь трёхорудийными плутонгами, сменяя друг друга для перезарядки, способны не допустить отряд миноносцев на рубеж атаки, поставив на их пути огневую завесу. Серьёзно повредить корпус миноносца они не смогут, однако неукрытый экипаж и торпедные аппараты неизбежно будут выведены из строя разрывами гранат. Наконец, действуя совместно с шестиорудийной батареей шестидюймовок, ведущей огонь полузалпами или залпами, батарея пушек-пулемётов может подавить и разрушить любого подошедшего менее чем на четыре кабельтова врага. Высокая цена орудия и расход снарядов окупаются огромным, сконцентрированным разрушительным эффектом, сметающим всё не укрытое бронёй.

Адмиралы и офицеры старших поколений, некоторые из которых ещё помнили дульнозарядные жерла севастопольских батарей, безмолвствовали. Даже простое железо, к которому они худо-бедно притерпелись, не могло больше считаться защитой. Сокрушающие всё скорострельные пушки и автоматы не оставляли места порыву и подвигу, а только математическому расчёту и механизированному истреблению. Новая, ужасная эра машинной войны начиналась на их глазах, и многим из них захотелось умереть поскорее, пока эта чудовищная эпоха ещё не наступила.

Хуже всего было то, что бессмысленно было пытаться дискредитировать новое оружие и тактику, как это удавалось до сих пор, и тем обеспечить себе спокойную старость. Молодой царь получил такой военный опыт, какого не было у большинства из старых авторитетов, и верил ему, своим рассуждениям, и своим соратникам, а не чьему-то заслуженному мнению. Несколько попыток было предпринято, пока император знакомился с верфями и флотом и планировал свои преобразования, и закончились они одинаково: милой улыбкой, благодарностью за разъяснения, и летящим вслед уверенному, что переубедил царя, адмиралу рескриптом об отставке. Втирать очки и пороть чушь при новом царствовании стало мало полезно для карьеры. Нужно было, как Чихачёв, начинать радеть о деле, или уходить на покой, и теперь некоторые призадумались, не пора ли уже… всё равно поспеть за новой эпохой не удастся, да и противно. Даже чисто эстетически многие адмиралы не могли ещё отвыкнуть от красоты летящих по волнам парусников, и угрюмые, коптящие небо чёрные утюги броненосцев были им просто-напросто отвратительны… что уж говорить про внушающие суеверный ужас орудия современного механизированного массового убийства.

Тимашев, Ванновский и несколько офицеров Генерального Штаба, также приглашённые на морскую часть демонстрации и испытаний, стояли в сторонке, переговариваясь между собой. Мешаться в военно-морские дела им было не с руки, тут хватало своих авторитетов, да и тех Государь не слишком слушал… но впечатлений армейцам хватило и так. Александр Егорович и Пётр Семёнович помнили друг друга ещё с Венгерского похода, и не то чтобы дружили или приятельствовали, но сорокалетнее знакомство располагало к обмену мнениями:

- Теперь ещё и эта напасть на мою голову, Александр Егорович, мало было малокалиберных винтовок. Завтра настреляемся из пулемётов…

- А что вам не нравится, Пётр Семёнович? Слышали, что докладывал господин Цывинский? Ту же тактику внедрить в пехоту, так батарея пулемётов заменит стрелковый батальон, расход патронов тот же, а харчей нужно будет в сто раз меньше, сплошная экономия…

- Уставы переписывать замучаемся, пока тактику отработаем, да и в наступлении пехота всё равно понадобится, так что батальоны никуда не денутся. Получится расход патронов тройной, и харчи на пулемётную команду сверх того.

- Помилуйте, Пётр Семёнович, какое наступление пехотой, на пулемёты-то… Вон Государь приказал Норденфельта подрядить, он вам спроектирует орудия, выпускающие десять снарядов в минуту. Они и будут наступать — полчаса огневой завесы на вражеских позициях, а потом передвинули пулемёты на освободившееся место, и дело с концом, - Тимашев задорно рассмеялся, но Ванновский его не поддержал. Для ироничного министра Внутренних дел эти рассуждения были родом шутки, гимнастикой для ума, и он совершенно не заметил ошарашенного выражения лиц офицеров Генштаба, слушавших его буквально с открытыми ртами. Демонстрация возможностей современной машинной войны уже потрясла генштабистов, но им не хватало опыта и живости ума, чтобы представить себе все последствия, и шутка старого казака показалась им гласом пророка новой веры.

Глава 24

10 декабря, вторник

Армейская часть испытаний, после всего случившегося на морской, прошла почти скучно. Ванновский понял, что плетью обуха не перешибёшь, и не стал отбиваться от пулемётов. Поклонники Драгомирова попытались было донести до царя мысль, что русскому солдату пристало полагаться на штык и отвагу, а не технические новшества, однако Николай весьма жестоким образом высмеял их, напомнив эпизод сражения при Альме: «Да офицеры уже все убиты, резерву давай!», и предложив подумать, правда ли они хотят оставить армию без своего мудрейшего руководства в случае новой войны. Ядовитый сарказм самодержца Всероссийского, облившегося за breakfast-ом горячим кофе и потому пребывавшего в весьма дурном настроении, подействовал на генералитет самым угнетающим образом. Тимашев, присутствовавший на breakfast и впервые после злосчастной Ссоры услышавший, как император ругается отборным флотским матом, не менее бесцеремонно парировал отсылку к суворовскому «Пуля дура, штык молодец»: Александр Егорович напомнил, что гениальный русский полководец отнюдь не стеснялся ни использовать доступные в его время новинки техники, ни вводить новую тактику, и сводить его великое наследие к одной этой фразе есть постыдная профанация.

Противостоять дурному настроению императора и ехидному остроумию его наиглавнейшего министра было самоубийственно. Среди российских генералов с избытком хватало самоубийственно твердолобых фанатиков штыка, однако же военный министр Ванновский к ним не относился, и попытки возражать царю и его влюблённым в пулемёты соратникам по взятию Токио решительно пресёк. Тут же было решено, что без пулемётов Императорская армия более существовать не может, и необходимо достичь соглашения с компанией Максима об их производстве, под которое тут же решено было отвести Сестрорецкий оружейный завод. Тула и Ижевск готовились к производству трёхлинейной винтовки, что должно было занять их лет на десять, а Сестрорецк ещё не собирались даже переоснащать — ну так тем проще было приставить его к принципиально новому делу производства автоматов. Наличие рядом Петербурга с его мощной промышленной базой позволяло надеяться решить проблему с умелыми рабочими и инженерами, которых на устаревшем производстве остро недоставало.

Капитан Мосин [1], сконструировавший основные части новейшей, только в этом году принятой на вооружение трёхлинейной винтовки, пребывал в растерянности. Государь соизволил пожаловать ему чин подполковника и сто тысяч рублей премии — однако напутствие, которое было им высказано,ко многому обязывало:

- Сергей Иванович, вы добились немалого успеха в создании новой винтовки, которая не хуже маузеров и манлихеров [2], и мы вас от души благодарим… - действительно, сто тысяч царской благодарности далеко превосходили самые смелые мечты Мосина, и тот был на седьмом небе от счастья: - Однако не думайте, что на этом можно и нужно остановиться. Винтовка Метфорда, которую мы имели возможность испытать, сложнее вашей, но удобнее, и по донесениям из Германии — завод братьев Маузер идёт тем же путём. Через год или два мы наверняка увидим новые винтовки, которые будут скорострельнее, дальнобойнее, прикладистей вашей, а значит, и вам нельзя останавливаться и почивать на лаврах. Мы вам дали средства, дадим возможность знакомства с новейшей зарубежной техникой - совершенствуйте свою систему, создавайте новые. Мы рассчитываем на вас, не подведите!

Свежеиспечённому подполковнику оставалось только вытянуться по струнке и отрапортовать:

- Я сделаю всё, что в человеческих силах, Ваше Императорское Величество!

Сказать, однако, было гораздо проще, чем сделать…

1Сергей Иванович Мосин, 42 года, капитан гвардейской артиллерии, с 1883 года член Комиссии по испытанию магазинных ружей, конструктор огнестрельного оружия. Сын пехотного поручика из кантонистов

2На 1891 год винтовка Мосина была вполне на уровне существовавших образцов Манлихера и братьев Маузер, лучших в мире на тот момент... но уже в 1892 появился чилийский/испанский 7-мм. маузер нового поколения, превосходивший все предшествовавшие системы на порядок

11 декабря, среда

За обедом в адмиральской столовой «Императора Николая I» собрались соратники Николая по японской кампании — капитан Цывинский, лейтенанты-артиллеристы и минёры, доктор Исаев с «Нахимова» — те, кого Дубасов счёл возможным отпустить с Дальнего Востока для получения наград и участия в торжествах. Цывинского, впрочем, он уже требовал назад – с капитаном Старком, принявшим «Мономаха», Фёдор Васильевич категорически не сошёлся характерами. Впрочем, речь за столом шла не о бешеном адмирале, которого отечественная пресса провозгласила «русским Нельсоном» и «новым Ушаковым», и даже не о славных сражениях минувшей кампании. Собравшихся интересовало будущее.

Демонстрация новинок морской артиллерии не оставила никого равнодушным, однако ещё со второго боя при Кобе на Эскадре Тихого океана знали, что скорострельность — не главное. Сразу после Симоносеки началась по инициативе артиллерийских офицеров «Мономаха» и «Нахимова» работа над созданием быстрой, простой и надёжной системы управления огнём. Результат её, о котором сейчас докладывал получивший чин капитана IIранга Колокольцов, был прост как всё гениальное: от наводчика теперь требовалось лишь совместить две пары стрелок на электромеханических указателях, установленных на орудии. На старых обуховских пушках с бортовым штыром система была несколько сложнее из-за особенностей горизонтальной наводки, а у современных орудий Канэ и Армстронга получалась ещё и проще и удобнее. На армстронговской трофейной 120-миллиметровке, которую офицеры изучили до последнего винтика, нашёлся ещё и электроспуск, что открывало новые возможности для автоматического управления огнём. Теперь артиллерийскому офицеру не требовалось выгадывать секунды — выстрел мог производиться по срабатываниюусовершенствованногоприбора Давыдова, имевшего в своём составе и креномер. Более того, задумавшись над внедрением в башни «Нахимова» электроприводов горизонтального наведения взамен розмахов, Колокольцов пришёл к выводу, что можно автоматизировать и башенную горизонтальную наводку.

- Однако, Государь, на этом этапе сложность системы вышла за пределы исполнимого в мастерских Владивостока или Нагасаки, и практически осуществить её нам не удалось. Если это будет возможно, мы готовы попытаться построить её в Петербурге, и я намеревался испросить отпуск для изучения новинок электротехники и механизмов автоматического регулирования. Я уже вступил в переписку с Алексеем Павловичем Давыдовым, а кроме того мне хотелось просить у Вас рекомендательное письмо к Ивану Алексеевичу Вышнеградскому, но как говорят, он пропал без вести два месяца назад…

Николай, никак не ожидавший услышать это имя, мотнул головой. Он не то чтобы забыл про опального министра — трудно забыть про человека, причинившего казне убытка, по последним сведениям Государственного Контроля, более чем на триста миллионов рублей. Скорее, он старался вспоминать про Ивана Алексеевича не слишком часто, не найдя пока способа этот убыток компенсировать. Впрочем… парадоксальная, достойная самого Дубасова мысль вдруг посетила императора, и он широко улыбнулся:

- Не беспокойтесь, Василий Васильевич, я думаю, что смогу вам помочь…

13 декабря, пятница

Вышнеградский уже давно потерял счёт дням своего заключения. Сторожа его нового узилища совершенно с ним не общались, окон в камере тоже не было, и считать дни можно было только по приносимой пище… но даже узнать, сколько раз в день его кормят, оказалось невозможно. По собственным ощущениям Ивана Алексеевича, в иной день его кормили раз, а в другой и всечетыре — впрочем, это могло быть и игрой истомлённого однообразием и вынужденным бездельем разума.

Сейчас, однако, происходило что-то необычное — двое дюжих шпиков в штатском извлекли его из камеры, заставили вымыться в лохани с чуть тёплой водой и одеться в бесформенные и неподходящие по размеру, но хотя бы чистые штаны и блузу. Затем на голову ему напялили чистый, но весьма плотный мешок, под руки протащили по коридорам и усадили в санный возок, на котором довольно долго везли куда-то. Из-за плотного мешка на голове бывший министр сомлел, так что и по прибытии шпикам пришлось волочить его под мышки. Наконец конвоиры остановились, мешок сняли, и едва не задохшийся Вышнеградский принялся лихорадочно хватать ртом воздух.

- Александр Егорович, вы его уморить хотели? - с иронией спросил мягкий, негромкий голос, и Иван Алексеевич наконец обратил внимание на окружающих. Стоявший рядом с ним Тимашев только усмехнулся:

- Он, Государь, как таракан, его никакая чума не берёт, так что не задохся бы… Извольте видеть, даже отъелся в карцере…

- И то верно… - сидевший за письменным столом Николай мотнул головой: - Знаете… милостивый государь… я все эти пять недель размышлял, каким образом вы сможете восполнить ущерб, нанесённый казне вашей деятельностью на посту министра финансов. По последнему и окончательному расчёту Государственного Контроля он, за вычетом конфискованных средств на ваших счетах и прочего вашего имущества, составил триста шестьдесят семь миллионов рублей.

У Вышнеградского подкосились ноги — сумма была куда выше даже и той, которую он рассчитал самолично за время заключения. Судя по всему, Госконтроль включил в неё и платежи по взятым под выкуп железных дорог зарубежным займам. Рассчитаться с таким долгом нечего было даже и надеяться... Конвоиры удержали обмякшего отставного министра в вертикальном положении, и по знаку Тимашева энергично встряхнули, приводя в чувство. Николай с совершенно невозмутимым видом обратился к лежащим перед ним бумагам, покачал головой и написал что-то на одной из них, затем снова поднял взгляд на Вышнеградского:

- Я пришёл к выводу, что единственной возможностью компенсировать такую сумму было бы подарить вас в качестве министра финансов бабушке Виктории или оттоманскому султану, чтобы вы ввели их казну в ещё большие расходы. Однако очень сомневаюсь, что они примут такой подарок… - император снова обратился к своему столу и подписал ещё какую-то ещё бумагу: - Я уже подумывал вновь ввести ради вас казнь четвертованием, чтобы получить хотя бы моральное удовлетворение и дать наглядный урок другим комбинаторам…

Император подписал ещё какой-то лист, а Вышнеградский, воображение которого уже нарисовало детальную картину казни на Лобном месте в Москве, был готов обмочиться от ужаса, и сумел удержаться по единственной причине: отточенный ум его уловил слово «подумывал», и понял, что это ещё не решено. Николай отложил перо и вновь поднял взгляд на бывшего министра:

- Однако же на днях соратники подали мне одну любопытную идею, и я решил отсрочить казнь. Вам придётся выиграть для меня войну, и возможно, даже не одну.

Молодой царь не без любопытства пронаблюдал за ошеломлением и недоумением, отразившимися на лице Ивана Алексеевича. Тот, однако, был слишком умён, чтобы выразить их хотя бы звуком — неловко сказанное слово могло слишком дорого стоить, а царь и сам скажет всё, что захочет… Николай кивнул, и вправду продолжил:

- Разумеется, я не пошлю вас в пехотной цепи на штурм Константинополя, и даже не заброшу во вражеский тыл, чтобы вы разрушили его снабжение. Однако же набирает силу военно-морское противостояние, и вам, милостивый государь, придётся вернуться к истокам и заняться разработкой приборов автоматического управления артиллерийской стрельбой. С этой целью мною только что создан Институт практической электромеханики при Морском министерстве. Директором института я назначил Василия Васильевича Колокольцова, а его товарищем[1]Алексея Павловича Давыдова [2].Они введут вас в курс дела, и я рекомендую вам приложить все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы их разработки увенчались успехом. Покидать территорию института и вступать в сношения с кем-либо за его пределами я вам категорически запрещаю. Подчинённые Александра Егоровича будут за вами присматривать, и если вы нарушите этот запрет в малейшей мелочи — ручаюсь, четвертование покажется вам детской щекоткой в сравнении с тем, что с вами будет. Если же разработанные при вашем участии системы окажут решающее влияние в грядущих сражениях нашего флота, а Василий Васильевич и Алексей Павлович сочтут ваш вклад в их создание достаточно весомым, то я подумаю над списанием ваших долгов перед казной и мной лично.

Николай замолчал, глядя бывшему отцовскому министру в глаза, и Вышнеградский понял, что ему пора уже сказать что-нибудь:

- Я… - горло Ивана Алексеевича перехватило от волнения и отвычки говорить: - Кхм… Я всё сделаю по Вашему слову, Ваше Императорское Величество!

- Да уж постарайтесь… - тон вновь вернувшегося к бумагам императора остался спокойно-доброжелательным, как и во время всей беседы, а вот в формулировке проявился-таки сарказм.

1 т.е. заместителем в современной терминологии

2 Алексей Павлович Давыдов, 64 года, отставной морской офицер, выпускник Московского университета, выдающийся конструктор-электромеханик. Создатель электромеханической системы управления огнём корабельной артиллерии и силового привода автоматической наводки орудий

14 декабря, суббота

Как это уже повелось, с семи до восьми пополудни Николай проводил время в курительной, за сигарой и рюмкой мадеры, хереса, или как сегодня, портвейна. Паннисегодня была занята в спектакле, зато приехал Сандро, наутро собиравшийся уйти на своей «Тамаре» на Филиппины. В ожидании ужина молодые Романовы наслаждались табаком и великолепными напитками, болтая обо всём подряд.

- Как прихотлива порой судьба… - Сандро поставил на столик возле его кресла опустевшую рюмку, и потянулся к бутылке: - Никогда не угадаешь, что она тебе готовит в следующую минуту…

Молодой Михайлович уже не настолько горел желанием отправиться на Восток — дядюшка Алексей Александрович, с которым у него были не лучшие отношения, более не командовал флотом, и в глубине души великий князь полагал себя достойным занять его место на посту генерал-адмирала… но они с Ники к моменту его отставки уже успели ударить по рукам, и отказаться от соглашения теперь означало бы выставить себя не в лучшем свете. Впрочем, Индия звала, и Филиппины манили…

Николай пустил аккуратное колечко дыма, положил сигару, и опустил руку на набалдашник стоявшей рядом трости. Голос его прозвучал глухо, даже почти угрюмо, что было крайне необычно:

- Да, дружище, я частенько думаю об этом. Вот перед тобой прямое подтверждение этого факта…

Ники на несколько секунд замолчал, и почувствовавший его внутреннее напряжение Сандро тихонько отставил бутылку и навострил уши. Таким своего друга он не видел ещё никогда.

- … Вот эта самая трость. Я ведь не собирался ничего покупать тогда, на озере Бива… но во дворе губернаторского особняка устроили маленький базарчик, не знаю уж, ради нас, или он там всегда… Джоржи заинтересовался бамбуковыми палками у одного торговца, а я вдруг заметил другого… Возле него никого не было, остальные его как будто не замечали, а я подошёл, и мне вдруг бросилась в глаза вот она. В кармане завалялась какая-то ассигнация, десять долларов [1], кажется, и я отдал её и забрал трость. Что было бы, если бы я не заметил того торговца, и не взял её, и оказался бы при нападении с пустыми руками? Убил бы меня японский городовой, или только искалечил? Или, быть может, мне пришлось бы убегать от него, покуда меня кто-нибудь не спас? Наверное, это был бы Джоржи, он был ближе всего, и пытался прийти мне на помощь, и рикши тоже…

Николай поднял рюмку с портвейном и залпом выпил:

- А что было бы потом? Началась бы война, или японцы бы как-нибудь откупились, или батюшка просто пренебрёг бы нападением на меня? Скорее всего, последнее… он ведь был так миролюбив! - Николай стукнул кулаком по столику с такой силой, что подпрыгнули рюмка и пепельница.

Сандро был до глубины души изумлён подобным выплеском эмоций всегда невозмутимого Ники. И поражён был не он один — откуда-то из-за буфета донеслось утробное завывание, и вслед за тем на середину комнаты вышел огромный и толстый серый кот. Коты Эрмитажа и Зимнего были известны своим дородством и наглостью всем, кто бывал во дворцах, но этот экземпляр мог считаться исключительным даже по их меркам.

-Pardon, Papa! [2] - тут же отозвался Николай, и котяра, покогтив ковёр и издав ещё один протяжный мерзкий вопль, удалился куда-то снова. Сандро помотал головой, отгоняя наваждение: сходство облика и манер кота с покойным государем Александром Александровичем показалось ему несомненным. Вот и сомневайся после такого в переселении душ [3]… Ники, кажется, разделял эту точку зрения — он произнёс вслед коту:

-Adieu, Papa![4] - и налил себе ещё портвейна. Пригубив рюмку, он продолжил:

- И даже останься я жив и относительно невредим, что было бы дальше? Ведь, не пройди я эту войну, я бы никогда не осмелился с ним спорить, и ни о чём бы не задумался… Как батюшка справился бы с голодом, с его-то отребьем вместо министров? Сандро, ты знаешь, никто не верил, что правительство вообще способно сделать хоть что-то правильно! Мне пришлось самому убеждать, буквально агитировать газетчиков, чтобы изменить это настроение! Люди только сейчас начали верить, что царь и министры думают о народном благе! А что было бы, продолжай батюшка действовать в своей манере?.. Отрицать, что голод вообще существует? Сколько десятков или сотен тысяч крестьян, их жён и детей умерло бы от голода и болезней к весне? А что наш народ думал бы о нём после этого? А обо мне, когда лет через двадцать пришёл бы мой черёд взойти на престол? И каким бы я стал царём?

Сандро молчал, понимая, что любые его слова будут сейчас лишними. Когда-то в детстве они с братьями мечтали отделить Кавказ от России и править самим, не завися от далекого и чужого для них Петербурга… но сейчас он вдруг почувствовал, какое это чудовищное бремя — власть и ответственность за Державу и народ, и понял, что не готов к подобному. Русско-Азиатской компании ему пока будет более чем достаточно.

Зазвенели ростовые часы, отбивая восемь, и Николай мотнул головой, поставил на столик рюмку и поднялся:

- Пора, Сандро, идём обедать...

1 Иностранцы в Японии рассчитывались в основном долларами

2 Pardon, Papa! (фр.) - Простите, батюшка!

3 В. к. Александр Михайлович был склонен к мистике, а в своём путешествии 1890 года по Индии детально познакомился с местной философией и языческой религией

4 Adieu, Papa! (фр.) - Прощайте, батюшка!

Глава 25

17 апреля 1892 года, пятница

Даже журналисты не ожидали, что на полугодовщину смерти государя Александра Александровича новый император назначит пресс-собрание. Для него самого, однако, это было отчётом перед батюшкой, Богом и народом — и, ознакомившись с понедельничными сводками, Николай вызвал Феоктистова и приказал допустить на собрание вообще всех газетчиков, кто только пожелает. Подобного ещё не бывало в царской практике, однако же первый российский министр Печати хорошенько подумал, и счёл, что понял идею Государя. Новости, которые тот собирался огласить, были достойны широчайшего освещения.

Поскольку о встрече Государя с прессой было объявлено заранее, щелкопёров на неё набилась целая прорва — более трёх сотен, как столичных и московских, так и провинциальных. Это, однако, не означало, что тут присутствовали случайные люди — Феоктистов сделал выводы из пересказанной ему Тимашевым, да и не только им, истории, приключившейся на первом заседании императорского «Учёного Совета». Государь приказал допустить всех, кто пожелает — превосходно; однако же желание это журналисту надо было зарегистрировать в министерстве Печати, представив справку о своём издании и себе лично, и сведения из этих справок проверялись соответствующими ведомствами наитщательнейшим образом. Граф Игнатьев[1], избранный Тимашевым в товарищи министра и ведущий «ползучую» реорганизацию политического сыска и охраны, был настроен не допустить повторения имевших место осенью провалов и покушений. Те из заявившихся журналистов, кто был замечен в неблагонадёжности или сомнительных связях, брались под надзор людьми Медникова [2], а за входами в Зимний и в зал собрания наблюдало несколько агентов «евстраткиной школы»[3], способных заметить под одеждой входящих газетчиков не то что револьвер, а даже тухлое яйцо. Молодой царь не любил явной охраны, по его мнению отдалявшей его от подданных, и полагался больше на защищающую его Волю Божию, но Игнатьев предпочитал действовать по принципу «На Бога надейся, а сам не плошай».

1 Алексей Павлович граф Игнатьев, 49 лет, генерал-лейтенант, бывший: командир Лейб-гусарского и Кавалергардского полков, начальник штаба Гвардейского корпуса, генерал-губернатор Восточной Сибири и Юго-Западного края (т. е. Волыни и Киевщины). Товарищ министра Внутренних дел, шеф жандармов с 1892.01.01. Противник либерализма и сторонник жёсткого преследования врагов самодержавия

2 Евстратий Павлович Медников, 38 лет, из крестьян. Отставной унтер-офицер, филёр (агент наружного наблюдения), с 1890 года возглавлял это направление в московском охранном отделении. Основатель системы ведения скрытого наблюдения. Зимой 1891/92 г. переведён Тимашевым в С.-Петербург для усиления столичного охранного отделения и охраны императора

3 т. е. филёров — учеников Медникова

Вопреки обыкновению, сегодня император пришёл на собрание один — так ему показалось правильно. Помимо этого, Бунге недомогал, Тимашев был в Баку, принимая меры против прихода бушевавшей в Персии и Афганистане холеры[1], а в помощи Феоктистова Государь, уже привыкший управлять ходом мысли и настроениями газетчиков как хороший дирижёр оркестром, не нуждался. Евгений Михайлович не преминул воспользоваться возможностью, и нашёл себе местечко в зале, чтобы посмотреть со стороны и поучиться.

При появлении императора журналисты поднялись со всей возможной поспешностью. Многие считали этот ритуал проявлением почтения к Помазаннику Божию, другие — неизбежным прогибом спины перед власть предержащим, ну а не испытывавшие к царю ни уважения, ни чинопочитания боялись фрондировать — поплатиться за невставание можно было самое малое выносом из зала и высылкой за черту оседлости.

Как и всегда, император опустился на стул за стоящим на возвышении, покрытым зелёным бархатом столом:

- Добрый день, господа. Благодарю что пришли, прошу садиться.

Журналисты опустились на стулья, что ввиду их многочисленности заняло пару минут. Николай спокойно дождался, пока воцарится тишина:

- Я счёл своим долгом лично сообщить через ваше посредство народу России, что голод, поразивший её прошлым летом, побеждён. Все голодающие накормлены, и сев был обеспечен зерном. Господь Бог ниспослал нам новое испытание, вновь поразив сушью и неурожаем ряд местностей и губерний, однако в них созданы запасы для прокормления крестьянства и обеспечения нового сева. Голодным не останется никто.

Газетчики и прочие присутствующие начали, аплодируя, подниматься с мест — новость была ожидаемой, исходя из регулярно публиковавшихся «Сельским Вестником» сводок, но от этого ничуть не менее значимой. Аплодисменты как-то сами собой перешли в овацию, Николай выдержал её пару минут и сделал знак рукой, прося всех успокоиться. Где-то через минуту самые упорные перестали хлопать и опустились на свои места, и император перешёл к благодарностям. В адрес служащих министерств и добровольцев Комитета они были просто неизбежны, а вот дальше начались сюрпризы:

- … Помимо этого, говорю своё царское спасибо всем, кто помогал голодающим самостоятельно и из собственных средств, и в первую очередь Льву Николаевичу графу Толстому. Его старанием и на средства созданного им фонда было накормлено свыше девяти тысяч сельских жителей Тульской и Рязанской губерний. И хотя средства, избранные им для привлечения пожертвований из-за рубежа, представляются мне довольно сомнительными[2],а его тезис «Надо не кормить, а любить» входит в противоречие не только со здравым смыслом, но и с действиями самого графа, но я выражаю Льву Николаевичу и всем его жертвователям свою огромную благодарность.

Среди журналистов пробежал ропот — зимой, после публикации своей скандальной статьи «О голоде» в Британии, великий писатель чудом избежал заключения в сумасшедший дом. В разгар развёрнутой царём и поддержанной всеми сословиями борьбы с голодом гневные филиппики Толстого, называющего все прочие классы «паразитами, сосущими соки из крестьянства», и обвиняющего всех кроме себя в неискренности помощи, многим показались провокационными и абсолютно неуместными. Обществу подобная риторика пришлась не по вкусу, и дошло до того, что Толстой вынужден был через «Правительственный Вестник» (sic!) сообщать, что никаких статей в Англию он не посылал, а смысл текста был искажён при двойном переводе. После этого британский переводчик Эмилий Диллонсчёл, что задета его профессиональная честь, и опубликовал в «Московских Ведомостях» и «Гражданине» свою переписку с Толстым по поводу перевода и его публикации в Британии - и таким образом выяснилось, что правда: Толстой сам свой текст не посылал, а лишь поручил своей жене организовать пересылку текста третьими лицами. В результате, по мнению отечественной прессы, «этою статьёй граф Толстой окончательно убил себя в глазах здравомыслящих людей, которые до сих пор всё ещё смотрели на него сквозь призму его художественных созданий»[3].Скандал вышел первостатейный, репутация Толстого пошатнулась (социалисты, опошленными идеями которых была пронизана статья, сочли его блаженным, а либеральная публика — сумасшедшим и провокатором), однако царь счёл необходимым воздать ему должное за действительно немалую помощь голодающим.

1 Очередная волна холеры начала свой путь в 1891 году с Хурдварской ярмарки в Индии, к осени 1891 года была в Афганистане, а к весне 1892 года с открытием перевалов перешла в Персию, откуда через границу в Закаспийском крае и через каспийские порты угрожала проникнуть в пределы Российской империи

2 Статья Толстого «О голоде», запрещённая к публикации в России ввиду крайнего радикализма высказанных идей, была по его просьбе переведена на английский, французский и датский языки, и вышла 14 января 1892 года в лондонской газете “Daily Telegraph”, что способствовало сбору средств в его фонд за рубежом. По отзывам отечественной консервативной и патриотической прессы, «Пропаганда графа есть пропаганда самого крайнего, самого разнузданного социализма, перед которым бледнеет даже наша подпольная пропаганда»

3 Цит. по: «Московские Ведомости», №22 за 1892 год

Николай вновь сделал жест рукой, водворяя тишину, и перешёл к следующей теме:

- Не меньшую благодарность выражаю я созданным в Америке Комитетам помощи голодающим России, и в особенности Комитету штата Пенсильвания, приславшему нам на помощь пароход с тысячью девятьюстами тоннами продовольствия. Благодарю также и Комитеты других штатов, не успевшие со сбором продовольствия[1], и перечислившие собранные средства в денежном виде. Эти суммы будут использованы на то, чтобы голод более не мог повториться — именно это и станет целью деятельности моего Комитета по Борьбе с Голодом на ближайшие годы.

Молодой император сделал паузу, отпив чай из поднесённого ему лакеем стакана, а журналисты навострили уши. Если объявление о полной победе над голодом было вполне ожидаемо, то сейчас начиналась интрига.

- Чтобы обеспечить в уездах и волостях запасы зерна для прокормления голодающих и обеспечения сева, Комитету минувшей осенью были переданы склады с зерном, приобретённые министерством Финансов. Ныне я возлагаю на Комитет создание страховых и семенных зерновых фондов на будущие годы, для чего ему даётся право на приобретение зерна, хранение и перевозку его, и продажу.

Этого решения, поданного в столь завуалированной форме, в обществе и особенно в народе[2] многие ждали с надеждой, а немногие другие — со страхом. Работа Комитета по хранению хлеба и его перевозке как по магистралям, так и от и до деревень была отлажена как часы, и понятно было что, опираясь на эту сеть, царь без труда вытеснит хлебных спекулянтов с рынка. Закладка новых элеваторов по всей России давала понять, что на уже охваченных сетью Комитета губерниях император не остановится, а Бунге неоднократно упоминал, что намерен установить «справедливые» закупочные цены на зерно в соответствии с его качеством. Добровольцы из народников и социалистов, пошедшие на сотрудничество с Комитетом и в немалом числе как-то незаметно перековавшиеся в ходе своей работы в ярых государственников, вообще утверждали, что император воплощает в жизнь требования Толстого о прекращении эксплуатации и установлении социальной справедливости, только не в экзальтированно-демагогической толстовской манере, а в собственной, скромной и практичной. Даже о своём вмешательстве в хлебную торговлю царь никогда прямо не заявлял, хотя все всё понимали без слов. Журналисты были не глупее прочих, и встретили слова Николая приличествующими аплодисментами — как в либеральной, так и в патриотической среде установление «справедливых» цен и прекращение хлебной спекуляции почиталось за общественное благо.

Николай снова сделал успокаивающий жест и продолжил:

- Однако нельзя подменять крестьянский труд царской опекой. Нам известно, что крестьянство русское страдает от малоземелья, а между тем за Уралом бескрайние просторы ждут того, кто их распашет. Нами начато строительство Великого Сибирского рельсового пути, посему мы намерены предложить всем нашим подданным, кто пожелает заняться землепашеством в Сибири,отработать год на стройке Транссиба, невозбранно выйти из общины, и на следующий год получить надел в месте по своему выбору поблизости от построенной железной дороги. Порядок наделения землёй и условия вспомоществования в переезде и обустройстве хозяйства мы огласим в надлежащее время.

Вот теперь журналистов проняло по-настоящему. Благодарности Льву Толстому и американцам были лишь проявлением своеобразной царской принципиальности; заявление об участии Комитета (сиречь самого царя) в хлебной торговле было ожидаемо. Вот борьба с малоземельем - это другое дело. Малоземелье, вне всяких сомнений, было одной из основных причин бедственного положения русского крестьянства. Любое издание с претензией на интеллектуальность и радение о народном благе считало своим долгом тиснуть статейку о малоземелье хотя бы раз в неделю. Никто, правда, не мог предложить даже мало-мальски практичной программы борьбы с ним, от которой не несло бы за версту кабинетным идеализмом, а то и идиотизмом... Как бы там ни было, хотя большинству столичных журналистов было в глубине души на крестьянские проблемы совершенно наплевать, но и они были об этой беде наслышаны; про провинциалов же нечего было и говорить. Замысел императора хотя и не был раскрыт им в полной мере, но представлял собой обещание хотя бы попытаться эту проблему решить - ну а в том, про проблемы решать Государь умеет, вся Россия уже могла пару раз убедиться. Поэтому корреспонденты разразились новой порцией аплодисментов, которые царь тут же унял новым жестом:

- Однако, как говорят наши американские друзья, «дай человеку рыбу, и и ты накормишь его на день. Дай человеку удочку, и ты накормишь его на всю жизнь»[3]. На переданные нам американскими жертвователями деньги, с прибавкой некоторой суммы из моих средств, мною приобретён завод по производству лёгкой пахотной и уборочной техники, пригодной к использованию в крестьянском хозяйстве, и соответствующие патенты. Завод я предполагаю возвести в Царицыне, на его строительстве будет дана работа крестьянам из губерний, и в этом году пострадавших от засухи.

Царская программа строительства и расширения военных заводов с использованием трофейного японского оборудования, равно как и железнодорожное и телеграфное строительство, уже дала работу десяткам тысяч голодавших крестьян. Финансирование этих работ велось отчасти из сумм, конфискованных у взятых в казну железных дорог и их пошедших под суд собственников — железнодорожных грюндеров, а отчасти из фондов, выделенных на борьбу с голодом, или вообще из средств вновь создаваемых акционерных обществ. Ещё на одном из первых «Голодных Советов» было решено, что выгоднее дать крестьянам работу, чтобы они могли прокормить свои семьи сами, чем выдавать им зерновые ссуды на прокорм. Исходя из общей собираемости платежей и недоимок по подобным случаям, возврат ссуд мог растянуться лет на сорок, и то выплатили бы только половину…

Ещё один завод на фоне уже строящегося более чем десятка не выглядел волнующей новостью, и журналисты встретили её без большого энтузиазма. Николай воспринял это со своей знаменитой невозмутимостью:

- На этом у меня всё, прошу задавать вопросы.

1 Первый пароход «Олимпия» с 1900 тонн продовольствия, собранного Комитетом штата Пенсильвания, прибыл в марте 1892 года, прибытие следующего ожидалось не раньше мая, когда помощь уже стала не нужна

2 В тогдашнем понимании, общество — образованная часть населения, народ — необразованная, высшее общество — придворная аристократия

3 Вольное толкование англоязычной поговорки

На царских пресс-собраниях давно уже вошло в обычай, что право первого вопроса принадлежит одному из журналистов «первого ряда» - Суворину, Буренину, Мещерскому, Гиляровскому или Богушевичу (этот, впрочем, задавал вопросы редко — ему Государь сообщал всё подлежащее публикации в «Сельском Вестнике» отдельно). Однако же сегодня на собрании присутствовало более двух сотен новичков, с этим обычаем незнакомых. Пока «перворядники» переглядывались, безмолвно решая между собой, кто будет первым, из задних рядов вскочил, не успел ещё император закончить фразу, лысоватый молодой человек с неопрятной бородкой, высоко поднимая табличку с номером.

Таблички были новшеством этого собрания, специально придуманным Феоктистовым. Если четыре десятка обычно приглашаемых журналистов царь помнил по именам и в лицо, то в трёх сотнях новичков сориентироваться было куда сложнее. Евгений Михайлович, готовя встречу, задумался над этим и нашёл выход. Журналистам розданы были номерки, как в театре, обозначавшие соответствующие кресла, а на креслах лежали таблички с теми же номерами, которые надлежало поднимать, задавая вопрос. Перед императором же на столе было разложено несколько листов, где были напечатаны номера и соответствующие им имена и краткие характеристики журналистов и их изданий. Сейчас Николай бросил беглый взгляд на строчку с номером 287 и кивнул:

- Задавайте вопрос, Владимир Ильич…

Молодой человек, подавшись вперёд и сильно картавя, заговорил сильным и энергичным, не столько звучным, сколько пронзительным голосом, вложенной в него внутренней силой перекрывая побежавший по рядам газетчиков ропот:

- Ваше Императорское Величество, Владимир Ульянов, соредактор газеты «Голос Труда»[1]…

Николай припомнил доклад Феоктистова по этой газетке, появившейся наряду с парой десятков других в первых числах января, когда он вместе с учреждением министерства Печати даровал сей печати Устав и некоторые послабления в части допустимой тематики — целью её деятельности было заявлено просвещение народа по вопросам социальной и экономической политики, а издавать её решили несколько бывших студентов при поддержке волжского фабриканта средней руки; об этом же было написано и на лежавшем перед ним листе. Кроме того, там было добавлено, что газета проповедует на стыке народнических и марксистских идей, однако террор отрицает и в целом держится в дозволенных новым Уставом рамках.

- … Позвольте вас спросить: вся Россия с изумлением наблюдает за небывало решительными и эффективными... - Николай, не любивший иностранных слов в русской речи, чуть поморщился: - … действиями вашего правительства и Комитета, сумевших действительно победить голод. Однако не кажется ли вам, что вся эта эффективность держится исключительно на вашей персоне, и случись что с вами — деятельность правительства будет парализована, и ваши начинания пойдут прахом?

Царь с удивлением смотрел на молодого журналиста, осмелившегося задать такой вопрос. Не только в смысле, но и в формулировке его крылась какая-то крамола, чувствовалось отсутствие привычной царю почтительности и скрытая ирония… Николай, однако, не любил сцен, он просто приподнял правую бровь и слегка улыбнулся правой стороной лица, полюбовавшись, как пробрало дерзкого Ульянова, да и всех остальных тоже. Мимика правой, рассечённой стороны царского лица обладала исключительным действием сама по себе. Если бы тогда в Японии, сразу после ранения, удалось соблюсти предписанный врачами режим покоя, то быть может, всё бы обошлось… но Николай попадал в один бой за другим, вынужден был вести переговоры и прочее — ничего удивительного, что разрубленные японской саблей мышцы лица срослись как попало. Пока он сохранял спокойное выражение, всё выглядело почти пристойно, но стоило ему шевельнуть бровью, прищуриться или улыбнуться, и неподготовленным зрителям становилось дурно. Среди щелкопёров выдержать царскую правую улыбку могли разве Гиляровский и ещё пара человек, побывавших на турецкой войне. Вот и Ульянов, порывистые движения и речь котороговыдавали легковозбудимую интеллигентную натуру, вздрогнул и отшатнулся, впрочем, тут же овладев собой и снова подавшись вперёд в напряжённом внимании, нависая над головой сидящего перед ним газетчика.

- Я, Владимир Ильич, размышлял над этим… и пришёл к выводу, что подобная ситуация с одной стороны неизбежна при начале любых преобразований, а с другой она кажущаяся. Вот вспомним государя Петра Алексеевича… он разрушал все основы прежней московской жизни, и казалось, что ему не на кого опереться, кроме кукуйских немцев, и к примеру убей его стрельцы — всё бы рухнуло. Однако не будь на тогдашней Руси нужды в переменах — ничего бы у него не получилось, и победили бы те же стрельцы, ан нет же! Победа Петра была неизбежна, ибо так было нужно для России, и такова была Воля Божия. Вот и сейчас, потребность в переменах назрела и перезрела, некоторые говорят, что начинать надо было полсотни лет назад… и Незабвенный [2] мой прадед Николай Павлович начал, только потом сбился с пути, наверное. Воля Божия в том, чтобы я это исправил, направив Державу к новому развитию, на достойное её место в мире, и покуда я ей следую успешно — Господь защитит меня и Россию.

Голос Николая казался негромким, однако был прекрасно слышен во всех уголках зала и, казалось, впечатывался в сознание всех слушателей. Ничего сверхъестественного в этом не было, Дубасов в своё время просто объяснил ему, каким образом надо напрячь голосовые связки и как правильно открывать рот, чтобы твою команду услышали даже посреди боя, на другом конце фрегата, или на верхушках его мачт. Умение придать своим словам особый смысл и вес посредством интонации Николай перенял также у Фёдора Васильевича. Эффект был несомненен, журналисты повскакали с мест, аплодируя как заведённые в порыве охватившего всех энтузиазма, но Николай успел заметить, что Ульянов, пока его не заслонили более рослые газетчики, не только не поддался общему порыву, но и смог выдержать его прямой взгляд, что вообще бывало нечасто.

Дожидаясь, пока журналисты прекратят овацию, Николай вновь скользнул взглядом по лежащей перед ним справке, что-то в ней показалось ему стоящим внимания. Социальное и экономическое просвещение, марксистские идеи… пропаганда в легальных рамках… Что-то ещё никак не могло всплыть в памяти, какой-то курьёз, который упоминал Тимашев в марте, по приезде из Москвы… Ничего, Николай уже привык к таким причудам работы своей головы - всё всплывёт в своё время.

1 Владимир Ильич Ульянов, 21 год, помощник присяжного поверенного г. Самара, соредактор издаваемой на деньги фабриканта-старовера газеты «Голос Труда». Сын выслужившегося из крестьян действительного статского советника, инспектора народных училищ Ильи Ульянова, брат казнённого в 1887 году участника несостоявшегося покушения на императора Александра III. С золотой медалью закончил гимназию в г. Симбирск, из Казанского университета был отчислен после трёх месяцев обучения за участие в студенческих беспорядках. В ноябре 1891 года экстерном сдал экзамены за курс юридического факультета С.-Петербургского университета. Член народнических кружков с 1887 года (с поступления в Казанский университет), но противник народовольческого террора

2 «Незабвенный» - официальный посмертный эпитет Николая I, так же, как Пётр и Екатерина Великие

Глава 26

21 апреля 1892 года, вторник

После утренней молитвы, тренировки и кофе, но доbreakfast-аНиколай имел обыкновение ознакомляться с экстрактом вчерашней прессы — аппетита ему это не портило, а вот быть готовым к развитию вчерашних событий позволяло, а иногда и давало повод для веселья. Сегодня был как раз такой случай — ситуация с графом Толстым изрядно забавляла императора.

Благодарность, высказанная ему царём на пресс-собрании, не оставила великого писателя равнодушным, но в самом худшем смысле. «Мужицкий граф» на следующий же день разразился опубликованной рядом газет очередной филиппикой [1],обвиняя Николая в паразитизме, фальши и растлении крестьянства продовольственной помощью. Николай от прямой полемики с начавшим завираться старцем удержался, хотя рука и тянулась написать что-нибудь ядовитое в ответ — но так оно вышло и лучше. Лев Николаевич мечтал стать мучеником, совсем недавно он сокрушался: «Отчего меня не преследуют, почему не сажают в тюрьму?», однако ни император, ни министры до реакции на его статью не снизошли. За царя вступились формальный глава православной церкви митрополит Исидор (на что в принципе всем было плевать), обретший после духовного перерождения новое дыхание и небывалую остроту пера Победоносцев (что вызвало изрядное оживление образованной публики), и отец Иоанн Кронштадтский. В завязавшейся дискуссии от Толстого полетели пух и перья. Даже с оскорбившимся за своего «пророка» Победоносцевым Лев Николаевич, увы, не мог уже тягаться в остроте мысли и язвительности слова, народный же любимец отец Иоанн в своих проповедях крыл его, что называется, как бык овцу. Выдержки из статей Толстого и Победоносцева развлекали царя уже не первый день, а стенограммы проповедей о. Иоанна и подавно… но вчера утром в дело вступил «Московский Листок».

Откуда Пастухов раздобыл эти сведения, как всегда осталось неизвестным, но в обществе они произвели эффект разорвавшейся бомбы. Из опубликованной сводки явствовало, что граф Толстой отчитался не так давно о сборе средств в помощь голодающим на общую сумму более 101 тысячи рублей, и об израсходовании на эти цели 108 тысяч с лишним. Вот только по сведениям агентов Пастухова, на счета фонда Льва Николаевича поступило на самом деле сборов на 141 тысячу… Получалось, что великий писатель и благотворитель не прибавил от себя семь тысяч на помощь крестьянам, а прикарманил пожертвованных средств на тридцать три тысячи и, что хуже всего, скромно умолчал об этом.

Публика ещё не забыла предыдущее враньё писателя относительно его публикации в Британии, а сам Толстой своими полубезумными статьями успел к тому времени настроить против себя почти всё общество, и потому к вечеру все крупнейшие газеты смешали его имя с грязью и ославили мошенником. Оправданий его, совершенно невразумительных, согласно приложенной справке Феоктистова никто не пожелал печатать. Евгений Михайлович запрашивал, приказать ли «Правительственному Вестнику», куда тоже был отправлен текст, опубликовать его, и Николай начертал на листе «Пришлите его мне, я сам посмотрю» но, перевернув страницу, обнаружил и собственно текст Толстого… вчитавшись, он вернулся к предыдущему листу, зачеркнул ранее написанное, и прибавил: «Печатайте, от таких разъяснений ему же хуже будет». Пожалуй, про Льва Николаевича впредь можно было и забыть — билет в «жёлтый дом» [2]был ему после этой истории обеспечен. Николаю стало даже чуточку его жаль - «Севастопольские рассказы» он когда-то читал с интересом. Увы, так проходит мирская слава… Подумав минуту, Николай дописал для Феоктистова: «И отправьте сведения об этой истории в “The Daily Telegraph”, пусть опубликуют. Британской публике это понравится». Вот теперь не только российскому, но и международному авторитету Толстого точно был конец, и с чувством выполненного долга Николай отправился к столу.

1 Филиппика — гневная обличительная речь (зачастую имеется в виду, что с повторяющимся содержанием). Происходит от цикла речей афинского оратора Демосфена, направленных против македонского царя Филиппа II, отца Александра Македонского

2 Термин «жёлтый дом» применительно к психиатрическим клиникам пошёл от окраски стен пансионата для умалишённых при открытой в 1780 году Обуховской больнице

После breakfast начались приёмы министров, в целом всё шло как обычно — на Памире разгоралась свара с подзуживаемыми Британией китайцами, в семи губерниях ожидался недород не хуже прошлогоднего, Тимашев развернул жёсткий холерный карантин на границах Персии, Афганистана, в Прикаспии и Нижнем Поволжье, в Казани передрались две студенческие демонстрации — противники расчленения университетов столкнулись с просящими расширить императорский пансион, а в Астрахани и Саратове агенты Ратаева обнаружили какое-то странное брожение среди местных галахов [1], кем-то явно возмущаемых на почве противохолерных мер.

Леониду Александровичу, лично явившемуся доложить об этих обстоятельствах в Поволжье, Николай приказал наладить сотрудничество с Медниковым — в деле проникновения и скрытого наблюдения тайный сыск, увы, отставал пока от легального. Вообще же идея маскировки тайной полиции под структуру Комитета по Борьбе с Голодом сработала отлично: созданный для Ратаева подотдел очистки отдела борьбы с грызунами уже давал первые результаты. В Казани крысодавами было разгромлено настоящее народовольческое кубло, много лет сеявшее смуту в местном университете, а теперь вот была вскрыта подрывная деятельность в Поволжье. Кооперация с лучшей в стране системой подготовки филёров обещала вывести деятельность подотдела очистки на новый уровень.

Однако же доклады Ванновского, Игнатьева и Ратаева остались позади, и настало время позавтракать. Милая Панни осветила завтрак своим присутствием, а по его окончании предложила прогуляться. Погода за окном стояла совершенно изумительная, сияло Солнце — редкий гость в Петербурге, и это был, наверное, первый по-настоящему тёплый день после затянувшихся этой весной холодов [2].

Приёмов на сегодня больше назначено не было, Николай предполагал только поработать с бумагами и поразмышлять над парой проблем военного и индустриального свойства, и потому легко согласился: это всё могло подождать. Панни упорхнула переодеваться, а Ники ещё немного посидел в кабинете — он мог пойти и так. Ещё с утра, ожидая доклада Ванновского, царь одел пехотный генеральский мундир. Военный министр изрядно ревновал своего императора к флоту, которому тот уделял много внимания, и адмиральский мундир которого часто носил. Чтобы его подбодрить и оказать уважение армии, Николай на сегодня оделся по-сухопутному. Отцовский фасон мундира ему, как и большинству офицерства, не слишком нравился из-за своей нарочитой простоты (а также вызванного отсутствием пуговиц неудобства), но затеваться менять форму посреди борьбы с голодом и перевооружения армии было некстати. Пойти в нём гулять, однако же, ничто не мешало: единственное, что было не вполне по форме — это кобура укороченного смит-вессона справа на ремне, вместо сабли слева. После происшествия в гатчинском парке Николай с револьвером не расставался. Через неполный час появилась и Панни…

1 Галахи, галаховцы на волжском говоре — деклассированные элементы, городское «дно»

2 Минусовые температуры стояли до 15 апреля, а 21-го потеплело до +13

Было всего-то начало третьего, солнце светило вовсю, Ники и Панни не спеша пересекли Дворцовый проезд к углу Адмиралтейства и вошли в Александровский сад, со смехом увернувшись от трезвонившей конки. Гуляющих хватало с избытком, их узнавали, трудно сказать, кого чаще — императора, не слишком похожего на свои парадные портреты, или самую многообещающую молодую балерину Петербурга. Кто-то вежливо приподнимал шляпу-котелок, вынуждая Николая делать жест в ответ, кто-то, косясь, просто проходил мимо, кое-кто деликатно обходил их стороной, за что Николай был им благодарен — идти с любимой девушкой под руку было приятно, отвлекаться ни на кого не хотелось.

Петляя по изгибающимся тропинкам, они шли по парку, наслаждаясь солнцем и теплом. На некоторых деревьях сегодня проклюнулись почки, кое-где пробивалась первая, нежно-зелёная травка, пахло весной. Возле фонтана им встретились какие-то знакомые Панни, видимо, тоже начинающие балерины или актрисы, и некоторое время девушки щебетали о чём-то своём, пока наконец возле Геракла Фарнезского подружки не свернули и не пошли по своим делам. Девушкам, наверное, хотелось пококетничать с молодым царём, но… всё-таки только Панни, влюблённая в него всей душой, могла без отвращения смотреть ему в лицо, а вот её подруги не выдержали такого испытания нервов. Николаю было всё равно, он уже давно привык, что выдерживают немногие даже из побывавших на войне.

Свернув от Геракла направо, они дошли до набережной, перешли её и остановились у парапета Петровского спуска рядом с порфировой вазой, любуясь ей и Невой. Бросив взгляд в сторону Адмиралтейского сада и просвечивающего за голыми ещё деревьями охристо-рыжего здания Зимнего [1], Николай заметил знакомую фигуру и помахал рукой. Старый матрос в парадной форме, понуро шедший со стороны здания Адмиралтейства, сначала замер на месте, а затем вскинул руку и двинулся к царю, печатая шаг. Император выпустил ладонь Малечки, тоже взял под козырёк и, опустив руку, скомандовал:

- Вольно, Ефим Григорьевич! Что это с вами? - от привычного глаза Николая не ускользнуло отсутствие знаков различия на форме соратника по японской кампании.

- Так что я теперь в полной отставке, Ваше Императорское Величество, - мрачно ответил тот и в раздражении дёрнул себя за кончик спускающегося к подбородку уса: - Кончилась моя служба, у отца-благодетеля Павла Степановича [2] юнгой начинал при Синопе, да весь вышел. Ну хоть кончил с Вами на корабле его имени, при Симоносеки и Токио, так что не стыдно…

- И куда вы теперь?

- Ума не приложу, Государь, разве в швейцары куда возьмут… их превосходительство Степан Осипович обещали протекцию составить…

Николай на секунду задумался. Вздрагивающая и отводящая глаза при виде его лица прислуга Зимнего ему изрядно надоела, а артиллерийскому квартирмейстеру, видевшему ужасы обороны Севастополя, такие мелочи были нипочём, да и в его замечательном уме, сметке и исполнительности была возможность убедиться не раз… да, решено…

- Зайдите ко мне в Зимний через час-два, Ефим Григорьевич, у меня найдётся для вас дело, - Николай с шиком бросил руку к козырьку и обозначил стойку смирно. Понятливый моряк вытянулся во фрунт, откозырял с ещё большим, чисто нахимовским шиком и отошёл в сторонку. Милая Панни, прислушивавшаяся к разговору, но не мешавшаяся в него, с задорной улыбкой спросила:

- Старый знакомый, любовь моя?

- Да, по Симоносеки… - Николай не любил говорить о деле, пока оно не сделано, так что вместо объяснений подал ей руку, и они пошли к Медному Всаднику. Постояв возле него и посмеявшись какой-то ерунде, двинулись в сторону Исакия. Можно было дойти до Дворцового моста и сходить на Стрелку Васильевского, но Ники решил показать любимой дубы, посаженные его дедом и бабушкой — от реки веяло холодом, а в парке было потеплее. Публики как будто прибыло, но гуляющему императору она старалась не мешаться - зрелище было не сказать чтобы совсем редкое, они с Панни начали выходить на прогулки ещё с Нового года. Даже в Пассаже к ним уже привыкли.

На тропинке, ведущей от собора, им снова встретились подружки Панни, получившие пополнение — типичную девушку-синий чулок, мрачно и небрежно одетую, хотя и с довольно умными глазами. Николай не испытывал симпатии к такому типажу, но проявил любезность и повёл всех на аллею, где когда-то при закладке парка его родственники посадили несколько дубов. Там они и остановились — Ники рассказывал, что вот этот дубок посадил его дед, государь Александр Николаевич, вон тот бабушка, государыня Мария Александровна, чуть поодаль — тогдашний генерал-адмирал, двоюродный дед Константин Николаевич, умерший этой зимой, а ещё один — следующий генерал-адмирал, дядя Алексей Александрович, бывший сейчас на излечении в Ницце после приключившегося с ним удара. Попутно он прибавлял какие-нибудь забавные истории о каждом из родственников, так что всё это заняло с полчаса. Подружки Панни поддались его мягкому обаянию и перестали отводить глаза, слушая его, смеялись семейным историям… крик «Стой, куда прёшь!», раздавшийся в стороне, нарушил эту идиллию, заставив Николая повернуться.

Со стороны входа близ дома Лобанова-Ростовского, топча молодую травку, к нему весьма целеустремлённо двигалось четверо молодых людей, предводительствуемых пятым, лет сорока. Одеты они были вполне прилично, как средней руки горожане, но что-то в их походке и выражениях лиц заставляло насторожиться. Офицер-семёновец из Сводно-гвардейского батальона, сопровождавший царя и издавший тот самый крик, шёл им навстречу, держа руку на эфесе шашки. В руке сорокалетнего блеснул ствол револьвера, ударил по ушам выстрел, офицер споткнулся, попытался вытащить шашку и после второго выстрела упал. До Николая убийцам оставалось чуть больше двадцати шагов.

Как всегда в минуту нервного напряжения, его знаменитое уже, воспитанное годами жизни при дворе чуть что мгновенно стервенеющего Papa, спокойствие холодной волной смыло все эмоции, оставляя Николая с ясной головой — и заработала обретённая в Оцу готовность действовать. Верной трости не было под рукой, но в кобуре на правом боку висел револьвер, и Николай несколько месяцев упражнялся с ним в Гатчине по субботам. Оружие оказалось уже в его руке, а старший из нападающих ещё даже не успел в него прицелиться.

«Бах!» - смит-вессон выплюнул пулю, сноп пламени из укороченного ствола и жуткий грохот. Ствол подбросило, Николай позволил рукояти чуть провернуться, а затем нажимом на шпору спусковой скобы подкрутил её назад, одновременно взводя большим пальцем курок. Белый дым заклубился в воздухе, свиваясь в спираль. Сорокалетний убийца сгибался пополам, получив пулю в живот, самый быстрый из его последователей почти успел поднять револьвер. «Бах!» - второй стрелок крутнулся волчком, получив пулю куда-то в правую сторону груди. Стрелять в голову движущемуся человеку может только самонадеянный идиот, Николай таковым не был, и потому бил в корпус, не слишком утруждаясь точным прицеливанием. Медленная, но тяжёлая пуля калибра 4,2 линии обладала огромной убойной силой, многие считали, что большей, чем даже у винтовки Бердана — одной пули были достаточно медведю или кабану, что уж говорить про человека. Новое облако дыма повисло в воздухе, добавившись к не успевшему рассеяться первому и, как опытный морской артиллерист, Николай пошёл вперёд, чтобы не терять видимости. Противники не уступали ему в решимости, они открыли огонь и продолжали сходиться, мимо проныли пули. Откуда-то сбоку тоже начали стрелять.

«Бах!» - смит-вессон снова плюнул пламенем, третий из нападавших отлетел назад. Четвёртый поймал глазами взгляд Николая, направленный на него поверх ствольной планки поднимающегося револьвера, и рухнул как марионетка с обрезанными ниточками, из ноздрей у него потекла кровь. Николай перевёл прицел, «Бах!» - пятый, успевший нажать на спуск одновременно с ним, упал лицом вниз, не дойдя до царя восьми шагов.

Со стороны ведущей к Исакию тропинки ударило ещё несколько выстрелов, Николай развернулся — оттуда, стреляя на ходу, приближалось ещё трое, и он двинулся к ним, снова поднимая револьвер. «Бах!» - один споткнулся, выронил оружие и упал на колени. «Бах!» - второй полетел кубарем на землю. Третий остановился, торопливо перезаряжаясь, заталкивая в каморы тускло-жёлтые патроны. У Николая запасных не было, но это не беда — вес смит-вессона вполне позволял заменить им дубинку или любимую трость, так что он продолжал идти вперёд, перехватив револьвер за ствол. Стрелок, не выдержав, открыл огонь не целясь, лихорадочно опустошая барабан. Воздух вокруг Николая взвыл со всех сторон, одна из пуль больно ударила его, рикошетировав от висящего на груди георгиевского креста четвёртой степени — единственного ордена, который он носил постоянно. Бросив оказавшееся бесполезным оружие, асассин кинулся прочь от Николая, но здесь была не Япония, где все тотчас попрятались при покушении — со всех сторон подбегали люди, и стрелок, отчаянно вырываясь, повис в руках схвативших его мужчин.

Император оглянулся. В стороне гулявшая прежде публика била смертным боем ещё кого-то, а под дедовским дубом одна из подружек Панни рыдала, стоя на коленях над лежащими вповалку телами. Сердце Николая сжалось, но к нему уже подтащили последнего стрелка. Люди, державшие его, ждали царского слова — мужик-возчик, торговец-лотошник, молодой аристократ, старый чиновник, подбегающие отовсюду горожане… Николай повернулся, перекрестился и, избегая смотреть убийце в глаза, сказал ему:

- Воля Божия непреклонна, Он вновь защитил меня… Но вас, вставших у Него на пути, Он истребит до последнего.

1 При Александре III Зимний дворец красили в специфический красно-жёлтый оттенок с использованием охры

2 Павел Степанович Нахимов, командовавший эскадрой Черноморского флота при Синопе в 1853 году. Отцом-благодетелем его называли обожавшие его нижние чины