Песок Гарамантиды

Глава 1

За пятнадцать дней до мартовских календ, в консульство Гонория в тринадцатый раз и Феодосия в десятый раз. (15 февраля 422 года н. э.)

На Палатине сегодня не протолкнуться. У пещеры Луперкал, той самой, где, по преданию, волчица нашла Ромула с Ремом, уже принесли в жертву козла и собаку. Знатные юноши из коллегий Фабианов и Квинктилиев, голые, если не считать ремней из свежесодранной козьей шкуры, мазали лбы кровью жертвенного ножа, а после стирали её шерстью, вымоченной в молоке. Они громко смеялись, ведь Луперкалии — это радость. Этот праздник несет урожай, плодородие и очищение.

— Дорогу! Дорогу луперкам! — орал какой-то толстяк, расчищая путь локтями.

Из пещеры выбежала ватага молодых сенаторов, размахивающих февруальными плётками (1). Толпа взревела и подалась вперёд. Женщины выстраивались вдоль их пути и подставляли под удары ладони и плечи. Молодые, старые, рабыни, свободные, всё равно. Кто-то принимал удар с визгом, кто-то с достоинством, а кто и хохоча в голос.

— Меня!

— Меня!

— Меня ударь! Легких родов хочу!

Громче всех визжала Фауста, с помощью Марка, Прима и его братьев вылезшая в первый ряд. Ее окружили плотным кольцом. Не приведи бог, ударят или толкнут. Фауста забеременела сразу же, ей к лету рожать. Девчонка, которой шел пятнадцатый год, кричала, поминутно крестилась и жадно тянула руки, мечтая получить удар ремня из теплой, еще пахнувшей кровью козлиной шкуры.

— Меня, господин, меня!

Она так горячо умоляла, что голый юноша с изысканной прической хлестнул ее плеткой. Перемазанные кровью жрецы-луперки бежали через людское море, хохоча и рассыпая удары налево и направо. Они обегут Палатин и вернутся к пещере. Так делали со времен Ромула, именно поэтому Рим и стоит неколебимо. Ни один, даже самый набожный император не смел запретить любимый народом праздник. Да и папы на этом не настаивали. Поклонение идолам есть? Нет. Значит, и беспокоиться не о чем. Это всего лишь еще одно зрелище, вроде театра. Голоса особенно набожных христиан тонули в воплях разгоряченной толпы. Власти не спешили. Не приведи бог после запрета Луперкалий случится неурожай. Да разъяренные люди разорвут их голыми руками.

Марк с Примом вытащили счастливую Фаусту из толпы и повели домой. Лицо юной женщины сияло счастьем. Теперь-то она родит легко, не как Лета, которая пролежала две недели, произведя на свет юного Тита.

— Марк, — толкнула она брата. — А ты зачем велел сестре лежать и лед держать на животе? Лед ведь немыслимых денег стоит. А ей его каждый день привозили. Правда, зачем?

— Она чуть кровью в родах не истекла, — нахмурился Марк. — Если бы встала, кровотечение открылось. Лед заставляет матку сжиматься, и кровь останавливается.

— Да ты откуда знаешь такое? — ахнула Фауста, уставясь на брата изумленным взглядом. — Тебе ученый лекарь сказал, да?

— Лекарь, — подтвердил Марк. — Самый ученый, из Александрии.

Звонкий голос колокола Латеранской базилики остановил толпу. Войлочные колпаки слетели с голов, и люди начали истово крестить лбы, бормоча молитвы. Веселому Латерану вторил густой бас святого Климента. Это второй колокол, отлитый в мастерской Марка, и теперь папа всерьез раздумывался о постройке колокольни. Сейчас колокола висят у дверей на деревянной перекладине.

— На службу надо сходить, милая.

Прим потянул перемазанную в козлиной крови Фаусту к церкви. Он специально отпросился сегодня, чтобы жена получила благословение луперков. Отец Исидор отнесся с пониманием. Многие пресвитеры Луперкалии осуждают, но ведь все бабы легких родов хотят. Удар февральского ремня для этого — самое верное дело.

Марк попрощался с сестрой и зятем и пошел на службу. Бывший куратор Афраний, а ныне диспенсатор вспомоществования бедным повел дела железной рукой. А Марк… Марк получил невнятное звание папского легата. Он теперь посланник, облекаемый ровно той властью, что требовалось для какого-нибудь дела. У него есть мандат с печатью епископа, и с ним он почти неуязвим. Марк не в обиде на невысокий чин, и на то у него имелось целых две причины. Первая: по весне все равно плыть в Африку. И вторая: ему как платили три дюжины золотых в год, так и платят. И устройство новых монастырей тоже оставили на нем, как и все виллы Лация, которые он обихаживал одну за другой. Где менял управляющих, где пугал, а где, если тот был толков, но жаден, попросту покупал.

Марк быстрым шагом дошел до Спуска Скаура, но остановился в задумчивости и пошел в противоположном направлении. Ему на Марсово поле. Там, у портика Октавии — самый большой «хлебный дом». И самый проблемный. Многолетние злоупотребления не вывести указом епископа. Десятки нотариев и весовщиков-менсоров кормились с должностей поколениями. Они не собирались сдавать позиции, устраивая саботаж и распуская сплетни. Система анноны работает столетия, и других нотариев и менсоров в Риме попросту нет. Потому-то и не гнали всех поганой метлой, обходясь пока что контролем и точечным вразумлением.

Марк протолкался через злобно орущую толпу. Здесь уже забыли о празднике. Униженные люди стояли в очереди к надутому спесью нотарию, рядом с которым скучал посланник районной диаконии.

— Тессера недействительна, — заявил нотарий, сверяясь с толстой книгой.

— Да как недействительна? — в голос завыл крепкий мужик с натруженными руками. Его хитон в разноцветных пятнах. Красильщик, видимо. — Я всегда был в списке!

— Да, ты был в списке, — не стал спорить нотарий и повернул голову в сторону клевавшего носом дьякона. Тот вышел из дремы, взглянул в книгу и заявил:

— Да, недействительна твоя тессера. Ты где ее взял? Купил? Мы подняли старые таблицы. Не было там тебя. Иди к магистру своего вика и к дьякону титула. Эти люди проверят твою семью. Если скажут, что у тебя работы нет или детей уж очень много, то попадешь в список диаконии. Там будешь марциану и хлеб получать.

— Так он же мне эту тессеру и продал! — завопил красильщик, тыча в нотария.

— А ну, вон пошел, негодяй! — заорал в ответ писец анноны. — Не то в суд тебя отведу. Там свои слова повторишь! Я с тебя за урон чести такой штраф потребую, что не обрадуешься!

Красильщик ушел, поливая бранью все власти, какие только есть на свете, а на его место встал тощий старик с трясущимися руками.

— Проходи на выдачу, — почти не глядя, сказал нотарий, и тот побрел получать свой паек, стуча посохом.

Люди пошли один за другим. Они плакали, кланялись, умоляли…

— Вдова? На выдачу!

— Семеро детей! Есть в списке. Дьякон ходатайствовал. Иди получай.

— Недействительна! К своему дьякону иди. Так ты эллин? К причастию не ходишь? Тогда проваливай. Не положено.

Марк, закусив губу, смотрел, как на его глазах ломаются людские судьбы. В Риме есть бездельники, но их немного. Чаще паек получали простые работяги, для которых он был немалым подспорьем. Немного оказалось и тех, кому этот хлеб погоды не делал. Они поворчали, да и махнули рукой. Даже Зоя, которая кормилась с тессеры, украденной у мертвой старухи, вылетела из списка. Как ни голосила она, как ни просили за мать сыновья, Марк открестился от всего. Сказал, что больше не распоряжается выдачей хлеба. А ведь просители шли день и ночь. Их разбрасывал Секунд, посылая кого в диаконию, а кого и лесом. Марк бы так не смог.

— Ну, Афраний, ну помог, — бормотал Марк, глядя, как иной отец семейства уходит прочь несолоно хлебавши. — Ведь даже от такой сволочи, как ты, польза есть. Я бы уже в петлю полез, хоть и сам все это затеял.

Гомонящие толпы народа напоминали катящихся по улицам ежей. Что ни слово — нож острый, что ни взгляд — гуннская стрела. Злы люди. Осаждают приходы и магистров своих кварталов. Они просили хлеба… хлеба… хлеба…

Марк вздохнул и пошел в коллегию. Там сегодня ежемесячный пир мастеров. Его туда позвали. Ведь как никак, он по роду своему пекарь, да и важные вопросы у совета к нему имелись.

— Здравствуйте, почтенные!

Марк обошел всех и обнял. Поцеловал отца и Курция, свекра Леты, коротко поклонился магистру Либерию. Тот вышел из-за стола и тоже расцеловал его. Любят тут Марка. Потому как нужен.

— С глазу на глаз, — шепнул Марк, и магистр понятливо закрыл глаза.

Когда мастера разошлись, Марк достал из сумы стеклянную флягу и налил в два кубка на палец. Либерий одобрительно пошевелил носом и бросил в себя непривычно крепкое пойло.

— Ох, хорошо-о, — просипел он. — Огнем горит, а потом хорошо.

— Чего звал, почтенный? — сказал Марк, выпив свое.

— Сколько тессер в этом году забрать думаете? — прямо спросил Либерий.

— Тысяч пять, — признался Марк. — Больше не выйдет пока. Как бы мятеж не начался. Из них три тысячи — это тессеры самой епархии. Их завещали и как приношение отдавали в церкви. Зато новой больше ни одной не дадим. И по наследству они не перейдут. Помер, значит, помер.

— Это еще ничего, — побарабанил пальцами Либерий. — А что дальше будет? Мастера боятся без работы остаться. А ну как побегут людишки из Рима?

— А чего боятся? — задорно подмигнул Марк. — Можно будет их из коллегии отпустить, раз не нужны. Они же у тебя бегут, стонут, что повинности непомерные. Вот и пусть бросают проклятое ремесло, если не нравится.

— Да что-то мало кто хочет бросать, — хмыкнул вдруг Либерий. — Плачут, стонут, но идти делать гарум никто не спешит. И в красильню не рвутся, и в фуллонику, чтобы в моче по колено стоять, не рвутся тоже. И даже в деревню ехать не желают. Представь, какое чудо.

— Думаю, это неизбежно, почтенный, — признался Марк. — Кто без раздач жить не сможет, или подохнет, или в разбой ударится, или из города уйдет. Дияконии малую часть кормить будут. Только тех, кто трудиться не может, или у кого уж очень детей много.

— Ты же понимаешь, Марк, — вздохнул Либерий, — что люди вокруг не слепы и не глухи. Они все видят. Если десятая часть народу из Города уйдет, то и десятая часть пекарей уйдет тоже. А куда? Или разоряться нам? Закон не велит печи тушить. Мы к анноне приписаны.

— Я услышал тебя, почтенный, — сказал Марк. — Мы будем думать, как поступить. Не забывай, у нас монастыри есть. Пока народ из Рима не спешит бежать. Его даже больше становится. Из одной Испании несколько тысяч пришло.

— Куда дели? — заинтересовался Либерий.

— Часть к диякониям приписали, — вздохнул Марк. — Селян выслали в имения церкви. Малую часть на работу пристроили. Но ее с каждым днем все меньше становится.

— Зато разбойников все больше, — хмуро закончил Либерий. — Ладно, будем смотреть, как оно повернется. Я же сам понимаю, что у императора таких денег нет. Война ведь с вандалами на носу. У меня вот еще какой вопрос, Марк. Надо бы весовщиков проучить. Ну совсем жизни нет…

— Проще простого! — расплылся в улыбке Марк. — Я готов, почтенный магистр. Столько лет этого часа ждал.

***

Когда коту нечего делать, он наводит красоту. Марк, лишенный части обязанностей, поскучал немного, да и создал в папском дворце почетный караул. И теперь его смена, поставленная мимами как небольшое театральное представление, привлекала огромное количество зевак. Ничего особенного. Просто два легионера в пластинчатом доспехе времен Траяна, печатая шаг, исполняли несколько па, меняя своих товарищей у дверей. Для Рима, где строевого шага не знали, а многие солдаты вообще не умели воевать в доспехе (2), зрелище выглядело абсолютно сюрреалистичным. Фигуры легионеров были вполне узнаваемы. Барельефов с ними по всему Риму все еще предостаточно.

Делать такой доспех уже не умели, и Марк кинул клич по всему Риму, пообещав награду. Через неделю ему принесли семейную реликвию двухсотлетней давности, изъеденную ржавчиной, и по ней кузнецы склепали новый образец. Повозились со стальными пластинами и сложной системой ремней, но вскоре старинную конструкцию освоили. Лорику отполировали до сияющего блеска и представили папе. Старичок расчувствовался и дозволил. Оказывается, ему было свойственно некоторое тщеславие. Так у дворца появились две сияющие статуи с копьями, в шлемах, украшенных пышными плюмажами. На ногах — чеканные поножи, на правом боку — гладиус, на левом — нож пугио. Все колюще-режущее великолепие висело на настоящем поясе сingulum militare, прикрывающем пах кокетливым кожаным фартуком с железными заклепками.

Для полноты картины Марк заказал калиги с набойками. Металлический лязг строевого шага вгонял в оторопь непривычных к подобному римлян. Воины императора, шатающиеся в городе, выглядели на фоне этих красавцев убогими оборванцами. Смену проводили каждые два часа, иначе выстоять в торжественной неподвижности караул не мог. До ветра хотел.

В Риме началась ностальгия по старым временам. Языческие семьи сенаторов испытали припадок патриотизма, ведь теперь любой мальчишка был искренне уверен, что во времена Траяна только такие солдаты и были. Кто не верил, мог сходить на одноименный форум и там посмотреть. Они же на колонне изображены.

Марк дождался, когда толпа рассосется, и пошел во дворец. Кивнул караульным и повернул в самый дальний угол, где сидело новое подразделение, созданное им за зиму. Ему дозволили и это. Слишком многое поставлено на кон.

— Здоров!

Марк обнял Галла, взлетевшего из отбросов в немыслимую высь. Латеранская стража невелика. Всего-то три десятка человек. Три отделения-контубернии, три десятника-декана и примикирий-командующий. Это Галл и есть.

— Как парни? — спросил Марк.

— Гоняем, — оскалился Галл. — Мы с братьями их биться учим, а Спурий — правильному строю. Ох и хорошо ты с этими доспехами придумал, старший. У меня от желающих отбоя нет. Уже и денег предлагают, и сестер в постель, и даже жен. Только бы в стражу попасть.

— Не вздумай никого со стороны взять, — напрягся Марк.

— Обижаешь, — Галл и впрямь обиделся. — Только свои, из Субуры. Сегодня контуберния Ахилла у ворот. Да! Плащи пошили.

— На завтра первое дело есть, — скомандовал Марк. — Надо весовщиков за вымя взять. Делай все, как договаривались.

***

Что главное в работе Латеранской стражи? Плащ. Плащи ее воинов черные, как ночь, с белым крестом во всю спину. У деканов — серебряное шитье на плечах, у примикирия — золотое. Оружия вне караула страже не полагалось, ходили с длинными посохами. Шедшая по улице пятерка вызывала у прохожих шок, трепет и долгие, задумчивые взгляды. Как будто стая воронов летела.

Склад Гальбы, что между Тибром и Авентином, самый большой из всех. Сотня помещений, десятки писцов и весовщиков, полтысячи грузчиков. Один этот склад может несколько недель кормить весь Рим, и когда он пустеет, в Городе неизбежно льется кровь.

Очередь из ослов выстраивается здесь еще до рассвета. А сейчас, когда солнце встало, первые телеги с зерном уже поехали в пекарни. Галл бросил взгляд на бледного магистра Либерия, топтавшегося у входа, и тот мотнул подбородком в сторону весовой. Самый ненавистный менсор трудится сегодня. У него и пятнадцатая часть недовеса бывает, и даже десятая иногда.

— Всем стоять! Руки на зытылок! — проорал Галл, зайдя во двор. — Стража апостольского престола! Склады и телеги к осмотру. Нотарий, документы приготовил. Ты! — Галл ткнул пекаря, который только что загрузился. — Тут стоять, перевешивать будем.

— Да по какому праву? — встал бледный нотарий.

— Мандат его святости, — Галл весело оскалился и раскрыл перед носом писца крошечный диптих. — Печать Латеранского дворца видишь?

— Вижу, — проблеял нотарий.

— Меры сюда давайте, — скомандовал Галл. — Куда пошел?

Весовщик, бледнеющий на глазах, сорвался с места и побежал, но был тут же пойман и скручен дюжими парнями. В стражу все больше брали сыновей кузнецов и кожемяк, сильных, как волы. Им весовщик на один зуб.

— У меня клейменая мера, — Галл поставил на стол медное ведро с крестами на боку. — Сейчас проверять будем.

— Я господину куратору сообщить должен, — проблеял писец.

— Да, тащи его сюда, — милостиво кивнул Галл. — При нем проверять будем. Жалобы на вас поступают. Воруете, сволочи.

Начальник склада явился незамедлительно, попытался было наорать, но был в предельно грубой форме послан. Галл заставил засыпать в складскую меру зерно, а потом пересыпал его в ту, что принес с собой.

— Видишь, куратор? — показал он. — На три пальца до положенного недостает. Порченой мерой зерно отпускаете. Менсор с нами пойдет, на суд епископа.

— Я префекту жаловаться буду! — позеленел куратор. — Это беззаконие.

— Жалуйся, почтенный, жалуйся, — Галл благодушно похлопал его по плечу. — Мое дело маленькое. Я вора поймал, начальству сдал. Пусть оно дальше думает. А ты работай, работай. Видишь, люди ждут. Меру я заберу с собой, а ты пока новую принеси.

— Да как ты смеешь так разговаривать со мной! — возмутился куратор.

— Да вот смею, — Галл притянул его к себе за тонкий лен далматики и взглянул в глаза свинцовым взглядом душегуба. — А не нравится, беги в префектуру жаловаться. Или в суд на меня подай. Это больше не твой город, дерьма кусок. Ты этого еще не понял?

1 Februa — ремни, нарезанные из шкуры только что принесённых в жертву козла и собаки. Собственно, от слова februare («очищать») происходит и само название месяца февраля.

2 До времен императора Грациана (убит в 383 г.) пехота воевала в тяжелом вооружении. В описываемое время армия Западного Рима настолько деградировала, что не имела и доли прежней выучки. Учения были редки. Множество пехотинцев в когортах не имели доспеха и не умели в нем сражаться. Некоторые части превратились в личные дружины военачальников. Вегеций считал это одной из причин, почему римлян били варвары.

Глава 2

К возмущению Марка, весовщик отделался поркой, штрафом и церковным покаянием, после чего вернулся к исполнению своих обязанностей. Марк ворвался в кабинет к архидьякону, чтобы выплеснуть гнев, но попал на небольшое производственное совещание.

— Заходи, — кивнул Целестин. — Хотел уж посылать за тобой, да ты сам пришел. Наверное, думаешь, мы тут Сатане продались, раз заведомого вора простили.

— Вроде того, — буркнул Марк, усаживаясь за стол. Он и здесь навел свои порядки. Стол архидьякона теперь Т-образный, для совещаний подходящий как нельзя лучше.

— Достойный Марк украшен множеством добродетелей и талантов, — мягко вступил Афраний. — Но предусмотрительность не входит в их число. Не стоит спешить, Марк.

— Почему? — насупился тот. — Он вор. А вор должен трудиться на рудниках.

— Ты не понимаешь, — вздохнул Целестин. — Афраний, объясни.

— Видишь ли, Марк, — мясистое лицо нового диспенсатора было абсолютно серьезным. — Воровство — традиция давняя и уважаемая. Воруют все. Грузчики, весовщики, нотарии, кураторы… И даже сам префект подворовывает, хоть он и очень богат. Тебе этого не остановить. И мне не остановить. И даже сам непобедимый…

Тут Афраний вовремя прикусил язык и начал истово креститься. Чуть до оскорбления величия не договорился.

— Никому, в общем, не остановить, — поправился он. — Взяточничество и воровство — это не изъян государства, а его суть. Понимаешь?

Проклятье! Как просто. Марк понимал. Еще как понимал. Ведь в прошлой жизни было все то же самое…

— Разве пекари не воруют? — участливо посмотрел на него Афраний.

— Ну-у… — растерялся Марк и покраснел. — А что делать, если тебе зерна недодали, а урок требуют? А если дрова подорожали? Вот и приходится отруби в хлеб совать. И вес поменьше делать.

— И ты думал, я этого не знал? — усмехнулся Афраний. — Я должен был отправить твоего отца на рудники?

— Нам недодали, и мы недодали, — свирепо засопел Марк. — Нельзя испечь хлеб полного веса, если тебе не дали зерна.

— Вот и весовщик так думает, — с понимающей улыбкой кивнул Афраний. — Он ведь такой же раб своих весов, как пекарь — раб печи. Он по своему роду менсор, как и грузчик, и корабел-навикулярий. Он должен отдать долю нотарию, тот — куратору, а уж куратор… Не стану впустую колыхать воздух. Ты и сам все понял. Знаешь, даже богатейшие из сенаторов ропщут, ожидая юбилея правления императора. Их и в прошлый раз ободрали так, что они теперь считают своим долгом подкупить оценщиков земли и сборщиков податей. Они вернули себе всё, что отдали. Просто недоплатили в казну. И ты думаешь, август не знает об этом? Еще как знает. Но не отправлять же знатнейших людей империи на рудники. Так у него подданных и вовсе не останется.

Так вот почему Москву Третьим Римом называют, вздохнул Марк. Ну ни хрена ведь не поменялось. Коррупция — не язва на теле государства, а ее основа. Вытащи этот стержень, и вся вертикаль управления, спаянная страхом наказания и движением потоков награбленного снизу наверх, попросту рассыплется.

— Тогда надо воровать меньше, — хмуро сказал он, стыдясь самого себя.

— Так именно об этом мы и говорим сейчас, — совершенно серьезно кивнул Целестин. — Я предложил тридцатую долю писцам оставлять, а Афраний спорит. Говорит, мало. Нужно двадцатую хотя бы.

— Двадцатая — еще терпимо, — неохотно согласился Марк. — Можно пекарям объяснить. Но десятая… Это уже слишком.

— Про десятую даже речи нет, Марк, — поднял ладонь Афраний. — Это неописуемая наглость. Я тебе еще одну вещь скажу. Если мы уж слишком сильно придавим писцов анноны, они непременно отомстят. Опозорят и церковь, и папу. Август придет в ярость и вернет все к прежним порядкам.

— Поясни, — побледнел Марк.

— Например, возьмут какое-нибудь распоряжение блаженнейшего, — невесело усмехнулся диспенсатор. — Дождутся не слишком удачного, да и выполнят его буква в букву. И в результате корабли в Рим попросту не придут. Как тебе такое?

Итальянская забастовка, с тоской подумал Марк. Не венгерская, не норвежская, и даже не японская. Именно итальянская. И почему я не удивлен?

— Такое уже было, — хмуро подтвердил Целестин. — Почитай, как префект претория Филипп Араб стал августом, и как погиб юный, наивный император Гордиан. Просто корабли с хлебом пошли не туда.

— Я признаю, что был горяч, — сказал Марк. — Святой отец, я не прав. Пусть воруют, но не переходят грань. А я успокою пекарей, если господин диспенсатор угомонит «хлебные дома».

— Я склонен согласиться с Афранием, — заявил Целестин. — Двадцатая часть удовлетворит чиновную братию, но не даст ей чрезмерно нажиться. Люди умирают, Марк, а новых тессер мы выдавать больше не будем. Божьи жернова мелют медленно, но муку дают превосходную (1). Закончим на этом.

А ведь Афраний справляется куда лучше меня, ревниво подумал Марк, шагая в сторону Длинной. Я бы уже наломал дров. Да, навел бы порядок за полгодика, как в Субуре. Да только чиновничество Рима — многоголовая гидра. Всех в отхожей яме не перетопишь. Отрубишь одну голову, она вырастит две. Разве не так проходила борьба с бюрократией в Риме Третьем? Каждая новая попытка приводила только к оглушительному провалу.

***

Децима пила по-женски жеманно, едва пригубляя. Север, напротив, глотал крепкое пойло жадно, умудряясь при этом качать на коленях малютку Марцию. Марк тоже пил понемногу. Запутанный юридический клубок, который долгое время разматывал Виктор, наконец, сдался, показав свету все свои нити.

— Значит, так, — сказал Марк. — Ты, Децима, с точки зрения закона, в этом доме никто. Даже наследовать не можешь, потому что у тебя нет «права трех детей». Родила бы покойному мужу троих, могла бы получить хоть что-то.

— А приданое мое? — вскинулась Децима.

— Только если есть договор, — ответил Марк. — Приданое заберешь. Больше ничего.

— Не понимаю, — голос Децимы задрожал. — Мы вот с Севером хорошо придумали! Ложные похороны Онисиму устроим, в деревню его отправим, и делу конец. Я — единственный наследник сыну. У моего мужа братья были да померли в малолетстве. Больше никого. Пекарню продали бы и уехали прочь. Север не в коллегии, я тоже.

— Ты не наследуешь, — покачал головой Марк. — Императорский фиск все заберет, если Онисим умрет. Заберет и передаст коллегии.

— А я? — обиделась Децима. — За что так со мной? А разве ты не можешь что-то сделать, Марк? Ты ведь пекарь, опекун Онисима перед законом.

— Я вообще ничего сделать не могу, — уверил ее Марк. — Мне запрещено отчуждать имущество или как-то его ухудшать. Даже сделку со мной воспримут, как злоупотребление правом опекуна.

— Ты не можешь… Я не могу, — заплакала Децима. — Хуже рабов живем. Даже своим не владеем. За что с нами так?

— Таков закон, — развел руками Марк. — Твой муж не оставил завещания, Децима. С ним все было бы по-другому. Поэтому выход у нас только один…

— Какой? — Децима подняла на него заплаканные глаза.

— Аренда, — ответил Марк. — Она права Онисима не нарушает. Я, как опекун твоего сына, имею право отдать его имущество третьему лицу на время, с достойной оплатой. Ты, как мать, имеешь право увезти его куда захочешь.

— А через девять лет его призовут исполнять повинность, — всхлипнула Децима.

— За девять лет многое может поменяться, — утешил ее Марк. — Я через пару недель проведу торги. Как раз весовщиков вразумят, наши пекари радоваться будут.

— Какие торги? — одновременно воскликнули Децима и Север.

— Объявим в коллегии, что пекарня сдается, — пояснил Марк. — Кто больше даст, тот и заберет. Осла, телегу, весы, хлебные формы и рабов продадим. На это мы право имеем.

— В Карфаген уедем, — мечтательно улыбнулся Север. — Там так хорошо. Тепло даже зимой. Сады и оливы… Я там людей епископа Августина бил… Ох, как я их бил… Ты бы знала, жена…

— Все бы тебе драться, неугомонный! — скорбно поджала губы Децима. — Хорошо сейчас в Субуре, спокойно. Даже пелагиане не буйствуют.

— Я и говорю, тоска, — согласился Север, подбрасывая на коленях Марцию. — Как Плеяды взойдут, в Карфаген поедем.

— Не поедете, — успокоил его Марк. — Ты едешь в Лептис Магна (2). Язык ливийцев знаешь?

— Знаю, конечно, — растерялся Север. — Я же в Карфагене рос. Разные племена по-своему говорят, но понять можно. А почему Лептис Магна?

— Надо, — ответил Марк.

***

Купец Мирон обжился в Риме вполне. И семья его уже тут прижилась. Жена трещит с кумушками из соседних окон, а дети гоняют камни по мостовой. Его африканский акцент изрядно резал в Субуре ухо, но тут и не такой люд селится. Рим многоголос. Сирийцы, греки и иудеи на каждом шагу. Греки из Салоник и Газы едва понимают друг друга. Слышна латынь испанская, галльская, африканская… Единый Рим разваливается давно, но его громадную тушу никак не растащат стаи гиен-варваров. Он еще держится.

Мирон зашел в таберну на Спуске. Тут его господин принимает просителей. Хозяйка Лета, старший нумерарий, в уголке кормит сына грудью. Старуха Фрина терпеливо ждет рядом. Она унесет малыша, когда госпожа закончит.

Хозяйка Фауста сидит за столом, перебрасывая костяшки на счетах. Перед ней лежат стопки адверсарий, из которых она переписывает цифры в огромный кодекс. Она рассеянно кивнула Мирону и защелкала дальше. Помощник нумерария Дион корпит над журналами-ордерами. Мирон, как узнал эту мудрость, сон потерял. Оказывается, если в две разных таблицы приход и расход занести, ни нуммия не потеряешь. Тоже хозяин Марк придумал.

Секунд, юноша четырнадцати лет, сидит на месте секретаря, охраняя вход в кабинет. Рядом с ним мнется какая-то тетка, и он втолковывает ей, как встать на довольствие в диаконии.

— Хозяин у себя? — спросил Мирон.

— Ждет тебя, — махнул Секунд и вернулся к женщине. — Смотри, почтенная. Видишь этот клочок? Я ходатайство пишу. Ты, мол, вдова с детьми. Бежала из Бетики от буйства вандалов. Идешь с ним к своему магистру вика. Он печать ставит и посылает к дьякону. Если они оба нужным сочтут, определят на довольствие. Но ты баба крепкая, тебя кормить долго не будут. Обживешься, придешь ко мне. Я скажу, где тебе на хлеб заработать.

— Спасибо, добрый господин, — поклонилась вдова. — И тебе, и господину Марку. Буду за вас бога молить.

Мирон закрыл за собой дверь кабинета и поклонился тоже. Он перед хозяином изрядно робел. В том, что африканской торговли касается, Мирон куда лучше разбирался. А вот в остальном… Мальчишкой несмышленым себя чувствовал.

Хозяин Марк показал на стул. Он римлянин без примеси пришлой крови. Невысок, но жилист и весьма силен, как все пекари. Лицо приятное, глаза умные и насмешливые. Волосы вьются, подрезаны надо лбом челкой. Он удивительно молод для той власти, что имеет. Считает цифры так, что Мирон, потомственный купец, только ахает. Ему бы такое разумение.

— Говори, — сказал хозяин. — Два месяца осталось, Мирон. Мы должны приехать так, чтобы все было готово. Ты со своими людьми плывешь через месяц. Мы — с Плеядами. Подготовишь все к нашему приезду.

— Много людей будет, господин? — спросил Мирон.

— Полсотни, — прикинул Марк. — Из епархии делегация пойдет, во главе с дьяконом Львом. С ними слуги и охрана.

— Мало, — отрезал Мирон. — Полсотни только одной стражи нужно. Иначе не вернемся оттуда. И доброй стражи, обученной. Не из босяков с кривыми копьями. Таких ливийцы верблюдами перетопчут.

— Полсотни, — согласно кивнул Марк. — Ты приготовишь к нашему приезду караван. Список потребного товара есть?

— Есть, хозяин, — Мирон с готовностью протянул таблицу.

— Посуда, стекло, железо, — бормотал Марк. — Железо — нет! Запрещено продавать варварам. Ткани синие, красные, пурпурные… Этих немного, хорошо… Украшения… Бронза… Годится.

— Дорого стоить будет, хозяин, — робко произнес Мирон. — Тут под тысячу солидов. Где взять столько. Или у тебя есть?

— Нет, — покачал головой Марк. — Откуда? Но у меня есть свои мастерские, Мирон. Ткани и посуда — мои собственные. Компаньоны подождут. Они за это хороший процент получат, а их семьи получат еду. Они уже согласны.

— А… ну раз так! — просветлел Мирон. — Но я бы все сразу не тащил. Опасно. Нужно устроить склад в Лептис Магна. Удобней места просто нет. Он к Гараме ближе всех. Надежный человек нужен.

— Есть такой, — кивнул Марк. — Вместе с тобой поедет. Ты будешь между Гарамой и Лептис Магна ходить. Он будет отвечать за товар.

— Из Лептис Магна до Гарамы месяц пути, господин, — пояснил Мирон, разложив на столе незатейливый чертеж. — Идем сначала на юг, до крепости Мизда, затем до крепости Маденсия (3). Это на Лимесе. Там заканчиваются владения августа. Оттуда в Гадамес. Это оазис в пустыне. А за ним — самый тяжелый путь. Там совсем воды не будет, до самой Гарамы.

— А дальше? — Марк показал южнее. — Дальше путь известен?

— Гараманты его знают, — уверенно кивнул Мирон. — Я слышал, он занимает еще два месяца. Пески заканчиваются, а за ними начинаются великие травяные равнины. Там нет дорог. Золото тащат откуда-то с запада племена эфиопов. Они торгуют им между собой. А когда они воюют, вся торговля встает.

— Угу, — задумался Марк, и тут хлопнула настежь открывшаяся дверь.

Купец, увидев гостей, втянул голову в плечи. Гладиаторы, личная стража рекса Субуры. Их боятся больше, чем демонов Преисподней. Жутковатые хари расплылись в улыбках. Полезли обниматься. Целуются! Мирон даже вспотел. Великий боже! Неужели они настолько близки?

— Достойные мужи, это Мирон, — показал Марк ну купца. — Он мой актор в Африке. Это Галл, примекирий стражи апостольского престола. Это Ахилл, Купидон и Гектор, деканы. Мирон говорит, трех десятков охраны мало будет. Нужно еще двадцать человек.

— Не успеем выучить, Марк, — засопел Галл. — Побойся ты бога! Из этих за полгода едва людей сделали. Не воинов! Людей!

— Никак? — Марк постучал пальцами по столу.

— Никак, — хором сказали гладиаторы. — Только если им аркбаллисту дать. Из этого дерьма даже слепой козопас выстрелит. Но у нас их всего две, у солдат купили. Это тебе не лук, разрешение понадобится на владение. Нас с таким оружием любой сотник на Лимесе до мослов объест. Да что там Лимес! Уже в порту за горло возьмут.

— Аркбаллисты в Тицине делают, — нахмурился Марк. — Месяц пути в одну сторону (4). Не успеем.

— На складах в Равенне всё есть, — оскалился Купидон. — Я, когда был там, с солдатами пил. В Равенне склады богатые.

— Тогда возьмем, — кивнул довольный Марк. — Если его святость попросит, нам продадут. Равенна куда ближе, чем Тицин.

— Два десятка субармалисов еще нужно, Марк, — напомнил Галл. — Закажи. Иначе не вернутся парни.

— Закажу, — пометил себе Марк. — Сошьем. Я сказал ткачам, чтобы плотнее делали, под железную стрелу. Купидон, первая куртка готова. Ты работу примешь.

— Кто из нас идет, старший? — спросил Галл. — Решил уже?

— Решил, — кивнул Марк. — Со мной Гектор и Ахилл. Ты здесь остаешься, и Купидон с тобой. Он мне, как никак, родня. Зоя обидится, что без мужа оставил.

— Гы-гы, — оскалился гладиатор, и шрамы на его роже задвигались вслед улыбке. — Не подведем, Марк. Коли родня.

— За старшего на районе — хозяин Тит. В делах — хозяйка Лета. Если кто начнет мои порядки рушить, знаете, как поступить.

— Башкой в дерьмо, и делу конец, — понятливо кивнул Галл, и Мирон похолодел.

Значит, правда. Этот улыбчивый парень безжалостно расправляется со своими врагами. А он-то думал, это досужие слухи… Не слухи, значит… Дела-а…

— Если кто из компаньонов начнет голос поднимать, — продолжил Марк, — или выручку зажмет, сначала туда пойдет Секунд, если не поможет — вы. Вразумляете, как пристало добрым христианам, без крови.

— Без крови? Тоже башкой в дерьмо? — не поняли гладиаторы. — Может, не стоит, старший? Мы им ребра пересчитаем, да и будет с них.

— Про это и говорил, — отмахнулся Марк. — Лучше вообще не бить. Людям еще работать. Словами убеждайте грешников.

— Ага, — почесали затылки гладиаторы. — Как скажешь. Можем и словами. Такие слова найдем, что они обгадятся.

Разговор еще около часа. Обсуждали многое. И оружие, и товар, и подготовку людей, и даже паруса кораблей, которые, по мнению хозяина, в нынешнее время стали полным дерьмом. Да, с парусами беда. Тут Мирон может подтвердить. Канаты денег стоят, сложные паруса — еще дороже. А дороже всего — обученные люди, умеющие работать с косыми артемонами и треугольным суппарумом. Общий упадок добрался и до морских перевозок. Купцы удешевляют снасть все больше и больше. Когда-то судно из Александрии могло дойти до Остии дней за двадцать пять, а теперь и пятьдесят в радость. Не могут новые корабли круто к ветру ходить. Все хуже и хуже становится.

Когда гладиаторы ушли, Мирон несмело спросил.

— Скажи, хозяин, а когда я смогу семью забрать? Если поймешь, что я предан тебе. Сам понимаешь, они тут, я там…

— Через год заберешь, — уверенно заявил Марк. — О них тут позаботятся. Только из Оэи переедешь в Лептис Магна. Там к тому времени мой прокуратор уже вполне освоится. Он за твоей семьей присмотрит.

1 «Божьи жернова мелют медленно, но муку дают превосходную» — фраза философа II века н. э. Секста Эмпирика. Позднее превратилась во фразу: «божьи мельницы мелят медленно, но неумолимо».

2 Лептис Магна — огромный, около 50 тыс. человек населения, город в Триполитании. Очень красивый и благоустроенный. Ворота к торговле через Сахару. Взят вандалами только в 442 году, позже разрушен.

3 Крепость Мизда (130 км южнее Триполи) в тексте носит современное название. Ее аутентичное имя неизвестно. Castra Madensia — совр. Гериат-эль-Гарбия расположен в 280 км южнее Триполи. Крайняя точка римской Триполитании.

4 Тицин — совр. Павия. Там находились огромные государственный мастерские по производству луков. Таких мастерских, фабрик на латыни, на Западе было 20. Каждая имела свою специализацию. Например, мечи ковали только в Лукке, Мантуя специализировалась на производстве субарамалисов — стеганых поддоспешников. Верона делала доспехи и щиты. Кремона — только щиты.

Глава 3

Марк снова стоял на коленях, опустив голову. Он ожидал пастырского вразумления посохом, но, к величайшему удивлению, его услышали. Папа и архидьякон Целестин перебрасывались через понурую голову легата короткими деловитыми фразами. Марк даже стал подозревать, что его сегодня не побьют.

— Мысль беспредельно наглая, блаженнейший, — сказал Целестин, — но…

— Что но? — послышался недовольный голос Бонифация. — После дела Апиария (1) в Африке нас считают врагами. Авторитет апостольского престола пошатнулся. Теперь никто не признает права священника на прямую апелляцию к епископу Рима. Покойный Зосима изрядно ошибся, когда ввязался в эту тяжбу.

— Да, ваша святость, — почтительно произнес Целестин. — Африканские священники настаивают на том, что все епископы равны. И епископ Рима, и босоногий деревенский пастырь. Мы ударим их же оружием.

Пронесло, думал Марк. Кажется, бить не будут. В церковных делах Африки творится перманентный бардак. Там пятьсот семьдесят епископов, из них около половины — донатисты. Свой епископ есть не только в каждом городке, но даже на больших виллах. Такая свора просто не могла жить в мире, она и не жила. Даже несчастная Триполитания, где всего три больших города, имела несколько десятков епископов. Марк, взвесив все за и против, предложил оторвать кафедру Лептис Магна от Карфагена и подчинить Риму.

— Примас (2) может не согласиться, — ответил после раздумья папа.

— Божьи мельницы мелят медленно, ваша святость, — подал голос Марк. — Никто не сказал, что это случится завтра. Епископа выбирают прихожане. Чем больше они будут зависеть от нашей торговли, тем сильнее будут склоняться к нам. В Лептис Магна поедет человек… хм… искушенный в боях за веру. Север с Длинной.

— Север! — одновременно ахнули святые отцы. — Да не то этот буян уедет отсюда! Вот радость-то! Хотя… на пользу его труды. Пелагиане головы не поднимают в Риме.

— Вот и там он понемногу будет набирать вес, — продолжил Марк, все смелее вступая в разговор.

— Встань, Марк, — раздраженно сказал папа. — И прекрати падать на колени, как деревенская баба. Не буду я тебя бить. Не сегодня… Зачем тебе Лептис Магна?

— Крыша нужна, — честно признался Марк. — Покровительство, то есть. Без него нас высокородный Флавий Ортигий поборами разорит. Он там и презид провинции, и военный комит в одном лице. Ему, кроме епископа, и возразить никто не может. Мне там дружественный епископ нужен, ваша святость.

— Нет, я все-таки его поколочу, — Бонифаций, кряхтя, встал. — Ну, каков наглец! Ручного епископа поставить решил!

— А еще, пока бить не начали, — торопливо заговорил Марк, — я прошу дьякона Льва рукоположить в епископы Гарамы. Если он обычным пресвитером туда поедет, его африканцы мигом под себя подомнут.

— Правильно говорит, — буркнул Целестин, который тоже смотрел на Марка с немалым возмущением. — Надо Льва с папской буллой посылать. Не как проповедника, а как главу новой кафедры. Ты уверен, Марк, что его не прогонят из Гарамы? Если такое случится, мы распутство Апиария со слезами вспоминать будем. Подобного позора апостольский престол не переживет.

— Уверен, святой отец, — кивнул Марк. — Не этот царь Гарамы учреждение епархии дозволит, так следующий. Цари, мешающие потоку золота, долго не живут.

— Не буду я тебя бить, — Бонифаций рухнул в кресло. — Но до чего же у тебя ум гадостный, Марк. И вроде юноша из хорошей семьи. Отец — уважаемый мастер. А такие вещи говоришь, что равеннскому евнуху впору. Только эти мерзавцы способны так мыслить. Ты, случайно, не евнух? Вроде годы немалые, а не женат.

— Он не евнух, господин, — ответил за Марка Целестин. — Живет во грехе с некоей Пробой, замужней женщиной из Субуры. Посватался к дочери Меммия Руфина. Хотя это тайна.

— Грех тебе, Марк, — укоризненно посмотрел на него папа. — Почему для облегчения чресел к шлюхам не ходишь? Зачем позоришь честного мужа?

— А он сам не против, — буркнул Марк. — Шлюх не люблю. Брезгую.

— Которую дочь Меммиев хочешь за себя взять? — живо заинтересовался Бонифаций. — Флора замужем. Цезония мала, а Летиция в монастырь поехала. Сабину?

— Сабину, — подтвердил Целестин. — Но Меммий пока ответа не дал. Торгуется.

— Ясно, — папа махнул рукой, потеряв интерес к перипетиям личной жизни Марка. — Кодексов Евангелия и Псалтыри побольше с собой возьмите. Пусть епископ Лев раздаст отцам в Триполитании. Сколько времени думаешь потратить на эту затею, Марк?

— Год, ваша святость, — ответил Марк. — До зимы не управлюсь, только весной назад приплыву. Если попустит господь.

Выходить через месяц, а у него еще уйма дел. В голове замелькали мысли. Кузню и колокольную мастерскую нужно загрузить заказами на год вперед. Обеспечить запас товара на следующую весну. Договориться с Ремигием по отсрочке хрисаргира для ткачей, стеклодувов и гончаров. Поставить на довольствие семьи мастеров, давших товарный кредит. Договориться с Павлом о последней квартире. Она еще продается, пусть деньги лягут на депозитум. Поручить Косьме ремонт квартир на Целии. Увы, все эти деньги мастер положит себе в карман. Каторжников на продажу взять…

— Наш непобедимый август Гонорий, — услышал Марк злорадный голос папы, — пожаловал Понтинскую область патримонию святого Петра. А еще иммунитет по налогам даровал. В обмен на его милость апостольский престол гарантировал чистку канала Деценновий, ремонт Аппиевой дороги и безопасность на ней. Ты этого хотел, Марк, так займись. У тебя еще целый месяц. Нечего бездельничать. Апостольский престол не станет зря стипендию платить.

Как не вовремя, подумал Марк, но лишь молча поклонился.

***

Самого сильного вожака Понтинских болот звали Кандид. Уважаемые люди Заречья послали ему весть, и он согласился на встречу. Место Марк выбрал не случайно. Ему не хотелось идти вглубь болот. Он остановился у форума Аппия, поселка с постоялым двором, где брал свой начало Деценновий, дренажный канал длиной в девятнадцать миль. Он шел отсюда и до самой Таррацины, что на берегу моря.

Крепкий мужик, с нездоровым лицом и мешками под глазами, изумленно посмотрел на столик, накрытый белоснежной скатертью. Кувшин вина, жаренный со специями цыпленок, тонко порезанный окорок и белый хлеб. Невероятное зрелище для этих мест. Кандид чиниться не стал. С жадным урчанием запихнул в себя изысканные яства и запил вином, обливаясь от нетерпения. Курица и мясо закончились в мгновение ока. Кандид осоловел от непривычной сытости, разломил хлеб, вытер им жирные пальцы и засунул ломоть в рот. Теперь он жевал лениво, цедя кампанское вино мелкими глотками.

— Мечник выжил после твоего удара, — сказал наконец Кандид. — Провалялся месяц, но пошел на поправку. Лицо, правда, часто кривил, и башка у него болела.

— Привет ему передавай, — улыбнулся Марк. — Скажи, пусть не держит обиду.

— Помер зимой, — равнодушно ответил Кандид. — Простыл в холодной воде и сгорел за пару дней.

— Царствие небесное, — перекрестился Марк. — Ты читать умеешь?

— Не грамотей, но буквы знаю, — удивленно произнес Кандид, и Марк протянул ему папирус.

Кандид размотал свиток, перебирая его грязными пальцами, и погрузился в чтение, старательно шевеля губами. Чем дальше читал, тем большее удивление появлялось на его лице. Под конец разбойник крякнул и выдавил из себя.

— Печати нет.

— Поставлю, если договоримся, — сказал Марк. — Я папский легат. У меня есть мандат его святости. Так я проговорю, вдруг ты не понял чего. Август наш Гонорий даровал Понтинскую область церкви.

— Чего бы не даровать? — оскалил гнилые зубы Кандид. — Мы тут мытарей отродясь не видели. Сюда с целой армией ходить надо. Дорогу чинить нужно, опять же. Канал чистить. А летом, после урожая, точно лихорадку подцепишь (3).

— Церковь хочет обиходить эту землю, Кандид, — сказал Марк. — Тебе и твоим людям предлагается полное прощение. Ты назначаешься виликом Понтинской латифундии. Земель тут немного, но все они теперь под тобой. Ты будешь богат, и каждый день сможешь есть так, как сегодня. Что ты сделаешь с разбойниками в этих землях, церковь не интересует.

— Могу в отхожей яме утопить, — усмехнулся Кандид и повел рукой. — Тут вокруг одна отхожая яма. Я наслышан, как ты ведешь дела, Марк. Люди сказали, гладиатор Галл теперь — большой человек в церкви, а был душегубом из первых.

— Вот и тебе службу предлагаю, — кивнул Марк. — Для меня душегубов нет, есть полезные люди. Станешь мне полезен, будешь жить хорошо. Возомнишь о себе много, утоплю в болоте и поставлю на твое место другого.

— Угрожаешь? — набычился Кандид.

— Поясняю условия договора, — покачал головой Марк. — Чтобы потом не было недопонимания. Ты служишь мне, я — церкви. Попробуешь меня обойти, рассержусь.

— Да нет, справедливо, — задумался Кандид, потирая подбородок. — Что по налогам?

— Десять лет ничего не платите, потом будете платить десятину, как богом заповедано, — сказал Марк. — Платить церкви, не откупщикам. Всё по справедливости. Рыбу сможете хоть сейчас продавать. Но пока только на форуме Аппия. В город вас пустить не можем, рыбаки из коллегий бунт поднимут.

— Мы им и продадим, — усмехнулся Кандид. — Та еще сволота в коллегиях. Соли бы побольше.

— Соли дам, — кивнул Марк. — Отдашь рыбой в диаконии. Сирот и вдов ей накормим. Еще дам скота, но немного. Не взыщи. Сами разведете, здесь травы добрые. Через два года отдадите молодняком, голову за голову. Лихву — сыром.

— Согласен, — решительно кивнул Кандид.

— У вас много прудов, — продолжил Марк. — Поберите места для посадки льна и конопли. Если сможете вырастить, на золоте есть будешь, Кандид.

— Лен мы растим, — задумался вожак. — Немного, правда, только для себя. Он землю сильно высасывает, приходится участки менять. Мы из него веревки делаем.

— Льна любой объем возьму, — сказал Марк. — На истощенной земле бобы и чечевицу сажайте. Через пару лет снова добрая пашня будет. А теперь главное. Всю разбойную сволочь или изведешь под корень, или посадишь на землю. Другого не дано. Зови людей из катакомб, из развалин, с гор. Хоть с клеймами, мне плевать. Тут власти августа больше нет. Живите вольно. Берите земли, сколько хотите. Но с вас ремонт дороги и чистка Деценновия.

— Это все? — задумался Кандид.

— Не все, — ответил Марк. — Лепинские горы нужно будет постепенно лесом засадить. Корни много воды заберут. Ну и старые канавы придется понемногу расчищать. Иначе от лихорадки передохнете.

— А лихорадка тут при чем? — удивился вожак.

— Комар ее переносит, — пояснил Марк. — А он в стоячей воде живет. Как вода прогревается, он плодиться начинает. Это мне ученый лекарь из Александрии рассказал.

— Так вон оно чего… — Кандид застыл, озаренный пониманием. — А я-то понять не мог, почему лихорадки зимой нет. Теперь-то ясно все…

— Чем больше воды отведете, тем меньше комара разведется. Меньше будете помирать. Больше станет пахотной земли и лугов.

— Старые почистить, значит, — задумался Кандид. — А где руки взять? Тут немного людей… старший. Так ведь тебя называют?

— Так, — кивнул Марк. — Людей мало, я знаю. Но пара тысяч точно по здешним камышам прячется. Вытащи их оттуда и к делу приставь. Как рыбу продашь, иди в Субуру. Найдешь кузню Петра, он тебе хорошую цену на сохи даст. Плуги пока дороги для вас.

— Мы не умеем каналы и дороги чинить, — смутился вдруг Кандид.

— А пока и не надо, — уверил его Марк. — Наведи здесь порядок. Зерно посейте, где можно, разведите коз и овец. Экзакторов не бойтесь. Они сюда больше не придут. О дороге через год поговорим. Ну что, согласен на службу?

— Согласен, старший, — выдохнул Кандид, завороженно глядя, как печать легата чернильным оттиском меняет его жизнь. Его и тысяч других людей, что прячутся в этих болотах от произвола властей.

***

— Уедешь? Забудешь меня?

Проба измотала его своей страстью до предела и теперь лежала, прижавшись горячим телом. Она узнала про скорый отъезд, и это стало для женщины громом среди ясного неба. Теперь придется возвратиться к полуголодному прозябанию жены простого матроса. А ведь она уже привыкла быть фавориткой рекса. Платья, подарки, сытная еда. Вот оно, женское счастье. А теперь его не будет. Проба всхлипнула от жалости к себе.

— У тебя, вообще-то, муж есть, — лениво ответил Марк. — Мы с тобой просто спим. Ты забыла? У нас был такой уговор.

— Да помню я все, — вздохнула женщина. — Не дура. Надеялась, хоть немного мила тебе. А ты даже мужское семя в сторону льешь. Боишься, что понесу от тебя.

— Ну и боюсь, — удивился Марк. — Зачем мне ребенок на стороне?

Проба промолчала, только засопела обиженно. Нечего ей сказать, потому что Марк кругом прав. Этот ребенок ей нужен, а не ему. Это ее сытая жизнь до самой старости. Марк бы свое дитя не бросил, она точно знала. Не такой он. Выучил бы, в люди вывел. Как Зоиных… Престарелая шлюха тоже спала с ним когда-то. И вот за что ей такое счастье? Дети ведь даже не Марковы.

Проба снова вздохнула, пытаясь придумать какой-нибудь план, но ничего умного в голову не шло. Понести она не смогла, а раз так, то скоро ее погонят прочь, потому как молодые и завистливые подрастают. Так и норовят ее счастье себе забрать.

— Я тосковать по тебе буду, — выложила она беспроигрышный козырь.

Марк ничего не ответил, только шлепнул по крутому бедру. Проба хорошо знала этот жест. Он означал, что ей пора к детям. Женщина выбралась из постели, изогнулась роскошным телом и начала неспешно расчесывать волосы. Не пойдет же она на улицу растрепанной. А любовник пусть пока полюбуется ее задницей. Та от сытой жизни изрядно раздалась вширь. Красота неописуемая, не то что раньше. Одобрительного похлопывания по мягкому она так и не дождалась.

Марк со стоном спустил ноги на пол. Заездила неугомонная баба. Как бы половчей отвязаться от нее? Он пока не знал. Придраться вроде не к чему, а просто выгнать не позволяла совесть. Хотя — он знал точно — если Пробу послать, уйдет молча. Даже поклонится на прощание и спасибо скажет. Тут так и поступали с надоевшими любовницами. Понятия человека двадцать первого века делали Марка слегка не от мира сего. Она помогла ему.

— Ну хоть кормить меня будут? — жалобно спросила она.

— Год, — сказал Марк. — И все на этом. Хороший подарок тебе на прощание сделаю.

Проба вздохнула и выскочила, схватив кошель с медью. Сильно расстроенной она не выглядела. Подарок же!

Марк оделся и спустился в термополий. Там его уже должен ждать человек. Да, вот и он. Сидит в уголке за реечной ширмой, тянет вино.

— Почтенный Марк! — гость поднялся и раскинул руки.

— Почтенный Кир, — Марк обнял его в ответ. — Закончил корабль?

— Закончил, — кивнул тот и хмыкнул. — Дорого вышло, но это твои деньги.

Эпопея с кораблем началась еще осенью. Марк вник немного в этот вопрос и расстроился не на шутку. Оказывается, он про здешнюю навигацию знал столько, что оценку его знаниям даже подобрать было сложно. Примерно минус один по пятибалльной шкале. Он думал, что придет, увидит и победит, открыв слабоумным аборигенам тайну косого паруса и сложного такелажа. Как он собирался их открыть, история умалчивает, ибо в такелаже потомственный пекарь разбирался примерно так же, как известная здесь свинья в неизвестных никому апельсинах.

Действительность оказалась суровой к нему. Косой парус в Средиземноморье знали давно, и пользоваться им умели. Сам по себе он особенных преимуществ не давал. Не был он абсолютной панацеей. Систему из нескольких мачт в Риме тоже знали, как и сложный такелаж, позволяющий регулировать площадь парусов. Оснастка уже начала терять систему бралисов, то есть брасов, как их назовут в далеком будущем. Бралисы — вертикальные снасти, позволявшие быстро подбирать парус секциями, тонко регулируя его площадь и форму без спуска целиком. Хочешь — больше поберешь, хочешь — меньше. Это сила ветра решит. А то и вовсе сделаешь парус косым, если ветер боковой.

Проблема упадка мореплавания была той же самой, что у всей остальной империи. Она звучала так: мало денег. Умелые матросы стоили дорого. Такелаж такого корабля требовал массу недешевых канатов. Для хождения круто к ветру нужен толстый льняной парус, желательно из двойного полотна. Скорость достигалась уменьшением объема трюма, а для этого нужно возить только очень ценный товар. А где такой взять? И как отдельная задача — покрытие корпуса листами свинца, чтобы не обрастал ракушками. Все это вкупе делало затею если не бессмысленной, то весьма спорной.

Так у купцов остались лишь огромные неповоротливые онерарии, везущие зерно и масло, и узкие, длинные актуарии. Кораблики метров в двадцать, с одной мачтой, и с рулем из двух широких лопастей. Работы для них становилось все меньше и меньше, а потому издыхающего от безденежья купца Марк нашел влет. Просто обратился к менялам на улице Сакра и поручился по долгу. Так он стал собственником половины корабля, выплатив свою долю серьезной реконструкцией.

— Шверты твои опробовали, старший, — продолжил купец. — Хорошая штука, только ты малость ошибся. Их нужно с одной стороны ставить, а не с двух. На ветер. И мне пришлось киль свинцом утяжелить. Иначе и шверты не спасают. На боковом ветру валит кораблик.

— Ну, с одной, так с одной, — милостиво махнул рукой Марк. — Ты у нас навикулярий, тебе виднее.

— Вопрос имеется старший, — засопел Кир. — У меня теперь лучший корабль в Остии. Люди ходят поглазеть, как на мозаику в новом титуле. Ты мне скажи, на кой он тебе нужен? Я теперь на такую красоту ни горшка с маслом не возьму, ни гарум, ни зерно. Что возить на нем будем? Перец? Пурпур?

— И перец тоже, — пояснил Марк. — Много и часто. Самое главное осталось. Зайди к моему меднику, забери буквы. Корабль должен имя носить. Чтобы к отплытию буквы сияли, как твоя рожа, когда я таблицу с долгом в огонь бросил.

— К майским календам все сделаю, старший, — склонил голову навикулярий. — Будут сиять так, что ослепнешь.

1 Дело Апиария — скандальная тяжба, происходившая в 418-426 годах. Провинившийся пресвитер Аппиарий отказался покинуть пост и подал апелляцию папе Зосиме, минуя карфагенского епископа. Зосима принял сторону Аппиария, но его неграмотная аргументация была разгромлена в пух и прах африканскими священниками. В частности — Блаженным Августином из Гиппона. Тяжбу унаследовали папы Бонифаций I и Целестин I, и в конце концов проиграли ее с треском. Африка отстояла свою церковную независимость.

2 Примас — митрополит. Чина архиепископа еще не было. Примас города Лептис Магна подчинялся епископу Карфагена. Его территория входила в церковную провинцию Африка. Проблема в том, что такого рода связи были очерчены крайне нечетко и не имели под собой законодательной основы. В провинцию епископов Рима входила Италия южнее Равенны, Сицилия, Корсика и Сардиния. Епископы Равенны, Милана и Аквилеи считались самостоятельными еще несколько столетий. Епископ Аквилеи Павлин в 557 году отказался признать решения Константинопольского собора, которые одобрил Рим, и сам принял титул патриарха, провозгласив свою церковь автокефальной. Патриархию упразднили только в 1751 году. Это яркий пример отсутствия единой организации в ранней христианской церкви.

3 По свидетельству античных авторов, после прохождения болот в высокий сезон (июль–сентябрь), малярией заболевали восемь из десяти путников. Зимой и весной там было относительно безопасно.

Глава 4

Порт городка Путеолы почти пуст. Зерно еще не убирали, понемногу отгружают вино, масло и медь. Изделия из нее в Кампании льют превосходные. Кораблей у причала немного, и на один из них заносили вещи семьи Меммиев. Их на удивление мало. Несколько сундуков, мешки, корзины и прялки. А мебель… Кто повезет мебель за море? Тем более, сенатор прислал весть, что вилла вполне обустроенная. Там есть все потребное для жизни.

— «Санкта Сабина»? — женщины изумленно смотрели на медные буквы, прибитые к борту.

— Почитаемая святая в Риме, — пояснил Марк. — Даже небольшой титул ее имени на Авентине есть. Невредно ее покровительством заручиться перед такой дорогой.

— В Риме всего одна святая? — недовольно проворчала Валерия Евдоксия.

— Мой корабль, — отрезал Марк. — Как хочу, так и называю.

— И сколько займет твоя дорога, достойный Марк? — спросила пунцовая от смущения Сабина.

— Год, не меньше, — ответил тот.

— Так долго? — невольно вырвалось у девушки.

— Великие пески не зря называют великими, — Марк пожал плечами. — Десять тысяч стадиев без воды, под палящим солнцем, через земли диких племен. Нужно крестить языческое царство, проложить новый торговый путь и договориться о дружбе с царем гарамантов. Быстрее не управимся.

— Но зачем тебе так рисковать? — не выдержала Сабина.

— А иначе мне сенатором не стать, — удивленно взглянул на нее Марк. –Посмотрите! Вот лучший корабль в Риме. Такого больше ни у кого нет. Он назван вашим именем. Вон епископ Лев и с ним пресвитеры. Они тоже едут со мной. Гордитесь, госпожа. Все эти свершения ради вас.

— Но для чего это все? — Сабина непонимающе смотрела на Марка. — Если тебе нужна дочь сенатора в жены, их предостаточно. Есть обедневшие семьи, для которых такой брак станет хорошим выходом…

— Мне нужна только одна женщина, — отрезал Марк. — Ради которой стоит пересечь великую пустыню.

— А-ах!

Ну вот… Кажется, получилось. Толстая корка аристократической спеси лопнула, а под ней показалась самая обычная девчонка восемнадцати лет. Неискушенная, почти неиспорченная, отлично понимающая, что особенных высот в ее жизни не будет. Слишком бедная по меркам своего сословия, но слишком гордая, чтобы это признать.

Марк протянул помолвочное кольцо. Губы Сабины задрожали, на глаза навернулись слезы, и она, не раздумывая, зажала его в кулаке. Даже предостерегающий крик Евдоксии ни на что не повлиял. Разговор закончился, и мать утащила девушку в крошечную каюту, откуда — Марк сейчас был готов поклясться — ее не выпустят до самого Карфагена.

Он усмехнулся. Женщины одинаковы во все времена, а уж девушки, запоем читающие стихи, так и вовсе. Вряд ли найдется та, кто сможет равнодушно отнестись к подобным словам. Тем более что это правда. Ну, почти… Марк так и так пошел бы туда. Нет сейчас другого источника золота. Но пусть девчонке будет приятно. Женщинам свойственно все нужное додумывать самим, украшая собственную мечту несуществующими деталями. Вот и пусть займется. У нее целый год будет, чтобы порефлексировать.

— Медь погрузили, старший, — к нему подошел Кир. — Готовы плыть.

— Плывет дерьмо по течению, а корабль ходит, — буркнул Марк, но понят не был.

Навикулярий только посмотрел недоуменно и приказал ставить парус. Хлопнул плотный лен, ловя ветер. Корабль скрипнул и двинулся вперед, понемногу набирая ход. Марк стоял на носу, подставив лицо соленым брызгам. Капли слепили глаза, но он не отворачивался. Только жмурился довольный. Он тот еще мореход, но кораблик гарантированно делал больше несчастных четырех-пяти узлов, к которым привыкли здешние посудины.

Заорал бандофор, старший помощник, и матросы подняли артемон, косой носовой парус. Льняная ткань растерянно поболталась, а потом туго натянулась, поймав ветер в свои тенета. Корабль подпрыгнул и ускорился еще больше. Матросы затанцевали на палубе. Их охватил восторг. Даже новоиспеченный епископ Лев крестился, блаженно подставив лицо солнцу.

— Я приняла твое кольцо, Марк, — услышал он дрожащий голос сзади. — Матушка гневается, но твой поступок не нарушает приличий. Я ведь просватана… Ну, почти просватана… Я даже не знала, что со мной может быть так… Как у Катулла…

Марк повернулся к ней и продекламировал:

— Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики — за весь их ропот

Мы одной не дадим монетки медной!

Пусть заходят и вновь восходят солнца,

Помни: только лишь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется.

— Ты знаешь эти стихи? — удивилась Сабина. — Это мои любимые.

Дай же тысячу сто мне поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

И до тысячи вновь и снова до ста,

А когда мы дойдем до многих тысяч,

Перепутаем счет, чтоб мы не знали,

Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,

Зная, сколько с тобой мы целовались.

— Вот ты где, негодная лгунья? — раздался звенящий от гнева голос Валерии. — Ты сказала, что от духоты кружится голова! Ты не смеешь оставаться с ним без надзора. Это не подобает дочери сенатора!

— А дочери сенатора подобает сидеть в трюме, через стенку с каторжниками? — разозлилась Сабина. — Подобает слушать их брань?

— Да постойте вы с нами, госпожа! — не выдержал Марк. — Полюбуйтесь морем, посмотрите на Везувий. Он так красив. Ну что вы злитесь? Вы все равно ничего не сможете изменить. Ведь поняли уже, что я ради вашей дочери полмира обойду. Надо заработать? Заработаю. Надо стать сенатором? Стану! Просто примите очевидное. Хотите, свой следующий корабль в вашу честь назову? «Валерия Евдоксия». Ну же, не стесняйтесь. Все знатные женщины Рима сдохнут от зависти.

— А-а-а… — будущая теща захлебнулась, позабыв, что собиралась сказать, и посмотрела на Марка со священным ужасом. Она хотела выплюнуть какую-то колкость, но вместо слов из ее груди вырвался лишь растерянный клекот. Жизнь не готовила ее к такому.

Сабина удовлетворенно улыбнулась и протянула Марку руку. А он ее взял. Теперь помолвка завершена. Кольцо принято, руки в присутствии матроны сомкнули, а тут еще и епископ Лев подобрался сзади и прогудел.

— Сказано у Павла: жена неверующая освящается мужем верующим. Иначе дети ваши были бы нечисты, а теперь святы. Благословляю вас, дети мои.

Валерия Евдоксия перепугалась и утащила Сабину в каюту. А Марк не на шутку разозлился. Вот чего ему у кормы не сиделось? Сколько Льву? Двадцать два? Двадцать три? Мальчишка, хоть и целый епископ.

— Слушай, Марк, — тихо спросил Лев, встав рядом. — Я господу молился, но искушение тщеславия все еще гложет меня. А ну как царь Гарамы закоренелым язычником окажется? Вдруг не примет священный завет?

— Башкой в отхожую яму, и делу конец, — сохраняя серьезный вид, ответил Марк.

— Ты шутишь? — побледнел Лев. — Грех тебе говорить такое!

— Шучу, шучу, — успокоил его Марк, а про себя подумал: просто задушим во сне. Подушкой, чтобы следов не было. Зря с собой двух гладиаторов везу, что ли.

Он помолчал, рассматривая Гунна, прилипшего взглядом к морской волне. Мальчишка хвостом за ним ходил, умоляя взять с собой. И Марк нехотя согласился.

— Двух гладиаторов и одного перспективного отморозка, — вздохнул он. — Если с ним что случится, Зоя меня убьет.

***

«Санкта Сабина» показала себя выше похвал. В Карфаген они пришли через два дня. Результат прекрасный, но не выдающийся. Такое при попутном ветре случалось. А вот в Лептис Магна они доплыли за четыре дня вместо пяти-шести, и это уже весьма неплохо. Коварное побережье здесь держали в поле зрения не приближаясь. Слишком много отмелей, банок и водоворотов. Залив, известный Марку, как Большой Сирт — место для навигации скверное.

Сабина с сестрой и матерью перешли в руки отца. Марк передал сенатору все явки в Риме и заверил того, что сбоев с оплатой не будет. Меммий посмотрел подозрительно и сказал, что проверит. Отправит зерно небольшой партией и убедится, что деньги пришли в полном объеме. Сенатор казался весьма недовольным, но разрывать отношения не спешил. Продать зерно оптовикам он всегда успеет. Славнейший муж был жадноват, что при состоянии его дел вовсе не удивительно.

Пока с корабля спускали вещи, Сабина смотрела на Марка, не отрываясь, до тех самых пор, пока мать силой не затолкала ее в возок. А он лишь вздохнул. Теперь осталось сделать, что обещал. Подумаешь, мелочь какая! Самую крепкую стену он уже пробил. За два дня даже несгибаемая теща сломалась, удостоив его разговором о погоде и видах на урожай. Наверное, морская болезнь и желание получить корабль собственного имени лишили ее воли к сопротивлению.

— Лептис Магна, старший, — Кир отвлек от воспоминаний, тыча в горизонт.

Марк приложил руку ко лбу. Африканское солнце куда злее итальянского. Оно слепит и печет огнем. Марк по примеру опытных людей уже надел тунику с длинными рукавами, а голову замотал тюрбаном. То, что нужно для этих мест.

Черная точка в белоснежной дали начала распадаться на кусочки, которые понемногу превратились в здания. Первым показался маяк. Он дымил и испускал лучи полированной медью зеркал. Потом появился порт и серые каменные стены, разделенные квадратными башнями. Над стенами поднималась громада цирка, а чуть в стороне — полукружие театра, обращенное к морю. Как будто тот, кто его построил, хотел, чтобы зрители насладились видом ласковой синевы.

— Хороший городок, — одобрительно прогудел Гектор, встав на носу.

— Погоди хвалить, — проворчал капитан. — Тут гавань — дрянь, и с каждым годом становится все хуже.

Да-а… Пересохшая речушка, которую зимой наполняют дожди, несет в гавань целую бездну песка. Когда-то этот поток держала дамба, но ее давно не ремонтировали. Отличный некогда порт обмелел и не мог принять судно больше плоскодонного актуария. Поставить к здешнему причалу трехмачтовый зерновоз-онерарий нечего и думать. Сразу сядет на мель.

Прямо от гавани шла мраморная колоннада. Она упиралась в четырехпролетную арку, от которой отходили главные римские улицы — кардо и декуманус (1). Дальше, за колоннадой, угадывались крыши рынка — круглые павильоны с каменными столами для торговли, где когда-то взвешивали зерно, масло и, если верить Мирону, слоновую кость и золотой песок с юга. Захолустный в древности городишко украсил здешний уроженец — император Септимий Север. Теперь Лептис Магна — настоящая жемчужина Африки, сродни Карфагену.

Порт полупустой. Здесь могут встать два десятка кораблей, но пока их только два. «Санкта Сабина» — третий. Недалеко от берега с небольшой лодки забрасывают сети рыбаки, а еще одна разгружает в порту улов. Многочисленные склады закрыты. Навигация ведь только началась. Какой-то загорелый до черноты мальчишка, увидев корабль, сорвался с места и побежал, взбивая пыль босыми пятками. Марк усмехнулся. Он знал, к кому побежал гонец. Корабль перешел на весла и причалил к пирсу.

— Хозяин! Добрались? — заорал Мирон, бегущий к порту со всех ног. — А я уж думал, задержала вас непогода! У нас тут ветер был пару дней.

— Погода была хороша, — Марк спрыгнул на камни причала, чувствуя, как земля после стольких дней качки предательски уходит из-под ног. — Гавань ваша и то больше задержала. Обмелела сильно.

— А то я не знаю, — помрачнел Мирон. — Каждый год всё хуже. Раньше сюда большие онерарии заходили без опаски, теперь только такие, как ваш, или ещё мельче. Онерарии в Оэю (2) ушли, там глубже.

К ним уже спешил человек в потёртой тунике с бронзовой печатью на шнурке — портитор, писец из тех, что сидят у причала с рассвета до заката и провожают взглядом каждый парус. За ним, чуть отстав, следуют два стражника с копьями, скорее для важности. В драке от них толку немного.

— Кто такие? Откуда? Что везёте? — писец цепким взглядом обшарил палубу актуария. — С вас квадрагесима (3) причитается.

— Ткани, стекло, бронза, — Марк протянул ему свиток. — Есть партия рабов. А вот это прочти внимательно, почтенный.

Чиновник развернул папирус, увидел печать и переменился в лице так быстро, что Мирон, не удержавшись, хмыкнул.

— Мандат его святости епископа Рима, — пробормотал чиновник, спешно возвращая свиток. — Так вы по церковному делу?

— По церковному, — подтвердил Марк. — Со мной епископ Лев и целая свора пресвитеров, дьяконов и чтецов. Поэтому умерь свой пыл, почтенный слуга императора. Я заплачу столько, сколько положено законом, не больше и не меньше. Веди счёт честно, и мы с тобой поладим.

— Как прикажет достойный…- портитор замялся, не зная, каким титулом наградить гостя.

— Марк, — подсказал он. — Легат апостольского престола. У меня полно оружия. Разрешение на него тоже есть. Префект претория лично дозволил.

— Как прикажет господин легат, — выдохнул чиновник. — Предъявите товар к осмотру. Сороковую часть заплатить все же придется. У церкви иммунитета нет. Professio на груз, будьте любезны. Я сверю.

Марк молча подал декларацию. Писец высчитал стоимость товара, даже сидящих в трюме каторжников не забыл, и заторопился прочь, сжимая в кулаке золотой семисс, половину солида. Марк правильно понял его томный взгляд. Нотарий был готов малость занизить стоимость груза. А теперь, видимо, спешил доложить кому-то повыше. Не каждый день в город жалует человек из Рима, а с ним целый епископ со свитой.

— Быстро он сбежал, — заметил Марк.

— Оно и понятно, — хмуро сказал Мирон, понижая голос. — Тут всё под комитом Флавием Ортигием. А он своей доли требует сверх закона, хозяин. Кто платит молча, у того и товар пропускают. Кто спорит… Может и не вернуться из песков. Всякое случалось. Доблестные воины императора, охраняющие нас от набегов австурианов — та еще сволота. По себе знаю.

— Как вы устроились? — спросил Марк. — И где Север?

— Хорошо устроились, — купец показал подбородком в сторону улицы — А Север вон бежит. Сам все расскажет.

— Ма-а-арк!

— Север! Бродяга!

Марк обнимал африканца, хлопал по плечам. Он и представить себе не мог, это этот мужик с мозгами набекрень станет ему настолько дорог. Месяц его не видел и уже соскучился. Напьются сегодня в дрова! У него с собой есть.

— Мирон! — скомандовал Марк. — Размести святых отцов и наших, из каравана. Груз — на склад.

— А этих? — купец выпучил глаза. — Прости, хозяин, я не знал, что рабов привезешь. Мне и некуда…

— Я уже позаботился, — усмехнулся Север и замахал скалящимся гладиаторам. — Эй, мясо! Львиная кормежка! Здравствовать вам! Гунн! И ты с ними? Не хочешь учиться, негодяй косоглазый! Мало мать тебя порола.

Север повернулся к Марку и тихонько сказал.

— Не подвел манго (4). Берт и его люди тут, неподалеку. Русло чистят.

***

Особой стражи для каторжников в Африке нет. Их охраняют солдаты. Стоящий перед Марком сотник смотрел недоверчиво, но сделку не отрицал. Север уже договорился с ним обо всем.

— Свежее мясо меняю на старое, — сказал Марк, показывая на связанных бандитов у себя за спиной. — Ты отдаешь мне тех, на кого я покажу, себе заберешь этих. Плюс я плачу за голову по золотому. Так вы договорились?

— Так, — кивнул центенарий. — Ничего чуднее в жизни не слышал, а ведь двадцать лет служу. Думал, шутка дурная. Ан нет, не шутка. Дружков своих выручить решил? Как там тебя?

— Тебе мое имя без надобности, — отрезал Марк. — Меня зовут двенадцать солидов. Такое имя нравится?

— Ах-ха-ха! — закатился смехом центенарий. — Хорошее имя. Но пятнадцать было бы лучше. Или двадцать.

Кандалы снимали, не спеша. Били молотком по клину, и каждый удар отдавался в воздухе торжественным звоном. Дюжина зареченских бандитов стояла, не двигаясь, будто боялась спугнуть удачу. Только когда с последнего сняли ошейник, кто-то из них глухо, по-звериному взвыл и упал ничком. Клейменый варнак колотил по земле кулаками, всхлипывая и бормоча что-то неразборчивое. Вскоре он успокоился, поднял голову, зажал рот заскорузлой от мозолей ладонью и стеснительно огляделся. Никто не смеялся. Марк смотрел с сочувствием, а стражники — с полнейшим равнодушием.

Берт стоял последним. Он поднял руки, освобождённые от железа, и посмотрел на них, будто видел впервые. Помассировал стёртые, покрытые рубцами запястья, а потом впился в Марка пристальным взглядом.

— Ну, здрав будь, старший, — выдавил он из себя, и его голос сорвался.

— Здоров, брат, — Марк шагнул к нему. — Я обещал и сделал.

— Обещал, — согласился Берт и вдруг сгорбился, будто разом потерял волю, державшую его столько времени. — Я ведь так и не поверил тебе тогда. Думал, позабыл уже про нас. Мало ли кто чего наобещает. Но надеялся…

— Я не забыл.

Марк смотрел, как за спиной Берта привезенные из Рима одевались в чужие кандалы. Обе шайки знакомы, и теперь новенькие поливали проклятиями и самого Берта, и его людей. Марк сказал:

— Ты бы на моём месте так же сделал.

— Не сделал бы, — хрипло рассмеялся Берт. — И не подумал бы даже. На рудники попал — считай, мертвец. А кто мертвецов помнит?

Соломенные волосы его выгорели добела под африканским солнцем, лицо, и без того будто топором рубленое, теперь прочертили морщины, каких не бывает у людей его лет. Берту и двадцати пяти нет, а у глаз уже залегли «гусиные лапки». Остальные выглядели не лучше. Кожа цвета хлебной корки, туго обтянувшая кости, глаза, привыкшие смотреть в землю. Эти люди месяцами вздрагивали в ожидании плети.

— В город не пойдём, — сказал Марк, осматривая выкупленных разбойников. — Таким красивым туда нельзя. Вас прямо от ворот в рудник отправят. Помните! Пока мы здесь, вы мои рабы. Я вас из Рима привёз и пошлину за это заплатил.

— Обниматься не будем, старший, — прохрипел Берт, силясь усмехнуться прежней своей ухмылкой, но вышло только жалкое ее подобие. — Ещё вшей подцепишь.

— Обниматься будем, — Марк слегка притянул его к себе, не побрезговав ни вонью, ни коркой грязи на плечах. — Но потом. А пока вас ждёт баня, цирюльник, еда, вино и шлюхи. Север уже обо всём позаботился.

1 Кардо и декуманус — термины из античного градостроительства, обозначающие две главные улицы в планировке римских городов, военных лагерей или колоний. Они ориентированы в перпендикулярных направлениях.

2 Город Оэя — современный Триполи. 130 км к западу от Лептис Магна.

3 Квадрагесима — сороковая часть. Стандартный портовый налог. 2,5 процента от оценочной стоимости груза.

4 Манго — римское прозвище работорговцев.

Глава 5

— Ну, рассказывай, — попросил Марк Севера, когда обритых наголо, отмытых до блеска и пьяных в дрова каторжников аккуратно разложили на полу бани. Те на все лады испускали носом затейливые рулады, излучая при этом неописуемое счастье. Нанятые Севером легкомысленные девы получили плату и ушли нетронутыми. Клиенты поели, выпили, да и заснули. Сил на дев у них уже не осталось.

— Тут непросто, старший, — пригубил Север. — Город большой, но порядка в нем нет. Епископ Лептис Магны Дамиан с непокорными пресвитерами воюет. За стеной уже совсем другие епископы. Буйное стадо, прости меня господи!

Север несколько раз перекрестил лоб.

— О духовных особах срамные слова сказал! Ну да ладно. Я теперь сам духовное лицо. Епитимью на себя наложу.

— Какое еще духовное лицо? — Марк поперхнулся вином. — Я тебя сюда зачем послал? Ты за перевалку товара должен отвечать.

— Одно другому не мешает, — уверил его Север. — Тут с клириками беда. Знающих людей совсем мало. Так что я теперь чтец в праведном титуле. Невелика птица, зато могу о делах веры говорить, и меня слушать будут.

— А почему кулаки сбитые? — Марк показал на руки друга. — Не сошлись в толкованиях Деяний апостолов?

— Не сошлись в толковании установлений Карфагенского собора, — не оценил шутки африканец. — А они, друг мой, говорят, что церковь кафолическая и церковь мучеников не имеют различий. Она едина. И пресвитеры могут в том же сане во вселенскую церковь переходить.

— Так почему не переходят? — не выдержал Марк. — Что поделить не могут?

— Деньги и власть, — брезгливо скривился Север. — Кое-кто из святых отцов рукоположен уже после собора, а значит, чин их недействителен. А они его слагать не хотят. Некоторые епархии при больших виллах устроены. И епископы при них кормятся. Так и именуют себя: блаженный Рогациан, епископ Вилламагны. А когда сборщики налогов приходят, такие пастыри людей поднимают, и сборщиков гонят прочь. Здешние сенаторы этому весьма рады.

— Вот проклятье, — выдохнул Марк. — Да тут вообще никакой власти нет, получается.

— Кое-какая есть, — невесело сказал Север. — Но это точно не власть императора. Я, грешный, простую истину понял. Если бы подати по справедливости взыскивали, никакого раскола в церкви не было бы. Вера здесь — не про бога, брат. Она про ненависть. Люди хоть так сопротивляться пытаются.

— А Флавий Ортигий? Что за человек?

— Он воин, — пояснил Север. — И воин изрядный. Если бы не он, австурианы давно бы Триполитанию разорили. Он с кем-то договаривается, с кем-то воюет, кого-то подкупает, кого-то стравливает. Чин у него — комит и дукс. А поскольку гражданского начальника в Триполитании почему-то нет, он еще и презид провинции. Под ним и гражданская власть, и военная.

— Да он тут бог, получается, — присвистнул Марк.

— Не богохульствуй, — укоризненно посмотрел на него Север. — Господь на небе и без того взирает на грехи наши и плачет. Ортигий по чину своему должен епископов-донатистов вразумить, но этого не делает. Ему и без того неплохо живется. Чем больше в церкви разброд, тем он сильнее. Если примас Дамиан в силу войдет, сможет на его бесчинства влиять. А комит, поверь, бесчинствует вовсю. Поборами всех обложил. Сколько и с кого соберут, его дело.

— Сенаторы с ним? — пригубил Марк.

— С ним, — кивнул Север. — Поэтому тут власти Рима нет, брат. Одно название, что император в Триполитании правит. У здешнего комита даже войско свое. Солдаты и не знают, что императору служат. Если думаешь, что можешь свое дело решить в суде или у нотария префектуры, то ты ошибаешься. Здесь все решает один человек.

— Проклятье! — прошептал Марк. — Прав был Мольтке. Ни один план войны не выдерживает первого столкновения с противником. Я пошел дальше. Мой план рассыпался, когда война еще даже не началась.

Он подумал немного, а потом спросил:

— Как к префекту попасть? Кто к нему заведет?

— Да тебе для этого никто не нужен, — усмехнулся Север. — Бери подарки и иди. Здешний комит и дукс — мужчина простой. Главное, подумай, чтобы дать не слишком много и не слишком мало. Не беспокойся по пустякам. Он сам назовет тебе цену.

***

Красивый город, думал Марк, разглядывая грандиозную арку императора Септимия. Это папа Каракаллы, кажется. Лебединая песня Рима, когда он еще мог взять и легким движением руки снести заштатный триполитанский город и построить на его месте новый, разбитый на правильные кварталы, с форумами и рынками, театром и цирком, термами и библиотеками. Когда-то на Лептис Магна пролился золотой дождь. До сих пор его улицы одеты в тесаный камень, а акведук подает воду из родника, расположенного за двенадцать миль отсюда. Марк полюбовался на фонтан Большой нимфей, украшенный статуями, умылся и пошел к самому красивому дому, где и обретался правитель Триполитании.

Тут строили по обычаям Африки. Толстые стены из кирпича и известняка, крошечные окошки со ставенками, едва спасающими от вездесущего песка, и мраморная облицовка в богатых домах. Те, кто победнее, строил из самана и потом белил известью. Еще более бедные обходились и без этого. Дом комита построен с претензией на шик, о чем свидетельствовал небольшой портик и стражник у входа, дремавший в обнимку с собственным копьем.

— Эй, воин, — разбудил его Марк. — Доложи хозяину. Легат римского епископа к нему пришел.

— А? — приоткрыл сонные глаза стражник. — Легат? Епископа? Сейчас доложу, господин. Тут постой.

Его провели в таблион уже через пару минут. Тут и впрямь провинция, все запросто. Марк осмотрелся. Приемная невелика, с четырьмя колоннами. Стены расписаны убого, совсем не так, как домусы в Риме. Уровень художников оставляет желать лучшего. А вот мозаика хороша. На полу из мелких камешков выложены цветы, обвитые лентами. Для гостей поставили несколько кресел и столик.

— Здравствовать, легат Марк.

— И тебе, господин, — поклонился тот, разглядывая собеседника.

Флавию Ортигию под сорок. Он невысок, худощав и жилист. Движения резкие, смотрит подозрительно. Лицо обожжено солнцем. Этот человек проводит в походах куда больше времени, чем дома. Марку повезло. Весна выдалась довольно спокойной.

— Мой мандат, высокородный комит, — Марк протянул свиток, который хранил в кожаном чехле. — Я послан с караваном в Гарамантиду, чтобы обратить к Христу это царство. Со мной епископ Лев, два пресвитера и дьяконы.

Ортигий сел и показал Марку на стул. И ты, мол, садись. Развернул свиток и внимательно прочел. Даже печать изучил.

— Благочестивое дело, легат Марк, — перекрестился комит. — Благочестивое и опасное. Дорога трудна. Если сильно повезет, доберетесь в Гараму дней за двадцать. А если не повезет, не доберетесь вовсе. Австурианы и лагуатаны лютуют. Торговли с Гарамой почти не стало.

— Ее можно возобновить? — Марк впился взглядом в лицо комита.

— Я думал, у тебя божье дело, — прищурился тот.

— Одно другому не мешает, — уверил его Марк. — Я обещал папе, что проведу святого епископа в Гарамантиду, но такой путь очень дорог. Мне нужно кормить охрану.

— Ты купец? — спросил Ортигий.

— Скажем так, я и торгую тоже, — пояснил Марк. — Точнее, торгуют мои прокураторы. Сам я служу церкви. Перед отъездом сложил с себя чин распорядителя милостыни. Я снабжал съестным диаконии Рима, а теперь исполняю поручение папы. Он хочет принести свет веры заблудшим язычникам.

— Интере-есно, — комит откинулся на спинку стула. — Чего хочешь от меня?

— Покровительства, — прямо ответил Марк. — Люди сказали, надо принести подарок на эту встречу. Я решил сделать больше. Я готов делиться. Готов платить за помощь. Если плата будет разумна, я открою большую торговлю с Гарамой, и Лептис Магна снова оживет.

— А если плата будет чрезмерна, не откроешь, — задумался комит.

— Все равно открою, — признался Марк. — Но уже не через вашу Мизду, а через Гадамес. Думаю, наместник Нумидии будет сговорчив.

— Ах-ха-ха-ха! — комит совершенно искренне расхохотался. На прокаленном солнцем лице появились глубокие морщины около глаз и губ. — Ну ты и наглец, легат Марк!

— Я просто человек дела, господин, — спокойно ответил тот. — Мне нужен свободный проход, отсутствие поборов в порту, помощь воинов и договоренность с вождями племен. Я хочу понимать до начала пути, сколько он будет мне стоить.

— Ты странный, — неожиданно признался Ортигий. — И совсем не похож на купца. Я ненавижу это лукавое племя. Они валяются в ногах, льстят напропалую и лгут, чтобы утаить свой доход.

— Я не предлагаю взятку, господин, — сказал Марк. — Я предлагаю войти в долю. Если мы договоримся, ты получишь свое с каждой золотой песчинки, с каждого слоновьего бивня и с каждого страусиного пера.

— Я знаком с некоторыми из рексов варваров, — Ортигий в задумчивости потер выскобленный подбородок. — Часть из них даже служит нам. Они носят титул трибуна и получают подарки. Еще кое с кем мы дружим, но эта дружба непрочна. Люди пустыни слишком любят добычу, чтобы долго жить в мире. Раз в несколько лет австурианы, лагуатаны, насамоны или другая сволочь собирается в тысячные стаи, и тогда нам приходится туго. Они развели верблюдов и выходят из пустыни, как злые духи. Мы не знаем, где они нападут в следующий раз. Нумидийцы называют себя амазиг — вольные, благородные. Их благородство заключается в том, чтобы силой брать чужое. Мирная жизнь у них считается позором. Только Лимес сдерживает их от того, чтобы разорить побережье.

— Значит, избавиться от нападений у нас не выйдет, — констатировал Марк.

— Ты сам будешь водить караваны?

— У меня есть кому водить караваны, — ответил Марк. — Я же говорил, что служу церкви. Дела держат меня в Риме. Если господин даст свое согласие, здесь откроют торговый дом.

— Десятая доля со всего, — произнес Ортигий.

— Много, — сказал Марк. — Золото в Гараме всего на треть дешевле, чем здесь. Если отдать десятую часть, то это почти половина дохода. А в оставшейся половине сидит скот, платежи в казну, оружие, охрана, еда в пути, подарки…

— Хм, — задумался Ортигий. — Мне тоже как-то жить нужно. Любая сволочь считает, что я кладу эти деньги в свой кошель. А я почти все раздаю воинам и вождям варваров. Если бы не это, Триполитанию давно разорили бы. Знаешь, когда в последний раз сюда приходило жалование воинам? Никогда. Я должен платить его из собранных налогов, но налоги тоже обязан отправить в Равенну.

— Сороковая часть, — ответил Марк. — Это позволит вести дела с прибылью.

— Двадцатая, — рыкнул комит. — И только с золота. С остального — десятая. Не считай меня дураком. Я знаю, сколько стоит в Риме слоновая кость.

— Тридцатая с золота, десятая со всего остального, включая рабов, и я занижаю стоимость в порту, — протянул руку Марк. — И мне понадобится помощь в делах епископа.

— Я не пойду против сенаторов, — угрюмо засопел комит, но его рука непроизвольно дернулась навстречу. — И воинов не дам. Пусть с донатистами разбирается сам.

— Отдай ему город и окрестности, — Марк держал руку на весу. — Не вмешивайся, когда его люди начнут исполнять решения Карфагенского собора. Титулы и епархии раскольников должны перейти епископам вселенской церкви.

— Но чтобы без крови, — комит пожал руку. — Тут тебе не Александрия. В моей провинции тишина и покой. Если по городу будут валяться трупы, я забью виновных плетями и скормлю собакам.

— Уф-ф, — Марк, оказавшись на улице, утер трудовой пот. — Какой, однако, непростой человек. Но вроде бы с ним можно иметь дело. Теперь нужно встретиться с епископом Дамианом. Челночная дипломатия, так ее… Ну как тут не вспомнить анекдот про дочь Ротшильда и сибирского мужика…

***

Епископ Дамиан оказался низеньким, щуплым живчиком лет пятидесяти, с громогласным басом, совершенно не подходящим его субтильному телосложению. Он принял Льва и Марка сразу после службы. Дьякон провел их в трапезную, где перед ними поставили хлеб, сыр, маслины и разбавленное вино.

— М-м-м… — удивился Марк. — Маслины превосходные, святой отец.

— Так тут больше ничего и нет, — невесело усмехнулся епископ. — Триполитания — это масло, достойный легат. Две трети земли под оливами. Здесь выращивают немного ячменя, гороха и чечевицы. Ну и инжир, конечно. Он тоже хорошо переносит засуху.

— А финики? — удивился Марк.

— Не так много, — епископ покачал головой. — Только там, где есть постоянный источник. Пальма требует полива, а воды в этих землях мало. Каждый ручеек на вес золота. Акведук здесь один, он снабжает Лептис Магна. В деревнях после зимних дождей запасают воду в цистернах.

— Мы привезли кодексы, брат Дамиан, — сказал Лев и положил на стол Евангелие и Псалтырь. — Их изготовили в мастерских римской епархии.

— Красота какая! — ахнул епископ, пролистывая книги. — И буковки все одинаковые!

— Я отвез целый корабль таких в Карфаген, — невольно выпятил грудь Лев. — Епископы Мавретании, Бизацены и Проконсульской Африки расхватали их вмиг. Тебя не было там. Я слышал, ты хворал.

— Да, меня там не было, — кивнул Дамиан. — Все тяжелее участвовать в соборах, где сотни людей дерут глотку, не давая сказать ни слова. Я раздам эти книги праведным пресвитерам. Пусть благословение господне снизойдет на папу Бонифация. Великий труд совершил!

— А почему в Лептис Магна еще есть неправедные отцы? — как бы невзначай спросил Марк. — Да и епархия небогата, как я погляжу. Мало жертвуют?

— В Африке нет порядка, — вздохнул епископ. — Не то что в Италии. Там никто не смеет поднять голос против папы.

Это было не совсем так, но ни Лев, ни Марк разубеждать епископа не стали. Зачем?

— Голос папы мог бы звучать и здесь, — бросил Марк, отдав должное вину.

— После дела Апиария? — захохотал Дамиан. — Простите мне мой грех, юноши, но римский епископ Зосима выставил себя на посмешище. Его качало, словно иву на ветру. То никак не мог определиться, что делать с пелагианами, то принял апелляцию негодного пастыря, словно имел на это право. Да еще и на Никейские установления при этом сослался. Как будто вокруг одни слепцы, не умеющие читать. Он правила Сардикийского собора назвал Никейскими! Епископы затребовали списки из Александрии и Антиохии, сверили их и ничего не нашли. Не было такого в Никее! А Сардикийский собор нам не указ. Мало ли кто и что там сказал.

— Ну что же, святой отец, — с сожалением посмотрел на него Марк. — Жаль, что вы не хотите принять помощь апостольского престола. Я думал, она была бы кстати. Значит, ошибся.

— Помощь? — насторожился епископ. — Ты о чем это говоришь, Марк?

— Блаженнейший папа думал передать вам церкви раскольников, но я смотрю, тут его не уважают.

— Я безмерно уважаю папу Бонифация, — уверенно и четко произнес Дамиан. — Но это Африка, легат. Триполитания подчиняется Карфагенскому епископу. Он высший судья в наших спорах.

— Да? И где это написано? Какой Собор это постановил? Можно затребовать список установлений? — поинтересовался Марк, и почтенный прелат начал наливаться гневом.

— Так повелось еще от отцов наших, — зычным басом рявкнул епископ. — Не тебе и не мне обсуждать волю тех, кто умер за веру.

— Блаженнейший епископ Рима Бонифаций хочет сделать подарок своему брату во Христе, — спокойно заявил Марк. — Подарок такой: примас Триполитании получит все титулы города Лептис Магна. Скажем… в течение года. И блаженнейший ничего не попросит за помощь. Это дружеская рука, протянутая через море своему брату.

— Но комит Ортигий не позволит…- растерялся епископ.

— Позволит, — припечатал Марк. — Он добрый христианин, а в Лептис Магна есть люди, горящие верой. Они все сделают.

— Флавий Ортигий — добрый христианин? — в испуге перекрестился епископ Дамиан. — И давно? С того момента, как ты спустился с корабля? Что делается на этом свете, господь милосердный!

— Я предлагаю, господин, — сказал Марк, — вернуться к этому разговору через год. К вам придет человек и попросит благословить. Его зовут Север. Склоните свое ухо к нему, и он постепенно сделает все, как надо.

Они шли на постоялый двор, и Лев только сердито сопел. Наконец, он не выдержал:

— Ты ведь уже договорился с Ортигием? Получается, пантомиму исполнил перед отцом Дамианом? Грех тебе, Марк. Недостойно это.

— Да, договорился, — Марк резко повернулся к нему. — Я легат апостольского престола. Это моя работа — договариваться. Где убеждением, где кулаками, где деньгами. Тут, в Африке, свой епископ в каждом коровнике. Если сможешь Гараму крестить, самым сильным здесь станешь. Кроме Карфагена, пожалуй… Или ты хочешь дарованную папой епархию с донатистами разделить?

— Ну уж нет, — сжал кулаки Лев, а потом спросил: — Те, рабы, что ехали в трюме… Куда ты их дел? Я вижу другие лица. У них клейма на плечах. Что все это значит?

— Совсем забыл! — хлопнул себя по лбу Марк. — Ты хотел привести грешников к истинному свету? Вот бери и приводи! Даже если захочешь больших негодяев найти, то не сможешь. Это испытание, ниспосланное тебе свыше. Их надо крестить, святой отец.

Оставшийся путь они проделали в неприязненном молчании, а в голове Марка билась одна-единственная мысль: экую занозу я сплавил из Рима. Пусть сидит на окраине мира и не отсвечивает. Молодец я все-таки…