Петелька за петелькой

Пролог

Ночь в деревне Бережки стояла такая тихая, что было слышно, как за рекой перекликаются сонные птицы. Луна висела над лесом круглым боком, роняя серебро на крыши, на тропинки, на старый сарай у самого плетня.

В сарае чадила свеча. Огонь дергался от каждого вздоха женщины, которая сидела на корточках перед корзиной и поправляла игрушкам лапы.

Златослава провела пальцем по шерстяной спине волчонка. Тот лежал, поджав лапки, и светился в темноте ровно настолько, чтобы разглядеть: каждая петелька на месте.

– Ну вот, – шептала она, поправляя ему ухо. – Завтра поедешь на ярмарку. Поглазеют на тебя люди. Может, кто и заберет.

Волчонок молчал. Он еще не умел говорить – только теплился. Как и все они.

Златослава обвела взглядом сарай. Вдоль стен стояли корзины, на полках сидели совы и соколы, на жердочке под потолком висела связка мышат – для смеху, для детской радости. Лиса выглядывала из-за сундука, зайцы сбились в кучку у мешка с сеном. Десятки созданий. Десятки душ, которые пришли к ней за вторым рождением.

Она не знала, откуда они берутся. Чувствовала – и всё. Иногда ночью просыпалась от того, что рядом с кроватью стояла прозрачная тень и молча ждала. Златослава вставала, брала нитки и вязала. К утру тень вселялась в готового зверька и начинала жить заново.

– Ты сегодня какая-то грустная, – сказала она сове, поправляя крыло. Сова моргнула – медленно, важно. – Понимаю. Тоже ждешь своего человека.

Сова вздохнула. Почти беззвучно.

Златослава выпрямилась и прислушалась. Что-то было не так. Тишина стала какой-то... другой. Слишком плотной. Слишком настороженной.

А потом она учуяла запах.

Дым.

Она обернулась к двери и замерла. Сквозь щели между бревен пробивался оранжевый свет. Живой, пляшущий. С той стороны кто-то возился – она услышала торопливые шаги, а потом лязг засова.

– Нет... – выдохнула она.

Рванула к двери, дернула ручку. Бесполезно. Засов задвинут снаружи. А огонь уже лизал стены, уже трещал, набирал силу.

– Кто там?! – заколотила она в дверь. – Открой!

Никто не ответил. Только шаги удалялись, торопливые, трусливые.

Златослава прижалась лбом к горячему дереву и закрыла глаза. А потом испуганно вздрогнула.

Дом. Там же Цветана. Маленькая Белава. Ладисвет на рыбалку ушел, может, еще не видит дым. А сарай в двадцати шагах от крыльца. Если огонь перекинется...

– Только не они, – шепнула она. – Только не они.

Она обернулась. Пламя уже лизало стены, дым застилал глаза. Зверюшки просыпались, начинали попискивать, взвизгивать – они чувствовали опасность.

– Тихо, тихо, – сказала Златослава, хотя голос дрогнул. – Я здесь. Я с вами.

Она лихорадочно огляделась. Взгляд упал на жердочку. Сорока. Самая обычная вязаная птица – черно-белая, с бусинками-глазами, с чуть кривым клювом. Златослава связала ее прошлой зимой для одной старухи, да та не пришла – разболелась, померла. Сорока осталась. Ждала.

Златослава сняла ее с жердочки, прижала к груди. В сарае уже становилось жарко, дым щипал глаза. Она села на землю, прямо на солому, и закрыла глаза.

– Прости меня, – шепнула.

Закрыла глаза и позвала.

Не словами – собой. Как звала души все эти годы, когда они приходили. Только теперь она звала не к себе, а из себя.

Есть тут кто? Кто хочет жить?

И ответ пришел.

Не голосом – теплом. Маленьким, робким, удивленным. Душа, которая давно ждала, вдруг почувствовала, что ее зовут.

Я... я могу?

Можешь. Бери мое тело. Оно еще крепкое. А мне нужно твое. Разбудить своих. Ты согласна?

Тишина. А потом – согласие. Чистое, как вода в роднике.

Я согласна. Я так долго ждала...

Златослава почувствовала, как что-то переливается из груди в сороку, а навстречу – из сороки в нее. Тепло встретилось с теплом, и на миг они стали одним целым – две души, обменявшиеся телами в последнюю ночь.

А потом Златослава открыла глаза и увидела мир сквозь бусинки-глаза.

Она сидела на соломе. В руках – нет, в лапах? – у нее был клубок ниток. Попыталась пошевелить пальцами и вместо пальцев дернула крыло. Крыло!

Рядом, на полу, сидела она сама. Ее тело. Только глаза у него были другие – светлые, удивленные, благодарные. Душа сороки смотрела на мир сквозь Златославины глаза и улыбалась.

«Иди, – услышала Златослава внутри себя. – Я подержу. Только возвращайся скорее».

«Я постараюсь», – ответила Златослава.

Она расправила крылья – непривычно, страшно, но тело слушалось. Подпрыгнула, взлетела, чуть не врезалась в балку. Вовремя увернулась.

В окошко под крышей еще можно было пролезть. Маленькое, щербатое, но – свобода.

Сорока рванула к нему, протиснулась в щель и вывалилась в ночную прохладу.

Она упала на траву, перекувырнулась, вскочила. Оглянулась.

Сарай пылал. Огонь вырывался из-под крыши, лизал стены, плясал в темноте бешеным хороводом. А в сарае, в самом сердце огня, осталась сидеть женщина с глазами, полными света. Она не кричала. Она ждала.

Сорока рванула к дому.

Летела она плохо – крылья слушались не сразу, то и дело норовили сложиться не так, заваливали то влево, то вправо. Воздух бил в грудь, путал перья, но Златослава не сдавалась. Она просто заставляла себя махать – раз, два, раз, два, как когда-то в детстве училась плавать в реке.

Дом вырастал перед ней с каждой секундой.

И она уже видела – языки пламени добрались и сюда. Соломенная крыша, сухая после жаркого лета, начинала тлеть с того края, что ближе к сараю. Маленькие оранжевые змейки уже ползли по соломе, пробовали ее на вкус.

– Только бы успеть, только бы успеть... – шептала она птичьим горлом, и выходило сиплое стрекотание.

Она облетела дом кругом.

Окна в горнице были закрыты наглухо – Цветана всегда запирала ставни на ночь, боялась лесных духов. В боковуше, где спал Ладисвет, тоже глухо – значит, он уже ушёл на реку снимать сети и окно запер.

А вот дальше, в самом углу, под самой крышей – маленькое окошко. Белавино. И оно было открыто. Чуть-чуть, на ладонь, чтобы летний воздух заходил в комнатку.

Сорока рванула туда.

И врезалась в раму.

Удар вышел глухой, болезненный – она отлетела, кувыркнулась в воздухе, едва не свалилась на землю. В глазах потемнело на миг, но страх гнал дальше.

– Да что ж ты... Давай же... – застрекотала она отчаянно.

Снова рванула вперед – и снова врезалась. Крылья не слушались, новое тело не умело рассчитывать расстояние, не понимало, где начинается преграда.

А пламя уже трещало совсем рядом. Сарай рухнул внутрь себя с грохотом, и искры взметнулись к небу – целый фейерверк, красивый и страшный.

Златослава закричала.

Не по-человечески – по-птичьи, отчаянно, громко. Она билась крыльями в раму, царапала дерево лапками, колотила клювом. Раз за разом, раз за разом, пока перья не начали сыпаться в темноту.

«Проснись, маленькая!» – кричала она внутри себя, потому что птичий крик был слишком чужим. «Проснись, моя светлая!»

Стекло дрожало. Рама ходила ходуном.

И вдруг внутри что-то шевельнулось.

Тень. Маленькая, сонная. Белава села на кровати, протерла глаза кулачками. Посмотрела на окно.

Увидела сороку.

Увидела, как та бьется, бьется, бьется – обезумевшая птица в ореоле зарева.

– Ма... ма? – позвала девочка испуганно.

Сорока замерла на миг. Посмотрела ей прямо в глаза – долгим, человеческим взглядом.

И Белава поняла.

Она закричала.

Не от страха – от ужаса, который вдруг накрыл ее детское сердце. Она закричала так громко, что проснулась бы и мертвая.

– МАМА! МАМАААА!

Затопали ноги. Цветана влетела в комнату, схватила дочь на руки, прижала к груди.

– Что?! Что случилось?!

А потом увидела отсвет за окном. Увидела оранжевое зарево. Увидела сороку, которая все еще сидела на подоконнике и смотрела на них.

И закричала сама.

Они выбежали в чем были – босиком, в ночных рубахах. Цветана тащила Белаву, Белава тащила мышонка, которого бабушка связала ей на пятилетие.

Сорока взлетела следом.

Она села на ветку старой яблони, что росла у самого крыльца, и смотрела.

Смотрела, как Цветана мечется по двору, пытаясь вернуться за вещами. Как соседи уже бегут на огонь, кто с багром, кто с ведром. Как маленькая Белава стоит босиком на траве, смотрит на пылающий сарай и не плачет – только губы дрожат.

Смотрела, как из темноты вылетает Ладисвет.

Он был весь мокрый – видно, прямо из реки, с лодки. Бросил сети прямо на берегу и бежал так, как бегут только за самым дорогим.

– МАМА! – заорал он, увидев сарай. – МАМА ТАМ?!

Рванул к сараю, но его перехватили соседи – вдвоем держали, не пускали в огонь.

– Пустите! ПУСТИТЕ!

– Поздно, Ладисвет, поздно! – кричал кузнец Стоян, вцепившись в него мертвой хваткой. – Крыша сейчас рухнет!

Крыша рухнула через минуту.

Сноп искр взметнулся до небес, и все замерли.

А потом огонь начал стихать. Люди таскали воду из колодца, заливали, заливали, пока от сарая не остались только обугленные головешки.

Кто-то принес факел. Осветили пепелище.

И увидели тело.

Она сидела у стены, прислонившись спиной к обгоревшим бревнам. Руки лежали на коленях. Лицо было спокойным. И на губах застыла странная улыбка – будто она видела что-то хорошее в самый последний миг.

Ладисвет упал на колени.

Цветана зарыдала в голос.

А маленькая Белава подняла голову и посмотрела на ветку, где сидела сорока.

Посмотрела долгим, внимательным взглядом. И улыбнулась сквозь слезы – так же, как та, обгоревшая, в сарае.

Сорока кивнула ей. Чуть заметно.

Девочка поняла.

Сорока сидела на ветке до самого утра.

Она смотрела, как выносят тело. Как плачет Цветана. Как Ладисвет сидит на крыльце и смотрит в одну точку. Как маленькая Белава засыпает у матери на руках, прижимая к груди вязаного мышонка.

Она не чувствовала боли. Только странное, щемящее облегчение: семья жива.

Но еще была печаль.

Другая.

«Прости меня», – позвала она в пустоту. «Ты так долго ждала... а я забрала твой шанс».

Тишина.

А потом – слабое, как дуновение ветра, тепло. Ответ оттуда, где уже не было ни тела, ни голоса.

«Я подержала твое тело всего миг. Но я... я жила. Я видела огонь. Я чувствовала, как он уходит. Это красиво. Спасибо тебе».

Златослава заплакала.

У птиц нет слез. Но если бы были – они бы закапали с ветки на землю, прямо туда, где лежали два тела: одно – без души, другое – без жизни.

Она осталась одна. Но рядом была семья. И она будет рядом с ними. Всегда.

Утром сорока сидела на крыше обгоревшего дома и смотрела, как восходит солнце.

Люди внизу суетились, тушили последние угли, перешептывались.

Никто не смотрел наверх.

Кроме одной маленькой девочки, которая вышла на крыльцо с чашкой молока, подняла голову и помахала рукой.

Сорока наклонила голову.

И осталась.

Глава 1. Возвращение домой

Дорога от Светлограда до Бережков занимала полдня, если идти пешком, и часа четыре, если ехать на попутной телеге. Милаве повезло – возчик, везший в город мешки с зерном, возвращался порожняком и согласился подбросить девушку до самой околицы всего за три медяка.

– Далеко ли путь держишь, красавица? – спросил он, когда телега, скрипя, выехала за городские ворота.

– Домой, – улыбнулась Милава. – В Бережки. Пять лет не была.

– Ого! – присвистнул возчик. – Пять лет – срок немалый. Соскучилась поди?

Милава кивнула, прижимая к себе холщовый мешок с самым ценным – платьями, что сшила за последний год учёбы. Возчик оказался разговорчивым – всю дорогу травил байки про городских купцов, про жену, которая его замучила, про лошадь, которая умнее некоторых людей. Милава слушала вполуха, подставляя лицо тёплому ветру.

С обеих сторон дороги тянулись поля – золотые, тяжёлые от поспевающей ржи, и ветер ходил по ним волнами, будто гладил по голове перед жатвой. Где-то далеко, у самого леса, паслась лошадь, и ржание её доносилось тонким, почти детским голоском. Небо было высокое, синее, только у горизонта, над крышами дальней деревни, клубилась одинокая белая туча – может, к дождю, а может, просто так, для красоты.

– А у вас в Бережках, – вдруг сказал возчик, – говорят, горшки особые делают? Что молоко в них неделю не киснет?

Милава оживилась:

– Делают. Моя бабушка особенно хорошо умела. Голосистые крынки – пока шепчешь, они помнят.

– Голосистые? – переспросил возчик. – Это как?

– Ну, если при обжиге над ними говорить, они потом голос хранят. Молоко в такой крынке слушается – не киснет, пока хозяйка не разрешит.

Возчик покрутил головой:

– Чудеса. А у нас в городе таких нет. У нас всё просто – купил горшок, разбил горшок.

– В городе другое, – согласилась Милава. – Там мастера по-своему умеют. Иглы, например, есть «ласковые» – сами шьют, только руку направляй. Я по таким скучать буду.

– Так ты портниха, стало быть?

– Училась. Теперь домой, работать.

Возчик одобрительно хмыкнул, но через минуту снова заговорил:

– А я слышал, у вас там и топоры особенные. Знакомый мой, плотник, говорил: в Бережках кузнец работает, у него молот сам бьёт куда надо. Без промаха.

– Стоян? – улыбнулась Милава. – Его кузница у дороги. Молот у него и правда ласковый. Только к рукам привыкает. Чужой возьмёт – не ударит, а свой – загляденье.

– Чудеса, – повторил возчик и замолчал, переваривая услышанное.

А Милава смотрела на дорогу и думала о доме. О том, что в городе за пять лет она почти отвыкла от этой простой магии – от вещей, которые слушаются, от домов, которые помнят, от земли, которая родит, если с ней говорить. В городе всё было иначе: купил – продал, сломал – выбросил. А здесь каждая вещь со своим характером.

И только бабушкины игрушки были совсем другими. Не просто ласковыми – живыми. По-настоящему.

Телега подъехала к околице, когда солнце уже стояло высоко.

– Дальше не поеду, – сказал возчик. – Тут пешком ближе. Сундук я тебе доставлю, адрес запомнил.

Милава спрыгнула на землю, поправила мешок за плечами и пошла по знакомой тропинке.

Деревня встретила её полуденным звоном – где-то стучал молот в кузнице (Стоян работал, молот его звенел чисто и радостно), перекликались петухи, лаяли собаки. Милава вдыхала знакомый с детства запах – сена, реки, тёплой пыли и чуть-чуть дыма.

Вот поворот к реке. Вот старый дуб, на который они лазили в детстве – он всё так же шумел листвой, будто здоровался. Вот дом Ковыля – и ослик, привязанный у плетня, лениво жевал траву.

А вот и их усадьба.

Милава остановилась у калитки и замерла.

Дом стоял на том же месте, где и пять лет назад, – крепкий, рубленый, с резными наличниками, которые бабушка когда-то вырезала сама. Но теперь он будто... врос в землю глубже, что ли? Стены потемнели от дождей и ветров, крыша поросла зелёным мхом с северной стороны, а старый плетень, который Милава помнила ещё с детства, совсем покосился и в одном месте даже лежал на земле, придавленный разросшимся малинником. Зато новые брёвна там, где когда-то бушевал пожар, светились золотистой сосновой смолой – свежие, ещё не тронутые временем, они выглядели чужеродно, как заплатка на старой, любимой рубахе.

В огороде, у грядок с морковью, стояла Цветана. Она не полола, не поливала – просто стояла, слегка наклонив голову, и шевелила губами. Рядом с ней, чуть поодаль, замерла Белка – та девчонка, которую Милава помнила крошкой, теперь вытянулась, подросла, стала совсем худенькая и бледная. Но её белокурые волосы всё так же непослушно торчали во все стороны, всё так же игнорируя тонкие косички.

Милава пригляделась и поняла: мать шепчет. А грядка... грядка слушалась.

Милава видела, как земля у ног Цветаны чуть приподнималась, будто дышала, как морковная ботва тянулась к матери, как сорняк у самого плетня вдруг сам собой выдернулся из земли и упал, подсохший.

– Мам, – тихо позвала Милава, боясь спугнуть.

Цветана вздрогнула, обернулась – и лицо её осветилось такой радостью, что Милава забыла про всё.

– Милава!

Она бросилась к калитке, и через мгновение они уже обнимались – мать пахла мятой, землёй и тем самым домашним теплом, которого Милава так ждала пять лет.

– Белка! – крикнула Цветана сквозь слёзы. – Белка, сестра приехала!

Белка, которая всё это время стояла как вкопанная, вдруг взвизгнула и рванула к ним с такой скоростью, будто за ней гнались все лесные духи разом.

– МИЛАВА!

Она влетела в сестру, обхватила руками за шею и повисла, тараторя без остановки:

– Ты приехала! Приехала! А я говорила, что сегодня приедешь, а мама говорила – завтра, а я говорила – нет, сегодня, я чувствую, а она – откуда ты чувствуешь, а я – сердцем, а она – сердцем молоко не кипятится, а у нас молоко в крынке бабушкиной стоит, оно и так не киснет, а я...

– Белка, задушишь, – прохрипела Милава, но сама прижимала сестру так крепко, что косточки трещали.

Потом пришёл Ладисвет – с реки, с уловом. Увидел дочь, остановился, помолчал.

Милава всмотрелась в отца и почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Мать за пять лет почти не изменилась – те же глаза, та же улыбка, разве что морщинок прибавилось. А вот отец... Он будто стал тяжелее. Не телом – взглядом. Раньше глаза у него были светлые, быстрые, как вода в реке. Теперь в них поселилась глубина – тёмная, тихая, как омут, в котором никогда не знаешь, что прячется на дне. И седина на висках, которой раньше не было, – целые пряди белого, будто иней прихватил.

Он подошёл, обнял коротко и крепко.

– Приехала, – сказал он. И добавил, кивнув на огород: – А у нас морковь нынче с характером. Мать её уговаривает расти.

– Я видела, – улыбнулась Милава.

Она смотрела на родных, на дом, на огород, где морковная ботва всё ещё тянулась к матери, и чувствовала: она дома. Там, где вещи слушаются, где земля дышит, где даже сорняки уходят сами, если попросить.

И только одна мысль кольнула сердце: бабушкины игрушки были совсем другими. Они не просто слушались – они жили. И за это бабушку боялись.

– Пойдём в дом, – сказала Цветана, вытирая слёзы. – Пироги стынут.

За столом было шумно. Белка тараторила без умолку, рассказывая про всё сразу: про соседскую кошку, которая принесла котят, про то, что Красава уже заневестилась, про Забытый Сад, куда ходить строго-настрого запрещено. Милава слушала, кивала, но краем глаза разглядывала сестру.

Под глазами у Белки залегли тёмные круги.

– Белка, – осторожно спросила Милава, когда мать вышла за новой порцией пирогов, – ты как спишь-то?

Белка замерла на миг. Всего на миг – и снова затараторила:

– Сплю? Хорошо сплю! Отлично сплю! Как убитая сплю! Мне даже сны снятся, знаешь, такие красивые, про птиц, про лес, про...

– Белка.

Сестра замолчала. Посмотрела на Милаву – и впервые за всё время её глаза были серьёзными, почти взрослыми.

– Нормально я сплю, – сказала она тихо. – Не выдумывай.

И тут же заговорила о другом – о том, что ослик Ковыля опять убежал, а Смуглян его ловил и смешно ругался.

Милава не стала настаивать. Но тёмные круги под глазами сестры запомнила.

Вечером, когда Белку наконец уложили спать, Цветана постелила Милаве в её старой комнате.

– Всё как ты оставила, – сказала она. – Я убирала, проветривала.

– Спасибо, мам.

Они помолчали. За стеной слышно было, как Ладисвет гремит вёдрами – собирается на утреннюю рыбалку.

– Мам, – позвала Милава. – А что с Белкой? Она плохо выглядит.

Цветана замерла.

– Спит плохо, – сказала она после паузы. – Давно уже. С того самого... – она не договорила, но Милава поняла.

С пожара. С той ночи, когда сгорела бабушка.

– К знахарке водили, – продолжала Цветана. – Та сказала – перерастёт. Мол, дети часто кошмары видят, пройдёт. А оно не проходит. Ты уж... ты с ней побудь. Она по тебе скучала. Может, легче станет.

Милава кивнула.

– А ты, – Цветана посмотрела на дочь внимательно, – ты как? В городе-то не обижали? Училась хорошо?

– Хорошо училась, – улыбнулась Милава. – Хочешь, покажу, что привезла?

Она развязала мешок и достала платья. Цветана ахнула, глядя на тонкую работу, на серебряную нить в вороте шёлкового платья.

– Красота-то какая... – прошептала она. – Бабка твоя бы гордилась.

При упоминании Златославы в комнате будто холодом повеяло. Милава поёжилась.

– Мам, а про бабушку... – начала она, но Цветана резко выпрямилась.

– Поздно уже. Спи давай. Завтра наговоримся.

Она быстро вышла, пожелав спокойной ночи.

Милава осталась одна. Посидела на кровати, разглядывая платья. Потом убрала их обратно в мешок, задула лучину и легла.

За стеной скрипели половицы – это Белка ворочалась. Не спала.

Милава лежала в темноте и слушала родные звуки: сверчков за окном, далёкий лай собаки, плеск реки где-то внизу. И ещё – тихий, едва уловимый шёпот дома. Тот самый, который она помнила с детства. Дом дышал, дом жил, дом был рад её возвращению.

Она дома.

А завтра начнётся новая жизнь.

Глава 2. Бабушкин узелок

Милаве снился тот самый день.

Она знала, что это сон – слишком ярким было всё вокруг, слишком тёплым, слишком настоящим для простого воспоминания. Но просыпаться не хотелось. Ни за что.

Ей было лет пять, не больше. Она сидела на коленях у бабушки в той самой комнате, где теперь спала сама, – только тогда здесь всё было по-другому. Светлее, что ли. Уютнее. Пахло травами и чуть-чуть дымком – бабушка всегда сушила зверобой на печи.

– Смотри, внученька, – говорила Златослава, и голос её звучал так близко, будто она и правда сидела рядом. – Видишь, как петелька ложится? Не спеши. Вязать – не лаптем щи хлебать, тут спешка только портит.

Маленькая Милава насупилась, глядя, как путаются в неумелых пальцах толстые шерстяные нитки. У бабушки они летали – раз-раз, и готово. А у неё всё в разные стороны.

– Не получается, – шмыгнула она носом.

– Получается, – спокойно ответила Златослава. – Всё получается, если с душой делать. Ты же не просто нитку вяжешь, ты силу вкладываешь. В каждую петельку – капельку себя.

Она накрыла ладошку Милавы своей – большой, тёплой, чуть шершавой от постоянной работы с пряжей. И пальцы девочки вдруг перестали дрожать, а нитка послушно легла куда надо.

– Вот так, – улыбнулась бабушка. – Чувствуешь?

– Да, – выдохнула Милава, не совсем понимая, что именно чувствует. Но ей было хорошо. Спокойно. Будто бабушкино тепло перетекало в неё через эти самые пальцы.

– В каждой петельке, внученька, сила живёт, – шепнула Златослава ей в самое ухо, и от её шёпота по спине побежали мурашки. – Главное – с душой вязать. Тогда любая вещь живой станет. Понимаешь?

Милава кивнула. Она не понимала, конечно. Но запомнила.

– А теперь смотри, что я тебе приготовила.

Бабушка достала откуда-то из-за спины маленького вязаного цыплёнка – жёлтого, круглого, с крошечными крылышками и бусинками-глазами. Он был такой смешной и тёплый, что Милава ахнула и потянулась к нему обеими руками.

– Это мне?

– Тебе, тебе. Я его специально для тебя связала. Чтобы охранял.

Милава взяла цыплёнка в ладони. Он был мягкий, почти живой. И вдруг...

Он пискнул.

Тоненько так, по-настоящему. И пошевелился. Чуть-чуть, самую малость – но Милава почувствовала, как дрогнуло под пальцами вязаное тельце.

Она замерла. Раскрыла рот от удивления.

Бабушка улыбнулась – загадочно, чуть грустно.

– Тише, – сказала она. – Не бойся. Он добрый.

Цыплёнок пискнул ещё раз. Поднял головку, посмотрел на Милаву бусинками-глазами и... клюнул её в палец. Легонечко, щекотно.

Милава взвизгнула от восторга.

– Бабушка! Он живой! Он настоящий!

– Милава! – раздалось откуда-то издалека. – Милава, ужинать иди!

Мамин голос. Он становился всё громче, пробивался сквозь сон, разрывал тёплый бабушкин мир на куски.

– Бабушка, я не хочу уходить! – Милава вцепилась в Златославу, прижимая к себе цыплёнка.

– Иди, иди, – ласково сказала бабушка. – Я никуда не денусь. И цыплёнок твой никуда не денется. Мы подождём.

– Милава! Ты где? Ужин стынет!

Она проснулась от собственного всхлипа.

В комнате было темно. Только тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь ставни, рисуя на полу серебряную дорожку.

Милава села на кровати, прижимая руки к груди. Сердце колотилось как бешеное. На глазах – слёзы, и она даже не знала, от чего: от того, что сон оборвался, или от того, что бабушка снилась такой живой.

Цыплёнок.

Она резко обернулась к полке, где стояли старые игрушки. Там, среди пыльных зайцев и потрёпанных кукол, сидел тот самый цыплёнок. Жёлтый, круглый, с бусинками-глазами.

Милава вскочила, подбежала к полке, схватила его.

И отдёрнула руку.

Он был тёплый.

Не просто тёплый оттого, что лежал на солнце. Солнца не было – ночь за окном. Он был тёплый, как живой. Как тот, во сне.

Милава сжала его в ладонях, прислушиваясь. Ни звука. Ни движения. Но тепло – настоящее, живое – пульсировало под пальцами, будто крошечное сердечко билось внутри вязаного тельца.

– Ты же пищал, – прошептала она. – Я помню. Ты пищал.

Цыплёнок молчал. Но тепло не уходило.

Милава зажмурилась, пытаясь удержать ускользающий сон. Бабушкины руки, бабушкин голос, бабушкины слова. «В каждой петельке сила живёт. Главное – с душой вязать».

А потом – тот писк. Тот самый, настоящий. Она же не могла это выдумать? Не могла же?

– Милава? – донёсся из-за двери сонный голос Белки. – Ты чего не спишь?

Милава вздрогнула и быстро сунула цыплёнка под подушку.

– Да так, – ответила она. – Воды попить захотела.

– А-а-а, – зевнула Белка. – А мне приснилось, что ты плачешь. И ещё... будто дом наш разговаривает. Шепчет что-то. Ты слышишь?

Милава замерла.

– Слышу, – сказала она тихо. – Он всегда шепчет. Ты привыкнешь.

– А я боюсь, – призналась Белка. – Он иногда... неласково шепчет. Особенно по ночам.

– Это потому что ты не спишь, – сказала Милава. – Дом не любит, когда его тревожат. Спи давай.

За дверью затихло. Белка, кажется, снова провалилась в сон.

Милава посидела ещё немного на кровати, глядя на лунную дорожку. Потом осторожно вытащила цыплёнка из-под подушки и положила его рядом с собой.

Тепло разливалось по подушке, по щеке, по всему телу.

– Я не выдумала, – шепнула она ему в тёмную макушку. – Ты был живой. Ты есть живой. Я знаю.

Цыплёнок молчал. Но когда Милава уже засыпала, прижимая его к груди, ей показалось – или правда? – что он чуть-чуть пошевелился. Совсем чуть-чуть. Как тогда, во сне.

Утро в деревне начиналось не так, как в городе.

В городе Милава привыкла просыпаться от колокольного звона или от того, что хозяйка мастерской стучала в дверь: «Вставайте, девки, свет пропустите!». Здесь же будильником был петух – горластый, наглый, оравший под самым окном так, что закладывало уши.

– Да замолчи ты! – простонала Милава, запуская подушкой в ставень.

Петух обиженно замолк. На минуту. А потом заорал снова, но уже где-то в другом конце двора.

Милава вздохнула и села на кровати.

Цыплёнок лежал на подушке рядом. За ночь он остыл – стал обычным, тряпичным. Только в глубине, под самыми пальцами, если прислушаться, оставалось чуть-чуть тепла. Совсем капелька.

– Я не сумасшедшая, – сказала она ему. – Я знаю, что ты есть.

Цыплёнок молчал, но Милава уже привыкла.

В комнату, как порыв ураганного ветра, влетела Белка.

– Милка! Ты что ещё в постели? Вставай! Вставай! Мама блины печёт! А Смуглян письма привёз и спрашивал про тебя! И сундук твой доставил. А я сказала, что ты спишь, а он сказал, что потом заедет, а я спросила, а что передать, а он сказал, ничего, я сам, а у него ослик такой смешной, чихает всё время, может, заболел. Ты представляешь себе больного осла? Представляешь, как Ковыль ему будет припарки делать? Вот умора будет! А пред...

– Белка, – перебила Милава, чувствуя, как щёки начинают гореть. – Дыши.

– Я дышу! – возмутилась Белка. – А ты не перебивай! Я важное говорю! Смуглян приехал, а ты спала, и я тебя будить не стала, потому что мама сказала не будить, а он ждал-ждал, а потом сказал, что поедет дальше, а вечером заедет, а письма есть, целых три, и одно, кажется, тебе, потому что он его отдельно держал и смотрел на наше окно, а потом...

– Белка, – снова перебила Милава, на этот раз строже. – Ты про Смугляна говоришь уже третью минуту. Скажи честно, ты в него влюбилась?

Белка замерла с открытым ртом. Глаза её округлились до размеров блюдец.

– Чего? – выдохнула она. – Я? В Смугляна? Да он же старый!

– Он на пять лет тебя старше всего, – фыркнула Милава. – Ничего не старый. Тогда и я старая.

– Ну вот! – Белка ткнула в неё пальцем с победным видом. – Ты сама сказала, что он не старый! Значит, он тебе нравится! А я говорила! Я маме говорила, что Смуглян про тебя всё время говорит. Он нам рассказал, какая ты красивая стала. Ну, в городе... он же к тебе ездил наши письма отвозил. Так что он точно в тебя влюблён, я же вижу, у меня глаз намётанный, я все эти дела за версту чую!

– Какие такие «дела»? – Милава чувствовала, что краснеет всё сильнее, и злилась на себя за это.

– Любовные, – веско сказала Белка. – У нас Красава всё время про любовь говорит, я уже наслушалась. Она говорит, когда парень на девушку смотрит и краснеет – это любовь. А Смуглян, когда про тебя спрашивал, сначала покраснел, потом побледнел, потом опять покраснел. Прямо как рак в кастрюле! А ослик чихнул, и он засмеялся, и уехал. Сказал, вечером заедет, если письма будут. А письма точно будут, я ему сама напишу! Хочешь, я напишу, что ты его ждёшь?

– Белка! – взвизгнула Милава и запустила в сестру подушкой.

Белка ловко увернулась, расхохоталась и вылетела из комнаты, крича на ходу:

– Я маме скажу, что ты проснулась! И про Смугляна тоже скажу! Пусть знает!

– Только попробуй! – заорала Милава ей вслед, но Белка уже грохотала по лестнице вниз.

Милава упала на подушку и закрыла лицо руками.

Цыплёнок лежал рядом. Тёплый. Совсем чуть-чуть. Но тёплый.

– Слышал? – спросила она его шёпотом. – Про Смугляна. Дурная девчонка, всё выдумывает.

Цыплёнок молчал. Но Милаве показалось, что он одобрительно пискнул.

Или не показалось?

Милава оделась, сунула цыплёнка за пазуху – так, чтобы он грел бок, но никто не видел, – и спустилась вниз.

Кухня встретила её привычным теплом. Печь уже дышала жаром, и на шестке, под самым потолком, ворчал закопчённый горшок с кашей. Пахло хлебом, топлёным маслом и чуть-чуть – луком. Цветана хлопотала у стола, и каждая вещь в её руках будто сама знала своё место: нож ловко чистил картошку, ложка сама тянулась к плошке, а старая бабушкина крынка с молоком стояла в стороне и холодно поблёскивала, словно ждала своего часа.

За столом уже сидела Белка – притихшая, довольная, с куском блина в одной руке и ложкой в другой. Она подмигнула Милаве, но, к счастью, промолчала.

Цветана поставила на стол крынку с молоком. Ту самую, бабушкину, голосистую.

Милава налила себе в кружку и замерла. Молоко было ледяное, хотя крынка стояла в тепле.

– Оно всегда такое? – спросила она.

– Всегда, – улыбнулась Цветана. – Крынка помнит, что молоко должно быть холодным. Даже в жару. Бабушка твоя умела делать.

– А ты умеешь?

Цветана помолчала.

– Немного, – сказала она наконец. – Но не так, как она. Она с глиной говорила, а я только слушаю. Крынка меня ещё слушается, потому что бабушкина. А новую я сама сделать не смогу.

Милава кивнула, пряча глаза.

У неё под кофтой, привязанный верёвочкой, висел цыплёнок. Тёплый. Живой. Если мать узнает...

– Ты чего такая задумчивая? – спросила Цветана.

– Да так, – отмахнулась Милава. – Мысли всякие.

– Мысли – они как нитки, – сказала Цветана. – Если запутаются – не распутаешь. Ты вяжи, вяжи. Рукам легче, и мысли ровнее ложатся.

Милава кивнула и уткнулась в кружку.

Цыплёнок под кофтой согласно пискнул. Тихо-тихо, так, что никто, кроме Милавы, не услышал.

Глава 3. Девичьи сплетни

Прошло два дня.

Два дня Милава привыкала к деревенской жизни – к петухам по утрам, к запаху свежего хлеба из пекарни Доброжира, к Белкиной трескотне за завтраком. Два дня она помогала матери по хозяйству, носила воду из колодца, полола грядки и с каждым часом всё острее чувствовала, как городская жизнь потихоньку отпускает, уступая место чему-то давно знакомому, почти забытому.

Руки сами находили работу, ноги сами знали тропинки, а мысли то и дело возвращались к цыплёнку.

Он лежал на полке в её комнате – тихий, неподвижный. Но каждое утро, просыпаясь, Милава первым делом протягивала руку и проверяла: не потеплел ли? Не случилось ли снова то, что было в первую ночь?

Не теплел.

Иногда ей казалось, что она всё выдумала. Что тот жар, тот писк, то тепло – просто сон, просто игра памяти, соскучившейся по бабушке. Но стоило закрыть глаза и прижать цыплёнка к щеке, как где-то глубоко, на самом донышке, всё ещё теплилась крошечная искра.

Или ей только казалось?

– Милава! – крикнула из сеней Цветана. – Там подружки твои пришли, на речку зовут!

Милава высунулась в окно. У калитки и правда стояли три фигуры – одна высокая, статная, с толстой русой косой, вторая кругленькая, курносая, с вечно растрёпанными волосами, а третья – тонкая, тёмная, держащаяся чуть поодаль.

Красава, Веся и Чернава.

Сердце ёкнуло – и от радости, и от странной робости. Пять лет. Пять лет они не виделись. Писали редко, видели друг друга только во сне, а теперь – вот они, настоящие, живые, стоят у калитки и машут руками.

– Бегу! – крикнула Милава и, схватив платок, вылетела во двор.

– Мила-а-авка! – заорала Красава на всю улицу. – Вылезла наконец! А мы уж думали, ты за эти пять лет в городе в царевну превратилась и в грязь деревенскую ногой не ступишь!

– Дура ты, – выдохнула Милава и повисла у неё на шее.

Потом была Веся – та самая круглая хохотушка, которая тут же затараторила, перебивая сама себя:

– Милава, а ты похудела! А волосы длиннее стали! А мы тебя так ждали, так ждали, я даже платье новое сшила, правда, кривовато, но мама сказала, ничего, зато сама, а ты же теперь мастерица, научишь меня? А Красава опять зазнаётся, а Ждан ей подковку принёс, а она нос воротит, а я говорю – дура, подковка же на счастье, а она...

– Веся, дыши, – засмеялась Милава, обнимая её. – Я только приехала, я никуда не денусь.

И, наконец, Чернава. Та самая тихая, тёмная, с внимательными глазами, которые, кажется, видели больше, чем говорили. Она не бросилась обниматься – просто подошла, улыбнулась уголками губ и сказала:

– Здравствуй, Милава. Хорошо, что ты вернулась.

И от этих простых слов почему-то стало тепло.

– Ну всё, всё, – Красава схватила Милаву за руку. – Пошли на речку, там уже все наши. Расскажешь про город, про женихов, про то, как княгиням платья шила.

– Никаких женихов не было, – запротестовала Милава, но её уже тащили к тропинке.

Речка в Бережках была неширокая, но быстрая, с перекатами и тихими омутами. Вода в ней была тёмная, с зеленоватым отливом, и даже в самый жаркий день от неё тянуло прохладой – говорили, река помнит подземные ключи, которые бьют со дна. У берега вода казалась почти чёрной от глубины, а на перекатах, наоборот, вспыхивала солнечными зайчиками, слепила глаза, и хотелось смотреть на неё не отрываясь. На пологом берегу, где вода прогревалась быстрее, давно облюбовали место девчонки – здесь ивовые ветки свисали до самой воды, создавая тень, а песок был чистый и мягкий.

Милава разделась первой – скинула платье, оставшись в длинной холщовой рубахе, и с разбегу бросилась в воду. Река приняла её с прохладцей, обняла, смыла дорожную пыль и тревоги последних дней.

– Хорошо-то как! – закричала она, выныривая и отфыркиваясь. – Идите сюда!

Красава входила в воду важно, как лебёдушка, – сначала попробовала ногой, потом, убедившись, что не холодно, медленно погрузилась по пояс, расправляя длинные волосы по воде.

– Грех в такую жару дома сидеть, – пропела она, откидываясь на спину. – Слышишь, Милавка? Совсем городская стала, про речку забыла.

Веся влетела в воду с визгом, распугав всех рыб в округе. Она плескалась, брызгалась, ныряла и выныривала с мокрыми космами, налипшими на лицо.

– А где Чернава? – спросила Милава, оглядываясь.

Чернава не купалась. Она сидела на берегу, опустив ноги в воду, и смотрела куда-то вдаль. На ней было тёмное платье, и вся она казалась тенью на фоне яркого солнца.

– Иди к нам! – позвала Милава.

Чернава покачала головой и улыбнулась той самой лёгкой улыбкой.

– Я так посижу. Вода сегодня... говорит слишком громко.

– Чего? – не поняла Красава. – Вода говорить не умеет.

– Умеет, – тихо ответила Чернава, но так, что никто не услышал.

Милава хотела переспросить, но Веся брызнула в неё водой, и разговор утонул в визге и смехе.

Они плескались долго, пока губы не посинели, а пальцы не сморщились. Потом вылезли на берег, расстелили платки на горячем песке и уселись в кружок – мокрые, счастливые, разомлевшие от солнца.

Красава устроилась на самом видном месте, спиной к реке, чтобы все видели, какая она красивая даже после купания. Веся села рядом, поджав под себя ноги и приготовившись слушать. Чернава – чуть в стороне, ближе к воде, и всё время смотрела куда-то вдаль, на другой берег, где темнел лес.

– Ну рассказывай, – потребовала Красава, выжимая косу. – Как оно там, в городе-то?

Милава пожала плечами:

– Да обычно. Учёба, работа, мастерская. Хозяйка у нас строгая, но справедливая. Научила всему, что сама умеет.

– А парни? – Красава подалась вперёд, глаза её загорелись. – В городе-то парни есть? Красивые? Богатые?

– Красава, ты как всегда, – фыркнула Веся. – Тебе бы только про парней.

– А что такого? – не обиделась Красава. – Мне уже шестнадцать, я замуж хочу. И не за какого-нибудь рыбака или дровосека, а за купца, чтоб в шёлке ходить.

– А Ждан? – осторожно спросила Милава.

Красава замерла на секунду, потом махнула рукой – слишком небрежно, слишком поспешно:

– А что Ждан? Кузнец, вечно чумазый. Притащил опять подковку, говорит, на счастье. Нужны мне его подковки...

– А сама хранишь, – хихикнула Веся. – Я видела, у тебя под подушкой целых три лежат.

Красава покраснела до корней волос:

– Ничего не под подушкой! И вообще, молчи, а то расскажу, как ты на Молчана смотришь!

– Я? На Молчана? – Веся даже подпрыгнула. – Да он в лесу живёт, с отцом и без матери. Они вообще люди дикие! И потом... – она замялась, – он не на меня смотрит.

Все трое посмотрели на Чернаву.

Та сидела, держа во рту соломинку и глядя на воду, и только лёгкая улыбка тронула её губы.

– А что Молчан? – спросила Милава как можно небрежнее.

– А то, – оживилась Веся, – что он опять в лесу пропадает. Отец его, лесник, говорит, что парень целыми днями по чащобам лазит, травы какие-то собирает, птиц слушает. А вчера, – она понизила голос до шёпота, – вчера его видели у Забытого Сада. Сидел на пеньке и смотрел внутрь. Долго смотрел. А потом ушёл.

– Забытый Сад? – переспросила Милава. – Это где духи водятся?

– Духи не духи, а место странное, – сказала Красава. – Туда никто не ходит. Кроме твоей бабушки, – добавила она тише. – Она ходила. Часто.

Милава почувствовала, как внутри шевельнулось что-то – тревога или интерес.

– А Молчан чего туда смотрел?

– Кто ж его знает, – пожала плечами Веся. – Молчун же. Спроси – не ответит. А Чернава молчит, хотя, может, знает больше?

Чернава медленно перевела взгляд с реки на подруг. Улыбнулась той самой лёгкой улыбкой.

– Я ничего не знаю, – сказала она. – Молчан просто... любит тишину. И лес. А в лесу всё растёт, всё живёт. Может, он просто ищет что-то.

– Ищет он, – фыркнула Красава. – Девушку бы искал, а не травы.

– А может, травы ему важнее? – тихо спросила Чернава. – Кому-то жениться надо, кому-то – дело делать.

Наступила неловкая пауза. Красава сердито засопела, Веся заёрзала, а Чернава снова уставилась на воду.

Милава переводила взгляд с одной подруги на другую и чувствовала, как странно всё изменилось. Раньше они были просто девчонками – бегали, смеялись, секретничали. А теперь у каждой своя жизнь, свои тайны, свои... парни.

– Ну а ты? – Красава вдруг повернулась к Милаве, и глаза её блеснули хитринкой. – В городе-то был кто? Или наш почтальон все письма тебе носит?

Милава почувствовала, как щёки заливает краской.

– Что? – переспросила она, делая вид, что не расслышала.

– Смуглян, – протянула Красава с довольной улыбкой. – Он к тебе в город ездил, письма возил. И обратно от тебя, говорят, тоже. А на днях, говорят, у вашего дома крутился. Письмо привёз? Или просто так?

– Он... он почтальон, – пробормотала Милава, чувствуя, что краснеет ещё сильнее. – Он всем письма носит. И мне носил. Просто работу делает.

– Ага, просто, – подхватила Веся, хихикнув. – А чего он тогда, когда про тебя спрашивал, краснел как маков цвет? Мне Белка рассказывала. Она говорит, он прямо на глазах цвет менял – то красный, то бледный.

– Белка много чего рассказывает, – огрызнулась Милава. – Она выдумывает.

– А письмо? – не отставала Красава. – От него письмо было? Ну-ка, покажи!

– Не было никакого письма, – сказала Милава, пытаясь вспомнить, о чём ей Белка толковала. – И вообще, хватит про меня. Про вас давайте.

– Про нас скучно, – отмахнулась Красава. – А про вас со Смугляном – интересно. Он же красивый, хоть и чудной. И загадочный. Где его нашли, кто родители – никто не знает. А девки говорят, что он...

– Что он? – не удержалась Милава.

Красава и Веся переглянулись.

– Да так, – сказала Красава. – Сплетни всякие. Что он, может, не простой человек. Или вообще не человек. Что в нём кровь не наша, чужая. Потому и смуглый такой. А Ковыль его не просто так нашёл – может, его подкинули. Может, беглый он. А может...

– А может, – перебила её Милава резче, чем хотела, – не надо про него сплетни собирать. Он человек как человек. И почтальон хороший.

Красава удивлённо подняла брови:

– Ого. Защищаешь. Значит, точно нравится.

– Ничего не значит, – буркнула Милава, отворачиваясь к реке, чтобы никто не видел её пылающих щёк.

Чернава вдруг поднялась, отряхнула платье:

– Пойду я. Дела.

– Какие у тебя дела? – удивилась Веся. – Ты же всегда свободна.

– Сегодня не всегда, – ответила Чернава и, бросив на Милаву быстрый взгляд, пошла вдоль берега.

Все проводили её взглядами.

– Странная она, – вздохнула Красава. – Всегда была странная, а теперь ещё страннее. В лесу пропадает, рисует всё время, молчит. Зато Молчан на неё смотрит. Тоже молчит. Вот бы им двоих детей – молчать будут всю жизнь, и никто слова не услышит.

Веся захихикала. Милава улыбнулась, но взглядом всё ещё провожала тонкую фигурку, уходящую вдоль реки к лесу.

Что-то было в Чернаве... что-то, чего она не помнила раньше. Будто та знала больше, чем говорила. Будто видела то, что другие не замечали.

– Ладно, – сказала Милава, вставая и отряхивая песок с подола. – Мне тоже пора. Маме помогать.

– Эх, – разочарованно протянула Красава. – А поболтать?

– Завтра поболтаем, – пообещала Милава. – Я теперь надолго.

Она натянула платье прямо на мокрую рубаху, сунула ноги в сандалии и пошла домой той же дорогой. Волосы ещё текли по спине мокрыми прядями, но солнце грело так, что через полпути они уже обещали высохнуть.

За спиной тихо шумела река – она всё время что-то говорила, переливала через камни, шептала, звала. Милава обернулась на мгновение и заметила, как у самого берега, на отмели, стоит цапля – неподвижная, как изваяние, и смотрит прямо на неё. Птица не шевелилась, только голова чуть поворачивалась, провожая взглядом. Милава поёжилась – показалось или правда в птичьих глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание?

Она тряхнула головой и зашагала быстрее.

Мысли путались. Красавины подколки про Смугляна, Весина болтовня, Чернавин странный уход – всё смешалось в голове в один большой клубок. И ещё этот разговор родителей, который никак не выходил из головы. «Не дадим». Как будто дар – это болезнь, которую можно запретить.

Она так задумалась, что не сразу заметила знакомый скрип колёс.

А когда заметила – было уже поздно.

Глава 4. Долг и надежда

Она так задумалась, что не сразу заметила знакомый скрип колёс.

А когда заметила – было уже поздно.

Из-за поворота показался ослик. Маленький, серый, с длинными ушами и смешной чёлкой, падающей на глаза. Серко – Милава вспомнила имя, которое назвал Смуглян в прошлый раз. Ослик чихнул, мотнул головой и остановился, будто тоже узнал её.

А в тележке, гружёной холщовыми сумками, сидел Смуглян.

Он смотрел на неё – и, кажется, забыл, куда ехал. Взгляд его скользнул по мокрым волосам, по лицу, по платью, наспех натянутому на мокрую рубаху, и остановился где-то в районе её глаз. Остановился и замер.

– Ты чего мокрая? – спросил он вместо приветствия. Голос прозвучал хрипловато, будто он только что проснулся. – Купалась? С утра-то?

Милава мотнула головой, отбрасывая мокрые волосы:

– С подружками на речку ходили. Только что оттуда.

– Так ведь простынешь, – в голосе Смугляна послышалось беспокойство. – У меня вон Серко чихает – и то замучились лечить. А ты – с мокрой головой по ветру.

Он соскочил с тележки, порылся в сумках и вытащил откуда-то чистый холщовый платок – большой, грубоватый, пахнущий дорогой и травами.

– На, – протянул он, смущаясь. – Вытри волосы. А то заболеешь, как мой Серко.

Милава взяла платок, прижала к лицу – и правда тёплый, наверное, в сумке лежал, на солнце нагрелся.

– Спасибо, – сказала она, вытирая волосы. – А Серко... сильно болеет?

– Чихает, – вздохнул Смуглян. – Ковыль говорит, просквозил его где-то. Теперь отпаиваем ромашкой, а он нос воротит, умный слишком. Третью кружку сегодня вылил на землю.

– Обижается, – улыбнулась Милава.

– Обижается, – согласился Смуглян. – Я ему говорил: не стой на ветру. Не слушается.

Они оба посмотрели на ослика. Серко глянул на них долгим укоризненным взглядом из-под чёрных ресниц и снова чихнул – громко, на всю округу.

– Точно простудился, – сказала Милава. – Надо бы его напоить чем-то тёплым. Мама говорит, от простуды липовый цвет хорошо помогает.

– Попробуем, – кивнул Смуглян. – Ты... далеко собралась? Или домой?

– Домой, – ответила Милава. – Маме помогать.

– Хочешь, подвезу? – выпалил он и тут же смутился. – До калитки. Тут недалеко, но... ну, чтобы ветром не продуло.

Милава замялась всего на секунду. А потом кивнула и, не дожидаясь приглашения, ловко забралась в тележку.

Серко недовольно фыркнул, но послушно затрусил вперёд.

Они ехали медленно, почти не торопясь. Колеса поскрипывали, ослик семенил, позвякивая сбруей, а вокруг просыпалась деревня – где-то лаяла собака, перекликались петухи, пахло дымом из печных труб. Милава сидела, прижимая к груди мокрый платок, и чувствовала, как ветер путается в ещё влажных волосах, но теперь это было даже приятно.

Смуглян молчал, и она была ему благодарна. Не хотелось говорить – хотелось просто сидеть, смотреть по сторонам и думать о том, как странно устроена жизнь. Ещё утром она чувствовала себя чужой в этой деревне, а сейчас едет в тележке с почтальоном, и всё вокруг кажется родным и правильным.

– Я сегодня письма развожу, – заговорил он наконец, кивая на сумки. – Купцу в город – заказ большой, плотный конверт, наверное, деньги. Старой бабке Калине – от сына из дружины. Она всегда плачет, когда читает, но я знаю, что это радостные слёзы. А Доброжиру – счёт за муку. Тот, наоборот, ругается, что дорого, но платит.

Милава улыбнулась:

– Ты про всех знаешь?

– Приходится, – пожал плечами Смуглян. – Письма – они как люди. Каждое со своим характером. Бывают лёгкие, бывают тяжёлые. Бывают такие, что жгут руки, а бывают – тёплые.

– Тёплые? – переспросила Милава.

– Ну да. Когда пишешь с любовью, бумага теплеет. Ковыль говорил.

Он замолчал, а потом спросил – осторожно, будто боялся спугнуть:

– А тебе... никто не пишет? Из города?

Милава покачала головой:

– Некому. Подруги здесь, в деревне. А в городе... учёба была, не до дружбы.

– Жаль, – тихо сказал Смуглян. – Красивые письма – они как... ниточки между людьми.

Милава вздрогнула.

Ниточки.

Бабушка говорила то же самое. «В каждой петельке ниточка тянется к другому человеку». Откуда он знает?

Она резко повернулась и посмотрела на него. Смуглян смутился, отвёл взгляд, уставился на дорогу.

– Ты чего? – спросил он, не глядя.

– Ничего, – ответила Милава. – Просто... ты иногда говоришь странные вещи.

– Ковыль научил, – буркнул Смуглян. – Он вообще много чего знает.

Они снова замолчали. Ослик мерно цокал копытами, пробираясь по утренней дороге.

– Слушай, – вдруг сказал Смуглян, – а помнишь, как мы в детстве бегали по деревне?

Милава наморщила лоб:

– Мы?.. Я что-то не помню, чтобы мы бегали вместе.

– Ну да, – Смуглян улыбнулся, но в улыбке была лёгкая грусть. – Ты не помнишь. Ты вообще меня не замечала. А я тебя – да.

– Как это?

– А вот так. Ты всегда была... яркая. Смеялась громко, бегала быстрее всех. А я – сирота, приёмыш, чужой. Мне с вами не положено было.

Милава растерялась.

– Я... я не знала, – пробормотала она. – То есть я помню, что ты был, но...

– Да ничего, – перебил Смуглян. – Я не в обиде. Я смотрел со стороны и радовался. Особенно когда вы с Красавой спорили, кто быстрее до реки добежит. Ты всегда выигрывала.

– Потому что у Красавы коса длинная, – фыркнула Милава. – За ней ветер цеплялся.

Смуглян засмеялся – искренне, звонко, совсем по-мальчишески.

– А ещё ты любила лазать по деревьям. Залезешь на самую верхушку и сидишь, как птица. Я тогда думал: вдруг упадёт? И сидел внизу, на всякий случай. Чтобы поймать.

Милава посмотрела на него с удивлением:

– Ты... ты меня караулил?

– Ну, – Смуглян смутился и опять уставился на дорогу. – Не караулил, а просто... мимо проходил. Часто. Очень часто.

Они оба замолчали.

Милава чувствовала, как щёки снова начинают гореть. Значит, всё это время, пока она бегала, смеялась, спорила с подружками, он был рядом. Смотрел. Ждал, наверное. А она даже не замечала.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– За что?

– Что караулил. Вдруг я бы и правда упала.

Смуглян улыбнулся – тепло, открыто, и в этой улыбке было столько нежности, что у Милавы перехватило дыхание.

– Я бы поймал, – сказал он просто. – Обязательно.

Тележка остановилась у калитки. Милава спрыгнула на землю, чувствуя, как ноги почему-то дрожат.

– Спасибо, – сказала она ещё раз. – За платок... и за всё.

– Забегай в гости, – ответил Смуглян. – За письмами. Или просто так.

– Просто так? – переспросила Милава.

– А почему нет? – пожал плечами он. – Дорога у нас одна.

Он тронул вожжи, Серко чихнул напоследок, и тележка покатила дальше, к дому Доброжира, к бабке Клаве, к другим людям с их письмами и новостями.

Милава постояла у калитки, глядя вслед. Потом вздохнула, поправила платок на ещё влажных волосах и шагнула во двор.

Дома было тихо. Цветана, видно, ушла к соседке, Белка носилась где-то с ребятнёй, а Ладисвет... Ладисвет должен быть на реке, как обычно.

Милава прошла в дом, поднялась в свою комнату, переоделась в сухое. Цыплёнок лежал на полке – холодный, неподвижный. Она взяла его в руки, прижала к щеке.

– Я не сумасшедшая, – шепнула она ему. – Я знаю, что ты есть.

Цыплёнок молчал. Но тепло – совсем чуть-чуть, едва уловимое – всё же пробивалось сквозь шерстяные нитки.

Или ей опять казалось?

Она сунула его за пазуху, привязала верёвочкой, чтобы не выпал, и спустилась во двор. Надо было помочь матери по хозяйству, а там видно будет.

Она носила воду из колодца, полола грядки с луком, собирала в подоле платья поспевшие огурцы. Работа спорилась, руки делали дело сами, а мысли бродили где-то далеко: то возвращались к утренней встрече, то к цыплёнку, то к бабушкиному сну.

Ближе к обеду Цветана послала её в сарай за дровами для печи.

Новая постройка была собрана наспех – это было видно даже невооружённым глазом. Кривоватые стены, кое-как пригнанные брёвна, щели, кое-где заткнутые паклей, а кое-где так и оставленные на совесть ветра. Крыша сидела неровно, с одного края заметно просела, и Милава заметила, что под тем местом на полу уже натекла лужица – видно, прошлогодний снег всё же находил дорогу внутрь.

Она остановилась на пороге, разглядывая сарай.

Пять лет прошло. Пять лет отец не находил времени или сил, чтобы перестроить эту времянку. А ведь когда-то, Милава помнила, у них был хороший, крепкий дровяник – рубленый, просторный, с навесом. Тот самый, что стоял рядом с бабушкиным сараем.

И сгорел вместе с ним.

Она перевела взгляд на пустое место чуть поодаль. Там, где когда-то было бабушкино царство, теперь росла высокая трава да лежало несколько обгоревших досок, которые так никто и не убрал. Отец, видно, рукой махнул на всё после того пожара. Сначала дом восстанавливал, потом этот сарай на скорую руку сколотил, чтобы зиму пережить, а дальше... дальше, видно, руки не дошли.

Или сердце не позволило.

Милава вздохнула и шагнула внутрь.

В сарае было темно и пахло сырым деревом, прелой соломой и ещё чем-то неуловимо знакомым – тем самым запахом, который остаётся, когда дрова долго лежат и начинают отдавать тепло ещё до того, как их подожгут. Она нагнулась за охапкой поленьев, выбрала посуше, прижала к груди...

И замерла.

С другой стороны стены, тонкой и щелястой, слышались голоса.

Родители. Они стояли у сарая, совсем близко, и говорили негромко, но в тишине было слышно каждое слово.

Милава замерла. Подслушивать нехорошо, но ноги будто приросли к земле, а дрова в руках стали тяжёлыми, как камни.

– ...я не хотел тебе говорить, – сказал отец. Голос у него был усталый, виноватый. Таким голосом он говорил, когда уходил далеко по реке и не возвращался с уловом. – Думал, сам разгребусь. Но Белке осенью в город, а в кармане пусто.

Цветана молчала. Потом спросила тихо:

– Сколько взял-то?

– На дом почти всё ушло. Ты же знаешь, сколько лес стоит, сколько работа плотницкая. Я думал, рыбой расплачусь, но где ж столько рыбы наловить... – Ладисвет вздохнул тяжело, с хрипом. – В общем, пришлось у Дубравы занять. Под условие.

– Под какое условие? И кто эта Дубрава?

– Милава у неё отработает. В мастерской. Дубрава её изделия в ремесленной школе увидела, и поразилась таланту. Она портниха, держит мастерскую в городе. Милава у неё и жить будет и работать, пока долг не закроет.

Милава прикусила губу до крови. Она знала про долг. Знала с самого начала, с того дня, как отец приехал к ней в город и рассказал всё как есть. Но слышать это снова, вот так, случайно, из-за стены, где даже видеть его не видно, а только голос – усталый, надломленный...

– А Милава знает? – спросила Цветана.

– Знает. Я ей сразу сказал, когда приезжал. Она согласилась. Даже не колебалась.

Цветана опять замолчала. Потом сказала – и в голосе её слышались слёзы, те самые, которые мать всегда прятала, отворачиваясь к печи:

– Она у нас золотая, Ладисвет. Прямо как бабка её. Та тоже никому не отказывала, всех выручала, себя не жалела...

– Ты это брось, – жёстко сказал отец. Голос его стал твёрже, суше. – Не равняй её с матерью. Мать... мать своим даром и сгорела. А Милава будет шить. Обычные платья, обычной ниткой. Никакой магии. Я прослежу.

– Проследишь... – горько усмехнулась Цветана. – А если это у неё в крови? Златослава её в детстве учила. Если она всё помнит и её дар сам проснётся?

– Не проснётся, – отрезал Ладисвет. – Не дадим. Хватит с нашей семьи одного пожара.

За стенами сарая стало тихо. А потом послышались шаги – тяжёлые, удаляющиеся.

Милава стояла, прижимая к груди охапку дров, и смотрела в одну точку. Сквозь щель в стене она видела край материнского фартука – Цветана не ушла сразу, стояла, привалившись плечом к стене сарая, и, кажется, тихо плакала.

«Не дадим».

Они не знали, что она помнила всё. И теперь она знала, что это не просто детские фантазии. Значит, у бабушки, действительно, был дар. А у неё, Милавы? Может, бабушка не просто так выбрала учить её. Мог ли дар передастся ей?

А если отец прав? Если дар – это проклятие? Если именно из-за него бабушка погибла, сгорела в сарае, а они все пять лет хоронили её со слезами и не понимали, почему она не вышла, почему не спасалась?

Милава зажмурилась. Дрова в руках дрожали.

Она вышла из сарая на свет, щурясь от полуденного солнца.

Матери уже не было. Только трава шевелилась там, где она стояла, да на земле темнело несколько мокрых пятен – слёзы, упавшие на пыльную тропинку.

Милава медленно пошла к дому.

Под кофтой, привязанный верёвочкой, висел цыплёнок. Холодный. Мёртвый. Обычный.

Или нет?

Она сунула руку за пазуху и замерла.

Цыплёнок был тёплым.

Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но тёплым.

– Я не знаю, что делать, – шепнула она ему. – Понимаешь? Я совсем не знаю.

Цыплёнок молчал.

Но когда Милава уже вошла в дом, ей почудился тихий-тихий писк.

Или не почудился?

Глава 5. Кошмары Белавы

Ночь опустилась на Бережки тихо, как всегда опускается в деревнях – сначала потемнело небо, потом погасли огни в окнах, потом затихли собаки, и только река всё шумела, переговаривалась сама с собой на перекатах.

Милава лежала в своей комнате, глядя в потолок. Цыплёнок – тёплый, живой, её тайна – лежал рядом на подушке. Она уже не проверяла его каждую минуту, просто знала, что он есть. Что он дышит. Что он ждёт.

За стеной тихо поскрипывала половица – дом вздыхал во сне. Где-то далеко ухнула сова. Всё было спокойно.

И вдруг этот крик.

Такой пронзительный, такой отчаянный, что Милава подскочила на кровати, не успев даже сообразить, где находится. Сердце колотилось где-то в горле. Крик повторился – тонкий, детский, полный ужаса.

– Белка!

Она вскочила, вылетела в коридор и через три шага ворвалась в комнату сестры.

Белка сидела на кровати, прижавшись спиной к стене, и колотилась в мелкой дрожи. Глаза её были широко распахнуты, смотрели куда-то сквозь Милаву, сквозь стены, сквозь ночь. На лбу выступила испарина, рубашка прилипла к телу.

– Белка! – Милава подбежала, села рядом, обхватила сестру руками. – Белочка, я здесь. Я рядом. Ты проснулась, слышишь? Это сон. Просто сон.

Белка вздрогнула, моргнула несколько раз и наконец посмотрела на неё. В глазах стояли слёзы.

– Милава, – выдохнула она и вцепилась в сестру мёртвой хваткой. – Там огонь. Такой большой, страшный. И бабушка... она стояла в огне и звала меня. Протягивала руки и звала. А я не могла подойти. Я очень хотела, но ноги не слушались. А она всё звала и звала...

Белка разрыдалась, уткнувшись Милаве в плечо.

Милава гладила её по голове, по мокрым от пота волосам, и чувствовала, как у самой сердце разрывается от жалости и от чего-то ещё – от страха, может быть? От того, что бабушка снится не только ей?

– Это просто сон, – повторила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Бабушка тебя не зовёт. Она... она там, где ей хорошо. И она не хочет, чтобы ты боялась.

– А почему она тогда в огне? – всхлипнула Белка. – Почему она всегда в огне?

Милава не знала, что ответить.

Она просто сидела, обнимая сестру, и ждала, пока та успокоится. За дверью послышались шаги – Цветана, разбуженная криком, шла проведать дочерей. Но Милава сделала ей знак не входить: справлюсь сама. Цветана замерла на пороге, посмотрела на них долгим, тревожным взглядом и ушла.

– Хочешь, я расскажу тебе сказку? – предложила Милава, когда всхлипывания стали тише. – Про Ивана-царевича, про Серого Волка, про...

– Не хочу, – перебила Белка, вытирая нос кулаком. – Я все эти сказки наизусть знаю. И про Ивана, и про Волка, и про Кощея. Мне Красава столько раз рассказывала, что уже тошнит.

– Ну... тогда про Жар-птицу?

– И про Жар-птицу тоже. Всё одно и то же. В городе, наверное, другие сказки? – с надеждой спросила Белка.

Милава вздохнула.

– В городе другие. Но я их плохо помню. Мне бабушка в детстве рассказывала, а в городе... там не до сказок было.

Она замолчала, а потом её осенило.

– Слушай, а где у нас старые бабушкины книжки? Помнишь, у неё были такие толстые, с картинками? Она мне иногда показывала, но читать не давала – говорила, рано ещё.

Белка задумалась, наморщив лоб.

– Книжки? – переспросила она. – Не знаю. На чердаке, может? Или в подвале? Мама, наверное, знает.

– Мам! – крикнула Милава в сторону двери. – Ты где?

Цветана появилась почти сразу – будто стояла за дверью и ждала.

– Чего? – спросила она, входя. В руках у неё была кружка с тёплым молоком – видно, уже успела согреть. – На, выпей, Белка. Легче станет.

Белка взяла кружку, послушно отпила.

– Мам, – спросила Милава, – а где бабушкины книжки? Те, старые, с картинками? Я хочу Белке почитать, чтобы она лучше засыпала.

Цветана замерла.

Всего на миг. На одну короткую секунду. Но Милава заметила.

– Не знаю, – ответила Цветана слишком быстро. Слишком ровно. – На чердаке, может. Или... или сгорели. В пожаре.

Она отвернулась к окну, будто проверяя, не светает ли.

– Точно сгорели? – переспросила Милава. – А я думала, они в другом месте лежали.

– Всякое могло быть, – пожала плечами Цветана, не оборачиваясь. – Давно это было. Пять лет. Я уж и не помню.

Голос у неё был странный. Слишком спокойный. Слишком безразличный. Так говорят, когда очень хотят, чтобы разговор закончился.

Милава хотела спросить ещё, но Белка дёрнула её за рукав:

– Милава, а ты мне прямо сейчас расскажи что-нибудь. Не сказку, а просто... ну, про город, что ли. Про то, как вы там жили. Интересно же!

– Хорошо, – сказала Милава, не сводя глаз с матери. – Расскажу.

Цветана быстро вышла, пожелав спокойной ночи. Дверь за ней закрылась почти беззвучно.

Милава проводила её взглядом и задумалась.

Странно. Очень странно. Бабушкины книжки – она точно помнила, что они лежали в сундуке, в бабушкиной комнате. А бабушкина комната в пожаре не пострадала – она была с другой стороны дома. И сундук, кажется, цел остался.

Почему мать сказала, что не знает? И почему у неё был такой голос?

– Милава, – позвала Белка, – ты чего замолчала?

– Ничего, – встрепенулась Милава. – Слушай. Хочешь, я расскажу тебе про то, как мы с девчонками в школе тайком от хозяйки пряники пекли?

– Хочу! – Белка сразу оживилась, придвинулась ближе.

И Милава начала рассказывать. Про печку, которая дымила, про тесто, которое никак не хотело подниматься, про то, как они перепачкали всю кухню, а хозяйка пришла и вместо того, чтобы ругаться, села с ними пить чай с этими кривыми, полусырыми пряниками.

Белка слушала, затаив дыхание. Потом улыбнулась. Потом зевнула. А потом глаза у неё начали слипаться.

Милава говорила всё тише, всё медленнее, пока не поняла, что сестра спит.

Она поправила одеяло, посидела ещё немного, глядя на Белкино лицо – спокойное теперь, без тени ночного ужаса. Потом встала и на цыпочках вышла из комнаты.

В коридоре было темно. Только из-под двери родительской спальни пробивалась тонкая полоска света – Цветана не спала.

Милава замерла, прислушиваясь.

Голоса были тихими, но в ночной тишине каждое слово доносилось отчётливо.

– ...сказала, что не знаю, – шептала Цветана. – А что мне было говорить? Что книжки в подвале лежат? Что она их найдёт?

– Найдёт – и что? – ответил Ладисвет. – Книжки как книжки. Пусть читает.

– Ты не понимаешь, – в голосе Цветаны послышались слёзы. – В тех книжках не просто сказки. Там... там бабкины записи. Её рукой. Про вязание, про нитки, про... про это всё. Если Милава найдёт...

– Не найдёт, – отрезал Ладисвет. – Или найдёт, но не поймёт. Она ж не дура, понимает, что к чему. Сама не полезет.

– А если полезет? – всхлипнула Цветана. – Если у неё это в крови? Ты видел, как она на того цыплёнка смотрела? Как заворожённая. Я боюсь, Ладисвет. Очень боюсь.

Милава стояла в темноте, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Цыплёнок. Она про цыплёнка говорит. Значит, мать заметила. Значит, она всё время смотрит, всё время боится.

– Не бойся, – сказал Ладисвет устало. – Не дадим. Я же сказал.

– Как ты не дашь, если это уже есть? – горько спросила Цветана. – Ты посмотри на Белку. Она тоже... она бабку во сне видит. В огне. Зовёт её. А Милава с этим цыплёнком носится, как с живым. Это уже началось. Понимаешь? Это уже началось.

За дверью стало тихо.

Милава стояла, не в силах пошевелиться.

Цыплёнок под кофтой был тёплым. Живым. Настоящим.

Они боялись. Родители боялись того, что она носила под кофтой рядом с сердцем. Их страх был таким густым, что его можно было резать ножом.

Милава медленно, стараясь не скрипеть половицами, пошла в свою комнату. Легла на кровать, прижала цыплёнка к груди.

– Что же мне делать? – шепнула она в темноту. – Скажи. Ты же живой. Ты должен знать.

Цыплёнок молчал.

Но тепло его становилось всё сильнее, всё ощутимее, будто он пытался согреть её своим маленьким, нитяным сердцем.

Или предупредить?

Милава не знала. Она просто лежала и смотрела в потолок, пока за окном не начал заниматься рассвет.

Утро пришло серое, хмурое. Небо затянуло тучами, и в комнате было сумрачно, хоть глаза выколи.

Милава не спала. Она просто лежала, глядя в потолок, и думала. Думала о том, что сказала мать. О книжках в подвале. О бабушкиных записях. О своём цыплёнке, который грел бок и, кажется, слушал всё, что происходит вокруг.

За стеной уже хлопотала Цветана – гремела посудой, топила печь. Обычное утро. Обычный день.

Но для Милавы всё стало другим.

Она села на кровати, посмотрела на цыплёнка. Тот лежал неподвижно, но когда она взяла его в руки, ей показалось – или правда? – что он чуть-чуть наклонил голову. Будто спрашивал: ну что? Решилась?

Милава глубоко вздохнула.

– Подвал, – сказала она вслух. – Надо идти в подвал.

Она оделась, сунула цыплёнка за пазуху и вышла из комнаты.

Внизу хлопотала Цветана. Увидев дочь, она улыбнулась – натянуто, тревожно, но улыбнулась.

– Проснулась? Белка ещё спит, я её будить не стала. Блины будешь?

– Потом, мам, – ответила Милава. – Я хочу... я в подвал схожу. За соленьями. А то у вас, наверное, уже всё поели без меня?

Она постаралась, чтобы голос звучал легко, беззаботно.

Цветана замерла на миг. Всего на миг.

– За соленьями? – переспросила она. – Ну... сходи. Там на нижней полке, справа. Огурцы, помидоры, грибы.

– Хорошо, – кивнула Милава и направилась к двери, ведущей в подпол.

Она чувствовала спиной материнский взгляд. Тяжёлый, тревожный, полный страха.

Но не обернулась.

Ступеньки скрипели под ногами. В подвале было темно и пахло сыростью, квашеной капустой и ещё чем-то – тем самым, бабушкиным, забытым, но таким родным.

Милава спустилась до конца, зажгла прихваченную свечу.

Огляделась.

Банки с соленьями стояли ровными рядами. Мешки с картошкой. Старые вёдра. Всё как обычно.

Но в дальнем углу, прикрытое рогожей, угадывалось что-то ещё.

Что-то большое. Квадратное. Похожее на сундук.

Милава шагнула туда, откинула рогожу...

И замерла.

Перед ней стоял бабушкин сундук. Тот самый, обитый железом, с резной крышкой, который она помнила с детства. Тот, который, по словам матери, должен был сгореть.

Милава протянула руку и коснулась крышки.

Цыплёнок под кофтой дёрнулся.

Так сильно, что Милава вздрогнула.

Она расстегнула кофту, вытащила его, посадила на край сундука.

– Ну, – сказала она шёпотом. – Я здесь. Что дальше?

Цыплёнок посмотрел на неё бусинками-глазами.

Медленно, очень медленно, он поднял голову, открыл клюв...

И пискнул.

Тихо. Но отчётливо. По-настоящему.

А потом сундук под его лапками чуть заметно дрогнул.

Глава 6. Бабушкин сундук

Свеча дрожала в руке, отбрасывая на стены подвала прыгающие тени. Милава стояла перед сундуком и не могла пошевелиться.

Цыплёнок сидел на крышке, наклонив голову набок, и смотрел на неё бусинками-глазами. Он больше не пищал, но тепло от него шло такое сильное, будто внутри горел маленький огонёк.

– Ты этого хотел? – шепнула Милава. – Чтобы я пришла сюда?

Цыплёнок моргнул. Или ей показалось?

Она перевела дыхание, поставила свечу на пол, протянула руку и коснулась крышки.

Сундук был старый, обитый почерневшим железом, с резными узорами по краям. Милава помнила его с детства – он всегда стоял в бабушкиной комнате, и Златослава никому не позволяла в него заглядывать. «Там мои секреты», – говорила она и хитро улыбалась.

Крышка поддалась не сразу – замок заскрипел, будто жаловался, что его потревожили. Но Милава нажала сильнее, и с гулким стуком сундук открылся.

Пахнуло старым деревом, лавандой и ещё чем-то – тем самым бабушкиным запахом, от которого у Милавы защипало в носу и на глаза навернулись слёзы. Она зажмурилась на мгновение, прогоняя их, и снова открыла глаза.

Сверху лежал вязаный платок. Тот самый, который бабушка носила по праздникам – тёплый, пушистый, с узором из переплетающихся колосьев. Милава осторожно подняла его, прижала к лицу.

Пахло бабушкой. Так сильно, будто она стояла рядом.

Цыплёнок на крышке сундука тихо пискнул – нетерпеливо, требовательно.

– Сейчас, – сказала Милава. – Сейчас посмотрим.

Она отложила платок в сторону и заглянула глубже.

Под платком лежали стопки старых тряпиц, какие-то лоскутки, пара деревянных спиц, выточенных вручную, и... книга.

Милава увидела её сразу. Кожаный переплёт, потёртый на углах, с тиснёным узором – переплетающиеся нити, узелки, петельки. Она вытащила её дрожащими руками.

На обложке не было названия. Только маленький вязаный цветочек, пришитый к коже – выцветший, но всё ещё державшийся.

Милава открыла первую страницу. И замерла.

Почерк был бабушкин – круглый, аккуратный, с наклоном вправо. Она узнала бы его из тысячи. А сверху, прямо посередине страницы, было выведено:

«Кто найдёт – береги. В каждой нитке – душа».

Милава перечитала эти слова три раза. Потом ещё раз. Пальцы дрожали так сильно, что пришлось положить книгу на колени.

– Бабушка, – прошептала она. – Что ты мне оставила?

Цыплёнок спрыгнул с крышки сундука, приземлился рядом на пол, подошёл ближе и ткнулся клювом ей в ногу. Будто говорил: читай. Не бойся.

Милава перевернула страницу.

«Дневник сей начала я на сороковом году жизни. К тому времени ко мне уже приходили души – те, что искали приюта. Не знаю, откуда они берутся и почему выбирают меня. Знаю только, что не могу отказать».

Души.

Милава сглотнула.

«Первый раз это случилось, когда мне было двадцать. Я связала маленького зайчика для соседской девочки, а ночью проснулась от того, что кто-то смотрит на меня. Зайчик сидел на подушке и ждал. В нём была душа – я не знаю чья, но она пришла и попросилась остаться. Я испугалась, хотела выбросить, но рука не поднялась. Так и оставила».

Дальше шли страницы, исписанные мелким почерком. Записи о душах, которые приходили к Златославе. Иногда – просто пометки: «сегодня пришла девочка, лет десяти, утонула в реке лет сто назад, просилась в уточку». Иногда – длинные истории, полные боли и надежды.

Милава листала, не в силах оторваться. Она нашла запись про сороку, про волчонка, про лисицу... И вдруг наткнулась на знакомое имя.

«Для Милавки связала цыплёнка. Маленький такой, жёлтенький. Думала, вдруг придёт какая добрая душа, детская, чтобы внученьку мою охранять. Но пока никого нет. Пусть лежит, ждёт. Может, когда-нибудь и придёт кто».

Милава подняла глаза на цыплёнка.

Тот сидел у её ног и смотрел снизу вверх. В бусинках-глазах плясал огонёк свечи.

– Ты... – выдохнула Милава. – Ты ждал? Всё это время?

Цыплёнок пискнул.

Тихо. Но отчётливо.

Милава почувствовала, как по спине побежали мурашки. Значит, всё это время, все пять лет, он лежал на полке, мёртвый и холодный. И ждал. Ждал, когда придёт та самая душа, которая захочет в него вселиться.

Но ведь... но ведь он тёплый сейчас. Он пищал. Он двигался.

Значит, душа пришла? Чья?

Милава зажмурилась, прогоняя страшную догадку. Нет. Не может быть. Бабушка погибла в пожаре, её душа... её душа должна была уйти. Навсегда.

Но почему тогда цыплёнок греет? Почему он смотрит на неё так, будто узнаёт?

– Потом, – сказала она вслух. – Потом я с тобой разберусь.

Она отложила дневник и снова заглянула в сундук.

Под книгой лежали свёрнутые в трубочку листы – схемы. Милава развернула одну и ахнула.

Это был чертёж вязаного волка. Не просто схема – подробное описание, где и какую нитку использовать, в какой последовательности вязать, а главное – примечания на полях, сделанные бабушкиной рукой: «здесь надо вложить чуть больше тепла», «эту петельку затягивать не туго, чтобы душе было просторно».

Рядом – схема совы, лисицы, зайца, медвежонка. И птицы. Много птиц: сороки, вороны, соловьи, даже маленький воробушек.

Милава бережно сложила схемы и положила рядом с дневником.

На дне сундука оставалось ещё что-то.

Она протянула руку и нащупала мягкое, тёплое... нет, не тёплое – горячее. Вытащила.

Моток ниток.

Он светился.

Слабо, едва заметно, в темноте подвала это было видно особенно отчётливо – золотистое такое свечение, пульсирующее, будто нитки дышали.

Милава смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Нити были тонкие, мягкие, переливающиеся – таких она никогда не видела ни в одной городской лавке. И от них шло тепло. Настоящее, живое тепло.

Она осторожно коснулась мотка пальцем – и отдёрнула руку. Ей показалось, или нити чуть заметно шевельнулись навстречу?

– Это... из чего это сделано? – прошептала Милава. – Бабушка, что это?

Цыплёнок вдруг подскочил, запрыгал вокруг неё, запищал громко, требовательно. Он тянулся к мотку, хотел дотронуться, но Милава не давала – прижимала к груди, не понимая, что происходит.

– Тише, тише, – шептала она. – Я не знаю, что это. Я боюсь.

Она и правда боялась. Свечение, тепло, странные нити – это уже не просто бабушкины секреты. Это было что-то настоящее. Что-то, что работало.

Цыплёнок затих. Сел у её ног и снова уставился своими бусинками-глазами.

Милава сидела на полу подвала, прижимая к груди светящийся моток, и смотрела на открытый сундук.

Дневник. Схемы. Нити. И цыплёнок, который ждал.

– Что мне с этим делать? – спросила она у темноты. – Бабушка, что мне делать?

Тишина.

Только свеча потрескивала, догорая.

И вдруг – шорох. Сверху, из дома.

Милава вздрогнула, замерла.

– Милава! – донёсся голос Цветаны. – Ты где? Я уже обыскалась!

Милава быстро, лихорадочно запихнула дневник и схемы обратно в сундук. Моток ниток замер в руке – светиться не перестал, но спрятать его было некуда. Она сунула его за пазуху, рядом с цыплёнком. Тот возмущённо пискнул, но замолчал.

Закрыла крышку. Набросила рогожу.

– Иду! – крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я здесь, в подвале. Соленья искала.

Она поднялась по лестнице, пряча глаза. Цветана стояла у входа, вглядываясь в лицо дочери.

– Долго искала, – сказала она подозрительно.

– Задержалась, – пожала плечами Милава. – Вспомнила, как бабушка учила меня огурцы солить. Задумалась.

Цветана помолчала. Потом кивнула:

– Идём. Блины стынут.

Они пошли в дом.

Милава чувствовала спиной материнский взгляд. И тепло под кофтой – два тепла: цыплёнок и светящийся моток.

Они ждали. Они были живыми. А вечером, когда все уснули, Милава зажгла свечу, достала дневник и открыла его на первой странице.

«Кто найдёт – береги. В каждой нитке – душа».

Она провела пальцем по словам.

– Буду беречь, бабушка, – шепнула она. – Обещаю.

Глава 7. Первая проба

Дом затих далеко за полночь.

Милава лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию за стеной — Белка спала, Цветана и Ладисвет тоже давно улеглись. Свечу она не зажигала, чтобы свет не пробивался под дверь, но и так видела достаточно. Светящийся моток, который она вытащила из-за пазухи, лежал на подушке и слабо пульсировал золотистым огоньком, освещая комнату не хуже лучины.

Цыплёнок сидел рядом, наклонив голову, и смотрел на моток с каким-то ожиданием.

— Ты знаешь, что это? — шепнула Милава.

Цыплёнок пискнул. Едва слышно, но утвердительно.

Милава перевела дыхание и раскрыла дневник на странице с первой схемой. Бабушка начинала с самого простого — с мышонка. «Маленький, на ладони помещается, — было написано на полях. — Душа в него входит легко, если пригласить. Для начала — самое то».

Она долго рассматривала схему, шевеля губами, вспоминая бабушкины уроки. Пальцы помнили — пять лет в городе, за работой на обычных иглах и обычными нитками, они отвыкли от такого тонкого вязания, но мышцы хранили память. Как езда на лодке, как ходьба босиком по траве — забыть можно, но тело помнит.

— Ладно, — прошептала Милава. — Попробуем.

Она отщипнула нить от светящегося мотка.

Нить послушалась. Тёплая, мягкая, она скользнула между пальцев, будто сама знала, куда ей нужно. Милава завязала первую петельку, вторую, третью...

И поняла, что у неё ничего не получается.

Нить была слишком живой. Она вилась, выскальзывала, путалась, и вместо ровного полотна у Милавы под пальцами рождался какой-то бесформенный комок — серый, неровный, похожий на слипшуюся шерсть.

— Да что же ты, — прошептала она, распуская очередной ряд. — Не хочешь, что ли?

Нить в ответ дёрнулась и запуталась ещё сильнее.

Цыплёнок пискнул. Милаве показалось, что в этом писке слышится насмешка.

— А ты помолчи, — огрызнулась она. — Сама знаю, что не умею.

Она попыталась распустить всё, что связала, но нитки запутались. Вздохнув, Милава оторвала комочек от клубка и отложила в сторону. Закрыла глаза. Вспомнила бабушкины руки — большие, тёплые, чуть шершавые. Как они держали спицы, как нитка сама собой ложилась петелька за петелькой, ровно, гладко, будто танцевала.

«В каждой петельке — душа».

Милава открыла глаза и взяла нить снова.

Второй раз пошёл легче.

Она не спешила, не дёргалась, давая нити время привыкнуть к её пальцам. Петелька за петелькой — ровно, спокойно. Бабушка говорила, что вязание — как разговор: если торопиться, нить не расслышит. Если сердиться — обидится. Если любить — ответит.

Милава вязала и думала о Белке. О том, как та мечется по ночам, кричит, просыпается в слезах. О тёмных кругах под глазами, о страхе, который поселился в сестре после того пожара и никак не хотел уходить.

«Чтобы охранял, — вспомнила она бабушкины слова про цыплёнка. — Чтобы спать спокойно». Когда-то и Милаве снились детские кошмары о том, что в саду живёт злой дух, а сорняки ночью оживают и ползут в дом к ней. Но бабушка о ней позаботилась, теперь настала её очередь заботиться о сестрёнке.

Милава вязала и вкладывала в каждую петельку это желание — чтобы Белка спала. Чтобы ей не снился огонь. Чтобы она не боялась.

Нить под пальцами потеплела.

Когда последняя петелька легла на место, Милава подняла голову и поняла, что сидит, согнувшись, уже очень долго, шея затекла и спина занемела. Но на ладони у неё уже лежал не серый бесформенный комок, а маленький, аккуратный мышонок. Серый, с розовыми ушками, с длинным хвостиком и двумя чёрными бусинками вместо глаз.

И он был тёплым, но не от рук, а своим, внутренним теплом, которое пульсировало где-то глубоко внутри вязаного тельца, как крошечное сердечко.

Милава смотрела на него, боясь дышать.

— Живой? — прошептала она.

Мышонок не двигался. Но тепло не уходило.

Цыплёнок подошёл ближе, ткнулся клювом в мышонка, будто здоровался, и удовлетворённо пискнул. Мышонок шевельнулся — чуть-чуть, самую малость, и замер.

Милава выдохнула.

Получилось. У неё получилось.

Она сидела, глядя на свою работу, и не могла поверить. Бабушкин дар — он был здесь, в её руках, в этой нити, в этом маленьком сером комочке, который дышал и ждал.

Милава встала, стараясь не скрипеть половицами, и на цыпочках пошла в комнату сестры.

Белка спала на боку, поджав колени к груди, лицо во сне было напряжённым, брови сдвинуты, будто она всё время ждала удара. Милава осторожно подняла подушку, сунула под неё мышонка — так, чтобы тот лежал у Белки под щекой, чувствовал её дыхание.

— Охраняй её, — прошептала Милава. — Чтобы она спала спокойно. Чтобы ей снились только хорошие сны.

Мышонок не ответил. Но Милаве показалось, что тепло под подушкой стало чуть сильнее.

Она вернулась к себе, легла, прижала цыплёнка к груди и долго смотрела в потолок.

Спать не хотелось. В голове крутились бабушкины записи, схемы, нити, светящиеся в темноте. И этот мышонок — такой маленький, такой живой.

А вдруг не получится? Вдруг Белка проснётся и не увидит ничего? Вдруг всё это — только её воображение, и никакой магии нет?

Цыплёнок пискнул, устраиваясь поудобнее, и Милава улыбнулась.

— Ладно, — шепнула она. — Утром увидим.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — первый спокойный сон за эти дни.

Утро началось с крика.

Не испуганного — радостного, звонкого, такого, что Милава подскочила на кровати, не понимая, что случилось.

— МИЛАВА! МИЛАВА!

Белка влетела в комнату как ураган, растрёпанная, босиком, в мятой рубашке, и глаза у неё сияли.

— Милава! Мне снился сон! Самый хороший сон! Там был мышонок, маленький такой, серый! И бабушка! Они сидели рядом, и бабушка гладила меня по голове, и мышонок сидел у меня на плече, и бабушка сказала, что я не должна бояться! Что огонь — это просто огонь, а она всегда со мной! И что у меня теперь есть... — Белка запнулась, наморщила лоб, — есть охранитель? Кажется, так. И я спала! Всю ночь! Без кошмаров! Первый раз! Понимаешь? Первый раз за столько времени!

Она прыгнула на кровать, обхватила Милаву за шею, затараторила, перебивая сама себя:

— А ты знаешь, что это был за мышонок? Он был такой тёплый! Я сначала подумала, что это просто сон, а потом проснулась, а он у меня под подушкой! Настоящий! Смотри!

Белка вытащила из-за пазухи серого мышонка и показала Милаве.

Тот лежал на её ладони, неподвижный, как обычная вязаная игрушка. Но Милава чувствовала — он тёплый. Едва-едва, чуть заметно. Но тёплый.

— Как он там оказался? — Белка смотрела на сестру с восторгом и удивлением. — Ты его подложила? Это ты? А где ты его взяла? Он такой мягкий! И тёплый!

— Бабушка научила, — сказала Милава и сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало. — Я... я хотела, чтобы тебе спалось лучше. Чтобы кошмары ушли.

Белка замерла. Посмотрела на мышонка, потом на Милаву, потом снова на мышонка.

— Это... это ты его сделала? Как бабушка?

Милава кивнула.

Белка раскрыла рот. Потом снова закрыла. Потом прижала мышонка к груди и прошептала:

— Так ты теперь тоже... волшебница? Как бабушка?

— Не знаю, — честно ответила Милава. — Кажется, да.

Они сидели на кровати, смотрели друг на друга, и в глазах Белки не было страха. Только восторг. Только счастье.

— А ты... — Белка понизила голос до шёпота, — а ты мне ещё сделаешь? Ну, кого-нибудь? Чтобы мне всегда хорошо спалось?

Милава улыбнулась и обняла сестру.

— Сделаю, — сказала она. — Обязательно.

Из-за двери донёсся голос Цветаны:

— Девчонки, вы чего там? Завтракать! Белка, ты опять босиком бегаешь?!

— Иду! — крикнула Белка и, прижимая к себе мышонка, вылетела из комнаты.

Милава осталась одна.

Она перевела взгляд на цыплёнка — тот лежал на подушке, наклонив голову, и смотрел на неё. Потом оглядела стол.

Бесформенного серого комочка, который она отложила вчера вечером, нигде не было.

Милава обошла стол, заглянула под него, под кровать. Ничего.

— Куда же он закатился? — пробормотала она, опускаясь на четвереньки и заглядывая в самый дальний угол.

Цыплёнок на подушке молчал, но Милаве показалось, что он смотрит на неё с каким-то странным выражением. Будто знает что-то, чего не знает она.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь и отряхивая колени. — Найдётся. Куда ему деться.

Она оглядела комнату ещё раз — на всякий случай. Комок действительно исчез. Может, скатился со стола, когда она выходила, и закатился под половицу? Или Шурш — она уже успела назвать его про себя — забился в какую-нибудь щель?

Милава вздохнула. Поискать как следует не было времени — Цветана уже звала завтракать, да и Белка, наверное, уже рассказала всему дому про мышонка. Надо было идти.

Она наскоро оделась, сунула цыплёнка за пазуху — так, чтобы никто не заметил, — и вышла из комнаты.

У двери остановилась, оглянулась.

— Найдёшься, — сказала она в пустоту. — Я потом поищу.

Ей показалось, или в углу что-то шевельнулось? Милава прищурилась, всматриваясь в полумрак.

Ничего. Тени, утро, игра света.

Она покачала головой и вышла.

А в углу, за сундуком, маленький серый комочек затаился и ждал. Ждал, когда комната опустеет, когда можно будет выкатиться на середину, развернуться, потянуться и отправиться исследовать этот новый, такой большой и интересный мир.

Ш-ш-ш-урш.

Глава 8. Котёнок-разрушитель

Дни после той ночи потянулись ровные, спокойные, наполненные домашними хлопотами и тихой радостью. Белка спала без кошмаров — впервые за пять лет. Мышонок, которого Милава назвала Ушастиком, поселился у сестры под подушкой и каждое утро оказывался то в кармане, то за пазухой, то в горсти Белкиной ладони. Цветана удивлялась, откуда у дочери взялась эта игрушка, но Белка только отмахивалась: «Сама сделала, она теперь меня охраняет».

Милава молчала. Она пока не готова была рассказывать матери о бабушкином сундуке, о светящихся нитях, о том, что дар — он здесь, в её руках, и никуда не делся. Цветана и так смотрела на неё с какой-то новой тревогой — будто видела что-то, чего не могла объяснить.

Милава взялась за работу. Платье для Дубравы — тот самый экзамен, который должен был показать хозяйке мастерской, чего стоит её ученица — ждало своего часа. Она разложила выкройку на столе, достала лучшие нитки, припасённые для этого случая, и принялась кроить.

Работа спорилась. Руки помнили городские уроки, пальцы привычно вели иглу, стежок ложился ровно, строчка за строчкой. Белое полотно постепенно превращалось в нечто большее — в платье, которое достойно княжеского двора.

— Милава! — донёсся с улицы голос Красавы. — Идём на речку! Вода сегодня — загляденье!

— Милава, выходи! — присоединилась Веся.

— Не могу, — крикнула Милава в окно. — Работа!

— Вечно ты со своей работой! — обиженно протянула Красава. — Ну хоть на час!

— Не сегодня.

Красава вздохнула, махнула рукой и вместе с Весей ушла. Милава проводила их взглядом и вернулась к шитью.

Она шила много, но и по хозяйству помогала — куда ж без этого. В огороде Цветана учила её уговаривать растения.

— Смотри, — говорила мать, становясь на колени перед грядкой с огурцами. — С ними нельзя громко, нельзя сердито. Они как дети — обидчивые.

Она провела ладонью над зелёными листьями, что-то шепча, и Милава увидела, как плети будто потянулись к матери, как листья развернулись шире, подставляясь солнцу.

— Попробуй ты, — сказала Цветана.

Милава опустилась на колени, провела рукой над грядкой и прошептала:

— Растите, хорошие. Наливайтесь соком, чтобы хрустели на зубах.

Огурцы дрогнули. Не так, как у матери — слабее, неувереннее, но дрогнули. Цветана смотрела на дочь с той самой тревогой, которая не проходила последние дни.

— У тебя хорошо получается, — сказала она. — Слишком хорошо.

Милава не ответила.

В этот момент Белка, которая ползала по грядкам с другой стороны огорода, вдруг вскрикнула:

— А ну стой! Куда?!

Милава обернулась. Сестра гонялась за сорняком — тот, извиваясь, уползал от неё прямо под плетень.

— Белка, ты чего? — рассмеялась Милава.

— Он от меня прячется! — возмутилась та. — Я хотела его выдернуть, а он как даст стрекача! Только хвост и видели!

Цветана вздохнула:

— Опять эти сорняки распоясались. Надо заговор посильнее читать, чтобы боялись и сами уходили.

— Да пусть Белка за ними гоняется, — улыбнулась Милава. — И полезно, и весело.

Белка с воодушевлением бросилась в погоню за очередным сорняком, а Милава вернулась к шитью.

Вечером, когда дом затих, Милава снова открыла бабушкин дневник.

Мышонок получился. Получился хорошо. Значит, можно пробовать дальше.

Она листала страницы, пока не нашла схему котёнка. Бабушка писала о нём: «Любопытный, шустрый, везде суёт свой нос. Для тех, кто скучает в одиночестве — самый лучший друг».

Милава отщипнула нить от светящегося мотка — после мышонка он немного уменьшился, — и начала вязать.

На этот раз получалось легче. Пальцы уже помнили, как обращаться с этой необычной нитью, как уговаривать её, как вкладывать в каждую петельку тепло. Она вязала и думала о том, что этот котёнок никому не нужен — просто так, для себя. Чтобы было. Чтобы проверить, получится ли у неё что-то большее, чем маленький мышонок.

Вязала и улыбалась.

Котёнок получался рыжим, пушистым, с белыми лапками и зелёными бусинками-глазами. Когда последняя петелька легла на место, он открыл глаза, посмотрел на Милаву и...

Прыгнул.

Прямо со стола, ловко приземлился на пол, подскочил, чихнул и — рванул к двери.

— Стой! — прошептала Милава, вскакивая.

Но котёнок уже выскочил в коридор, а оттуда — на кухню.

Милава бросилась за ним, но было поздно.

С кухни донёсся звон — громкий, отчаянный, разрывающий тишину.

Она вбежала и замерла.

На полу валялись осколки бабушкиной крынки. Молоко разлилось белой лужицей, растекалось по половицам, затекало в щели. А посреди всего этого безобразия сидел рыжий котёнок, облизывал лапку и выглядел совершенно довольным.

— Ты... — только и смогла выдохнуть Милава.

В дверях появилась Цветана.

Она была в одной рубахе, растрёпанная, с заспанными глазами. Посмотрела на осколки, на молоко, на Милаву, которая стояла посреди кухни и пыталась спрятать за спиной что-то рыжее и пушистое.

— Что это было? — спросила Цветана.

— Ничего, — слишком быстро ответила Милава. — Я... я нечаянно.

Котёнок мяукнул.

Звонко, требовательно, и высунул мордочку из-за Милавиной спины.

Цветана побледнела.

— Милава... — голос у неё сел. — Скажи, это не то, что я думаю.

Котёнок, словно чувствуя, что стал причиной переполоха, выскочил из-за спины, подбежал к Цветане и потёрся о её ногу. Мурлыкал громко, довольно, будто ничего не случилось.

Цветана отшатнулась.

— Мам, — начала Милава, — я могу объяснить...

— Это как у бабушки? — перебила Цветана. Губы у неё дрожали. — Такие же... живые?

Котёнок мяукнул снова и запрыгнул на лавку, откуда принялся разглядывать разлитое молоко с явным сожалением.

Милава молчала. Что тут скажешь? Правда была налицо — мокрая, звонкая, с осколками бабушкиной крынки на полу.

Цветана смотрела на дочь долгим, тяжёлым взглядом.

— Я же просила, — сказала она наконец. — Я же говорила...

— Мам, — перебила Милава. — Это не то, что ты думаешь. Это... это просто котёнок. Он никому не причинит вреда.

— Просто котёнок? — голос Цветана сорвался на шёпот. — А мышонок Белки — тоже просто? А цыплёнок, который всё время у тебя за пазухой — тоже?

Милава похолодела. Выходит, мать всё видела…

— Я не хотела, чтобы ты узнала так, — тихо сказала она. — Но это... это дар, мам. Бабушкин дар. Он во мне. И я не могу от него отказаться.

Цветана прижала руки к лицу.

— Я боялась этого, — прошептала она. — С того самого дня, как ты родилась, я боялась. Златослава говорила, что ты — как она. Что дар передаётся через поколение. А я надеялась... я так надеялась, что минует.

Котёнок спрыгнул с лавки, подошёл к Цветане и снова потёрся о её ногу. Мурлыкал, тёплый, живой, настоящий.

Цветана посмотрела на него. Потом на Милаву.

— Убери его, — сказала она. — Убери, пока отец не проснулся. А завтра... завтра поговорим.

Она развернулась и ушла в спальню, оставив Милаву одну посреди кухни — с осколками, с молоком и с котёнком, который сидел у её ног и смотрел снизу вверх зелёными бусинками-глазами.

Милава опустилась на корточки, взяла его на руки. Котёнок прижался к ней, замурлыкал громче.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросила она шёпотом.

Котёнок открыл пасть и чихнул — прямо ей в лицо.

Милава улыбнулась. Сквозь страх, сквозь тревогу, сквозь холодок в груди от материнских слов — улыбнулась.

— Рыжик, — сказала она. — Будешь Рыжик.

Котёнок мяукнул в знак согласия и тут же попытался слезть обратно — к молочной лужице на полу.

— Ах нет, — Милава прижала его крепче. — Сначала убирать, потом есть. Понял?

Рыжик вздохнул так тяжело, будто ему, пушистому хулигану, приходится мириться с несправедливостью этого мира. Но спорить не стал.

Она убрала осколки, вытерла молоко, привела кухню в порядок. Рыжик всё это время сидел на лавке, свесив лапки, и наблюдал за ней с видом строгого начальника.

— Иди спать, — сказала Милава, когда всё было кончено.

Котёнок послушно спрыгнул и побежал в комнату, но перед дверью остановился, обернулся и мяукнул.

Милава пошла за ним.

В комнате она забралась под одеяло, прижала к себе цыплёнка, а Рыжик устроился у неё в ногах, свернувшись калачиком. Тёплый, тяжёлый, живой.

— Завтра будет тяжёлый день, — шепнула Милава цыплёнку. — Мать будет ругаться. Отец... не знаю, что отец скажет.

Цыплёнок пискнул. Рыжик замурлыкал.

А где-то в углу, под кроватью, маленький серый комочек прислушивался к этим звукам и ждал. Ждал, когда его заметят.

Глава 9. Хранительница

Утро началось с тяжёлого молчания.

Цветана не смотрела на Милаву, когда та спустилась в кухню. Она стояла у печи, помешивала кашу и делала вид, что у неё нет никаких дел до дочери. Но Милава видела, как сжаты её плечи, как напряжена спина.

Белка, чувствуя неладное, сидела тише воды ниже травы, прижимая к груди Ушастика. Рыжик, который с утра уже успел опрокинуть плошку с водой и стащить со стола кусок хлеба, тоже притих — будто понимал, что сегодня не время для шалостей.

— Мам, — начала Милава.

— Ешь, — перебила Цветана. — Каша стынет.

Они ели молча. Ладисвет, который обычно не вмешивался в женские разговоры, тоже молчал, но Милава чувствовала на себе его тяжёлый взгляд.

После завтрака, когда Белку отправили кормить кур, Цветана сказала:

— Пойдём в горницу. Поговорить надо.

Горница была светлой, с большими окнами, выходящими в сад. Здесь пахло сухими травами и старым деревом — бабушкин дух всё ещё жил в этих стенах.

Цветана села на лавку, сложила руки на коленях. Посмотрела на Милаву.

— Выброси всё, — сказала она. — Дневник. Нитки. Игрушки. Всё.

Милава опешила.

— Что?

— Выброси, — повторила Цветана. Голос у неё был ровный, спокойный — и от этого спокойствия становилось только страшнее. — Сожги. Отдай кому-нибудь. Я не хочу, чтобы это было в нашем доме.

— Но почему? — Милава чувствовала, как внутри поднимается злость. — Мам, это бабушкино! Это её память! Я не могу...

— Можешь, — перебила Цветана. — И должна. Ты знаешь, чем кончила твоя бабка? Она тоже думала, что делает добро! Что помогает тем, кто уже умер! А люди её ведьмой считали! Сторонились, шептались за спиной, детям запрещали подходить к нашему дому!

— Люди — дураки! — выкрикнула Милава. — Всегда были дураками и останутся! А бабушка была... она была волшебной!

— Волшебной? — Цветана встала, и в голосе её прорвалась наконец та боль, которую она так долго прятала. — Она сгорела в своём сарае, Милава! Сгорела заживо, потому что вязала своих оживших тварей и не заметила пожара! Или не захотела замечать? Я не знаю! Я знаю только, что мы её похоронили обгоревшую, и я не хочу хоронить тебя так же!

— Я не она! — Милава чувствовала, как глаза наполняются слезами. — Я буду осторожнее! Я не...

— А я не хочу рисковать! — Цветана схватила дочь за плечи, встряхнула. — Ты моя дочь! Я тебя растила, я тебя ждала из города, я...

Она не договорила. Отвернулась, закрыла лицо руками.

— Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Ты просто не понимаешь.

— Это ты не понимаешь! — Милава вырвалась, отступила к двери. — Бабушка помогала тем, кто никому не нужен! Тем, кто потерялся, умер, но не мог уйти! Она дарила им второй шанс! И ты называешь это колдовством? Ты называешь это злом?

Цветана молчала.

— Я не брошу вязать, — сказала Милава. — Не брошу. И ты меня не заставишь.

Она выбежала из горницы, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.

На лестнице столкнулась с Белкой — та стояла с круглыми от удивления глазами, прижимая к груди Ушастика.

— Милава, ты чего? — спросила она.

— Ничего, — Милава смахнула слёзы и быстро пошла к себе, в свою комнату.

Захлопнула дверь, заперла на щеколду. Села на кровать, обхватив колени руками.

Рыжик, который всё это время сидел на подоконнике, спрыгнул и подошёл к ней. Замурлыкал, потёрся о ногу. Цыплёнок лежал на подушке, смотрел бусинками-глазами.

— Почему они не понимают? — прошептала Милава. — Почему они боятся того, чего не знают?

Цыплёнок пискнул. Рыжик прыгнул на кровать и свернулся калачиком рядом.

Милава легла, прижала к себе обоих и долго смотрела в потолок.

Ночью, когда дом затих, Милава снова открыла бабушкин дневник.

Она читала до первых петухов, переворачивая страницу за страницей, и мир за окном постепенно терял свои краски, уступая место другому — тому, что бабушка видела и чувствовала. Милава боялась, что дневник исчезнет, что мама заберёт его силой и уничтожит, и старалась впитать в себя все строчки, все бабушкины слова.

Записи были неровные. Одни — короткие, деловитые: «сегодня пришла душа старого воина. Связала ему сокола. Он плакал, когда тот открыл глаза. Сказал, что наконец-то сможет летать, как мечтал в детстве». Другие — длинные, полные сомнений и боли: «правильно ли я делаю? Кто дал мне право решать, кому жить, а кому нет?»

Милава читала и чувствовала, как слёзы снова подступают к горлу.

Она нашла запись про девочку.

«Сегодня пришла душа девочки. Маленькая, лет десяти, в разодранном платье. Она потерялась в лесу сто лет назад — или больше, она сама не помнила. Всё блуждала, всё искала выход, так и не нашла. Просилась в лисичку. Говорит, лисицы хитрые, они не теряются. Я связала ей лисицу. Рыжую, с белой грудкой. Когда лисица открыла глаза, девочка заплакала — но от счастья. И убежала в лес. Может, это неправильно? Может, души должны уходить, а не оставаться? Но кто я такая, чтобы решать, кому жить, а кому нет? Кто я, чтобы отказывать тем, кто пришёл ко мне за помощью?»

Милава закрыла дневник и прижала его к груди.

Она поняла. Наконец-то поняла.

Бабушка была не ведьмой. Не колдуньей, которую надо бояться. Она была хранительницей. Той, кто давал второй шанс. Той, кто согревал тех, кого забыли и потеряли.

Люди боялись её, потому что не понимали. Потому что то, что она делала, лежало за гранью их привычного мира. А за гранью — страшно. За гранью — неизвестность. А неизвестное всегда пугает.

— Но я не боюсь, — шепнула Милава в темноту. — Я не боюсь, бабушка. И я не брошу.

Цыплёнок пискнул. Рыжик замурлыкал громче.

А где-то под кроватью, в густой темноте, серый комочек наконец решился.

Ш-ш-ш-урш.

Он выкатился из своего укрытия, подкатился к кровати, подпрыгнул — и ловко запрыгнул на одеяло. Милава вздрогнула, когда что-то мягкое и тёплое коснулось её руки.

— Что за...

Она опустила взгляд и увидела его.

Тот самый бесформенный комок, который пропал несколько дней назад. Только теперь он был не бесформенным. Он расправился, вытянулся, обрёл лапки, ушки и два маленьких глаза-бусинки, которые смотрели на неё с удивительным любопытством. На тоненьких шерстинках, торчащих в разные стороны, в свете утреннего солнца блестели пылинки.

— Шурш? — выдохнула Милава.

Шурш пискнул — тоненько, радостно — и тут же запутался в одеяле, покатился кубарем, свалился с кровати и принялся носиться по комнате, шурша всем, чем только можно.

Рыжик, привлечённый шумом, спрыгнул с кровати и принялся наблюдать за этим бешеным комком с видом умудрённого опытом кота. А потом — прыгнул.

Началась погоня.

Котёнок гонялся за Шуршем, Шурш уворачивался, катился под стол, вылетал из-под шкафа, забирался на занавески — и всё это сопровождалось таким шорохом, будто в комнате поселилась стая мышей.

Милава смотрела на это представление и вдруг расхохоталась. Сквозь слёзы, сквозь боль от утреннего разговора с матерью, сквозь страх и неуверенность — расхохоталась звонко, по-настоящему.

— Тише вы! — прошептала она, давясь смехом. — Мать проснётся!

Шурш замер на миг, потом пулей вылетел из-под кровати и запрыгнул к ней на колени. Рыжик — следом. Цыплёнок на подушке пискнул возмущённо — его чуть не сбросили.

Милава сидела, облепленная вязаными существами, и чувствовала, как в груди разливается тепло. Настоящее, живое, такое сильное, что его невозможно было не заметить.

Бабушкин дар. Он был здесь. В ней.

Глава 10. Затишье перед бурей

После того утра в доме поселилось странное, зыбкое молчание.

Цветана больше не заговаривала о вязании. Она вообще старалась не смотреть на Милаву подолгу – взгляд скользил, цеплялся за что-то другое, уходил в сторону. Разговоры свелись к необходимому: «подай то», «помоги здесь», «каша на столе». Теплота, которая была в первые дни, исчезла, будто её и не бывало.

Ладисвет угрюмо молчал. Он уходил на реку затемно, возвращался, когда солнце уже клонилось к закату, и почти не появлялся в доме. Милава видела, как он смотрит на неё – тяжело, исподлобья, будто она сделала что-то непростительное. Но слов не было.

Милава задыхалась в этой тишине.

На третий день она не выдержала.

– Мам, я к Красаве схожу, – сказала она, стоя в дверях кухни.

Цветана месила тесто и не подняла головы.

– Иди, – ответила она ровно. – К ужину возвращайся.

Милава вышла во двор, чувствуя спиной материнский взгляд. Но когда обернулась, Цветана уже смотрела в окно – в другую сторону.

Красава жила в большом доме в центре деревни. Её отец был старостой, и в доме это чувствовалось – крепкие стены, резные наличники, чисто выметенный двор. Даже калитка скрипела иначе – важно, неторопливо, как человек, который знает себе цену.

Красава встретила её на крыльце, с длинной косой через плечо и с лукошком малины в руках.

– О, пришла! – улыбнулась она. – А я уж думала, ты со своей работой и подруг не замечаешь. Проходи, малины угощу. Сладкая нынче, первая.

Они уселись на лавке у стены, подставив лица солнцу. Милава взяла горсть малины, но в рот не понесла – замерла, сжимая ягоды в кулаке.

– Ты чего? – спросила Красава, заметив её состояние. – Случилось что?

Милава помолчала. Потом выдохнула и сказала:

– Я с матерью и с отцом поссорилась.

– Из-за чего? – Красава отставила лукошко в сторону и повернулась к ней всем телом. В её глазах был живой, жадный интерес – такой, который появляется, когда речь заходит о чужой тайне.

Милава замялась всего на секунду. Но Красава была её подругой с детства. И молчать больше не было сил.

– Помнишь, я тебе рассказывала про бабушку? – начала она тихо. – Про то, как она вязала... ну, необычно?

Красава кивнула, не дыша.

– Так вот, я... – Милава сглотнула, – у меня тоже получается.

Она ждала испуга, недоверия, насмешки. Но Красава только ахнула и прижала ладони к щекам.

– Так это правда? – выдохнула она. – А я думала, Белка врёт про мышонка! И про котёнка этого... Рыжика, да? Он тоже... живой?

– Живой, – кивнула Милава. Она хотела ещё упомнять Шурша, но почему-то промолчала.

Красава смотрела на неё с таким восхищением, что Милава на миг почувствовала себя героиней сказки.

– И мать с отцом из-за этого ругаются? – спросила Красава. – Боятся?

– Боятся, – глухо сказала Милава. – Мать говорит, что бабушка своим даром сгорела. И что я туда же. А я... я не могу бросить. Понимаешь? Это во мне. Это как дышать.

Красава помолчала, покусывая губу. Потом сказала негромко, но твёрдо:

– А ты не слушай их. Бабка твоя – она хорошая была. Я помню, как она для меня зайца связала, когда я болела. Он потом три года у меня под подушкой лежал, и я ни разу не хворала. А мать моя говорила, что это просто так, совпадение. Но я-то знала.

Она взяла Милаву за руку.

– Ты делай, что велит сердце. А люди... люди всегда бояться будут того, чего не понимают. Это не тебе их бояться надо.

Милава почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не ожидала такой поддержки.

– Спасибо, – сказала она хрипло. – Ты... ты настоящая подруга.

– Ладно, – Красава шмыгнула носом и улыбнулась. – Хватит сопли распускать. Расскажи лучше про птичку. Говорят, ты ночами теперь не спишь, всё вяжешь да вяжешь.

Милава рассмеялась – первый раз за эти дни. И начала рассказывать.

Она рассказывала про бабушкин сундук в подвале, про дневник в кожаном переплёте, про первую запись: «Кто найдёт – береги. В каждой нитке – душа». Про светящийся моток, который ждал её пять лет. Про мышонка Ушастика, который теперь охранял сон Белки. Про Рыжика – рыжего хулигана, который разбил бабушкину крынку и переполошил всю кухню. Про синицу, которую она связала прошлой ночью – маленькую, жёлтогрудую, с чёрной шапочкой на голове.

Красава слушала, раскрыв рот. Не перебивала, не задавала вопросов – просто смотрела на Милаву огромными глазами и впитывала каждое слово.

– И ты всё это сама? – спросила она, когда Милава замолчала. – Сама придумала?

– Бабушка научила, – тихо сказала Милава. – Когда я маленькая была. Я тогда не понимала, думала – просто вязание. А теперь... теперь я знаю, что это дар. И я не могу от него отказаться. Даже если мать просит.

Красава помолчала. Потом вдруг встала, потянула Милаву за собой и крепко обняла.

– Ты молодец, – сказала она ей в плечо. – Ты очень смелая. Я бы на твоём месте, наверное, испугалась. Спряталась бы. А ты – нет. Ты делаешь.

Милава прижалась к подруге и почувствовала, как страх, который копился внутри все эти дни, потихоньку отпускает. Не исчезает – но становится меньше. Теряет власть.

– Спасибо тебе, – прошептала она. – Ты даже не представляешь, как мне этого не хватало.

– Знаю, – ответила Красава, отстраняясь и улыбаясь. – Потому что я – лучшая подруга на свете. Ты просто забыла об этом за пять лет в городе.

Милава рассмеялась сквозь слёзы.

– Не забуду больше, – сказала она.

Они ещё постояли немного у крыльца, глядя на закатное солнце. Красава всё расспрашивала про синицу, про то, как она дышит и ест ли что-нибудь. Милава отвечала, смеялась и чувствовала, как на душе становится светлее.

– Ладно, – сказала она наконец. – Мне пора. Мать ждёт.

– Завтра заходи, – попросила Красава. – Хочешь, я к тебе приду? Посмотрю на твоих зверюшек?

– Приходи, – кивнула Милава. – Только тихо. Белка будет в восторге.

Они обнялись ещё раз – крепко, по-настоящему, как в детстве, когда ссоры забывались за минуту, а дружба казалась вечной.

И Милава пошла домой.

Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Дорога была пуста, только где-то вдалеке лаяла собака да перекликались петухи, провожая день.

Милава шла и улыбалась.

Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, что уже стала предметом сплетен соседей, что слухи о «живых» игрушках разлетаются по деревне быстрее ветра, что вскоре ей придётся столкнуться с чем-то большим, чем материнский страх.

Но сейчас, в этот вечер, она чувствовала только одно: она не одна. У неё есть подруга, которая верит в неё. И этого достаточно.

Цыплёнок под кофтой согласно пискнул.

– Да, – сказала Милава, не сбавляя шага. – Всё хорошо.

В доме зажглись огни. Пахло ужином, тёплым хлебом и чем-то ещё – тем самым, домашним, что всегда ждало её здесь.

Она перешагнула порог и улыбнулась матери, которая стояла у печи.

– Я вернулась, – сказала Милава.

Цветана посмотрела на неё долгим взглядом. Ничего не сказала. Но в этот раз в её глазах не было страха. Только усталость и, может быть, чуть-чуть надежды.

– Ужин на столе, – ответила она. – Садись.

Милава села.

И тишина в доме уже не казалась ей тяжёлой.

Глава 11. Первый заказ

Слухи расползались по деревне тихо, как утренний туман над рекой.

Никто не знал, кто сказал первым. Может, Белка проболталась в разговоре с соседскими девчонками. Может, кто-то из прохожих заметил, как Рыжик греется на крыльце, и удивился – не похож он на обычного кота, слишком уж... живой. Или Красава, узнав об увлечении подруги, тут же побежала рассказывать всем. А потом вся деревня зашепталась, как умеет только она, перекидывая новости через плетни, у колодцев, на завалинках.

Так или иначе, к концу недели в Бережках только ленивый не слышал, что у Ладисветовой дочки игрушки оживают.

– Говорят, мышонок у Белки под подушкой дышит, – шептались соседки. – Тёплый, как живой.

– А у самой Милавы котёнок по дому бегает. Молоко вчера опрокинул, слышали? Как настоящий.

– Да ну, враки всё. Не может такого быть.

– А ты зайди да посмотри. Говорят, она ещё и птичку связала. Синицу. На окошке сидит, поёт по утрам.

Милава слышала эти разговоры, когда шла к колодцу или возвращалась с огорода. Краем уха, мельком, но достаточно, чтобы понять: тайна перестала быть тайной.

Она не знала, радоваться этому или бояться.

С одной стороны – ничего страшного не случилось. Люди судачили и расходились. Никто не кидал камни, не требовал суда, не кричал «ведьма». Пока что.

С другой – она чувствовала на себе взгляды. Слишком пристальные, слишком любопытные. Будто каждый ждал, когда она сделает что-то не так.

– Не обращай внимания, – сказала Красава, когда они встретились у калитки. – У нас в деревне только и дел, что языками чесать. Месяц пройдёт – забудут.

Милава кивнула, но на душе всё равно было тревожно.

Веся пришла на третий день после того, как слухи разлетелись.

Милава сидела на крыльце, штопала отцовскую рубаху и наблюдала, как Рыжик гоняется за бабочкой в малиннике. Солнце грело, пахло мятой и нагретой землёй, и тревога потихоньку отпускала.

– Милава! – раздалось от калитки.

Она подняла голову. Веся стояла на тропинке, переминаясь с ноги на ногу. Обычно говорливая, сейчас она мялась и выглядела смущённой.

– Привет, – сказала Милава, откладывая шитьё. – Заходи.

Веся вошла во двор, но близко не подошла. Остановилась у плетня, теребя край фартука.

– Ты это... – начала она и запнулась. – Я это... к тебе по делу.

– Говори, – улыбнулась Милава. – Не бойся.

– Я не боюсь, – Веся шмыгнула носом. – Я просто... ну, это... Ты ведь игрушки делаешь? Такие... ну, живые?

Милава посмотрела на неё внимательно. В глазах Веси не было страха – только надежда. И что-то ещё, похожее на отчаяние.

– Делаю, – осторожно ответила Милава.

Веся выдохнула. Будто боялась, что услышит другой ответ.

– Понимаешь, – заговорила она быстро, почти захлёбываясь словами, – у меня братик есть, Тишка. Ему почти пять лет. Он часто болеет. Всё время кашляет, и ночью не спит, боится темноты. Мама с ним сидит до утра, а он всё равно плачет. Я уже не знаю, что делать. Ковыль травы давал, знахарка заговоры шептала – не помогает. А я вспомнила про Белку. Про её мышонка. Белка теперь спит спокойно, говорит, не снятся кошмары. И я подумала... может, и Тишке бы что-то такое... связать? Чтобы охранял.

Глаза у Веси блестели – вот-вот заплачет.

Милава слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло. И страх. Потому что это уже большая ответственность – вязать не для домашних. Мышонок, Рыжик и даже Шурш… Они хоть и носились порой по всему дому, но за его пределы не убегали. Синичка и вовсе поселилась в кустах смородины и оттуда – никуда. Бабушкиного цыплёнка Милава порой брала с собой на колодец или дальше, но он – совсем другое дело – будто нёс в себе бабушкину мудрость и всегда тихо сидел за пазухой. Что будет, если её вязаные малыши выйдут за пределы дома?

– А что именно ты хочешь? – спросила она. – Какую игрушку?

– Ну... – Веся замялась. – Тишка драконов любит. Всё время просит рассказать про них. Говорит, если бы у него был дракон, он бы ничего не боялся. Может... дракончика? Маленького, чтобы на ладошку помещался.

Милава закрыла глаза. Представила схему, которую видела в бабушкином дневнике. Тонкие нити, сложные переходы, крылья, хвост – и главное, характер. Чтобы не просто игрушка, а настоящий защитник. Схема сложная, бабушка предупреждала: «С драконами осторожнее. У них характер огненный. Не для каждого».

Она открыла глаза и встретилась с веснушчатым лицом Веськи: в нём читалась такая искренняя мольба и грусть, что у Милавы сразу сорвалось с губ:

– Я попробую, – сказала она. – Не обещаю, что получится сразу. Но попробую.

Веся всхлипнула и бросилась обниматься.

– Спасибо тебе, Милава! Спасибо! Если получится – я тебя век благодарить буду! И Тишка тоже! И мама!

– Тише, – засмеялась Милава, высвобождаясь из объятий. – Ещё не вечер. Мне сначала связать надо.

– А платить сколько? – спросила Веся, вытирая слёзы. – У нас не очень много денег, но мы...

– Ничего не надо, – перебила Милава. – Ради Тишки. Ради тебя.

Они договорились, что Милава приступит к работе через пару дней, когда подготовит материалы. Веся убежала домой, счастливая и взволнованная, а Милава осталась на крыльце, глядя на опустевшую тропинку.

– Дракончик, – прошептала она цыплёнку, который грелся у неё за пазухой. – Ты слышал? Она просит дракончика.

Цыплёнок пискнул. Как будто сказал: «Справишься».

– Хотелось бы верить, – вздохнула Милава.

На следующий день пришла Красава.

Милава как раз перебирала бабушкины схемы в своей комнате, когда в дверь постучали.

– Войдите!

Красава появилась на пороге – вся какая-то напряжённая, сжатая, как пружина. Улыбка была натянутой, не такой, как обычно.

– Привет, – сказала она. – Работаешь?

– Привет, – Милава отложила схемы. – Да так, разбираюсь понемногу. Ты чего?

Красава прошла в комнату, огляделась. Взгляд её упал на Рыжика, который спал на подоконнике, и на цыплёнка, устроившегося на подушке и с любопытством поглядывающего на гостью.

– Говорят, Веся к тебе приходила, – сказала она, не глядя на Милаву. – Просила дракончика связать

– Приходила, – кивнула Милава. – Для братика. Он болеет часто.

– Ага, – Красава села на край кровати, взяла в руки цыплёнка. Тот взъерошилсяи сердито пискнул. – И ты согласилась.

– Согласилась.

– А мне бы ты связала? – вдруг спросила Красава. Голос у неё стал колючим, недобрым.

Милава удивилась:

– Конечно, связала бы. Попроси – и свяжу.

– А зачем мне просить? – Красава встала, поставила цыплёнка обратно на подушку. – Ты сама предложить не могла? Мы же подруги. Ты для Веси – ради Тишки, для Белки – ради кошмаров, а для меня? Мне, значит, надо просить?

– Красава, ты чего? – Милава встала, чувствуя, как внутри поднимается тревога. – Я не думала, что тебе что-то нужно. Ты никогда не говорила...

– А что говорить? Я и так всё вижу! – Красава повысила голос. – Ты теперь важная стала, волшебница! К тебе все бегут с просьбами! А про подругу ты забыла! Думаешь, если у тебя дар – ты лучше всех?

– Я так не думаю, – тихо сказала Милава. – И никогда не думала.

– А выглядит именно так! – Красава отвернулась, и Милава увидела, как дрожат её плечи. – Ты с Весей ты теперь дружишь у меня за спиной, а раньше мы все вместе... А я... я для тебя кто? Так, посмешище?

– Ты моя подруга, – твёрдо сказала Милава. – Самая старая. И я тебя ни на кого не променяла. Просто...

– Что?

– Просто я не умею читать чужие мысли. Если тебе что-то нужно – скажи. Я сделаю.

Красава резко обернулась. Глаза у неё блестели – от обиды, от злости, от чего-то ещё, чего Милава не могла понять.

– Не надо мне ничего от тебя, – сказала она ледяным голосом. – Обойдусь.

И вышла, хлопнув дверью.

Милава осталась одна.

Она стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри всё замирает. Рыжик проснулся от шума, спрыгнул на пол, подошёл к ней, потёрся о ногу. Цыплёнок пискнул – тревожно, вопросительно. И даже из самого тёмного угла за кроватью высунулся Шурш.

– Я не знаю, – сказала Милава. – Я не знаю, что случилось.

Она опустилась на кровать, прижала к себе цыплёнка. В голове крутились Красавины слова: «Ты теперь важная стала... про подругу забыла... выглядит именно так...»

– Я не забыла, – прошептала Милава. – Я просто... не умею угождать всем сразу.

Цыплёнок вздохнул – по-человечески, устало. Будто хотел сказать: «Сама разберёшься».

– А если не разберусь? – спросила Милава.

Цыплёнок пискнул. Тихо, но уверенно.

– Ладно, – сказала Милава, вытирая слёзы, которых не заметила. – Ладно. Разберусь.

Она взяла со стола бабушкину схему дракончика и развернула её.

– Дракончик так дракончик. А с Красавой... как-нибудь потом. Надеюсь, остынет.

За окном смеркалось. Рыжик свернулся калачиком у неё на коленях, Шурш вернулся в свой угол, и только цыплёнок смотрел на Милаву своими бусинками-глазами – не осуждающе, а скорее понимающе.

– Ты единственный, кто меня не предаст, – шепнула она ему. – Даже если весь мир отвернётся.

Цыплёнок пискнул.

Это прозвучало как клятва.

Глава 12. Тайна светящихся нитей

Утро выдалось хмурым. Небо затянуло низкими облаками, и воздух стал тяжёлым, влажным – вот-вот должна была разразиться гроза. Милава взяла два пустых ведра и отправилась к колодцу.

Вода в колодце была холодной даже в самый жаркий день – так говорили старики, и Милава знала, что это правда. Она поставила вёдра на сруб, наклонилась, чтобы зачерпнуть первое, и вдруг услышала шаги.

– Помочь?

Она подняла голову. Чернава стояла на тропинке с двумя пустыми вёдрами, и на губах её играла та самая лёгкая улыбка – понимающая, чуть насмешливая, но беззлобная.

– Сама справлюсь, – ответила Милава. – Спасибо.

Чернава подошла ближе, поставила свои вёдра рядом, и они замерли – две девушки у колодца, глядя на мутную воду в глубине.

– К тебе Красава приходила, – сказала Чернава не вопросом – утверждением.

– Приходила, – Милава почувствовала, как внутри что-то сжалось. – Откуда знаешь?

– У нас деревня маленькая, – пожала плечами Чернава. – Всё видно, всё слышно.

Она помолчала, а потом посмотрела на Милаву – прямо, открыто, будто хотела заглянуть в самую душу.

– Она обиделась, да? Из-за Веси? Из-за дракончика?

Милава вздохнула. Удивительно, как Чернава – всегда молчаливая, всегда держащаяся чуть в стороне – угадывает всё без слов.

– Обиделась, – призналась Милава. – Говорит, что я её забыла. Что для всех вяжу, а для неё – нет. Что я зазналась.

Чернава качнула ведро, вытягивая его из колодца.

– Красава – она хорошая, – сказала она, наклоняясь, чтобы перелить воду в своё ведро. – Но привыкла быть первой. Первая красавица, первая на деревне, к ней все парни бегают. А тут ты, с твоими игрушками... – она усмехнулась. – Ты теперь самая интересная. Представь себе, даже Ждан, сын кузнеца, что на неё глаз положил, теперь о тебе говорить стал. Она этого не переживёт.

– Я не хотела, – тихо сказала Милава. – Я не просила никакой славы.

– А она сама приходит, – Чернава выпрямилась, отряхнула руки. – Не ты первая, не ты последняя. Главное – не теряй голову и не забывай, кто тебе друг на самом деле.

Она на секунду замерла, глядя на Милаву, а потом – подмигнула. Быстро, почти незаметно, будто в шутку. Но в этом подмигивании было столько тепла и поддержки, что Милава невольно улыбнулась.

– Спасибо, – сказала она. – За... ну, за всё.

– Не за что, – Чернава подхватила вёдра. – Ты только дракончика этого... не запори. Веся надеется.

И она ушла, оставляя Милаву одну у колодца.

Милава постояла ещё немного, глядя на уходящую фигуру подруги. Странная Чернава. Всегда тихая, всегда себе на уме, а в нужный момент – скажет ровно то, что нужно. И подмигнёт так, что на душе становится легче.

– Ладно, – сказала она сама себе. – Разберёмся.

Дома Милава разложила перед собой бабушкин дневник и схему дракончика.

Она уже несколько раз перечитывала бабушкины записи, вглядывалась в схемы, пыталась представить, как будет выглядеть готовый дракончик. Но сегодня её ждало неприятное открытие.

Светящегося мотка, который она нашла в бабушкином сундуке, оставалось совсем мало. После мышонка, после Рыжика, после синицы – нить таяла на глазах. Милава повертела моток в руках, прикидывая, хватит ли его на дракончика.

Не хватит.

Даже если вязать экономно, даже если пожертвовать узорами – всё равно не хватит. А без светящейся нити не будет магии. Будет просто игрушка, просто вязаный дракон, который не оживёт, не защитит, не станет тем, кого ждёт Тишка.

Милава отложила моток и снова открыла дневник.

Она перелистывала страницы, ища хоть какую-то зацепку. Бабушка писала о нитях много – о том, какие лучше, какие хуже, какие держат тепло, а какие быстро остывают. Но откуда они брались – ни слова.

Милава уже хотела закрыть дневник, когда на глаза ей попалась запись на самой последней странице, почти в самом конце: «Травы для нитей собираю в Забытом Саду. Только там растёт то, что нужно. Осторожнее, внученька, если когда-нибудь будешь искать. Место это не простое. Духи там живут – не злые, но строгие. Не обижай их, и они тебя не тронут».

Милава перечитала запись три раза.

Забытый Сад.

Она слышала о нём от Белки, от подруг, от случайных разговоров на деревне. Место, куда никто не ходил. Место, где, по слухам, водились духи, где люди пропадали, где даже птицы не пели. Место, которое обходили стороной.

Именно там бабушка собирала травы для своих нитей.

Милава закрыла дневник и положила его на колени. Сердце колотилось где-то в горле. Страшно. Очень страшно. Но выбора не было.

– Что мне делать? – спросила она у цыплёнка.

Тот сидел на подушке, наклонив голову, и смотрел на неё своими бусинками-глазами. Пискнул – коротко, отрывисто.

– Идти? – переспросила Милава.

Цыплёнок пискнул снова. Утвердительно.

– А если там опасно? Если духи эти... не пустят?

Цыплёнок наклонил голову на другой бок. Словно говорил: «А ты попроси. Как бабушка просила».

Милава вздохнула. Взяла моток, посмотрела на него. Нить тускло мерцала в свете лучины – будто умоляла: найди мне сестёр, не дай умереть.

– Ладно, – сказала Милава, вставая. – Ладно. Схожу.

Она спрятала дневник и моток обратно в сундук, надела плащ, сунула цыплёнка за пазуху. В доме было тихо – Цветана ушла к соседке, Белка носилась где-то с ребятнёй, Ладисвет был на реке. Никто не увидит, никто не спросит.

Милава вышла на крыльцо, огляделась.

Забытый Сад находился на окраине деревни, за старым плетнём, где дорога уходила в никуда и терялась среди высоких, мрачных деревьев. Милава ни разу там не была – как и большинство деревенских. Но дорогу знала: в детстве они бегали до самого плетня, а дальше разворачивались и мчались обратно, потому что старшие запрещали даже приближаться к этому месту.

«Духи там, – говорили взрослые. – Нелюди. Пропадёте».

Милава перешагнула калитку и пошла вперёд.

Солнце уже клонилось к закату, тени становились длиннее, воздух – холоднее. Дорога, которую она знала с детства, вдруг стала чужой, неузнаваемой. Деревья будто сдвинулись, закрывая проход, ветки тянулись к ней, цеплялись за плащ, за волосы, будто пытались остановить.

– Не бойся, – шепнула она цыплёнку. – Мы ненадолго.

Цыплёнок пискнул. Где-то глубоко под кофтой, но Милаве показалось, что его писк прозвучал громче, чем обычно.

Она шла, и сердце колотилось всё сильнее. А впереди, за поворотом, уже виднелся старый плетень, за которым начинался Забытый Сад.

Глава 13. Забытый сад

Милава шла по тропинке, которая с каждым шагом становилась всё уже, всё неуютнее. Дорога, ещё у околицы широкая и наезженная, здесь превратилась в едва заметную колею, заросшую крапивой и лопухами. Плетни остались позади, дома расступились, и теперь вокруг были только поля, перелески и тишина – та самая, которая бывает перед грозой, когда даже птицы замолкают в ожидании.

Забытый Сад находился на самом краю деревни, за старым, покосившимся плетнём, который никто не чинил уже много лет. Говорили, что за этим плетнём земля чужая, не наша, и ходить туда – себя не уважать. Говорили, что там водятся злые духи, что люди пропадали, что даже звери обходят это место стороной.

Милава не верила в злых духов. Но всё равно было страшно.

Ветки хлестали по лицу, под ногами хлюпала сырая земля, и воздух стал тяжёлым, влажным, будто перед грозой. Она шла, прижимая цыплёнка к груди, и чувствовала, как он бьётся там, под кофтой, – маленькое, тёплое сердечко.

– Не бойся, – шепнула она. – Мы вместе.

Цыплёнок пискнул. Но в этом писке не было страха. Скорее – любопытство.

И вдруг за спиной раздался знакомый скрип колёс.

Милава обернулась. Из-за поворота показался ослик – Серко, гружёный почтовыми сумками, а в тележке сидел Смуглян. Он смотрел на неё с удивлением и тревогой.

– Ты куда? – спросил он, осаживая ослика. – Туда же нельзя, там...

– Мне нужно, – перебила Милава, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он мгновенно поняла, что отпираться нет смысла: по этой тропинке больше некуда было идти, да и Смуглян точно знает все дорожки. – Это важно. Для... для одного дела.

Смуглян помолчал. Смотрел на неё долгим, внимательным взглядом, будто читал что-то в её лице.

– Я провожу, – сказал он наконец. – Мало ли что.

Он спрыгнул с тележки, привязал Серко к ближайшей берёзе, похлопал ослика по крупу:

– Сиди здесь. Я скоро.

Серко чихнул, потом фыркнул, но возражать не стал.

– Не надо, – попробовала отказаться Милава. – Я сама...

– А я не спрашиваю, – отрезал Смуглян. И, смягчившись, добавил: – Пойдём. Вдвоём не так страшно.

Они пошли рядом. Тропинка стала совсем узкой, и Смуглян пропустил Милаву вперёд, а сам шёл за ней, почти касаясь плечом. Милава чувствовала его дыхание у себя за спиной – спокойное, ровное, и от этого страх потихоньку отпускал.

– Ты слышал что-нибудь про этот сад? – спросила она, чтобы нарушить тишину.

– Слышал, – ответил Смуглян. – Люди боятся. Говорят, духи там водятся. Кто зайдёт – не выйдет.

– И ты не боишься?

– А чего бояться? – он усмехнулся. – Я почтальон. Мне врать нельзя, а правду я ищу. Если там духи – значит, духи. Если нет – значит, нет. Лучше знать, чем бояться того, чего не видел.

Милава покосилась на него. Он шёл, глядя вперёд, и лицо у него было спокойное, почти безразличное. Но в тёмных глазах с длинными ресницами читалась какая-то странная уверенность.

– Я думаю, – добавил он, – люди сами придумывают страхи. Чтобы не ходить туда, где правда. А правда – она иногда страшнее выдумок. Но её надо знать.

Милава промолчала. Потому что он был прав.

Сад встретил их сыростью.

Воздух здесь был плотным, влажным, пахло прелыми листьями, мхом и чем-то ещё – сладковатым, чуть приторным, будто цвели ночные цветы. Деревья стояли старые, развесистые, с корявыми стволами, покрытыми лишайником. Ветви сплетались над головой в плотный шатёр, сквозь который почти не пробивалось солнце.

И тишина. Звенящая, густая тишина, в которой каждый шаг отдавался гулким эхом. Ни щебета птиц, ни стрекота кузнечика. Ничего.

Милава остановилась, огляделась. Высокие травы доходили ей до пояса, кое-где – до груди. Они шевелились без ветра, будто кто-то невидимый ворошил их изнутри.

– Здесь кто-то есть, – прошептал Смуглян. – Я чувствую.

Милава кивнула. Она тоже чувствовала.

Она достала дневник, нашла нужную страницу. Бабушка писала: «Траву эту ищи под старым дубом, что растёт в самом сердце сада. Она светится по ночам, а днём прячется. Увидишь – не ошибёшься».

Милава подняла голову. В глубине сада, в полусотне шагов, возвышался старый дуб – огромный, в три обхвата, с раскидистой кроной и корнями, которые вылезали из земли, будто лапы чудовища.

– Вон туда, – сказала она, показывая. – Нам туда.

Они двинулись вперёд. Трава расступалась перед ними, но за их спинами снова смыкалась – плотно, неохотно, будто не хотела отпускать.

И вдруг – голос.

Скрипучий, дребезжащий, как несмазанная телега:

– А ну пошла отсюда! Моё! Всё моё!

Милава замерла. Смуглян схватил её за руку.

– Кто здесь? – спросил он, оглядываясь.

– Кто-кто... – голос раздался откуда-то снизу, из-под корней старого пня, стоящего вплотную к дубу. – Хозяин здесь! А вы – чужие! Пошли вон!

Из-под пня, шевеля мхом и сухими листьями, вылез... гном.

Маленький, ростом с кошку, весь в трещинах, будто старая глиняная крынка. На голове у него была шляпа из спутанных листьев, нос – картошкой, борода – из мха, а глаза – маленькие, чёрные, с хитринкой. Он топнул ногой – босой, корявой, – и скрестил руки на груди.

– Я сказал – пошли вон! Не видал я тут чужих! Пятьдесят лет никого не было, и на тебе – пожаловали!

Милава перевела дух. Страх, который сжимал сердце, потихоньку отпускал. Гном был старый, ворчливый, но совсем не страшный.

– Мы не чужие, – сказала она. – Я... я из Бережков. Я пришла за травой. Бабушка моя сюда ходила, Златослава. Она вязала...

Гном замер. Моргнул. Потом подошёл ближе, прищурился, заглянул Милаве в лицо.

– Златослава? – переспросил он. – Вязальщица?

– Да, – кивнула Милава. – Она моя бабушка.

Гном отошёл на шаг, оглядел её с головы до ног.

– Похожа, – буркнул он. – Глаза такие же... серёбристые. И нос... – он поморщился. – Нос, правда, другой. Но ничего. Бывает.

Он вздохнул, почесал затылок.

– Ладно, – сказал он уже не так сердито. – Чего пришла-то?

– Травы мне нужны, – сказала Милава. – Для нитей. Бабушка писала, что они здесь растут. Только... я не знаю, как они выглядят.

– Травы, говоришь, – гном пожевал губами. – Ну, травы у меня есть. Хорошие травы, сильные. Только так я их не отдам. Скажи, зачем тебе?

– Мне нужно связать дракончика, – ответила Милава. – Для маленького мальчика. Он болеет, и боится темноты. Дракончик должен его охранять.

Гном нахмурился, посмотрел на Смугляна, потом снова на Милаву.

– Это кто с тобой? – спросил он, кивая на почтальона. – Жених, что ли? Заморский?

Милава покраснела.

– Нет! Это... это Смуглян. Он почтальон. Он помочь хотел.

– Почтальон? – гном усмехнулся. – Таскает чужие письма? Ладно, пусть сидит тихо. Но если разболтает про сад – заколдую!

Смуглян кивнул, не говоря ни слова, отошёл к дубу и принес на старый пень.

Гном развернулся, посмотрел на него – и его лицо побагровело.

– Ты куда сел?! – заверещал он, подскакивая на месте. – Слезь! Сейчас же слезь! Это мой дом! Ты на моём доме сидишь! Ты что, не видишь – это же пень, а под пнем моя нора! Сломаешь крышу! Раздавишь своими... своими почтальонскими костями!

Смуглян удивлённо посмотрел вниз, потом на гнома, потом снова вниз.

– Простите, – сказал он, поднимаясь. – Я не знал.

– Не знал он! – гном топнул ногой. – А если я на твою крышу сяду? А? Тебе понравится? Будешь сидеть в избе, а сверху какой-нибудь... великан сидит и ногами болтает?

Смуглян отошёл от пня на несколько шагов и поднял руки в примирительном жесте.

– Я уже встал, – сказал он. – Чего вы кричите?

– Кричу! – гном ещё раз топнул, но уже не так сердито. – Потому что беречь надо! Дом – он не железный! Ему пятьсот лет, между прочим! Дольше, чем вся твоя деревня стоит!

Он подошёл к пню, погладил его корявой рукой, пошептал что-то, проверяя, не повредил ли Смуглян крышу. Потом вздохнул, отряхнул колени и снова повернулся к Милаве.

– Ладно, – сказал он уже спокойнее. – С тобой, внучка Златославы, я разберусь. А ты, – он погрозил Смугляну пальцем, – сиди на земле! И не вздумай на что-нибудь садиться, пока я не разрешу!

Смуглян молча кивнул и опустился на траву, пряча усмешку.

Милава с трудом сдерживала смех. Гном был такой маленький, такой смешной в своём гневе, что страх окончательно отступил.

– Ну, – сказал гном, поворачиваясь к ней. – Травы, говоришь, нужны?

– Да, – ответила Милава. – Для новых нитей.

Гном махнул рукой, и трава у корней дуба расступилась, открывая небольшую полянку, усыпанную мелкими серебристыми цветами.

– Вот, – сказал он. – Это то, что ты ищешь. Светлянка называется. Бабка твоя её больше всего любила. Говорила, нити из неё самые тёплые получаются.

Милава опустилась на колени, осторожно коснулась цветка. Он был мягкий, бархатистый и слабо светился в сумерках – тем самым золотистым светом, который она видела в бабушкином мотке.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо вам.

Гном фыркнул, отвернулся.

– Не благодари. Бабку твою уважал. Она одна сюда ходила, не боялась. Душу мне спасала... – он замолчал, будто сказал лишнее. – Ладно. Бери да уходи. И больше не приходи. Поняла?

– Поняла, – кивнула Милава, собирая цветы в подол платья.

– И мальчишке своему скажи, чтобы молчал, – гном грозно посмотрел на Смугляна. – А то, – он погрозил корявым пальцем, – прокляну!

Смуглян поднялся с травы, отряхнул штаны.

– Не бойтесь, – сказал он. – Я умею хранить чужие тайны. У меня работа такая.

Гном смерил его подозрительным взглядом, но спорить не стал.

Они вышли из сада, когда солнце уже почти село. Трава сомкнулась за их спинами, и воздух снова стал свежим и прозрачным.

У плетня их ждал Серко – ослик нетерпеливо перебирал копытами, радуясь, что хозяин вернулся.

– Спасибо, что проводил, – сказала Милава, не глядя на Смугляна.

– Всегда пожалуйста, – ответил он. – Если ещё куда пойдёшь – зови. Я... я помогу. И стараюсь больше ни на чьи дома не садиться.

Милава улыбнулась.

– Договорились.

Он запрыгнул в тележку, тронул вожжи. Серко чихнул напоследок и затрусил по дороге.

Милава осталась одна.

В подоле у неё лежали серебристые цветы. Тёплые, живые, почти светящиеся.

Она улыбнулась и пошла домой.

Цыплёнок под кофтой довольно пискнул.

– Всё будет хорошо, – сказала ему Милава. – Теперь всё будет хорошо.

Глава 14. Дракончик для Веси

Вернувшись из Забытого Сада, Милава заперлась в своей комнате и не выходила до самого вечера. Серебристые цветы – Светлянки, как назвал их Пыльный – лежали на столе, слабо мерцая в сумерках. Они были нежными, почти прозрачными, и от каждого исходило едва уловимое тепло.

Милава раскрыла бабушкин дневник на странице, где было описано, как превращать цветы в нити. Процесс оказался сложным. Нужно было высушить лепестки, перетереть их в пыльцу, смешать с особым составом из мёда, воска и речной воды – и только потом, читая специальный заговор, вытягивать нить.

– Это надолго, – вздохнула Милава, глядя на горку цветов.

Цыплёнок, который всё это время сидел на подушке, пискнул – мол, ничего не поделаешь, надо работать. Рыжик по-обыкновению устроился на подоконнике и наблюдал за птицами через окно. Ему не было никакого дела до бабушкиных рецептов.

А вот Шурш... Шурш выкатился из-под кровати, подкатился к столу и замер, глядя на Милаву своими маленькими глазками-бусинками. Он больше не был бесформенным комочком – за последние дни он расправился, обрёл лапки, ушки и даже коротенький хвостик, которым постоянно дёргал, выражая нетерпение.

– Ты чего? – спросила Милава.

Шурш шуршанул. Подкатился к лепестку, упавшему на пол, схватил его маленькими лапками и протянул Милаве.

– Ты... помогать собрался? – удивилась Милава и подсадила его на стол.

Шурш довольно зашуршал и принялся катать лепестки к краю стола, откуда их было удобно собирать.

Милава смотрела на это представление и не могла поверить. Шурш – тот самый, который и игрушкой-то по-настоящему никогда не был, тот, который появился только из-за того, что Милава не смогла распустить нити. Он сосредоточенно, деловито, перекатываясь с боку на бок – работал не покладая крошечных лапок.

Может, не просто так Милава не смогла распустить комочек нитей – он уже тогда обрёл характер. Уже тогда ожил.

– Спасибо, – сказала она. – Ты настоящий помощник.

Шурш зашуршал громче – кажется, от гордости.

Следующие два дня Милава почти не выходила из комнаты.

Она сушила лепестки на печи, перетирала их в ступке, шептала заговоры, которые помнила из бабушкиного дневника. Цветана несколько раз поднималась наверх, стучала в дверь, спрашивала, не случилось ли чего. Милава отвечала: «Я занята, мам. Потом». Цветана вздыхала и уходила, не настаивая.

Белка забегала несколько раз – посмотреть на процесс, но быстро теряла интерес и убегала обратно во двор, где её ждали Рыжик и погоня за сорняками.

А Шурш работал. Он подавал лепестки, подкатывал упавшие капли воска, даже пытался помешивать смесь в плошке, хотя получалось у него плохо – лапки слишком короткие.

– Ты чудо, – сказала Милава, когда нить наконец начала вытягиваться из плошки – тонкая, золотистая, светящаяся ровным, спокойным светом.

Шурш зашуршал и от удовольствия покатился по столу, чуть не сбросив плошку на пол.

Милава едва успела её поймать.

– Осторожнее, – рассмеялась она. – Не хватало ещё всё сначала начинать.

На третью ночь Милава наконец приступила к вязанию.

Она сидела при свете лучины, разложив перед собой бабушкину схему дракончика. Рядом лежал светящийся моток – новый, полный сил, готовый творить чудеса.

Шурш устроился у неё на коленях и внимательно следил за каждым движением. Рыжик, вопреки обыкновению, тоже не спал – он сидел на подоконнике и смотрел на спицы в Милавиных руках с необычным вниманием. Цыплёнок, как всегда, грелся у неё за пазухой.

– Ну, – сказала Милава, делая первую петельку. – Начнём.

Дракончик оказался сложным.

Бабушка не зря предупреждала: «С драконами осторожнее. У них характер огненный. Не для каждого». Нить то и дело норовила выскользнуть, петельки путались, а Милава чувствовала, как с каждой минутой силы уходят. Это было не просто вязание – это было сотворение.

Она вязала и думала о Тишке – о пятилетнем робком мальчонке ростом чуть выше стола. О том, как он боится темноты, как кашляет по ночам, как жмётся к матери, когда в комнате гаснет свеча. И о том, как Веся смотрела на неё с надеждой, когда просила о защитнике для маленького брата.

«Чтобы охранял», – вспомнила она бабушкины слова.

Милава вязала и вкладывала в каждую петельку это желание – чтобы Тишка не боялся. Чтобы он спал спокойно. Чтобы дракончик стал ему другом и защитником.

Шурш, чувствуя её напряжение, замер и не шевелился. Даже Рыжик притих.

А Милава вязала. Петелька за петелькой, ряд за рядом. Уже не глядя на схему – пальцы сами знали, куда вести нить, когда сделать узелок, когда добавить тепла.

К утру дракончик был готов.

Маленький, зелёный, с золотистыми крыльями и янтарными глазами-бусинками. Он лежал на столе, свернувшись калачиком, и казался просто игрушкой – красивой, но обычной.

Милава смотрела на него, боясь дышать.

– Живой? – прошептала она.

Дракончик не двигался.

– Пожалуйста, – сказала Милава. – Пожалуйста, оживи.

Она протянула руку, коснулась его. Он был тёплым. Тёплым – как цыплёнок в ту первую ночь, как мышонок для Белки, как Рыжик, когда только родился.

Дракончик открыл глаза.

Янтарные бусинки блеснули в свете лучины. Он поднял голову, огляделся, чихнул – и из его крошечного носа вылетели три искры. Маленькие, золотистые, они рассыпались по столу и погасли, не причинив вреда.

– Ты... – Милава прижала руку к груди. – Ты живой!

Дракончик чихнул ещё раз. Потом встал на лапки, расправил крылья, оглядел комнату – и вдруг взлетел.

Милава ахнула. Шурш шуршанул, сверкнул коротким хвостиком и забился под кровать. Рыжик спрыгнул с подоконника, прижал уши и уставился на летающего дракончика с изумлением и подозрением.

А дракончик кружил под потолком, чихал искрами и, кажется, был совершенно счастлив.

– Иди сюда, – позвала Милава, протягивая руку.

Дракончик послушно спланировал вниз, сел на её ладонь, сложил крылья и уставился на неё янтарными глазами. В них читалось любопытство. И благодарность.

– Как же тебя назвать? – задумалась Милава.

Дракончик чихнул. Искры брызнули во все стороны.

– Искрик, – сказала Милава. – Будешь Искрик.

Дракончик довольно чихнул и принялся изучать свои крылья, то и дело спотыкаясь и кувыркаясь.

Веся прибежала в тот же день, как только Милава передала с Белкой весточку.

Она влетела во двор запыхавшаяся, растрёпанная, с горящими глазами.

– Получилось? – спросила она, не успев даже поздороваться. – Он живой? Дракончик?

– Получилось, – улыбнулась Милава и протянула ей маленький узелок, завязанный из холщовой тряпицы.

Веся развернула его дрожащими руками.

И замерла.

Искрик сидел на тряпице, вертел головой и с любопытством разглядывал Весю. Он чихнул – искры брызнули в стороны – и Веся ахнула.

– Он... он настоящий, – прошептала она. – Милава, он настоящий!

– Настоящий, – кивнула Милава. – Он чихает искрами, но они не опасные. Я проверила.

Веся сжала дракончика в ладонях, прижала к груди. Глаза у неё блестели – вот-вот заплачет.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Спасибо. Ты даже не представляешь, что ты для нас сделала.

– Иди уже, – рассмеялась Милава. – Отнеси Тишке. Пусть познакомятся.

Веся кивнула и побежала домой, не оглядываясь.

А вечером, уже затемно, к Милаве прибежал Тишка – маленький, худенький, с огромными глазами и кашлем, который никак не проходил. Он держал в руках Искрика и улыбался так широко, что Милава увидела все его молочные зубы.

– Он мой друг, – сказал Тишка серьёзно. – Он будет меня охранять. И я теперь ничего не боюсь.

Милава присела на корточки, заглянула ему в глаза.

– Главное – ты сам верь, что он тебя охраняет, – сказала она. – И тогда всё будет хорошо.

Тишка кивнул, прижал дракончика к груди и убежал обратно.

Милава смотрела ему вслед и чувствовала, как в груди разливается тепло. Не то, от нитей – другое. Настоящее, живое, от того, что её дар приносит радость.

– Всё правильно, – шепнула она цыплёнку. – Всё правильно.

Цыплёнок пискнул.

А Шурш выкатился из-за угла, посмотрел на Милаву и довольно зашуршал.

Рыжик, который всё это время сидел на крыльце и делал вид, что ему нет никакого дела до чужих дракончиков, наконец не выдержал, спрыгнул вниз и посмотрел на калитку, за которой скрылся мальчик.

– Поздно, – засмеялась Милава. – Улетел твой друг.

Рыжик обиженно фыркнул и ушёл в дом.

А Милава осталась на крыльце, глядя в звёздное небо, и чувствовала, что сегодняшний день был хорошим.

Очень хорошим.

Глава 15. Гнев Яромилы

Следующие два дня в доме Милавы царило спокойствие.

Веся прибегала ещё дважды – сначала рассказать, что Тишка впервые за долгое время проспал всю ночь без кошмаров, а потом – чтобы показать Искрика, который уже вовсю летал по избе и чихал искрами на домашних. Веся смеялась, рассказывая, как мать сначала испугалась, а потом привыкла и даже пригрозила дракончику, что если он подпалит занавески, она его в печку посадит.

– А он обиделся и чихнул на неё, – хохотала Веся. – Но искры были маленькие, никто не пострадал.

Милава слушала и улыбалась. На душе было легко.

Она уже начала думать, что всё обойдётся, что люди в деревне примут её дар, как когда-то приняли бабушкин. Что страхи и предрассудки останутся где-то на задворках, не касаясь её и тех, кто ей дорог.

Как же она ошибалась.

Яромила пришла на третий день.

Милава сидела на крыльце, перебирала бабушкины схемы и пыталась решить, что вязать дальше. Рыжик грелся на солнышке, свернувшись калачиком у её ног. Цыплёнок, как всегда, сидел у неё за пазухой. Шурш шуршал в малиннике – он любил это место и мог проводить там часы, катаясь под кустами.

– Выходи! – раздался вдруг крик от калитки. – Выходи, ведьмино отродье!

Милава вздрогнула. Рыжик вскочил, зашипел. Цыплёнок тревожно пискнул.

Яромила стояла у калитки – красная, растрёпанная, с горящими глазами. В руках у неё был узелок, который она трясла перед собой, как знамя.

– Ты что это наделала?! – закричала она, врываясь во двор. – Ты что это сотворила, колдунья?! Моего сына, моего Тишку... ты его... ты его этой... этой тварью околдовала!

Милава встала, чувствуя, как ноги становятся ватными.

– Никого я не околдовывала, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Я связала дракончика. Чтобы он охранял Тишку. Чтобы ему не снились кошмары.

– Молчать! – Яромила развязала узелок и вытряхнула из него Искрика. Дракончик упал на землю, жалобно пискнул, попытался взлететь, но крыло подвернулось. – Твоя бесовщина! Твои живые игрушки! Ты как бабка своя! Та тоже вязала, тоже чудила, а потом сгорела в своём сарае! И тебя туда же дорога! Не хватало, чтобы и мой Тишка из-за тебя пострадал!

Милава почувствовала, как кровь отливает от лица. Слова Яромилы били больнее, чем пощёчины.

– Искрик не опасен, – сказала она, стараясь сохранять спокойствие. – Он чихает искрами, но они маленькие, они не могут ничего поджечь. И Тишке он помогает...

– Помогает?! – взвизгнула Яромила. – Мой сын теперь с этой тварью спит, разговаривает с ней, как с живой! Он даже меня слушаться перестал! Это всё твоё колдовство!

Она подняла ногу, чтобы наступить на Искрика.

– Не надо! – закричала Милава и бросилась вперёд, прикрывая дракончика собой.

Искрик пискнул и спрятался у неё в ладонях.

– Ты... ты защищаешь эту бесовщину? – Яромила отступила на шаг, но глаза её горели ещё сильнее. – Ты такая же, как твоя бабка! Такая же! Вся в неё! И кончишь так же – в огне!

– А ну стоять! – раздался от калитки голос Цветаны.

Милава обернулась. Мать стояла у плетня, бледная, сжав губы, и смотрела на Яромилу тяжёлым взглядом.

– Не смей трогать мою дочь, – сказала Цветана. – И не смей говорить про мою свекровь. Златослава была хорошим человеком. Лучше, чем многие.

– Хорошим? – Яромила повернулась к ней. – А кто её ведьмой называл? Кто говорил, что её игрушки – это нечисть? Ты сама, Цветана! Ты сама первой бежала к старосте жаловаться!

Цветана побледнела ещё сильнее, но промолчала.

Милава смотрела на мать и не узнавала её. Она жаловалась? На бабушку? На свою собственную свекровь?

– Не смей трогать дракончика, – сказала Милава, вставая. – Я его связала. Я несу за него ответственность. И если вы его тронете, я... я пойду к старосте сама. Расскажу, как вы грозились убить живую душу.

– Живую душу? – Яромила засмеялась – зло, нервно. – Это просто игрушка, девка! Просто вязаная тряпка! Никакая это не душа! Это бесовщина! И ты это знаешь!

– А ты откуда знаешь? – раздался тихий, спокойный голос.

Все обернулись. На дороге стоял Доброжир – муж Яромилы, пекарь. Он был бледен, под глазами залегли тени, и выглядел он усталым и старым.

– Доброжир, – начала Яромила, – ты только посмотри...

– Я всё видел, – перебил он. – И слышал. Иди домой.

– Но...

– Я сказал – иди домой.

Голос у него был негромкий, но в нём чувствовалась такая сила, что Яромила замолчала. Она посмотрела на мужа, на Милаву, на Цветану, потом развернулась и пошла к калитке.

У плетня остановилась, обернулась.

– Ещё пожалеешь, – сказала она Милаве. – Ты и твои игрушки. Ещё пожалеешь.

И ушла.

Доброжир постоял ещё немного, глядя ей вслед. Потом повернулся к Милаве.

– Прости её, – сказал он устало. – Она... она не со зла. Просто боится.

– Чего боится? – спросила Милава.

Доброжир помолчал.

– Всего, – сказал он наконец. – Всего, что не понимает. И всего, что напоминает ей о... – он запнулся, не договорил.

– О чём? – настаивала Милава.

– О Златославе, – тихо сказал Доброжир. – Они когда-то дружили. И вязали вместе. Яромила была ученицей твоей бабушке. А потом... потом у Яромилы перестало получаться. И Златослава ей что-то такое сказала... про дар. Или его отсутствие. Яромила разозлилась и бросила вязать. И до сих пор не может простить Златославины слова.

Он вздохнул, покачал головой.

– Ты не бойся её. Она словами страшна, а делами – нет. Я присмотрю.

И он ушёл, оставив Милаву одну во дворе.

Цветана, которая всё это время стояла у плетня, шагнула к дочери, но не обняла. Только посмотрела долгим, тяжёлым взглядом.

– Я не знала, что ты жаловалась на бабушку, – сказала Милава.

Цветана опустила глаза.

– Давно это было, – ответила она. – И я... я жалею.

– Но ты же боишься того же самого теперь? Меня?

Цветана промолчала.

И это молчание было хуже любых слов.

Милава вернулась в комнату, закрыла дверь и села на кровать.

Искрик сидел на её ладони, взъерошенный, обиженный, и чихал искрами – маленькими, беспомощными.

– Всё хорошо, – сказала Милава, гладя его пальцем по голове. – Всё хорошо.

Но сама она в это не верила.

Цыплёнок вылез из-за пазухи, подошёл к Искрику, пискнул – успокаивающе, тепло. Рыжик запрыгнул на кровать, свернулся рядом. Шурш выкатился из малинника и замер у ног. Они были рядом. Все они. Но Милава чувствовала – что-то сломалось. Что-то, что нельзя было починить ни словами, ни даже вязаными игрушками.

Она лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как за стеной плачет Белка – напуганная криками Яромилы.

– Я не брошу, – прошептала Милава в темноту. – Я не брошу. Но почему так больно?

Цыплёнок прижался к её щеке. Рыжик замурлыкал. Шурш зашуршал тихо-тихо, как умел только он.

Искрик чихнул в последний раз и заснул у неё на ладони.

А Милава всё смотрела в потолок и ждала утра.

Глава 16. Отцовский разговор

После той страшной сцены с Яромилой в доме надолго поселилась тяжёлая, давящая тишина. Но Милава заметила и кое-что ещё: мать стала смотреть на неё странно. Не так, как раньше – с осуждением или страхом. Теперь в её взгляде было что-то другое. Будто Цветана хотела что-то сказать, но не решалась. Милава несколько раз пыталась спросить, но мать только отмахивалась, прятала глаза и уходила на кухню.

Однажды, когда Милава застала её за этим занятием – стояла у окна, смотрела в пустоту и теребила край фартука, – она всё же решилась:

– Мам, что с тобой? Ты какая-то...

Цветана вздрогнула, обернулась. Губы её дрожали.

– А что со мной? – голос у неё был резкий, незнакомый. – Всё нормально. Всё как всегда.

– Но ты смотришь на меня так, будто...

– Будто что? – перебила Цветана. – Будто я из-за тебя теперь с людьми разговаривать не могу? Будто мне в глаза смотрят и отворачиваются? Будто даже те, кто раньше за стол приглашали, теперь за версту обходят? Я с Яромилой двадцать лет знакома была! Двадцать лет! И теперь она на меня даже не смотрит! Из-за тебя! Из-за твоих игрушек!

Она замолчала, тяжело дыша. Потом вдруг сникла, прижала руки к лицу.

– Прости, – сказала она глухо. – Я не это хотела...

– А что ты хотела? – тихо спросила Милава.

Цветана не ответила. Она развернулась и ушла в спальню, оставив дочь одну посреди кухни.

Милава стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри всё замирает. Мать боялась. Не её – того, что о них скажут. Того, что они станут изгоями. И, кажется, была готова пожертвовать дочерним даром ради спокойствия.

Цыплёнок под кофтой тихо пискнул. Сочувственно. И прижался к её груди. Словно говорил: «Держись».

Следующие несколько дней Милава почти не вязала. Игрушек у неё и так было уже много, а с первой заказчицей – Весей – вышла такая беда, что пробовать снова не хотелось. Она помогала матери по хозяйству, возилась с Белкой, ходила в лес за ягодами. Руки скучали по спицам, но она заставляла себя не думать об этом.

В один из вечеров, когда Милава и Белка вернулись из леса с полными корзинами земляники и черники, Ладисвет встретил их у калитки.

– Милава, – сказал он, пряча глаза. – Пойдём на реку. У меня там сети запутались, никак не распутаю. А у тебя пальцы тонкие, может, справишься.

Милава удивилась – отец никогда не просил её о помощи с сетями. Но спорить не стала, поставила корзину и пошла за ним.

Река в этот час была спокойной, гладкой, будто зеркальной. Солнце уже клонилось к закату, и вода наливалась розовым и золотым. Ладисвет молча отвязал лодку, помог дочери забраться, оттолкнулся веслом от берега.

Они выплыли на середину.

Сети, о которых говорил отец, мирно лежали на дне лодки – даже не запутанные, а аккуратно свёрнутые.

– Пап, – осторожно сказала Милава. – Ты говорил...

– Знаю, – перебил Ладисвет. – Нет там никаких сетей. Я хотел с тобой поговорить. Так, чтобы никто не мешал.

Он помолчал, глядя на воду. В сгущающихся сумерках его лицо казалось высеченным из камня – твёрдое, неподвижное, но глаза... глаза были старыми, усталыми, полными боли.

– Милава, – сказал он наконец. – Ты должна уничтожить все игрушки, которые связала.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

– Что?

– Уничтожить, – повторил он. – Сжечь. Утопить. Не важно. Главное – чтобы их не было в нашем доме.

– Но почему?! – голос Милавы сорвался. – Пап, они же живые! Они мои...

– Они опасны! – Ладисвет ударил кулаком по борту лодки. – Ты не слышишь, что ли, что люди говорят? По деревне молва пошла, будто ты распоряжаешься душами мёртвых! Будто ты ведьма, как твоя бабка! А ведь Златославу хотели изгнать! Ты знаешь об этом? Хотели, да не успели – сгорела раньше!

Милава замерла. Она знала, что бабушку боялись. Но чтобы изгнать...

– И ты думаешь, нас тоже... – начала она.

– Я думаю, что мы можем потерять всё, – перебил отец. – Дом, хозяйство, место в деревне. Белку могут не взять в школу, когда придёт время. Ты подумала об этом? О том, что из-за твоих игрушек пострадают все?

Милава молчала. Она смотрела на отца и не узнавала его. Всегда спокойный, немногословный, он сейчас был другим – напуганным, злым, отчаявшимся.

– Я не могу их убить, – сказала она тихо. – Они живые, папа. Как ты не понимаешь?

– Понимаю, – Ладисвет опустил голову. – И мне тоже жаль. Но другого выхода нет. Староста уже собирает сход, говорят. Если до этого дойдёт... они не станут разбираться, кто прав, кто виноват. Просто изгонят.

– И что ты предлагаешь?

– Отнеси их в лес. В глушь. Туда никто не ходит. Там они будут в безопасности. И мы – тоже.

Милава покачала головой:

– А Белка? Её мышонок? Ты хочешь, чтобы она опять не спала ночами? Чтобы кошмары вернулись?

– Белка должна научиться справляться со страхами сама, – твёрдо сказал Ладисвет. – Нельзя всю жизнь опираться на костыли. Она вырастет, и тебя рядом не будет. Что тогда?

Милава хотела возразить, но поняла – он прав. Не в том, что касалось костылей, а в том, что выбора у неё нет. Если она не уберёт игрушки, пострадает вся семья. И она не могла этого допустить.

– Ладно, – сказала она, глядя в воду. – Ладно. Я отнесу их в Забытый Сад.

Ладисвет хотел что-то добавить, но промолчал. Он поднял вёсла, и лодка медленно поплыла обратно к берегу.

Всю дорогу Милава молчала. Она смотрела на воду, на вечернее небо, на тёмные силуэты деревьев. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я должна их спасти. Должна».

Ночью она не спала.

Лежала в темноте, прижимая к себе цыплёнка, и слушала, как дом вздыхает во сне. Рыжик свернулся у неё в ногах, Шурш притаился под подушкой, а синичка спала на шкафу, спрятав голову под крыло.

Милава ждала рассвета.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь ставни, она тихонько встала, оделась, взяла корзину. Потом – самое трудное – подошла к кровати Белки, осторожно заглянула под подушку. Мышонок Ушастик спал, свернувшись калачиком, и слабо посапывал.

– Прости, – прошептала Милава и переложила его в корзину.

Потом собрала остальных: Рыжик не сопротивлялся, только смотрел на неё своими зелёными глазами, будто всё понимал. Синичка проснулась, испуганно чирикнула, но дала взять себя в руки. Шурш зашуршал, но послушно забрался в корзину, свернулся комочком и затих. Искрика она усадила последним, а потом накрыла корзину тряпицей.

Цыплёнка Милава оставила за пазухой. Он – единственный, кто всегда будет с ней.

На рассвете, когда деревня ещё спала, Милава вышла из дома с корзиной в руках. Не оглядываясь.

Глава 17. Забытый сад. Встреча

Милава брела по утренним улочкам, слушая, как в отдалении перекликаются петухи да изредка доносится плеск вёсел – это рыбаки выходили на реку.

Корзина была тяжёлой. Не столько от игрушек, сколько от тяжести на душе. Она шла и боялась обернуться – вдруг не выдержит, вдруг побежит обратно.

Тропинку к Забытому Саду Милава не забыла, как и не забыла как они ходили здесь со Смугляном, когда он помогал ей собирать травы. Сейчас он, наверное, спал. Или уже развозил письма. Хорошо, что не видел её в таком состоянии.

Звери в корзине сидели тихо. Даже Рыжик, который обычно норовил выскочить и убежать, сейчас замер и только изредка вздыхал. Будто понимал свою участь. Шурш вообще не высовывался – только шуршал иногда, напоминая о себе.

Милава подошла к плетню, за которым начинался сад, и вдруг услышала голоса.

Один был знакомым – ворчливый, скрипучий, явно принадлежал Пыльному. Он кем-то командовал, сыпал ругательствами и, кажется, топал ногой.

Милава забыла о печали. Любопытство пересилило. Она осторожно углубилась в заросли, пробираясь к источнику звука – к старому дубу.

То, что она увидела, заставило её замереть на месте.

У дуба, рядом с пнём – домом Пыльного, – стояли двое парней. Один – Смуглян, второй – Молчан, сын лесника. Они устанавливали новенький деревянный домик – аккуратный, с крылечком и резными наличниками. От него пахло свежей древесиной.

Пыльный бегал вокруг, размахивал руками и кричал:

– Левей! Левей, говорю! Нет, правей! Совсем безрукие, что ли?! Это вам не письма разносить! Тут тонкая работа!

Смуглян пытался разбавить обстановку шутками:

– Пыльный, а ты уверен, что тебе не нужен второй этаж? Балкон? Мы можем...

– Молчать! – рявкнул гном. – Ты мне крышу на старом доме сломал, теперь хочешь новый испортить? Я тебя, почтальон недоделанный, в лягушку превращу!

– А вы умеете? – поинтересовался Смуглян.

– Научусь! – пригрозил Пыльный.

Молчан, как обычно, молчал. В его русых нечёсаных волосах торчала веточка с засохшим жёлудем, и весь он выглядел так, будто только что вылез из леса. Он ловко прилаживал доски, не обращая внимания на ворчание гнома.

Милава не удержалась и шагнула вперёд.

– Что здесь происходит?

Смуглян обернулся, увидел её – и выронил доску, которую держал в руках. Доска с глухим стуком приземлилась на ногу Пыльному.

Гном взвыл, подскочил, пнул Смугляна в голень, но тому было не больно – зато Пыльный не удержался на ногах и плюхнулся в траву.

– Вот! – заорал он, вставая и отряхиваясь. – Вот что бывает, когда сюда приходят люди! Сломал дом, теперь калечит хозяина!

Молчан кивнул Милаве в знак приветствия. Смуглян наконец пришёл в себя, отряхнул руки и улыбнулся – той самой тёплой, робкой улыбкой, от которой у Милавы каждый раз замирало сердце.

– Привет, – сказал он. – Ты чего так рано?

– Я... – Милава запнулась. – Я хотела...

Она подняла корзину, и Смуглян заглянул внутрь. Увидел зверей. Улыбка сползла с его лица.

– Отец сказал убрать их из дома, – глухо сказала Милава. – Пока не пришёл староста. Пока нас не изгнали.

Она рассказала всё: про разговор с отцом на лодке, про страх родителей, про то, что выбора нет. Про то, что игрушки – не просто нитки, что в них есть души. Что она не может их убить, поэтому несёт сюда, в Забытый Сад, где их никто не тронет.

Пока она говорила, из-под тряпки высунулся Искрик. Он огляделся, чихнул искрами и уставился на Пыльного с большим интересом. Молчан, заметив дракончика, прищурился, но ничего не сказал.

– Я слышал от Ковыля, – тихо сказал Смуглян, когда Милава замолчала. – Он рассказывал про души, которые вселяются в вещи. Созданные людьми с великим даром. Только вот как понять, чья душа в игрушке?

– А зачем это знать? – спросила Милава.

– Чтобы понять, живая она или нет. Настоящая.

Молчан вдруг проявил интерес. Он шагнул ближе, заглянул в корзину.

– Я бы хотел, чтобы души умерших были где-то рядом, – сказал он тихо. Голос у него оказался низким, мягким, совсем не таким, как ожидала Милава. – Чтобы можно было с ними поговорить. Хотя бы иногда.

Милава посмотрела на него. Поняла. Он кого-то потерял. Наверное, мать. В деревне говорили, что жена лесника умерла, когда Молчан был маленьким.

Она хотела что-то сказать, но тут вмешался Пыльный.

Гном, который всё это время притих и внимательно слушал, вдруг усмехнулся:

– Души? – он подошёл к корзине, заглянул внутрь. – Нет, девка, не души это. Духи. Обычные деревенские духи. Те, которых вы молоком задабриваете да хлебом угощаете. Я их всех знаю.

В подтверждение его слов, игрушки зашевелились. Рыжик вылез первым, спрыгнул на землю, потянулся и принялся умываться. Синичка взлетела и уселась на веточку, торчащую из волос Молчана. Тот даже не пошевелился. Мышонок Ушастик выбрался следом, обнюхал землянику, растущую между корнями дуба, и с аппетитом начал её есть. А Искрик, окончательно осмелев, взлетел и принялся изучать новый домик Пыльного, чихая искрами от восторга.

– Видите? – Пыльный развёл руками. – Никаких душ. Простые духи. Хорошие, добрые. Им тут понравится.

Милава почувствовала, как с плеч сваливается огромная тяжесть. Не души. Духи. Она просто... приютила несколько местных духов.

– Но деревенские этого не знают, – заметил Смуглян. – Им нужны доказательства. А без них они будут бояться.

Он посмотрел на Милаву.

– Надо идти к Ковылю, – сказал он. – Он мудрый, он знает, что делать.

Молчан кивнул, поддерживая.

– Пойдём, – сказал он.

– А как же дом? – возмутился Пыльный. – Вы же не достроили! Бросите меня, старого, с недостроенным домом?

– Мы вернёмся, – пообещал Смуглян. – Как только разберёмся с делами.

– И зверей моих не трогайте, – добавила Милава. – Они здесь будут, в безопасности. Вы присмотрите?

Пыльный насупился, но потом вздохнул, махнул рукой:

– Ладно. Присмотрю. Но только если вы вернётесь и доделаете! А то я один не справлюсь.

– Вернёмся, – сказал Смуглян. – Обещаю.

И они втроём – Милава, Смуглян и Молчан – пошли к Ковылю.

Глава 18. Мудрость Ковыля

Дом Ковыля стоял на самом краю деревни, у самой реки, там, где ивовые ветки свисали до самой воды, а старые берёзы шелестели листвой даже в безветренную погоду. Изба была маленькая, но крепкая, крытая почерневшим от времени тёсом, с резными наличниками, которые когда-то вырезал сам Ковыль – ещё молодым, ещё полным сил. Теперь они покосились, кое-где потрескались, но старец не спешил их менять. «Пусть живут, сколько могут, – говорил он. – Как и я».

Рядом с крыльцом стояла старая скамья, вытертая до блеска спинами тех, кто приходил к Ковылю за советом. Говорили, что на этой скамье сиживал сам староста, когда не мог принять решение. И кузнец Стоян, когда спорил с женой. И даже Ладисвет, когда впервые задумался о долге перед Дубравой.

Сегодня на скамье сидели трое: Милава, Смуглян и Ковыль. А Молчан устроился недалеко на траве.

Ковыль, как всегда, курил свою старую трубку, пуская колечки дыма в вечернее небо. Солнце уже садилось, окрашивая реку в багровые и золотые тона, и в этом свете лицо старца казалось высеченным из старого дерева – морщинистое, мудрое, с глубокими провалами глаз, в которых, однако, теплилась искра жизни.

– Ну, – сказал он, выпуская очередное колечко. – Рассказывайте, что привело вас ко мне.

Смуглян переглянулся с Милавой. Она кивнула – давай, говори ты.

И Смуглян начал. Рассказал про игрушки, про то, как Милава вязала их, как они оживали, как Пыльный в Забытом Саду признал в них духов. Рассказал про отцовский разговор на лодке, про угрозу изгнания, про страх, поселившийся в доме Ладисвета.

Ковыль слушал молча, не перебивая, только иногда кивал. Дым от трубки вился над его головой тонкими струйками, и казалось, что он уносит слова куда-то в небо.

– Хм, – сказал он, когда Смуглян замолчал. – Духи, значит. А не души.

– Пыльный сказал, – подтвердила Милава. – Он их всех знает.

Ковыль помолчал, потом перевёл взгляд на неё – долгий, внимательный, почти пронизывающий.

– А ты сама что думаешь, внучка? – спросил он. – Чувствуешь разницу?

Милава опустила глаза.

– Я не знаю, – призналась она. – Они все для меня... живые. Рыжик – озорной, Шурш – шумный, Искрик – огненный. Но цыплёнок... – она прижала руку к груди, где под кофтой грелся её первый зверёк. – Цыплёнок другой. Я не могу объяснить, но он... теплее. Глубже. Будто внутри него кто-то есть. Кто-то, кто понимает больше, чем может показать.

Ковыль кивнул.

– Дар твоей бабки – он не простой, – сказал он. – Златослава умела не только вязать. Она умела чувствовать. Тех, кто потерялся. Тех, кто не мог уйти. Она давала им второй шанс.

Милава подняла голову.

– Вы знали?

– Знал, – Ковыль выбил трубку о перила. – Мы с ней часто говорили. О жизни, о смерти, о том, что между ними. Она боялась своего дара. Боялась, что однажды не справится.

– И она не справилась? – спросил Смуглян тихо.

Ковыль посмотрел на него долгим взглядом.

– Она сгорела в своём сарае, – сказал он. – И никто не знает почему. Но я знаю одно.

Он встал, опираясь на клюку, и прошёлся по крыльцу. Спина у него была прямая, несмотря на годы, и в этом движении чувствовалась былую силу.

– Твоя бабка была добрее, чем мы заслуживали, – сказал он, глядя на закат. – А умерла она не потому, что вязала. А потому, что кто-то не хотел, чтобы она жила.

В тишине, наступившей после этих слов, было слышно, как стрекочут кузнечики в траве.

– Что вы имеете в виду? – спросила Милава, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Ковыль медленно повернулся к ней.

– За месяц до пожара Златослава пришла ко мне. Она была сама не своя. Говорила, что чувствует чей-то взгляд. Что кто-то следит за ней. Что по ночам она слышит шаги у сарая.

– Она боялась? – прошептала Милава.

– Она не боялась огня, – ответил Ковыль. – Она боялась человека. Того, кто хотел ей навредить. Но не знала, кто это. И не успела узнать.

Милава сидела, не в силах пошевелиться. В голове крутились обрывки воспоминаний – бабушка, задергивающая шторы на окнах, бабушка, вздрагивающая от каждого стука в дверь, бабушка, которая перестала ходить на деревенские праздники.

– Я помню, – сказала она тихо. – Перед пожаром она стала другой. Раньше она всегда была весёлой, шутила, пела. А потом... замкнулась. Мама говорила, это потому что бабушка старенькая. Устаёт быстро.

– Это был страх, – Ковыль покачал головой. – Настоящий, животный страх. Она боялась не за себя – за вас. За тебя, за Белку, за Цветану. За сына. Говорила, что, если с ней что-то случится, вы останетесь одни. Без защиты.

Смуглян взял Милаву за руку – молча, просто сжал пальцы, давая понять, что он рядом. Молчан, который всё это время сидел на траве у крыльца, поднял голову и посмотрел на Ковыля.

– Вы думаете, её убили? – спросил он. Голос у него был тихий, но твёрдый.

Ковыль долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на заходящее солнце.

– Я думаю, – сказал он, – что в нашей жизни мало случайностей. Очень мало. Пожар начался ночью, когда все спали. Дверь в сарай была заперта снаружи. Кто-то хотел, чтобы она не вышла.

– Но она могла бы выйти через окно, – возразила Милава.

– Окна были маленькие, – покачал головой Ковыль. – Для кошки – пролезть, для человека – нет. Златослава знала это. Она не пыталась спастись. Она пыталась спасти вас.

Милава вспомнила. Бабушкин сарай – маленькие оконца под самой крышей, куда даже голова не пролезала. И дверь, которую всегда оставляли открытой, потому что в сарае было душно.

– Кто? – спросила она. – Кто это сделал?

Ковыль покачал головой.

– Не знаю, внучка. Златослава не называла имён. Может, не знала сама. А может, боялась, что я не поверю. Но она говорила, что зависть – страшная сила. Что она может превратить друга во врага, а соседа – в убийцу.

Милава почувствовала, как холодок пробегает по спине.

– Вы думаете, это кто-то из своих? – спросила она.

– Кто-то, кто жил рядом, – ответил Ковыль. – Кто-то, кто завидовал её таланту. Кто-то, кто хотел, чтобы её не стало.

Он помолчал, а потом добавил:

– Ты должна узнать правду, Милава. Не только ради себя – ради бабушки. И ради тех, кто ещё может пострадать.

– Но с чего начать? – растерянно спросила Милава.

– Начни с того, что помнишь, – посоветовал Ковыль. – Кто чаще других бывал в вашем доме? Кто интересовался бабушкиным вязанием? Кто просил её научить? А потом перестал? Кто злился, когда у него не получалось?

Милава задумалась. В голове всплывали лица – соседки, подруги бабушки, женщины, которые приходили к ней за советом. И вдруг – одно лицо. Яромила.

– Яромила, – сказала она вслух. – Она училась у бабушки вязать. А потом бросила. Доброжир говорил... говорил, что у неё не получалось.

Ковыль кивнул.

– Было дело. Яромила очень хотела быть лучшей. На ярмарках её вещи всегда проигрывали Златославиным. Она злилась, завидовала. Но чтобы убить...

– Она способна, – тихо сказал Молчан.

Все обернулись к нему.

– Я видел её, – продолжал лесничий. – В ночь пожара. Она шла от вашего дома. Быстро, почти бегом. Я тогда подумал – может, помогала тушить? Но она была... странная. Растрёпанная, бледная. И платье... на платье были пятна.

– Какие пятна? – спросил Смуглян.

– Тёмные, – ответил Молчан. – Я тогда не придал значения. Думал, может, сок или что. А теперь...

Он замолчал.

Милава смотрела на него, не веря своим ушам. Молчан видел Яромилу. В ночь пожара. С пятнами на платье.

– Почему ты не сказал раньше? – спросила она.

– Не думал, что это важно, – пожал плечами Молчан. – Думал, просто совпадение. И отец велел молчать – не в свои дела не лезь. А теперь...

– Теперь другое дело, – закончил за него Ковыль. – Теперь у нас есть ниточка. Тонкая, но ниточка.

– Ниточка, – эхом повторила Милава. – Как в моём вязании.

Ковыль усмехнулся.

– Судьба любит такие совпадения, внучка. Может, это знак?

Милава встала. Ноги дрожали, но голос был твёрдым.

– Я найду правду, – сказала она. – Ради бабушки. Ради себя. Ради тех, кто ещё может пострадать.

– Мы поможем, – сказал Смуглян, поднимаясь следом.

Молчан кивнул, не вставая с травы.

– Я тоже. Если нужен буду – зови.

Ковыль посмотрел на них троих – молодых, решительных, готовых идти вперёд, несмотря на страх.

– Берегите себя, – сказал он. – И друг друга. Правда – она сильная. Но и опасная. Тот, кто её боится, может сделать всё, чтобы она не вышла наружу.

– Мы справимся, – сказала Милава.

– Я знаю, – Ковыль улыбнулся. – Ты в неё пошла, внучка. В Златославу. Такая же упрямая. И такая же добрая.

Он протянул руку и погладил её по голове, как когда-то, в детстве.

– Иди, – сказал он. – И помни: я всегда здесь. Если что – приходи.

Милава кивнула, развернулась и пошла к калитке. Смуглян догнал её, взял за руку. Молчан остался сидеть на траве, глядя на закат.

Они вышли на дорогу. Вдалеке виднелись огоньки деревни – там, где жили люди, которые не знали правды. Или не хотели знать.

Цыплёнок под кофтой Милавы тихо пискнул.

– Да, – сказала она. – Я знаю. Начинается самое трудное.

Она посмотрела на Смугляна. Тот сжал её пальцы в ответ.

– Вместе, – сказал он.

– Вместе, – повторила Милава.

И они пошли в темноту, навстречу огням деревни, где их ждали не только ответы, но и опасность. И правда, которая могла всё изменить.

Глава 19. Следы на пепелище

Утро выдалось серое, хмурое. Небо затянуло низкими облаками, и воздух стал тяжёлым, влажным – вот-вот должна была разразиться гроза. Милава стояла у окна, глядя на пустую улицу, и чувствовала, как внутри поднимается тупая, ноющая боль.

Три дня прошло с тех пор, как они говорили с Ковылём.

Три дня она ходила по дому, как тень, перебирала бабушкины схемы, смотрела на пустую корзину, где раньше лежали её игрушки. Родители молчали. Цветана избегала её взгляда. Ладисвет уходил на реку затемно и возвращался, когда уже темнело.

Только Белка иногда забегала в комнату, садилась на край кровати и молча смотрела на сестру. Ушастика у неё больше не было, но Белка не плакала, не просила вернуть. Она просто стала тихой. Слишком тихой для своей обычной весёлой непоседливости.

– Белка, – позвала Милава. – Ты как?

– Нормально, – ответила сестра, глядя в пол.

– Ты спишь?

– Сплю.

– Кошмары?

Белка промолчала. Это было хуже любого ответа.

Милава подошла, обняла её, прижала к себе. Белка не сопротивлялась, но и не обняла в ответ. Просто замерла, будто каменная.

– Я всё исправлю, – прошептала Милава. – Обещаю.

Белка ничего не сказала.

В полдень, когда Цветана ушла к соседке, а Ладисвет был на реке, к Милаве пришёл Смуглян.

Он не стучал, не звал – просто появился у калитки, опёрся на плетень и ждал. Милава увидела его в окно, вышла на крыльцо.

– Пришёл, – сказала она.

– Пришёл, – кивнул он. – Молчан уже там.

– Где?

– На пепелище. Ждёт нас.

Милава почувствовала, как внутри что-то сжалось. Они договаривались вчера – найти время, когда никого не будет дома, и осмотреть место старого пожара. Там, за сараем, где когда-то было бабушкино «царство».

– Идём, – сказала она.

Они пошли через огород, мимо кривого дровяника, мимо пустого места, где когда-то стоял бабушкин сарай. Земля здесь была чёрная, выжженная, даже спустя пять лет трава росла плохо — тонкая, бледная, будто земля помнила огонь.

Молчан уже был там. Он сидел на корточках у обгоревшего бревна и водил пальцем по пеплу. Увидев Милаву и Смугляна, поднялся, кивнул.

– Я тут прошёлся, – сказал он тихо. – Нашёл кое-что.

Он показал рукой на груду обгоревших досок, сложенных в стороне. За ними, присыпанное землёй и золой, лежало что-то маленькое, железное.

Милава подошла ближе, опустилась на колени.

Шкатулка.

Она была старая, покрытая ржавчиной, но ещё крепкая. Когда-то, наверное, красивая – с узорами, с затейливой крышкой. Теперь она почернела от копоти, но уцелела. Чудом уцелела.

– Я её в золе нашёл, – сказал Молчан. – Под досками. Видно, когда сарай рухнул, доски упали сверху и закрыли её. Огонь её не достал.

Милава протянула руку, коснулась шкатулки. Металл был холодным.

– Открой, – сказал Смуглян.

Она поддела крышку ногтем. Та не поддавалась. Тогда она взяла камень, лежавший рядом, и ударила по замку. Раз, другой. Замок хрустнул, поддался.

Шкатулка открылась.

Внутри лежали странные металлические предметы — какие-то засушенные травы, спрятанные в маленькие мешочки, и обгоревший лоскут ткани. Милава вытащила лоскут, развернула его.

Обычный платок. Вышивка почти полностью сгорела, осталось только несколько петелек — серебряная нить на чёрном фоне. Милава повертела лоскут в руках, пытаясь узнать узор. Не получилось. Слишком мало осталось.

– Чья это вещь? – спросила она, ни к кому не обращаясь.

– Не знаю, – ответил Смуглян, заглядывая в шкатулку. – А это что?

Милава взяла один из мешочков, развязала тесёмку. Внутри была трава — сухая, чёрная, почти рассыпавшаяся в пыль.

– Похоже на... – она запнулась, не зная, что сказать.

Молчан вдруг подался вперёд, взял мешочек из её рук, понюхал. Лицо его стало серьёзным, почти мрачным.

– Это огневица, – сказал он тихо. – И вереск. И ещё что-то... я не знаю, но отец показывал мне такие травы.

– Что они делают? – спросил Смуглян.

– Ускоряют огонь, – ответил Молчан. – Делают его сильнее, быстрее. Лесники используют такие, когда нужно выжечь старый пень или расчистить поляну. Но если неправильно применить... – он замолчал.

– То огонь становится неудержимым, – закончила за него Милава.

Она смотрела на мешочки, на лоскут, на всю эту мрачную находку, и чувствовала, как внутри поднимается холод. Бабушка погибла не случайно. Кто-то помог огню.

– Если бы не эти травы, – сказал Молчан, словно прочитав её мысли, – огонь был бы обычным. Медленным. Твоя бабушка могла бы выйти. Или соседи успели бы её спасти.

– А с ними... – прошептал Смуглян.

– С ними огонь вспыхнул мгновенно. И гасить его было бесполезно.

Милава сидела на коленях в чёрной земле, сжимая в руках мешочек с травами, и чувствовала, как внутри поднимается ярость. Холодная, страшная, незнакомая.

– Кто это сделал? – спросила она. – Кто?

– Не знаю, – покачал головой Молчан. – Но тот, кто знал травы. И кто имел к ним доступ.

– Лесник знает, – сказал Смуглян. – И знахарка. И ещё... – он запнулся.

– И тот, кто завидовал бабушке, – закончила Милава. – Ковыль говорил. Кто-то из своих.

Она посмотрела на лоскут. Серебряная нить на чёрном фоне. Вышивка, которую она не смогла узнать.

– Шкатулку надо спрятать, – сказал Смуглян. – Это теперь наша главная улика.

– Куда? – спросил Молчан.

– Ко мне, – ответил Смуглян. – Ковыль поможет спрятать. У него место надёжное.

Милава кивнула. Она завернула шкатулку в тряпицу, положила в мешок.

– Что теперь? – спросил Молчан.

– Теперь надо думать, – сказал Смуглян. – У нас есть доказательство, что твою бабушку убили. Но мы не знаем, кто.

– Найдём, – твёрдо сказала Милава. – Обязательно.

Она поднялась, отряхнула колени.

– Идёмте. Надо рассказать Ковылю.

Они пошли к деревне, навстречу темноте, где их ждали новые вопросы.

Но теперь у них была ниточка.

А с куста смородины у забора внимательным взглядом их проводила местная сорока.

Глава 20. Чей ты, лоскут?

Шкатулка лежала на столе в комнате Ковыля, прикрытая тряпицей. Старец долго смотрел на неё, потом покачал головой, вздохнул и спрятал в тайник под половицей — там, где хранил самые важные вещи. «Здесь никто не найдёт, – сказал он. – И не украдёт. А вы ищите дальше».

Милава кивнула и вышла.

Домой она вернулась, когда уже смеркалось. Цветана молча поставила на стол ужин, Ладисвет, как всегда, ушёл на реку. Белка сидела в своей комнате, обняв колени, и смотрела в стену.

Милава хотела что-то сказать, но не нашла слов.

Она поднялась к себе, легла на кровать, глядя в потолок. Цыплёнок вылез из-за пазухи, устроился у неё на груди, тёплый и живой. Рыжика, Шурша, Искрика и остальных не было – они остались в Забытом Саду, под присмотром Пыльного. Милава скучала по ним, но понимала – так безопаснее.

Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного: шкатулка, травы, лоскут.

Чей? Кто мог так ненавидеть бабушку, чтобы желать ей смерти?

Милава перебирала в памяти лица — соседок, подруг бабушки, тех, кто приходил к ней за советом или за вязаными вещами. Вспоминала, кто чаще других бывал в их доме, кто задерживался допоздна, кто помогал бабушке готовиться к ярмаркам.

Вспоминала и отбрасывала.

Слишком многие. Слишком мало деталей.

Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

На следующий день Милава почти не выходила из дома.

Она помогала матери по хозяйству, но делала всё механически, не думая. Руки сами пололи грядки, носили воду, месили тесто. А голова была занята другим — лоскутом, вышивкой, воспоминаниями.

К обеду пришла Чернава.

Милава увидела её в окно – та стояла у калитки, переминалась с ноги на ногу, будто не решалась войти.

– Пустишь? – спросила Чернава, когда Милава вышла на крыльцо.

– Заходи.

Они сели на лавку у стены. Солнце грело, но воздух был сырым – вот-вот должна была разразиться гроза. Чернава молчала, теребила край фартука. Милава ждала.

– Я должна тебе кое-что сказать, – начала Чернава наконец. Голос у неё был тихий, почти шёпот. – Давно должна была. Но боялась.

– Чего?

– Всего, – Чернава подняла голову, посмотрела Милаве прямо в глаза. – Боялась, что не поверишь. Боялась, что расскажу, а ничего не изменится. Но после того, что вы нашли на пепелище... Мне Молчан рассказал, мы же с ним..., – Подруга запнулась, и на её щеках выступил румянец.

Милава улыбнулась ей понимающе и кивнула.

– Поэтому... я больше молчать не могу, – сказала Чернава. Она перевела дыхание. – Я видела её. В ночь пожара.

Милава замерла.

– Кого?

– Женщину. Она шла от вашего сарая. Быстро, почти бегом. Я спряталась в кустах, потому что испугалась, – Чернава говорила, будто выплёскивала то, что копилось годами. – Мама послала меня за водой, а темно уже было, я боялась идти к колодцу, вот и затаилась. А потом вижу – кто-то идёт. Женщина. Лица я не разглядела – темно было, – но платок запомнила. Тёмный, а на нём серебряными нитями вышивка: колосья и васильки. Колосья – вверх, васильки – между ними. Красиво так, не по-деревенски.

Милава слушала, затаив дыхание. Колосья и васильки. Серебряная нить.

– Ты уверена? – спросила она. – Что это был платок? Не платье, не...

– Платок, – твёрдо сказала Чернава. – Я его потом ещё несколько раз видела. На той женщине. Она его часто носила.

– На ком? – Милава подалась вперёд. – Чернава, на ком?

Чернава опустила глаза.

– Я не знаю, – сказала она. – Я не могу вспомнить лицо. Только платок. Всегда только платок.

Милава откинулась на спинку лавки, чувствуя, как уходит надежда. Платок – это мало. Платок могут носить многие. Платок можно подарить, одолжить, украсть.

– Но ты запомнила узор? – спросила она. – Колосья и васильки?

– Да. – Чернава кивнула. – И серебряную нить. Она блестела в темноте, когда женщина проходила мимо.

Милава закрыла глаза. Перед мысленным взором замелькали лица, платки, вышивки. Бабушка учила её различать узоры, рассказывала, что каждый из них что-то значит. Колосья – символ урожая, достатка. Васильки – верность, любовь. Серебряная нить – защита, оберег.

Где она видела такой узор? Где?

Мысль ускользала, не даваясь в руки. Милава сжала кулаки, пытаясь удержать её, но тщетно.

– Я не помню, – сказала она с горечью. – Не могу вспомнить.

– Ничего, – раздался голос от калитки.

Они вздрогнули и обернулись. У плетня стоял Смуглян и опирался на него локтями. Он, видимо, подошёл тихо, и некоторое время стоял тут, а они не слышали.

Чернава бросила на парня гневный взгляд.

– Чего? – спросила Милава.

– Ничего, – повторил Смуглян, подходя ближе. – Не можешь вспомнить – не надо. Не торопись. Память – она не как почтовая лошадь, её не погоняешь. Отпусти – и само придёт.

Он сел на ступеньку крыльца, рядом с ними.

– Расскажи ещё раз, – попросил он Чернаву. – Про платок. Про женщину. Всё, что помнишь.

Чернава снова одарила его неодобрительным взглядом, но послушалась и повторила. Не так путано, как в первый раз — спокойнее, увереннее. Про темноту, про тень, про платок, блеснувший в лунном свете.

– Она оглядывалась, – добавила Чернава. – Всё время оглядывалась. Будто боялась, что кто-то увидит.

– И правильно боялась, – заметил Смуглян. – Ты же увидела.

– Я – да. А кому я скажу? Я тогда маленькая была. Кто бы мне поверил?

Она замолчала, и Милава вдруг почувствовала, как тяжело было подруге всё эти годы нести этот секрет. Одна. Ни с кем не поделиться.

– Ты молодец, – сказала Милава. – Что рассказала.

– Молодец или нет, — вздохнула Чернава, — а толку? Платок мы знаем, а кто его носил – нет.

– Пока нет, – поправил Смуглян. – А потом – может, и узнаем.

Он посмотрел на Милаву.

– Ты говорила, бабушка учила тебя узоры различать. Значит, где-то в памяти этот узор есть. Не торопись. Присмотрись к людям. Посмотри, кто носит платки, какие узоры, какие нитки. Может, вспомнится.

– А если нет? – спросила Милава.

– Тогда будем думать дальше, – просто ответил Смуглян. – Других искать. Свидетели у нас есть. Вещь с пепелища – тоже. Значит, у нас есть ниточка. А ниточка, если потянуть, к клубочку приведёт.

Милава невольно улыбнулась. Ниточка. Как в её вязании. Смуглян понимал её лучше кого бы то ни было.

– Ты прав, – сказала она. – Не торопиться. Смотреть. Запоминать.

Она поднялась, отряхнула платье.

– Пойду я, – сказала Чернава. – Мать заругается, если долго не буду. – Она поднялась с лавки и посмотрела на Смугляна. – А ты... не смей так делать больше. Не смей подкрадываться ко мне.

Смуглян пожал плечами, потом хитро улыбнулся.

– Я попытаюсь.

– Спасибо тебе, – сказала Милава подруге.

– Не за что, – ответила Чернава и вышла за калитку.

Смуглян остался. Посидел ещё немного, потом взял Милаву за руку.

– Всё будет хорошо, – сказал он. – Я верю.

– Я тоже, – ответила Милава, хотя в голосе её уверенности не было.

Они посидели ещё немного в тишине, глядя на собирающиеся тучи. Гроза приближалась.

Ночью Милава снова не спала.

Она сидела на подоконнике, глядя в тёмное небо, и перебирала в памяти лица, платки, вышивки.

А за окном, незаметно для неё, небо начинало тяжелеть: первая молния разрезала тьму наискось, будто торопливая игла, следом прокатился глухой раскат грома, и тёплый летний ливень зашелестел по листьям, смешивая нежный запах дождя с пряным ароматом мокрой земли.

Колосья и васильки. Серебряная нить.

Кто? Кто носил такой платок?

Вспоминала бабушкины рассказы о вышивке, о том, что каждый узор — оберег, что колосья и васильки вместе вышивают к свадьбе, к рождению детей, к достатку в доме.

Кто заказывал такой платок? Кто покупал? Кто носил? Может, эта женщина ждала ребёнка?

Мысль мелькнула и исчезла.

Милава вздохнула, прижала к груди цыплёнка.

– Ты знаешь? – спросила она. – Знаешь, чей это был платок?

Цыплёнок молчал. Только смотрел на неё своими бусинками-глазами.

– Молчишь, – прошептала Милава. – Может, ты знаешь, но не можете сказать.

Она закрыла глаза и провалилась в сон – беспокойный, полный вышивок, платков и тёмных силуэтов, бредущих к горящему сараю. И грохота грома.

Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь ставни, Милава проснулась с одной мыслью: нужно снова идти к Ковылю. Спросить, не помнит ли он, кто носил такие платки.

Старец много лет жил в деревне. Видел всех. Знал всех.

Может, он подскажет.

Глава 21. Оберег для нерождённого

Едва первые лучи солнца осветили Бережки, Милава выскользнула из дома и побежала по тропинке к краю деревни, к дому, где жили Ковыль и Смуглян. После ночной грозы в воздухе стояла влага, сонные птицы не спешили выводить утренние трели. Изба стояла окутанная густым туманом, который сквозь листву берёз и ив тянулся с реки.

Милава остановилась и огляделась.

Туман клубился белыми космами, оседал на траве, на крыльце, на резных наличниках, которые когда-то сам Ковыль вырезал — ещё молодым, ещё полным сил. Теперь они обветшали, кое-где треснули, но дом всё ещё казался живым, тёплым, надёжным. Как сам старец.

Милава подошла к двери, подняла руку, чтобы постучать, но не успела.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Смуглян – заспанный, лохматый, в мятой рубахе. Увидел Милаву, удивился, потом улыбнулся — той самой тёплой, робкой улыбкой, от которой у неё каждый раз замирало сердце.

– Ты чего в такую рань? – спросил он, понижая голос.

– Дело есть, – ответила Милава. – К Ковылю.

– Понятно, – Смуглян кивнул. – Он в избе, завтракает. Проходи.

Он обернулся, пропуская её вперёд, и добавил:

– А я поеду. Сегодня в город надо – почту забирать.

Из-за спины донёсся скрипучий голос Ковыля:

– Кого там боги принесли?

– Милаву, – ответил Смуглян.

– Внучка? – Старец выглянул из-за печки, прищурился, потом кивнул. – Проходи, проходи. Чего на пороге стоять.

Смуглян вышел, притворив за собой дверь, и направился к сараю – запрягать Серко. Ослик, услышав шаги хозяина, радостно зачихал.

А Милава осталась с Ковылём.

Внутри изба Ковыля была маленькой, но уютной.

Всё здесь дышало стариной и мудростью: полати под потолком, где когда-то спали дети, теперь заваленные мешками с сушёными травами; широкая русская печь, побеленная, с заслонкой, на которой выцарапаны странные знаки — обереги; в переднем углу — не иконы, а резные деревянные фигурки птиц и зверей, которые когда-то вырезал сам Ковыль.

Пахло здесь сушёным зверобоем, мятой, старой древесиной и чуть-чуть — дымом.

Ковыль пригласил Милаву к столу.

– Садись, – сказал он. – Чай будешь?

– Буду, – кивнула Милава.

Старец поставил на стол глиняную кружку и кусок ржаного хлеба, щедро намазанный мёдом.

– Скромно, – сказал он. – Но сытно.

– Спасибо, – Милава взяла кружку. – Я не за этим.

– Знаю, – Ковыль сел напротив. – Рассказывай.

Милава помолчала, собираясь с мыслями.

– Вы знаете, что мы нашли на пепелище? Шкатулку. В ней – травы и лоскут платка. Смуглян говорил?

– Говорил, – Ковыль кивнул. – И про травы говорил, и про платок. Молодец парень – не таит.

– И про вышивку?

– И про вышивку, – старец вздохнул. – Колосья и васильки. Серебряная нить.

– Бабушка учила меня, что такие узоры вышивают к свадьбе, к рождению детей, к достатку в доме, – Милава посмотрела ему прямо в глаза. – Но я чувствую, что это не всё. Есть ещё какое-то значение.

Ковыль выпустил длинную струю дыма – трубка у него, казалось, никогда не гасла.

– Твоя бабка знала много таких узоров, – сказал он. – И не всем рассказывала. Только тем, кто просил помощи. А кто просит помощи – тот не хвастается.

– И что означает этот узор? – спросила Милава.

Ковыль помолчал, глядя куда-то в сторону, потом перевёл взгляд на неё.

– Колосья и васильки, вышитые серебряной нитью, – оберег, – сказал он. – Не просто так, не для красоты. Он защищает нерождённого. Когда женщина боится потерять дитя, она заказывает такой платок. Или сама вышивает. Серебро – оно сильное. Оно хранит.

Милава почувствовала, как холодок пробегает по спине.

– Значит, та женщина... та, что была у сарая... она ждала ребёнка?

– Или боялась потерять того, кто уже родился, – Ковыль покачал головой. – Но скорее – ждала. Такой узор редко заказывают просто так. Слишком сложный. Слишком дорогой. И сила в нём – особая.

Милава встала, не в силах усидеть на месте.

– Значит, она должна была родить. Примерно тогда, когда случился пожар. Или чуть позже.

– Если ребёнок родился здоровым – платок свою задачу выполнил, – Ковыль пожал плечами. – Могла и перестать его носить. А могла и оставить – как память.

– Спасибо, – сказала Милава и пошла к двери.

– Куда ты? – окликнул её старец. – А как же чай?

– Искать, – ответила она. – Теперь я знаю, что искать.

Она нашла Чернаву на огороде — та полола грядки, низко наклонившись к земле.

– Бросай, – сказала Милава, подходя. – Есть дело.

Чернава подняла голову, увидела её лицо и сразу поняла – что-то серьёзное.

– Что случилось?

– Я знаю, что означает узор на платке. Это оберег. Для нерождённого. Для беременной.

Чернава выпрямилась, отряхнула руки.

– Значит, та женщина... ждала ребёнка?

– Или уже родила, но боялась его потерять. В любом случае, ребёнок должен быть примерно того же возраста, что и Белка, – Милава прищурилась. – Пожар был пять лет назад. Значит, если женщина ждала дитя, оно родилось той же осенью или чуть позже.

– Или было уже маленьким, – добавила Чернава. – Младенцем.

Они переглянулись.

– Надо выяснить, у кого из деревенских женщины рожали примерно в то время, – сказала Милава.

– Смуглян бы помог, – заметила Чернава. – Он всех знает. Всех, кому почту доставляет.

– Смуглян в город поехал, – вздохнула Милава, – за почтой. Может, позовёшь Молчана?

Теперь вздохнула Чернава.

– Он с отцом сегодня на весь день собирался на обход леса. Так что тоже занят.

– Ладно, – Милава схватила подругу за руку. – Мы справимся сами. Пойдём по деревне, посмотрим, у кого маленькие дети. Поговорим с ребятишками. У них языки без костей.

Чернава с сомнением посмотрела на неё, потом вздохнула.

– Ладно. Но если меня мать заругает — отмазывать будешь.

– Буду, – пообещала Милава.

Они пошли по деревне.

Сначала к колодцу – там всегда толпились женщины с вёдрами. Милава прислушивалась к разговорам, но ничего полезного не услышала – сплетни, обсуждение погоды, жалобы на мужей.

Потом к лавке, где торговка продавала свежий хлеб. Там тоже никого не было ребятишек.

– С детьми надо говорить наедине, – сказала Чернава. – Они не врут. И матери их будут интересоваться, почему мы спрашиваем. А малышня – не будет.

– Ты права, – сказала Милава и побежала к другой лавке, где торговали сахаром и сладостями.

Отстояв небольшую очередь, Милава вернулась к подруге с парой леденцов в кармане фартука.

Они свернули на улочку, где играла детвора.

Милава узнала Горьку, соседского мальчишку, который вечно лазил по заборам.

– Горька! – позвала она. – Подойди-ка.

Мальчишка подбежал, лохматый, чумазый, с разбитой коленкой.

– Чего тебе?

– Ты помнишь, кто у нас в деревне маленький бегает? Ну, тебе ровесники?

– А чего их не помнить? – Витька нахмурился. – Вон Краська, вон Радька, вон Звенька с Велькой... А девчонок много. Сонька, Любка, Васька...

– Васька – девчонка? – удивилась Чернава.

– Ага. Она в драке любого уложит, так что лучше не подходи.

Милава улыбнулась.

– А кто из них совсем маленький? Ну, кому года четыре, пять?

Горька задумался.

– Краськин брат маленький, но ему два. Звенькина сестра – ей три. А вот у Вельки брат – ему пять. И у Радьки тоже брат, его Петрушей зовут, ему пять, а у него ещё сестра есть, чуть младше...

Милава и Чернава переглянулись. Пять лет. То, что они ищут.

– А у кого ещё? – спросила Чернава.

Горька почесал затылок.

– Ну, у Красавы брата нет, она одна. А у Веси – брат маленький, Тишка, ему четыре. Ещё у Светозары внук – Дарька, ему пять. А у... – он замолчал, нахмурился. – Не помню больше.

– Спасибо, – сказала Милава и сунула мальчишке леденец.

Горька обрадовался, сунул леденец в рот и убежал.

– Пять детей, – сказала Чернава. – Петруша, Тишка, Дарька и брат и сестра Вельки. И ещё наверняка несколько, которых Горька не вспомнил.

– Надо проверить всех, – Милава вздохнула. – И выяснить, у кого из матерей был платок с таким узором.

Они обошли ещё несколько дворов, поговорили с ребятишками. Те оказались не такими болтливыми, как Витька, и всё приходилось выуживать по крупицам.

К вечеру у них был список: больше десятка детей в возрасте от четырёх до пяти лет. Имена матерей – знакомые, близкие, чужие.

– Это ничего не даст, – устало сказала Чернава, когда они вернулись на лавку у Милавиного дома. – Слишком много.

– Даст, – покачала головой Милава. – Теперь мы знаем, кого разглядывать. И чьи платки запоминать.

Она помолчала, потом добавила:

– И у кого из них могла быть трудная беременность. Или тяжёлые роды. Или страх потерять дитя.

Чернава посмотрела на неё с уважением.

– Ты стала другой, – сказала она. – Раньше ты бы просто плакала и ждала, что всё само рассосётся. А теперь...

– Раньше – это в десять лет? Теперь я старше и хочу знать правду, – твёрдо сказала Милава. — Для этого нужно действовать.

Цыплёнок под кофтой тихо пискнул.

– И он со мной, – улыбнулась Милава.

Они посидели ещё немного, глядя на закат, и разошлись по домам.

Впереди было новое утро. И новые поиски.

Глава 22. Сорока

Дни потянулись однообразные, тяжёлые.

Милава ходила по деревне, вглядывалась в лица женщин, запоминала платки, узоры, нитки. Чернава помогала, но даже вдвоём они не могли охватить всех. Слишком много подозреваемых. Слишком мало зацепок.

Смуглян, вернувшись из города, тоже включился в поиски. Он развозил письма, заходил в каждый дом, запоминал, кто как одет, кто чем занимается, кто о чём говорит. Но даже он не мог сказать точно — чей тот самый платок.

Молчан обещал спросить у отца — лесник знал многие травы, может, и про огневицу с вереском что-то слышал. Но и это не приближало их к разгадке.

Милава начала отчаиваться.

Однажды ночью, когда луна спряталась за тучи, а ветер завывал в трубе, она сидела на крыльце, прижимая к груди цыплёнка. Родители спали. Белка спала. Вся деревня спала.

Только она одна не могла сомкнуть глаз. Она теребила лоскуток платка и смотрела в темноту сада.

– Что же мне делать? – прошептала она в темноту. – Как найти ту, кто убил бабушку?

Цыплёнок молчал. Только тёплый бок напоминал, что он рядом.

И вдруг что-то изменилось.

Милава почувствовала – кто-то смотрит на неё. Подняла голову и увидела сороку.

Та сидела на перилах крыльца, наклонив голову набок, и смотрела прямо на неё. Не отводила взгляда. Будто ждала чего-то.

– Ты... – Милава замерла.

Сорока была той самой, что жила у них во дворе. Та, которую Белка называла бабушкой. Та, что прилетела в ночь пожара.

Птица вдруг встрепенулась, расправила крылья и взлетела. Сделала круг над двором, потом села на столб у калитки. Опять посмотрела на Милаву.

– Ты хочешь мне что-то показать? – спросила Милава, не веря сама себе.

Сорока кивнула.

Милава встала, осторожно пошла за ней. Птица перелетала с места на место – то на плетень, то на крышу сарая, то на ветку старой яблони. Всё время держалась впереди, но не улетала.

Так они дошли до окраины деревни.

Сорока села на столб у калитки дома, который Милава узнала сразу.

Сердце у неё ухнуло.

Дом Яромилы.

– Нет, – прошептала Милава. – Не может быть.

Сорока посмотрела на неё долгим, странным взглядом – почти человеческим. Потом медленно кивнула.

Милава стояла, не в силах пошевелиться. Перед глазами мелькали воспоминания: Яромила, которая часто приходила к бабушке, Яромила, которая училась вязать, Яромила, у которой не получалось, Яромила, которая злилась и завидовала.

Яромила, которую видел Молчан, бегущую от их дома в ночь пожара.

Это её видела Чернава. Это на ней был платок.

Колосья и васильки на платке. Оберег для нерождённого.

Тишка. Весин брат. Ему почти пять лет. Он родился той же осенью, что случился пожар.

– Она ждала его, – прошептала Милава. – Боялась потерять. Заказала платок с оберегом. А потом... потом завидовала бабушке. И решила...

Она не договорила.

Сорока взлетела, села ей на плечо, ткнулась клювом в щёку. Тёплым, мягким, утешающим.

– Спасибо, – сказала Милава. – Спасибо, что показала.

Она постояла ещё немного, глядя на тёмные окна дома Яромилы. Потом развернулась и пошла обратно.

Всю дорогу она думала. О бабушке, которая сгорела в сарае. О Яромиле, которая завидовала чужому таланту. О Тишке, которому её зависть принесла боль. О Весе, которая не знала правды.

В голове складывался план. И, кажется, он был страшнее самой правды.

Утром она разбудила Белку.

– Ты веришь, что бабушка иногда приходит к нам? – спросила Милава.

– Верю, – сонно ответила Белка. – Она во сне приходит. И сорока к нам прилетает.

– А если я скажу, что сорока – это и есть бабушка?

Белка села на кровати, посмотрела на сестру круглыми глазами.

– Тогда я скажу, что это всё объясняет, – сказала она серьёзно. – Почему она всегда рядом. Почему смотрит так... понимающе.

Милава обняла её.

– Нам нужна будет твоя помощь, – сказала она. – И Чернавы. И Молчана. И Смугляна.

– Что мы будем делать?

– Ловить убийцу, – твёрдо сказала Милава.

Цыплёнок под кофтой пискнул. Сорока за окном каркнула.

А в доме Яромилы зажёгся свет.

Глава 23. Природа дара

Три дня прошло с той ночи, когда сорока привела Милаву к дому Яромилы.

Три дня Милава ходила сама не своя. Она знала правду – знала наверняка, всем сердцем, каждой клеточкой. Но доказательств, кроме старой шкатулки, обгоревшего лоскута и слов Чернавы, у неё не было. А Чернава, хоть и видела женщину у сарая, не разглядела лица.

Этого было мало для старосты. И для самой Милавы – тоже мало.

Она сидела на крыльце, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела на дорогу. Вдалеке, у дома пекаря, мелькнула фигурка Веси – та бегала за Тишкой, ловила его, смеялась.

Милава сжала зубы.

Как сказать ей? Как объяснить, что её мать – убийца? Что платок, который она, может быть, помнит, вышитый колосьями и васильками, был оберегом для Тишки? Что ради него, ради его рождения, Яромила пошла на чудовищное дело?

А если не говорить? Если промолчать? Бабушку не вернуть. А Веся… Веся потеряет мать. Не потому, что та сядет в тюрьму или её изгонят – а потому что узнает правду. И этот груз останется с ней навсегда.

Милава закрыла глаза.

Справедливость или покой? Память или будущее?

Ответа не было.

Цыплёнок вылез из-за пазухи, устроился у неё на коленях, поднял голову. Посмотрел на неё бусинками-глазами.

– Что мне делать? – прошептала Милава. – Ты знаешь? Можешь сказать?

Цыплёнок молчал. Только тепло разливалось по ногам, по рукам, по всему телу. Тёплый, живой, загадочный.

Милава погладила его по спинке и вдруг подумала: а кто он? Откуда взялся? Кто в него вселился?

Рыжик – дворовой дух, озорной, весёлый, любящий молоко и тепло. Шурш – домовой, вечно шуршащий, вечно прячущийся по углам. Ушастик – мышонок-полевик, что пришёл охранять сон Белки. Искрик – огневик из печи, чихающий искрами. Синичка – дух воздуха, свободный и лёгкий.

Они – духи природы. Те, кто всегда жили рядом с человеком. Те, кого в деревне задабривают молоком и хлебом. Кого стараются не гневить. Кому кланяются, входя в баню или в хлев.

Они безобидны. И даже полезны.

Милава вдруг отчётливо поняла это. Поняла, что её дар – не создавать жизнь из ничего. Он – открывать дверь для тех, кто уже рядом. Звать, приглашать, давать приют в маленьких вязаных тельцах.

– Ты поэтому не похож на них, – сказала она цыплёнку. – Потому что ты – не дух.

Цыплёнок наклонил голову.

– Но если не дух… то кто?

Она подняла голову и посмотрела на старую яблоню, где обычно сидела сорока.

Птица была там.

Сидела на ветке, чистила пёрышки, поглядывала на Милаву. Как всегда.

– Сорока, – позвала Милава. – Пожалуйста. Ты знаешь. Скажи мне, кто в нём?

Сорока замерла. Посмотрела на неё долгим, странным взглядом. Потом медленно покачала головой.

И отвернулась.

– Не время? – спросила Милава. – Или не можешь?

Сорока молчала.

Милава вздохнула, прижала цыплёнка к груди.

– Ладно. Не хочешь – не говори. Может, я сама когда-нибудь узнаю. А может, и не надо. Главное, что он есть. Главное, что он со мной.

Цыплёнок пискнул. Тихо, но довольно.

Милава посидела ещё немного, глядя на закат. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Вдалеке залаяла собака, перекликнулись петухи.

– Я должна решить, – сказала она себе. – Что важнее: правда или покой?

Ответа не было.

Но внутри, где-то глубоко, в том месте, где жил её дар, где теплился цыплёнок, где плескались духи природы, – там стало спокойнее.

Она приняла свой дар. Целиком. Со всеми его вопросами, на которые нет ответов. Со всеми его тайнами, которые, может быть, никогда не раскроются.

И это придало ей сил.

Она встала, отряхнула платье.

– Завтра пойду к Весе, – сказала она. – Расскажу. Как бы ни было больно.

Цыплёнок пискнул.

Сорока на ветке каркнула.

А в доме зажглись огни – Цветана звала ужинать.

Милава пошла на свет.

Глава 24. Разоблачение

Милава шла к дому Яромилы медленно, будто каждый шаг давался ей с боем.

Шкатулка с уликами лежала в холщовой сумке, прижатая к боку. Цыплёнок, как всегда, грелся у неё за пазухой. Солнце поднялось уже высоко, день обещал быть жарким, но Милаву бил озноб.

Она боялась.

Не Яромилы — себя. Того, что не сможет сказать. Что слова застрянут в горле. Что Веся посмотрит на неё с ненавистью и болью.

И ещё боялась, что Яромила окажется дома. Что придётся говорить правду в её присутствии. Что та начнёт кричать, отрицать, угрожать.

Милава перешагнула калитку, подошла к крыльцу.

Дверь была закрыта. Ставни задёрнуты.

Она постучала. Никто не ответил.

Постучала ещё раз — громче. Тишина.

— Веся? — позвала Милава. — Тишка? Есть кто?

Никого.

Она обошла дом, заглянула в огород. Пусто. Даже куры куда-то попрятались.

Милава вернулась к калитке, растерянно огляделась. На дороге показалась соседка — тётка Дарина, которая вечно совала нос в чужие дела.

— Чего ищешь, Милава? — спросила она, прищурившись.

— Весю. Она дома?

— Нет, нет, — тётка Дарина замахала рукой. — Все на сходе. Там нынче такое будут разбирать... такое! О твоём колдовстве. Не знала, что ли?

Милава похолодела.

— О моём... колдовстве?

— А то! Яромила уж сколько дней к старосте ходит, требует, чтобы тебя из деревни изгнали. Игрушки твои, говорит, бесовщина. Души, говорит, мёртвые в них живут. И люди, знаешь, верят. Боятся.

Тётка Дарина понизила голос до шёпота:

— Ты бы бежала, девка. Пока не поздно.

Милава покачала головой.

— Не побегу. Спасибо за совет.

Она развернулась и пошла к площади.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Но где-то внутри, на самом дне, теплилась злость. Холодная, спокойная.

Она не собиралась сдаваться.

Площадь была полна народу.

Милава никогда не видела столько людей в одном месте — казалось, вся деревня собралась у старого дуба, под которым староста решал важные споры. Женщины в платках, мужчины в праздничных рубахах, дети, прижавшиеся к матерям.

В центре, на приступочке, стоял староста — отец Красавы, Корней. Рядом с ним толпились мужики из сходки.

А напротив, раскинув руки, вещала Яромила.

— ...бесовщина! Настоящая бесовщина! Она заселила деревню душами мёртвых! Моя мать своими глазами видела, как её котёнок сам по себе бегает! А мышонок у Белки под подушкой дышит! Вы что, не понимаете, чем это грозит?

Люди шептались, переглядывались. Кто-то кивал, кто-то крестился, кто-то просто молчал, боясь поднять голову.

Милава пробиралась сквозь толпу. На неё оглядывались, шарахались, шептали:

— Вон она, вон идёт...

— Сама явилась...

— Колдунья...

— Не подходи к ней, дочка...

Милава сжала зубы и шла вперёд.

Она встретилась взглядом с Яромилой.

Та на мгновение замерла, но тут же взяла себя в руки. Её глаза горели. Она чувствовала свою власть.

— А вот и она! — закричала Яромила, указывая на Милаву. — Сама пришла! Сама себя привела! Смотрите на неё, люди! Смотрите и бойтесь! Она душу продала нечистому, она оживляет мёртвых, она...

— Хватит, — голос Милавы прозвучал тихо, но все услышали.

Толпа замерла.

— Хватит, — повторила Милава, выходя вперёд. — Вы боитесь моих игрушек? Но они всего лишь духи.

— Докажи! — закричал кто-то в толпе.

— Докажи! — со злостью в голосе прошипела Яромила.

Милава растерялась. Но вдруг толпа расступилась. Милава обернулась и увидела друзей.

Смуглян шёл первым, неся в руках корзинку. Рядом с ним шагали Чернава и Молчан. У Смугляна из корзины высовывались любопытные мордочки — Искрик, Рыжик, мышонок Ушастик. В ладонях Чернаши нетерпеливо подпрыгивал Шурш, а на плече Молчана сидела вязаная синичка и чистила перышки.

Люди ахнули.

— Не бойтесь, — произнесла Милава уверенно и с улыбкой на губах. — Они не причинят вам вреда. Они такие же, как домовые, которых вы сами кормите молоком. Как дворовые, которым оставляете хлеб на ночь. Как овинники, с которыми договариваетесь, когда сушите снопы.

Она подошла к Смугляну, взяла у него корзину.

— Смотрите.

Шурш подкатил клубок ниток, который Милава бросила на землю. Рыжик принёс ключ, упавший с чьего-то пояса. Искрик чихнул искрами — маленькими, золотистыми, безопасными.

Люди молчали.

— Это духи, — сказала Милава. — Они жили здесь всегда. Просто раньше вы их не видели.

— Ложь! — закричала Яромила. — Бесовщина! Она обманывает вас! Она...

— Замолчите все, — сказал староста Корней и повернулся к Яромиле. — Дай человеку сказать.

Яромила захлопнула рот. Глаза её бегали.

Милава выдохнула. Потом достала из сумки шкатулку.

— Мою бабушку убили, — сказала она. — Не огонь. Человек. И этот человек сейчас стоит среди вас.

Она открыла шкатулку. Показала лоскут, обгоревший платок.

— Здесь травы. Огневица, вереск. Они ускоряют огонь, делают его неудержимым. Если бы не они, бабушка могла бы выйти. Соседи успели бы её спасти.

Милава подняла лоскут.

— А это часть платка. У него был узор — колосья и васильки, вышитые серебряной нитью. Оберег для нерождённого. Ковыль подтвердит. Такой платок носят женщины, которые боятся потерять дитя.

Она повернулась к Яромиле.

— Ваш сын, Тишка, родился той же осенью, что случился пожар. Вы боялись за него. Заказывали платок с оберегом.

— Это ничего не значит! — выкрикнула Яромила. — Мало ли кто носил такие платки?!

— Чернава, — позвала Милава.

Чернава шагнула вперёд.

— Я видела женщину у сарая в ночь пожара, — сказала она звонко, глядя прямо на Яромилу. — Не разглядела лица — темно было. Но платок запомнила. Тёмный, с серебряной вышивкой. Колосья и васильки.

Молчан кивнул.

— Я тоже видел. На женщине были тёмные пятна на платье. Будто копоть.

— И ты молчал? — закричал кто-то из толпы.

— Думал, показалось, — ответил Молчан. — Отец велел не лезть не в своё дело. А теперь... теперь я знаю, что не показалось.

Яромила отступила на шаг. Лицо её побелело.

— Вы... вы сговорились! — закричала она. — Вы все сговорились против меня!

— Зачем нам это? — спросила Милава. — Что мы с этого получим?

Она посмотрела на толпу. На Красаву, которая отводила взгляд. На Весю, которая стояла бледная, с круглыми глазами, прижимая к себе Тишку.

— Вы слышали, — сказала Милава. — Решайте сами. Правда или ложь.

И тут на её плечо села сорока.

Птица смотрела на Яромилу. Долгим, странным, почти человеческим взглядом.

Яромила смотрела на неё, и лицо её менялось. Гнев уходил, уступая место ужасу.

— Нет, — прошептала она. — Этого не может быть. Ты умерла. Ты сгорела.

Сорока каркнула.

Яромила отшатнулась, споткнулась, упала на колени.

— Я не хотела! — закричала она, срываясь на визг. — Я не хотела её убивать! Я хотела, чтобы её игрушки сгорели! Чтобы на ярмарке купили мои! А она... она была в сарае... Я не знала!

Толпа ахнула.

— И дверь? — спросила Милава. — Вы заперли дверь?

— Она сама закрылась! — рыдала Яромила. — Я не специально! Я просто хотела... я просто хотела, чтобы...

Она замолчала. Слова кончились.

Староста Корней нахмурился, покачал головой.

— Связать её, — сказал он. — И запереть в подвал. Пока не решим, что с ней делать.

Мужики шагнули к Яромиле. Та не сопротивлялась. Только смотрела на сороку, которая всё так же сидела на плече Милавы.

А Милава смотрела на Весю.

Веся стояла бледная, прижимая к себе Тишку, и плакала. Тихо, беззвучно.

Подошёл Доброжир. Взял жену за плечо, но не грубо — осторожно, будто боялся сломать.

— Пойдём, — сказал он. — Пойдём.

Яромила послушно пошла за ним.

Толпа расступалась, провожая её взглядами. Кто-то с жалостью, кто-то с презрением, кто-то с недоумением.

Милава осталась стоять на площади, держа в руках шкатулку.

Рядом стояли её друзья. И сорока на плече. И цыплёнок за пазухой.

— Всё кончено, — сказал кто-то в толпе.

Милава покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Ещё не всё. Ещё только начинается.

Она посмотрела на Весю.

И поняла, что самое трудное — впереди.

Глава 25. Прощение

Три дня после суда Милава почти не выходила из дома.

Не потому, что боялась — просто не хотела никого видеть. Слишком много всего навалилось: признание Яромилы, слёзы Веси, потрясённые лица односельчан, тяжелый взгляд старосты.

И ещё этот странный, липкий страх, который никак не хотел отпускать.

Что теперь будет? Как жить дальше? Имела ли она право при всех рассказывать то, что узнала? Может, можно было как-то иначе? Сохранить тайну, но предупредить? Уберечь Весю от боли?

Ответов не было.

Цыплёнок, чувствуя её состояние, почти не вылезал из-за пазухи. Только иногда пискнет тихонько — будто спрашивает: «Ты как?» — и снова замолкает.

Родители не тревожили. Цветана молча ставила еду, убирала посуду, не задавала вопросов. Ладисвет уходил на реку и возвращался, когда уже темнело. Белка сидела в своей комнате, перебирала старые игрушки и вздыхала.

На четвёртый день у калитки появился Смуглян.

Он не стучал, не звал — просто стоял и ждал. Милава увидела его в окно, вздохнула и вышла.

— Пришёл? — спросила она.

— Пришёл, — ответил Смуглян. — Ты как?

— Не знаю. Думаю.

— О чём?

— Обо всём. О Весе. О Яромиле. О том, правильно ли я сделала.

Смуглян помолчал, потом взял её за руку.

— А ты могла поступить иначе?

— Не знаю. Может, можно было рассказать не при всех...

— А поверили бы?

Милава опустила глаза. Он был прав. Без свидетелей, без толпы, без общественного давления Яромила никогда бы не призналась. А так — призналась. И хотя легче никому не стало, правда вышла наружу.

— Веся придёт сегодня, — сказал Смуглян. — Просила передать.

— Зачем?

— Не знаю. Сама узнаешь.

Он сжал её пальцы, улыбнулся — той самой тёплой, усталой улыбкой — и ушёл.

Веся пришла после обеда.

Она была бледная, глаза красные, будто она плакала всю дорогу. Тишку с собой не взяла — оставила с отцом.

— Здравствуй, — сказала она, остановившись у калитки.

— Здравствуй, — ответила Милава. — Проходи.

Они сели на лавку у крыльца. Солнце грело, но обеим было не до тепла.

— Ты на меня злишься? — спросила Веся.

— Нет. А ты на меня?

— Не знаю, — Веся помолчала. — Сначала злилась. Думала, зачем ты при всех? Зачем не сказала сначала мне? А потом... потом поняла.

— Что?

— Что ты не хотела мне делать больно. Но по-другому нельзя было. Мать бы не призналась. А так... так правда вышла наружу.

Она всхлипнула, вытерла нос кулаком.

— Отец штраф заплатил. Большой. Почти все деньги отдал. Мать... её не изгнали, но люди отворачиваются. В лавку зайти не могут, чтобы не встретиться. А она сидит дома и молчит. Всё время молчит.

Милава молчала. Что тут скажешь?

— Ты её простила? — спросила Веся.

— Не знаю, — честно ответила Милава. — Наверное, нет. Но и зла не держу. Бабушку не вернуть. А ваша семья и так наказана.

Веся снова всхлипнула, потом вдруг обняла Милаву.

— Спасибо, — сказала она. — За правду. За то, что не побоялась. И за то, что ты... что ты осталась моей подругой.

— А ты моей, — ответила Милава.

Они посидели ещё немного, глядя на закат. Потом Веся ушла, а Милава осталась на крыльце одна.

Вечером, когда солнце уже село и в доме зажгли лучину, к ней подошла Цветана.

Милава сидела на кровати, перебирала бабушкины схемы, думала о своём. Цыплёнок грелся у неё за пазухой.

— Можно? — спросила Цветана, останавливаясь на пороге.

— Заходи.

Мать села рядом, помолчала, теребя край фартука. Милава ждала.

— Я... — начала Цветана и запнулась. — Я хочу попросить у тебя прощения.

Милава подняла голову.

— За что?

— За всё, — Цветана сглотнула. — За то, что боялась. За то, что требовала выбросить игрушки. За то, что не верила в тебя. За то, что думала только о себе.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Я боялась не за тебя, — сказала она наконец. — Я боялась за себя. За то, что люди скажут. За то, что меня осудят. За то, что мы станем изгоями. А надо было... надо было бояться за тебя. О тебе думать. О твоём даре.

Милава молчала. Внутри поднималось что-то тёплое, ноющее.

— Я видела, что ты несчастна, — продолжала Цветана. — Видела, как ты страдаешь. Но боялась признаться себе, что это я во всём виновата. Что это я тебя не поддержала.

— Мам...

— Подожди, — Цветана вытерла слёзы. — Я не закончила. Я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. Тем, что ты сделала. Тем, что не побоялась. Тем, что пошла до конца. Бабушка твоя... она была бы счастлива. У неё выросла достойная внучка.

Она обняла Милаву. Крепко, по-настоящему, как в детстве.

— Прости меня, — прошептала Цветана. — Прости, дуру старую.

Милава заплакала. Сама не заметила, как слёзы потекли по щекам.

— Простила, — сказала она. — Давно. Я просто ждала, когда ты сама захочешь поговорить.

Они сидели обнявшись, и Милава чувствовала, как уходит боль. Та, что копилась годами. Та, что мешала дышать.

Ладисвет вошёл, когда уже стемнело.

Он был мокрый, пахло рыбой и рекой. Увидел жену и дочь, сидящих на кровати, остановился, помолчал.

— Ну, — сказал он. — Мир?

— Мир, — ответила Цветана.

Ладисвет кивнул. Подошёл, положил руку Милаве на плечо. Глаза у него были усталые, но в них уже не было той тяжести, что раньше. Только надежда.

— Ты молодец, — сказал он. — Бабка бы гордилась.

Милава улыбнулась.

— Спасибо, пап.

Он хотел что-то добавить, но передумал. Только сжал плечо и вышел.

Цветана тоже поднялась.

— Я пойду, — сказала она. — Ужин стынет.

— Мам, — окликнула Милава.

Цветана обернулась.

— Я вас люблю, — сказала Милава.

— И мы тебя, — ответила мать.

И вышла.

Ночью Милава лежала в темноте и слушала, как дом вздыхает во сне. Рыжика, Шурша, Искрика и других она пока не забрала из Забытого Сада — решила, пусть побудут у Пыльного ещё немного. Но цыплёнок, как всегда, был с ней.

Тёплый, живой, загадочный.

— Всё хорошо, — прошептала ему Милава. — Теперь всё будет хорошо.

Цыплёнок пискнул.

За стеной тихо поскрипывала половица — дом радовался. Или просто вздыхал во сне. Но Милава знала: что-то изменилось. Что-то важное.

Дар больше не разделял их. Он стал частью их жизни.

И это было самое главное.

Глава 26. Новая нить

Утро выдалось ясное, прозрачное.

Милава с Белкой сидели на крыльце, смотрели, как солнце поднимается над лесом, и ждали. Рядом, на перилах, сидела сорока. Обычная птица, каких много в деревне. Но Милава теперь знала — она не простая. А Белка это знала всегда.

Они прощались.

Сорока наклонила голову, посмотрела на девочек долгим, почти человеческим взглядом. Потом вдруг вспорхнула, сделала круг над двором, села Милаве на плечо. Ткнулась клювом в щёку — не больно, ласково, будто целуя. Потом перелетела на плечо Белки и прижалась к её щеке.

— Спасибо тебе, — прошептала Милава. — За всё. За то, что была рядом. За то, что помогала. За то, что не оставила.

Сорока пискнула — не по-птичьи, как-то по-особенному тепло.

— Ты будешь возвращаться? — спросила Милава.

Сорока кивнула.

Взлетела, покружила над крышей, потом направилась к лесу. Скрылась за деревьями, мелькнула в последний раз — и исчезла.

Милава вздохнула.

— Прощай, бабушка, — сказала она.

— Прощай, бабушка, — повторила Белава.

Цыплёнок под кофтой тихо пискнул.

Через час пришёл Смуглян. Принёс корзину, накрытую тряпицей.

— Твои, — сказал он. — Соскучились. Пыльный ругался, что мешают ему дом достраивать. Говорит, без вас тишина, а с вами — шум и гам.

Милава улыбнулась, откинула тряпицу.

Из корзины высунулся Рыжик — чихнул, обиженно мяукнул, будто спрашивал: «Где ты была?» Рядом с ним пристроился Шурш, который сразу выкатился на крыльцо и принялся исследовать каждую щель. Искрик вылетел, взмыл в небо, сделал круг над домом и вернулся, чихая искрами от восторга.

Синичка, как всегда, устроилась на плече у Смугляна.

Ушастик вылез последним, сел на край корзины, огляделся и с достоинством спрыгнул на землю.

Белка, гонявшая кур по саду, бросила своё занятие и бросилась обнимать любимца.

— Все тут? — спросила Милава.

— Все, — кивнул Смуглян. — Соскучились. И я... — он запнулся. — Я тоже соскучился.

Милава посмотрела на него. Он стоял, смущённый, тёмные глаза блестели. Она взяла его за руку.

— Я тоже, — сказала.

Их взгляды встретились, и ей показалось, что Смуглян чуть наклонился к ней, будто собирался... Но тут на него налетела Белка, обвила его шею руками и чмокнула в щёку.

— Это за то, что вернул Ушастика, — пискнула она и снова убежала гонять кур – теперь уже с Ушастиком наперегонки.

День прошёл в хлопотах.

Милава встречала зверей, гладила, кормила. Рыжик требовал молока, Шурш устроил переполох в кухне, Искрик чуть не подпалил занавески. Цветана сначала ойкала, потом привыкла, потом даже улыбнулась, глядя, как Рыжик ловит солнечных зайчиков.

— Хорошие они, — сказала она. — Добрые.

— Да, — ответила Милава. — Они как семья.

Цветана посмотрела на неё долгим взглядом, потом обняла.

— Семья, — повторила она. — Твоя права.

К вечеру Милава взялась за спицы.

Она сидела на крыльце, смотрела, как солнце садится за лесом, и вязала. Зайчонок для Белки — обещала. Белка теперь спала без кошмаров, но игрушка лишней не будет.

Рядом на перилах устроился Рыжик. Шурш катался по ступенькам. Искрик в доме помогал отцу разжигать дрова в печи – Ладисвет хотел его научить создавать настоящие искры, чтобы польза была.

Синичка чистила перышки на ветке старой яблони.

Цыплёнок, как всегда, грелся у Милавы за пазухой.

— Ты чего такая задумчивая? — спросил Смуглян, появляясь из-за угла.

Он сел рядом, взял её за руку. Милава не отстранилась — наоборот, сжала пальцы в ответ.

— Думаю, — сказала она.

— О чём?

— О жизни. О даре. О том, что будет дальше.

— И что будет?

Милава улыбнулась.

— Я должна поехать в город на работу к Дубраве, чтобы шить платья знатным горожанам. Надо выплатить долги за дом. Но я хочу вязать, дарить духам вязаные тельца, а людям – радость.

Смуглян помолчал, потом тихо сказал:

— Значит, уезжаешь?

— Наверно, — кивнула Милава. Она не стала признаваться, что думала остаться и вязать здесь, в Бережках. Может быть, люди захотят покупать у неё вязаных зверюшек и платья, и она сможет заработать и здесь... Не стала, потому что мысль была глупая: денег у деревенских – кот наплакал. Но надежда не угасала. Она бы хотела видеть эти тёплые карие глаза каждый день...

Смуглян вздохнул, словно попытался прочесть её мысли, но не смог.

— Я всегда знал, что ты особенная. Ещё когда караулил тебя на дереве.

Милава повернулась к нему.

— Ты и сейчас караулишь?

— А ты как думаешь?

Они улыбнулись друг другу, и в этой улыбке было всё: и грусть, и радость, и надежда.

Солнце почти село. Небо окрасилось в розовые и золотые тона.

Милава отложила вязание, вытащила цыплёнка из-за пазухи, посадила на колени. Он был тёплый, живой, загадочный.

— Кто же ты? — прошептала Милава, проводя пальцем по его жёлтой спинке. — И почему бабушка молчит?

Цыплёнок посмотрел на неё бусинками-глазами. В них не было ответа — только тепло. И ещё что-то, похожее на благодарность.

Он пискнул. Тихо, ласково.

И в этом писке не было ни ответа, ни намёка. Только тепло.

Милава вздохнула, улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Не хочешь — не говори. Может, однажды я узнаю.

Она прижала цыплёнка к груди.

— Но это уже не важно. Важно то, что ты — со мной.

Рядом на перилах сидел Рыжик, урчал, щурился на закат. Шурш затих, свернулся клубочком на ступеньке. Искрик устроился на крыше, высматривал последних комаров. Ушастик спал у Милавы на коленях.

Синичка запела.

За окном зажглись огни — Цветана звала ужинать. Где-то залаяла собака, перекликнулись петухи.

Деревня жила своей обычной жизнью.

А Милава сидела на крыльце, смотрела на закат и чувствовала, как в груди разливается тепло. То самое, от которого хочется жить, творить, любить.

Она больше не боялась.

Цыплёнок пискнул в последний раз и уткнулся носом ей в ладонь.

— Всё будет хорошо, — прошептала Милава. — Обязательно.

И закат кивнул ей в ответ.