Песок и память.

Пролог: Рождение и смерть в песках

Последнее, что помнил Сергей Ильич Волков, капитан, ветеран Афганистана, — это острая, обжигающая боль в груди и металлический вкус крови на губах. Снайпер. Глухая балка на окраине какой то полузаброшенной деревни на границе Афганистана и Пакистана, 1987-й. Старый вояка, что по неосторожности подставился под выстрел ощущал как горячая кровь вместе с остатками его жизни вытекает на песок этого негостеприимного края. Кроме досады от глупости ситуации, в голове билась странная мысль. Интересно, чем же закончится приключение Пола Атрейдеса, главного героя книги Дюна, которую совсем недавно он смог урвать на толкучке в Кабуле….

Темнота нахлынула не как отсутствие света, а как плотная, вязкая субстанция, затягивающая с головой.

А потом был звук. Не звук — вибрация. Низкое, мощное гудение, исходящее отовсюду и ниоткуда. Так по воспоминаниям капитана звучал водосброс на ГЭС поволжья, которую он посещал по служебным нуждам в бытность свою еще неопытным летехой. Следом за звуком пришло чувство стремительного, невесомого падения сквозь слои чего-то, что было не пространством в привычном смысле.

Сознание, даже осознание себя, вспыхнуло вновь внезапно и резко, но было оно странным, смутным, ограниченным. Он не видел — он ощущал. Ощущал тесноту, как будто его обволакивало что то родное, знакомое, но забытое за долгие годы жизни. Прислушавшись к ощущениям тела более внимательно к удивлению он и в самом деле понял, что его обнимают. Обнимают его? Здоровенного мужика метр девяносто???

Бред…Сумасшествие, возможно продолжение околосмертных галлюцинаций, или действие препаратов которые ему возможно ввели все же дотащив до больнички. Хоть этот вариант и был куда как безумнее всех остальных. Ну не могло в той дыре где он подыхал быть больницы, да даже завалящего медпункта не могло там быть. До цивилизации при том ранении что он получил, при всей расторопности его ребят не дотянул бы. Решение пришло быстро. Просто расслабиться и ждать.

Приняв к действию столь несложную установку, Ильич вновь прислушался к себе. А дальше была оно…

Пульсация, тепло и ритмичный, гулкий стук — тук-тук, тук-тук. Это был звук изнутри и снаружи одновременно. Его собственное, сердцебиение? И…. чье-то другое, большее, убаюкивающее. Дальше больше…Запахи. Сначала их не было. Потом появились: пряный, терпкий аромат кожи, и кажется грубой домотканной ткани, смешанный с запахом печного тепла и… песка. Чистого, раскаленного песка.

Где я? Что со мной? Прежняя установка на спокойствие как то уж очень легко рассеялась, что опять таки было странно и необычно. Мысли стали паническими, но лишенными слов, это были чистые импульсы страха и дезориентации. Капитан пытался пошевелиться, пытался произнести любой звук но его тело не слушалось, отвечая лишь слабым, рефлекторным вздрагиванием. Он был заключенным в хрупкой, беспомощной плоти.

Внезапно звук внутреннего и внешнего сердцебиения начали разбавляться внешними звуками и голосами. Сначала они были приглушенные, будто из-под толщи воды. Потом четче. Чужой язык, гортанный, полный щелкающих и шипящих звуков. Явно не фарси, уж эту лингвистическую структуру он узнал бы где угодно, и не арабский, хоть и что то похожее, очень и очень отдаленное, но все же родственное. Факт оставался фактом он не понимал ни слова.

Внезапно его тело как будто кто то подхватил и ощутимо ударил в районе ягодиц. Его Сергея Ильича Волкова, капитана спец войск СССР, ветерана Афганистана. Может от обиды, а может от внезапности Ильич наконец смог издать хоть какой то звук, это был крик новорожденного. Сразу же после этого наш герой смог раскрыть глаза и вновь увидеть окружающий мир. Окружающий мир был слишком непропорциональным, слишком большим. А затем он увидел их…

Эти глаза…неземные, глубокого синего цвета. Весь белок был синим, это было одновременно жутко, нереально, и прекрасно. Женщина которая держала его на руках. Руках? Смотрел ему прямо в душу. В этом взгляде было лишь беспокойство и бескрайняя всеобъемлющая любовь к своему чаду. Осознание пришло внезапно…он ребенок.

Все же галлюцинация. Это следующая мысль. И снова странное внезапное решение, отпустить ситуацию и понаблюдать за происходящим бредом.

Время шло быстро, чередуясь провалами сна и часами бодрствования. Все четче проступало понимание, что это реальность. Не может быть его безумие настолько реалистичным.

Вместе с пониманием пришла очередная волна смирения. А с смирением и желание понять где он оказался. Правда чтобы это понять нужно для начала понять о чем говорят местные.

Постепенно, с каждым днем, с каждой неделей этого странного полубытия, обрывки звуков начали складываться в смыслы. Его разум, взрослый и отчаянно цепляющийся за аналитику, работал как губка, фильтруя и сопоставляя.

«Фре-мон агруд». Это слово звучало чаще всего, обращенное к нему. Ласково, тревожно, с гордостью. Имя? Его новое имя? Прозвище? Обозначение статуса? Дальше больше.

«А-ра-кис». «Спайс». «Шаи-Халуд». «Аман-Вода». «Ррмел-Песок». «Танезруфт-Пустыня». Все это было до неприличия знакомо. Слишком знакомо.

Его носили на руках. Его кормили. Ему пели песни, мелодии которых звучали как завывание ветра в каньонах. Он видел свет, проникающий сквозь щели в ткани палатки, потом — ослепительное, беспощадное солнце, когда его впервые вынесли наружу. Он видел лица. Смуглые, иссеченные ветром и песком, с синими глазами — глазами ибиада. Глазами народа пустыни, фрименов. Вся окружающая картина сложилась. Он на планете Дюна, той планете о которой читал незадолго до своего конца прошлой жизни, родился среди народа фрименов. Безумие…безумие которое никак не кончалось. Жизнь продолжалась.

Как не странно, понимание слов пришло гораздо позже понимания сути его нового народа. Он видел ритуалы, вплетенный в каждый жест. Видел постоянную, едва уловимую тревогу, скрытую под слоем спокойствия. Тревогу людей, живущих на лезвии ножа, между жарой солнца, жаждой, и пастью песчаного червя.

Он был младенцем Фремоном, сыном Стилгара, из сича в районе Скалистого Гребня. И он был Сергеем Волковым, советским офицером, застрявшим в этом теле, в этом мире, в этой странной нереальной ситуации. Ему оставалось только жить и по крайней мере постараться прожить эту внезапную жизнь не хуже, а может и лучше чем прошлую.

***

Годы текли, измеряемые не сменами сезонов (их здесь не было), а циклами выживания. Детство фримена — это школа жизни, где первая неудача может стать последней. Как позднее капитан узнал у него даже не было имени, его он получит только на свое пятилетие, когда точно станет понятно, что он не умрет в отрочестве. Наш герой молчал дольше других детей, наблюдая, впитывая, сравнивая. Его «родители» — Стилгар, суровый и мудрый, и Мирана, мать с бездонными прекрасным глазами, знавшими казалось все секреты пустыни, — считали его особенным, «отмеченным старыми душами». В их мире это было не метафорой.

В три года он уже мог собрать и разобрать дистикомешок с завязанными глазами, он не играл в детские игры, а следовал принципам армейской муштры, перепрошитой под новые реалии. В пять он знал правила хождения по песку так, будто они были уставом караульной службы. Шаг ритмичный, сливающийся с естественными шумами пустыни. Контроль каждого движения ради экономии драгоценной влаги.

Его первое осознанное воспоминание — день, когда он впервые понял масштаб мира в котором очутился. Он сидел на теплом камне у входа в пещеру сича, глядя, как взрослые мужчины, включая Стилгара, возвращаются с охоты на червя. Они не убивали его — это было святотатством и безумием. Они собирали отброшенные гигантом сегменты, добывая сырье для плащей, инструментов, фрименов. Они двигались как единый организм, тихо, эффективно, со знанием, которое было дороже воды. И Сергей, глядя на них, вдруг осознал невероятную параллель.

Партизаны, — пронеслось в его голове. Горные душманы. Только здесь горы — это дюны, а вертолеты — это Шаи-Хулуды. Их тактика… та же. Знание местности, внезапность, умение раствориться. Они — идеальные солдаты партизанской войны. И они даже не подозревают, что война уже идет. Что она называется монополией на меланж. Что их миром торгуют, как скотом, на планетах, о которых они даже и не слышали.

В тот день детская юная часть безымянного мальшики восхищалась силой и ловкостью отца. А часть Сергея, старая, усталая, смотрела на этих людей и видела армию. Армию, обреченную стать пешкой в игре Великих Домов. Армию, которой предстояло принять Пола Атрейдеса как Муад'Диба и пролить за него, его месть целые моря крови.

Ему стало страшно. Не страшно за себя, страх был его старым спутником. Страшно за этих людей, ставших ему как не странно, семьей. За их простую, суровую мудрость, которая не спасет их от крестового похода фанатиков.

И в этот момент, глядя на заходящее над дюнами багровое солнце, маленький фримен, с телом ребенка и душой ветерана, сделал в этой жизни свой первый взрослый выбор. Он не мог изменить прошлое. Он, вероятно, не мог изменить грядущее будущее. Те громадные силы, что двигались по космосу были ему неподвластны. Но он мог изменить здесь и сейчас. Он мог подготовиться. Не как пророк, не как мессия. Как солдат. Как инструктор. Как человек, знающий цену войне и цену миру, купленному кровью.

Он спрыгнул с камня и подошел к Стилгару, который точил крис-нож. Отец посмотрел на него, и в его синих глазах ибада светилась любовь и вопрос.

— Отец, — сказал Сергей, его детский голосок был непривычно твердым. — Покажи мне снова, как слышать пустыню. Не только чтобы выжить. Чтобы… чтобы предвидеть.

Стилгар замер. Фраза была странной для ребенка. Слишком глубокой. Он долго смотрел на сына, а потом медленно кивнул.

— Пустыня говорит с тем, кто готов слушать, — произнес он. — Но ее язык — это язык смерти и жизни. Ты уверен, что хочешь понять его так рано, сын мой?

Юноша посмотрел на горизонт, где уже сгущались вечерние тени, готовые породить новых демонов жажды и песка.

— Я уверен, — сказал он. — Потому что однажды пустыне придется говорить не только с нами. И мы должны быть готовы ответить. Не только криком, но и молчанием, которое сильнее крика.

Ветер поднял завихрение песка у их ног. Где-то вдали, в глубине Пустоши, почва содрогнулась от подземного грома. Шаи-Хулуд начинал свой вечный путь.

А мальчик с древней душой солдата стоял рядом с отцом, слушая песок. И в его сердце, под ритм двух сердец — маленького и закаленного в далекой, чужой войне, начинала складываться новая мантра. “Страх, это убийца разума. Но не моего, а тех кто покусится на тех кто мне дорог, на то что имеет для меня смысл. Я стану их страхом, и их разум будет сломлен.”

Его мантрой стало знание. Знание цены. И тихая, несгибаемая решимость дать этим людям, своей новой семье, шанс. Не победить в чужой войне, а пережить ее. И сохранить свою душу.

Он был фрименом. И он помнил будущее. А в пустыне, как знал Сергей Волков, иногда достаточно одного человека, который не блуждает, чтобы вывести весь отряд из-под огня.

***

Обучаться у фрименов, значило не посещать уроки, а впитывать жизнь всем существом. Каждый день, каждое действие было частью учебы.

Первый и самый главный урок был о воде.

— Вода это дыхание, — говорила его новая мать, показывая, как проверять швы на плаще-накопителе. Ее пальцы, сухие и потрескавшиеся, двигались с удивительной нежностью и точностью.

— Один неверный стежок — и твое дыхание уйдет в песок. Ты умрешь, и твоя вода достанется Пустыне. Это величайший позор.

Он наблюдал, как она собирала утреннюю росу с помощью специальных полотен, как дистиллировала мочу в питьевую воду, используя лишь тепло тела и слои фильтрующей ткани. Каждая капля имела цену крови.

Ритуалы, связанные с водой, были священны: перед тем как сделать глоток, нужно было поблагодарить пустыню за дар и поклясться не растрачивать его попусту. Малейшая небрежность встречалась не криком, а леденящим душу молчаливым осуждением. Сергею, привыкшему к полевой фляге и водовозкам в Афгане, эта тотальная экономия давалась тяжело. Но он видел в ней суровую военную логику: на бескрайнем театре военных действий под названием Арракис, вода — это боеприпасы. Иссякнут патроны и ты умрешь.

Вторым уроком было движение.

Его учили не просто ходить. Его учили быть частью пустыни. Стилгар выводил его на дюны на рассвете.

— Слушай ногами, — говорил отец, его голос был низким, почти сливающимся с шепотом ветра.

— Песок поет. Он расскажет тебе, что под ним: твердая порода, где можно сделать стоянку, или пустота, где спит Шаи-Хулуд. Шаг должен быть ритмичным, как сердцебиение. Неправильный ритм это стук по двери червя.

Они отрабатывали песчаный шаг скользящее, плавное движение, при котором нога не топает, а как бы перетекает по поверхности. Сергей ловил себя на том, что сравнивает его с техникой бесшумного передвижения разведчиков. Только здесь ставки были выше: если разведчика обнаружат, то при определенных условиях он мог бы и выжить. Ведь люди всего лишь люди, их можно обмануть.

Здесь же ошибка привлекала монстра, перед которым бессильны любые взрывчатки, крупнокалиберные пулеметы, и хитрые слова.

Он учился читать дюны по тени, предсказывать сдвиги песка по едва уловимым завихрениям воздуха. Это была высшая география, тактика ландшафта, написанная ветром и временем.

Но самой глубокой, самой сокровенной наукой была наука крис-ножа.

Его первый настоящий крис, не игрушечный, а откованный из острого, черного как ночь зуба мертвого червя, он получил на пороге своего пятилетия, буквально перед имянаречением. Церемония была простой и суровой. Стилгар, собрав старших сича, вручил нож рукоятью вперед.

— Этот клинок твое слово в мире, где слова часто бессильны, — сказал отец. Его синие глаза смотрели прямо в душу Сергея.

— Он будет пить только ту воду, которую ты ему укажешь. Помни: убить человека это забрать его воду. Это самый серьезный долг и самая тяжелая ответственность. Ты возвращаешь воду Пустыне, но берешь на себя память о том, кому она принадлежала.

Для фрименов ножевой бой не был спортом или даже просто боевым искусством. Это был священный ритуал, философия, сжатая в движение клинка. Учителем юноши стал старый Литэм, брат его матери, лицо старика было похоже на высохшее русло реки, а движения на струящийся песок.

Первые месяцы ушли не на удары, а на стойки и дыхание.

— Крис это продолжение твоей воли, но воля рождается здесь, — Литэм касался пальцем груди Сергея, чуть ниже солнечного сплетения.

— Ты должен чувствовать клинок, как чувствуешь свою руку. Должен знать его вес, баланс, знать как знаешь биение собственного сердца. Клинок в руке дурака лишь утяжелит это руку и ускорит смерть глупца.

Они часами стояли в неподвижных стойках под палящим солнцем, и Сергей, измученный, вспоминал строевую подготовку и караульную службу. Та же дисциплина, тот же вызов пределу выносливости. Но здесь целью было не просто подчинить тело, а слиться с окружающим миром, стать невидимым, неслышимым, частью пейзажа.

Литэм учил его не фехтовать, а разговаривать клинком. Каждый удар, блок, финт был буквой, словом, фразой.

— Вот вопрос — говорил старик, делая легкий, исследующий выпад кончиком ножа. — А это утверждение — следует короткий, решительный удар.

— Сомнение это скользящий отвод. А вот… — и здесь движения Литэма становились плавными, текучими, непостижимо быстрыми, — ложь, за которой следует истина.

Сергей ломал голову, пытаясь применить свою солдатскую прямолинейность. Его природный инстинкт требовал эффективных, грубых, побеждающих движений: захват, контроль, добивание. Но Литэм каждый раз останавливал его.

— Ты дерешься как харконненский пес, которого выпустили с цепи. Сила без ума это шум. Шум привлекает червей и врагов. Самый лучший бой тот, которого не было. — — Второй лучший тот, где противник упал, не поняв, почему.

Он начал учить Сергея языку песка в бою. Использовать блики солнца на клинке, чтобы ослепить. Чувствовать под ногами изменение поверхности и использовать это для смещения баланса врага. Сливаться с ритмом ветра, чтобы скрыть звук шага.

— Видишь завихрение там, на гребне? — как-то спросил Литэм во время тренировки.

— Через десять ударов сердца ветер изменится. Твой удар должен прийти с этим изменением. Он станет частью ветра, и противник не почувствует его, пока лезвие не коснется кожи.

Это было безумие. Это была поэзия. Это была высшая математика боя, где переменными были песок, ветер, свет, и тень. Сергей, с его прагматичным военным умом, поначалу сопротивлялся. Ему казалось это мистической чепухой. Пока однажды во время спарринга с одним из юношей постарше он не попробовал.

Он не думал об атаке. Он слушал. Шорох песка под ногами соперника. Его прерывистое дыхание. Отблеск в его глазах. Сергей почувствовал, как ветер касается его щеки, и сделал шаг, не вперед, а вбок, по касательной. Его собственное движение слилось с порывом ветра, закрутившим песок. Противник на мгновение отвел взгляд. И в этот миг клинок бывшего капитана, не издав ни звука, уже коснулся горла проттивника.

Литэм, наблюдавший, медленно кивнул. В его глазах не было восторга, лишь глубокая, серьезная удовлетворенность.

— Хорошо. Теперь ты начал слышать. Но это лишь первый шепот. Пустыня говорит на многих языках. Язык воды, язык песка, язык ветра… и язык смерти. Все они одно в разных лицах.

С того дня что-то щелкнуло. Военная выучка Сергея Волкова, его знание тактики, психологии боя, начали странным образом сливаться с мистической, интуитивной мудростью фрименов. Его движения стали экономнее, тише, смертоноснее. Он перестал просто наносить удары, он начал создавать ситуации, в которых поражение противника становилось неизбежным, как восход солнца.

Однажды вечером, после изнурительной тренировки, Литэм подозвал его к себе. Старик сидел, глядя на багровеющее небо.

— Ты странный юноша — сказал он без осуждения.

— В тебе есть… тишина не ребенка, а старого воина, видевшего много воды, ушедшей в песок. Иногда я ловлю твой взгляд, и мне кажется, ты не смотришь на дюны, а видишь за ними что-то еще. Что-то большое и страшное.

Сергей не стал отрицать. Он просто молчал.

— Что бы ты ни видел, — продолжил Литэм, — помни нашу истину. Сила в единстве сича. Мудрость в умении слушать пустыню. А выживание в том, чтобы быть неуловимым, как поднятая песчинка в бурю, и твердым, как скала под толщей песка. Твой клинок остёр, сын моей сестры. Но не дай ему заточить твою душу. Потому что когда придут великие бури, а они придут, я чувствую это в песке, ситчу понадобится не только рука, держащая нож. Понадобится сердце, знающее, за что сражаться.

Он протянул мальчишке маленький, отполированный до блеска камешек обсидиановое стекло пустыни.

— Носи это. Напоминание. Самый острый клинок бесполезен, если не знаешь, кого защищать и от чего спасать.

Сергей взял камешек. Он был холодным и гладким. В его глубине отражались последние лучи солнца и бездонные синие глаза старого воина.

В тот момент Сергей Волков, закаленный ветеран, и безымянный фримон, сын пустыни, окончательно стали одним целым. Он больше не был чужим, наблюдающим со стороны. Он был фрименом. И его война, война за выживание своего народа в грядущем апокалипсисе, уже началась. Первым ее полем стал песок под его ногами. Первым оружием крис в его руке. А первой стратегией безмолвная, всепоглощающая мудрость Дюны.

P.S. Пока долгое время был недоступен начал новую книжку. Новую Фантазию. Написано 20 глав. Буду выкладывать каждый день пока они не закончатся. Если вызовет интерес у вас, продолжу наравне с остальными произведениями

Глава 1. Белая звезда и золотой песок

Когда Сергею исполнилось пять лет, в жизни юного фримона произошло два события, навсегда определивших его путь. Первое было связано с водой, второе со спайсом.

В тот день мать умывала его не песком, но водой. Подобная роскошь была очень редким явлением. Поводом же послужила сегодняшняя церемония. Церемония на которой он наконец получит имя, и перестанет ощущать себя безликим статистом. Как всегда, скупыми, бережными, используя максимально выверенные движения мать готовила свое дитя. Она старалась действовать аккуратно, как может действовать только мать, заботясь о своем ребенке. И хоть он мог исполнить это нехитрое действие сам, традиции диктовали другое. Пока ребенок не получил имя знаменующее его взросление, о нем заботился один из родителей.

На первых этапах для Сергея это было дикостью, следить за гигиеной при помощи песка, и при помощи матери, однако со временем он принял этот быт.

Вода была драгоценностью, и даже ребенку доставалось лишь то, что необходимо для минимального функционирования. Разумеется в некоторых случаях вода использовалась для гигиены, но это случалось так редко, что подобное можно и не учитывать и вовсе.

После умывания мать расчесывала его густые, уже отросшие волосы специальной гребенкой из кости шерфу. И вдруг ее пальцы замерли.

— Стилгар, — позвала она, и в ее голосе прозвучала тревога, смешанная с изумлением.

Отец подошел, его тень упала на мальчика. В его глазах, обычно спокойных, как глубина ночного неба, мелькнуло что-то острое, почти испуганное.

Сергей не понимал. Он чувствовал себя нормально. Но взрослые перешептывались, касаясь его головы. Потом мать осторожно раздвинула пряди у его висков. И тут он сам увидел в крошечном полированном обломке зеркала, добытом в какой-то давней набеге, среди иссиня-черных волос, общих для всех фрименов, у корней пробивалась тонкая, но явная седина. Не желтоватая от песка и солнца, а чисто-белая, как соль на дне высохшего бассейна, как звезда в безлунную ночь.

В их жилище воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом ветра снаружи. Для фрименов, чья жизнь была вписана в неумолимые циклы Пустыни, любая аномалия была знаком. Плохим или хорошим — предстояло решить.

На совете старейшин ситча, где его должны были наречь именем, Литэм долго смотрел на мальчика, потом медленно поднял руку, призывая к тишине, требуя внимания к своим еще не произнесенным словам.

— Мы знаем приметы — послышался его скрипучий, как скрежет песка по камню, голос.

— Седина удел стариков, отдавших воде свою силу. Но седина у ребенка… Это не знак слабости. Это…. знак отличия. Пустыня отметила его. Она дала ему свое имя раньше, чем положено. И мы, те кто собрались здесь, те кто должны были наречь этого юного человека не вправе перечить ей.

Он повернулся к Стилгару.

— Твой сын с тех пор, как начал ходить, слушал песок так, как не слушают иные за всю жизнь. Его вопросы были вопросами воина, а не ребенка. Его глаза видели дальше дюн. Я считаю, что Пустыня дала ему свою бледную метку, потому что он пришел из другого места. Не географического. Из места в душе. Он Амелал. Белая Звезда. Путеводный знак в ночи. Проводник. Так он и будет зваться отныне, до своего испытания водой.

Имя Амелал легло на него не как ярлык, а как мантия. Одни смотрели с суеверным страхом, другие с растущим любопытством. Для Сергея это было подтверждением его инаковости, но теперь эта инаковость получила легитимность в глазах племени. Он был не просто странным ребенком. Он был отмеченным. Это давало и право, и бремя.

И вскоре пришло время познать главное бремя и главное богатство Арракиса спайс, меланж.

До этого меланж для него был просто словом, запахом, сладковато-пряным ароматом, который иногда витал вокруг взрослых после особых ритуалов или в моменты крайнего утомления. Он знал, что это то, за чем приходят люди с далеких миров, то, что приносит на его планету войну и смерть. Но для фрименов спайс был чем-то гораздо более глубоким и страшным.

Его первое соприкосновение с добычей произошло не в глубокой пустыне, а на краю Скалистого Гребня. Стилгар и несколько мужчин, включая Литэма, взяли его с собой, сказав лишь.

— Пришло время увидеть дыхание самой Пустыни. И его цену.

Они двигались ночью, под холодными, ясными звездами, чей свет окрашивал песок в цвет вороненой стали. Никаких факелов, только знание пути. Наконец, они спустились в узкий каньон, где воздух был неподвижен и пах пылью и чем-то еще чем-то острым, чем-то живым.

— Смотри, Амелал, — прошептал Стилгар, указывая на склон.

— Дыхание Шаи-Хулуда.

В слабом свете звезд Сергей увидел странное, мерцающее марево. Казалось, сам воздух дрожал и переливался над участком песка, испуская едва уловимое золотистое сияние. Это был газовый карман, продукт брожения под песками, предвестник спайса.

— Здесь, под нами, спит Преобразователь, — взял слово Литэм.

— Его тело перерабатывает песок и воду в меланж. Иногда он выдыхает. Этот выдох и есть начало. Но ловить его голыми руками смерть. Газ опаляет легкие, сводит с ума.

Они не стали добывать пряность здесь. Это была лишь демонстрация. Настоящую добычу показали ему через несколько дней, на рассвете, после того как разведчики сообщили о цветении в пяти километрах к югу.

Картина, открывшаяся Амелалу, навсегда врезалась в память. Это не была подпольная лаборатория или шахта, где производят что-то запретное. Это было таинство которое приоткрыли перед ним опираясь на его новый статус, продолжая обучать путям пустыни.

На дне обширной впадины песок был не желтым, а медленно переливающимся оранжево-золотым. Казалось, само солнце пролилось на это место и застыло. Воздух гудел от насыщенности меланжем, его запах был настолько густым, что его почти можно было потрогать. Десяток фрименов, обернутых в несколько слоев ткани, с закрытыми респираторами лицами, двигались среди этого сияния с церемониальной медлительностью. Они не копали. Они собирали. Длинными, изогнутыми костяными лопатками они аккуратно снимали верхний, пропитанный эфирами слой песка и переносили его на большие растянутые шкуры.

— Каждое зерно это капля нашей воды, воплощенная в иной форме, — тихо объяснял Стилгар, наблюдая с гребня дюны.

— Шаи-Хулуд пьет воду, которая скрыта глубоко. А возвращает он ее вот так, золотым песком, что продлевает жизнь, обостряет ум, открывает двери в странные видения. Для пришельцев это просто товар. Для нас… это сама Пустыня. Ее слезы и ее смех. Ее яд и ее лекарство.

Фримены добывали спайс не для продажи. Они добывали его для себя. Меланж был неотъемлемой частью их культуры, медицины и духовности.

Литэм позже посвятил его в некоторые тайны.

— В малых дозах, — говорил старик, растирая в ладони щепотку оранжевой пыли, — спайс лечит раны пустыни на теле человека. Он помогает легким дышать ядовитым воздухом, глазам видеть в темноте. Он обостряет рефлексы, чтобы ты мог увернуться от когтей смертоносного скорпиона или клинка врага. Перед долгим переходом через Пустошь мы принимаем крупицу она замедляет метаболизм, помогает телу беречь воду.

Он показал мальчику, как готовят настой выносливости, крохотную дозу меланжа, растворенную в капле воды с добавлением горьких кореньев. Это был эликсир для разведчиков и охотников.

— Но есть и другая сторона, Амелал, — предупреждал Литэм, и его лицо становилось суровым.

— Большая доза открывает Внутренний Взгляд. Ты видишь то, чего нет. Слышишь шепот предков в ветре. Джины шепчут свои лживые обещания. Пустыня говорит с тобой напрямую. Это опасно. Можно потерять себя, раствориться в видениях и никогда не вернуться к песку под ногами. Только пророки и старейшины рискуют заглядывать так глубоко, и то лишь в крайней нужде, чтобы услышать волю Пустыни.

Именно здесь Сергей начал понимать истинную трагедию своего нового народа. То, что для фрименов было священным даром, квинтэссенцией их симбиоза с планетой, для Империи было всего лишь товаром. Пряностью. Лекарством для богатых стариков, позволяющим жить веками. Средством для навигаторов Космической Гильдии, которые не могли без него путешествовать между звездами.

Они даже не понимают, что потребляют, с горечью думал он, глядя на золотой песок в ладони Литэма. Они пьют слезы Арракиса, выжатые из его недр рабским трудом и пролитой кровью. А платят за это не водой единственной истинной валютой здесь, а кусками железа и пустыми обещаниями.

Однажды вечером, сидя у огня, где жарилось мясо ящерицы, Амелал спросил у отца.

— Если спайс так важен для людей со звезд, почему мы не торгуем им сами? Чтобы мы не стали богатыми?

Стилгар долго смотрел на пламя, его лицо было похоже на древнюю каменную глыбу.

— Богатыми водой, ты имеешь в виду? — уточнил он не меняясь в лице.

— Потому что тот, кто контролирует спайс, становится целью. Маленький ситч, у которого есть золотой песок, это ящерица, замеченная хищником. Харконнены, Имперские войска, другие ситчи… все придут с железом в рука. Мы добываем ровно столько, сколько нужно нам для жизни и для обмена на то, что нельзя добыть в пустыне. Определенные металлы, лекарства. Мы прячем места добычи. Мы перемещаемся. Мы растворяемся. Наше богатство не в мешках со спайсом, Амелал. Наше богатство в умении быть невидимыми для тех, кто его хочет украсть. Торговля это открытая дверь. А открытая дверь в пустыне впускает не только гостя, но и песчаную бурю.

Это был урок геополитики от вождя племени. И Сергею, знавшему о нефтяных войнах и стратегических ресурсах, он был ясен как день. Фримены были не примитивными дикарями. Они были партизанами, сидящими на самом ценном месторождении во Вселенной и отчаянно маскирующими этот факт, чтобы выжить. Их культурное отношение к спайсу как к священному, опасному дару было не суеверием, а гениальной социальной технологией сдерживания. Оно предотвращало жадность внутри племени и создавало психологический барьер против бездумной эксплуатации.

Став Амелалом, Белой Звездой, и познав тайну золотого песка, Сергей как фримон сделал еще один шаг к своей цели к пониманию своего народа. C небывалой для себя четкостью он осознал, что чтобы подготовить фрименов к будущим бурям, ему нужно будет не только учить их тактике. Ему нужно будет осторожно, тонко изменить их отношение к главному источнику своего унижения и своей силы. Им предстоит научиться не просто прятать своё богатство, но и использовать его как оружие. Как кинжал, спрятанный в складках плаща-накопителя.

И первым шагом на этом долгом пути стало для него собственное, крайне осторожное экспериментирование с микроскопическими дозами меланжа под присмотром Литэма. Он не искал пророческих видений. Он искал того, что могло бы дать ему преимущество, малейшего усиления рефлексов, обострения восприятия, расширения границ сознания. Всего того, что могло сделать из солдата прошлого сверхчеловека будущего. Солдата, который помнит. Солдата, который готовится. Белую Звезду, освещающую путь в грядущей тьме.

Глава 2. Песок и верность

Пустыня, как узнал Амелал, была не просто бескрайней. Она была разной. И фримены, ее дети, отражали эту разницу в своей крови и своих законах.

За годы странствий с Стилгаровым ситчем, который кочевал в районе Скалистого Гребня и Северной Пустоши, он начал понимать сложную мозаику племен. Условно их можно было разделить на три большие группы, чьи отношения были тоньше и опаснее, чем узоры крис-ножа.

Южные Пустоши и их ситчи Истинной Веры или Ортодоксы. Они обитали в самых суровых, безводных районах на юге, за великим разделом или как его еще называли предком всех бурь. Чаще всего их можно было найти возле Великой Низины и Полярных Областей. Возглавляли эти ситчи На’ибы, которые были не просто вожди, а пророки, утверждавшие, что слышат прямой шепот Пустыни. Подобное возможно было результатом не слишком умеренного потребления пряности. Они были самыми консервативными, даже фанатичными. Для них спайс был исключительно священным даром, к которому нельзя прикасаться без очищающих ритуалов длиной в неделю. Торговля с инопланетянами рассматривалась как величайшее кощунство. Настолько серьезное, что если ситч, племя, или группа изгоев была уличена в преступлении, подобное могло стать поводом для кровной мести, а в самых вопиющих случаях и объявление малого Джихада. Они презирали северные племена за мягкость, за то, что они не следуют всеми путями предков, а особую ненависть в них вызывали контакты северян с миром за пределами песка. Их идеал, это абсолютная изоляция и чистота традиций. Их сила, в непоколебимой вере и готовности умереть за нее, а еще чудовищная по всем меркам плодовитость. Их же слабость в догматизме и неспособности к гибкости, а также пренебрежение к жизни.

Северные Пустоши и Скалистые Регионы ситчи Практиков или Торговцы Теней. К ним относился и ситч Стилгара, который несколько поколений назад разделился с одним из ситчей юга. Ситчи севера жили ближе к руинам старых городов,что остались либо после неудачных попыток колонизации Арракиса, либо были выстроены первыми фримонами потерпевшими крушение на этой негостеприимной планеты во времена Великого Джихада. Также маршруты передвижения северных племен часто подходили к границам территорий, патрулируемых харконненскими гарнизонами и номинально закрепленные за этим домом. Их философия была прагматичной. Пустыня дает ресурсы, чтобы выжить. Спайс один из таких ресурсов. Они добывали его для себя, но также и для крайне осторожной, опосредованной торговли. Через цепочку из доверенных лиц и контрабандистов они могли обменять небольшие партии меланжа на высококачественную высокоуглеродную сталь, которую они не могли изготовить своими, на мелкую электронику которая шла в приспособлений способствующие выживанию среди песков, на редкие медикаменты, на информацию о перемещениях врага. Они ненавидели харконненов, но понимали, что прямое противостояние с космическими пушками и орнитоптерами самоубийство. Их тактика скрытность, маскировка, точечные удары и выживание любой ценой. Стилгар был типичным лидером практиком. Уважаемым, осторожным, мудрым, хоть и с налетом южных верований передающихся в его семье.

Была и третья категория. Городские фримены. Отступники или Песчаные Тени. Это была самая молодая, самая разрозненная и самая опасная группа. Она состояла из тех, кто по разным причинам порвал с племенем, со своим основанием. Одни были изгнаны за нарушение законов воды самые тяжкие из которых растрата, воровство. Под растрату могло подпадало и убийство, ведь это растрата воды племени, растрата возможности выживания всей общины.

Другие, молодые и амбициозные, бежали сами, прельстившись призрачным богатством и свободой городов вроде Карфага или уцелевших под харконненским сапогом поселений стоящих на скальных основаниях. Они селились в трущобах на окраинах, создавая свои банды. Они забывали как использовать песчаный шаг и язык тишины, но помнили, где искать спайс. Они и стали той язвой, о которой с горечью говорил Стилгар.

К сожалению эти различия, различия в философии и укладе явили себя весьма скоро. Явили с кровью, вновь проливаемой на песок Арракиса.

***

Конфликт пришел в ситч Стилгара с севера, с запахом гари и предательства.

Однажды разведчики привели в лагерь изможденного, полубезумного человека. Его конденскостюм и покрывающий его плащ были разорваны, в глазах стоял ужас, не смытый даже священной водой, которую ему дали отпить. Это был Улик, некогда ушедший из соседнего дружественного ситча Практиков, ситча Тагру.

— Они… они вырезали стоянку Тагру у Источника Трех Камней, — хрипел он, сжимая пустую флягу. — Не харконнены… Наши же…

Его история была простой и страшной. К Тагру явились посланники от ситча с юга, от На’иба по имени Зиад. Они потребовали прекратить скверную торговлю с духами металла, выдать еретиков и уничтожить все запасы спайса, добытые без благословения. Тагру отказался. Его ситч был одним из ключевых узлов в цепочке Торговцев Теней. Через неделю на стоянку напали. Но это были не южане в своих белых, ритуально окрашенных плащах. Это была смешанная банда: несколько фанатиков-южан впереди, а чуть позади основную силу составляли городские ренегаты отступники. Эти предатели недо фримены были вооруженные уже не крисами, а дешевыми энергетическими пистолетами и вибра-мечами, купленными у харконненских солдат дезертиров или возможно контрабандистов. Они знали тактику фрименов, их слабые места, и не были скованы их моралью. Вторженцы напал внезапно, в час тазаллит н ссбех когда верующие фримены совершали положенные молитвы. Что самое удивительное фанатики поддержали их в этом нарушении негласного табу, хоть и не участвовали в святотатстве. Вторженцы не просто убили всех способных держать нож. Они осквернили дистикомешки, вылив воду в песок. Разбили каменные таблицы с именами предков ситча Тагру, тем самым уничтожив корни и душу племени. Они забрали не только запасы спайса Тагру, но и женщин, и детей на продажу в рабство обратно в города.

— Они работают на южан? — спросил Стилгар, его лицо было каменным.

— Нет… или не только, — прошептал Улик. — Я слышал, как они говорили… Говорили о «плате за кровь. Южане дают им священное разрешение, отпущение грехов за их преступления против племен на которые их натравливают. А сами ренегаты… они берут спайс и пленных. Спайс они продают в города через свою сеть. Пленных… тоже продают. Харконнены платят за рабов-фрименов соляриями или оружием.

В пещере повисло ледяное молчание. Это было хуже, чем набег харконненов. Это была чума, разъедающая изнутри. Фанатики-ортодоксы, используя отбросов ренегатов как ударное копье, уничтожают более гибких практиков. А ренегаты, в свою очередь, используют религиозный пыл южан как прикрытие для своей преступной деятельности, создавая гибридный, чудовищно эффективный союз. Они знали пустыню, как свои пять пальцев, но не гнушались технологией и торговлей с врагом. И кто кем управляет в этом объединении на самом деле не до конца и ясно.

— Зиад считает нас осквернителями, всех нас. Не только ситч Тагру. Любое племя севера. И я боюсь, что ему нужен лишь повод — мрачно сказал Литэм на общем совете племени.

— Он хочет очистить Пустыню от нашей скверны, чтобы вернуться к мифической чистоте. А эти шакалы… они просто хотят пить нашу воду и властвовать над нашими песками. Они продают нашу воду, наш песок и нашу кровь.

После Литема слово взял Стилгар, обведя присутствующих взглядом, он обратился к присутствующим на совете.

— Ситч Тагру был нашим братом по духу. Его кровь взывает к отмщению по законам воды. Но это ловушка. Если мы немедленно выдвинемся всем ситчем, нас будут ждать. Нас ждут ренегаты, знающие наши приемы. И, возможно, орнитоптеры харконненов, которые следят за смутой с высоты, чтобы добить ослабленных, кем бы они в итоге не оказались.

Амелал, стоя в тени недалеко от отца и слушал. Его военный ум анализировал. Это была классическая стратегия разделяй и властвуй, проводимая изнутри. Южане, сами того не понимая, становились полезными идиотами в руках более прагматичного и циничного врага контрабандистской сети, уходящей корнями в города. Или понимали и использовали к своей пользе? Слишком мало данных для более глубокого понимания ситуации. Нужно узнать больше, и только после этого действовать. Но не так как ожидает враг. Удивить, а вместе с тем и победить, как говорил один небезызвестный русский полководец.

— Мы не можем воевать на два фронта, — сказал он тихо, но так, что его услышали все, хотя по большей части он просто проговорил свои мысли вслух. Его детский еще не сломавшийся голос привлек внимание всех присутствующих. Заметив взгляды отца и дяди Литэма которые давали разрешение продолжить, он начал развивать свою мысль

—Мы не можем игнорировать эту ситуацию. Отпустить ее значит проявить слабость, а как всем известно слабый не хозяин для своей воды. Чтобы понять куда направить свой удар, нам нужно найти того, кто держит нити. Не Зиада. Того, в городах. Того, кто покупает спайс у ренегатов и продает им оружие. Того кто извлекает выгоду из усобицы и самого смысла этого конфликта.

Взрослые смотрели на него. Не как на ребенка, а как на Амелала, Белую Звезду, говорящую непривычные, но верные вещи. Чувство их взглядов одновременно было и неприятным, но при этом вызывало внутри у Сергея некую гордость, что ему по сути еще сопляку дали право голоса. Поняв, что сын закончил, слово вновь взял его отец.

— Это опасно, — сказал Стилгар. — Города это пасти Шаи-Хулуда, сделанные из бетона и стали. Наши люди там заметны.

— Тогда нужно отправить того, кого не ждут — вновь проявил себя Амелал. — И того кто может говорить на их языке. Языке тишины и языка торговли.

Он имел в виду не себя, пока еще нет. Да и кто доверит столь важное дело тому, кто еще не прошел полный цикл ритуалов перед получением полноценного статуса бойца ситча. Он посмотрел на Литэма. Старый воин, бывавший на окраинах городов в молодости, знавший приметы ренегатов и умевший слушать не только песок, но и людской ропот, читать в их сердцах желания, чания, страхи, и надежды.

Литэм кивнул, его старые кости хрустнули.

— Парень говорит верно. Нужно найти центр этой гнили. Улик, ты знаешь, куда они вели пленников? Где их точка обмена?

Выживший заколебался, потом пробормотал:

— Еще до всего этого люди шептались… о Песчаном Ковчеге. Это старая харконненская смотровая вышка у Края Селиши. Ее бросили после бунта рабов двадцать лет назад. Говорят, теперь там гнездо шайтанов.

Песчаный Ковчег. Бывшая харконненская база. Идеальное место для ренегатов, с остатками не вывезенных технологий, укрепленное, нейтральное. И, что самое важное, символ всего, что презирали и ортодоксы, и практики, иноземной власти, символ чужаков из холодного космоса, что и по сей день оскверняют пустыню.

План родился сам собой, жестокий и изящный, как прямой удар ножом. Они не могли атаковать имеющейся силой. Но они могли посеять раздор. Если южане думают, что используют ренегатов, нужно показать им истинное лицо их союзников. Стравить ядовитый гадов, чтобы они сожрали друг друга.

— Мы пошлем весть к Зиаду, — сказал Стилгар, и в его синих глазах ибада зажегся холодный огонь.

— Не через голос, а через знак. Мы найдем способ показать ему, что Песчаный Ковчег не инструмент очищения, а новая язва, торгующая священным песком и его детьми с демонами из пустоты. Пусть фанатики обернут свое рвение против союзников и их.

Амелал был доволен. Отец использовал принцип информационной войны. Геополитика в миниатюре. Нужно стравить два враждебных элемента коалиции, а самим получить прибыль.

— А пока — добавил Литэм — я возьму двоих и пройду к Краю Селиши. Узнаю, что за змея свила гнездо в Ковчеге. И, может быть, отыщу уши, чтобы шепнуть нужные слова нужным людям в городе. Контрабандисты дерутся между собой за долю. Думаю, найдется тот, кому эти новые конкуренты кость в горле.

Так началась первая, тайная война Амелала. Не с харконненами, не с Империей, а с хаосом и предательством, разъедающими его народ изнутри. Он с предельной ясностью видел, что подготовка к большой буре начинается с наведения порядка в своем собственном доме. И что иногда самый опасный враг не тот, кто приходит с огнем и сталью извне, а тот, кто продает твою воду, прикрываясь священными словами своего же народа. Союз фанатизма и алчности оказался страшнее любой орбитальной бомбардировки. И против него нужно было применить новое оружие которым станет хитрость, информация и тонкое как лезвие понимание того, что движет сердцами людей, затерянных в золотом песке.

P.S. от автора.

Небольшая справка. Думаю ее нужно было написать чуть раньше, но в целом и сейчас это актуально. Как некоторым из вас возможно известно, прототипом для фрименов, из цикла DUNE, стал народ туарегов, чья культура выживания в песках и язык легли в основу фрименов. Также автор оригинального произведения перенес, а впоследствии трансформировал многие мусульманские традиции того региона. Я же хочу отметить язык туарегов, Тамазигхт (тифинаг). Именно его я использую в определенных моментах, отдавая дань изначальной задумке автору оригинала. И да я использую русскую транскрипцию, а не оригинальное написание.

Имя главного героя: итри амеллал - белая звезда. ( оригинальное написание ⵉⵜⵔⵉ ⴰⵎⴻⵍⵍⴰⵍ)

Правда в этом случая я сократил имя гг до Амеллала.

Ещё один пример: тазаллит н ссбех - утреняя молитва. ( оригинальное написание ⵜⴰⵥⴰⵍⵍⵉⵜ ⵏ ⵚⵚⴱⴻⵃ)

В общем к чему это я. В этом произведении я буду опираться и использовать как язык тифинаг, хоть некоторые нехарактерные для этого языка слова также будут использоваться, будем считать их чем то навроде англицизмов у народа фрименов.

Глава 3. Шепот стали

Литэм ушел в ночь с двумя своими бывшими учениками. Их силуэты растворились в чернильной темноте между дюнами раньше, чем ветер успел донести до лагеря последний шорох их плащей. Украдкой наблюдая за растворяющимися в тенях силуэтами, Амелалу казалось что именно в этот момент что-то сдвинулось в предначертаном.

Амелал не раз прокручивал в голове свою прошлую жизнь, особенно часто он это делал в самом раннем детстве, когда свободного времени было куда как больше. Отсеивая все лишнее, он фиксировал в своем сознании только полезное.

Поначалу ему давалось это весьма непросто, но со временем процесс становился проще. Заострив на этом феномене внимание, бывший капитан сделал вывод, что всему виной пряность. Именно она помогала четче вспоминать прошлое.

Это было бесценно, а как иначе, если даже услышанное когда то в далеком прошлом всплывало перед взоров как наяву, стоило лишь пожелать этого. Самым же ценным активом для Амелала стала серия книг про Дюну. К сожалению он успел прочитать только две, хоть и знал что их было больше. Именно ещё не случившиеся события из этих книг стали основным направляющим маяком для Сергея.

Ещё раз бросив взгляд в ту сторону куда ушел его дядя со своими учениками, Амелал вернулся мыслями к прошедшему совету.

После того как Литэм ушел собираться в путь, на совете остались Стилгар, несколько старейшин и сам Амелал. Большая часть тех, кто имел право носить нож, удалилась по своим делам, удовлетворившись принятым решением.

— Послать весть Зиаду это одно, — сказал старейшина по имени Орэм, его лицо было похоже на потрескавшуюся глину. — Но сделать так, чтобы он ей поверил, а не счел провокацией неверных северян… Это труднее, чем перейти Соляную Пустошь без воды.

— Он не должен получить весть от нас, — тихо, но четко произнес Амелал, стараясь укрепить свой только зарождающийся авторитет ещё сильнее.

—Это и так ясно юнец. Если у тебя не забрали слово, столь поспешно данное тебе отцом, будь так добр объясни нам, старикам что находятся на закате солнца жизни, как нам это сделать? Или ты собираешься говорить только очевидные вещи?

Все взгляды устремились на мальчика. Взрослые смотрели не с раздражением, а с тяжелым, выжидающим вниманием. Это не агрессия и не выпад, это проверка. Пронеслось в голове Амелала. Подобные выводы он сделал на основе внутреннего чутья, что даровал спайс. От Орэма не веяло неприязнью, или желанием навредить. Обведя всех присутствующих неморгающим взглядом, мальчик остановил его на вопрошающем старике. Не разрывая зрительный контакт он начал говорить. Без агрессии, без поучительных нот, но и без напускного смирения перед мудростью того, кто решил его испытать.

— Как я и говорил ране если весть придет от нас, это будет слово врага. Ее отбросят, как отбрасывают отравленный колодец. Она должна прийти из песка. От самой Пустыни. Или… от тех, кого Зиад пока считает своими руками.

Стилгар медленно кивнул, его глаза сузились. Он спросил так словно направляя мысль сына, хоть в этой помощи Амелал и не нуждался. Но эта своеобразная забота согревала.

— Ты говоришь о том, чтобы вложить правду в уста ренегатов?

— Нет. В их дела, — поправил Отца Амелал.

—Ортодоксы Зиада ненавидят две вещи: торговлю спайсом с инопланетянами и осквернение Пустыни чужой сталью. Ренегаты в Песчаном Ковчеге делают и то, и другое. Нужно, создать ситуацию в которой Зиад увидел бы это своими глазами, или ему бы донесли об этом те кому он верит как себе. Увидел таким образом, чтобы это выглядело… как оскорбление, брошенное ему лично. Вызов его власти и его вере.

Он начал излагать план более подробно. Это не был план солдата Сергея Волкова. Это была адаптация его знаний под священную логику Дюны. Каждое действие должно было быть оправдано не эффективностью, а законом воды и пустыни. Опираясь на это он и стал излагать свой план более подробно. Раскладывая его на принципы, и вычерчивая указательным пальцем, правой руки, схемы прямо на песке, что застилал пол помещения.

—Первый принцип.— на песке появились символы означающие начало.

—Вода течет по пути наименьшего сопротивления, но точит камень пробивая себе путь. Под этим принципом подразумевается прямая атака на Ковчег, который олицетворял собой камень. Но не нами…тем от кого меньше всего этого ждут.

Нужно найти путь, чтобы вода, в этом случае правд, возможно немного преувеличенная и даже искаженная, просочилась внутрь и размыла их мнимое единство.

Закончив с первым блоком Амелал начал расширять его.

— Ренегаты зависят от контрабандистов из городов. У них должны быть маршруты, условные знаки, места встреч — говорил Амелал. — Если эти знаки… изменятся. Если груз, который они ждут, попадет не к ним, а в руки разведчиков Зиада… Причем груз не спайс, а именно то, что ненавидят южане больше всего, то что оскорбит их веру, например ящики с имперскими медикаментами сделанными, возможно, из священного песка, или… части орнитоптера. Что подумает Зиад?

Орэм хмыкнул, в его глазах мелькнуло понимание.

— Он подумает, что шакалы, которых он нанял для священной войны, своего малого Джихада, на самом деле торгуют с демонами неба. Что они не просто грешники, а сознательные предатели самой Пустыни, что в целом ещё хуже,…хорошо мальчик, продолжай.

— Но как перенаправить груз? — вновь вмешался Стилгар. — Мы не знаем знаков тех, кого хотим использовать.

— Литэм узнает, — уверенно сказал Амелал. — А если нет… мы создадим свой знак. Знак бедствия.

Закончив начертание символа начала и его расширение, Амелал начертил следующий, чуть в стороне, читался он как укоренение. Закончив и с ним он продолжил развивать идею.

—Второй принцип. Молчание сильнее крика, но правильно брошенный камень вызывает обвал. Мы не будем кричать Зиаду о предательстве, его мнимых союзников. Мы устроим обвал так, чтобы он сам нашел среди обломков нужные осколки правды.

Дальше Амелал изложил как видит этот этап, и предложил рискованную игру. На одном из пустынных трактов, местоположение которого выяснит Литэм, и по которому ходили связные ренегатов, они устроят нападение харконненов. Не настоящее, конечно. Используя трофейное оружие (кое-что всегда оставалось после редких стычек) и использую тактику солдат поработителей, небольшая группа ситча имитирует перехват контрабандистского каравана. Подставные харконнены убивают проводников ренегатов и очень неаккуратно заметают следы боя. Также оставляю на месте фальшивый груз и тщательно подобранные улики, имперские кредиты, упаковку от медикаментов с печатью Гильдии навигаторов , обломок вибра-меча все это так неаккуратно забывают на месте в суматохе. Рядом с телами ренегатов, которым в личные вещи также подбросят компрометирующие улики, если их конечно не будет у них самих.

— И рядом, — добавил Амелал, — мы оставим след. Не наш. След, который ведет к Песчаному Ковчегу. Но сделаем его… неуклюжим. Как будто его пытались скрыть, но не смогли. Разведчики Зиада, если они следят за ренегатами, а они следят, не мог он оставить без внимания тех, кто не является его последователем. Соглядатаи с его стороны найдут эту сцену. Они подумают, что харконнены перехватили сделку своих же шпионов ренегатов и убили их как отработанный материал. А Ковчег логово предателей, которые уже настолько обнаглели, что ссорятся со своими хозяевами с неба.

Стилгар долго смотрел на начертания в песке. План был дерзким, многоходовым, полным риска. Но в нем была извращенная чистота.

— Это… не нарушает закон воды, — медленно произнес он. — Мы не проливаем воду ренегатов своими руками. Мы лишь… показываем Пустыне их истинное лицо. Пусть сама Пустыня, через гнев Зиада, совершит возмездие. Мы — лишь камень, брошенный в нужный момент, чтобы вызвать лавину. Это можно считать… формой охоты. Охоты на шакалов, используюем их же жадность и злобу ортодоксов как капкан.

Орэм же довольно кивнул. За ним поддержку выказали и остальные старейшины.

—Хорошо….хорршо юный фримен, я убедился что песок пустыни не застигает твой взор. Это все? Или тебе есть что добавить к тому, что уже сказал?

Несмотря на казалось законченную идею, Амелал почувствовал, что стоит добавить кое что ещё.

— Мне есть что добавить.— И с этими словами начал чертить ещё один символ познание и принятие в себя. Отчасти это было на грани фола, почти осокрбление того чем жил его народ, но это была ключевая мысль, которая будучи брошена сейчас, в критический момент, поможет в будущем.

Поэтому он решил внедрить ее чере идею охоты, а именно ловушки.

В традиции фрименов была сильна идея ловушки, капкана, поставленного на зверя. Особо искусные охотники умели стравливать хищников между собой, чтобы потом забрать добычу. Это не считалось бесчестным, это считалось мудростью. Их план по сути был гигантским капканом, где приманкой служила жадность ренегатов, а пружиной фанатизм южан.

—Третий и заключительный принци. Песок не терпит чужаков, но принимает их форму, чтобы их поглотить. Чтобы план сработал, мы сами должны на время стать харконненами и ренегатами. Проникнуть в их мысли, понять врага, отобрать его силу и обратить против них самих.

Это была игра, граничащая с кощунством. И вновь Стилгар поддержал сына незадумываясь. Хоть Амелал на миг и почувствовал его сомнения. Его слова прозвучали глухо, но вместе с тем и решительно.

— Мы сделаем это не для обмана своих. Мы сделаем это, чтобы спасти воду нашего братского стича, чтобы отомстить за оскверненные дистикомешки Тагру. Наша цель свята. А средства… песок, который мы поднимем, осядет, открыв чистую скалу.

На этот раз Орэм молчал долго. Все это время он смотрел в глаза Амелала, как будто пытаясь разглядеть что то. Но в конце концов он кивнул, признавая и этот принцип. За ним последовали и остальные.

Глубоко внутри души Амелала капитан был доволен. Правда была и четвертая, неозвученная часть плана, о которой Амелал решил рассказать только отцу, когда они останутся наедине, Литэм в городе должен был найти не просто информацию. Он должен был найти конкурента. Контрабанда это бизнес. Появление новой, агрессивной банды, укоренившейся в Ковчеге и, возможно, перехватывающей уже распределение ранее потоки, не могло не беспокоить старые, устоявшиеся сети в Карфаге или Арракин-Сити. Если через надежных или купленных посредников пустить слух, что ребята из Ковчега хотят не просто торговать, а контролировать черный рынок спайса в регионе, это откроет интересные перспективы. Если использовать фанатиков как таран не выйдет или выйдет не до конца… в таком случае городские шакалы сами начнут искать способы убрать новых выскочек. Возможно они будут использовать утечки информации о маршрутах грузов конкурентов, и здесь можно половить рыбку в мутной воде. Если же они поступят более прямо и банально и просто атакуют конкурентов, это тоже будет неплохим завершением этой истории.

Так родилась многослойная стратегия. Верхний слой для Зиада. Ренегаты предатели, торгующие с врагом. Средний слой для городских контрабандистов. Ренегаты опасные конкуренты, которых нужно устранить. И глубинный, истинный слой для ситча Стилгара: ослабить и уничтожить угрозу, стравив врагов между собой, не потеряв ни капли своей воды.

Через десять дней из своей вылазки вернулся Литэм. Он был изможден, но в его глазах горел холодный огонь ярости, и это вызывало истинное беспокойство. Что же он обнаружил, и что ему удалось выяснить? Ответ на этот вопрос Амелал, как и все осведомленные в тайной миссии Литэма получили весьма скоро.

— Ковчег это язва на теле пустыни, по другому это место и не назвать — выдохнул он, приняв свою долю воды.

— Им командует бывший член ситча Келли, изгнанный из него за убийство в ссоре из-за доли спайса. Зовут его Гарт. Он набрал таких же отбросов по всей пустыне. Не только с северных территорий, в его банде состоит и несколько южан, которым удалось скрыться от правосудия фанатиков. Там нет невинно осужденных, сплошь одни отбросы. Торгуют в основном через посредника в Карфаге, человека по кличке Слепой Хасслик. И… — Литэм сделал паузу, — у них есть покровитель. По началу мне казалось, что за ними никого нет, но шепот здесь, шепот там, поделится небольшим количеством воды, и мое мнение изменилось. Все слишком упорядоченно, спайс течет за пределы планеты не встречая на пути препятствий. Не буду говорить, что мне пришлось сделать, мои методы не делают мне чести, однако мне удалось выяснить того, кто на самом деле все это придумал. Не харконнен, как бы странно это не звучало. Офицер, причем младший офицер Гильдии Космонавигации, который втихаря скупает неучтенный спайс для своих нужд. Он обеспечивает им защиту от орбитального сканирования за долю. Возможно за ним стоит кто то еще на уровень выше, но до него мне уже не добраться.

Это меняло всё. Теперь в игре был космопорт. Гильдия, чья власть была абсолютна в космосе. Их трогать было нельзя. Но их можно было… вынудить уйти. Сделать так, что идея станет слишком дорогой, чтобы поддерживать ее существование. Да и при возникновении серьезных проблем, этот младший офицер вряд ли что то сможет сделать. Если засветится, его сожрут свои же. Космическая Гильдия еще та банка с ядовитыми пауками.

— Если скандал вокруг «Ковчега» станет слишком громким, если там начнется резня между фрименами, а харконнены начнут проявлять интерес… Гильдеец сбежит, как крыса с тонущего корабля, — озвучил свои мысли Амелал. — Он не станет рисковать своей позицией ради кучки дикарей. Разуметься это не решит проблему на корню. Но даст нам время.

План был доработан. Теперь «харконненское нападение» на караван должно было выглядеть особенно убедительно. Нужно было оставить следы, которые указали бы не просто на харконненов, а на спецгруппу, возможно, связанную с гильдейской разведкой. Это заставило бы и Гарта в Ковчеге запаниковать и, возможно, сделать ошибку.

Операцию по настоянию Амелала назвали Сухой Ливень. Хоть изначально название давать предстоящему вообще не собирались, но на этот счет у нашего героя были свои мысли. Под его напором ему уступили в подобной мелочи.

Еще через неделю, после тщательной подготовки, бессчетного количества проверок операция состоялась. Все было исполнено как по нотам. Стычка прошла без потерь. Отобранная десятка, которую вел в бой лично Стилгар пришла незаметно с утренним ветром, сделало свое дело, и с этим утренним ветром и ушла правда теперь в ветре чувствовалась не мягкая прохлада, а привкус железа и крови.

Что все получилось стало понятно, когда через месяц разведчики доложили, к Песчаному Ковчегу подошло триста воинов Зиада в белых плащах, и что в городе Карфаг началась тихая война между контрабандистскими кланами. Выслушав доклад Стилгар скупо кивнул отпуская лазутчика, и положил руку на плечо стоящего рядом и тоже слышавшиму доклад Амелалу.

— Ты научил нас новой охоте, сын мой. Охоте, где клинок остается в ножнах, а враг гибнет от собственного яда, и яда который ты ему подсунул. Это… мудро. И страшно.

Амелал на эти слова лишь легко улыбнулся, он смотрел в сторону запада. Он не видел этого, но где-то там горел Песчаный Ковчег. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал тяжесть. Он только что поспособствовал проведению первой операции в начавшейся тайной войне. Войне, где оружием были слухи, обман и чужие руки. И он явственно понял в этот момент главное. Чтобы выжить в грядущей буре, его народу нужно будет овладеть не только крисом и песчаным шагом. Нужно будет научиться думать, как думают их враги. И использовать их правила, чтобы сломать их же самих. Закон воды допускал это. Ведь вода, чтобы точить камень, иногда должна принять его форму этого камня.

P.S. от автора. Дорогой читатель если тебе нравится книга, у меня будут к тебе просьба. Прожми лайк. Это нехитрое действие принесет радость автору. Заранее благодарю за поддержку)

Глава 4.Урожай Сухого Ливня и тень ментата.

Весть пришла не криком, а шепотом, как и полагается вестям из Пустыни. После того как пришли новости, что был осажден Песчаный Ковчег в его сторону были направлены соглядатаи ситча. Через неделю разведчики, вернувшиеся из района края Селиши, принесли не триумф, а сдержанное, тяжелое знание. Не было ни шумных празднеств, ни веселых застолий. Только констатация факта, отмщение свершилось. Песчаный Ковчег пал. Но не так, как предполагал самый смелый сценарий.

— Зиад не стал штурмовать укрепления, — докладывал один из вернувшихся соглядатаев, его лицо при этом было серым от усталости и пепла. — Он окружил вышку. Вывел вперед отловленных в начале внезапной осады ренегатов. Привязал их к каменным расписным столбам, прямо на виду у стен и… начал как он сказал ритуал Возвращения Воды.

Стилгар нахмурился.

— О таком я даже и не слышал. Они пытали их?

— Нет. Они… испаряли их. Капля за каплей. Отдавали воду отступников самой пустыне, тем самым очищая их. Как он заявил это старый утерянный ритуал времен Батлерианского Джихада. Лично, я о таком даже и не слышал, а я бывал много где, и видел многое. Но такое….Под палящим солнцем, читая проклятия осквернителям. Они выжимали из них признания, не касаясь клинком. Гарт и его банда смотрели со стен. Они видели, как их люди умирают самой страшной смертью один за другим, смертью от растраты воды на глазах у врага. Это сломало их дух быстрее любой осады.

Амелал почувствовал холодный укол в груди. Предлагая план по стравливанию врагов, он рассчитывал на ярость, на прямое столкновение. Но ортодоксы применили оружие куда более изощренное. Сакральный ужас перед тем, чего боится любой кто ощущал на своей коже солнце Арракиса. Страх потерять свою воду, и не иметь возможности ее восполнить, страх перед жаждой. Они превратили казнь в богослужение, а смерть в демонстрацию абсолютной власти над самой сутью жизни в пустыне.

— На третьи сутки в Ковчеге началась резня, — продолжал разведчик. — Часть ренегатов, те, что помнили хоть что-то о законах воды и пустыни, попытались сдаться, выбросили за стены посеченное крис ножами тело Гарта, убитого явно в неравной борьбе. Но Зиад не принял сдачи. Он сказал, что это место осквернено навеки. И смерть одного, не искупает прегрешения остальных. После же, когда оставшиеся внутри защитники ослабли и впали в отчаяние, состоялся штурм. Была резня, не пощадили никого. Они подожгли нижние уровни, где были склады с… — разведчик заколебался, — с техникой. С генераторами, с оружием. Всё, что было не из пустыни.

— Они уничтожили всё? — недоверчиво спросил Орэм. — Даже то, что могло пригодиться?

— Они сказали, что сталь ржавеет, а песок вечен. Что лучше умереть с чистыми руками, чем жить с металлом, который шепчет тебе на языке демонов, отвращая от истинного пути.

В помещении воцарилось молчание. Даже для практиков, с их прагматизмом, такой фанатичный аскетизм был чем-то запредельным. Это была не просто жестокость. Это была тотальная война с цивилизацией. Для Зиада Ковчег стал не просто вражеской базой. Он стал символом заразы, и его нужно было выжечь дотла, даже ценой полезной добычи.

— А Гильдеец стоявший за всем этим? — спросил Амелал.

— Исчез. Как и Слепой Хасслик из Карфага. Словно их никогда там и не было. Говорят, что в городе началась чистка. Конкуренты Хасслика, пользуясь моментом, вырезали его людей перехватив каналы сбыта его группировки. А орнитоптер с меткой Гильдии видели спешно улетающим на космопорт в день, когда Зиад начал свою осаду.

Тактика сработала. Угроза была устранена почти полностью. Но победа была пирровой и горькой на вкус. По результатам Амелал как и весь ситч Стилгара вынес несколько уроков.

Урок первый, фанатизм это сила, которую можно направить, но не контролировать. Импульс их движения слишком силен, а помыслы сокрыты. Зиад оказался не пешкой, а неостановимой стихией которая не подчиняется логике. И теперь эта стихия, укрепившая свой авторитет и пополнившая запасы, фанатики все-таки забрали спайс из Ковчега, святость которого, видимо, признали, стала сильнее и опаснее. Он доказал, что его сила в бескомпромиссной чистоте, привлекательной для многих фрименов, уставших от полумер и соглашательства практиков.

Урок за номером два. Иформация обоюдоострое оружие. Ситч Стилгара успешно манипулировал Зиадом, но в результате получили страшное, искаженное, и уродливое отражение, в которое показало, до чего может дойти их народ, если отдастся во власть догме. Хотя с другой стороны , это был ценнейший стратегический результат, прояснившийся многое. Теперь Амелал знал не только о силе, но и о пределе, об ахиллесовой пяте ортодоксов, их неспособности адаптироваться, их отказе от любых инструментов, кроме данных Пустыней. Без всякого сомнения если использовать это знание с умом, оно может стать ещё одним страшным орудием.

Третий же урок и вывод, возможно был самым важным в большой картине мира. Космические игроки, это призраки, край одежды которых схватить, даже на своей территории, не так уже и просто. Представитель гильдии сбежала при первой же угрозе скандала. Это говорило об их уязвимости в плане репутации, но также и об абсолютном прагматизме, перед которым меркнет даже прагматизм Стилгара. Они не союзники, никогда ими не станут. Но и не враги. Они погода. Сегодня они здесь, завтра там. Их можно предсказать и использовать их ветер, но пытаться воевать с ураганом бессмысленно.

На этом завершилась так и не объявленная невидимая война. Стилгар объявил траур по сичу Тагру и тихую победу без празднеств. Вода, отбитая фанатиками у ренегатов, частично была передана выжившим Тагру как компенсацию, тем самым Зиад приносил своеобразные извинения, но не озвучивая их вслух. Но даже после этого жеста в воздухе витало новое напряжение, бывшие члены Тагру не забыли роли этого наиба в падении их дома. В их мыслях то и дело мелькало желание взять воду их врага, но пока время для воздаяния не пришло. Враг был силен, а они слабы. Пока же они влились в ситч Стилгара увеличив его численность. В результате этого слияния ситч Стилгара получил новое прозвание. Ситч Табр.

Кроме этого события произошло и кое что другое. В жизни пятилетнего Амелала появился странник.

Его звали Элиах. Он был не из южных фанатиков и не из северных практиков. Он принадлежал к редкой, почти мифической категории странствующих хранителей знания. Эти люди, часто бывшие когда то в прошлом ментатами или таблет компьютологами на службе у павших Домов, сбежавшие или изгнанные, находили прибежище среди фрименов на Арракисе. Они отказывались от своих корней, прежних имен, но не от мышления. Они становились живыми библиотеками, учителями, советниками, бродящими от сичта к ситчу, обменивающими знания на кров и воду.

Элиах был стар, сух и тих, как засохший стебель пустынной розы. Его глаза, не были глазами ибада, но при этом имели вполне обычный блекло-голубого цвет. И эти глаза видели слишком много, как позднее лично убедился Амелал. Он пришел в ситч Табр следуя за просочившимися вовне слухам о Белой Звезде и о странной, победе над Ковчегом, которая пахла не грубой силой, а расчетом. Эти слухи бударажили его разум, и манили разгадать эту аномалию.

Проведя среди фрименов ситча неполные пять дней, этот старый ментат быстро узнал в чем дело. Как ему это удалось, он так никогда и не рассказал Амелалу.

Их встреча состоялась на шестой день, когда Амелал меньше всего ожидал, что его потревожат. Сидя на скале недалеко от входа в убежище ситча, в лучах заката он наблюдал за танцем спайса на барханами. В какой то момент он почувствовал, что он не один. Не подовая внимания, что заметил чужака, он скосил взгляд стараясь понять, кто это такой раз смог незаметно подкрасться к нему. Как только его взгляд сфокусировался на незнакомце, тот начал говорить.

— Твоя стратегия, — сказал он Амелалу, тоже глядя, как солнце тонет в море песка, — имела коэффициент эффективности 94,7 процента. При учете вовлеченных сторон и потерь. Неоптимально, но впечатляюще для… неформализованного сознания.

Амелал насторожился. Это был язык, которого он не слышал с той, другой жизни. Язык анализа, вероятностей, холодной логики. Для фримена подобное мышление почти невозможное, но вот для другой категории существ вполне возможно.

— Вы ментат?— полуутвердительно, полувопросительно задал он почти что риторический вопрос.

— Если быть точнее, бывший. Мой дом уничтожен…. Мои расчеты привели к гибели моего Лорда. Я предпочел песок трибуналу, а после него и вероятно и забвению. — дальше Элиах не стал углубляться в эту историю.

— Я наблюдаю за тобой, Амелал. Ты мыслишь паттернами. Ты ищешь системные слабости. Но ты ограничен культурным контекстом закона воды. В твоем случае, это и сила, и ограничение, но ты и сам уже это понял с вероятностью в 89,3 процента.

— Что вы предлагаете? — спрямлено спросил Амелал.

— Предлагаю инструменты. Не для того, чтобы заменить твою суть. Чтобы дополнить ее. — Элиах провел пальцем по песку, рисуя сложные, ветвящиеся схемы.

— Ты манипулировал людьми. В твоем случае это больше искусство. Но есть наука. Наука управления хаосом, предсказания поведения больших групп, оптимизации ресурсных потоков. Судя по тому, что и как ты делаешь, у тебя есть желание подготовить свой народ к буре? — увидев выражение удивления и непонимания на лице Амелала ментат продолжил.

— Может не притворяться, это у тебя выходит скверно. Возможно для твоих соплеменников этого и достаточно, но не для меня. Искусству притворства, я также могу обучить тебя. Вот мое предложение, я научу тебя видеть за хаосом порядок, научу держать лицо, и не выдавать свои мысли повышением пульса, контролировать микромышцы лица и тела, всему тому, чему тебя не смогут научить твой отец, и местные наставники…..

—......— ответить согласием Амелал не успел.

—Можешь не отвечать, вероятность твоего согласия выше 98,2 процента. Мы начнем завтра.

Почему то Амелал не стал никому рассказывать о этом странном разговоре. Так начались тайные уроки. Уроки не боя, а метанавыков.

Сначала новый учитель рассказал о картирование влияния. Элиах научил его не просто делить фрименов на южан и северян. Он показал, как строить динамические карты: кто кому родственник, какие ситчи исторически враждовали, кто торгует с кем, где проходят ключевые маршруты добычи спайса, где находятся скрытые источники. Это была живая, дышащая карта власти в пустыне, где каждое действие имело волновые последствия. Амелал научился видеть, и как результат ему открылось, что удар по Ковчегу создал волну вакуума в контрабанде, которую теперь заполняли другие ранее не учтенные элементы, и как это изменило баланс в Карфаге.

После первых успехов, он вместе с учителем коснулся темы анализа пределов. Почему Зиад не взял трофеи? Элиах разложил это на факторы: религиозная догма первичный ограничитель, страх потерять авторитет перед своими фанатиками социальный ограничитель, неумение использовать технику ресурсный ограничитель. — Сила твоего врага, — говорил Элиах, проводя этот новый урок — часто заключена в его пределах. Надави на правильный предел и его сила станет его тюрьмой. Задумайся и взгляни сам на ситуацию. Ортодоксы сильны верой, но ею же и скованы. Практики гибки, но их предел жадность, а также страх потерять то немногое, что имеют.

После того как основы были пройдены и укреплены, пришло время самого опасного урока на данный момент. Симуляция будущего. У Элиаха не было компьютера. Но был его разум, тренированный строить вероятностные модели. Он заставлял Амелала описывать большую бурю во всех подробностях. Куда какой рукав песчаного ветра повернул свой путь, в каком ритме меняется узор дюн.

После всего того что ментат открыл для Амелала, и чему научил, он решил приоткрыть тому свое знание будущего выдав это за видения навеянные меланжем. Это не испугало ментата, наоборот, он взялся за обучение с еще большей силой. Он вытаскивал из бывшего капитана все что он помнил или предполагал о приходе Атрейдесов, Джессики, Бене Гессерит, Поле, Харконенах, и войне за меланж. И затем они вдвоем, используя начертание на песке, строили сценарии. Что будет если и дитя-пророк появится здесь, с такими-то лозунгами, как поведут себя ситчи Юга? А Практики? Как харконнены попытаются это использовать? Где будет точка максимального напряжения?

Это была титаническая работа. И она принесла первый, ошеломляющий результат.

— Твоя главная ошибка, — как-то сказал Элиах, стирая сложную схему, — в том, что ты готовишься к войне, которую описал. К войне за Пола Атрейдеса. Но твое вмешательство, мальчик с древней душой, уже меняет вероятности. Твой Сухой Ливень доказательство. Теперь Зиад сильнее. Теперь Практики знают о новой тактике. Теперь Гильдия знает, что среди фрименов есть кто-то, кто умеет водить их за нос. Твое знание будущего показанное в видениях устаревает с каждым твоим действием. Ты не можешь готовиться к конкретной буре. Ты должен готовить свой народ к абстрактной катастрофе. К способности адаптироваться к любому хаосу, будь то мессия, инопланетное вторжение, или гражданская война.

Это было неожиданно болезненным ударом. Сергей Волков цеплялся за знание будущего как за якорь, как за стратегическое преимущество. А Элиах говорил, что этот якорь может потянуть его на дно. Что нужно не готовить оборону, а учить народ эволюционировать под давлением.

— Так что же делать? — спросил Амелал, чувствуя, как песок пустыни уходит из-под ног.

— Делать то, что ты и делаешь, но на уровень выше, — ответил бывший ментат. — Не пытайся учить их сражаться с сардаукарами. Научи или зарони им в голову мысль породить своих собственных сардаукаров, если понадобится. Не прятать запасы на черный день. А создавать систему, которая эти запасы будет воспроизводить даже в черные дни. Не искать союза с Атрейдесами или кем-либо. Сделать так, чтобы им был выгоден союз с тобой, на твоих условиях. И чтобы они пришли к тебе отдавая больше за меньшую меру. Ты должен мыслить не как полководец в предстоящей битве. Ты должен мыслить как… архитектор экосистемы выживания.

Уроки старого ментата не прошли даром, и очень многое изменили в сознании юного фримена, за что тот был благодарен без меры. Элиах ушел так же тихо, как и появился, оставив после себя не ответы, а новые, куда более сложные вопросы. И новый инструмент, совершенно иной образ мышления.

Амелал стоял на гребне дюны, глядя, как ветер заносит песком последние следы от их с Элиахом диаграмм. Он чувствовал тяжесть, большую, чем когда-либо. Он больше не был просто солдатом в будущей войне, и затерявшимся во времени. Он больше и не был и простым фрименом. Он становился чем-то третьим. Стратегом возможно будующей цивилизации.

Белая прядь волос развевалась на ветру. Где-то вдали, на юге, Зиад, окрыленный победой, наверняка уже строил планы об очищении следующих оскверненных ситчей. В городах контрабандисты делили наследие Ковчега. А на орбите, в своих гигантских гефестах, Харконнены подсчитывали прибыль, даже не подозревая о тихом землетрясении в песках.

И Амелал принял свою новую истину. Он не сможет остановить Джессику и Пола. Не сможет предотвратить крестовый поход. Но он может, должен, изменить почву, на которую упадут эти семена. Сделать свой народ не податливым грунтом для чужих мифов и амбиций, а каменистой, непроходимой местностью, где любая чужая идея, чтобы выжить, будет вынуждена мутировать, приспосабливаясь к их законам. К закону воды, оставляя простор как для маневра так и дя выживания.

Он повернулся и пошел назад в ситч. К отцу, к матери, к Литэму. У него не было готового плана. Но теперь у него был метод. И первое, что нужно было сделать, начать внедрять этот метод в умы будущих воинов. Осторожно, почти хирургически, слово здесь, вопрос там, предложения для третьей стороны сказанное невзначай. Внедрять не как догму. Как инструментарий. Начинать с малого. С одного ситча. Потом перекинуть нить в другой.

Война за душу Дюны только что начиналась. И его самым мощным оружием было не знание будущего, а понимание того, как будущее рождается из миллионов решений, принимаемых здесь и сейчас. И он намеревался влиять на эти решения, капля за каплей, как вода, точит камень.

Глава 5. Камни под песок.

Амелал весьма четко понимал для себя, нельзя просто объявить новую истину, новый путь. Это вызовет отторжение и неприятие среди его соплеменников. Сообщество фрименов развивается настолько неспешно, что непосвященному может казаться, что они незыблемо как гранитная скала. Поэтому его задача вплетать новые нити в старую, прочную ткань традиций. Обновляя полотно и изменяя изображенное на нем. Каждое изменение должно быть обернуто в оболочку якобы забытой мудрости предков или голоса самой Пустыни. Последним приемом любят пользоваться как раз южные Наибы и пророки. Так почему бы не позаимствовать то, что работает? Верно, причин для этого нет, работой главного героя стала искусством культурной мимикрии.

И первый повод проверить новый путь, подвернулся совсем скоро. После истории с Песчаным Ковчегом на очередном, обновленном совете ситча Табр возник вопрос: как предотвратить подобное в будущем? Старейшины предложили усилить дозоры, скрывать стоянки лучше, в общем все то, что и так делалось. Но с уклоном в углубить и увеличить. Подобные размышления и предложения, в очередной раз доказали неспособность старых пней чувствовать, что движение ветра в пустыне изменилось.

Амелал проведя расчеты заранее предвидел все это, а поэтому озаботился тем, чтобы заранее взять разрешение Стилгара, поделился своими мыслями. Тот видя, что ранее его отпрыск не позорил праздными словами как его, так и предков свое разрешение дал. В какой то степени ему было интересно, что его непредсказуемый ребенок предложит в этот раз. На собрании дождавшись пока самые уважаемые представители выскажут свои без сомнения революционные идеи, слово взял Амелал.

— Падальщик нападает на слабого, зачастую на отбившегося от стаи. Но если каждый в стаде знает не только, как бежать, но и как подать сигнал, как заманить падальщика в узкое ущелье, где его встретят подготовленные сородичи жертвы? Что тогда? Победим ли мы? Сможем ли вселить страх в падальщика нападать на отбившегося? И продолжат ли падальщики нападать на тех, кто забирает воду нападавшего в большем количестве этих нападений?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Литэм.

— Можно ввести новый элемент в тренировки подрастающего поколения. Не просто тренировки бою на крисах. Мы создаем игру. Одна группа наш ситч, другая ренегаты или наемники. И они должны не просто сразиться, а перехитрить друг друга. Использовать рельеф, звуки, следы, ложные знаки. Как мы сделали с караваном. Но теперь в миниатюре, на тренировке. Ввести элемент импровизации в возможные будущие столкновения.

После непродолжительного обсуждения идея была принята, потому что она была упакована в знакомую форму, обучение молодежи через моделирование охоты. Только добычей был не шерф, а вражеский разведчик. Во время обсуждения этой своеобразной игры с старшими учителями ситча, Амелал незаметно ввел базовые понятия, контроль территории, дезинформация, засада на контролируемой местности. Он не использовал чужих слов. Он говорил, учись видеть песок глазами врага, чтобы знать, куда он ступит, или, шепот ветра может нести твое слово товарищу и ложь врагу.

Постепенно эти игры стали сложнее. Амелал, пользуясь зарождающимся авторитетом Белой Звезды и доверием Литэма как ответственного за подготовку, начал вводить среди молодежи послетренировочные разборы. У костра дети и подростки не просто слушали героические сказания, а разбирали, почему в сегодняшней игре ситч проиграл наемникам или выиграл у них. Он задавал вопросы: что увидел противник первым? Где ты потратил воду зря? Какую песню пел ветер в момент засады? Это развивало в бушующих бойцах не только навыки, но и рефлексию, анализ действий, что было несвойственно традиционной культуре, жившей по шаблонам и ритуалам.

В дальнейшем важным элементом стал принцип воды как системы, а не просто дара.

Амелал обратил свое внимание на распределение воды, дальнейшим изменением традиции выдачи. Традиционно, каждый получал долю по потребности и вкладу. Система была справедливой, но статичной. Это могло стать уязвимостью для ситча, например при засухе когда утренние ветра не несли влаги в своих потоках, или при поломке добывающих станций, также при нападении враждебных агрессоров, во всех этих случаях выдача была основана на решениях старейшин.

И это не совсем устраивала Амелала. Напрямую изменить это он не мог, отец тоже был здесь ему не помощник. Обдумав все ещё раз он решил действовать через другого члена своей семьи.

Он подошел к своей матери и старейшим женщинам, хранительницам запасов ситча.

— Мать, ты чувствуешь пустыню кожей. Чувствуешь, когда придет сухой сезон. Но можем ли мы измерить наше дыхание, как измеряем воду во флягах?

Сначала они не поняли о чем говорил им юноша. Он объяснил. Ему была интересна статистика и точный подсчет. Сколько потребляет тот или иной член их сообщества. Пришлось облечь все это в более привычную форму, но даже объяснив что он хочет старшие женщины не знали ответа на этот вопрос. Тогда он предложил простое новшество. Карта жажды. На куске обработанной шкуры отмечались не только запасы воды в главном дистикомешке ситча, но и то сколько активных охотников и разведчиков находятся в пустыне. Сколько воды они взяли в дорогу и сколько принесли с собой обратно в расположение ситча. Сколько потребляют дети, старики, и те кто находятся на иждивении сообщества. Периодичность сезонов сухого ветра. Запланированные переходы.

Это была не просто карта. Это была примитивная модель расхода и прихода, что могла позволить собрать статистику. Хоть женщины и согласились на это странное предложение, но понимания в их глазах мальчик не увидел, что невольно задело его. Правда его обида на непонимание не продлилась долго. Обдумав ситуацию ещё раз, развернув её под другим углом ему показалось, что он смог найти решение.

Амелал снова обратил свой взор на подрастающее поколение, он научил нескольких юношей и девушек вести простой учет, сколько воды добыто, сколько потрачено, сколько осталось, с учетом сезонности. По сути это была элементарная экономика их сообщества, хоть он и не называл это так. Он назвал это чтением пульса ситча, тем самым порождаю хоть и новую но понятную традицию.

— Если пульс слабеет запасы падают быстрее, чем обычно — говорил он своим невольным ученикам— мы узнаем об этом не тогда, когда фляги опустеют наполовину, а когда опустеют на десятую часть. У нас будет время сменить ритм, послать больше собирателей росы, сократить дальние вылазки.

Пластичный ум детей воспринял эту науку куда естественный, что довольно скоро сказалось на эффективности потребления. Вскоре странности детей подметили и взрослые.

-Чем это ты занимаешься - спрашивали они у своих отпрысков. И те с гордостью отвечали.

- Мы читаем пульс ситча, и тем самым вносим свой вклад в сохранение воды.

Со временем это нововведение прижилось не только среди детей но и взрослых. Каждый из их тесного сообщества не хотел напрочь но растрачивать и так скудные ресурсы ситча. Это дошло и до руководителей ситча. Обдумав все ещё раз они не нашли в этом вреда, потому что это не отменяло власть старейшин, а давало им более точный инструмент и больший контроль над людьми. Решения теперь могли подкрепляться не только интуицией ,которая оставалась важной частью старших, но и элементарными данными получаемыми из статистики. Мировоззрение начало незаметно смещаться, от восприятия воды как мистического дара, который даровала мать пустыня, в ресурс, да важный, да жизненно необходимый, но ресурс, который поддавался измерению и управлению.

Но пожалуй самой главной главной проблемой оставался спайс. Это была самая тонкая грань. Меланж был священным и опасным. Амелал не мог и не хотел снимать с него этот ореол святости, хоть для него он и был просто напросто химическим веществом. Но он мог и хотел добавить к нему новый слой понимания для остальных.

Во время уроков о выживании с Литэмом он задал невинный вопрос.

— Дядя Литэм, ты говоришь, большая доза спайса открывает Внутренний Взгляд и она опасна. А если бы… не один человек принял большую дозу, а десять, и они потом рассказали друг другу, что видели? Могла бы их общая картина, как мозаика из камней, показать что-то целое, что одному не увидеть?

Выслушав юнца Литэм задумался. Это выходило за рамки традиции и практик привычных фрименам. Дарами навиваемымии специей обычно делились в очень редких случаях. Видения считались слишком личными, слишком опасными, чтобы открывать их другим.

— Это… может быть святотатством. Или… новым ритуалом, я не уверен — медленно проговорил он в сомнении.

— Но для этого нужны очень чистые души и большая нужда. Никогда не думал об этом. Мне нужно посоветоваться с другими чтобы дать ответ.

Амелал отступил, посеяв семя сомнения в разуме дяди. После этого через пару дней он обратился к Стилгару в ином ключе, напирая на стратегический аспект.

— Отец, южане ненавидят нас, среди прочего, за торговлю спайсом. Они считают его только священным даром. Но разве дар нельзя использовать с умом? Если мы знаем, что спайс обостряет чувства, дает силу для долгих переходов, значит, он может быть оружием. Не клинком, но… точильным камнем для ума и тела воина. — увидев что привлёк внимание старшего родича мальчик продолжил.

— Что, если мы станем не просто добывать его для себя и для обмена, а научимся дозировать его применение для конкретных задач и более широкого применения чем сейчас? Небольшая доза разведчику перед сложным переходом. Микроскопическая доза стрелкам для обострения зрения в сумерках. Под строжайшим контролем старейшин и Ритуала.

Стилгар, как практик, увидел в этом логику. Это не было отказом от святости. Это было углублением мастерства в обращении с даром Пустыни. Так родилась идея, Настойки Пути. Не просто эликсира выносливости, а целого набора микстур с разным содержанием меланжа для разных целей, для разведки, для боя, для медитации, для возможного прозрения грядущего.

Это вылилось в ещё одну грань пути ситча Табр. Если раньше меланж потребляли для продления долголетия, лечения, и в некоторых боевых целях, то теперь все эти процессы углубились. Старейшины после долгих совещаний и многочасовых споров углубились в изучение возможностей которые спайс ещё мог открыть для людей пустыни. Это вновь укрепило их власть и традиции, наполнив их новым, прагматично-стратегическим смыслом. Спайс теперь воспринимался не только как дух Пустыни, но и как ее важнейший ресурс, который нужно изучать и применять с умом, а не только почитать как нечто высеченное в камне.

Наблюдая за обществом фрименов, изнутри уже долгий срок, анализирую все что происходит вокруг опираясь и тренируя навыки ментата Амелал заметил ещё одну грань общества над которой стоило поработать. Сформировав в разуме вопрос, вечером он вновь обратился к отцу и матери. Его волновала система обучения, и секретность в передачи специфических знаний.

Традиционно знания в обществе фрименов передавались от мастера к ученику, от родителя к ребенку. Выходило так, охотник учил охоте, ткач ткачеству. Очень часто подобные занятия были семейным делом образовывая тем самым своеобразные касты, и из них практически невозможно было вырываться, и это было очень плохо. Прямым примером была Наити. Девчонка которая должна была перенять у матери искусство создания конденс ловушек. У неё в этом не было абсолютно никакого таланта, но вот Скрынником она стала бы отменым. Амелал подсознательно заметил, что даже не проходя специального обучения, она как будто подсознательно знала как двигаться незаметнее и тише. И это только один пример, сколько таких детей выбирают свой путь не по предосторожности а опираясь лишь на традиции. Амелал вновь с одобрения Стилгара, предложил ввести так называемые дни перекрестного знания.

— Охотник знает следы зверя. Разведчик следы врага. А собиратель воды знает, где искать влагу под камнями. Что, если охотник научит разведчика читать следы зверя, чтобы отличить их от следов человека? А собиратель воды научит охотника находить скрытые источники в своем районе? Наша сила в единстве. А единство крепче, когда мы понимаем ремесло брата.

Хоть это был и обходной путь, сила каст была слишком сильна, но это давало шанс самородкам проявить себя в том, что им было интересно и то к чему у них была предрасположенность. Шанс научится, и доказать свою полезность вырваться с предрасположенного пути. Да элементарный образовательный момент для других тоже не был лишним.

Это было принято легко, так как идея единства была священной. Но эффект был глубже, также она ломала профессиональные барьеры и создавала более гибких, универсальных членов общины. Воин, знающий основы добычи воды, был ценнее в долгом походе. Юноша, понимающий азы выделки кожи, мог починить конденс костюм в поле. Это закладывало основы модульной, взаимозаменяемой системы, что критически важно для выживания в условиях высокого давления и потерь.

P.S. Если хочется прочитать больше и быстрее https://boosty.to/hatter

Глава 6. На спине червя.

Так внедряя все новые и новые новшества прошло 5 лет. Ситч Табр изменился, он больше не был типичным образованием фрименов практиков, он стал чем то большим. Казалось было сделано не так уж и много, однако благодаря неустанным трудам Амелала жизнь была его сородичей стала немного лучше.

Юноша за эти годы смог добиться некоторых успехов и в науке ментатов, не забрасывал он и классическое образование фрименов. И совсем скоро ему предстояло сдать очередной экзамен, чтобы войти в категорию соплеменников которые имели голос. Это был не просто следующий этап обучения и его жизни. Это было рукоположение. Ритуал, к которому Амелал как фримон шел с того самого дня, как осознал себя в этом теле. Но даже его теоретические знания и трезвый ум ветерана не могли подготовить его к тому, что есть встреча с Шайхулудом в его первозданной среде обитания.

Отдельно стоит упомянуть подготовку. Ей и практическому а не теоретическому аспекту был посвятили целый лунный цикл. В неё входили не только физическая тренировка, такие как бег по сыпучему песку с грузом, упражнения на равновесие на качающихся плитах песчаника, но и духовное очищение.

Амелал в соответствии с традициями соблюдал строгий пост подготавливая плоть и дух к испытанию. Пил лишь минимум воды нужной для нормального функционала тела, проводил часы в медитации под руководством Литэма, вдыхая микродозы спайса, чтобы настроить ритм своего сердца на ритм пустыни. Он учил и запоминал Песнь Вызова, которая была не набором слов, а сложной гортанной вибрацией, которую нужно было издать с силой, идущей из диафрагмы, чтобы она проникла сквозь толщу песка. Считалось, что подобный зов, вместе с ритмом колотушки установленной для привлечения червя на песке, позволит последнему узнать истинного фримена

Стилгар был необычайно серьезен и сосредоточен на разъяснении всех моментов. Казалось он хотел донести до своего наследника и единственного сына, абсолютно все возможные сценарии будущего развития событий. Он был не просто отцом, а наставником в самом сакральном действии для жителей пустыни. Стилгар часто акцентировал внимание на одном конкретном моменте, акцентировал так часто, что казалось хотел вытравить его в самой душе юноши.

— Ты зовешь не раба, — повторял он сыну, сидя рядом с ним на дюне провожая уходящий день.

— Ты зовешь владыку песчаного моря. Ты просишь у него разрешения пройти по его спине. Гордыня здесь верная смерть. Страх тоже. Нужно проявить все возможное уважение. Твердое, как скала, и ясное, как утренний воздух. Ты должен стать для него не частью пейзажа, не инородным элементом, но частью, которая его мира, мира который взывает к нему. Если он почувствует слабину, дрожь в голосе, владыка песков сбросит тебя и сотрет в пыль, как недостойного. Если почувствует попытку властвовать над собой сожрет не задумываясь.— прервавшись на мгновение и увидев подтверждающий кивок понимания, Стилгар продолжил наставление.

— Ты должен говорить с ним как равный с равным, но помня, что он сама Пустыня в движении, и как пустыня не терпит слабости в любом ее проявлении, он тоже не будет терпеть, а тем более давать вторых шансов.

Подготовительный период пролетел в одно мгновение. В последнюю ночь перед испытанием, лежа на грубом ложе в своей комнате, Амелал почти не спал. Он лежал, слушая, как завывает ветер в расщелинах Скалистого Гребня, и вспоминал другой похожий момент, когда он также, в похожую ночь не мог заснуть, маясь тем что его ждёт на следующий день во время засады в афганском ущелье. Тот же холодок в животе, та же гиперчувствительность. Но там он боялся пули снайпера, безликой и случайной. Здесь страх был иным, скорее первобытным, перед мифическим хтоническим существом. Но наш герой не позволял страху просочится в душу. Он готовился встретиться с богом-червем который решит, стал ли он своим на Аракисе, или так и остался чужаком с далекого голубого шарика, под названием Земля.

Отринув все сомнения и закрыв глаза Амелал погрузился в сон.

На рассвете проснувшись он почувствовал, что все ночные переживания отошли на задний план, впереди его ждал только успех. Он вместе с отцом и ещё парой свидетелей из старших вышли в сторону места предстоящего испытания. Огромную, плоскую сечуру, соленую равнину на краю пустоши.

По пути Амелал ещё раз проверил свое снаряжение конденс костюм сидел плотно, не сковывая движения и не мешаясь. Даже еслибы возникла потребность перейти на бег он бы не стал ограничивать возможности юного фримена, оружия не было, даже крис нож был оставлен в ситче, этого требовал обычай. С собой было разрешено взять хлысты-крюки, также известные как мака-абы, это были не высокотехнологичные приспособления, а ортодоксальные орудия, с заточенными наконечниками из зубов червя, очки с линзами из кварца, и дистикомешки, туго набитые песком для веса и баланса. Также как послабление при Амелале была колотушка для призыва, её он настраивал лично под приглядом Отца. Как тот рассказывал на юге их не используют, считая вольнодумной ересью. Поэтому хоть и захватив ее с собой, он не собирался ее использовать, тем самым отдавая дань традиции юга. Конечно в этом был и ещё один смысл. Заложить еще один камушек в основу своей репутации, и хоть отец об этом и не говорил вслух, в его глазах было одобрение, когда юноша сообщил о своем решении.

Прибыв на место все разместились на дюне, с которой открывался вид на всю соляную равнину. Пока Амелал глубоко дышал приводят ритм сердца к оптимальному состоянию, к нему подошел отец дать последнее наставление.

— Слушай ногами, — повторил Стилгар — Сквозь кожу. Он еще далеко. Но песок уже поет о его прибытии. — ненадолго замолкнув он продолжил.

— Хоть я и буду рядом, чтобы в дальнейшем мог свидетельствовать о прохождении тобой испытания или о его провале. Рассчитывать ты можешь только на себя.

Я не стал отвечать на это. Лишь кивнул. Все это было оговорено тысячу раз. Обиды тоже не было, хоть Стилгар и был моим отцом, и по-своему любил меня, в его мире не было место слабости, а если я не смогу взойти на спину червя, я окажусь слабым.

Отрешившись от окружающего мира я начал слушать пустыню. Шаг, поднять ногу, резко опустить, слишком звонкий тон. Ещё пара шагов, снова поднять ногу, резко опустить вниз, вновь слишком звонко. Проделав подобную операцию ещё несколько раз, и наконец почувствовал его. Тот самый глухой звук уходящий в глубь песка.

Слегка улыбнувшись, я начал ритмично выводить ритм, и вместе с этим напевать песнь Вызова.

С каждым ударом ноги по чуть чуть погружались в крупный песок. Но не прошло и пары минут как Амелал почувствовал это….Сначала он слышал только собственное ритмично колотящееся сердце. Потом едва уловимую, глубокую пульсацию, будто где-то внизу бился гигантский барабан. Земля под ногами перестала быть твердой. Она стала мембраной, кожей гиганта.

— Теперь, — сказал Стилгар, и его голос обрел ту самую металлическую, резонирующую окраску, которую Амелал слышал лишь у старейшин. — приготовься.

Амелал не останавливался, повторяя движения снова и снова, чувствовал, как его собственный страх трансформируется в энергию побуждающую к действию. Это было похоже на приведение в боевую готовность перед атакой, тот же уход в себя, та же хладнокровная ярость, направленная в действие.

И действие дало результат. Песок приблизительно в километре как будто вздулся. Сначала медленно, как поднимающийся пузырь на воде. Потом поверхность пустыни затрепетал, и из нее с ревом, подобным шуму реактивного двигателя, вырвался столб песка и пряного газа. И тогда появился Он…

Шаи-Хулуд. Ни червь, и не монстр, как любят его называть чужаки из пустоты. Стихия. Движущаяся гора. Кольца его тела, каждое с дом, были покрыты пластинами, похожими на броню звездолета. Пасть, уходящая в черноту, могла поглотить целый орнитоптер. Запах, что донесся до неперестающего выводить ритм Амелала был сложным. В нем как будто смешался озон, специи, камень и будто бы сама вечность. Амелал, видевший в прошлой жизни грозные танки, хищные вертолеты, и непотопляемые линкоры в том момент с предельной ясностью понял, что все это игрушки по сравнению с этим существом. Это была природная сила, облеченная в плоть, воплощение самой Дюны.

Инстинкт, как и все естество кричало…. бежать. Но Стилгар стоявший неподвижно рядом, с его фигурой подобной гранитной скале внушала уверенность, и возможность осуществить задуманное. Амелал вжал пятки в песок, прекратив вызов. Вызов прошел успешно, дальше же было самое сложное. Восход на спину. Наблюдая за приближающимся королем песков, в голове всплыли инструкции отца.

— Смотри на сегменты — говорит он ему.

— Улови ритм движения. Увидь волну. Двигайся туда где червь пройдет, а не туда где он находится на момент движения. Сосредоточь все свое внимание на том, как ты поймаешь гребень!

Ещё раз прокрутив последовательность действий, Амелал приготовился к восхождению.

Червь, привлеченный ритмом, начал разворачиваться, снося дюну за дюной, он двигался не видя припятствий. И вот он момент, Шайхулуд поравнялся с позиций где приготовившись ждали отец и сын. Стилгар ждал, отдавая право сделать первый рывок сыну. Вздохнув как будто перед погружением юный фримен начал движение. Не прямо на червя, а по касательной, используя песчаный поток, создаваемый движением гиганта, как дополнительный импульс. Он бежал не как человек, а как тень, как частица песка, подхваченная вихрем.

Двигаясь к живой стене из плоти Амелал ощущал нереальность происходящего. Это был не бег, а падение вперед с контролем. Песок уходил из-под ног, ветер хлестал лицо осколками слюды. Он видел, как гигантские кольца червя проносятся мимо, содрогая землю. Он видел цель один из задних сегментов, чье движение было чуть более плавным. Вот оно. В движении, не теряя ни секунды плавным движение в его руках оказались мака-абы.

Резкий хлесткий взмах, и крюки впиваются в пластины хитина. Крюк впился в двигающуюся поверхность с сухим щелчком. Все существо юноши в этот момент сжалось до точки, ритма движения под ногами, напряжения инструмента в его руке, свист ветра в волосах.

Его рвануло вверх с безумной скоростью. Песок под ногами ушел вниз. Чувство свободы и адреналин захлестнул Амелала. Он висел на крюке на склоне движущейся горы. Ветер выл, пытаясь сорвать его. Песок хлестал, словно картечь. Это было хуже, чем любой десант под огнем. Это был поединок с самой сутью этой планеты. Однако при всем при этом, это было до дрожи прекрасно.

— Поднимайся, гребень! Не отвлекайся!!!— услышал он яростный крик отца, уже успевшего забратся выше.

Амелал, стиснув зубы, начал подтягиваться, упираясь ногами в броню. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Спайс в его крови, принятый утром в ритуальной дозе, горел, обостряя восприятие, растягивая секунды в минуты. Он видел каждую трещинку в пластине, чувствовал каждую вибрацию мускулатуры червя. Рывок, ещё один, обойти небольшой выступ иии…он наверху.

Он добрался до гребня. Стилгар уже стоял там, ноги широко расставлены, плащ развевался, как знамя. Его лицо было обращено вперед, по ходу движения червя, и на нем была не улыбка победителя, а выражение глубочайшего сосредоточения и благоговения к самому процессу.

— Не стой! — закричал он. — Двигайся! Покачивайся, в унисон ритма! Чувствуй его дыхание! Стань им!

Амелал встал, едва удерживая равновесие на этой колоссальной, вибрирующей платформе, несущейся сквозь пустыню со скоростью скаковой лошади. Он попытался зафиксироваться, как на палубе корабля. И тут же чуть не слетел червь совершил легкий поворот, и его тело ушло из-под ног. В моменте он понял. Здесь нельзя сопротивляться. Нужно влиться в ритм движения

Он расслабил колени, позволил телу стать гибким, как тростник, и начал двигаться в противофазе покачиванию сегмента, не гася движение, а согласовывая с ним свою частоту. И в какой-то момент это случилось. Борьба и непредсказуемость ушли. Осталось только единение. Было ли это предвидение навеваемое остатками спайса, или просчет паттернов даруемый способностями ментата, в тот момент это было неважно Рев ветра превратился в музыку. Дрожь под ногами в пульс могучего сердца. Он не ехал на черве. Он скользил вместе с ним по песку, частью его могучего движения.

Стилгар, заметив это, скупо кивнул, словно подтверждая собственные мысли. Потом сделал знак. Время урока подходило к концу. Управление червем это не контроль поводьями. Это убеждение. Нужно было заставить его сменить направление или остановиться, не вызывая ярости. Указав чуть вперёд он вновь отдал инициативу сыну, давая тому продолжить испытание.

Вспомнив последующий этап Амелал, начал ритмично бить пяткой по броне, смещая вес тела. Не грубо, а настойчиво, как барабанная дробь, вкладывая в удары волю. Червь откликнулся. Его движение начало меняться, он описал широкую дугу, замедляясь. Это было словно диалог, разговор на языке вибраций и намерений. Удостоверившись, что этап управления пройден, Стилгар подал знак взмахом руки указую на бархан, что располагался на пути Шайхулуда. Дальше предстояло сойти с червя.

Спуск был еще одним испытанием. Нужно было отцепиться на полном ходу, спрыгнуть и, используя песчаный вал перед червем как трамплин, укатиться в сторону, превратив падение в кувырок, и залечь, пока гигант не пронесся мимо, не заметив их.

Взяв разбег, юноша прыгнул. Приземление, пружинящий перекат, толчок в сторону, и вот он вновь на твердой поверхности. Следом за ним на песок приземлился и я Стилгар.

Когда грохот стих, и только облако золотистой пыли медленно оседало на горизонте, Амелал лежа на спине, задыхаясь, весь в песке, с трясущимися от перенапряжения руками прислушивался к себе. В груди у него пылал восторг. Не детский, а древний, первобытный. Это была победа не над врагом, а над самим собой, над своим страхом. Это было посвящение. Дюна окончательно приняла его.

Стилгар подошел, сел рядом, и его рука легла на плечо сына.

— Ты почувствовал? — спросил он тихо.

— Да, — выдохнул Амелал. — Я почувствовал… что он не враг. Он сила. Как ветер. Как смерч. Им нельзя командовать. Но на нем можно ехать, если знать, как попросить.

— Хорошо, — Стилгар удовлетворенно кивнул. — Теперь ты понял главное. Все, что есть у фримена плащи, крисы, вода, спайс это инструменты. Но Шаи-Хулуд… он не инструмент. Он наш союзник. Дикий, страшный, непредсказуемый. Но если ты заслужишь его уважение, он станет твоим самым мощным оружием и твоей самой надежной крепостью. Он меч и щит Пустыни. И теперь он знает твой ритм. А ты его.

На обратном пути в ситч, когда адреналин улегся, в голове Амелала, подкрепленная пережитым опытом, начала складываться очередная стратегия. Если Шаи-Хулуд союзник, то как использовать этого союзника в грядущей войне? Не просто как транспорт или устрашающее оружие, хотя и это тоже, а как стратегический ресурс?

Он вспомнил эпизоды из книги, что описывали, падение орнитоптеров от рева червя. Способность червей поглощать целые заводы. И главное их связь с меланжем. Что, если научиться не просто ездить на них, а… направлять их гнев? Не приручить, а указать им цель? Если харконнены или сардаукары нарушат ритм песка своей тяжелой техникой, громкими машинами… можно ли, зная пути миграции червей, заманить врага под их удар? Можно ли, используя ритмичные взрывы или вибрации, создать коридоры, через которые черви пройдут, словно божественные тараны, сметая укрепления?

Это была еретическая, безумная мысль. Фримены почитали червей, старались не тревожить их понапрасну. Использовать их как орудие войны казалось кощунством. Но разве защита своего ситча, своего народа от истребления не священная цель? Разве это не высшая форма симбиоза, когда Пустыня сама встает на защиту своих детей?

Вернувшись в ситч, покрытый славой и пылью, Амелал смотрел, как мать с гордостью и тревогой в глазах вычищает песок из его волос. Он был уже не просто юношей фрименом. Он стал всадником. Человеком, который познал самую сокровенную силу Арракиса. И в его сердце, рядом с любовью к новой семье и памятью о старой войне, теперь жил грохочущий ритм Шаи-Хулуда. Этот ритм стал частью его мантры. Частью плана. И он знал, что однажды, когда прибудут корабли с орлами на борту и начнется великая бойня, он должен будет найти способ заставить саму Дюну вздохнуть и смести захватчиков в небытие, золотым, всесокрушающим дыханием.

P.S. Если хочется прочитать больше и быстрее https://boosty.to/hatter

Глава 7. Кровь в песок.

Рано или поздно это должно было случится. Но наш герой не думал, что ему предстоит пролить свою первую кровь врага так рано.

Это случилось во время вылазки за спайсом, которую по обыкновению возглавлял Литэм. Если считать вместе с Амелалом которому едва исполнилось двенадцать, отряд насчитывал пятнадцать человек. По меркам фрименов, он был уже не ребенком, а младшим воином, доказавшим свое умение на спине червя. Новое обнаруженное поле будущей разработки было небольшим, но богатым. Добравшись до места в глаза бросилась золотистая дымка меланжа, что витала над участком у подножия каменной гряды, известной меж фрименов как Палец Бога.

Спустившись к пласту пряности начался процесс добычи. Все присутствующие работали быстро и тихо, в предрассветных сумерках, когда воздух был прохладен, а песок еще не начал петь под солнцем они казались больше призраками нежели реальными людьми. Их бесшумные костяные лопатки снимали верхний слой песка, что больше всего был насыщен спайсом. Во всем этом действе проглядывалось что то ритуальное, своя эстетика, и своя красота.

Именно эта сакральная тишина и спасла жизнь всем присутствующим.

Амелал чей слух был острее, чем у многих , обостренный годами тренировок и микродозами спайса, замер первым. Его насторожил не звук, нет, а его отсутствие.

Мелкие падальщики, что кружили над ближайшим солончаком, внезапно замолчали. Сколопендры небольшого размера, пауки, и песчаные тушканчики которых можно было увидеть по утру среди дюн тоже исчезли. И самое главное, ветер донес не запах песка со смешанной в ней специей, а едва уловимый, чуждый аромат машинной смазки, металла, и химии. Химии, которой по рассказам старших, так любит баловаться определенная группа существ, в надежде сделать свое пребывание на чужой для них планете сносным.

— Чужаки — прошептал он, не поднимая головы, но его тело напряглось, как пружина.

Литэм, не задавая вопросов, сделал едва заметный жест рукой.

«Тревога. В укрытие. Бесшумно».

Все присутствующие фримены не теряя и мгновения начали споро двигаться к основанию Пальца Бога, где черные базальтовые скалы образовывали естественные расщелины. Они были практически невидимы и не слышны в серо-золотой полутьме разгорающегося дня. Группа успела затаится. Расположившись в одной из расщелин, и максимально скрыв свое присутствие, Амелал достал небольшой бинокль, приложил его к глазам, и направил в ту сторону откуда он чувствовал исходящую угрозу.

Долго ждать не пришлось. Из-за солончака, разрезая утреннюю дымку, выползли тени. Два легких харконненских вездехода на колесном ходу, больше всего похожие со стороны на бронированные скорпионы. Модели специально разработанные для быстрых перемещений по пустыни. Их основная особенность была в том, что их плавный почти бесшумный ход почти не беспокоил червей. А если последний и обращал на них внимание, то эти юркие машины, имея в комплекте опытного водителя имели все шансы успешно ускользнуть от опасности.

На их корпусах разместилась не просто пехота, а ударная группа. На каждом борте было по шесть фигур. Если брать в расчет тех, кто мог бы находится внутри, их общее количество могло дойти до двадцати человек, что значительно превосходило нашу группу. Взглянув на этих бойцов со стороны, можно было ясно увидеть их различия с обычными контрабандистами, или отщепенцами промышляющими в песках. Если бы меня спросили как бы я их кратко охарактеризовал, то на ум приходила только регулярная армия. И как регулярная армия, эти бойцы были снаряжены на славу. В тяжелых, но подвижных черных доспехах, что совмещали в себе функции бронирования и функции защиты от исcущающей жары Арракиса, с умным внутренним климат контролем, и внутренней связью по группе. C функциональными вибра-мечами на поясах и компактными лазерными винтовками в руках. Лучевое оружие выглядело футуристично, но при этом эргономично, явно не парадные образцы. Настоящие орудие для войны.

Главным в их группе был видимо офицер, в полированной черной кирасе отражавшей его статус командиры, и на которой красовался герб Харконненов, черная голова барана на красном поле. По наблюдениям Амелала, он явно общался по внутренней связи, при этом активно жестикулируя, а после он и вовсе указал рукой прямо на их недавнее место работы.

Они знали. молнией пронеслось в голове у Амелала. Кто-то сообщил. Слил наши планы. Но кто это мог быть? Контрабандисты? Другие ренегаты? Неясно, да и не важно сейчас. Что по настоящему важно пережить всю эту ситуацию.

Вездеходы остановились в сотне метров от их укрытия. Солдаты споро спрыгнули с брони и рассыпались в боевую цепь, явно готовясь к зачистке. Как бы аккуратны не были фримены в своих передвижениях, следы на песке выдавали их недавное присутвсие. Конечно можно было бы понадеется на рельеф самих скал, однако враг явно подготовился. У них в руках были сканеры помогающие засечь тепло. Днем в палящий зной они были бы бесполезны, но в предрассветные часы стали ультимативным орудием поиска. Была крошечная надежда на изолирующий эффект конденс костюмов и самих скал, но что то подсказывало нашему герою, они не уберегут от умной техники. Думать стоило быстрее, противник вот вот начнет сканировать скалы и обнаружит их точное местоположение.

— Им нужна наша вода, — хрипло проговорил один из молодых фрименов, его глаза были полны страха.

— Наша вода останется при нас — отрезал Литэм. Его лицо стало в этот момент было похоже на камень — незыблемый и холодный. — Их много. Техника и люди. Лучше вооружены. Прямой бой это смерть. Но они в нашей пустыне.

Он быстро окинул взглядом местность, его взгляд, опытного бойца, наполненный скрытой мудрости, вычислял и просчитывал возможности. Я был поставить на кон свою недельную пайку воды, что в этот момент мысли в его голове летали со скоростьи и точностью подвластной только ментатам.

Буквально через несколько вздохов он начал излагать свой план.

— Они будут заходить с востока, прижимая нас к скале. У них есть высота на вездеходах. Амелал, ты и Кайс займите высоту. — Он кивнул на узкую, почти вертикальную трещину, ведущую на небольшую площадку в десяти метрах над землей. — Когда начнется, вашей целью будут не солдаты, а антенны на вездеходах и на спине у офицера. Важно с первых моментов лишить их узла связи.

— Остальные, — он обвел взглядом оставшихся двенадцать человек, — у нас мало времени. Быстро и решительно. Мы даем им войти в Ущелье Шепотов. -Так называли узкий проход между скалами. — И запечатываем их там. Помните, их сила в стали и огне. Наша в тишине и песке. Не дайте им сделать ни одного прицельного выстрела.

Они разделились. Амелал и Кайс, худощавый, молчаливый юноша с идеальным чувством равновесия, как ящерицы полезли по трещине вверх. Пальцы впивались в малейшие выступы, ноги находили опору там, где казалось ее не было. Через минуту они уже лежали на каменном карнизе, заваленном мелкими фрагментами скальной породы. Время тянулось безумно медленно. Казалось прошла целая вечность, хотя на самом деле не больше пятнадцати минут. И вот снизу начали доносится приглушенные голоса харконненов и скрежет характерный для техники используемой в пустыне.

Машины не рискнули заехать в узкое пространство между скал. Однако несмотря на это, солдаты двинулись пешком не теряя на раздумья и малейшего мгновения. Осторожно, но с высокомерной уверенностью тех, кто считает себя хозяевами планеты. Офицер остался у головной машины, наблюдая за продвижением своих бойцов в бинокль.

Первый харконнен, вошедший в ущелье, наступил на почти невидимую нить из сухожилий шерфа, натянутую в пяти сантиметрах над песком. Раздался тихий щелчок, и с потолка расщелины, где был искусно закреплен груз, обрушился ливень из осколков кремня и острейших как бритва пластин хитина песчаного скорпиона. Это не было смертельно, но это было оглушительно, болезненно, и ослепляюще. Харконнен вскрикнул, голос был слышен даже через опущенное забрало шлема, его товарищ позади него инстинктивно отпрянул, нарушив строй.

И этого было достаточно.

Из теней, как призраки, возникли фримены. Не было криков, не было боевых кличей, единственным звуком говорящим о атаке стал шелест извлекаемых из ножен крис ножей. Первая атака была направлена не на убийство, а на создание хаоса в рядах противника. Костяные дротики, выпущенные из трубок оставшихся позади фрименов, впились не в основную броню, а в шлемы, защелки, оптику. Один солдат получил дротик прямо в соединение шлема и кирасы на шее. Спустя мгновение он зашипел и захрипел, падая на колени.

Харконнены сориентировались довольно быстро, не успев потерять и четырех бойцов они открыли огонь. Яркие лучи лазеров разрезали полумрак, оставляя на скалах черные оплавленные полосы. Но стреляли они почти вслепую, по мелькающим теням. Фримены не стояли на месте, были неуловимы и почти не видны в обычном спектре. Они использовали короткие, рваные перебежки от укрытия к укрытию, каждый раз оказываясь не там, где их только что видели. Со стороны могло показаться, что они буквально проваливаются в каменные стены ущелья, чтобы в следующий момент появится с совершенно неожиданной стороны. Литэм же, казалось, вообще не двигался с места, просто растворялся в одной тени и материализовался в другой, и каждый раз его крис-нож оставлял тонкую, но глубокую насечку на броне противника, иногда ему удавалось подловить харконенских псов и провести атаку в уязвимое место, чаще всего он метил в щель меж стыков пластин под подмышкой.

Амелалу, сверху, виделось это как страшный, кровавый, но тем не менее прекрасный танец смерти. Вынырнув из созерцательного состояния, он подал сигнал к началу своему напарнику.

Приняв команду, Кайс натянул свой миниатюрный, но мощный состовной лук из рога и жил. Стрела с наконечником из черного обсидиана тихо свистнула в воздухе и ударила в блок антенны на ближайшем вездеходе. Искры, дымок. Связь одного из вездеходов пропала.

Офицер у головного вездехода вздрогнул от резкого звука поломки. Его рука потянулась к антенне на своем шлеме. В этот момент Амелал выпустил свою стрелу. Он целился не в антенну. Он целился в щель между пластинами на шее офицера, куда заходил проводок связи. Расстояние для подобного выстрела в обычных условиях, даже для обычного человека было почти на грани. Но наш герой не был обычным. Призвав себе в помощь все свои способности, начиная от натренированного разума рассчитывающего точную траекторию, и заканчивая своеобразной интуицией, что обострилась под воздействие меланжа. Максимальное натяжение тетивы, небольшая поправка по ветру, смещение прицела на градус левее под воздействие предчувствия, выстрел. Пара мгновений спустя, попадание прямо в цель, Выстрел оказался точен до безумия. Офицер попытался было что то предпринять, но толи из за шока от боли, толи наконечник повредил важные нервы, попытка провалилась. Темно бурая кровь кровь заструилась по черной кирасе, а после окропила песок Дюны. Как не странно офицер был еще жив, это было понятно по периодически вздрагивающему телу. Однако жить ему оставалось недолго. Его жизнь, его вода слишком стремительно покидала сосуд. Основной отряд ослеп,оглох, и был дезорганизован с этой потерей, но радоваться победе было рано.

Видимо увидев, что дела плохи, а силы штурмующей группы таят на глазах, свой ход сделали пилоты машин. Они банально открыли огонь из тяжелых орудий. И если достать противников находившихся в ущелье они не могли, то вот проучить двух зазнавшихся мальчишек им было вполне по силам.

И тут Амелал допустил свою первую ошибку, что весьма странно учитывая весь его опыт. Вместо того чтобы сразу спрятаться в укрытие, он на секунду задержался на открытом месте, наблюдая за эффектом своего попадания. Пулемет на башне боевой машины с грохотом развернулся быстро наводясь на цель.В отличии от нашего героя, его напарник не растерялся. Кайс рванул Амелала за плащ затягивая того в вглубь расщелины. Это действие было как никогда своевременным. Еще бы мгновение и на этом вторая жизнь Амелала и закончилась, но казалось бы неминуемая гибель прошла в этот раз стороной. Как раз в тот момент, когда град крупнокалиберных пуль высек веер искр из камня там, где они только что лежали, двое фрименов наконец сменили позицию.

—Теперь вниз! — крикнул Кайс подрагивая всем от адреналина бегущего по кровотоку. Обычный путь был отрезан. Но они тренировались и для подобных ситуаций. Они прыгнули вниз, скользя по скале, цепляясь руками и ногами за почти отвесную стену, превращая падение в контролируемый спуск.

Амелал приземлился в глубокий песок у основания скалы, кувыркнулся гася инерцию и не теряя больше ни мгновения, он вскочил на ноги, крис нож уже был у него в руке готовый в любую секунду отнять жизнь врана. Юный фримен оказался недалеко от самого пекла сражения, и хоть основная масса противников была относительно в стороне, совсем скоро он тоже вступит в бой. Один из харконненов, отрезанный от своей группы, отступал прямо на него. Он где то уже успел потерять свою навороченную винтовку, в руках он сжимал активированный вибромеч. Завидев мальчишку вставшего на пути он не колебался. Все в его движениях выдавало готовность вступить в противостояние, устранить фрименскую крысу мешавшую ему прорваться к оставленной у входа в ущелье технике. Весьма вероятно, он собирался сбежать, бросив товарищей в ловушке. Правда он не догадывался, что Амелал не собирался допустить подобного развития событий.

Солдат был сам по себе огромен, а надетая на него броня и подавно делала его похожим на какое то чудовище. Приблизившись на расстояние удара это чудовище издало хриплый смешок и кинуло в воздух пустое оскорбление.

— Хахаха. Щенок пустыни! Сегодня твоя сучья мамаша лишится своего ублюдка — слова будущего мертвеца не смутили разум Амелала, он ждал подлости, и ждал не напрасно. Противник видя, что провокация не удалась решил действовать.

Он нанес бустрый и сокрушительный вертикальный удар.

Амелал не попытался блокировать меч, его легкий крис был бы просто сломан под силой инерции. Он использовал прием который множество раз отрабатывал в учебных спаррингах с Литером, скольжение по ветру. Его тело, поджарое и гибкое, качнулось в сторону, пропуская лезвие в сантиметрах от груди. Инерция удара не дала противнику остановиться вовремя. Увидев, что тот проваливается в атаке, Литем не меняя положения сделал легкий подшаг, кувырок, и вот он уже сбоку от харконнена.

Не отдавая инициативы он сделал короткий, обманный тычок в поясницу, заставив перекаченного химией недочеловека инстинктивно податься вперед, открывая шею под шлемом. Молниеносный, как укус змеи, удар крисом. Не рубящий, а колющий, проникающие в саму суть. Острие, направленное под точным углом, нашло нужную щель между шлемом и кирасой. Лезвие из зуба червя, заточенное до безумной остроты, прошло сначала сквозь ткань, потом кожу, а следом и мышцы, закончив свой путь только тогда когда, достигло сонной артерии. Почувствовав, что цель достигнута, Амелал выдернул нож из раны и отступил чуть в сторону.

Кровь хлынула фонтанчиком, алым и горячим, уже второй раз за день молодой фримен принес подношении пустыне, обильно оросив ее золотой песок водой жизни своих врагов. Харконнен даже не успел ничего понять, он лишь удивленно что то промычал, и рухнул на колени, потом навзничь. Вибромеч с мерзким шипением заглох в песке потеряв контакт с ранее державшей его рукой.

У Амелала не было времени на триум, это могло подождать. Боц еще не окончен. Рядом с ним сбивали с ног Кайса. Еще один солдат чуть в стороне целился в Литэма из лазерной винтовки. Мир сузился до узкого тоннеля, в котором было лишь две цели, выживания и убийства.

Сначала он бросился на помощь к Кайсу, тот банально был ближе, да и слабее в бою, в отличии от бывалого Литема. К тому же своим поступком, он привлек внимание того, кто выцеливал его дядю. Тот второй солдат, увидев его порыв развернул ствол. Чтобы не допустить появления незапланированных отверстий в теле Амелал поднял песок. Не метафорически. Он резким движением ноги выбросил облако мелкого песка и пыли в сторону противника перекрыв тому обзор. Скольжение вправо, влево, и вот он уже около барахтающегося на земле Кайса и безымянного харконнена. Вновь захват, удар и еще один труп. Не помогая своему товарищу подняться, Амелал буквально прыгнул вперед. Это было не спонтанное действие, он почувствовал дыхание смерти на своем затылке заставившее его действовать. Песок поднятый им ранее уже успел осесть, и второй харконнен готовился сделать выстрел. Целью прыжка была винтовка только что убитого, лежавшая чуть в стороне. Мимо вытянувшегося в воздухе тела пронеслось несколько энергетических лучей. Ни один не достиг цели. А вот Амелал цели достиг. Легкое приземление, кувырок, наводка на цель, нажим на спусковой крючок. Еще минус один.

Это был хаос. И хоть силы изначально и были равны, харконнены явно проигрывали. Преимущество давали не сила и броня, а скорость, хитрость и абсолютное знание своего оружия. Фримены дрались как хищники в стае, поддерживая друг друга молчаливыми сигналами, жестами, просто знанием, где окажется брат по оружию.

Литэм, тем временем, совершил почти невозможное. В какой то момент пропав из вида, он, используя тени и неровности скал, пробрался к расположению вездеходов. Там он увидел, как офицера раненного Амелалам с самом начале боя, тащили к одной из машин. Литэм не стал атаковать раненого офицера. Тот уже явно не боец. Он выбрал целью тех, кто эвакуировал его. Не имея под рукой лучевого оружия, он решил действовать по старинке. Приблизившись на нужную дистанцию, бросил один из своих метательных ножей. Как и всегда исполнение было идеально. Несущий ноги офицера солдат был практически мгновенно ликвидирован. Второму жить оставалось тоже не долго, он понял что, что то не так только тогда, когда тянуть раненого стало тяжелее чем мгновение назад. Харконнен даже успел схватить за рукоять меча висящего на его поясе, вот только это ему не слишком помогло. Со скоростью фримена тому было не тягаться. Еще один метательный нож мелькнул в воздухе, и еще одно тело навсегда упокоилось в песках Дюны.

Это был переломный момент. Один вездеход обездвижен, связь нарушена, офицер тяжело ранен. Из всех солдат в ущелье и вокруг него оставалось в строю меньше одной трети, и они были явно деморализованы, отрезаны друг от друга, их тактика разваливалась под напором невидимого, безмолвного и смертоносного врача.

— Отход! К машинам! — наконец не выдержав закричал кто-то из харконненов.

Они начали отступать, стреляя на ходу, пятясь к последнему уцелевшему вездеходу. Фримены их не преследовали. Их задача была выполнена, выжить и защитить свою добычу. Преследовать означало выйти на открытую местность под пулеметы последнего уцелевшего вездехода.

Когда грохот уцелевшей машины затих вдали, в ущелье воцарилась звенящая, кровавая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и шелестом песка, втягивающим в себя алую жидкость.

Амелал стоял, опираясь на колено, тяжело дыша. Его руки и плащ были в липкой, чужой крови. Пахло гарью, железом, испражнениями и все тем же сладковатым спайсом. Перед ним лежали двое убитых им людей. Их лица, искаженные предсмертной гримасой, смотрели в безжалостное небо Арракиса.

К нему подошел Литэм. Старик был явно ранен, глубокая царапина от вибра-меча пересекала его грудь, но он держался прямо. Не подавая вида, что ему больно, или что он слаб.

— Твоя первая кровь, Амелал, — сказал он без осуждения и без похвалы. Просто констатация.

— Как вода на песке. Ее уже не вернешь. Запомни ее вкус. Запомни ее цену. Их вода ушла в песок по твоей воле. Это бремя, которое ты теперь несешь. Всегда.

Амелал кивнул. Он не чувствовал ни ужаса, ни упоения. Только ледяную, пустую ясность. Это был тот же самый вкус, что и после первого боя в Афгане. Вкус выполненного долга и отнятой жизни.

— Их было больше, — тихо сказал он. — Они пришли подготовленными.

— Да, — мрачно согласился Литэм, осматривая тела. Он поднял с песка маленький, черный предмет, имперский маячок-трекер.

— Они знали, где искать. Это не случайность. Это охота. И теперь они знают, что охота идет в два конца.

Он посмотрел на Амелала, на его белые пряди волос, выбившиеся из-под тюрбана, окрашенные теперь не только в золото песка, но и в багрянец крови.

— Ты сделал хорошо. Ты спас Кайса. Ты выполнил приказ. Но теперь ты стал для них не мальчиком. Ты стал целью. Офицер видел тебя. Он запомнил. Харконнены не прощают. И они платят за кровь своих. Нужно было закончить дело.

Амелал посмотрел на окровавленный клинок в своей руке, потом на горизонт, где скрылся вездеход. Война, о которой он знал из будущего, только что стала для него осязаемой, горячей и соленой. Она началась не с прилета Атрейдесов, а здесь и сейчас, в этой золотой пыли. И он, Белая Звезда, только что оставил на песке свои первые, кровавые следы. Теперь он знал, что его скрытая подготовка, его игры и моделирования это не абстракция. Это тренировка для этого. Для хаоса, боли, крови и выживания любой ценой. И он понял, что его миссия только усложнилась. Теперь ему нужно готовить свой народ не только к будущей войне, но и к той, что уже идет. И что в этой войне на кону стоит не просто выживание ситча, а право вообще называться хозяевами этой земли.

Глава 8. Яд в колодце.

Отряд возвращался в ситч после бойни устроенной в пустыне, неся с собой не только драгоценный спайс, но и тяжкий груз, тела павших товарищей. Трое фрименов пролили свою воду жизни в золотом песке у Пальца Бога. Это оставляло рану в сердце каждого из возвращающихся. Но тела в отличии от тел Харконненов не оставили высыхать под солнцем Арракиса, не оставили на поживу падальщикам, а забрали их с собой. Оставшаяся в их телах вода жизни, должна быть возвращена в один из колодцев народа фрименов, и когда нибудь послужить тому, чтобы пустынная планета посредством этой воды была превращена в Зеленый Рай.

Хоть Амелал до конца и не понимал этого обычая, в его понимании все ресурсы должны быть использованы максимально рационально, однако даже он в своей рациональности не помышлял об их использовании. Пить воду мертвых фрименов, это абсолютное табу. Даже последний изгой забредя к подобному колодцу, и умирая от жажды, не за что не изопьет этой воды. Этот запрет прошит казалось бы в самом подсознании каждого коренного обитателя Дюны.

Стилгар встретил их у входа в пещеры. Ему уже донесли, передовые отряды разведчиков, что отряд понес потери. Вот только он не знал кто покинул их. Сын, брат жены, или же кто то из других членов их общества. Эта неизвестность терзала. Его лицо, обычно бесстрастное, как скала, на миг дрогнуло, когда он пересчитал возвращающихся и увидел раненого но живого Литэма, а также почти не пострадавшего сына. Но вопросы он решил задать потом, в тишине совета, куда допустили только старейшин, Литэма и Амелала. А пока он как обычно скупо поприветствовал вернувшихся, и отошел в сторону, уступая проход. Дальше были стонания, крики горя, и призывы к мести от родственников погибших и их друзей, но все это прошло почти мимо вернувшихся, единственным желанием которых было обработать раны, да отдохнуть после напряженого выхода в пустыню.

Потом было собрание. Литэм говорил сухо, без прикрас, как и подобает воину, докладывающему о потерях. Он описал поле боя, численность врага, их вооружение, тактику. Описал действия каждого из своих людей, не упустив и впрочем и допущенных ошибок, не смягчая, но и не приукрашивая произошедшие события. На последок обращаясь к Стилгару, рассказал об успехах его сына.

-Амелал убил двоих - обронил он.

-Один из них был офицером связистом, второй пехотинцем. Без его быстрой реакции и его умений у Пальца мы могли потерять больше. Ты хорошо воспитал сына Стилгар.

Стилгар слушал эту явную похвалу и перекатывал в пальцах черный маячок трекер, найденный Литэмом. Маленькая, изящная вещь имперской технологии. Она не должна была быть в руках простого пехотинца. Это был инструмент охотников на людей. Слишком совершенная технология для подобной публики.

-Спасибо за доклад Литэм. Твои слова услышаны и приняты к сведению. Из всего того что ты сказал, ты считаешь, что они знали, где вы будете?

-Знали время. Знали примерный маршрут. Знали примерную численность рейда? Это явно не разведка с воздуха, они бы не рискнули посылать орнитоптеры так близко к нашим тропам, зная, что мы их услышим. Больше всего это похоже на наводку. Кто-то говорил с ними. Кто-то из наших, или из тех, кому мы доверяем. Другого объяснения я не вижу.

В пещере повисло молчание, тяжелое, как пласт скалы. Обвинение в предательстве внутри ситча было страшнее любого набега извне. Оно било в самое сердце их основы дающей шанс на выживание, било по доверию меж фрименами ситча.

-Мы не можем начать охоту на ведьм- веско уронил свои слова Орэм, разрезая нависшее напряжение, старейшина с лицом, похожим на потрескавшуюся глину одной лишь фразой привел в чувства собравшихся.

- Если мы начнём копать в эту сторону, это расколет весь ситч. Паника, подозрения, шепотки по углам, мы сами себя уничтожим быстрее, чем харконнены и их прихвостни.

-Что ты предлагаешь Орэм? Оставить яд в колодце нельзя. Дурная вода загрязнит чистую. Ты то должен это понимать. - жестко ответил Стилгар.

-Этот яд убьет нас медленно, но верно. Мы уже знаем, что среди нас завелся предатель. И игнорировать это было бы безумием.

Амелал слушал эти препирательства старших и молчал. Хоть он был и согласен, что поиск переметнувшегося может все разрушить, но и оставить все как есть тоже было нельзя. Его солдатский опыт подсказывал, что предатель зачастую всегда слабое звено, звено которое нужно найти и ликвидировать как можно скорее, да с хирургической точностью, но не давая метастазам предательства пустить корни.

Но его новый, ментатский навык, пусть и зачаточный, подсказывал иное, слепая ярость и излишняя решимость приведет к ошибкам. Как всегда требовался холодный расчет. Соблюсти ту грань, которая позволит завершить всю эту ситуацию без излишних потерь внутри их общества. Надо было вмешаться. Да, возможно старейшины, Стилгар, и Литэм пришли бы к какому то решению, но не факт, что это решение было бы правильным в нынешней ситуации. Благо статус самого Амелала подрос на несколько баллов, и он мог не боятся высказывать свое мнение в присутствии находящихся на совете.

- Отец - тихо, но уверенно позвал он, и все взгляды обратились к нему.

- Маячок это ключ. Это не просто подтверждение предательство, но он и ключ к решению этой ситуации. Тот, кто говорил с харконненами, получил от них не только обещание платы, но и этот прибор. Прибор с помощью которого они смогли нас отследить. Значит, контакт был не случайным. Кто-то из наших, или из близких к нам, был в городе, или встречался с их агентами в пустыне. Нам не нужно кричать о предательстве на каждом углу. Нам нужно тихо, как в охоте на песчаного скорпиона, посмотреть, чьи следы ведут к их норе.

-Ты предлагаешь слежку за своими? - возмутился и нахмурился Литэм.

- Это тоже путь к расколу. Если необоснованную слежку заметят, зачатки недоверия прорастут в нашем ситче.

-Я предлагаю не слежку- покачал головой Амелал стараясь сгладить углы, стараясь представить ситуацию с другой стороны.

- Я предлагаю наблюдение. Аккуратное, ненавязчивое, наблюдение. Даже подобные меры без излишеств помогут выявить предателя, если он среди нас. К тому же, мы знаем, кто из ситча имел возможность контакта с внешним миром за последние циклы. Те, кто ходил к границам, кто обменивал товары у контрабандистов, кто... недавно вернулся из дальних краев. Не будем голословно обвинять. Просто будем внимательнее. И дадим им возможность предателю самому проявить себя.

Выслушав это предложение, Стилгар долго смотрел на сына. В его взгляде смешались гордость и тревога. Его двенадцатилетний ребенок, только что прошедший кровавый бой и убивший двоих, говорил о контрразведке с хладнокровием ветерана. И возможно осознание того, что его ребенок уже вырос придало ему решимости в столь сложном решении.

-Делай- коротко бросил он.

-Ты и Литэм. Тихо. Без шума. Если найдешь приведите его ко мне. Живым. Мне, нам, нужно знать почему, и после разбирательства решить его судьбу в соответствии с нашим укладом.

Следующие недели стали для Амелала школой иного рода. Он не носил плащ разведчика в пустыне. Он носил личину обычного подростка, помогающего по хозяйству, обучающего младших детей песчаному шагу, сидящего у костра и слушающего разговоры. Но его глаза, обученные Элиахом видеть паттерны, не отдыхали ни на миг. Все имело смысл, каждый шепот, любая шутка или неосторожно брошенное слово выстраивалось общую картину.

Он составил мысленную карту всего их общества, кто из взрослых мужчин отлучался из ситча за последние два месяца. Кто возвращался с обменами, которые казались чуть выгоднее обычных. Кто выглядел более сытым, более спокойным, чем остальные в эти голодные дни. Собрав все эти разрозненные сведения, пазл почти окончательно сложился. По итогу подозрение пало на троих фрименов. Но двое отпали быстро, их маршруты и контакты проверили через других разведчиков, и все совпадало. Их верность была не нарушена.

Третий стал проблемой. Его звали Руус. По своей роли в их обществе, он был охотником, мужчина средних лет, не слишком заметным, но и не изгоем. Его жена недавно умерла от заражения крови после неудачной охоты, оставив его с маленькой дочерью. Он стал часто отлучаться, якобы на охоту в дальние районы, и возвращался с добычей, которой с трудом хватало на пропитание его самого и дочери. Но однажды Кайс, помогавший Амелалу, заметил, что Руус вернулся с новым, необычно качественным плащом-накопителем, таких у них в ситче не шили. На вопрос, где взял, Руус ответил, что выменял у проходящего контрабандиста на шкуры.

Это была слабая ниточка. Но Амелал вспомнил урок Элиаха. Слабые нити часто ведут к самым крепким узлам, если знать, за какой конец потянуть.

Однажды ночью, когда Руус снова ушел на предполагаемую охоту, Амелал и Кайс, скользя тенями, последовали за ним. Руус шел явно не к охотничьим угодьям. Он вышел к мало заметному и весьма укромному месту, которое вполне могло выполнять роль точки встречи. Предчувствия не обманули Амелала, там гипотетического предателя ждала тень в плаще с наброшенным на голову капюшоном. Они говорили недолго. Тень передала Руусу небольшой сверток. Руус в ответ кивнул и исчез в темноте, как и сама тень. В голове Амелала мелькнула мысль проследить за непрошеным гостем, но в итоге он её отбросил. Сейчас стоило сосредоточить все силы на подозреваемом.

В целом Руус до самого ситча больше никуда не заходил, для приличия по вбитой во всех фрименов привычке лишь немного попетлял меж барханами и вернулся в ситч. На следующее утро, когда Руус спал после ночной вылазки, Амелал с Литэмом тихо обыскали его вещи. В тайнике под камнем они нашли то, что искали, три имперских кредита, огромные деньги по меркам фрименов, и маленький, аккуратный передатчик. При более глубоком изучении стало понятно, что это именно передатчик, а не как в прошлый раз маячок, хоть внешне они были весьма похожи. Предателю его видимо отдали, чтобы подать сигнал харконненам, когда ситч будет наиболее уязвим.

Рууса взяли тихо, на рассвете, когда он вышел по нужде. Он даже не сопротивлялся, увидев Литэма и Амелала с обнаженными крисами, он понял, что игра проиграна, а его предательство обнаружено.

Не откладывая в долгий ящик был созван совет. На нем старейшины судили его по закону воды. В процессе разбирательства, был устоновлен и мотив. В целом он был прост, но при этом понятен. Харконнены пообещали ему не только деньги, но и лекарство для его дочери умирающей от той же заразы,от которой скончалась его жена. Лекарство, которое фримены не могли достать, но которое было в лазаретах харконненских гарнизонов. Отчаяние и забота о родной крови сделало его предателем.

-Ты продал вооду своих братьев. Воду которой у них и так мало.

Голос Стилгара был ровным, как лезвие криса режущим суровую, страшную правду. - И хоть нужда твоя велика, а мотив нам понятен. Закон не знает исключений, даже в твоем случае.

Руус даже не пытался оправдаться. Он все понимал. Забота о дочери, последнем близком человеке не могла быть оправданием его поступка. Его казнили, однако казнили без мучений. И хоть его вода была возвращена Пустыне, а не добавлена к воде всех остальных фрименов в тайное хранилище, имя его не было предано забвению окончательно. Дочь Рууса взяла под опеку одна из семей, но поминать предков и чтить их имена ей не запретили. Рана была закрыта, но шрам от нее остался.

Еще до казни Стилгар нашел время обсудить с Амелалом исход порученого ему дела.

-Ты смог найти предателя в наших рядах - сказал он.

-Ты сделал это тихо и чисто, больших волнений среди людей удалось избежать. Но запомни, яд в колодце это не только предатель. Это отчаяние, которое толкает людей на предательство. Если мы, в том числе и ты сам, не научимся лечить свои раны, если будем зависеть от милости врага в вопросах жизни и смерти наших детей... такие, как Руус, будут появляться снова и снова. Задача любого лидера не только карать. Наша задача сделать так, чтобы ни у кого не было причины предавать.

И хоть Амелал прекрасно осознавал подобную прописную истину, получить напоминание и урок от отца было приятно. Это был суровый, но глубокий урок лидерства, который напомнил молодому человеку о еще многих нерешенных проблемах, решить которые ему рано или поздно придется.

Через несколько дней после казни, когда напряжение в ситче начало спадать, на горизонте появилась знакомая сухая фигура. Элиах, бывший ментат, вернулся из своих скитаний. Он выглядел еще более иссохшим, но в его блекло-голубых глазах горел огонь, которого Амелал раньше не замечал, и эта перемена немного настораживала молодого человека.

Они встретились на закате, на привычном месте, гребне дюны, откуда открывался вид на бескрайнее море песка.

-Я слышал о твоей охоте - начал Элиах без предисловий.

-Ты применил анализ паттернов Хорошо. Но это лишь малая часть того, что тебе предстоит узнать и чему научится.

Он замолчал, глядя как солнце окрашивает песок в кроваво-золотые тона, не спеша продолжать свою мысль. Однако тишина не могла продолжаться вечно.

-Я странствовал, Амелал. Ходил на юг, к самым границам Полярных Областей. Был на востоке, у Великой Низины, где песок встречается с солью и камнем. Видел другие ситчи. Других фрименов. Другие способы выживания. И понял одну вещь.

-Какую?- спросил Амелал тем самым принимая правила игры.

-Твое знание будущего, - Элиах повернулся к нему, и в его глазах была странная смесь сомнения и уверенности, - оно неполное. Не потому, что ты плохо помнишь свои видения. А потому, что мир, в котором ты живешь и действуешь, уже изменен твоим присутствием. Моими уроками. Действиями твоего отца. Сухим Ливнем в конце концов. Этой бойней у Пальца Бога, что ты пережил. Будущее не монолит. Это река, которая разветвляется на тысячи рукавов. И мы стоим в одном из них. Но чтобы понять, куда он течет, нам нужно увидеть всю дельту. Надеюсь ты понимаешь эту концепцию и сравнение? Вижу, по микродвижениям твоих лицевых мышц, что да. Не буду выпытывать у тебя откуда фримену из ситча на Арракисе известны концепция реки, возможно придет время и ты расскажешь мне, перестав отмахиватся отговорками по поводу видений.

Амелал молчал, подавив первый порыв вскрыть этому странному ментату глотку своим ножом. Да он был его учителем, возможно даже другом, но он считал, что о его перерождении никто не должен знать. Но опять таки под действием уроков Элиаха, он решил все осмыслить переварить его слова. Это было развитие той мысли, что Элиах высказывал раньше, но она звучала острее.

Не дождавшись ответа от юноши, ментат начал говорить первым.

-Я хочу, чтобы ты пошел со мной, - сказал Элиах.

- В путешествие по Дюне. Не на день, не на неделю. На несколько циклов. Мы пройдем по землям других ситчей. Увидим южных фанатиков, северных торговцев, городских отступников. Мы поговорим с теми, кто помнит времена до Харконненов, и с теми, кто родился под их тенью. Мы увидим, как спайс течет по жилам этой планеты не только как наркотик, но как экономика, политика, вера.

-Но ситч... мой отец...мои люди - начал было Амелал, но ментат не дал ему закончить.

-Твой отец уже дал согласие - перебил его зарождающиеся отговорки Элиах.

-Я говорил с ним перед тем, как прийти к тебе. Он понимает, что ты не просто его сын. Ты Белая Звезда. И твое обучение не может ограничиваться стенами одного ситча. Чтобы вести весь народ в бурю, нужно знать не только своих, но и чужих. Нужно видеть всю картину, а не ее фрагмент. Ты понимешь?

Амелал смотрел на заходящее солнце. В его памяти всплыли слова Стилгара о яде в колодце и отчаянии, рождающем предателей. Элиах предлагал ему увидеть и понять корни этого отчаяния, увидеть всю сложную, противоречивую, кровавую жизнь его нового народа, разбросанного по бескрайней пустыне. Народа жизнь и суть которого он хотел бы изменить. Придя к определенному внутреннему решению он твердо посмотрел в глаза своему учителю.

-Когда выступаем? - спросил он.

-На рассвете - также коротко ответил Элиах, и на его сухом, изможденном лице впервые за долгое время мелькнуло нечто, похожее на улыбку.

-Вода, немного спайса, твой крис и твои глаза. А также твой разум, Амелал. Самый острый клинок, который у тебя есть, и который мы будем оттачивать в этом путешествии.

В ту ночь Амелал почти не спал. Он сидел у постели матери, слушая ее тихое дыхание, смотрел на спящих братьев и сестер по ситчу. Мысль о долгой разлуке с семьей, с отцом, с Литэмом, была тяжела. Но под этой тяжестью росло другое будоражащее кровь чувство, предвкушение. Не мальчишеское любопытство, а холодное, стратегическое желание увидеть поле будущей битвы целиком. Не только свой окоп, но и всю линию фронта.

На рассвете, когда первые лучи солнца позолотили верхушки дюн, две фигуры высокая сухая, и молодая поджарая, с белой прядью волос, покинули ситч Стилгара и направились на юг, туда, где песок встречался с небом, а вера с отчаянием. Путешествие по Дюне начиналось. И Амелал знал то, что он увидит и узнает за эти циклы, определит не только его судьбу, но и судьбу всего его народа в грядущей буре.

Глава 9. Движение в песках.

Путешествие с Элиахом не было ни героическим походом, ни изнурительной гонкой. Это был медленный, вдумчивый переход. Переход из одного мира в другой, где каждый шаг, каждая стоянка, каждая встреча открывали Амелалу чуть больше чем он уже знал. Хотя казалось бы куда больше? Он прожил среди этих песков уже больше 10 лет, однако как оказалось, знал об этом мире все еще недостаточно.

Переходы от стоянке к стоянке, происходили преимущественно ночью, как и подобает разумным людям в пустыне. Днем же отдыхали, в тени скал или под натянутым тэнтом. Элиах оказался суровым, но справедливым проводником. Он не нянчился с Амелалом, но и не подвергал его бессмысленному риску. Их быт был аскетичен до предела, что впрочем было обычным делом в подобных путешествиям. Вода строго по норме, спайс только для обострения восприятия перед сложными участками, пища вяленое мясо шерфа, лепешки из пустынного злака, иногда, как лакомство, горсть фиников, выменянных у встреченных по пути контрабандистов.

Первый месяц они шли по землям северных практиков, все поселения этих людей были похожи на их родной ситч. Это выражалось не только в архитектуре, быте, правилах, но и в самой сути их существовании. Сам стиль жизни заключался в прагматизме, осторожной торговле, и скрытности. Зачастую, компания из двух путников, ночевала в пещерах, которые другие ситчи оставляли как своеобразные гостевые дома. В них часто можно было найти запас топлива для розжига очага, иногда с небольшими дистикомешки на случай экстренной нужды. Это была похоже на сеть взаимопомощи, негласная, но надежная, как старая дружба. В одну из ночовок в подобном убежище, учитель Амелала поднял интересную тему.

- Заметь - говорил Элиах, пока они сидели у крошечного костра - северяне не любят чужаков. Но они уважают путника. Человек, идущий по пескам с открытыми глазами, для них не угроза, а возможный союзник. Источник информации, иногда и других, более материальных благ. Их гостеприимство это своеобразная инвестиция. Хотя эти люди подобное так и не называют. Но в их мироустройстве, если ты принял их помощь они надеются, что когда-нибудь ты вернешь долг. Возможно даже не им, и не их людям, но тем, кто разделяет их воззрение на жизнь в пустыне.

Амелал кивал, впитывая сию немудреную мудрость. Но закономерно возникал вопрос, и юноша не постеснялся его задать.

-Разве местные не бояться, при их и так скудных ресурсах, что подобная помощь пропадет впустую? Хоть эти временные убежища и скрыты хорошо, но не настолько, чтобы бродяги, изгои, и подобный им сброд не смог их найти. Это же расточительство, разве нет?

Элиах выслушал вопрос, и ненадолго задумавшись ответил.

-Все так. Отчасти подобное можно назвать расточительство, однако хоть тебе и кажется, что за этими местами не присматривают, и их может обнаружить тот у кого дурные мысли, это умозаключение не совсем правильное.

Взяв небольшую паузу смочить горло кофе, Элиах продолжил развивать свою мысль.

-За подобными местами ведется плотный присмотр. А те кто берут лишнее, злоупотребляя гостеприимством, впоследствии пополняют ресурсы подобных мест водой своих тел.

Возможно в прошлой жизни Амелал возмутился бы подобным варварством, но в текущей реальности, пропитавшийся бытом и традициями фрименов, он находил подобный подход весьма логичным. На этом разговор сам собой увял. Впереди их ждал очередной трудный переход, и совсем скоро они наконец покинут относительно обжитые, цивилизованные, места.

На второй месяце пути по бесконечным просторам Дюны, пейзаж изменился. Песок стал мельче, белее, похожим на соль. Воздух суше, а по ночам холоднее. Они вступили в земли, где влияние Зиада и его, Истинной Веры, чувствовалось в каждом камне. Рано или поздно, они должны были встретить кого то из стана совсем недавних врагов, и эта встреча не заставила себя ждать.

На разведывательный патруль компания из юноши и старика наткнулись внезапно, молчаливые, суровые лица, глаза ибад, горящие фанатичным огнем, и светлые, ритуально выбеленные солью плащи. Никаких украшений, никаких излишеств. Только крис, дистикомешок и молитвенные четки из высушенных когтей песчаной мыши.Вероятность конфликта по расчетам Амелалла при этой встрече была велика, но не стопроцентно. Ранее он обсуждал с Элиахом эту проблему, последний же уверил, что хоть риск велик, однако выгоды перевешивают его. Главный в этой группе осмотрел незваных гостей, и заговорил первым.

-Ты Стилгаров сын - сказал старший патруля утверждающе, продолжая всматриватся в лицо Амелала.

-Белая Звезда. О тебе шепчутся даже у нас на юге. С какой целью бредешь по нашим пескам? Кого кого, а тебя мы не ожидали увидеть здесь. Отвечай честно, как и подобает настоящему воину.

-Учусь - спокойно ответил Амелал на этот выпад.

- Пустыня одна. Она как мать для вас, так мать и для меня. Но голосов у нее много. Я хочу услышать ваш.

Подобный ответ хоть и успокоил главного в группе, но по микромимике его лица Амелал заметил, что ему поверили не до конца. Ортодоксы были подозрительны, однако не враждебны. Они позволили им переночевать в своем ситче огромной, вырубленной в соляной скале системе пещер, где каждый дюйм был пропитан запахом спайса и древних молитв. Все время проведенное в этих стенах наш герой ощущал на себе пристальное но не навязчивое внимание. Да это было и понятно, никто не дал бы ему свободно шнырять во владениях недавних противников. Но даже тех крох, что он смог увидеть было достаточно.

Быт южан потряс Амелала своей ритуальной чистотой. Все было подчинено правилам, которые казались безумными с точки зрения практика, но имели свою, внутреннюю логику для ортодоксов. Воду здесь не просто экономили ее обожествляли. Возводя в ранг святыни. Каждый глоток сопровождался благодарственной молитвой. Невзначай пролитую каплю не вытирали небрежно, ее собирали специальной губкой и выдавливали обратно в дистикомешок, читая катрены прощения и искупления.

Еда была скудной и однообразной, даже по меркам Дюны, но даже за нее местные были искренне благодарны, что также находило свое отражение в ритуалистике. Спайс здесь тоже не просто добывали его вымаливали у Пустыни, вымаливали ровно столько, сколько им было нужно для их скромного быта, и ни одна крупица не использовалась для торговли. Это было не просто табу. Это было табу, возведенное в абсолют. Конечно, у северных практиков тоже были свои ритуалы связанные с водой, едой, и пряностью, но в них не было столько же фанатичности сколько у местных.

-Они бедны - шепнул Амелал Элиаху ночью, когда их хозяева приютившие их уснули. -У них меньше металла, хуже плащи, примитивнее оружие. Но они счастливы своей бедностью. Она для них знак избранности. Я уверен, что если бы они не заходили в своей догматичности настолько далеко, то жили бы не хуже чем мы, а в чем то возможно и лучше.

- Счастье и эффективность разные вещи - ответил Элиах.

- Ортодоксы сильны духом. Но дух без стали, технологий, тех же продвинутых лекарств это ветер. Он может сдуть песок, но не сдвинет скалу. Хоть у них и есть незыблемый фундамент, они не торопятся что то строить на нем. Запомни их слабости, догматизм, неспособность к импровизации, презрение к любым технологиям, кроме самых примитивных. В долгой войне это их погубит. Если только... - он замолчал, не договорив.

-Если только? - переспросил Амелал.

-Если только их вера не станет настолько сильной, что сама превратится в оружие. Фанатик, идущий на смерть с улыбкой, страшнее обученного солдата. Не забывай об этом никогда, возможно это пригодится тебе в будущем, и ты сможешь использовать их слабости в своих интересах.

На территориях ортодоксов компания из ученика и учителя пробыли достаточно, и увидели многое, чтобы лучше понять этих людей. К счастью обоих Зиад и его приближенные не удостоили их своим вниманием. По тем крупицам слухов, что удалось собрать, в данный момент он со своими людьми погряз в конфликте с Наибом Ганимом, что весьма резко посмел высказаться о самом Зиаде, и тех веяниях, что он несет с собой. Так что воинственному ортодоксу было не до юнца со стариком.

На четвертый месяц пути они покинули территорию ортодоксов и вышли к границе диких земель, ничейной полосы между пустыней и окраинами Карфага. Здесь, в руинах старой обогатительной фабрики, заброшенной еще до прихода Харконненов, обитали те, кого фримены презирали больше всего. В их обществе этих людей называли по разному, но чаще всего именовали отступниками, теми, кто порвал с племенем, забыв о корнях.

Их быт был одновременно жалким и опасным. Они жили среди старых, неисправных, и ржавых механизмов, под обломками бетонных плит, используя остатки технологий, которые ортодоксы сочли бы осквернением, а практики не эффективными. Чаще всего они были вооружены старыми, почти исчерпавшими ресурс лазерными пистолеты. Одеждой им служили дешевые синтетические ткани, а питанием просроченные консервированные полуфабрикаты, которыми побрезговали бы и жители дна в любом из городов Дюны. И хоть они выживали вместе, вместе занимались теми делами, что позволяли бы им влачить их жалкое существование, у них не было главного, духа общности, доверия, традиции.

Амелал и Элиах не стали рисковать, заходя внутрь. Они наблюдали издалека, и этого было достаточно.

- Они не враги в привычном смысле — сказал Элиах поучительно.

-Они, это отражение боли твоего народа. Те, кто не выдержал давления пустыни, кто сломался под тяжестью законов воды. Они ищут легкой жизни, но находят лишь более изощренные формы рабства. В городе их используют как пушечное мясо в войнах банд. В пустыне как предателей и шпионов. Их удел быть пешками в игре более сильных, пока они не умрут или не прозреют. Единицы возвращаются в племя. Но возвращаются уже другими сломленными или, наоборот, закаленными.

Амелал смотрел на фигуры, копошащиеся среди руин, и чувствовал не ненависть, а горечь. Эти люди были его народом. И они потеряли себя, но что то сделать для них он сейчас не мог.

Долго в этой местности дуэт не задержался, и вскоре они продолжили путь. Кроме изучения быта, традиций, и нравов разных групп фрименов, учитель и ученик продолжали занятия по основному профилю Элиаха.

Каждый вечер, после дневного отдыха, Элиах проводил с ним уроки. Не на бумаге, банально ее не было. Не на песке, ветер стирал бы текст и схемы. Уроки проходили в голове, через сложные ментальные упражнения.

-Закрой глаза- наставлял ученика Элиах.

- Представь, что ты стоишь на вершине скалы и смотришь на пустыню. Ты видишь каждую дюну, каждый камень, каждую тень. А теперь...увеличь картинку. Увидь песчинки. Увидь трещинки в камне. Увидь сколопендру, ползущего по трещинке. А теперь... уменьши. Увидь всю планету с орбиты. Увидь корабли, входящие в атмосферу. Увидь их траектории, их скорость, их массу. А теперь... соедини обе картины. Как именно сколопендра на скале связан с траекторией корабля? Как трещинка в камне связана с песчинкой?

Это была максимизированная тренировка пространственного мышления и масштабирования. Амелал учился видеть системы в их полноте, от микро до макро, и находить связи там, где обычный глаз видел только хаос. Он и раньше занимался подобным, но не в таких масштабах. Не сказать, что было легко, но определенные успехи все же были, и сказать спасибо стоило Пряности. Именно этот природный стимулятор способствовал прогрессу молодого человека.

Другие упражнения были посвящены развитию памяти. Элиах заставлял его запоминать цепочки событий, дат, имен, чисел, не механически, а через построение ассоциативных рядов. В этом была и другая более прагматичная цель.

-Человек, который не помнит прошлого, не может предсказать будущее. - часто любил повторять он.

Третьим направлением стала логика. Амелал учился разбивать любую проблему на составляющие, находить скрытые допущения, проверять каждое звено рассуждения на прочность.

-Вера хороша для молитвы - наставлял Элиах.

- Для принятия решений нужен расчет. Не верь своим чувствам, проверяй их. Не верь своим воспоминаниям сверяй их с фактами. Не верь даже мне имей мужество думать самому. В этом мире много тех, кто с большой радостью использует все перечисленное для своей выгоды. И если ты не будешь готов, ты никогда не сможешь выбраться из роли фигуры, стать игроком. Ведь это именно то, к чему ты стремишься?

Постепенно, последовательно, и незаметно, разум Амелала начал меняться все больше. Он стал быстрее, четче, и структурированнее. Информация перестала быть сплошным потоком в котором он порой тонул, она превратилась во что то другое, где каждый факт имел свои связи и следствия. Он начал замечать паттерны там, где раньше видел лишь случайности.

Однажды, сидя у костра, он вдруг понял: он вычислил маршрут каравана контрабандистов, который они встретили три дня назад, просто проанализировав направление ветра, глубину следов на песке и время суток. Не по следам их уже к тому времени почти занесло. По логике движения в условиях пустыни.

-Вижу ты делаешь успехи - заметил Элиах, наблюдая за его сосредоточенным лицом.

- Но не забывай, что ментат без этики, это обычный монстр. Твои способности должны служить жизни, а не разрушению. Иначе ты станешь хуже любого харконнена.

Так и проходило их путешествие. Амелал учился, внимал наставнику, слушал пустыню и ее обитателей, расширял свой кругозор. Но вскоре произошло то, что внесло еще один слой в мировоззрении молодого фримена.

Это случилось на юго-восточной границе Великой Низины, у подножия скал, которые местные называли, спиной Ифхата. Они с учителем нашли временное убежище в небольшой пещере, которую, судя по следам, не посещали годами.

Пещера была неглубокой, но странной, ее стены были неестественными, и их сформировали явно не фримены, это была другая технология. Они были как будто обожженными, оплавленными, словно здесь когда-то работал мощный источник тепла. Или оружие. Эту страность заметил не только юноша, но и старый ментат.

Элиах, осматривая стены, вдруг резко встрепенулся.

- Амелал- сказал он тихо - посмотри на этот символ.

На стене, почти стертый временем и копотью, был вырезан знак. Не фрименский. Не харконненский. Это было похоже на диск, пересеченный молнией. Узнование пришло не сразу, но пришло. Это был старый, запрещенный символ времен Джихада. Символ того, против кого, а точнее чего восстало человечество.

-Мыслящие машины - выдохнул Амелал.

- Все верно, вижу мои уроки истории не пропали даром, но вижу ты еще усвоил не все. Это не просто забытый проклятый символ - Элиах провел пальцем по углублениям.

-Это указатель. Обрати внимание, как вырезано? Глубже с одной стороны. Это направление. Кто-то, очень давно, отметил путь. К чему?

Они исследовали пещеру дальше. В глубине, за обвалом, который они с трудом разобрали, обнаружилась герметичная дверь, ее не тронуло время и суровые климатические условия планеты. Металл отражал свет так, как будто только вчера вышел из формовочного цеха. Явно не фрименской работы слишком правильные углы, слишком гладкие формы, не тронутые ржавчиной. На двери была панель,не механическая, а сенсорная, с едва заметным свечением.

- Она все еще работает- изумленно сказал Элиах.- Даже спустя тысячелетия все еще несет в себе рабочую функцию.

- Что там за ней? - бросил в пространство Амелал, не ожидая услышать ответа.

- Я не знаю. Но... -Элиах замялся, и Амелал впервые увидел в глазах старого ментата нечто похожее на страх - есть старые легенды среди самых древних ситчей. Легенды о Хранилищах Мудрости, которые спрятали первые фримены, когда Батлерианский Джихад выжег мыслящие машины с лиц планет. Говорят, они не все уничтожили. Некоторые заперли. Спрятали в надежде, что когда-нибудь, когда опасность минует, человечество сможет использовать их снова, с умом, поставить себе на службу.

-Использовать мыслящие машины? = Амелал почувствовал, как мурашки бегут по спине. Это было ересью даже для практиков. Это было табу, наложенное на табу.

-Знание не может быть вечным врагом - тихо пробормотал Элиах словно оправдываясь перед учеником. — Страх да. Невежество да. Но знание? Оно просто инструмент. Вопрос в том, чьим рукам он попадет.

Он повернулся к Амелалу.

- Я не знаю, как открыть эту дверь. И не уверен, что нужно открывать сейчас. Но... запомни это место, Амелал. Запомни координаты, запомни символ, запомни ощущение. Может быть, однажды, когда буря начнется, ключ к выживанию будет лежать не в песке, а за этой дверью. В технологиях, которые твои предки сочли слишком опасными для своего времени. Но наше время... возможно, еще опаснее.

Они не стали задерживаться там. Но все оставшееся время, пока они не покинули то место Амелал чувствовал на себе невидимый взгляд, не человека, не червя, а чего-то спящего глубоко под скалами, за герметичной дверью, ждущего своего часа. Что там было? Оружие? Знания? Или новый вид рабства, замаскированный под спасение?

Он не знал. Но он ощущал всем совим естеством, что теперь у него есть еще один вариант. И когда придет время, он вернется сюда. С отцом. С Литэмом. С теми, кому доверяет. И они решат, стоит ли будить спящего демона, чтобы сразить другого.

Путешествие продолжалось. Впереди были другие ситчи, другие уроки, другие тайны. Но эта тайна древняя, запретная, пульсирующая слабым светом сенсорной панели в глубине оплавленной пещеры осталась с ним навсегда.

Глава 10. За стеной песка.

После неожиданного открытия Амелал вместе с Элиахом направились дальше в сторону южного полушария. Многие пришлые, кто столетиями прилетал на Аракис и пытался диктовать на планете свои условия, не подозревали, что за поясом бурь тоже жили фримены. Даже нынешнии правители в лице Харконенов пологали, что юг не обитаем, но именно там за много километровыми песчаными бурями простиралась земля откуда фримены и начали свое распространение по Дюне изначально. Но что именно учитель хотел показать ученику в том суровом краю?

Да, быт и сами фримены отличались от всех групп севера, даже от тех же ортодоксов, но отличались не слишком сильно. В тех местах Элиах хотел показать Амелалу саму историю фрименов, дать прикоснутся к святыням его народа. Возможно еще больше легализовать и упрочить положение Белой звезды среди всех правоверных. А может быть в этом была и еще какая то неясная юноше цель. К сожалению, хоть он и достиг некоторых успехов в ментатских умениях, до учителя, и глубины его разума ему было еще далеко.

Приближаясь к предку всех бурь, два спутника вышли на заставу стражей переправы. Тут стоить пояснить, кем были эти люди. Многие из них выходили из племен юга, и служили одновременно связующим звеном между двумя полушариями, курьерами, проводниками, и стражами. Как нетрудно было догадаться эти люди в большинстве своем были ортодоксами, однако близость к цивилизации немного смягчила их нрав. Но хоть они и терпимо отнеслись к двум путникам, а также согласились переправить их на другую сторону бури, старший из них, следящий за порядком среди них, потребовал от них пройти обряд очищения. Очищения, от скверны севера. Элиах предупреждал ученика, что подобное возможно. Хоть сам ритуал и был весьма утомителен физически и ментально, для пары людей владеющих навыками ментатов, а также регулярно принимающих пряность для укрепления организма, не был чем то запредельным.

Амелал не сильно переживал за себя и прохождение испытания. Беспокойство у него вызывал Элиах. Все же хоть спайс и улучшал здоровье, но преклонный возраст мужчины мог сыграть с ним злую шутку. Юноша смог немного успокоить свой разум только тогда, когда, учитель поделился с ним, что подобный ритуал далеко не первый в его практике, и за его жизнь можно не переживать. Так же учитель рассказал немного подробнее о том, что их ожидает.

- Двадцать два часа в безмолвии, или как сами южане называют эту практику, Ас-Самт.- неспешно рассказывал Элиах.

-Погребённый остаётся под слоем песка ровно один полный цикл, от заката до следующего заката. В это время он не может двигаться. Любое дрожание песка, это приглашение для Червя. А мы ведь не хотим, чтобы наш путь закончился в желудке Шай хулуда?- задал риторический вопрос учитель. Впрочем не дожидаясь ответа от своего ученика, он продолжил свой рассказ.

-Южные ортодоксы считают, что без движения, тело перестаёт производить, солёный пот желаний, и песок вытягивает из человека всё греховное и нечистое.

- В целом звучит не так уж и сложно.- заметил Амелал. Хоть он и не проходил подобное испытание, но часами находится без движения ему не привыкать. Подобные навыки он культивировал в себе давно сам, считая их неотъемлемой частью пути фримена воина. На комментарий юноши Элиах лишь коротко усмехнулся, обозначая тем самым ошибку ученика. Заметив недовольство в глазах собеседника, он неспешно пояснил свою реакцию.

- Это было бы так, будь это воинским упражнением, и не будь ты погребен под слоем песка. - Дальше Элиах расписал ощущение человека проходящего этот ритуал.

-В первые восемь часов, Жар и жажда заставляют мозг начать галлюцинировать. Зачастую человек видит свою прошлую жизнь в виде капель воды, каждая из которых испаряется. Некоторых это так потрясает, что они пытаются выбраться из под песка, я ем самым привлекая к себе песчаного владыку.- взяв небольшую паузу, и убедившись, что ученик слышит его наставления он продолжил.

- В последующие восемь часов у проходящего Ас—Самт наступает сухая слепота. Глаза под веками перестают искать и стремится к свету. Фримены верят, что в этот момент душа покидает тело, чтобы сразиться с собственной тенью в Залах Мёртвых. Разумеется это лишь суеверие, и это элементарная реакция мозга на происходящее.

- И наконец самый опасный отрезок наступает в последние шесть часов. Песок начинает сжиматься вокруг грудной клетки. Это называется объятиями матери. Именно на этом этапе многие забываются, сдаются, и начинают рефлекторно двигаться, тем самым пытаясь дать грудной клетке лишнее пространство для вдоха. - увидев понимание на лице ученика, учитель остался доволен произведенным эффектом.

- Но как понимаю это не все?- зная нрав своего народа, Амелал был уверен, что и на заключительном этапе были свои тонкости.-

- Да ты прав, это не все. Если испытуемый выживает, то немаловажно не провалить очищение при извлечение из под слоя песка. - довольный проницательностью Амелала, Элиах приступил к пояснению тонкостей завершающего этапа.

-Ортодоксы называют это термином, воскрешение, или первым вздохом.

Ровно через сутки прибывают два надсмотрщика за ритуалом. Они не откапывают человека руками, они вырезают песок медными ножами, чтобы не нарушить электромагнитное поле очищения, а если говорить начистоту не привлечь червя.

Когда лицо проходящего ритуал освобождается от песка , в рот очищаемому капают ровно три капли воды.

Важное правило, ни в коем случае не растрачивать воду тела. Если погребённый плачет, выделяет влагу из глаз, или пытается пить жадно очищение считается провалившимся. Такого человека оставляют в песке навсегда. Если же он спокойно принимает воду и произносит, Би-Ла Кайфа, (Я принял это без сомнений) он чист и ему открывается дорога на юг, и дается разрешение на посещение святынь фрименского народа.

Ритуал прошёл без происшествий. Ощущение я под песком были весьма похожи на то, как все описывал учитель, однако это не стало проблемой для юноши. Повлияло ли на это молодое тело Амелала, выработанная дисциплина воина, тренированный мозг ментата, или же принятый заранее спайс, наш герой не знал. Самое главное, что он справился, впрочем как и Элиах. После завершения ритуала им было дано разрешение пройти через пояс бурь.

Переход через пояс занял три дня. Три дня ада.

Ветер здесь не затихал никогда. Он дул не с одной стороны, а со всех сразу, закручиваясь в бешеные воронки, поднимая песок так, что небо и земля сливались в одно серо-золотое марево. Фильтрационная система работала на пределе, но песок все равно проникал повсюду в уши, в глаза, под плащи, скрипел на зубах, царапал горло.

-Не отвлекайся! -кричал Элиах, его голос был едва слышен в реве стихии.

- Если отвлечешся, и свалился со спины червя песок похоронит тебя заживо! Держись крепче!

И Амелал держался, согнувшись, прикрывая лицо рукой, и пытался не свалится с плоских спинных пластин червя. Три дня, три адских дня, и они преодолели ещё одно испытание на своём пути.

Когда они вышли на другую сторону, когда ветер внезапно стих и небо прояснилось, Амелал понял, что стал другим. Пояс бурь был не препятствием. Это был своеобразный экзамен. И он его сдал, в очередной раз доказав самому себе, что все делает правильно.

-Теперь ты понял - сказал проводник ортодокс, глядя на него с новым, едва заметным уважением. -Пустыня не спрашивает, кто ты. Она требует, чтобы ты стал ею. Не стал, значит смерть.

Так началось паломничество Амелал на юге. Первая точка где они задержались ожидала их почти на самом выходе из пояса бурь.

Долина, куда они попали, была похожа на лунный пейзаж, черные скалы, белый песок, и ни одного следа жизни, кроме редких, почти черных кустов, цепляющихся корнями за камни. Но посреди долины возвышалось нечто, отчего у Амелала перехватило дыхание.

Это был просто монументальных размеров костяк Шаи-Хулуда.

Не отдельные сегменты, не куски брони, а целый скелет червя, выбеленный до неестественной белизны песком и солнцем, такой огромный, что, казалось, он принадлежал существу, которое жило еще до того, как люди впервые ступили на Арракис. Кости казалось уходили в небо, образуя арки и своды, похожие на собор. Внутри этого естественного храма воздух был неподвижен и пах спайсом так сильно, что кружилась голова.

-Это Храм первого Отца - тихо сказал проводник.

-Здесь, по легенде, Шаи-Хулуд впервые выдохнул меланж. Здесь наши предки заключили первый союз с Пустыней. Сюда мы приходим, чтобы вспомнить, кто мы есть.

Ортодоксы разрешили им остаться на ночь, но не внутри скелета это право было только для посвященных, а у самого его подножия.

Ночью Амелал сидел, прислонившись к огромному ребру, и слушал. Ветер, проходя сквозь кости, издавал странные, поющие звуки, низкие, глубокие, похожие на голос сотни виолончелей. Это не было воем или плачем. Это было будто само дыхание Дюны, медленное, ритмичное, как у спящего гиганта.

-Они правы в одном- сказал Элиах, заметив состояние учен ка.

- Юг помнит гораздо лучше, чем север. Эти люди сохранили память о величии Пустыни. Память о том, о чем твои соплеменники почти забыли в своей прагматичной суете. Не думай я не критикую ваш стиль жизни, просто смотрю на все это со стороны, чему тебе так же стоит продолжить учится.- поспешил пояснить Элиах. Амелал же не подался на эту провокацию, всем своим видом показывая лишь сосредоточенное внимание. Убедившись, что его маленькая подколка не сработала, старик продолжил развивать мысль.

-Но беда ортодоксов в том, что они хотят законсервировать это величие, сделать его неподвижным, как этот скелет. Они поклоняются мертвому, забывая, что настоящий Шаи-Хулуд жив и движется под песками.

Амелал кивнул, тем самым соглашаясь с этим выводом. Он чувствовал это, разницу между культом и жизнью. Ортодоксы превратили Пустыню в музей. Практики в ресурс. И только те, кто сочетал и то, и другое, сохраняя трепет и одновременно используя дар, могли выжить в грядущей буре.

На следующее утро они продолжили путь. За все время путешествия по югу ученик и учитель посетили еще две святыни ортодоксов:

Колодец Слез, глубокую расщелину, где, по преданию, плакала первая фрименка, оплакивая сына, съеденного червем, и вода ее слез превратилась в источник, до сих пор дававший несколько литров живительной влаги в день.

Что примечательно вода в этом источнике была чуть солоноватая, что видимо и послужило основанием для легенды.

Второй же святыней был Камень Завета, огромный валун, покрытый тысячами рун, вырезанных поколениями паломников, с именами тех, кто прошел Испытание Водой и вернулся к Пустыне.

Каждое из этих святых мест было пропитано болью и верой. Амелал чувствовал это кожей, ноздрями, каждой клеткой. Он все глубже стал понимать, почему южане так опасны. Их вера была не просто догмой. Это была кровь, пролитая за тысячелетия. Это была память, выжженная в камне и костях. Эту веру нельзя было победить логикой или силой. Ее можно было только превзойти еще большей догматичностью, еще одной легендой, или же предложив нечто большее, чем просто сохранение прошлого. Однако последний вариант был самым трудным.

Кроме тех святых мест, что они посетили на юге ещё было много знаковых для паломников святынь, однако Элиах решил, что и того, что он показал достаточно для урока, который он хотел преподать своему ученику. Покидая эти суровые места, он завел очередной подводящий итог разговор.

-Теперь ты видел их сердце- сказал Элиах, когда они покидали южные земли. - Что скажешь?

-Они подобны застывшему вулканическому камню - ответил Амелал после долгого молчания.

-Внутри них все еще есть жар, но он не может вырваться наружу, потому что их форма слишком жесткая. Если ударить по ним правильно, они рассыплются. Но если ошибиться обожгутся те, кто рядом.

- Хорошая метафора - одобрил Элиах.

-Твой ум становится острее. Но не стоит забывать, лава, которая не вырывается наружу, может копить давление веками. И однажды... - он не закончил, но Амелал понял, что хотел сказать учитель, впрочем он был вновь был согласен с его выводами.

После южных святынь путешествие понесло их на северо-запад, к сердцу харконненской власти, городу Аракину. Это был риск. Фримены, появившиеся в городе без крайней нужды, рисковали быть опознанными, схваченными, проданными в рабство. Но Элиах настаивал.

-Чтобы понять врага - наставлял он юношу - нужно увидеть его дом. Даже если этот дом клоака.

Пара из старика и молодого парня вошли в город не как фримены, а как торговцы из удаленных поселений, подобное не вызывало подозрений,сотни а иногда и тысячи подобных им стекались в столицу Дюны каждый день. Элиах имел старые связи среди контрабандистов, которые обеспечили им поддельные документы и скромное жилье на окраине, в квартале, где ютились сезонные рабочие и мелкие менялы.

Аракин оказался чудовищем из имперского бетона и стали. Высокие стены защищали от бурь, но внутри царила другая буря, буря из отчаяния, жадности, и страха.

Воздух был тяжелым от запаха пряностей, спайс фильтровался, обогащался, и фасовали на фабриках круглосуточно. Так же казалось весь город был пропитан запахом соли и нечистот. Вода здесь стоила бешеных денег, и простые люди экономили каждую каплю, но не с ритуальным благоговением фрименов, а с тупой, животной нуждой.

Улицы были полны, харконненскими солдатами в черной форме, высокомерными жестокими купцами, гильдейскими служащими в дорогих, но функциональных костюмах, бандитами всех мастей, контрабандистами с затравленными глазами, рабами в рваных тряпках, с выжженными на лбах клеймами, и обычными горожанами с серыми, усталыми, потерявшими надежду лицами.

-Посмотри на всех них- тихо сказал Элиах, когда они сидели в захудалой таверне, потягивая подогретый, но отвратительный на вкус заменитель кофе.

- Они все живут на спайсе, но никогда не видели настоящей пустыни. Они дышат меланжем, но их глаза обычные, голубые, но в них нет искры ибада. Они паразиты на теле Арракиса. И они же его самая большая слабость.

Амелал смотрел. Он видел не просто толпу. Он видел очередную систему. Сложную во всем своем разнообразии, гнилую до самых корней, но при этом ещё поразительно устойчивую. Харконнены правили через страх и зависимость. Гильдия через монополию на транспортировку. Контрабандисты через щели в этой системе. А простые люди просто выживали любой ценой.

Однажды, бродя по рынку вместе с наставником, он наткнулся на сцену, которая осталась с ним навсегда. Харконненский солдат избивал старого торговца, который не смог вовремя заплатить дань. Люди вокруг смотрели и отворачивались. Никто не вмешался. Никто даже не задержал взгляд.

- Это не трусость - шепнул Элиах, заметив что то на его лицо.

- Жизнь в этом городе построена так, что любое проявление солидарности карается смертью не только для того, кто проявил, но и для его семьи. Харконнены мастера создавать из людей стадо. И стадо боится пастуха больше, чем волка.

Амелал вспомнил Афганистан. Там тоже были такие люди, сломленные войной, потерявшие веру в возможность сопротивления. Но там были и те, кто боролся. Здесь, в Аракине, сопротивление тлело где-то глубоко под землей, в канализационных коллекторах и заброшенных складах, где собирались отчаянные и безумные. Однако эти угли хоть и были спрятаны глубоко под песком, их можно будет раздуть. Это стоило обдумать. Впоследствии Амелал видел много подобных сцен, но ни одна не трогала его как та первая.

Жизнь в Аракине была невыносима для фримена, привыкшего к чистоте пустыни. Амелал постоянно чувствовал себя грязным, задыхающимся, окруженным чужими запахами и чужими мыслями. И хоть пряность здесь был везде в воздухе, в еде, в воде. Но это был испорченный спайс, смешанный с примесями, разбавленный, оскверненный химией.

Впрочем для личного потребления, у него был ещё достаточный запас.

Они жили в крошечной комнатушке без окон, с одной кроватью на двоих и общей уборной в конце коридора. Плащи-накопители пришлось спрятать в городе они были бы слишком заметны. Вместо них тела прикрывали дешевые синтетические робы. Вместо верного криса маленький тупой нож, который Амелал ненавидел каждую секунду.

Питались они тем, что местные продавали на рынке, пресные лепешки, жидкая похлебка из бобов, иногда кусок жесткого, безвкусного мяса неизвестного происхождения. Вода была дорогой, но Элиах нашел способ получать ее по чуть-чуть от старьевщика, который тайком поддерживал связи с пустынными торговцами.

-Терпи- постоянно говорил Элиах, видя его страдания и закипающую кровь. - Это тоже важный урок для тебя. Ты должен знать, что такое жить как раб в собственном доме, чтобы потом не строить мир, где такое возможно. Боль лучший учитель.

Где то в глубине души Амелал понимал все резоны, его структурированный разум все осознавал, но несмотря на все это раздражение и гнев порой были нестерпим. Однако эти вспышки удавалось гасить не только ментатскими упражнениями, но и банальной бытовухой. Сам быт юноши и старца был весьма прост и непритязателен.

Днем они работали, Элиах как мелкий счетовод у одного из контрабандистов, Амелал как посыльный, бегающий по городу с записками и мелкими товарами. Это давало им возможность не только быть вне подозрений, но и слушать. Слушать сплетни, слухи, обрывки разговоров. О перемещении войск. О прибытии новых партий спайса. О столкновениях в пустыне. О растущем недовольстве среди горожан. О таинственном пророке на юге, о котором шептались даже здесь.

По ночам, когда город затихал, Амелал тренировался. Но не бою, банально негде было это делать. А в ментатских упражнениях. Он анализировал услышанное за день, выстраивал связи, искал паттерны, строил вероятностные модели. Карта влияния в его голове росла, обрастая новыми деталями. Он начал видеть, как связаны контрабандистские тропы с харконненскими патрулями, как перемещения Гильдии влияют на цены на рынке, как слухи о южном пророке меняют настроения в городе.

Однажды вечером, сидя на крыше их доходного дома, глядя на огни Аракина, он вдруг весьма четко увидел это, не как абстракцию, а как живую, дышащую карту. Карты города, во всем подробном многообразие.

-Они не выиграют- сказал он вслух, больше самому себе. Не обращая это утверждение к кому то конкретному.

- Кто? - тут же спросил Элиах, сидевший рядом.

- Харконнены. Их система слишком жесткая. Она держится на страхе, а страх имеет свойство иссякать, когда появляется хоть малейшая альтернатива. Если кто-то предложит этим людям ,этим отчаявшимся, сломленным, но живым людям надежду, они восстанут. И вся их хваленая машина подавления рухнет, как карточный домик.

- Ты говоришь о Поле Атрейдесе? -тихо спросил Элиах.

-Не только. - решил уточнить Амелал, покачав головой.

-Пол, это возможная искра. Но искра не зажжет костер, если вокруг сырые дрова. К тому же, я не хочу отдавать свой народ ему на растерзание. Он возьмёт все, заберет нашу воду, и даст нам лишь очередной диктат. Надежда? Нет, лишь мираж в пустыне, вот что он предложит.

Элиах долго молчал, потом положил руку на плечо Амелала.

-Ты меняешься, мальчик. Я не до конца уверен, к добру это или к худу, однако по крайней мере это движение вперёд.

В ту ночь Амелалу приснился сон. Он стоял на вершине огромной дюны, а внизу, насколько хватало глаз, простирался не песок, а море людей, горожан, фрименов, солдат, рабов. Все они смотрели на него. И в их глазах был не страх, а вопрос. А он не знал, что ответить.

Он проснулся с тяжестью на сердце. Белая прядь волос, выбившаяся из-под тюрбана, светилась в тусклом свете уличного фонаря. Путеводная звезда. Или бремя. Время покажет.

На следующий день они покинули Аракин. Их путешествие подходило к концу, но Амелал чувствовал то, что он увидел и узнал за эти месяцы, останется с ним навсегда. Карта его мира стала объемнее, сложнее, страшнее. На ней появились новые пути и возможности. Он был готов возвращаться в ситч. Не как мальчик, вернувшийся домой. А как посланник, несущий своему народу знание о враге, о союзниках, о слабых местах и скрытых путях. И о древней тайне, спящей за герметичной дверью в скалах, которая, возможно, была ключом ко всему.