Песня любви Хрустального Паука. Часть II. Книги Юга

Часть третья. 1

Часть третья

ДЕМОНЫ И ИХ РОДСТВЕННИКИ

1

Сардан аккуратно снял с Кюимеи доху и теперь с кислой гримасой разглядывал торчащую из плеча шаманки стрелу. Лес шелестел и пел свои песни, а красно-золотистые листья осин тихо спускались с веток и падали на ноги Кюимеи. Она была без сознания.

Ашаяти насупилась, с оскорбленным видом уселась подальше и повернулась спиной, а Джэйгэ всё ходил где-то в кустах шиповника и искал тропу. Когда он наконец вернулся, Сардан попросил его помочь вынуть стрелу – сам музыкант не знал, как к этому подступиться. От каждого стона раненой шаманки его самого как будто хлестали по лицу.

– Ооюты убивают своих врагов, а не спасают их жизни, – сказал Джэйгэ, кинул на Кюимеи презрительный взгляд, а потом развернулся и опять скрылся в осенней листве.

Сардан угрюмо посмотрел ему вслед и прикусил губу. В конце концов согласилась помочь Ашаяти, и вдвоем, трясущимися руками, перепуганные и смущенные, они вытащили стрелу из плеча Кюимеи. Из раны вытекло несколько капель темной крови – и не больше. Но и от этого Ашаяти стало тошно, и только закончили – она поспешила убраться обратно к костру, а Сардан принялся накладывать на плечо шаманки мази из аптечки в своем ящике. Вскоре кровь остановилась. Музыкант кое-как перевязал рану тканью, в которую прежде была завернута треснувшая от морозов «флейта весны».

Мазь жгла рану. Кюимеи морщилась, стонала, но в сознание не приходила.

По ветке над головой пробежала огненно-рыжая белка, остановилась и глянула на пришельцев внизу черными глазками. Ашаяти подскочила, и белка бросилась наутек, неловко взлетела по стволу и выронила орешек. В кустах прыгали и порхали серые птички и переговаривались мелодичным речитативом, совсем как в опере. Шумел ветерок, пахло соснами и сырыми осенними листьями. Ничего в этом ярком лесу не напоминало те волшебные ледяные просторы, по которым брели Сардан, Джэйгэ и Ашаяти какую-то неделю назад. Впрочем, кто его знает, как давно это было? В тех местах не было ночей.

Когда Джэйгэ вернулся, они натянули между двумя каарзымами шкуру и положили туда шаманку. Сардан долго возился с шаткой конструкцией, подтягивал ремни, ходил кругами и всё думал, что еще можно сделать, но так ничего и не решил.

– И долго ты собираешься ее таскать? – спросила Ашаяти. – Куда мы вообще теперь идем?

Сардан задумался, развел руками.

– Бандиты из Ургылура говорили, что рабов увели на юг, – сказал он и посмотрел на Джэйгэ. – Но юг большой. На юге от Ооюта – весь мир.

– Они пошли в Кокотук, – сквозь зубы проговорил Джэйгэ. – Улус у Большой Реки. Лодки Ланхрааса по реке увозят рабов.

– Ты знаешь дорогу?

– Я туда не доходил, – сказал Джэйгэ. – Но в лесу есть дорога через ущелья. Она проходит через Ургылур и наверняка приведет в Кокотук.

Когда нагруженные и связанные каарзымы спустились в ущелье – настала ночь. На рассвете поднявшийся ветер подхватил опавшие листья, и они, путаясь в обсыпанных ягодами шиповниках, полетели кругом цветастыми брызгами. Вскоре выяснилось, что дорога в ущелье завалена камнями. Они были увиты корнями старых деревьев и, облепленные ягелями и лишайниками, бугрили дорогу. Каарзымы еле тащились, фыркали, недовольные стянувшими их ремнями, и Сардану то и дело приходилось их успокаивать – неловкое движение могло вышвырнуть шаманку из носилок.

Через пару дней, когда они кое-как поднялись на невысокое взгорье, музыкант обернулся и увидел совсем недалеко склон, по которому не так и давно спустились в ущелье. Из-за камней и носилок, которые приходилось поддерживать на завалах, они плелись как улитки, и Сардан не знал, что с этим поделать. А Джэйгэ всё чаще поглядывал на шаманку, и всё мрачнее был его взгляд.

– Из-за проклятой дочери людоеда мы опоздаем в Кокотук, – сказал он наконец. – Когда она умрет – мы пойдем быстрее.

– Нельзя спасать одну жизнь, жертвуя другой, – сердито ответил Сардан.

Джэйгэ холодно посмотрел на него, отвернулся и плюнул в траву.

На взгорье росли большие фиолетовые цветы. Лепестки их, размером с ладонь, медленно и мягко развевались на ветру, и казалось, что по земле текут сиреневые волны. Ашаяти вышла вперед, и Сардан заметил у нее на голове корону, найденную в развалинах Ургылура. Драгоценные камни безжизненно мерцали на солнце.

– Голову не давит? – спросил Сардан. – Оно же весит, наверное, как ведро с помоями.

– Если не больше! – отозвалась Ашаяти и принялась поправлять корону. – Уже вся голова в мозолях. У тех, кто такое носит, вместо головы полено должно быть.

– Так сними, зачем ты мучаешься?

– Красиво же, – Ашаяти помолчала и посмотрела на Сардана. – Красиво?

Сардан так серьезно уставился на Ашаяти, что даже скривился от напряжения.

– Не знаю, – сказал он после паузы. – Ничего не вижу. Чарующее сияние твоих волшебных глаз застилает от меня эти скучные бриллиантики с изумрудиками.

Ашаяти заулыбалась.

– Глаза есть у всех, – сказала она протяжно. – А бриллиантики с изумрудиками только у самых-самых.

– Каких «самых»? Самых прыщавых? Самых протухлых?

– Не надо завидовать, видела я одну принцессу, – Ашаяти улыбнулась краем глаза. – Она хорошо зажигала мужские сердца.

– Да, великая куча благородных господ сгорела в пламени ее страсти.

С цветущего склона они спустились в лес и скоро наткнулись на речку. Джэйгэ ловко вспрыгнул на зеленый от мха валун и долго что-то выглядывал в воде. Потом неторопливо снял с плеча лук, прицелился, как всегда неспешно, и выстрелил. Стрела скрылась в воде. Сардан смотрел за Джэйгэ в недоумении. А тот соскочил с камня прямо в реку и поднял со дна стрелу. На наконечнике болталась рыба.

– Ох, – тяжело вздохнула Ашаяти, – когда мы ели в прошлый раз? Года три назад?

– Так давно, что я теперь и не вспомню, как это делается.

– Ну и хорошо, мне больше останется.

Вечером, после ужина, Ашаяти скрылась в кустах, а Сардан полез разглядывать рану Кюимеи. Шаманка стонала и привлекала к себе сумрачные взгляды Джэйгэ. Сардан прочистил рану и заменил мазь. Вскоре вернулась Ашаяти – она искупалась в реке, и была теперь мокрой, чистой, посвежевшей. Волосы, за последнее время отросшие до лопаток, липли к телу. Глаза сияли в ночи.

– Щупаешь, – сказала она, глядя на то, как музыкант возится с плечом шаманки.

– Щупаю, – подтвердил Сардан.

– А лучше бы сторонам смотрел, вдруг кинжал прилетит.

– Надо же пощупать.

– Кинжал тебя в лоб пощупает.

Сардан уложил Кюимеи и снова перевязал ей плечо, потом увидел, что несколько пальцев на ее правой руке искривлены.

– У нее два пальца сломано, – сказал Сардан.

Морщась так, будто это ему больно, он кое-как выправил пальцы и привязал к ним прутья.

– Можешь сильно с ней не усердствовать, – сообщила Ашаяти, вертевшая в руках собственные волосы – она думала не завязать ли их в косичку. – Я ее в любом случае потом надвое переломаю, когда очнется.

– Аши, эта корона плохо на тебя влияет, – сказал Сардан.

– А как болит! Она такая тяжелая, что, кажется, через пару дней мозги выдавит.

– Это и происходит со всеми королями. Но тебе-то что? Всё равно мозгами не пользуешься.

– У меня они хотя бы есть, в отличие от…

Она не договорила, вскочила, схватила лежавший у дерева лук и, выгнувшись, направила куда-то вверх. На ветках в полумраке сидели две большие птицы. Перья их были такими крошечными, что походили скорее на шерсть, из клювов торчали клыки. Птицы не шевелились и как будто не дышали, но зачаровано таращились на пламя костра.

– Не стреляй, – сказал Джэйгэ. – Это окын.

– Опять эти шаманские птицы? – расстроилась Ашаяти. – Надеюсь, как прошлый раз не начнется?

Джэйгэ посмотрел на птиц исподлобья и отвернулся.

– Люди говорят, – сказал он, – что шаманы абааса превращаются в окын, чтобы ходить по Среднему Миру. Шаманы ждут, когда дыхание всех людей станет темным, когда в печени людской останется одно зло. Тогда абааса взберутся на землю из Нижнего Мира.

– Хм, – фыркнул Сардан, – что ж они?.. Вполне пора.

– Дурные, – покачала головой Ашаяти. – У нас, когда у соседа крыша падает, все стараются подальше отойти, чтоб не завалило.

– Они придут, когда останутся только руины, – сказал Джэйгэ.

– Зачем? Горшки побиты, молоко скисло – поживиться нечем.

– Среди руин – вкусные трупы.

– Бе, ну им виднее, конечно.

2

2

Дырявым пестрым полотном лежал Кокотук в широкой равнине у залива Большой Реки – так называли в Ооюте Аривади. Река эта спускалась с островерхих ледяных скал на северо-востоке, пересекала Ооют и растекалась по Ланхраасу, распадалась бесчисленным множеством притоков по его равнинам и холмам и, в конце концов, исполосовав карту страны, прикасалась к океану. В Ланхраасе Аривади поклонялись как божеству – по реке путешествовали чаще, чем по земле, и лодок в Ланхраасе было больше, чем лошадей.

Сам Кокотук оказался городом просто колоссальных размеров. По большей части он был выстроен в ооютских традициях – с длинными, приземистыми домами, изредка, впрочем, в несколько этажей. А по окраинам стояли рассеяно легкие юрты. Их хозяева приходили в Кокотук весной, а в середине осени или несколько раньше – возвращались в приграничные с Ланхраасом южные земли. Так было и сейчас – на входе в город Джэйгэ столкнулся с караваном кочевников. Навьючив доверху стонущих каарзымов, они уходили лесными дорогами.

Жители Кокотука, как, впрочем, и обитатели других крупных улусов, не считали себя, в строгом смысле, ооютами. Жившие на границе двух стран, впитавшие их культуру и традиции, они мнили себя отдельным кокотукским народом, ни на кого не похожим и никому ничем не обязанным. Никакого деревянного замка, обязательного для ооютских городов, здесь не было. А еще жители Кокотука не видели необходимости чтить законы ни Ооюта, ни Ланхрааса, отчего улус потихоньку превращался в убежище для беглых разбойников, мошенников и работорговцев.

А теперь наводненный беженцами с севера Кокотук и вовсе шумел как полный пьяных варваров трактир. Люди спасались от очередной разрушительной войны между жадными князьками, уходили с земель, где жили поколениями, и скитались степями и лесами, потому что негде было найти пристанище. Толпы нищих шлялись городскими улицами, заглядывали бесцеремонно в дома и гонялись за петухами.

Джэйгэ удалось найти хорошую юрту на краю улуса, и вскоре, по просьбе Сардана, он привел туда знахаря, чтобы тот осмотрел Кюимеи. Костоправ был не слишком стар, вряд ли ему было сильно больше сорока, но его нескончаемая борода производила солидное впечатление, и музыкант даже подумал, что где-то в ней спрятаны лекарства. Сделав дело, Джэйгэ побежал на поиски Сююрин.

Улицы волновались. В кабаках с самого утра гремели чаши и шипело пиво, пьяницы спорили ни о чем и упоенно били друг другу морды. За несколько минут Джэйгэ дважды увернулся от выпадавших из дверей выпивох. В один из трактиров вторглась гурьба бешеных детей, и там всё заревело и загрохотало. Плелись по разбитой, залитой лужами дороге караваны перегруженных каарзымов, быков и южных лошадей. Мужчины у дороги продавали охотничьих птиц и неприязненно поглядывали на тех, кого их товары не интересовали. Мимо таскались банды груженых ведрами с водой женщин, отбивались от снующих всюду поросят и звонких собак. А от необъятного кокотукского рынка шумело так, будто там схлестнулась в кровавом бою кавалерия – то драчливые торговцы рубились за покупателей дешевых овощей и шкур.

В порту вообще совершался шабаш. Тысячи беженцев наседали на портовых чиновников, на капитанов и купцов, в надежде приютиться на каком-нибудь из кораблей, отплывавших в Ланхраас. Бежавшие из Ургылура боялись, что хазитская армия последует за ними на юг. Всюду вспыхивали и гасли ожесточенные споры и кровавые потасовки, ни с того ни с сего за ворчанием и бубнежом следовали кулачные удары, а за грозным рыком – слезы. Несколько человек влезли на крышу портовой конторы, где заперлись перепуганные бюрократы, а широкая женщина неподалеку дралась с лодочником за весло.

Джэйгэ протолкался сквозь толпу до канцелярии. Дрожащие от ужаса чиновники так спешили забаррикадироваться, что не пустили внутрь даже собственного начальника, и тот сидел теперь отрешенно на крыльце и курил. Он рассказал Джэйгэ о том, что пару дней назад в Кокотук и правда зашел караван из Ургылура, но в тот же день погрузился на последний корабль и двинул на юг.

– В этом караване были рабы? – спросил Джэйгэ.

Он помрачнел, хотя и готовился в душе к тому, что не застанет Сююрин в Кокотуке.

– Все мы рабы, парень, – спокойно произнес чиновник и стал ковырять трубку ногтем. – И ты раб, и я раб, и пленники твоего каравана, и его хозяева.

– Я не раб! – воскликнул Джэйгэ.

– Но бежишь за караваном, будто у тебя поводок на шее…

Джэйгэ сдвинул брови и обернулся, посмотрел на толпу.

– Когда новый корабль? – спросил он.

– О, кхе, – хозяин порта закашлялся. – Кто знает, парень? В Ланхраасе готовятся к дождям. В этом месяце капитаны уже не поплывут. Большая Река капризна. Она разольется, и кто захочет разбиться о камни?

Джэйгэ выругался и свирепо посмотрел на воющую толпу. Мимо проковылял мужчина с разбитым носом.

– А эти что бесятся, если никто не плывет? – спросил Джэйгэ.

– Ищут лодочников, парень. Легкий сампан или лорча пройдут там, где увязнет тяжелая джонка. Если не выскочат на скалы или не потеряются в поле, конечно. Но лодочников мало, а людей много.

Хозяин порта встал, потянулся, зевнул и стал заглядывать в окна своей же конторы, а Джэйгэ пошел дальше – искать сампан.

И пока он толкался в толпе, уклонялся – не всегда удачно – от внезапных тумаков, знахарь в юрте осматривал раны Кюимеи. Он сопел, ворчал, бесцеремонно тыкал раны пальцами и вздыхал. Потом уложил шаманку на бок и долго тер порезы какой-то жидкостью, прикладывал мази, листья, плевал, растирал и мазал снова. А найдя синяки на руке Кюимеи, решил осмотреть всё тело. Когда знахарь принялся стаскивать с шаманки одежду, Ашаяти подскочила и показала Сардану на выход:

– А ну брысь отсюда! – сказала она.

– Что? Почему? – растерялся музыкант.

– Тут сейчас будут непристойности.

– Я создан для непристойностей.

– И готов ради них умереть?

Сардан развел руками и вышел из юрты. По дороге шатались торговцы, слуги и лентяи, бегали за щенком дети, женщины, рассевшись прямо на траве, штопали одежду. Сардан потянулся, зевнул солнцу и подумал, что непристойности, если очень постараться, можно найти и самостоятельно. Где-то поблизости наверняка сыщется хороший кабак с озорными девицами. Он улыбнулся собственным мыслям и не заметил, как позади, из юрты, высунулась голова Ашаяти.

– Куда пошел? – сказала он. – Тут стой, никуда не уходи.

– Да я, в общем и целом, и не собирался, – промямлил Сардан.

– Вот и стой, пока не позовут.

Голова исчезла в юрте.

– Тут сломано, – сказал знахарь и прикоснулся к ребрам шаманки, но говорил он на ооютском, и Ашаяти ничего не поняла. – В груди силы нет, в пальцах нет, в ноге нет, – знахарь показал три пальца. – Смотрят в землю. Стрела остановила ее дух, но не остановила жизнь. Я дал ей сукердым-мазь и ярым-траву. Она больна, но она не человек, она – шаманка, поэтому ее дух вернется. Раны исчезнут, как волчьи следы в метель.

Доктор встал и вышел, оставив не понявшую ни слова Ашаяти в полном недоумении. Впрочем, она не стала ломать голову и тотчас обо всем забыла. Ашаяти завернула Кюимеи обратно в шкуры и, когда вернулся Сардан, размяла шею, потянулась, выгнулась и тяжело вздохнула.

– Жди тут, – сказала она, – а я пойду погуляю. Надоело сидеть.

– Э? – кисло протянул Сардан. – А мне, значит, нельзя было?

– Я же не по бабам пойду!

– Да ты за порог выйдешь – сразу в драку полезешь!

– Не полезу, – махнула рукой Ашаяти. – Я сегодня чуточку добрая.

Когда она ушла, Сардан уселся на пол и завертел головой от скуки. Он глянул на серое, измученное лицо Кюимеи, на длинные ресницы ее раскосых глаз, на резкий тонкий нос и сжатые бессознательно от боли губы, а потом перевел взгляд на лежащий рядом с шаманкой посох. Тот был завернут в шкуры, чтобы не привлекать внимания посторонних. Сардан некоторое время разглядывал сверток и не решался прикоснуться к нему, словно бы какая-то неведомая сила окружала посох и отталкивала человека. Наконец он перегнулся через Кюимеи и взял сверток в руки. Внутри что-то звякнуло. Сардан вздрогнул и непроизвольно отшвырнул посох в угол. Ему показалось, будто тень в том углу уплотнилась, стала куда темнее, чем прежде. Стены юрты зашевелились. Задвигалось что-то в воздухе, будто тонкие струйки дыма, взявшегося непонятно откуда, пытались собраться в нечеловеческую фигуру. Сардан скинул крышку ящика с музыкальными инструментами и уже запустил было внутрь руку, но внезапно всё рассеялось. Угол, куда закатился посох, освещали лучи солнца, проникавшие через входную щель. Успокоился ветер.

Сардан выдохнул с облегчением.

К тому времени Ашаяти обошла смердящую лужу перед юртой и пошла потихоньку корявыми улочками Кокотука. Вдоль дорог сидели, стояли, галдели и дрались пришлые и местные хулиганы, отчаянно спорили в кабаках забулдыги, обхохатывались женщины. Ашаяти остановилась, чтобы пропустить сутулого старика, тащившего за собой двух быков. Животные проваливались во влажную землю и еле ворочались. Ашаяти заметила, что окружающие замолчали или зашептались – и все смотрят на нее. Она обернулась для верности, чтобы убедиться, что взгляды не приковывает к себе кто-то позади. Нет, вся улица таращилась на нее с любопытством и даже восторгом. Ашаяти решила, что жители Кокотука восхищены не ее красотой и обаянием, а чувством опасности, которое порождает ее зловещий облик, – и самодовольно усмехнулась. Она давно забыла про корону на голове…

Она прошла мимо оружейной лавки и невольно задержалась у торговца тканями и шкурами. Тот, глядя то поверх ее головы, то на драгоценные мечи на поясе, потирал в предвкушении руки и любезничал на языке, которого Ашаяти не понимала. Ткани у торговца были по большей части из Ланхрааса – легкие и с богатым прихотливым орнаментом несколько приглушенных тонов. Ашаяти, привыкшая к пестроте одежд Матараджана, без восхищения осмотрела товар и, к разочарованию торговца, цыкнула презрительно – и пошла дальше.

Всеобщее внимание начало ее нервировать.

Ашаяти ускорила шаг и притормозила только у рынка, где купцы препирались с покупателями на таких повышенных тонах, будто затевали драку. Ашаяти принюхалась. Пахло жареной рыбой с какими-то специями. Сладкий, несколько кисловатый запах распространялся по рынку и смешивался зловещим образом с ароматами столпотворения, со зловонием испорченных овощей, немытых быков и каарзымов. Ашаяти сунула руку в карман и нащупала найденные в Ургылуре монеты. Она быстро прошла мимо навесов с горшками и кувшинами, и, двигаясь за ускользающим запахом, вышла на берег реки.

И остолбенела…

На кострах жарилась вовсе не рыба, а гигантские ооютские пауки! Ашаяти затошнило. Она отшатнулась и поспешила прочь.

Не успела она отойти от рынка, как впереди опять разорались. Ашаяти насторожено приблизилась к толпе, и толпа, завидев корону, стала рассасываться. С подозрением поглядывая кругом, Ашаяти пошла на вопли. Где-то впереди грохотали кулаки, но когда Ашаяти добралась до места, потасовка закончилась. Разгоряченные дракой мужчины подняли на Ашаяти дикие физиономии и отступили перед короной. А под ними, на сырой прибрежной земле, лежал с разбитым лицом Джэйгэ.

3

3

Ашаяти с презрением посмотрела на спешно расступавшихся вокруг Джэйгэ мужчин. Опустив головы, они бросали на нее смущенные взгляды. Толпа вокруг шепталась, и путь, по которому пришла сюда Ашаяти, потихоньку затягивался людьми.

Джэйгэ пошевелился и кое-как сел. Толпа ждала. Положившие на пол Джэйгэ мужики с огромными кулаками попытались затеряться среди бесчисленного множества людей, но, наткнувшись на человеческую стену, нерешительно затоптались на месте. А корона лучилась на солнце, отстреливалась бликами. Ашаяти медленно достала из ножен меч, и толпа так же медленно, со вздохами, с шепотом, отступила еще на пару шагов. Меч Ашаяти впечатлил народ не меньше короны, его сверкающий золотом орнамент, кровавые рубины, змея на рукояти и зловещие символы на лезвии. Ашаяти нашла свои мечи глубоко в руинах старинного замка – в руках оплавившейся от огня статуи рыцаря. Многие годы оружие это служило роскошной декорацией в зале для пиршеств, где лилось по полу вино и люди, похожие на животных, изнемогали от оргий и обжорства. И вот теперь клинок, уже отведавший крови в последние месяцы, вместе с царской короной на голове Ашаяти засиял совершенно по-новому, величественно и высокомерно. Второй такой же меч скрывала доха.

Толпа всё пятилась.

– Кто первый? – спросила Ашаяти и вызывающе уставилась на драчунов, что еще нависали над Джэйгэ.

Никто не понял ее слов, но загадочная матараджанская речь восхитила толпу.

Ашаяти обернулась и царственный облик на мгновение померк от появившегося на ее лице недоумения.

– Какие-то они вялые, – сказала Ашаяти. – Что с тобой случилось?

– Лодку искал, – прошептал Джэйгэ.

– Украсть?

Джэйгэ утомленно посмотрел на Ашаяти.

– Нанять, – сказал он.

– Ничего не понимаю.

Из толпы вывалился подобострастно согнутый лодочник, подвинулся к Джэйгэ и что-то живо зашептал ему на ооютском языке. Разбрасываясь извинениями, он пытался разузнать кто эта властная чужеземка и всё поглядывал украдкой с льстивой улыбочкой на Ашаяти. Джэйгэ отстранился в некотором замешательстве и наконец увидел на голове Ашаяти корону, а потом и восторженные взгляды людей. Джэйгэ сказал несколько слов, толпа ахнула и зашепталась снова. Согнутый лодочник упал на колени.

– Что с ним? – недовольно спросила Ашаяти.

– Предлагает нам свой корабль, – сказал Джэйгэ.

Корабль, впрочем, оказался лишь одномачтовым сампаном с навесом у кормы, а из команды, кроме угодливого капитана, было еще два сонных матроса. В течение часа Джэйгэ продал каарзымов, а потом вместе с Сарданом перетащил завернутую в шкуры Кюимеи на лодку. И пока музыкант и коронованная Ашаяти наблюдали за приготовлениями к отплытию, Джэйгэ рыскал по рынку и покупал припасы, стрелы, ножи и шкуры. Всё это погрузили под навес. Ашаяти хотела было пристроиться рядом, в тени, но обнаружила среди провианта жареных пауков, затрепетала, едва удержалась чтоб не выпрыгнуть за борт и отсела подальше к носу.

Сампан отплыл от гудящего Кокотука в сумерках и заскользил тихими водами Аривади. Леса, засыпавшие реку цветастыми листьями осеннего Ооюта, смыкались над головами. Среди ветвей сверкали зелеными глазами большие неприкосновенные птицы окын. Со зловещим интересом разглядывали они одинокую лодку, а когда она скрывалась в листве, озадаченно вытягивали шеи. Матросы с тревогой посматривали на птиц и шептались.

– Что они там? – спросил Сардан.

– Морские люди говорят, что окын – злые духи, – сказал Джэйгэ. – Они провожают живых по Большой Реке в последнее плавание. Окын никогда не уходят отсюда. Они всегда здесь: и ночью, и в грозу. Люди говорят про окын разное, но никто не говорит хорошего.

– Что случилось на берегу? – подобралась ближе к корме Ашаяти. – Что ты такого про меня наговорил? Там, по-моему, кто-то даже в обморок упал.

Джэйгэ пожал плечами:

– Я сказал им, что в Кокотук пришла Кровавая Хатын. В Ланхраасе ее называют Ят Инунима. Давно, говорят, жила где-то в горах такая принцесса. Когда ее прогнали враги, принцесса пропала и, говорят, ходит теперь по земле, и всё гибнет вокруг нее. Там, где она ступает – остаются кровавые следы. Об этом много лет говорят. Правда или нет – кто знает? Люди боятся Ят Инунима, но очень почитают ее. Говорят, была у нее добрая душа и смотрела она на человека как луна, без злобы и зависти. Но кунданы, горные люди Ланхрааса, смирились с завоевателями ланхрами. Ят Инунима не простила предательства своего народа и хочет его извести. В Ооюте принцессу называют Кровавой Хатын, и старые говорили, что она жила в улусе Кымсыкуль. Потом Саркана Сета напали на Кымсыкуль, и от большого улуса осталось мало. Здесь говорят, что если человек сделал зло, то Ят Инунима придет за ним и съест его печень. Поэтому видевшему зло платят золото, чтобы он не рассказал ничего Кровавой Хатын.

– Какие доверчивые люди. Ладно еще кровавая, – сказал Сардан, – но чтобы принцесса…

– Кажется, у нас лодка перегружена, – обиделась Ашаяти. – Слишком много людей, надо бы кое-кого за борт выкинуть. С камнем на шее, желательно.

– Ой, простите великодушно, Ваше Величество! Простите глупую дерзость поганому оборванцу! Угрожать кровавой расправой беззащитным людям – это ведь так по-королевски! У тебя уже, кстати, весь лоб посинел от этой короны.

Ашаяти сняла корону и потерла макушку.

– Тяжелая работа – быть прекрасной принцессой, – пожаловалась она.

– Не надорвись, – согласился Сардан.

Ночью в сияющем озере звезд поплыли луны. Маленькая Руни скользила над горными хребтами и бросала красноватые отблески на листву. Вскоре лес расступился, и река потекла по бескрайней равнине. Повсюду, до самого горизонта, гнулась волнами от легкого ветерка высоченная, больше человека ростом, слоновая трава, и сероватые ее колоски плескались в лунном свете серебряным морем. Кое-где сквозь траву пробивались тощие, голые деревца, а далеко на горизонте виднелись заросшие тучами силуэты скал. Заросли тамана вдоль берега тянулись к бортам лодки.

Вспыхивали и медленно гасли цветные крапинки светлячков.

Только через несколько дней лодка проплыла мимо первой рыбацкой деревушки. Многоэтажные, похожие на пагоды, дома на сваях далеко вдавались в широкую реку, нависали над ней невысокими башенками, а у воды с удочками сидели рыбаки, жевали бетель. Дальше за деревней встретили крошечный плот – всего на одного человека. Мужчина в длинной юбке ковырял дно реки веслом, а ногой помогал себе грести.

Ближе к вечеру попалась еще одна деревня, а на следующий день третья – эта и вовсе перегородила течение, и сампану со сложенной мачтой пришлось пробираться под сваями.

– Как же здесь большие корабли проплывают? – спросил Сардан.

– Говорят, ходят другими притоками, – перевел Джэйгэ слова одного из матросов.

Пейзаж изменился лишь много дней спустя. Холмы подступили к реке, а вместо высокой травы повсюду теперь росли сухие кусты и невысокие деревца.

На пологих склонах видны были запустелые селения, а внизу – остатки какой-то древней дороги, заросшей кустами и травой. Деревенские дома выглядели покинутыми, косились в разные стороны, ветер и время не жалели их крыши и стены, зато всюду встречались высокие, этажей по шесть-семь, храмы. Потрепанные пагоды щетинились торчащими балками, просвечивали острыми дырами, но окружены были строительными лесами, лесенками, канатами, по которым ползали люди в юбках, грохотали молотками, пилили, шумели как могли. Слоны таскали огромные бревна, глухо топали на всю равнину. Но стоило грохоту затихнуть за склоном очередного холма, как среди кустов и травы вновь вырастала полуразвалившимися домиками сонная, как будто совсем безлюдная деревушка, с битыми крышами и пустыми птичниками.

Ашаяти с недобрым интересом разглядывала склоненные башни домов и выискивала на улочках людей. Мужчины и женщины Ланхрааса ходили в белых или зеленых юбках с небогатым орнаментом у каймы, жевали бетель и мало разговаривали. Женщины, часто с цветастыми кольцами на чуть вытянутых шеях, таскали в коромыслах воду от реки к холмам. Их распущенные волосы шелестели среди высокой травы, и Ашаяти, унылая и раздраженная, случайно склонила голову за борт, увидела свое отражение и помрачнела еще больше. Ее волосы лежали на голове птичьим гнездом. Отражение пугливо колебалось в легких волнах, отбегавших от бортов сампана.

Ашаяти исподлобья глянула на занятых своими делами моряков, на задумчивого музыканта, злого Джэйгэ, бросавшего колючие взгляды на руины вокруг, еще немного придвинулась к борту, неловко распустила совсем уже длинные волосы и свесила их к реке. Скованная и смущенная, она принялась полоскать волосы в воде – скручивала их, выжимала, а потом снова посмотрела на свое отражение. Она подумала, что даже деревенские старухи выглядят красивее нее, у них не такая жесткая, не такая потрепанная в походах кожа, не такие колючие скулы… Внезапно проплывший по отражению Ашаяти клок волос вывел ее из самоуничижительной хандры. Ашаяти подняла голову. Сардан срезал ножом выросшую во льдах бороду и швырял ошметки прямо в реку. Он вообще предпочитал не иметь на физиономии лишней растительности, но редко видел свое отражение и потому так же редко вспоминал о своем внешнем виде.

– Хватит в реку мусорить, – неожиданно резко сказала Ашаяти.

Сардан остановился и в недоумении посмотрел на нее, на ее аккуратно уложенные мокрые волосы и улыбнулся.

– Что тебе? – насупилась Ашаяти.

– Красивая ты. Как журчащий среди цветущих колокольчиков ручеек.

– Иди давай, отвернись, – Ашаяти страшно покраснела и махнула ногой, но до музыканта не достала. – Ручеек…

Вскоре по берегам реки встали высоченные ворота, раньше полностью перекрывавшие течение, а сейчас раскрытые настежь, облупившиеся.

От ворот далеко в степь, до самых холмов, отходили каменные стены, а за ними рос мангровый лес. Причудливо извивавшиеся деревья переплетались ветвями и стволами, застенчиво тянулись к небу. Жуткие ходульные корни их, как паучьи лапы, царапали борта лодки, вздымались лесными сводами над головами, мешали парусу. Лес захватил всю долину. Где-то в ветвях, среди ярких, почти желтых листьев прыгали и заливались трелями птицы. Сардан улыбался, предвкушая лесную прохладу – последние дни пути солнце жарило невыносимо, особенно это ощущали те, кто долгие месяцы провел в снегах крайнего севера. Ашаяти вообще никак не решалась расстаться с теплой дохой. Она боялась, что сейчас снова обрушатся холода, а потому изнывала от жары и обливалась потом.

Но когда до опушки было уже рукой подать, капитан что-то сказал матросам и те остановили лодку у берега.

– Что случилось? – спросил Сардан.

Джэйгэ долго слушал объяснения капитана, а потом тот и оба матроса спрыгнули на берег и скрылись в кустах.

– Морские люди говорят, что в лесу живут духи, – сказал Джэйгэ после паузы. – Но я плохо понял их слова. Они говорят ооютский язык неправильно, ломают слова, путают звуки.

– Куда они пошли?

– Дать подношения духам.

Наступила ночь, и в угрюмой серости кустов на берегу Сардан увидел зеленый огонек. Он то появлялся, то исчезал, а вскоре со стороны огонька вернулись капитан сампана и матросы. Но только с рассветом двинулись дальше.

Толстые и кривые корни мангровых деревьев торчали из воды как храмовые колонны, вместе с шапкой шумящей листвы нависали над лодкой непроницаемым для солнца зонтом. Матросы убрали мачту и аккуратно гребли веслами. В сыром полумраке под корнями назойливо и ехидно жужжали комары, по ветвям ползали насекомые и ящерицы, а внизу воняло болотом. На ночь лодку привязали к толстому корню прямо посреди реки. Матросы и капитан как будто опасались приставать к берегу и поглядывали на лес с тревогой и как бы украдкой, – чтобы об их беспокойстве не узнали пассажиры. В темноте на палубе поставили простую жаровню, огонь которой бросал бледные отсветы на посеревшую листву. Лес хищно шумел, скрежетал, щелкал, квакал, рычал.

На следующий день совсем стемнело. Лишь изредка удавалось Сардану разглядеть небо сквозь переплетение ветвей и листьев. Ночной шум немного поутих, но лес всё равно полнился трескучим гомоном бесчисленных миллионов назойливых насекомых, которые всё что-то резали, рубили, пилили, свистели и фальшивили арии. Несмотря на полумрак, жара поднялась до того невыносимая, что Ашаяти избавилась от ооютской одежды и осталась в цветастой тунике и шароварах. Она долго разглядывала свои искусанные комарами руки и устало чертыхалась.

Когда река расширилась, матросы стали грести медленнее, чтобы не столкнуться с идущей навстречу лодкой. У той не было парусов, она была узкой и длинной, как морская змея. Обе лодки остановились, прислонившись к корням мангровых деревьев, и капитаны долго о чем-то переговаривались, вздыхали и понимающе кивали, нескромно тыкали пальцами в своих пассажиров и качали головами.

– О чем говорили? – спросил Сардан, когда лодки разошлись и продолжили свой путь.

– Ни о чем, – сказал Джэйгэ. – Впереди тучи.

Сардан посмотрел на скучающую Ашаяти, а потом надолго отвернулся к мокрому лесу. Он и не заметил, как Кюимеи открыла глаза – впервые после падения Ургылура. Она прищурилась, осмотрелась в полном недоумении – и вдруг вскочила на ноги! Но тотчас вскрикнула от боли и упала на одно колено. Всё произошло так внезапно, что Ашаяти завизжала в ответ, отпрянула и едва не выскользнула за борт. Подскочили и матросы, один даже выронил весло.

– Где тангыыр!? – закричала Кюимеи и бросилась шарить руками по тюкам под навесом.

Ашаяти аж покраснела от злости, стиснул зубы Джэйгэ.

– В том свертке, – Сардан показал пальцем.

Кюимеи схватила завернутый в шкуры посох, небрежно развернула верхнюю часть с лезвиями, но спохватилась и спрятала обратно. Тяжело дыша, дрожащая и смущенная, она села на палубу возле навеса и попыталась собраться с мыслями. Озадаченные матросы жались к бортам, пока капитан сампана вылавливал весло.

– Кто-нибудь трогал тангыыр? – прошептала Кюимеи.

– Э, – протянул Сардан задумчиво и посмотрел на Ашаяти.

Та пожала плечами.

– Я брала его рукавицами, – сказала она. – А потом завернула в шкуру.

Кюимеи открыла было рот, но ничего не сказала, прислонилась к фальшборту. Она спрятала посох под тюком в ногах и исподлобья посмотрела на лодку, на необычный лес над головой, на матросов и, наконец, на Сардана, Ашаяти и Джэйгэ. А те молчали и недоверчиво разглядывали ее.

– Раны болят? – спросил Сардан, чтобы как-то спугнуть враждебную тишину.

– Как всегда, – ответила Кюимеи, взглянула наверх, но за ветвями не увидела неба. – Где мы? Жарко.

– Мы постеснялись тебя раздевать, пока ты была без сознания, – сказал Сардан, и Ашаяти иронично фыркнула. – Остальные давно сняли ооютские шубы.

– Мы в Ланхраасе? – догадалась Кюимеи.

Сардан кивнул, а Ашаяти нехотя помогла шаманке стащить тяжелую шубу. Кюимеи обливалась потом и кривилась от боли по всему телу.

– Что вам от меня надо? – спросила она.

Ашаяти показательно придвинулась поближе к Кюимеи, выпятила меч у бедра и чуть не врезалась макушкой в висящие над лодкой корни.

– Я тоже хочу знать ответ на этот вопрос, – сказал Сардан. – Может, всё станет понятнее, если ты объяснишь нам, наконец, что это за посох и что ты хотела с ним сделать?

Кюимеи удивленно подняла брови, а потом отвернулась и принялась стирать с рук пот.

– Разве отец вам не говорил? – спросила она.

– Намеками. Мы не шаманы, чтобы их понимать. И не ооюты.

– Он знал больше меня.

– А ты знаешь больше нас.

Кюимеи сумрачно посмотрела на Сардана и дотронулась до посоха пальцами.

– Дайте пить, – сказала она.

Музыкант спохватился, протянул женщине кувшин с водой, а потом полез во вьюки за едой. Руки шаманки дрожали.

– Отец нашел обломки тангыыра в руинах на севере, – сказала Кюимеи. – Он принес разломанный веер и мешочек древних юкши с рунами. Юкши – внутренности тангыыра. Отец сделал новое древко сам. У него были древние записи, наверное. Я видела большой переписанный свиток, но отец мне ничего не показывал. Он не говорил со мной много. А когда занялся тангыыром совсем другим стал. Он пугался всего, злился. Отец видел мир чужими глазами. Тангыыр стал его хозяином, – она помолчала несколько секунд. – В мире много слов, и в людях много мыслей, но мы не знаем их всех. Знавшие давно исчезли. Об иэзи тангыыр никто не говорит слов, – она подняла сверток. – Но каждый шаман слышал их. Очень древние слова, позабытые в Ооюте. Позабытые в целом мире. Я знаю мало, отец молчал мне. Я пыталась узнать мысли других шаманов, стариков, знающих прошлые жизни, но я боялась спросить прямо, а на неясные вопросы получала неясные ответы. Я боялась даже писать им сама, это делал почтальон. Я искала свитки в библиотеках, когда отец посылал с поручениями, вы знаете об этом… Тангыыр – хозяин иэзи, хозяин духов, как вы, чужеземцы, их называете. Он манит их, и они жаждут его. Тангыыр повелевает духами, как утопленником повелевает вода, как ветер повелевает цветами в степи, как снег севера повелевает жизнью. Тангыыр – тойон духов. И кто держит в руках тангыыр – держит в руках всех духов Среднего Мира.

– Я перечитал сотни, даже тысячи свитков во многих библиотеках артели, – сказал Сардан, – и никогда не встречал ничего похожего. Неживое вещество не привлекает духов – это один из тезисов, с которых начинается обучение артельных музыкантов.

– Ваши инструменты привлекают.

– Но не сами по себе, а через музыканта. Бывают, конечно, и такие, что создают волны прямого воздействия, пластины, колокольчики, но они ограничены некоторыми пространственными колебаниями, они взаимодействуют не с духами напрямую, а через разрывы в материи, куда те стремятся попасть. Но лишь живое притягивает духов из междумирья.

– Тангыыр тоже живой, в некотором смысле. Юкши в его древке наполнены не только иэзи Нижнего и Верхнего Миров, но живыми сущностями людей, живших многие столетия назад.

– Которые были заключены в сэргэ, как я понимаю.

– Да, сэргэ хранят иэзи наших предков.

– Вот для чего вы разбивали сэргэ – чтобы найти юкши.

– Нет, чтобы наполнить сущностями те, что внутри тангыыра. Никто не знает, что такое юкши, и где их отыскал отец мне неизвестно. Сущности умерших людей связаны с иэзи, они дают посоху силу. Но отец не успел заполнить юкши, в Хин Сык пришел Устыыр.

Сардан задумался.

– Когда-то давно в артели проводились очень спорные исследования о духах, зарождающихся непосредственно в нашем мире, о призраках, но ни к чему конкретному ученые мужи так и не пришли. Но что дальше? Что ты хотела сделать с помощью этого посоха?

– Я хотела? – возмутилась Кюимеи. – Я ничего не хотела! Я не касалась тангыыра, пока вы не пришли в Хин Сык. Я не более чем женщина, дочь шамана! Я делала, что мне говорят, и не имела права ничего хотеть.

– А твой отец?

– Он хотел знать, чего можно хотеть, – Кюимеи горько усмехнулась. – Вы не понимаете силы тангыыра, вы не шаманы! Птицы не понимают людей. А люди не понимают рыб… Старики говорили, что тангыыр создал из жизней будущих людей первый шаман. Другие, что его уронил с небес великий хаасан Багарчаахлы. Много говорят, но всё молча… Зачем говорить, чего не бывает? Шаман старых времен Хаан Быгык пытался собрать тангыыр самостоятельно, он знал о посохе всё, но многие поколения не могли разобрать его записей на древнем языке. Недавно кто-то всё же сумел их прочесть, и оказалось, что старый шаман так и не сумел создать посох! Все шаманы Ооюта молчали, узнав об этом… На много дней не осталось у них слов и мыслей. А потом отец нашел таблички еще более древние, чем весь Ооют. Он прочитал их, он построил свой тангыыр. Он искал сущности людей в сэргэ. Мой отец был большим шаманом – он создал тангыыр! Никто другой не смог этого сделать. Но имя отца пропало, осталось в снегах, и никто его не узнает. У него было темное дыхание, и он был самым большим из шаманов, но и он не закончил тангыыр. В юкши до сих пор мало силы. Тангыыру нужны новые иэзи, однако и сейчас посох может всё, чего способен желать человек Среднего Мира. А когда юкши наполнятся силой, тангыыр будет повелевать всеми мирами. Ни один человек не в силах пожелать того, что сможет дать ему посох.

– И ты хотела владеть этой силой…

– Силой тангыыра желал владеть шаман, что привел вас с волками в Хин Сык, – стиснув зубы, процедила Кюимеи.

– Не верю, – сказал Сардан неуверенно. – Устыыр – белый шаман и…

– Не бывает белых шаманов, музыкант! – перебила Кюимеи. – Не бывает ни черных, ни зеленых, ни розовых. Бывают шаманы – и всё! Внутри у них дыхание, светлое или темное, как у каждого человека. Внутри у них красота добра и жажда зла. Внутри у них ненависть и любовь, и жизнь, и смерть… Белыми ооюты называют тех, кто живет состраданием. Но и оно не вечно. Когда внутренняя сущность шамана полна пустоты, когда вокруг холод и тьма, вместо любви человек тянется к ненависти, вместо сострадания к жадному своекорыстию. Ночью и днем всё разных цветов – и небо, и глаза, и кровь. Устыыр был хорошим шаманом. У него было светлое дыхание. И у моего отца оно было когда-то светлым, но тангыыр победил свет. Стремление к свободе и небытию сильнее любви и сострадания. Устыыр хотел быть хозяином тангыыра, а хозяин не может дышать светом. Устыыр погубил свое дыхание, а я убила его тело.

– Что?! – воскликнул Сардан. – Ты убила Устыыра?!

– Только тело, музыкант. Устыыр – шаман. Он не исчез до конца. Он будет преследовать тангыыр и дальше. Он помнит свои желания. Он получил свой покой, но снедающая его жажда покоя не даст ему этого понять.

Сардан почесал висок и с прищуром посмотрел на Ашаяти. Та ответила долгим взглядом.

– А что же ты? – сказал музыкант после паузы. – Тоже собиралась стать хозяйкой посоха?

– Хозяйкой? Я? – Кюимеи печально усмехнулась. – В ооютском языке нет такого слова, музыкант. Быть хозяином – привилегия мужчины. Женщина рождается слугой. Женщину могут звать госпожой, хатын, из вежливости к тойону, но не к ней самой. Хозяйка, – она медленно произнесла это слово и замолчала надолго. – Сколько тьмы несет с собой несправедливость!.. Как много обездоленных хотят занять место своих угнетателей! Всю мою жизнь на меня смотрели свысока. Даже слуги, даже дворовые собаки. Скажите мне, музыкант, как я могу желать того же другим? Спросите вашего мрачного друга. Нищий почтальон, он глядел на меня надменно и с презрением – потому лишь, что я женщина. Всего-то женщина, что посмела встать у него на пути! Эту мысль я вижу в его глазах. Будь я хозяйкой, меня презирали бы и рабы. Музыкант, думаете я желаю кому-то моей судьбы? Как мало мыслей у вас в голове! Как много в ней пустоты… Одно желание знала я в жизни – избавление. И вечную тьму всему сущему! Но я женщина… И мне нельзя жить желаниями. Я не Устыыр.

Лодка проплыла под толстым изогнутым корнем и царапнула бортами его бесчисленные отростки. Скрип оборвал речь Кюимеи, и несколько секунд среди гудящего леса слышался лишь плеск весел. Все ждали, когда шаманка снова заговорит, а она не горела желанием продолжать.

– Я желала разрушить тангыыр, – наконец сказала Кюимеи.

– И что же случилось? Не сломался? – сыронизировала Ашаяти.

– Если разломать тангыыр, парень, сила иэзи помчится гибельным потоком по Среднему Миру. Погибнет всё – города и целые страны.

– Надо же, – пробормотал Сардан. – Тогда почему не выкинуть его куда-нибудь подальше? Закопать, например, швырнуть в бездонную расщелину, в глубокое озеро?..

– Где бы ни оказался тангыыр, он будет звать к себе всех, кто пожелает им воспользоваться. И всех он подчинит своей воле.

– Что же тогда?

– Тангыыр нужно разобрать так же, как его собрали. Старые шаманы говорили, что древний тангыыр обрушил половину Верхнего Мира, и хаасаны разделили посох на части. Только так можно заставить замолчать его зов, другого пути я не знаю. Тысяча лет нужна, чтобы растворить юкши в большой воде, в озере или море. На тысячу поколений это море станет ядом, и каждый прикоснувшийся к нему превратится в чудище более ужасающее, чем абааса. Юкши нужно утопить в соленом озере, до которого не добраться никому из живых, но в Ооюте нет соленых озер.

– Можно что-нибудь придумать. В Янаре есть озеро в глубоком разломе, куда не спуститься ни одному человеку. Еще одно, кажется, было в Сармарии. Его берега наверняка засыпаны скелетами – пустыня вокруг на несколько месяцев пути. И всё?

– Нет, древко нужно расщепить, щепки растолочь и сжечь, а пепел закопать в глубокой яме. Говорят еще, яму эту необходимо залить до краев кровью, но не думаю, что это правда.

– Ну как же, зачем на полпути останавливаться? – подала голос Ашаяти. – У тебя много крови.

– Короче, нужна глубокая яма, – отмахнулся Сардан.

– Но не такая глубокая, что достанет до Нижнего Мира.

– Тут уж не угадаешь. Всё?

– Да.

Сардан задумался. Джэйгэ, во время разговора угрожающе косившийся на Кюимеи, подскочил, стукнул кулаком по планширу, а потом выхватил меч и нацелил лезвие шаманке в лицо. Та дернулась вбок, но уперлась спиной в тюки с припасами.

– Каждое твое слово – яд, лисица! – зло сказал Джэйгэ. – Черная ты внутри, и все слова твои черные. Всё в тебе – ложь! Хитрым притворством хочешь спасти свою голову! Но я вижу твое темное дыхание глазами, что дал мне твой отец! Ты пепел лисица, ты – ночь! Люди для вас, шаманов, трава под ногами, вода в кадке! Много лет губила ты Сююрин… Много лет мучила ее, будто она старый вол, будто она рваная тряпка, а не человек. Каждый раз возвращаясь в Хин Сык я видел ее в слезах. Я видел новые шрамы на ее руках. Она разучилась улыбаться, а в глазах не осталось жизни!

– А много ли ее осталось в моих? – произнесла Кюимеи, взглянула на Джэйгэ украдкой и быстро отвела взор. – Ты думаешь я имела больше Сююрин? Твои глаза не видели цепей, почтальон, но они рвали на части мою шею. Ты презираешь тех, кто поднимает плети, а я не могла их не поднимать, потому что мои руки – чужие руки. Я чужая сама себе и принадлежу другим. Меня понуждали и соглашались за меня! Ты думаешь, меня не наказывали, почтальон? До крови, до потери сознания? Ты думаешь, меня не унижали? Ты думаешь, что хочешь думать, а глаза, что дал тебе мой отец, видят то, что хотят видеть они. Дочь для шамана – разочарование жизни и его наказание. Вся ненависть отца первой приходилась на меня, на дочь, что родилась вместо сына. Потому что у шамана не бывает больше одного ребенка. Ведомый на казнь свободнее меня. Северная собака, что тащит упряжь под ударами хлыста, имела больше воли! Сююрин могла мечтать о том, что ты когда-нибудь вернешься и заберешь ее с собой, а у меня не было и мечты…

Среди листвы над головой заискрилось небо. В тишине жужжали насекомые, отрывисто кричали птицы, будто в шутку звали кого-то.

– В моей душе тьма, почтальон, тебя не обмануть, – сказала Кюимеи вполголоса и с каждой фразой всё больше переходила на шепот. – Я не высокий хаасан, сошедший из Верхнего Мира. Мое дыхание – злой ветер, мое сердце в узорах рубцов, мое тело горит от жажды выплеснуть ненависть, которую взращивал во мне весь этот мир. Выплеснуть – и затопить ею города и деревни. Как видишь, почтальон, я такая же, как и ты…

Сардан аккуратно отодвинул клинок Джэйгэ от лица шаманки. Кюимеи отвернулась к борту и опустила взгляд. Джэйгэ также не выдержал давления тишины, нервно впихнул меч обратно в ножны и ушел на нос лодки.

До самого вечера, пока не стемнело совсем, Сардан разглядывал артельные карты, хранившиеся свертком в углу ящика с инструментами. Он что-то вспоминал, отмерял пальцами и, подняв голову, долго думал и смотрел на темнеющие за листвой небеса.

Вечером лодка снова пристала к торчащим посреди реки корням мангрового дерева. Капитан разжег пламя в жаровне, а матросы рассыпали на плитках тлеющие щепки, кислый запах которых отпугивал мошкару, и вскоре все легли спать. Назойливо журчала река и шлепались о борта сампана нахальные волны. Лес хрипел и завывал.

Ашаяти встрепенулась среди ночи, открыла глаза. Губы чесались от комариных укусов, опухла левая щека и скула. Огонь в жаровне погас. Матросы спали на носу лодки и жалобно сопели. Ашаяти хотела уже было махнуть рукой, в надежде распугать дерзких насекомых, но вдруг заметила висящую над лодкой тень. Черный силуэт толстой змеи медленно спускался к палубе с ветки.

4

4

Темный силуэт беззвучно приближался к голове Кюимеи и всё вытягивался, как капля. Ашаяти шевельнула мизинцем в поисках рукояти меча, но вспомнила, что ближайший лежит у сложенной дохи, и чтобы его схватить, нужно долго и шумно двигать всей рукой. И в этот несчастный миг голова Ашаяти наполнилась мыслями… А нужно ли вообще искать меч? Ведь что бы ни спускалось сейчас с дерева, нацелилось оно на гнусную шаманку. На женщину, которая дважды покушалась на жизнь Ашаяти и неизвестно еще что задумала натворить в будущем. На женщину, которая умеет превращаться в дым и поднимать мертвых. На женщину, в конце концов, которая причастна ко всему тому, что случилось в последнее время и к страданиям многих людей. Стоит ли такую спасать? И не лучше ли подождать, пока эта нравственная проблема решится сама собой? Нужно ли мешать неизвестному чудищу изничтожать зло? Ведь бездействие не убийство?.. Наверное…

Не будет ли ничегонеделание тоже поступком, который приведет к убийству? Ведь именно этим занималась сама двуличная шаманка, долгие годы наблюдавшая человеческие муки и пальцем не пошевелившая… И если сердце Кюимеи полно боли за свои деяния, то хуже ли она, чем бессердечная Ашаяти, собравшая бесстрастно наблюдать за гибелью другого человека?..

Ашаяти протянула руку и дернула за штанину валявшегося рядом Сардана. Лучше было, конечно, разбудить Джэйгэ, от него в бою больше толка, но после перебранки с Кюимеи он надулся и улегся на носу.

Музыкант вздрогнул и хрюкнул. Только он разлепил глаза, как вдруг выгнулся весь и со всей дури махнул ногой у лица Ашаяти. Девушка вскрикнула от неожиданности, голень музыканта коснулась ее волос и врезалась во что-то мягкое позади. Хлопнуло, чавкнуло, и что-то шумно плюхнулось в воду за спиной Ашаяти. Та и подумать не могла, что второе чудище зависло над ее головой!

Шум воды расплескал тишину. Вскочили моряки, вскочил Джэйгэ и, еще не проснувшись, шатнулся к колчану со стрелами. Кюимеи взвизгнула и отпрянула от нависшей над головой тени.

– Нага! – воскликнул капитан.

Змея метнулась на зазевавшегося матроса – тому не посчастливилось уснуть рядом с Кюимеи. Матрос закричал, свистнул соскользнувший с веток хвост, и чудище вместе с человеком вывалилось в реку. Сардан успел разглядеть, что, несмотря на значительную ширину, длины в змеюке было метра два, не больше.

Все бросились к бортам, а второй матрос и вовсе выхватил из-за пояса нож и сиганул в воду. В ночи разволновалась черная река, забарахтались неясные силуэты. Кто-то вскрикнул раз, другой, потом что-то зашипело так свирепо, что стоявшие у планшира невольно отступили вглубь палубы. Снова крики, плеск и удары по воде. Капитан, живо следивший за происходящим и бегавший туда-сюда от носа до кормы, выхватил из воды и втащил на борт сначала одного матроса, а потом и второго.

Разожгли потухшую жаровню и ахнули – тело матроса, на которого накинулась нага, было исчерчено мелкими ранами, из которых на палубу струилась кровь. Пока Сардан спешно перерывал свой ящик, раненого уложили возле огня. Музыкант набросал в ногах оставшиеся у него мази, быстро осмотрел порезы и снова полез в ящик за перевязкой. Матрос стонал и брыкался, поэтому Джэйгэ и капитан держали его за руки и грудь. Кюимеи с интересом взяла одну баночку с мазью, понюхала, взяла вторую, третью.

– Вот, – сказала она, – помажь этим.

Сардан обернулся и покачал головой.

– Это для инструментов, – засомневался он. – Людей ей не мажут.

– Ну и дураки. Мажь этой. А потом этой.

Сардан исподлобья посмотрел на Кюимеи, пробурчал что-то хамское и всё же нанес немного мази на рану на груди матроса. Кровь в порезах вспенилась, зашипела и перестала течь. Сардан замазал остальные раны, для верности посыпал порошком от паразитов и как сумел всё перевязал. Раненый матрос успокоился и вскоре заснул.

– Кровь наги, – сказала Кюимеи, как будто это что-то должно было объяснить музыканту.

Капитан, второй матрос и Джэйгэ поставили весла и пустили сампан дальше по реке. Ночью они часто и тяжело бились бортами о корни деревьев, но и когда небо посветлело – внизу оставался опасный полумрак. Все бросали тревожные взгляды на угрюмый лес, повсюду мерещились тени и глаза холодных оттенков. Шумный прежде лес зловеще молчал, и удары веслами о воду предательски разносились как будто на весь мир.

Сардан услышал какой-то шепот. В полумраке он не сразу понял, что это сидящий у левого борта второй матрос разговаривает непонятно с кем, повернувшись к лесу. Он то замолкал, то снова говорил, повторял одни и те же фразы. Сардан переглянулся с Джэйгэ. От этого шепота в тишине сырого леса по всему телу бегали мурашки.

– Он говорит с натами леса, – перевел Джэйгэ слова капитана. – Это всё, что я понял.

Река вскоре разделилась надвое, более узкий приток скрылся в листве. То же самое произошло двумя часами позже. Капитан не обращал на притоки внимания и правил лодку по центру реки. А та, казалось, мельчала, и к полудню из воды выступили кусты. Они торчали отовсюду, свешивались с деревьев, жесткими прутьями лезли из темной листвы леса, росли пучками прямо в воде. Капитан остановил лодку, оглянулся и понял, что пропустил какой-то из притоков. Но возвращаться не было желания, а темный лес позади враждебно молчал.

Лодка потащилась по траве. Кусты с нервирующим скрежетом царапали борта, хватали за волосы, а однажды Сардану привиделась в переплетении трав чья-то костлявая рука с длиннющими пальцами.

В листве над головой мелькали оранжевые и красноватые пятна – то птицы-носороги облепили верхушки деревьев. Напряженно молчаливые, они вертели головами, а порой, захлопав крыльями, срывались с ветвей и исчезали в лесу.

К вечеру, когда у горизонта появились первые луны, мангровый лес остался позади и вокруг снова лежала заросшая полевыми цветами равнина. Река так раздалась в стороны, что с одного берега с трудом можно было разглядеть другой. На склонах голых гор мерцали огни, темнели башни домов и плавучие острова, на которых выращивали рис.

Среди ночи лодка причалила у рыбацкой деревушки, куда капитан со вторым матросом отнесли раненого. Когда Сардан встал и собрался шагнуть за борт, капитан поспешил его остановить.

– В этой деревне живут пираты, – сказал он шепотом, и Джэйгэ перевел. – Местных они не трогают, но любят чужеземные драгоценности, – капитан кивнул на Ашаяти, прятавшую под шкурами корону.

И всё же на следующее утро, когда лодка продолжила свой путь по бесконечной Аривади, далеко позади замаячил силуэт. Крохотное суденышко, палуба которого была скрыта от любопытных взглядов тканями, неспешно двигалось у самого берега, тонуло в разросшейся траве и кустах, не отставало, но и не догоняло. Впрочем, преследователи не слишком осторожничали и часто выбирались из душного укрытия – всего до единого в черном, обвешанные оружием и заросшие волосами, как обезьяны. Они свирепо поглядывали на сампан впереди и с хищными улыбками отирали со лба пот.

– Кто это такие? – спросил Сардан.

С его зрением тяжело было разглядеть преследователей.

Капитан ответил, а Джэйгэ перевел:

– Бандиты. Где-то услышали о пассажирах.

– И чего они ждут?

– Капитан говорит, впереди засада. Нападут вместе.

Джэйгэ перебрался на корму, достал лук и, натянув тетиву, стал целиться. Но целился так долго, что заморосил дождь, который вмиг сменился ревущим ливнем. Поднялся яростный ветер, и капитан с матросом бросились складывать мачту. Травы и кусты по берегам реки припали к земле, согнулись одинокие деревца.

И снова по краям от реки появились высокие железные ворота и каменные стены, покрытые темным плющом. Река пенилась, плевалась и дыбилась шипящими волнами мутной воды. Она подхватила робкий маленький сампан, понесла его боком и едва не вывернула на берег. А там, в запутанных зарослях травы, чернели мертвыми окнами руины гигантского города – большие многоэтажные дома с колоннами поблекшего красного цвета, пагоды, каменные дороги и полуразвалившийся купол из цветного стекла, в ранах которого проглядывали кости ржавого металлического каркаса, серые деревья и кусты. Прятавшиеся от дождя под куполом птицы были последними жителями погибшего города. Сардан открыл рот от удивления и совсем позабыл о льющемся за шиворот дожде. Он никогда не видел таких высоких городов, но и сейчас ничего толком не успел разглядеть – где-то рядом сверкнула молния, грохнул гром и одновременно с ним лодка врезалась в поваленное на берегу дерево. Сампан завертело, снова подхватило волнами и на палубу шлепнулась пена! И вдруг ливень прекратился… Так внезапно, что еще несколько минут всем казалось, будто он по-прежнему идет. Река продолжала беситься и брызгаться, а наверху, через порезы в тучах, рвались солнечные лучи.

Капитан и матрос кое-как сумели выровнять сампан и вернули на место парус. И когда закончили, у берега показалась пиратская лодка: свалившимся от ветра деревом ее раскололо напополам, разбитую корму унесло по реке, а нос торчал из травы. Незадачливые пираты вылезли на камни у берега и, красные от позора, стыдливо сели к реке спиной.

– Бестолочи вшивые! – крикнула им вслед Ашаяти и погрозила кулаком.

Пираты понурили головы. Их товарищи, до сих пор преследовавшие чужеземцев, замедлились и отстали.

– Не злитесь на этих людей, – сказал капитан через Джэйгэ. – Они не самые худшие из людей. Каждый второй в Ланхраасе когда-нибудь был пиратом. Все хотят выжить… И не самое большое зло выжить золотом тех, у кого его и так много.

– И правда, – согласилась Ашаяти.

К вечеру, когда на вишневом небе показались луны, окружающая равнина потихоньку перешла в глубокую низину, в то время как сама река осталась на прежней высоте и теперь бежала по искусственному каналу. Он выступал далеко над землей и вился прихотливо по широкой долине – над рисовыми полями, цветущими лугами и лесами. Перегнувшись через планшир, можно было дотронуться до каменных краев канала. Внизу копошились люди с мотыгами, унылый бык тащил крестьянскую телегу, с песнями возвращались в родную деревню гуляки. Когда стемнело совсем и золотая Саяни поплыла среди звезд, в рассеянных по склонам гор деревнях зажглись свечи – как будто вспыхнули где-то вдали светлячки. Было тихо. Мягко плескалась река да поскрипывали колеса повозок внизу. Огромный, живописный мир окружал маленький сампан, и казалось, что лодка парит в небесах.

Канал извивался и тянулся куда-то далеко-далеко – за горы на горизонте.

– Волшебная красота, – прошептал Сардан. – Первый раз такое вижу.

Среди ночи снова обрушился ливень и вмиг затопил палубу. Сардану с Ашаяти пришлось лихорадочно вычерпывать воду кувшинами, пока Джэйгэ и моряки пытались справиться с парусом и рулем. Порывами жестокого ветра лодку швыряло к краям канала и ежеминутно грозило вышвырнуть в долину. А там, внизу, грязные лужи быстро превращались в темные озера. Вода бурлила, пенилась, среди волн кувыркались обломки деревьев и кустов. В блеске молний Сардан разглядел мужика, который тащил упиравшегося быка по склону горы. Канал содрогался от грома. Вода в нем не накапливалась, а через отверстия выплескивалась в долину водопадами струй. Внизу, среди водоворотов пены, уже не различить было ни полей, ни садов – всё оказалось под водой. Вскоре канал, выступавший прежде метров на двадцать над равниной, стал опускаться ближе к земле и почти поравнялся с ней так, что вокруг сампана теперь шумело штормовое море. Волны его взрывались брызгами о края канала и обрушивались на лодку. Второй матрос и Джэйгэ наконец сняли мачту и вцепились в фальшборт, чтоб удержаться на палубе. Капитан снял пробки, закрывавшие узкие шпигатные отверстия, и ухватился за руль, но теперь лишь для того, чтобы не вывалиться за борт. Большие волны сих пор не дотягивались до сампана, а разбивались о края канала и взмывали над палубой разъяренными драконами. Сардан помог Ашаяти забраться под навес на корме, где, вцепившись в тяжелые тюки, пряталась Кюимеи, а вскоре к ним пролезли и остальные.

Ливень не прекращался весь следующий день, и река несла потерявшую управление лодку всё дальше по мутной воде, и если бы не хитро устроенные края канала, то она давно разбилась бы о камни или волны. На третий день ливня разошелся ураган. Он содрал часть шкур с навеса, расковырял планшир, раскурочил короткий бушприт и всё порывался вышвырнуть сампан из канала в ревущее море. В это время люди под навесом на корме как могли укрепляли свое крошечное убежище, цепляли крюками и гвоздями шкуры, которые вырывал из рук ветер, и не решались выглянуть наружу.

Лишь на четвертый день, когда ураган снаружи как будто бы утих, а дождь перестал грохотать и сыпался теперь с мелодичным звоном, Сардан просунул голову в сшитую два дня назад щель.

Вода все-таки поднялась выше уровня канала, и неуправляемая лодка неспешно плыла вперед по мутной грязи беспокойного моря.

5

5

Назойливый дождь лил беспрестанно, ветер, не такой и сильный, дергал истрепанный парус, пока Джэйгэ и матрос ставили мачту. Капитан возился с рулем, а потом долго стоял на носу судна и разглядывал горы впереди. Лодка сидела глубоко и вяло покачивалась на волнах темного моря. Мимо бортов плыла трава, кусты, ветки и стволы деревьев, обломки кровли крестьянских домов, а однажды Сардан заметил голову животного – большой бык проплыл среди пенящихся волн и с трудом выбрался на склон горы.

А еще дальше впереди покачивалась на воде потрепанная беседка – такие ставили у дорог для отдыха путников.

Капитан вернулся на корму.

– Нужно плыть на запад, – сказал он. – За тем склоном деревня, переждем ливни там.

– Это надолго? – спросил Сардан.

– Начинается время дождей, – пожал плечами капитан, а его слова взялась переводить Кюимеи. – Вода поднимется до холмов, поэтому корабли не отплывали из Кокотука. Дожди будут идти недели две или три, а потом нужно ждать, пока вода спадет. Месяц пройдет, не меньше.

– Я не буду ждать месяц! – вспылил Джэйгэ. – Вам заплатили золотом! Везите нас дальше!

Только он это сказал, как лодка поднялась на гребень небольшой волны и склонилась на левый борт. Джэйгэ схватился за мачту, чтобы не вывалиться в воду.

– Нам нужно пристать к берегу, – сказал капитан.

Джэйгэ подошел к борту, посмотрел сначала на высокие горы далеко впереди, потом на волны.

– Тогда я поплыву сам, – заявил он.

– До дна уж точно, – покачал головой Сардан. – Представляю, как плавают ооюты. В шубах подо льдом. Но я не понимаю, почему нельзя идти дальше на юг? – спросил он капитана. – Это же настоящее море, плыви куда хочешь!

– Вода грязная, всюду ветки и заторы. Глубина непостоянна и легко сесть на мель. Мало того, дождь будет усиливаться, скоро опять начнется шторм, сильнее прежнего, а сампан совсем разбит, – капитан развел руками. – Если доберемся до берега – и то хорошо. А ущелье на юге во время разливов закрывает дамба.

– У Аривади много притоков. Наверняка где-то можно обойти это ущелье.

– Нет, в горах всюду дамбы. Их построили много лет назад, в старые времена. Дамбы перекрывали реку в сезон дождей, чтобы она не выходила из берегов, как сейчас, и не портила урожай. Раньше не было голодных… Но идут годы, некоторые дамбы разломались, другие не запираются, за ними некому следить, починить их не умеют и слишком дорого. Некоторые закрыты, и их не могут открыть уже много лет… Что же, короли не едят наш урожай и не гибнут от наводнений. Дамбы не развлекают королей, и они не желают отказываться от драгоценностей и танцев ради крестьян. Река теперь часто разливается такими морями по горным долинам. Вода здесь поднялась так высоко потому, что ворота позади, которые мы проплывали, не заперты, а ущелья перекрыты. И откроют их лишь когда закончатся дожди.

Сардан что-то промычал и долго смотрел на горы в отдалении. Джэйгэ злился и пыхтел.

– А если причалить и обойти дамбы по горам? – спросил Сардан.

– Это злые горы, – покачал головой капитан. – Люди там не ходят.

– Почему?

– Много лет назад в Ланхраасе жили жестокие люди. Они сунули всех королей в реку, а вместо храмов и садов строили дома, где дышали ядами, плавили камни и ковырялись в людских животах. Они поставили дамбы на Аривади и Великий Канал, по которому мы плыли, и много странных домов, куда теперь боятся заходить. Эти люди не признавали натов и богов. Они прокляли эти горы. Боги там не живут, и люди сторонятся.

Сардан задумался.

– Но по горам можно пройти мимо дамбы?

– Кто всходит на гору – назад не возвращается.

– Я и не собираюсь возвращаться, – сердито сказал Джэйгэ. – Я пойду.

– Мы, – поправил его Сардан.

Капитан пожал плечами. По просьбе музыканта он подвел сампан к горным склонам и вскоре отыскал небольшую бухту, окруженную тиковыми деревьями. Несколько дней назад никакой бухты здесь не было и деревья росли на невысоком холме. Мутная и затянутая травяным покрывалом вода засыпана была сорванными с веток листьями.

– Вы пойдете с нами? – спросил Сардан у Кюимеи.

Она посмотрела на него с саркастичной улыбкой.

– Вы предлагаете мне выбор? – поинтересовалась она.

– Да, однако если решите остаться в лодке, я всё равно заберу посох.

Кюимеи привстала, держась за планшир, и вздрогнула от метнувшейся по всему телу боли.

– Пойду, – сказала она серьезно.

Лодка причалила в зарослях. Джэйгэ первым соскочил в воду и сразу запутался в затопленной наводнением траве.

Капитан еще несколько минут рассказывал Сардану как найти дамбу и добраться по ней до деревни на другом берегу, даже что-то рисовал в грязи, скопившейся на палубе. Потом посмотрел с тревогой на перебирающуюся к деревьям Ашаяти и добавил:

– Не ходите на вершину, держитесь склона.

Сардан кивнул, помог израненной Кюимеи выбраться на берег и оттолкнул лодку от кустов.

Лес был засыпан камнями, скатывавшимися с гор вместе с землей. Первое время пришлось продираться через бурелом и стелившиеся по земле заросли липких кустов. Ашаяти царапала руки о колючки и беззвучно ругалась – она вынуждена была тащить с собой еще и бесполезную корону. Дождь то усиливался, то пропадал совсем, но в густом, непроходимом лесу его как будто не было вовсе. Кюимеи опиралась на тангыыр, а он на каждом шагу погружался в грязь, и шаманка падала раз за разом то на одно колено, то на два, и Сардану приходилось приподнимать ее, потому что вставать самой ей было тяжело и больно.

Стоило сделать пару шагов, как ноги путались в кустах и траве, или путь перекрывали поваленные деревья, или кто-нибудь проваливался в лужу. Пару часов утомительной ходьбы спустя все четверо совершенно выбились из сил и устроились под раскидистым баньяном. Ашаяти поежилась от посыпавшихся за шиворот капель и оживилась только когда Сардан стал доставать из котомки еду. Девушка потянулась от редкого удовольствия и коснулась рукой ветки. И отпрянула – ветка оказалась толстущей змеей, лениво свисавшей с дерева! Ашаяти резко кувыркнулась и едва не закопалась в грязи. Змея сонно посмотрела на девушку, потом на застывшего Сардана и, не проявив особенного интереса, снова уставилась в землю. Ашаяти обернулась. На всех окружающих деревьях покачивались утомленные, равнодушные к людям змеи. Ашаяти передернуло, а Сардан запихнул еду обратно в сумку, и все вместе поспешили прочь. Еще долго ковыляли они по завалам валежника. Вскоре среди кустов вновь стали появляться камни, а через час или два лес деревьев и вовсе остался позади, а его место занял лес громадных валунов. Когда-то давно они прикатились сюда с вершины и так и остались, уткнувшись в скальные ярусы, деревья и в другие валуны. Земля под ногами перемешана была с камешками поменьше, острыми, как шипы. Идти по ним было пыткой, каждый шаг отстреливался болью по всему телу. Сардан скрипел зубами и поглядывал на далекую вершину, куда запрещал подниматься капитан лодки. А там был тихий лес…

Джэйгэ замедлил шаг. Он старался идти не поднимая ног, чтобы не ступать на камни, а распихивать их. Дождь, недавно почти прекратившийся, пошел опять. Кюимеи споткнулась и припала рукой к высокому валуну, с которого лил поток темной воды. Сардан поспешил на помощь, но шаманка отмахнулась от него и пошла дальше. А Джэйгэ, напротив, остановился. Склон впереди обрывался крутой стеной. Джэйгэ и Сардан подошли к краю, рискуя свалиться в пропасть от хлеставшего с вершины потока воды. А падать было далеко – деревья внизу казались не больше человеческого пальца!

Сардан оглянулся. Если спускаться – выйдешь к бушующему морю. Да там и не пройдешь – дамба перегораживает склон, а чтобы пройти на другой берег, ее нужно пересечь поверху. Кроме как к вершине идти больше некуда. Что же там такое, о чем предупреждал капитан?.. Джэйгэ снова посмотрел в пропасть и, не говоря не слова, двинулся на вершину горы.

6

6

Резкие порывы ветра искрили дождем. Тучи мрачнели, трещали паутинами молний и грохотали так, что метавшаяся среди сполохов птица никак не решалась спуститься к земле. Если эту груду костей можно было назвать птицей. Она даже крыльями не шевелила – на них всё равно не было перьев, гнилые кости покрывали шипы.

Птица нырнула в тучи. Ударом ветра ее швырнуло вниз, и где-то рядом бахнул гром. Птица забарахталась, завертелась в падении и выровнялась над самыми деревьями. Лодка, которую она преследовала последние дни, пропала, как и сама река. В пенистых волнах серо-коричневого моря мелькали обломки деревьев, кустов, а где-то совсем далеко плыл по воде темный парус с простым орнаментом и сорванная бурей с дома на холме кровля. Молния выстрелила в море, зашипела серая пена. Птица снова поднялась к облакам – злым ветром внизу ее давило к воде. Некоторое время она скользила среди туч, а потом сложила крылья и ринулась вниз.

В этот раз она увидела мачту. Парус был убран, и крошечный сампан брезгливо болтало по волнам, казалось, море хочет сбросить его с себя, как присосавшегося паразита. Птица скользнула над водой, поднялась и налетела на одного из матросов. Тот закричал, а второй отшатнулся в ужасе, свалился на нос лодки. Когти вонзились в грудь. Другой моряк вскочил на ноги, схватил весло и замахнулся им на птицу, но ветер вырвал оружие у него из рук. Птица зашипела и с легкостью вышвырнула первого матроса в море. Второй отступил опять и сам чуть не вывалился за борт. Он рыскал взглядом в поисках какой-нибудь дубины или кинжала, но кругом валялись только веревки и канаты.

Птица уселась на навес на корме. Со сложенными крыльями размером она была больше человека. Ее черные, клубящиеся черным дымом глаза уставились на перепуганного матроса – тот остолбенел и неожиданно рухнул на палубу без чувств. Птица расправила крылья и умчалась в небо. Тех, кого она искала, в лодке уже не было.

7

7

В небе шевелились тучи и ожесточенно поливали землю дождем, и ночь, черная и безлунная, трепыхалась ранами молний. Сардан еле тащился сквозь мокрые джунгли на вершине горы. Под ногами что-то квакало и чавкало, ветер нахально ерошил листву, дергал ветви деревьев. Остальные следовали по пятам за музыкантом. Стоило кому-то неуверенно шагнуть в сторону, как он тонул в темноте ночи, и всем приходилось его искать. Сардан несколько раз пытался разжечь факел шипением, но ветер с дождем мигом гасили пламя.

Ближе к полуночи путники отыскали отверстие у корней темного баньяна и спрятались внутри. Дождь, как дикий зверь, беспрерывно царапал дерево, шуршал и хлюпал, над головой проносились раскаты грома, и джунгли скулили, рычали и визжали. Что-то трещало в кустах неподалеку.

Сардан первый проснулся от шороха. Он выглянул в сумрачный лес – рядом с убежищем метнулся в кусты тигр, зашлепал где-то там по лужам. Сардан второпях притянул к себе ящик с инструментами, хотя чем он мог пригодиться? Так из последних сил удерживает в руках оружие окруженный врагом воин. Лес шипел и извивался, как будто сделан был из змей.

Вскоре снова двинулись в путь. Сардан шагал впереди и поглядывал на небо виноградного цвета. Ни солнца не было наверху, ни птиц, ничего. Никаких ориентиров.

– Куда мы идем? – спросил Джэйгэ.

– На восток, – сказал Сардан не слишком уверенно. – Я слежу за ветром.

Джэйгэ не понял и пожал плечами. Он никогда не забирался так далеко на юг.

К полудню шумный лес понемногу притих, успокоился. Или затаился. Дождь нудно моросил, лился тонкими, насмешливыми струйками по большим листьям, брызгалась под ногами грязь.

Сардан обошел кругом необычайно ровный валун, весь заросший мхами, и полез через кусты. Ветки приходилось распутывать, они цеплялись за угловатый ящик на спине; музыкант без остановки чертыхался и вдруг остановился, уткнувшись в каменную стену бледно-красного цвета. Сардан прикоснулся к ней, содрал немного налипшего плюща. Стена была высоченной, этажей в пять. Музыкант прошел вдоль нее и оказался на каменной дороге. Она заросла мхом и травой, засыпана была листьями, ветками, камнями, бочками и каким-то искореженным металлическим мусором. Дорога спускалась в небольшую низину и исчезала между высокими, в три, четыре, а то и пять этажей домами, с бесчисленными балкончиками, колоннами, дверями и застекленными окнами таких размеров, какие Сардан видел разве что во дворцах южных князей.

– Непостижимо, – прошептала Кюимеи. – Какие создания жили здесь? И когда?

Потрескавшаяся дорога в глубине низины ныряла в лужи, а выбравшись обратно на возвышенность, ветвилась среди заросших мхами строений. Дома были выстроены из красных латеритных кирпичей со множеством деревянных деталей, теперь подгнивших и рассыпавшихся. Тиковые колонны подпирали балконы и террасы, широкие фризы украшены были выцветшей резьбой, мерцали блики цветастых стекол. Все дома до единого были высокими – не меньше трех этажей в высоту, и в большинстве своем сужались пирамидально кверху.

У широко распахнутых дверей, в заваленных какими-то ржавыми трубами кустах, возилось семейство маленьких обезьян. Несколько поодаль, в тени ветвистого дерева, отдыхали олени, а под ногами шуршали грызуны. Сардан прошел по замусоренной лужайке к одному из домов, встал на цыпочки и заглянул в окно с побитыми стеклами. Внутри в беспорядке валялась простая деревянная мебель, на полу рассыпаны были металлические сосуды, на столах – битые колбы и пробирки. В некоторых содержалась какая-то выцветшая труха. Сардан зашел было в дверь, но тотчас поспешил обратно – изнутри разило кислой тухлятиной.

На следующей улице стены домов закрывали свисавшие с крыш лианы, обросшие листьями размером с человека. За узкой площадью стоял невысокий дом, наверху которого приделан был металлический купол. В прорези торчала толстая металлическая труба, совсем ржавая. Кюимеи остановилась и подняла с земли растрепанную книгу. Страницы исписаны были непонятными символами.

– Как много слов, – сказала Кюимеи.

Сардан посмотрел ей через плечо.

– Похоже на аракан, – сказал он. – Южный язык, на котором говорят в Ланхраасе и соседних странах. Впрочем, я его не знаю, но буквы похожи.

Он прошел к стене и сунулся еще в одну дверь. По полу темной комнаты разбросаны были сотни, даже, наверное, тысячи книг. Книгами были заняты и огромные, до потолка, стеллажи. На полках у другой стены стояли запутанные в паутину металлические приборы с крутящимися ручками и линзами, а позади них – опять колбы. На стенах чем-то черным выведены были непонятные символы.

– Никого нет? – почему-то шепотом спросила Кюимеи.

– Кроме мышей, – сказал Сардан.

Он прошел за угол и сунулся в темный проем. Дверь, разрубленная и расцарапанная, валялась на ступеньках. Все окна трехэтажного дома были выбиты, рамы выломаны – намеренно, ожесточенно. Внутри такой же бардак, как и всюду. Мебель искромсана топорами, а посреди комнаты валялся скелет. Сардан отшатнулся и увидел на стене нарисованный углем символ – два слитых треугольника, большой сверху и под ним поменьше.

– Символы кхе, – процедил музыкант.

– Что это? – Кюимеи выглядывала из-за его плеча.

– Здешняя вера. Нет ничего губительнее невежества, этот удивительный город тому лишнее доказательство.

Чтобы обойти залитый лужами перекресток, они свернули на извилистую узкую улочку. Там, в траве, лежала поперек дороги разбитая давным-давно двухколесная повозка. Борта ее заросли красно-белыми цветами.

Ашаяти подняла голову. Тучи мчались в кавалерийском наскоке. Ашаяти заморгала и прикрылась ладонью от надоевшего до невозможности дождя. Помогла бы какая-нибудь шапка, но с каждым днем в Ланхраасе становилось всё жарче, и вместо того, чтобы надевать, хотелось что-нибудь снять.

– От этого дождя из меня сейчас грибы прорастут, – устало пожаловалась Ашаяти. – Давайте куда-нибудь под крышу залезем. Может, скоро перестанет?

– Сейчас посмотрим, – отозвался Сардан.

Он взошел по лестнице на крыльцо первого попавшегося дома и шагнул в прихожую. В полумраке видно было пыльное кресло и камин у дальней стены. Старые дрова в топке побелели от паутины.

– Можно… – сказал было Сардан и осекся, застыл.

Ашаяти нетерпеливо надавила ладонями ему на спину.

– Что ты стал? – проворчала она.

Сардан попятился.

– Здесь кто-то есть, – прошептал он.

8

8

– Кто там? – тихо спросила Ашаяти и украдкой сунулась к мечу.

– Давай назад, – ответил музыкант и вытеснил девушку обратно под дождь.

– Кто? – не унималась она. – Человек? Зверь?

Кюимеи прижала к груди посох и отступила.

– Ни то, ни другое, – сказал Сардан. – Не знаю, не видно в темноте. Пойдемте отсюда скорее.

В волнении они поспешили вниз по улице, а вместе с ними бежала по дороге дождевая вода. Музыкант заметил, как тихо стало в городе. Шелестел дождь да шлепали по лужам шаги – и всё. Молчали прятавшиеся птицы, ничего не шуршало, не жужжало, разве что скрипнет порой разломанное окно, а потом бухнет ветром о косяк.

Дождь стал усиливаться, как будто заторопился вместе с перепуганными людьми. Задребезжали от капель металлические пластины на кровлях.

– Уйдем из города до темноты, – сказал Сардан. – Нехорошая здесь тишина. Как будто таится перед прыжком.

Они перебежали одну улицу, вторую, пересекли заросший сквер и оказались на широком проспекте. У стены круглого дома, под металлическим фонарем, стояла большая, почти в человеческий рост, бочка – грязная и подгнившая, но закрытая крышкой. Сардан шарахнулся в сторону.

– Что ты шатаешься? – процедила Ашаяти.

– Это гроб! – воскликнул Сардан. – В таких здесь хоронят людей!

– Прямо посреди улицы? – не поняла Ашаяти, но грохочущий ливень заглушил ее слова.

Капли сыпались на город огромные и теплые, словно где-то наверху продырявился гретый тазик. По дорогам текли потоки мутной воды с мусором и листьями, а дождь обрушивался сплошной стеной, за которой ничего было не разглядеть.

Джэйгэ вырвался вперед и побежал по улице со всех ног. Остальные спешили за ним, но Кюимеи не рассчитала силы, поскользнулась и упала на колени. Сардан помог ей подняться. Вскоре наткнулись на груду обломков – несколько перевернутых телег снесло водой и навалило вокруг комья травы, кустов и веток. Поток нес по дорогам доски, тряпки, книги и бочки – как правило разбитые и пустые. Гробы были повсюду: стояли у стен, валялись во дворах, плавали в лужах, лежали раскуроченные на лестницах и в траве. Дождь свирепел, и воды в городе потихоньку прибывало, а отводные каналы были забиты мусором.

– Теперь понятно, как сюда нанесло столько гробов, – сказал Сардан.

Пробравшись через завалы, они бросились было дальше, но внезапно Джэйгэ остановился – так резко, что чуть не упал. Сардан промахнул мимо него на пару шагов и тоже замер. Дорога впереди была перегорожена камнями и резными колоннами обвалившегося здания, вокруг которых плевалась и пенилась загаженная гнильем вода. Поток уже поднялся почти до колен, пришлось спешно возвращаться к предыдущему повороту!

Скользнувшая по воде доска с силой треснула Ашаяти в колено, и девушка едва не бултыхнулась в поток. Кюимеи и вовсе отпрыгнула к стене. Ей показалось, что в воде кто-то проплыл.

– Пойдемте! – сказал Сардан и схватил Кюимеи за руку. – Нужно укрыться в доме!

Они пошли против потока, свернули за угол и взбежали по лестнице в двери высокого – в четыре этажа – дома. Вода плескалась в прихожей, а где-то в сумрачных коридорах пищали крысы. Сардан потащил всех к лестнице на второй этаж, но в пролете они снова наткнулись на бочку. Запечатанная крышкой и вся обклеенная листками с заклинаниями, бочка стояла в холодном полумраке и делила лестницу пополам. Сардан остановился, Кюимеи уткнулась ему в спину.

– И как, по-твоему, это сюда заплыло? – спросила снизу Ашаяти.

Ветер гулял где-то наверху – в темных коридорах второго и третьего этажей.

– Еще успеем найти другой дом, – еле слышно сказала Кюимеи и потянула Сардана за рукав.

Но не успели… Вода добралась до нижних ступенек лестницы, а в коридорах ее натекло почти по пояс. И если по первому этажу еще можно было пройти, то снаружи, на улицах, – воды было по горло. Делать было нечего…

Они взошли по лестнице и протиснулись мимо зловещей бочки. На втором этаже отовсюду капало, носился с глухим ревом ветер и скрипел обломками дверей. В комнатах всё было разгромлено – мебель как будто носороги перетоптали. Кюимеи пугливо жалась к еще светлым кое-где стенам и дышала рывками, а Сардан подумал, что каждый новый шаг дается ему с усилием, словно где-то в глубине души он противится движению вперед, словно трусливая часть его личности толкала его назад и убедительно оправдывала свое мнение. Ашаяти и вовсе казалось, что кругом не душная южная парилка, а северный мороз, от которого бегают мурашки и леденеют волосы.

Далекий конец коридора тонул в скрипучем мраке. Ашаяти сама не поняла, когда вытащила из ножен меч. Джэйгэ сжимал в пальцах кинжал. Сардан двигался первым, воровато заглядывал в двери и наконец, после нерешительных размышлений, вошел в большой зал. В высоту он был, вероятно, на два этажа, и музыкант подумал, что тут могли бы проводить балы. Большая наружная стена, не считая узких перегородок, сделана была из цветного стекла, побитого кое-где и осыпавшегося. Внутри было пусто, разве что у стены горой навалены были переломанные столы и лавки. Сардан вышел на середину зала. Снаружи грохотал ветер, дождь брызгал в дырки окон.

– Останемся здесь, – сказал Сардан, осматривая серые стены. – В большом зале тайком не подберутся.

– Кто не подберется? – хмуро спросила Кюимеи.

– Никто.

– Зато как подберутся – потом не спрячешься, – возразила Ашаяти.

– Хоть время будет. В маленькой комнате не знаешь, кто стоит за дверью в шаге от тебя.

– Здесь узнаешь, но легче тебе от этого не станет, – парировала Ашаяти.

В центре зала сложили доски и развели костер, а обломками столов и лавок завалили дверь, соорудив целую баррикаду.

– Сторожить будем по очереди, – сказал Сардан, когда кое-как перекусили. – Сначала я, потом Джэйгэ, потом Ашаяти.

– Почему я последняя?

– Чтобы выспалась. Тяжелее всего придется Джэйгэ.

– Я не буду спать, – проворчал тот.

– А я? – спросила Кюимеи.

– Если будешь сторожить ты – не уснет и Ашаяти, – сказал музыкант.

Ашаяти фыркнула.

Когда все улеглись у костра, Сардан прошел к разбитой мебели у стен и в груде мусора нашел отломанную дверную ручку. Он вернулся к костру, достал нож и попытался вырезать из ручки шамейху – «поносный» свисток, без которого чувствовал себя как без одежды. Получалось так себе, хотя в артели обучали музыкантов мастерить примитивные инструменты самостоятельно, но в этом случае Сардан не мог даже проверить, что у него выходит – в шамейху не свистнешь без последствий для окружающих. А если говорить точнее – именно печальными последствиями можно определить удался ли свисток.

Дождь вскоре унялся и журчал теперь по карнизам и стенам. Сардан отложил нож и слушал. Снаружи шуршали капли, шлепались музыкально на стекла, булькал на улицах внизу водный поток. И среди этого шороха что-то заскрипело, зацарапало, как будто собака когтями по полу. Сардан сжал нож и приподнялся. Скрежетало где-то близко. Ашаяти и Джэйгэ тоже встали – они и не спали почти.

– Что? – прошептала встревоженная Ашаяти.

– Звук, – еще тише ответил Сардан. – Слышите?

Проснулась Кюимеи. Все слушали. Скрежет не прекращался и нарастал.

– В углу, – шепнул Сардан.

Свет вялого костра не доставал до дальнего угла комнаты. Сардан взял из огня палку и хотел было швырнуть ее в темноту, но перепугался грохота, положил ее на пол и пихнул ногой. Палка истерично заскрипела, проехала метра два и потухла. Сардан беззвучно выругался.

– Я сделаю, – сказала Кюимеи.

Она вытащила из шкур тангыыр, поставила его лезвиями на пол и что-то проговорила. На полу медленно проступили светящиеся красные пятна и бросили легкие отсветы на стены. Таких же духов Сардан видел в артели Эрээсина и принял их поначалу за кровь. Они тускло мерцали и сонно шевелились.

В покрасневшем углу никого не оказалось. И, как в насмешку, снова заскребло – громко и совсем близко.

– Наверх! – сорвался шепот Сардана. – На потолок!

Кюимеи торопливо подняла посох и зашептала те же слова, что и прежде. Красные светлячки выступили на потолке, выхватив из темноты висящих там чудищ.

9

9

Птица скользила над джунглями. Порывы ветра бросали ее к трепещущей листве, ливень бушевал тугими вихрями, и птица, отчаянно скрипя костями, вынуждена была часто взмывать выше туч.

Переждав немного в солнечном свете, она снова ныряла в сполохи молний, со взрывами грома проносилась над пьяно шатающимися деревьями и всё искала следы людей, и всё никак не могла найти.

Внезапно среди джунглей вырос большой красный дом – за ним еще один, и еще. Птица свалилась на крышу, заскрежетала когтями по камню и сунула голову в черную трещину в кровле. И тотчас отпрянула, осмотрелась, прошла по крыше и остановилась на краю. Мертвый город таял в тумане дождя. Но птица знала, что преследуемые где-то здесь. Она их нашла…

Птица выгнулась и захрипела, оглушительно громко – но неслышимо для человеческого уха. Вдруг в пелене дождя показались черные крапинки: десятки, а может и сотни чахлых птиц с горящими недобрым светом глазами вспорхнули над городом и закружились вокруг той, что их призвала.

10

10

Они висели под потолком, как летучие мыши. Ростом с человека, черные, волосатые, клыкастые, физиономии в волдырях, с россыпью крошечных паучьих глазок.

– Что это? – прошептала было Ашаяти, но взвизгнула на последнем слоге, потянулась неуверенно к мечам.

– Тайэ, местные веталы, – сказал Сардан, глядевший на потолок исподлобья. – Трупоеды.

– Можно не бояться?

– Почему?

– Мы не трупы.

– Пф, так и ты добычу не живьем ешь!

Тайэ посыпались с потолка.

Ашаяти на стала и пытаться вытащить мечи, всё равно не успела бы, а вместо этого вынула из кармашка в рукаве кинжал. Но только выставила его перед собой, как что-то полоснуло по запястью, и кинжал звякнул о пол. Ашаяти вскрикнула и упала на одно колено. Спрыгнувший с потолка тайэ растопырил над ее головой длинные сверкающие когти, но получил плечом от Джэйгэ и с вытаращенными глазами засеменил в толпу своих сородичей.

– К двери! – крикнул Сардан, а сам потянулся к ящику с инструментами, но отпрянул, чтоб увернуться от промахнувшего рядом тайэ.

– К двери, которую ты завалил?! – вспылила Ашаяти.

Она вынула наконец меч и с силой рубанула приблизившегося к ней трупоеда по шее. Или туда, где шее было бы самое место. Меч отскочил со звоном.

– Они железные! – растерялась Ашаяти.

Сардан не расслышал. Он ухватил ящик с инструментами за лямку и рванул к выходу. Там и правда всё завалено было обломками мебели, досками и мусором. И пока музыкант мешкал в раздумьях, Джэйгэ и Ашаяти промчались мимо и ловко юркнули в узкие щели между столами и лавками. Даже Кюимеи опередила его – швырнула в отверстие посох и растворилась облаком дыма!

– Вот проныры скользкие, – с досадой произнес Сардан, – мне бы вашу молодость…

– Лезь давай! – закричала из коридора обеспокоенная Ашаяти и протянула через баррикады руку.

– Скорее! – торопил Джэйгэ.

Кюимеи появилась из дыма в коридоре и подняла тангыыр.

Сардан попробовал сунуться в щель, но в тот же миг под ним обломилась доска. Если постараться, в дыру можно было еще кое-как влезть самому, но совершенно немыслимо было протолкнуть в нее ящик с инструментами.

– Может, вы ко мне? – кисло улыбнулся Сардан. – Я вас так люблю, хитрецы, расцеловать прямо хочется!

Сзади топало и скрежетало.

Сардан обернулся и впопыхах схватил какую-то палку. Тайэ не замедлили шаг – что им палка, когда от них мечи отскакивают? Сардан приблизил конец дубины к губам и зашипел. Палка вспыхнула, и тайэ отшатнулись.

– Брысь, ну! – крикнул им Сардан и замахал факелом.

Тайэ не послушались. Ближайший ударом когтей выбил из рук музыканта горящую дубину, та стукнулась о стену и погасла. Сардан попятился, споткнулся о перекрывшие дверь завалы и небрежными рывками перетащил ящик с инструментами со спины на живот – вместо щита. Тайэ навалились на него со всех сторон – в полумраке замелькали когти, несчастный ящик заохал и затрещал. Сардан пытался отбиться беспорядочными взмахами рук, но когти исцарапали ему запястья. Музыкант отступил к стене, дыхание сбилось, и воздуха в комнате как будто стало меньше, а кругом мельтешили крошечные глазки, слюнявые клыки. Сардан оглянулся и различил дверь с другой стороны зала. Она, кажется, была заперта, о ней забыли и не завалили. Сардан двинулся к двери, держась спиной к стене. Он упрямо отталкивал наседавших чудищ плечом и чувствовал уже, как по рукам, щекам и груди течет кровь и всё тело горит от боли. Ящик криво висел на одной лямке. Здоровый глаз видел только фейерверки кровавых брызг. Сардан теперь и стену не чувствовал. Кровь повсюду. И когти. Даже удары он перестал ощущать, так много их было. А когда добрался всего-то до середины стены – силы закончились. Дальше не пробьешься… Он нашарил рукой самодельную шамейху, свистнул, но как будто еще и раззадорил этим тайэ. Сардан вздохнул устало. Он не чувствовал ног и стал заваливаться на живот, на ящик, – и вдруг задел пяткой какой-то металл на полу. То ли отвалившаяся от чего-то пластина, то ли люк. Обувь скрипнула о ржавчину. Звук так внезапно врезался в вопли зубастых тайэ, что те отпрянули в смятении. Тишина на какое-то несчастное мгновение остановила бойню, разве что из завалов за дверью продолжала что-то кричать Сардану Ашаяти.

Музыкант злорадно ухмыльнулся и чиркнул пяткой по металлу. Тайэ отступили еще на шаг.

– Что такое? – протянул Сардан. – Уши вянут?..

Он принялся злостно шаркать ногой – пяткой, носком, то ритмично, то сбивчиво, то изо всех сил, то еле слышно – и отмечал про себя как морщатся чудища от каждого звука, как дергаются, как мечутся в панике. Тайэ шипели и переглядывались, пучили красные глаза и хрюкали всем хором. Сардан наконец нашел какую-то систему – стукнул ногой по металлу, потом скрипнул дважды носком, стукнул еще раз и снова скрипнул. Жавшиеся в первых рядах тайэ жалобно завыли, как будто молили злого музыканта прекратить пытку. А тот сыграл только вступление своего мерзкого рондо! С каждым мгновением скрип у него получался всё ехиднее, всё звонче был удар. Музыкант разошелся в веселом танце, и засверкали в темноте глаза ошалевших тайэ. Довольный собой Сардан усмехнулся и с изо всех сил врезал по металлу, надеясь финальным аккордом разогнать чудищ по углам.

Но что-то хрустнуло внизу…

Земля ушла из-под ног – все-таки там был люк, старый, ржавый, теперь вот расколовшийся напополам! Сардан с воплем полетел в темноту, да еще и в падении задел ящиком край ямы. Ящик отскочил и ударил музыканта в челюсть.

Ашаяти в ужасе отпрянула от заваленной хламом двери.

– Что случилось?! Эй?! – крикнула она и сунулась было обратно в щель, через которую выскочила в коридор. – Отвечай, придурок! Я тебе сейчас рожу сломаю!

Она так разволновалась, что позабыла обо всем на свете, даже об оставленной у догоревшего костра короне.

Джэйгэ схватил Ашаяти за руки и вытащил обратно в коридор. В щелях появились злобные физиономии тайэ, от хриплого дыхания демонов темнело в глазах.

– Уходим! – сказал Джэйгэ. – Его сожрали!

Ашаяти развернулась и таким смертоносным взглядом посмотрела на Джэйгэ, что тот отшатнулся и припал к стене. И вдруг где-то в дальнем конце коридора заскрипело, зашуршало. Ашаяти мигом пришла в себя – будто ледяной воды за шиворот набрала. Джэйгэ выпрямился, и все трое уставились в темноту. Коридор урывками освещался светом из дверей и разбитых окон, а остальное тонуло в упругой темноте. Что-то мелькнуло на свету. И исчезло. Мелькнуло опять – и снова пропало.

Скрежет нарастал.

Внезапно из темноты вынырнула фигура тайэ, бежавшего по потолку коридора!

Кюимеи взвизгнула. Джэйгэ взял ее за предплечье и, не видя ничего в полумраке, рванул было по коридору, но одумался и заскочил в ближайшую комнату. Ашаяти протиснулась следом и заперла дверь на засов. Джэйгэ придвинул к проходу разбитый стол и помчался дальше, в следующую комнату, потом дальше, еще дальше – сквозь бесконечные двери. В коридоре на него с потолка обрушился тайэ. Джэйгэ ткнул чудище кинжалом, но лезвие скрипнуло о кожу – и оружие выпало из рук. Тайэ прыгнул на беззащитного противника, но отвалил в сторону и бахнулся о стену – это Кюимеи что было сил врезала ему посохом через порог. Тайэ взбесился! Он заревел, завизжал, ударился о стену и принялся царапать ее когтями, испуская при этом изо рта и ноздрей зловонный дым.

Джэйгэ поднял кинжал и побежал к лестнице. Он так разогнался, что не увидел в полумраке пролета запечатанную бочку и врезался в нее грудью. Бочка медленно завалилась на бок, с душераздирающим грохотом поскакала по лестнице – и разбилась о стену! И тотчас из обломков выпрыгнул тайэ – этот был совсем дикий, да еще и на две головы больше остальных, весь от пяток до макушки в прыщах, с колючими рогами и большущими крыльями за спиной! С нижней ступеньки чудище взлетело к Джэйгэ, а тот ударил кинжалом наудачу. И снова лезвие соскочило с жесткой кожи. Тайэ замахал когтями, как помешанный. Джэйгэ извернулся, спасаясь от ударов, запрыгал по лестнице обратно наверх, но на последней ступеньке столкнулся с выбегавшей из-за угла Кюимеи. Шаманка споткнулась от неожиданности и влетела головой вперед в какую большую комнату. Бежавшая последней Ашаяти не придумала ничего умнее, как подхватить Джэйгэ за шкирку и потащить следом, пока дерганый почтальон парировал удары тайэ.

Джэйгэ подцепил дверь ногой и захлопнул ее перед носом у чудища, но тайэ не смутился, порубил гнилые доски когтями и влез в комнату вместе со всеми. Кюимеи в смятении обернулась. Комната оказалась угловой, с огромными битыми окнами на две стены, а единственную дверь загородил хрюкающий тайэ.

Джэйгэ перекувыркнулся и вскочил на ноги. Ашаяти беспорядочно молотила чудище искрящимся мечом, но эти удары не оставляли на теле тайэ и царапин. Джэйгэ хотел было вмешаться, но каким-то легким и неуловимым ударом когтя тайэ сбил лезвие с его кинжала.

– Ударь его посохом! – закричал Джэйгэ перепуганной шаманке.

Кюимеи отступила к окну и как будто не расслышала обращенных к ней слов. Ошеломленная происходящим, она замерла с открытым ртом, не в силах понять, что от нее хотят.

Но тут позади свистнуло. В окнах появилась неясная тень, и Кюимеи закричала от боли – в ее плечи вонзились когти! Огромная птица, вся из шипастых костей, бесновалась снаружи и пыталась вытянуть Кюимеи из окна. Шаманка заизвивалась, завизжала истошно, застонала. И когда Ашаяти повернулась к ней в недоумении, через разбитые окна в комнату ворвалась целая стая мелких птиц – черных, как чернильные кляксы, с горящими глазами, с клювами-кинжалами. Тучей окружили они Ашаяти, Джэйгэ и даже обескураженного тайэ.

Птица клюнула Кюимеи в голову и рывком вытащила за плечи в окно, но удержать не сумела.

Шаманка заболтала руками, бултыхнулась со второго этажа в мутный поток под окнами и выпустила из пальцев посох.

Ашаяти же кое-как отбивалась от стаи назойливых птиц и тайэ одновременно и потому не заметила исчезновения Кюимеи. Джэйгэ вообще остался без оружия и защищался окровавленными ладонями, локтями и ногами. Съежившись, он попятился к окну, и, когда ткнулся спиной в раму, Ашаяти обернулась и ударила его в грудь плечом. Джэйгэ ахнул… Ударом его выкинуло в окно, а следом прыгнула и сама Ашаяти, но неудачно задела оконную раму и расцарапала ногу об острый карниз.

Кюимеи в истерике шарила под водой руками в поисках посоха. Огромная птица плюхнулась рядом и нырнула в поток с головой.

Вода поволокла Джэйгэ по улице, он попытался приподняться, забарахтался и внезапно закричал от боли, коснувшись валявшегося на дне тангыыра. На ладонях тотчас вздулись жуткие волдыри. Птица обернулась, взмахнула было крыльями, но Ашаяти сбила ее под воду ударом меча. Сверху зазвенело стекло – это тайэ выскочил в окно следом за остальными. Он явно метил приземлиться на голову Ашаяти, но та откатилась в последний миг, и чудище смыло волной.

Кюимеи подбежала к Джэйгэ, вырвала из его изуродованных ладоней посох, подняла его остриями вверх и стукнула набалдашником внизу по земле. Вода взорвалась облаком брызг. Ударной волной разметало птиц и перевернуло вверх ногами тайэ.

– Бежим! – крикнула Кюимеи.

11

11

Сардан провалился в темноту и шлепнулся в грязь. Что-то в спине удивленно хрустнуло. Музыкант вскрикнул от боли, но сразу заткнулся и посмотрел наверх, однако люка, в который провалился, не увидел. Что-то рычало и царапалось в непроглядной тьме.

Сардан закряхтел, перевернулся со слезами на глазах и спешно пополз по какому-то проходу. Где-то рядом быстро капала вода и шуршал поток. Сардан нащупал рукой мокрую, липкую стену, встал на ноги и как мог быстро заковылял вперед. Но тут же остановился. Зашуршало очень близко. Заскрежетало. Музыкант прилип к стене и услышал свое тяжелое, рваное дыхание, попытался унять его, успокоиться, даже рот руками зажал – всё без толку. Еще и фыркать стал.

Шум затих и Сардан поспешил дальше. Под ногами хлюпало – там во тьме то ли большая лужа, то ли целая река. Ладонь шарила по стене и неожиданно махнула в пустоту – дверь в коридоре. Сардан заглянул внутрь – в комнату проникал слабый свет снаружи, в окна под потолком лениво текла вода. У стены грудой валялась мебель, а под наклоненными столами в углу лежала гора длинных подзорных труб. По полу были рассыпаны осколки колб, пробирок, стаканов, в слякоти валялись загадочные приборы с переключателями и циферблатами.

Сардан поплелся дальше и вскоре опять потерял стену коридора – проход расширился, а под ногами вместо воды зачавкала грязь. Музыкант остановился и прислушался. Ветер свистел в дальних комнатах, текла монотонно вода – и позади, и впереди. Сардан постоял минуту, потом опять нашарил рукой стену и наткнулся на висящий факел. Снова прислушался, затем поднес факел к губам и тихонько зашипел на него. Факел вспыхнул. Сардан стоял в широкой овальной комнате. Вся она заставлена была гробами – и закрытыми, с заклинаниями на них, и расколотыми на части. Одни стояли прямо, другие валялись в лужах на боку. Сардан отшатнулся и врезался в дырявую бочку спиной. По телу пробежали мурашки. Музыкант застыл так резко, что заныла побитая спина. И тотчас сверху зашипело… Дрожащий от ужаса Сардан приподнял факел негнущейся рукой. Под потолком висели тайэ – целая дюжина, а то и больше. Потные и до того волосатые, что под шевелюрой не разглядишь гадких прыщей, разве что клыки торчат, да блестят камешки глаз. Тайэ попадали с потолка и окружили музыканта. А тот от страха разучился ходить…

Тайэ пучили на музыканта глазки, приглядывались то с одного бока, то с другого, пофыркивали, похрюкивали и переглядывались с опаской, когда натыкались на горящий факел. А потом вмиг потеряли ко всему интерес и разбрелись по комнате. Сардан боялся и моргнуть, только зрачки его следили за чудищами. Те слонялись поначалу у стен, а после собрались у груды бочек и стали лениво перехрюкиваться. Сардан шевельнул рукой. Тайэ не отреагировали, и тогда музыкант немного осмелел и двинулся потихоньку между гробов, а сердце у самого лупило в грудь что было силы, засопел предательски нос, забулькало что-то в животе, и вообще – захотелось чихнуть. Тайэ уныло шатались на расстоянии вытянутой наполовину руки.

Сардан юркнул в коридор и торопливо зашлепал по прибывающей воде. Под ногами как будто журчал ручеек, и бежал он откуда-то впереди – может быть, где-то там выход из подземелий. Сардан невольно глянул на землю. В воде отразилась копна волос. Длинные, давно не стриженые в глуши волосы помойными лохмотьями закрывали лицо, и среди путанных локонов видны были лишь отблески огня в глазах и нос. Сардан вздрогнул, перепуганный своим видом – до того он был похож на тайэ.

Пф, с обидой подумал он, за своего приняли…

Хорошо еще, бороду укоротил, а то бы и чудища засмеяли.

Сардан ускорил шаг и на первом же повороте столкнулся с тайэ. Тот висел под потолком вниз головой и едва не получил факелом по физиономии. Сардан пошатнулся, спешно протиснулся мимо сонного тайэ и со всех ног бросился по коридору. И снова поворот, и снова ручей превратился в вязкое болото, а за углом опять потекла вода. Бесконечный коридор, петляющий лабиринтом – есть ли вообще выход?.. Сардан остановился. Позади скребло и шуршало, и теперь не так дежурно и лениво, как прежде – скребло настойчиво, сердито! Музыкант так мчался, так грохотал по воде, что шагами своими и дыханием заглушил гомон подземелья. И мрачные коридоры наполнились воплями!

Сардан побежал широкими шагами. Тьма позади него скрежетала и резала ножами – с каждым мгновением громче и ближе! Нескончаемый коридор кишкой тянулся под городом и как будто не думал заканчиваться – сворачивал легкомысленно туда-сюда, мокрый, заросший травой.

Сардан на бегу сунул руку в ящик с инструментами, выудил оттуда пузатую флейту дагбыш – редкий северный инструмент, на котором никто толком не умеет играть – и дунул в отверстие. Заревело что-то варварское и глухое. Шуршание позади стало только громче. Сардан уронил непонятную флейту обратно в ящик. Кто ее вообще туда засунул? Дагбыш можно найти разве что в артелях Ооюта и Ан Цина, но и там этот инструмент считается экзотическим. Никто не кладет его в обычный набор…

В коридорах рявкнуло. Музыкант невольно обернулся, и свет факела лег на орду бегущих по потолку тайэ. Разинутые пасти, с клыков капает слюна!

Сардан споткнулся, заболтался между стен и задел копавшейся в ящике рукой маленький барабанчик понг-донг. Легкий хлопок отразился от стен. Тайэ разом остановились. Так резко, что задние ряды налетели на передние, где-то в глубине коридора перемешались в свалке вонючие волосатые тела. Сардан воскликнул злорадно, остановился и опасливо посмотрел на тайэ. Те не двигались и недоверчиво глазели на музыканта. А он не мог вынуть двуручный инструмент из ящика, потому что некуда было всунуть факел, разве что в зубы – но это если очень хочется волосы подпалить. Сардан потер мембрану барабана. Тайэ напряглись, втянули головы в плечи. Тогда музыкант стукнул по понг-донгу несколькими пальцами. Чудища отступили на шаг, захрюкали и замотали головами в поисках самого смелого. Еще удар – и еще шаг назад. Сардан победно усмехнулся и со всего размаху влепил ладонью по мембране. Тайэ в ужасе бросились кто-куда, целыми гроздьями попадали с потолка в мутную тухлую воду, завизжали, заорали друг на друга и переплелись кучей мала.

Музыкант оставил тайэ заниматься своими делами и поспешил прочь, но на ходу всё же постукивал скачущий в ящике барабан. Впереди показался серый свет – снаружи светало, но небо до сих пор закрывали тучи. Сардан швырнул факел куда-то за спину, вынул наконец понг-донг и стал бить по нему без передышки. Туннель закончился непредвиденно скоро, Сардан сходу запутался в залепивших вход кустах и покатил неудержимым шарабаном по заваленному буреломом склону, заскользил с мусорными потоками, закувыркался в грязище. Он вскочил на ноги, снова упал, завертелся и вскочил опять, чуть не врезался в дерево, грохнулся на колени, опять было вскочил, но перецепился через колючки и покатился со склона как бревно. Кувыркаясь, он стукнулся обо что-то бедром и много унизительных ударов спустя вывалился на узкий берег бушующей Аривади, – и хорошо еще, что не бултыхнулся в воду. Позади завывал сотней глоток хрюкающий лес. Среди листвы мельтешили волосатые тела, оскаленные пасти с безобразными клыками.

Приподнявшись кое-как, Сардан увидел качающуюся на серых волнах шхуну. Она стояла у раздолбанного причала на самом берегу, в окнах на корме светились огни. Дождь то моросил, то рушился водопадами. Сардан перепрыгнул завалившуюся пальму и побежал по ломанным доскам причала. А позади из леса вываливались орды остервенелых тайэ, визжали, орали, плевались. Сардан поборол в себе желание обернуться, едва не упал в воду от проломившихся досок и сиганул на шхуну. Чудом уцепившись за выступы в бортах, он быстро взобрался наверх и перевалился через фальшборт. Позади орало и рычало – но ему теперь было всё равно…

Ненадолго, впрочем.

Сардан открыл глаза, встал и попятился вдоль палубы, окруженный толпой ходячих скелетов! Пустые глазницы вытаращились на музыканта!

Впереди всех бежала Кюимеи. Джэйгэ еле поспевал следом, весь скрюченный от боли в ладонях, а последней хромала ушибленной ногой Ашаяти. Они спустились вместе с мутным дождевым потоком по узкой улочке, обежали горы перебитых бочек и помчались по заросшей серыми деревьями площади. Над головой кружили птицы, норовили клюнуть или в макушку, или в глаз, а лучшего всего – в шею. Птицы так стремительно ныряли с высоты на беглецов, что каждый раз мазали и комично плюхались в пенистый водный поток, путались там в гниющей траве и кустах. Кюимеи на мгновение задержалась перед каменными завалами, но быстро пришла в себя, перескочила по разбитой колонне и поспешила дальше. Костлявая птица показалась у крыш и устремилась к шаманке, а скорее – к тангыыру в ее руках. Кюимеи заметила тень и вовремя отшатнулась, а Ашаяти метко швырнула в птицу кинжал. Тот, конечно, не мог разрубить костей, но застрял в крыльях, и сбитая с толку птица с воплями влетела в окно дома через улицу, расколошматила раму и загремела внутри.

Очухавшийся после неудачного приземления на воду тайэ тоже постепенно настигал беглецов. Он хлопал крыльями над крышами и бросал на землю зверские взгляды.

Кюимеи продралась через негнущиеся кусты у повалившейся башни, оббежала по косой дорожке яму и двинулась вниз по косогору. Водный поток сбивал с ног, Кюимеи поскользнулась и чуть не упала в болото. Мимо прокатился Джэйгэ и запутался в траве, но ловко вскочил на ноги и побежал дальше. Город наконец уступил серым джунглям. Земля засыпана была толстыми листьями.

Беглецы неслись по склону, спотыкались о пни и корни, путались в ветвях и кустах, падали, катились, вставали и бежали снова – быстрее, чем прежде. В мрачных бесцветных зарослях мелькали, как стрелы, черные птицы. Они барахтались в листве и, врезаясь в деревья, брызгали перьями. Лес полнился их гневными, надрывными воплями. А выше всех парил в небесах крылатый тайэ.

Никаких сил не осталось. Кюимеи еле держалась на ногах и просто съезжала с горы вместе с грязевыми потоками. Всё внимание Джэйгэ занимали руки, болевшие так, будто их били топором.

Закончился и лес. Ашаяти зашлепала по липкому болоту среди поваленных потоком деревьев и облепленных грязью кустов и вскоре вышла к реке. Превращенная наводнением в поток вонючего гноя Аривади грохотала и шипела, плевалась горячими брызгами и дыбилась пенными холмами.

Ашаяти обернулась. Мелкие черные птицы стремительной тучей падали на застывших на берегу путников. Их громадная костлявая хозяйка с застрявшим в крыле кинжалом снижалась рывками, а нетерпеливый тайэ наматывал круги.

Джэйгэ так близко подошел к берегу, что капли пены падали ему за шиворот. Безоружный, с кровоточащими ладонями, он только и мог, что отступать. Ашаяти еле дышала и как могла отбивалась от привязавшихся к ней птиц, а Кюимеи отчаянно силилась что-то сотворить, тянула посох к небу на вытянутых руках, кричала шаманские заклинания, но не могла перекричать волнение. Тангыыр молчал.

Тайэ с растопыренными когтями рухнул перед Кюимеи, забрызгал шаманку грязью. Ашаяти обернулась. Никакой надежды… И минуты не продержаться!..

– Прыгайте в воду! – не слишком уверенно крикнула Ашаяти.

– Эйээх, сама прыгай, дура, – застонала Кюимеи.

Вдруг откуда-то со стороны большого озера заревел боевой рожок.

Птицы вокруг Ашаяти смешались. Одни камнями попадали в реку, другие поспешили подняться повыше. Над болотом откуда ни возьмись замельтешили горящие стрелы, едва не проткнули Кюимеи. Вслед за стрелами из кустов полезли самые настоящие скелеты! Тарахтящая, как колеса по мостовой, гора серых суетливых костей накинулась на ошалелых птиц, на изумленного тайэ. Закрутился в бешеном танце неистовый водоворот костей, перьев, мечей, визга и хохота, звона и рева! Скелеты схватили тайэ за крылья, а он вырвался с воплем и стал махать в возбуждении руками. В лужи полетели сбитые ребра и пальцы, а мимо Джэйгэ прокатился гогочущий череп. Птицы то поднимались над толпой, то обрушивались вниз все вместе. Они обсыпали одного из скелетов и попытались утащить его в небо за руки и ноги. Слившаяся в бесформенное тело масса перьев и костей заизвивалась над головами и осела обратно к земле. Скелеты не остались в долгу, завертели беспорядочно широкими южными мечами, завертели неумело, но лихо и скорее насмешливо, как пьяницы на театральной сцене. Перья посыпались дождем. Костяная птица наконец свалилась с неба и вцепилась когтями в тангыыр, вознамерившись выдрать его из рук шаманки. Дружная ватага скелетов тотчас облепила птицу и принялась с хохочущим ожесточением оттаскивать ее от Кюимеи. Птица рассвирепела, взмахнула крыльями и вышвырнула скелетов в реку.

Сквозь шум битвы вновь прорвался гнусавый звук боевого рожка. Птицы рассеялись и завертелись, как щепки. Беспрестанно пятившаяся от врагов Ашаяти напоролась спиной на Кюимеи, которая рычала зверем и боролась с огромной птицей за посох. Ашаяти взмахнула мечом, чтоб срубить чудищу голову, и не заметила, как из гурьбы скелетов позади выбрался тайэ. Обросший смердящим мусором, он заревел и сшиб Ашаяти с ног рогатой головой. Девушка вскрикнула, а ее драгоценный меч упал в вязкую грязь. Ашаяти перекатилась на спину и выставила перед грудью длинный кинжал, но и его не удержала в руках после небрежного удара когтей. Доставать второй меч было некогда, поэтому Ашаяти полезла в рукав, где хранился один из ножей, но вспомнила, что тот давно застрял в крыльях костлявой птицы. Ашаяти мысленно выругалась.

Чудище раскрыло пасть. По клыкам потекли вонючие слюни, и, когда Ашаяти невольно закрыла глаза от этого гнусного зрелища, что-то пискнуло после мощного удара, а потом затрещало поваленное много лет назад дерево.

Ашаяти открыла глаза.

На месте гнойного тайэ обнаружился непонятно откуда взявшийся женский зад! Его обладательница, в легком не по погоде цветастом платье с орнаментальными россыпями, стояла к Ашаяти спиной и беспечно поправляла прическу! Она пыталась уложить непослушные локоны так, чтобы они не прикрывали маленькие изящные рожки на ее голове и элегантные кольца с цветными камнями в ушах. По ее коже легкого сиреневого оттенка даже капли дождя сбегали грациозно, а хвост с сердечком и колючей иглой на конце, высовывавшийся из разреза в платье, назойливо и игриво болтался перед носом обалдевшей Ашаяти.

Женщина обернулась и улыбнулась. А потом выпустила из пальцев длинные когти – ничуть не меньше тех, которые были у тайэ. Он как раз выбрался из расколотого дерева, куда его, по всей видимости, только что уронили, заорал от негодования, замотал руками и побежал благодарить обидчицу. Та не смутилась, запросто насадила чудище на свои роскошные когти, подняла в воздух и с легкостью уложила в лужу. А потом уселась сверху и принялась истязать несчастное страшилище, молотить, шинковать – и всё с каким-то хитрым прищуром, и всё с какой-то издевкой. Тайэ взревел от боли, извернулся, выскользнул, но вместо того, чтобы бежать куда глаза глядят, снова ринулся на свою мучительницу и на этот раз все-таки сбил ее с ног. Женщина повалилась на кусты и как будто запуталась в них когтями. Тайэ хрюкнул и полез сверху, задергал в предвкушении крыльями. Злодейка брезгливо скривилась и вдруг плюнула чудищу в глаз! Тайэ заверещал, скрючился весь, скукожился и пока проклинал своих жестокосердных богов, женщина подцепила его ногами и выбросила в бушующую за спиной реку.

Скелеты тем временем навалились на костлявую птицу всей оравой. Птица сопротивлялась натиску отчаянно: одному сшибла клювом челюсть, другому половину ребер ударом крыла, третьего столкнула в болото, и всё это – дергая из рук Кюимеи посох.

Но силы были неравны… Птица вскрикнула, взвилась в воздух, разметав нападавших по кустам, и полетела обратно к лесу.

Из валежника наконец выбрался измотанный Сардан. Одежда его была раскромсана в совершенные лохмотья, но бессердечная Ашаяти не удостоила музыканта вниманием. Она вскочила и, не в силах сдержать возмущения, ткнула пальцем в женщину с когтями, печально счищавшую грязь с раздавленного тайэ цветочка.

– Гадкая демоница! – воскликнула Ашаяти. – Ты откуда взялась?!

– О, – сказала Шантари, а именно так звали демоницу, и с притворным удивлением посмотрела на Ашаяти. – Кто это у нас тут такой чумазенький? Кажется, я узнаю этот комок грязи, – демоница подошла к нахмурившейся Ашаяти, взяла нежно за подбородок, посмотрело проникновенно в глаза и лизнула в щеку! Ашаяти вздрогнула, задергалась в тесных объятиях и застонала.

Сардан выпучил глаза от удивления, даже рот раскрыл, только и того, что язык не вывалил.

Демоница облизала Ашаяти щеки и нос, отстранилась и снисходительно улыбнулась.

– Да жри уже дальше, – обиделась Ашаяти. – Что мне теперь…

– А меня как-то по-другому встречали, – расстроился музыкант и провел ладонью по своим разодранным одеждам. – Хотя я тоже чумазенький!

Ашаяти посмотрела на него исподлобья.

– Ты вообще зачем еще живой? – разозлилась она. – Чего тебя-то еще не сожрали? Стоит тут… Трясет… Понятно, чем вы там занимались, пока нас в клочья драли!

– Пф, нашла кого обвинять, – сказал Сардан. – От меня одни лохмотья, а тебе вся награда.

– Награда?! Меня тут сейчас… Сам ты лохмотье! – Ашаяти скривилась и провела кулаком по слюнявой щеке.

Шантари самодовольно улыбнулась. Она познакомилась с музыкантом и его неугомонной подругой много месяцев назад при весьма кровожадных обстоятельствах, но эта, совсем другая и не менее возмутительная история уже описана в одном из старинных свитков, найти который не составит особого труда (впрочем, не стоит забывать, что цензура Матараджана зарисовала крамольные абзацы). Достаточно упомянуть, что Шантари не слишком искренне и скорее шутливо звала Ашаяти своей любимой невольницей, хозяйничала скелетами, пускала в ход когти по любому поводу и, самое главное, нервно реагировала на любые прикосновения мужчин – нервно до крови. До смертоубийства!

И сейчас Шантари счастлива была видеть старых товарищей.

– Так, так, а это что у нас за зверушка, – демоница увидела Кюимеи и облизнулась.

Шаманка вздрогнула и в страхе прижала посох к груди, попятилась к реке. За спиной величественной Шантари сгрудились уцелевшие скелеты, клацали зубами, а остальные шлепали по болоту в поисках потерянных костей.

– Абааса! – прошептала Кюимеи и взвизгнула. – Демон!

– Какая-то невежливая у вас подруга, – пожаловалась Шантари.

– Вам еще повезло, госпожа, – сказал Сардан. – Когда мы с ней познакомились, она тыкала нас ножом.

– Глупости. Когда мы познакомились, я хотела вас съесть.

– До сих пор хочешь, – проворчала Ашаяти.

Шантари многозначительно улыбнулась.

– Съесть?! – воскликнула Кюимеи.

– С потрохами, – подтвердила Ашаяти. – С тортами и вином.

– Кого и съесть, – сказал Сардан, – а кого и так…

Шантари улыбнулась мечтательно и наконец обратила взор на Джэйгэ. Тот отвел взгляд и отшатнулся.

– Демонические падишахи! – воскликнула Шантари. – От меня отшатнулся мужчина!

– Да от тебя и смерть отшатывается, – сказала Ашаяти. – К сожалению.

– Это неслыханно! – Шантари артистично покачала головой. – Что вы делаете с моей нежной демонической душой?! Этот мир сломался! Все должны меня любить! Сейчас я как ночные небеса, потерявшие луну! Молодой человек, подойдите ко мне!

Джэйгэ опять попятился и попытался больными руками снять с плеча лук. Ашаяти расхохоталась.

– Госпожа, не терзайте бедного Джэйгэ, – вступился за товарища Сардан. – В его сердце есть место лишь для одной женщины, а вот в моем его хватит на всех!

– Как же оно в тебя, бедненького, помещается? – буркнула Ашаяти, дотронулась до облизанного демоницей носа и понюхала палец.

– Сам не знаю, – покачал головой Сардан. – Силой моей любви можно охватить весь мир, сдавить его в крепких объятиях, но, бывает мне кажется, что женщинам не нужна никакая любовь, и их нежные поцелуи можно заполучить лишь в обмен на звонкую монету.

– У тебя нет денег.

Сардан развел руками.

12

12

Карета тихонько катила по вьющейся у склона холма дороге. На козлах скучал скелет, развлечения ради тарахтел зубами и уныло поглядывал на буйные воды Аривади внизу. За деревьями еще видны были мачты шхуны – судно стояло на приколе, где его застало наводнение, и не могло теперь ни вернуться, ни двинуться дальше, в столицу, потому что ущелье впереди перекрыли дамбы. По черепу кучера шуршал легкий дождь, стреляли под колесами камни.

Шантари, Ашаяти и Кюимеи сидели на лавке с одной стороны кареты, а Джэйгэ и Сардан – с другой. Дождь вымочил шелковые занавески на окнах и царапал крышу. Мужчин и женщин в карете разделяла деревянная стойка, препятствовавшая случайным прикосновениям коленей. В случае с Шантари эта предосторожность была оправданной и говорила не о непорочности хозяйки кареты, а лишь о ее нежелании пачкать ткани на стенах человеческой кровью. Насмешливая демоница, суккуб по рождению, впадала в смертельную ярость даже от самых невинных мужских касаний и в бешенстве могла разрубить напополам целый мир. Впрочем, в последнее время она стала относиться к собственным слабостям с иронией и сейчас озорно поглядывала на музыканта, на Ашаяти и вертела пальцами хвост.

В ушах демоницы мерно раскачивались серьги с переливчатыми камнями, в волосах, у самых рогов, вдеты были шпильки с золотыми лепестками, а вокруг шеи лежало витиеватое ожерелье, за обладание которым любая королева удавила бы собственных детей. Комплект ожерелью составляли браслеты на руках Шантари.

Ашаяти сдвинула занавеску и выглянула наружу. Шхуна уже почти скрылась за холмами позади, но если приглядеться, то на марсовой площадке еще можно было увидеть двигающийся скелет.

– Хорошо жируешь, – сказала Ашаяти. – Кареты, корабли…

– Оно само падает к моим ногам, – улыбнулась Шантари.

– Еще и скелетов новых где-то выкопала.

– В наше время их и выкапывать не нужно. Куда ни глянь – повсюду валяются.

– Особенно там, где появляешься ты.

– Там, где появляюсь я – скелеты исчезают, потому что отправляются следом за мной.

– Чем ты их так привлекаешь?..

– Чарующей улыбкой и природной добротой.

– А еще когтями и пытками.

– Что вы делаете в Ланхраасе, госпожа? – спросил Сардан, а сам не мог взгляда оторвать от болтающегося хвоста. – Мы договаривались встретиться в Сайранганаре, но не дождались ни вас, ни Цзинфея. Артель направила меня в Ооют, поэтому мы не могли мешкать.

– Семейные заботы, – демоница поскучнела, выставила ладонь под дождь и с легкой улыбкой засмотрелась на стекающие по запястьям капли.

– Что случилось? Неужели вас опять отыскали демоны?

Сородичи Шантари были не в восторге от того, что она бежала из дома, и не оставляли попыток ее отыскать и возвратить семье.

– Расскажу когда-нибудь потом, – улыбка Шантари стала совсем унылой. – Или лучше – никогда. Когда думаю о своих бедах, у меня на голове волосы лезут, глаза закатываются и очень хочется кого-нибудь разорвать на части. И чтоб в лицо кровью било. И чтоб… О, что-то вы какие-то бледные… Кстати говоря, что же такое случилось с господином Цзинфеем? Он потерялся где-нибудь? Или заблудился в простынях? Или его наконец-то повесили? Он ведь, помнится, имел достаточно оригинальное мнение о законе и не очень дружелюбно к нему относился.

Цзинфей был еще одним приятелем демоницы и музыканта, знаменитый матараджанский ученый, который, впрочем, был знаменит в первую очередь своими преступлениями.

– Об этом я ничего не знаю, – сказал Сардан. – В последний раз мы видели его вместе с вами и потом, уже в Ооюте, подумали, что вы вместе и сбежали.

– Как гнусная парочка хихикающих любовничков, – добавила Ашаяти.

– О, такой жизненный поворот был бы для господина ученого несколько губительным, – задумчиво произнесла Шантари.

– А что такое? Неужели ты до сих пор боишься мужчин? – усмехнулась Ашаяти.

– Боишься? – удивилась Шантари. – Разве тигр не дружит с оленем потому, что боится его?

– Тигр не визжит как психопатка и не болтает лапами, когда к нему жмется маленький зайчик.

– Это вот этот, по-твоему, зайчик? – Шантари кивнула на Сардана, и тот наконец оторвал взгляд от хвоста и неловко улыбнулся.

– А чем не похож?! – не понял музыкант. – Госпожа, ради вас готов стать кем угодно! Хоть зайчиком, хоть кроликом, хоть…

– Скелетиком?!

– Э…

– Ты не разгоняйся, – сказала Ашаяти и кивнула на Кюимеи. – Нельзя иметь двух господ, а кое-кто здесь еще не давал свободы своему песику.

– Да вы что?! – восхитилась Шантари. – А вы, девушка, времени зря не теряете.

Кюимеи съежилась и прилипла к стенке кареты. Она так боялась ехидной демоницы, что не могла себя заставить и голову повернуть в ее сторону.

– Что вы там опять набедокурили? – спросила Шантари. – Что за драка была?

Сардан стал пересказывать Шантари всё произошедшее с тех пор, как он и Ашаяти оказались в Ооюте. Демоница слушала вполуха, кивала невпопад и как-то машинально строила музыканту глазки, отчего тот сбивался, путался и заикался, а сама сиреневая Шантари краснела спелой клюквой и, осознав, что делает, спешно отворачивалась к окну. Кюимеи поглядывала на Джэйгэ. Тот сидел, сдвинув брови, стиснув зубы, и пустым взглядом таращился в небо. А потом, насмотревшись, вынул из карманов руки, покрытые темно-фиолетовыми волдырями, и растерялся, не зная куда их сунуть еще, чтобы унять кошмарную боль. Тогда Кюимеи прервала рассказ Сардана на самом неинтересном месте и попросила у него мазей, которыми принялась растирать волдыри Джэйгэ. Тот не сопротивлялся, но поглядывал на шаманку угрюмо и неприязненно. Впрочем, Ашаяти, давно наблюдавшая за настроениями бывшего почтальона, отметила про себя, что враждебность Джэйгэ становится день ото дня какой-то отстраненной, ненаправленной ни на кого конкретного. Даже на ненавистную шаманку он смотрел теперь со злостью ровно такой же, с какой и на всех людей вообще.

Музыкант с интересом наблюдал за тем, что делает Кюимеи. Он знал, что одна из этих мазей хороша при ожогах, но остальные использовались только для преобразования звука музыкальных инструментов или привесок. Была еще одна мазь для ран, но она куда-то вывалилась за время долгих странствий. Кюимеи использовала три мази из четырех, потом вынула из кармана крошечный костяной амулет и вложила Джэйгэ в ладони.

– Сожми их, – попросила она.

Джэйгэ скривился от боли, но всё же соединил ладони. Кюимеи приблизила к ним лицо и прошептала несколько слов. Через несколько минут волдыри потекли на пол кареты гадкой кашицей, а ладони Джэйгэ стали легкого розового оттенка.

– Лучше? – спросила Кюимеи.

– Немного, – ответил Джэйгэ шепотом. – Как будто их кинжалами пробило.

– Ты умер бы, если бы не иэзи твоих глаз. Тангыыр видит в тебе половину человека.

– Каких слов ты от меня хочешь, лисица? – проворчал Джэйгэ. – У меня нет для тебя благодарностей.

– Я не виновата в твоих страданиях. Ты прикоснулся к тангыыру, ты сделал свое дыхание темным, пустил сумрак в свою сущность. И боишься выйти на свет.

Кюимеи запнулась и подумала, что и сама переполнена мраком. Она сделана из мрака, она вообще не человек, в котором тьма и свет борются от рождения до смерти. Она – тьма.

– Не я дала тебе эти глаза, – прошептала Кюимеи.

Джэйгэ отвернулся и снова уставился в окно.

– Ты говоришь, что посох так опасен для того, кто человек хотя бы наполовину, а сама берешь его голыми руками, – сказал Сардан. – Кто же ты? Иэзи? Дух?

– Я – шаманка, – ответила Кюимеи.

Джэйгэ смотрел в окно на плачущие серые облака, на унылые, склоненные к земле деревья с бесцветными листьями, на поникшую, умирающую траву и могильную грязь по краям дороги. Туман бродил по запустелым полям и поднимался на взгорья, гулял в сырых падях. Нудил равнодушный дождь и равнодушным был серый мир. Серыми были и полевые цветы.

И вдруг Джэйгэ понял, что никогда больше не увидит ничего другого…

Никогда больше в его мире не будет красок – без Сююрин. Никогда больше он не взглянет в ее белые глаза, не увидит ее вьющихся среди сладких яблонь волос и ее мягкую, несколько смущенную, но всё же насмешливую улыбку, не увидит ее притворную холодность, не увидит, как она обернется, чтобы в последний раз посмотреть на него – единственного человека, что тянулся к ней все эти мучительные годы. Он больше ничего не увидит. И если случится так, что она будет стоять рядом с ним, будет прижиматься теплым плечом к его истерзанному телу – он всё равно не увидит ее. Его мир будет серым и дождливым всегда.

– Что ты думаешь? – спросила Кюимеи. – Зачем бежишь за ней? Когда догонишь ее – ты умрешь!..

– Ты говоришь с иэзи, лисица, – сердито прошептал Джэйгэ, – ты слушаешь хаасанов и водишься с абааса. Но что ты знаешь о людях? Сколько у тебя мыслей? Откуда тебе знать, как любить человека? Любить сильнее страха смерти! Моя жизнь – Сююрин. Если я буду не с ней – пускай меня не будет нигде.

– Может быть, глаза можно излечить? – осторожно поинтересовалась Шантари.

– Нельзя, – ответила Кюимеи. – Старые не молодеют, и реки не текут вспять.

– А что там была за птица? Такой интересный скелет…

– Это Устыыр.

– Что?! – воскликнули Сардан и Ашаяти одновременно. – Как Устыыр? Он стал птицей?

– Не птицей, не зверем. Устыыр исчез, он не человек больше. Не иэзи. Он земля под ногами, облака над головой. Он мокрые листы здешних деревьев и волны на реке. Шаманы называют эту птицу хаыршах. Каждый шаман связан с хаыршах через иэзи его сущности, связан с сущностями Верхнего и Нижнего Миров, как связаны цветы в поле и муравьи на деревьях. Когда умирает шаман – умирает тело. И если шамана хоронят должным образом, то иэзи его тела перемещаются в хаыршах и позволяют птице странствовать между мирами. Часть сущности Устыыра живет в хаыршах.

– Что это значит? Сознание Устыыра передалось птице?

– Нет, Устыыр мертв, но часть его побуждений Среднего Мира, часть его стремлений и сущности вместе с иэзи стали частью хаыршах. Эта птица состоит из сущностей многих шаманов. Сущности и силы могущественных шаманов далекого прошлого и будущего стали частью хаыршах. Их мысли владеют теперь птицей. Мысли травы и кустов, мысли гор и морей, мысли всего, к чему вы можете прикоснуться руками и всего, к чему не можете. Это чудовищное создание.

– Это для меня как книжки читать, – заявила Ашаяти. – Я ничего не поняла.

– Много людей погибнет, когда ведомый страстью Устыыра хаыршах заберет тангыыр. Если не вообще все.

– Вот это друзья у вас, – сказала Шантари. – Кто такой этот Устыыр? У него зуб болит? Встал не с той ноги и хочется кого-нибудь убить? Хотя и у меня такое бывает…

– Я не могу знать желаний Устыыра. Я видела его лишь несколько раз и никогда не говорила ему слов. Никому не ведомы мысли шамана, но каждый из нас томим одной жаждой. Каждый шаман имеет мысль, которой нет у других. Вы должны знать это. Шаманы – не люди. Часть нашего тела и нашей сущности – иэзи. И эти иэзи, как мы наполовину они, так и они наполовину мы. Наполовину люди. Через иэзи мы чувствуем Средний Мир, мы слышим и видим Нижний и Верхний Миры. Камланием мы обращаемся к иэзи всех миров и ко всему живущему, ко всему умершему и не родившемуся. Мы люди Среднего Мира лишь наполовину. Потому нас нельзя победить, и потому наша жизнь соткана нитью страданий. Наша жизнь – кровоточащая рана в том месте, где нет второй половины. Мы разорваны на части. Мы живем в Среднем Мире, и в Нижнем Мире, и Верхнем одновременно, мы повсюду, как деревья, с которых ветер сорвал листья и разметал по свету. И наши раны болят. Они болят каждый миг нашей жизни. Каждый вздох шамана несет ему страшную боль. И чем больше иэзи нас окружает – тем сильнее, тем невыносимее страдания. Когда иэзи слишком много, боль может забрать у шамана разум. В Ооюте такие поля есть и такие рощи, ущелья и селения – куда не зайти ни одному шаману. Иэзи живут в таких местах. И если шаман прикоснется к ним, то умрет от боли. Иэзи – часть нашей сущности и наша сила. Благодаря им нас боятся, превозносят и презирают. И они – наше проклятие. Иэзи обрекают нас на вечные страдания. И мертвым шаманам не найти покоя. Все три мира ненавидят нас. И мы не принадлежим ни одному из них. Все три мира разрывают нас на части. Мы повсюду – и нигде. Тангыыр может это изменить, может избавить шаманов от проклятия.

– Как? – спросил Сардан. – Чего хотел Устыыр? Подчинить духов? Стать королем шаманов?

– У меня нет таких мыслей, – Кюимеи покачала головой. – Я не видела дыхания Устыыра. Жажда покоя и добра вырастили в нем желание владеть тангыыром. Но его путь к добру шел по дороге зла. Хаыршах живет мыслями Устыыра. Он хочет тангыыр, чтобы призвать иэзи всех миров. Он заточит их всех в тангыыре – и уничтожит навсегда.

– Зачем?! – не понял Сардан.

– Терзающее шаманов проклятие боли исчезнет вместе с иэзи. Мы живем с этой болью с рождения и каждый день проклинаем свою жизнь. Вы не знаете этих чувств, но можете их понять. Суньте руку в костер, и у вас останется лишь одна мысль, как вынуть ее обратно. Шаманы в костре всем телом и не могут его покинуть.

– Ну так отдай ему посох и всё, – сказала Ашаяти.

– Вы не понимаете. Иэзи – часть мира, часть сущего. Они часть всего, и без иэзи нет жизни. Уберите стены – крыша свалится на землю и убьет всех под ней. Нельзя просто вынуть из тела больную печень. Нельзя отсечь голову и не убить человека. Вместе с иэзи – погибнет мир. Города падут под землю, океаны затопят степи, холодные реки проглотят деревни, разломятся горы. Люди, хранящие в своей сущность крупицы иэзи, такие люди как Джэйгэ или музыкант, непременно погибнут. Человек не живет без сердца. А земли, рек и гор нет без глаз, которые их видят, без рук, которые к ним прикасаются.

– Без мозгов люди вполне уживаются, – не согласилась Ашаяти.

– Уж ты-то знаешь, – кивнул Сардан.

– Мир обратится в руины, – закончила Кюимеи.

– А что шаманы? – спросил Сардан. – Что случится с вами, если в вашем теле так много иэзи?

– Кто знает такие мысли? Кто не видел зимы, тот не знает какой холодный снег. Боль сильнее страха, а шаманы не боятся смерти. Кто хочет жизни, где есть одна боль? Вы, люди, ищете счастья в чужих глазах, а мы в избавлении. У шаманов всего одна мечта.

– И у тебя?

– Я слабая шаманка. Я почти не занималась камланием и никогда не брала в руки бубен. Отец ничему меня не учил. Иэзи не смотрят на меня, и мои чувства слабы. Чем могущественнее шаман, тем сильнее его боль, – она помолчала пару секунд. – Мои глаза видели руки отца. Они были изуродованы шрамами от ножей и зубов. Так он пытался одолеть одну боль другой.

Карета проехала через небольшую рощицу на склоне и оказалась на окраине заброшенного города. Высокие дома глядели угрюмо пустыми окнами в зарослях кустов, сквозь трещины в толстых латеритных стенах протискивались из тьмы ветки деревьев, как трава сквозь кости брошенного в степи скелета. Потрепанные серые листья трепыхались под дождем, уныло тянулись к земле тусклые цветы. На холме стоял дом с обвалившимся наполовину стеклянным куполом, а позади него высились длинные трубы. Карета свернула ко дворам. За оградкой поскрипывали какие-то непонятные металлические конструкции, а дальше Сардан увидел разбитые качели. За городом обуглившимися трупами лежали руины древних мануфактур, давно покинутые и забытые. А некоторое время спустя среди заросших полей показалась деревушка с хлипкими домиками из древесной коры. В отличие от красных громад города, в этих нищих шалашах жили люди. За ставнями мелькал огонек, пугливые струйки дыма скромно поднимались из труб. Прямо по заросшему полю шла старуха и тащила за спиной корзину с дровами.

И внезапно среди поля вырос лес – гнетуще бесцветный, высоченный, трепыхающийся нищенскими лоскутами листьев. Между деревьев шевелились безобразные волосатые существа с длинными тонкими лапами и бесформенными прыщавыми физиономиями. Настороженные звери переползали с ветки на ветку и провожали карету бессмысленными взглядами.

– Какие замечательные страшилища, – прервала затянувшееся молчание Шантари.

– Прямо возле деревни, – добавил Сардан.

– А что вы хотите, господин музыкант, и чудищам надо где-то жить, – сказала Шантари. – Они-то многого не просят – деревце, кустик, они и без дверей уж как-нибудь обойдутся. Были бы двери – всё равно бы не запирали, – она подумала и продолжила с горькой улыбкой: – Хотя чудища, конечно, бывают разные. Кому-то хватит и маленькой норки, а самым гадким подавай золотые дворцы с канделябрами. Я сейчас была на юге Ланхрааса и сейчас возвращаюсь в Чауянати. По реке не проплыть! Всё запружено ботами, джонками, баржами каких хотите размеров и высот – все тащат лес, бревна! Вывозят даже пни и гнилой хворост, всё вообще. Весь юг – пыльная пустыня. По берегам Аривади – полумертвые деревушки, заросшие поля цветут обреченно и печально – и никакого леса! Мы плыли неделю и не видели ни одного деревца. А местные ланхры и кариты с холмов рассказывали мне, что еще лет тридцать назад вместо сухих лугов и пустынь росли джунгли. Как раз тогда, после многих лет изгнания, к власти в Ланхраасе вернулись короли, и повсюду двинулись армии лесорубов. На бревна ломали и мануфактуры прежних времен, мастерские, которые стали никому не нужны. Мы проплывали мимо останков одной из них – там повсюду разбросаны инструменты, все эти молотки, клещи, наковальни. И ни души вокруг… На старых верфях, где тридцать лет назад строили грандиозные корабли, нам не смогли починить руль на шхуне, потому что не нашлось умельцев – деды умерли, а молодежь научилась разве что деревья рубить… Пока в Чауянати не затихают танцы, некому следить за руинами, за дамбами. Аривади с каждым годом всё дальше выходит из берегов, смывает деревни и последние посевы. А потерявшие леса звери юга стаями уходят на север и толпятся в здешних рощицах, как драгоценности в королевской сокровищнице. Где раньше бегал тощий вепрь на один лес, теперь под каждым кустиком клыкастое чудище. Шагнешь беззаботно – сунешь ногу кому-нибудь в пасть.

– Какому-нибудь тайэ, вроде тех, что напали на нас в лесном городе, – сказал Сардан.

– Стыдно признаваться, но эти дикари дальние родственники демонов. Хотя между людьми и шимпанзе, в конце концов, тоже ощутимое сходство.

– Мне кажется, эти тайэ больше похожи на матараджанских веталов.

– Веталы бывают разные, дикие и не очень. В Матараджане некоторые из них вертятся в аристократических кругах, есть даже знаменитый писатель. Пишет исторические романы, хотя сам неграмотный и всё выдумывает. Но с удовольствием поносит в книгах предыдущую династию, поэтому его много печатают. В какой-то степени и веталы наши родственники. В каждой семье должен быть свой дуралей. Родством с маками и орангутангами тоже не особо возгордишься.

– Что?! Твои родственники – макаки? – хихикнула Ашаяти.

– Не макаки, а веталы, – терпеливо объяснила Шантари. – Не родственники, а представители одного отряда. А макаки – это твои родичи.

– Ни одной макаки в семье еще не было! – возмутилась Ашаяти.

– И у меня, – подтвердил Сардан, – но некоторые называли макакой меня.

– Бабуином, – поправила Шантари.

– Голозадым, – добила Ашаяти.

Сардан посмотрел на нее и улыбнулся.

– Что? – насупилась девушка.

– Хочет сказать, что ты сама та еще мартышка, – расшифровала взгляд музыканта Шантари.

– И почему же не говорит?

– Боится.

– Правильно делает. Бабуин.

– Какие вы ядовитые, – расстроился Сардан и отвернулся к окну. Он долго молчал, а потом заговорил так внезапно, что Шантари выпустила из пальцев хвост: – Я никогда прежде не был в Ланхраасе, но слышал много рассказов о красочной стране Реки, вода которой отражает обсыпанные гуавами и лимонами деревья, где на берегах стоят величественные красные города и люди под вечно голубым небом не бывают голодны. Но мои глаза не видят ничего, кроме серости. Такой же серости, как и повсюду – куда ни пойдешь. У каждой птицы свой цвет, а страдания у людей одинаковые.

– Что поделать, сияние прежнего Ланхрааса теперь заперто в сокровищницах королей и купцов, – сказала Шантари. – Дети толстосумов расплясывают лесное золото на балах Сенегримы и Ракасинги, растрачивают в развратных кутежах добытое разорением Ланхрааса, а когда закончится лес и здесь больше нечего будет взять, вся эта братия, все эти короли и хозяева чужих жизней – все вместе потекут за моря, кутить и разорять другие несчастные народы. У таких нуворишей нет родины, их совесть, семья и боги – золото, и они умеют находить золото во всем. Вы знаете, сколько было в Ланхраасе школ? Тысячи. А теперь осталась одна – в столице, в Чауянати. Сэкономленные на школах средства сияют в министерских сокровищницах. А сколько было лечебниц? Мануфактур? Мастерских? Еще недавно Ланхраас был богат и силен, он жил как умирающий аскет, который в последние мгновения жизни захотел перепробовать всех удовольствий. Мастера сооружали невообразимые механизмы, изучали звезды, спускались на дно океанов, они построили каналы и дамбы на Аривади, которым завидуют Матараджан и Ан Цин, с их постоянными наводнениями. Поля плодоносили и в Ланхраасе не было голодных! Возводились театры и концертные сцены. Поэзия старого Ланхрааса – вершина человеческого искусства! А их корабли из металла? Они резали северные льды! И в один миг всё рухнуло под давлением человеческой алчности. Всё, что осталось от былого великолепия – руины и кости. Нет больше мануфактур, лечебниц, школ. Новая поэзия неинтересна и сочиняющим ее поэтам. А видели бы вы театры!.. Впрочем, еще наглядитесь. Печально, что нынешний Ланхраас не совсем понимает, кем он стал. Он продолжает жить прошлым, продолжает воображать, будто по-прежнему сияет, как и много лет назад, и полагает даже, что достижения прошлого, подвиги тех давно ушедших людей, с их возвышенными мечтами и ценностями, – это подвиги ожиревших королей нашего времени. Как будто не люди прошлого, а он, новый Ланхраас, танцующий на костях, накормил обездоленных и вырастил прекрасный сад…

– Может быть…

– Нет, господин музыкант. Сада больше не будет. Люди больше его не хотят. Они разучились видеть красоту.

13

13

Птица провалилась сквозь паутину ветвей и рухнула в траву. Моросил надоедливый дождь, струился по листьям, шумел вразнобой. Хаыршах пошевелился, но встать не сумел. По лесу медленно ползла сизая, почти прозрачная река. Миллионы крошечных духов стлались по земле, просачивались через широкие деревья, кружились легкомысленно в ветвях. Птицу скрючило от боли. Она содрогнулась и все-таки сумела перевернуться. Кинжал Ашаяти, застрявший в костях крыльев, выпал на землю. Обессиленная давящей болью птица поползла прочь. Черепом вперед продиралась она сквозь сплетения трав и кустов, всё равно куда – лишь бы подальше от этого сизого потока!..

Птица поскользнулась на луже и камнем покатилась по склону, стукнулась о ствол одного дерева, о пенек другого. Хрустнули голые кости, из груди выскочило ребро и потерялось где-то в зарослях. Птица кувыркнулась с обрыва и рухнула на берег взволнованной реки.

Хаыршах поднял голову. Духи остались позади. С серого склона сползала серая грязь и лилась в серую реку под серыми небесами. Птица встала и подошла к воде, глянула на свое отражение. Клюв разбит, в черепе трещина, зато черные глаза живо чадят ядом.

Птица заклокотала, захрипела, и объятый ужасом мир услышал ее жуткую песню. Из придавленных к земле кустов, из-под камней и переломанных корней поваленных деревьев полезли на свет извивающиеся черви.

14

14

На въезде в Чауянати, столицу Ланхрааса, карета замедлила ход и потащилась сквозь прорывавшуюся в город толпу. У высоких золотых ворот со страховидными чудищами на башне шатались беззаботные стражники в сложных чешуйчатых доспехах с красным и золотым орнаментом, донимали прохожих – нахально копались в торговых повозках, растаскивали по карманам всё приглянувшееся, с мерзкими шуточками щупали мужчин и женщин и стегали плетками тех, кому «не к лицу хитрая морда». Совсем интересных уводили за угол, где угрожали, плевались и вымогали взятки. Собравшиеся у ворот крестьяне, ремесленники и мелкие торговцы все как один были тощие, оборванные, грязные от бесконечных дождей, зато каким разнообразием типажей отличались от них стражники! Толстые и тонкие, высокие и низкие, заросшие и лысые, чистые и чумазые, старые – и даже дети лет по двенадцать, не больше. Эти мелкие вели себя особенно нагло – лыбились с надменностью скудоумных королей и, довольные своей малолетней властью, подгоняли дрожащих от холода крестьян пинками.

– Что за балаган тут? – Сардан выглянул из окна и едва не получил локтем в лоб. – Ой… стражи намело, как мусора ветром.

– Тут всегда так, – сказала Шантари. – Посмотрите на музыкантов у стены? Они играют торжественный королевский марш.

Трое тощих оркестрантов в углу исполняли что-то запутанное и очень пьяное.

– Почему они голые? – проворчал недовольный зрелищем Сардан. – Их как будто из борделя выгнали.

– Возьмусь предположить, что одежда для них слишком большая роскошь, – сказала Шантари.

Лошади остановились совсем. Отовсюду гомонили, но Сардан не мог разобрать ни слова – только Шантари понимала местную речь. В стены кареты постукивали локтями, шуршали плечами. Где-то рядом стражники таскали за рукава протестующего мужчину, тот отбивался ногами, и толпа расходилась водоворотами при каждом пинке.

– Это надолго, – сказала Ашаяти.

– Нет, нас сейчас пропустят, – невесело улыбнулась Шантари. – Но сначала помнут хулигана.

– Что там случилось?

– Стража обыскивала корзину дубильщика и раскидала по земле всю кожу. Дубильщик стал сопротивляться, и его обвинили в неуважении к страже и королю.

– Так их никто не уважает, – развел руками Сардан.

– Вот они и надеются исправить это кулаками.

Джэйгэ косо поглядывал то в окно, то на демоницу, нетерпеливо скрипел ногтями по стенке кареты.

Вокруг пастуха с козами собралась целая делегация. Загибая пальцы, напряженно морща лбы, досмотрщики силились пересчитать животных, матерно спорили и нервничали от насмешливых взглядов. Стражники умели считать лишь до пяти, а коз было девять. В конце концов стадо разделили и большую часть, несмотря на нерешительные протесты пастуха, увели куда-то за угол.

Разъяренный разбитым при осмотре кувшином сборщик пальмового масла махал руками и остервенело рвал одежды – себе и окружающим. Дальше у стены стражники с копьями стучали древками по головам торговцев солью. Те, затравленные и покрасневшие, что-то лебезили быстро-быстро, дергали руками и не знали куда спрятать дерзкие взоры. Стражники смотрели на торговцев с такой злобой, что даже презрительные взгляды их как будто рычали.

– Вон те, у стены, пожаловались на высокие поборы за въезд в город, – сказала Шантари. – Стражники не стушевались и обвинили ябедников в подстрекательстве и измене. Теперь выбивают признание – откуда подговорили жаловаться, из Сенегримы или из Ракасинги? Когда торговцы умоляют прекратить избиение и говорят, что им больно, стража допытывается – откуда вас подговорили сказать, что вам больно, из Сенегримы или из Ракасинги? Когда торговцы просят не забирать весь их товар и все деньги – вы сами можете догадаться, что говорит стража. В любом случае, потом и этих обвинят в неуважении к королю.

К музыкантам, игравшим торжественный марш, присоединился еще один, с барабаном, и музыка над площадью загремела с новой силой – диссонантная и такая рыхлая, будто ее тоже били ногами. Вопли стенающей толпы звучали хором в этой трагикомичной опере.

Карету Шантари, дорогую и внушительную, с золотой отделкой, со скелетом на козлах, пропустили без досмотра. Стража на воротах почтительно посторонилась.

Чауянати жался к узкой бухте на берегу океана. Столичные дома были традиционно многоэтажными, и каждый верхний этаж обязательно строился уже нижнего. Крыши с башенками венчали шпили с фигурками натов, местных духов. Несмотря на богатую резьбу, сложные орнаменты с россыпями мелких деталей, колонны с изощренными капителями – всё было покрыто однообразным белым штуком, чтобы сиять на солнце благочестиво и скромно. Но белые камни Чауянати покрывала серая пыль, которая во время дождя свисала с карнизов комьями, а в сухую погоду разносилась по городу пеплом.

Карета вскоре выбралась из предместий и покатила по аккуратной мостовой. За цветущими изгородями высились роскошные дома столичных богатеев, у дверей толпились пугливые слуги. Вдоль тротуаров торчали прихотливо изогнутые фонари, разъезжали, позвякивая колокольчиками, помпезные экипажи, а в тени обвешанных цветастыми украшениями деревьев гуляли люди в пышных одеждах, дамы обмахивались веерами пестрых расцветок и замысловатых форм. Богачи Чауянати и лошадей одевали в платья.

За поворотами, куда порой сбегала дорога, виднелись прикрытые роскошью главной улицы побитые глиняные домики столичной бедноты, заросшие тропинки, запряженные людьми телеги и нищие, босоногие дети. И торчавшая щитом стража не давала этим мирам соединиться.

Джэйгэ смотрел в окно хмуро, и взгляд его скользил по одеждам прогуливавшихся в парках толстосумов так же, как скользят по нежной коже острые когти.

На стене висела большая – на весь этаж – афиша о выступлении какого-то модного певца, а рядом стоял мужчина в строгой деловой одежде и распевал во всю глотку похабную песню. Неподалеку, ничуть не смущаясь, прогуливались состоятельные господа с детьми и благосклонно улыбались исполнителю.

– У нас такие песни и в притонах петь стесняются, – скривился Сардан.

– Это зазывала, – протиснулась к окну Шантари. – Распевает песни, что будут исполняться на концерте. Вон и афиша с портретом. Один из здешних певцов. Я встречала его как-то по приезде в Ланхраас несколько месяцев назад. С красавцем на портрете, конечно, ничего общего. Вздувшийся красный нос, вялые щеки до плеч, губы вечно в слюнях. Фу!.. Он, кажется, родственник кого-то из министров, или знакомый, или родственник знакомых, короче – свой человек, ручной, выступает, где хочет. Все концертные площадки Ланхрааса под управлением властей, и разрешения играть на них выдаются только личным, карманным. Этому, щекастому, когда я уезжала пожаловали дворец – за заслуги перед народом и искусством. Уже не первый дворец, насколько мне известно. А каковы заслуги – вы слышите. Надеюсь, успеем отъехать, пока не началась самая вакханалия. Не буду рассказывать, что сейчас случится, у меня от такого язык отвалится. Но что поделать? Где творчество меряют золотом, там искусство – порнография. У возвышенного нет шансов перед пошлым. Можно забрызгать грязью чистоту, но не всё в мире отмывается. Гляньте, например, сюда.

Шантари кивнула на коротышку под пестрой афишей на углу. Он стоял в окружении коленопреклоненных слуг и плевал им в лица.

– Еще один зазывала. Это выдержки из спектакля на афише. Два часа артист со сцены оплевывает сидящих вокруг него. И это весь сюжет – больше там ничего не показывают.

Возле толпы бегал второй зазывала и кричал режущим голосом:

– Приходите все! Приходите все! Блистательные выступления народного кумира Ланхрааса, прекрасного и бесподобного, исключительного и нестареющего Тхуньяна Мауко! Незабываемое представление великого артиста, лауреата всех королевских премий! Два народных спектакля в одном! Классическая пьеса «Ведерко соплей» и новинка сезона – «Новое ведерко соплей»! Приходите все! Насладитесь великим искусством Ланхрааса! Начало – после обеда!

– Кто-то ходит это смотреть? – скривилась Ашаяти, не разобравшая речи зазывалы.

– Признаюсь, я ходила.

– Тьфу, я никогда тебе не доверяла!

– Не по собственной же воле, не нужно на меня смотреть с таким презрением! Месяца три назад меня пригласил один из больших чиновников, который думал таким образом заполучить мое расположение. Лучше бы пирожное подарил… Искусство Ланхрааса – это искусство его элиты, а гнилое дерево дает гнилые плоды.

– Гнилое дерево не дает плодов, – поправил Сардан.

– Может быть и так. Природа умнее людей.

Наконец карета свернула в сад, проехала по заросшей кустами аллее и остановилась у громадного особняка с островерхой башней на углу.

– Моя скромная развалюшка, – прокомментировала Шантари.

В «развалюшке» было четыре этажа с огромной лоджией наверху и витиеватыми узорами на карнизах. Отдельно располагались флигель для прислуги и окруженный цветами погреб для вина, большой фонтан со статуями и прогулочная площадка в саду.

– Скромность ваша добродетель, госпожа, – произнес пораженный роскошью Сардан.

– Скажи честно, где ты заработала такое богатство? – сказала Ашаяти.

– Богатство не зарабатывают, моя милая, его присваивают. Тебе ли не знать? – печально улыбнулась Шантари

Меланхоличный кучер вяло сполз на землю, поднял руки кверху, чтоб покрутить уставшие кости, а тем временем из дворца посыпались скелеты. Они окружили свою госпожу и, не проявляя особого почтения, потащили всех в дом. Один Джэйгэ, насупленный и мрачный, остался стоять на ступеньках крыльца.

– Прошу вас, – улыбнулась ему Шантари и показала на вход.

– Я должен найти Сююрин, – сказал Джэйгэ.

– И куда вы пойдете, молодой человек? Мои милые слуги, – она кивнула на орду мельтешащих кругом скелетов, – перевернут весь Чауянати от вшивых темниц до будуаров принцессы скорее, чем вы научитесь говорить хотя бы слово на ланхри, а это один из трех местных языков. Мои пустоголовые красавцы куда смышленее и полезнее, чем вы воображаете. В этой стране еще не родился человек, что посмел бы не ответить на их вежливые вопросы, и нет такой двери, которую они не сумели бы растворить. Ни у кого не хватит сил солгать, глядя в их честные, пустые глаза. А пока они ищут, проходите в дом, пусть ваша подруга увидит вас свежим и отдохнувшим. Женщины не любят вонючек. И еще, у меня создалось впечатление, что вы до сих пор не придумали, как пережить с ней встречу…

Джэйгэ набычился, обернулся, бросил взгляд на улицу со странными домами, на людей в странных одеждах, которые говорили на странном, совершенно непонятном языке – и вошел в дом. Шантари осталась в дверях – раздавать указания слугам.

В противоположность внешнему великолепию дворца, внутри был полный кавардак. Разобранная мебель горой была навалена в углу гостиной, а лавки и столы у окна затянуло жестким покрывалом паутины. Прислоненные кое-как к стене стояли картины современных художников Ланхрааса – неумелые портреты придворных и их любовниц, пустые, формальные пейзажи с дворцами и замками, сценки на религиозные сюжеты, персонажей в которых играли нынешние чиновники и дворяне. По полу могилками древнего кладбища разбросаны были груды печатных и рукописных книг. Сардан заинтересовался и стал разглядывать названия. Научные монографии, популярные романы, кулинарные книги и сборники туалетных анекдотов, альбомы кровавых гравюр с подписями на незнакомых языках и вымазанные чем-то гадким демонические фолианты, загадочные списки с вычеркнутыми именами и романы эротических приключений! Сардан расковырял пальцами ног стопку книг.

– «Воздействие хода небесных тел на океанические штормы и занимательные особенности жестоких кораблекрушений в пресных водах», – прочитал он название вслух.

Ашаяти удивленно взглянула на Шантари.

– Не смотрите на меня с таким восхищением, – сказала демоница, – я ни слова не поняла этой чуши.

– Автор Номто Цзинфей, – прочитал Сардан.

– Святые падишахи! – воскликнула Ашаяти. – Значит, этот тупой ученый и правда умеет писать!

– Буквы точно, – сказала Шантари, – а вот насчет слов я не знаю.

– У вас тут целая библиотека, – произнес Сардан.

– Слуги тащат в дом что ни попадя.

– Так это они всё читают?!

– После меня.

– И чем же вы увлекаетесь?

– Стыдно признаться, романами ужасов. О демонах и привидениях.

– Но в таких книгах демонов рисуют кровожадными чудовищами! – удивился Сардан.

Шантари хищно улыбнулась.

– Да, финалы этих романов всегда весьма печальные, – пожаловалась демоница. – Почему писатели так не любят счастливые концовки? Почему бедные демоны всегда гибнут от рук гадких людишек? Поэтому я никогда не дочитываю эти глупые книги до конца. Ну да не нужно о грустном. Слуги сейчас приготовят вам комнаты, и пока вы будете мыться и вырывать себе бороды, я подберу какую-нибудь одежду. Жаль, что прибранная ванная в таком большом доме всего одна – вы же видите какой тут до сих пор беспорядок, – поэтому мыться придется по очереди.

– Знаете, госпожа, я человек простой, – развел руками Сардан, – и не побрезгую разделить единственную ванну с дамами.

– Какая изысканная смерть! – Шантари улыбнулась и отчего-то покраснела, отвела взгляд.

– Ох, вы ставите вопрос ребром…

– Дамы идут первыми, – отрезала Ашаяти. – Я не хочу мыться в заразном болоте, которое останется после мужиков.

– Ашаяти, – взмолился Сардан, – возьми мой кинжал, ударь меня в сердце, но не мучь такими оскорбительными речами!

– Давай кинжал, где он?

– Потерялся…

– Ищи, я подожду.

– Иди скорее, у тебя вода остывает. Не хочу потом кувыркаться в холодной.

– Мы нагреем новую, – пообещала Шантари.

– Ну что вы, госпожа, нужно быть экономнее! Да и я-то не брезгливый и вовсе не возражаю искупаться в оставшейся после дам воде. Я даже настаиваю на этом!

– Я туда специально написаю, – предупредила Ашаяти.

– Спасибо, – Сардан серьезно кивнул.

Ашаяти скривилась и отодвинулась.

– Да ты – бе!.. – воскликнула она. – Я всё думала, должно же и в тебе быть что-нибудь хорошее! Но ты конченый целиком! Начисто!

– Я родился конченым.

– Не подходи ко мне больше. Я тебя не знаю.

Джэйгэ долго стоял у порога, как будто порывался рвануть обратно, в город, на поиски Сююрин. Он нехотя огляделся и надолго задержался у картин на стенах, потом нашел на столике большой зеленый веер – такими же обмахивались высокомерные богачи на главной улице Чауянати. Джэйгэ вдруг разозлился схватил веер, сдавил кулаками и разломил пополам, но сразу же оробел, попытался соединить разломанное, аккуратно положил веер обратно и подпихнул его пальцем в тень. А после этого сдвинул брови и отошел подальше в темный угол.

Пока женщины мылись, Сардан мучился с ящиком для инструментов: кое-как подлатал крышку, закрепил разбившиеся углы, перебрал инструменты. Некоторые пришлось выбросить. Порванную струну еще можно заменить, но что поделаешь с расколотой напополам флейтой? Музыкант так увлекся, что пропустил в ванную Джэйгэ. Сердитого ооюта пришлось тащить туда едва ли не силой – он никогда в жизни не мылся в теплой воде и панически боялся свариться заживо. Решительные скелеты обступили его со всех сторон – они всегда выполняли наказы хозяйки. Правда, приличия ради, считали своей обязанностью, прежде чем браться за дело, хорошенько поворочать и посквернословить. Растерявшийся Джэйгэ полез за мечом. Из ванной загрохотало, кто-то вскрикнул, загрохотало опять, заплескалась вода, что-то грохнулось на пол раз, второй – и стихло. Сардан закончил с ящиком и стал ждать своей очереди. Прошел почти час – а он всё ждал, и дверь в ванную оставалась закрытой.

По ступенькам спустилась задумчивая Шантари. Она размышляла о будущем ужине и о несовпадении вкусов людей и демонов.

– Кажется, один из ваших гостей никак не может отмыться, – сообщил Сардан.

– Да, боюсь, как бы мои слуги его до дырок не протерли, – сказала Шантари и заговорщически улыбнулась. – Пойду поподглядываю.

– Госпожа, что вы, это же неприлично! Поподглядывайте лучше за мной!

Шантари нерешительно дернулась и мигом покраснела, но быстро справилась с собой и махнула на музыканта рукой.

– От столь волнительного зрелища я обязательно разнервничаюсь и откушу от вас какой-нибудь кусочек, – сказала она.

– Если только не самый большой.

– Не самый большой не сильно интересно.

– Но я, видите ли, не вкусный пирожок.

– О, так ведь люди и свиней едят.

– Как вы меня размешали… Кстати говоря, не найдется ли в Чауянати магазина музыкальных инструментов? Целых у меня почти не осталось, может быть, здесь продают что-нибудь экзотическое. Ведь артельных контор, насколько мне известно, в Ланхраасе сейчас нет.

– Я прикажу кому-нибудь из моих милашек отвести вас, здесь есть неподалеку лавка. Хозяин, кстати говоря, билу, мой очень дальний родственник.

– Людоед? – вздрогнул Сардан.

– Как и все торгаши.

Джэйгэ наконец вынесли из ванны и утащили куда-то наверх. Пока Сардану меняли воду, он разочарованно разглядывал в зеркале свою заросшую физиономию и вздыхал.

– Ну и образина, – пожаловался музыкант возившемуся с полотенцами скелету. – Теперь хоть понятно, почему надо мной женщины издеваются.

– Да я тоже не красавчик, – успокоил скелет.

– А мне говорили, дамы любят бледных мужчин. Это признак достатка и благородных кровей.

– Подлое вранье.

– Кстати говоря, а вам не кажется, что эта ванна похожа на котел?

– Весь мир похож.

– Еще и пламя внизу…

– Чтоб вода была горячей.

– Как бульон.

– Может быть.

После ванной и небольшой стрижки, вырядившись в длинную рубаху с кружевами и традиционную мужскую юбку ниже колен, Сардан поспешил по мокрым улицам Чауянати в музыкальную лавку. Хозяин ее, здоровенный билу, был похож на скатившийся с горы валун из мышц и волос. Он ковырял в зубах смычком от скрипки и очень обрадовался скелетам, которые притащили к нему музыканта. Пока билу обменивался черными шутками со слугами Шантари, Сардан выбрал несколько инструментов и поспешил обратно в особняк, где шумно готовились к ужину.

Слуги в неудобных широких одеждах носились по дому с тарелками, вилками, искали по всем комнатам уцелевшие стулья и небрежно смахивали отовсюду пыль, та весело взмывала в воздух и потихоньку оседала обратно. За полчаса скелеты расколотили дюжину тарелок, а один оступился на лестнице и просыпался на пол горкой костей. Когда стали его собирать, нашли в углу чей-то череп и еще добрых полчаса пытались понять – чей.

Когда Сардан в прихожей упаковывал новые инструменты в ящик, по лестнице в столовую спустились Ашаяти и Кюимеи. Они одеты были в изящные бирюзово-лазурные платья с кружевами в просвечивающих подвесных рукавах. Демоница помогла Ашаяти немного укоротить волосы, и та выглядела теперь свежей и расцветающей.

– Что это там такое? – прищурился Сардан. – Две луны спускаются с небес мне навстречу?

– И проходят мимо, не удостоив взглядом, – сказала Ашаяти.

Следом за женщинами на лестнице появился Джэйгэ, но вместо того, чтобы сбежать по ступенькам, он сиганул через перила и чуть не проломил пол.

– Видели? – кивнул Сардан. – От вашей красоты мужики валятся, как от стрел.

– Господин Джэйгэ, вы же весь пол перебьете, – отругала ооюта Шантари.

– Слуги вернулись? – резко спросил Джэйгэ.

– Чауянати большой город, потерпите немного, не ломайте мне дом, – она повернулась к дамам, смерила взглядом. – О, какие сладкие персики!

Сардан облизнулся, а Ашаяти остановилась у треснувшего зеркала, небрежно прислоненного к стеклу. Застенчиво крутанулась и опустила взгляд.

– Меч некуда повесить, – после неловкой паузы сказала она.

– Женская красота опаснее меча, – сказала мудрость Шантари.

Наконец уселись за стол. Суматошливые скелеты забегали вокруг с блюдами и, сбивая друг друга с ног, заставили стол пирожными, печеньями, пудингами, тортами и пирогами, принесли пальмового вина. Джэйгэ и Кюимеи удивленно уставились на незнакомые блюда. Вместо супа в тарелке плавала сладкая ягодная масса.

– У меня от одного вида зубы сводит, – сказал Сардан и принялся наполнять вином самый большой из бокалов.

– Господин музыкант, гостю невежливо осуждать хозяев, – обиделась Шантари, – иначе у вас может так свести зубы, что ни одного не останется.

– У тебя всегда такая еда? – спросила Ашаяти.

– А зачем есть что-то другое? – удивилась Шантари.

– Затем, например, что нищета.

– Я не в восторге от нищеты.

Сардан жадно глотнул вина, вздохнул и облизнулся.

– Сто лет не пил хорошего вина, – сообщил он. – Теперь меня не остановить.

– Кому ты нужен, – отмахнулся Ашаяти.

– И правда, – согласился Сардан и лизнул между делом пирожное. – Однако обстановка во дворце не самая уютная. Стены облезлые, картины то не повешены, то криво, мебель в угол забилась, как будто вы ей пытками угрожали. Еще и паутина везде…

– Я мимолетная гостья в этой стране, – сказала Шантари. – Доделаю свою дела и помчусь дальше. Туда, где комары поменьше кулака и где зрители в театре бросают на сцену гнилые овощи, а не наоборот. Картины, кстати, не мои. Остались от бывшего хозяина, в моей семье таких противных физиономий не было.

– Ваш дядюшка, будем честны, тоже не из красавцев, – Сардан уже наполнял второй бокал. – Хорошо, что вы на него не похожи. Спорить могу, что ваша мать была хризантемой, а отец – тигром!

– Скажите сначала – на что спорите, – улыбнулась Шантари. – Впрочем, мне недостает фантазии представить, как эти двое умудрились бы сделать детей.

Два бокала вина растормошили Кюимеи. Она с блаженной улыбкой разглядывала руины дворца, благосклонно кивала цыкающим от недовольства скелетам и даже придвинула свой стул к стулу музыканта. Тот сразу повеселел. Джэйгэ же, наоборот, всё мрачнел, гневно ковырял свое варенье и нетерпеливо тарабанил – то пальцем по столу, то ногой по полу.

– Долго они еще? – сказал он, когда все замолчали.

– Скоро вернутся, – пообещала Шантари.

– Если вам нужны деньги, я найду сколько нужно…

– Вы думаете глупости, господин Джэйгэ.

– Я заработаю где-нибудь, сколько скажете.

– Если бы ваша беда могла решиться такой суммой, которую можно заработать – она не была бы бедой.

Джэйгэ исподлобья глянул на демоницу, но увидел только скелетов за ее спиной.

Кюимеи выпила еще бокал и еще придвинулась к Сардану. Музыкант покраснел от внимания.

– Мне кажется, эта женщина к вам неравнодушна, – сказала Шантари.

– Она любит своего песика, – съязвила Ашаяти. – Видела бы ты, как он за ней ухаживал, когда она валялась без сознания….

Кюимеи пьяно улыбнулась. Ашаяти заглянула в кувшин с вином.

– У тебя одно вино? – огорчилась она. – Есть что-нибудь горячее? В Ооюте был хороший грибной чай.

– О, я читала про него, – оживилась демоница. – Говорят, кружки три или четыре – и всё вокруг цветет, и всё вокруг танцует, и зайчики поют серенады, и петухи ведут кадриль, всё сияет самоцветами добра, и вдруг просыпаешься без штанов в каком-то непонятном месте…

– Это ты какую-то свою порнографию читала.

– Ты просто, кажется, не пила трех кружек.

– В Ооюте и на одной разориться можно. Там горячая еда стоит как золотой меч.

– Зато мои горячие объятия бесплатны.

– Потому что никто не станет платить за то, что никому не нужно.

Шантари улыбнулась, а Джэйгэ выпил бокал вина и вонзился ногтями в стол. Потом одернул себя, но ненадолго. Взвинченный весь, он схватил со стола нож, покрутил между пальцами, потом сжал в кулаке и согнул лезвие. Демоница и остальные молча уставились на почтальона. В комнате вздрогнуло и заволновалось пламя свечей. Потемнел воздух, а под потолком зашевелилось дымное покрывало. Шантари покосилась на музыканта, а тот напряженно вслушивался в тишину.

Отворилась дверь, и в комнату протиснулся мокрый от дождя скелет.

– Нашли ее, – сказал он.

15

15

Роскошная карета, отделанная красноватым в свете фонарей золотом, пробиралась по волнующимся в поисках развлечений улицам Чауянати, проталкивалась, окруженная отрядом скелетов, сквозь толпы прожигателей жизни и состояний. Ашаяти фыркала и презрительно разглядывала из окошка неутомимую орду гуляк и господ, чрезмерно оживленных модниц и потных от жары зазывал, хохочущих без повода юнцов и брюзгливых толстяков. Ряженые в смешные наряды слуги таскали изнеженных хозяев на спинах и руках, другие на четвереньках возили господских детей, и те дергали несчастных за волосы, как лошадей за поводки.

Улица пищала крысой, и от бесконечного визга Ашаяти невольно сжимала рукояти своих мечей, будто одним хорошим ударом можно было вернуть тишину. Сжимал кинжалы и Джэйгэ, глаза которого на всякий случай замотали шарфом. Сжимал беспокойно и нетерпеливо. И с некоторым страхом. За спиной у него висел колчан со стрелами, к которому прицеплен был короткий лук. У бедра – небольшой изогнутый меч. Кюимеи обнимала тангыыр и зло глядела на толпу в окнах, на нищих, запряженных в повозки вместо коней, на цветастые от татуировок лица важных толстосумов на лавочках. Татуировки, впрочем, были и у бедняков, но всегда одноцветные.

Джэйгэ скреб пальцами стенку кареты.

Показалась Аривади, Большая Река Ланхрааса, запруженная застрявшими в столице из-за наводнений судами. Мачты их торчали вразнобой над крышами домов, как выросший среди города голый лес.

Карета отвернула от реки и покатила по широкой мостовой. С одной стороны теперь сиял освещенный цветными фонарями парк, а с другой возвышались помпезные дворцы расточительной знати: с высокими колоннами и башнями, с позолоченными статуями лохматых чудищ и клыкастых людей, прикрытые живыми изгородями с большими экзотическими цветами.

Кюимеи опустила голову и стиснула зубы, сомкнула пальцы на посохе.

– Что с вами? – спросила Шантари.

– Больно, – ответила Кюимеи через силу. – Много иэзи.

Протиснувшись мимо других богатых экипажей, карета остановилась на площади перед великолепным дворцом – шесть этажей, лоджия с резными колоннами и многоуровневая галерея на крыше. Площадь была переполнена каретами, так что скелетам пришлось выпихнуть одну в кусты, чтобы освободить место для экипажа своей госпожи. Женщины с бамбуковыми зонтиками и мужчины со вздернутыми подбородками торопились во дворец, где в самом разгаре был бал, или просто оргия.

Завидев отряд вооруженных скелетов, толпа шарахнулась по сторонам, заохала и зашепталась, из трясущихся рук на пол посыпались сумочки и драгоценности, с дрожащих голов посъезжали скрученные тряпки головных уборов, заржали ошалевшие кони. Мужчины ахнули, когда из кареты выбралась царственная Шантари, и провожали ее восхищенными и пугливыми взглядами, пока она, сопровождаемая всего двумя скелетами, всходила с надменной улыбкой по ступенькам крыльца во дворец. Сардан и остальные бездомными дворнягами увязались следом.

Распахнутые двери вели в огромную прихожую, откуда на всю округу грохотала необычная музыка – истошно звенели бесчисленные колокольчики, с пошлым ехидством тарахтели трещотки и где-то позади занудно и нестройно выли струнные. Музыка шумела вразнобой и рвала слушателей на части. А слушать было кому – зал с неровными стенами был набит гуляками, и все развлекались как умели. Физиономии большинства закрывали маски – то ли демонов, то ли шутов, то перевернутые ртами кверху, то вообще без ртов и глаз, но особой популярностью пользовались маски с толстыми фаллосами вместо носов. Другие фланировали с цветочными горшками на макушках, с какими-то нечистыми давно юбками и нижним бельем. У дальней стены на столах и кушетках валялись полуголые выпивохи и, уже заранее лежа ногами вверх, вливали себе в глотки популярный в Ланхраасе молочный спирт. Напитки стекали по волосатым брюхам и затекали в носы. Ближе к центру зала как будто танцевали – всюду мельтешили чьи-то руки, ноги, рыхлые щеки и зады, непонятные тела временами взмывали над буйной толпой, временами кувыркались в ногах. На полу, под столом, валялся без сознания упившийся кот – размером с человека. Две полуголые женщины над ним увлеченно облизывали друг другу вымазанные сиропом ноги. Рядом нервничали мужчины и по-деловому декламировали пошлые стихи о не самых банальных любовных отношениях, но слова, к счастью, тонули в грохоте танцев и колокольном звоне. В толпе важно расхаживали дамы, одетые в тугие веревки, хлестали плетками спины утомившихся танцоров, которые пытались улизнуть от веселья к диванам. Одна из таких истязательниц размахнулась как-то неловко, поскользнулась и шлепнулась голым задом в лужу липкой жидкости. Несчастная – визжащая и очень серьезная – женщина проехалась от одной стены зала к другой и скрылась в переплетении ерзающих друг по другу тел. Танцоры тоже частенько бултыхались в эти винные лужи и, падая, заваливали разом человек по десять, а то и по тридцать. Повсюду бродили скучающие мужчины – совсем голые и волосатые с ног до головы, – толкались лениво, вздыхали и зевали, обделенные вниманием. Скука была во всем – в уставших движениях танцоров, в формальных ударах плетьми, в занудных стишках, вызывавших вымученные улыбки, в надоевшем, бесчувственном разврате. Умирающие от скуки валялись безжизненными мешками на диванах, на ковриках, на ступеньках, на грязном полу, среди потных, волосатых, жирных полуголых тел – и спали! Люди всех рас – черные, белые, красные, зеленые – ракшасы, вампиры, демоны с четырьмя руками, карлики-летучие мыши и даже какие-то ангелы с потрепанными крыльями – все сплелись смердящим клубком в безнадежных поисках экстаза… Все – унылые, как солдаты, выполняющие приказ.

– То ли я старею, то ли это какая-то неправильная оргия, – раскритиковал Сардан.

– Что они там делают? – Ашаяти ткнула пальцем в угол.

Там происходило такое, что не позволит описать никакая цензура…

– Мне еще рано знать такие вещи, – сказал музыкант и отступил от стекавшего к его ногам зловонного ручейка непонятно какой жидкости.

Кюимеи громко вздохнула, но вздох этот утонул в шуме кутежа. Шаманка хотела было что-то сказать, но передумала и холодно уставилась в толпу. Ей подумалось сейчас, что мир вокруг настолько покрыт копотью мрака и беспросветной черствостью, что взмахни она тангыыром и погрузи его во тьму – ничего не изменится. Куда уж темнее?.. Разве что боли станет меньше, и горя.

Из толпы выделился невысокий старик, заметил новых гостей и заскользил, как на лыжах, прямиком к Шантари. Его лицо было покрыто многоцветной татуировкой, влажные губы судорожно вздрагивали при каждом шаге, а руки болтались подбитыми крыльями.

– Какой изумительный сюрприз, прекрасная кейнари! – заговорил старик женским голосом. Он растягивал каждый слог и вообще с видимым усилием шевелил челюстью. – А мы, признаться, и не ждали!

– Фу! – воскликнула Шантари и отвернулась кокетливо. – Терпеть не могу людей, которые меня не ждут!

– Совсем не ждали, госпожа! Не нужно меня терпеть! Жгите мне душу! Плюйте в нее, я заслужил это! – старик выпучил глаза, предчувствуя удовольствия.

– Позже, министр. Если я сейчас вас оплюю, некому будет ответить на мои вопросы.

– Ох, госпожа, вопросы не приносят мне удовольствия!

– Многое в жизни не приносит удовольствия.

– Я таких вещей избегаю.

– Меня вам не избежать, министр семейных дел. Я ищу рабыню из Ооюта, что вы приобрели вчера в полдень.

– Рабыню? Я?! Глупости какие! К чему мне это, прекрасная кейнари? – старик замахал руками. – Скажите лучше…

– Не отвлекайтесь, министр, – прервала Шантари. – Не время для игр. Я пришла выкупить у вас эту женщину.

– Если вам нужна рабыня, госпожа, то купите меня!

– Зачем мне такая гадость? Вашим мясом разве что собак травить, – министр блаженно заулыбался. – Я дам вам сотню пуи за эту рабыню…

– Ох, госпожа, снова дела, дела! Как много в жизни дел! Всех и не переделаешь! – с досадой произнес министр. – Я так их не люблю… Давно ничего не делал, и, вы не поверите, кейнари, стал чувствовать себя гораздо лучше! Однако, давайте отойдем в соседнюю комнату, пока нас не выпороли истязательницы, – он кивнул на девиц с плетками. – Ваши слуги пускай останутся здесь.

– Слуги? – удивилась Шантари и обернулась к Сардану и Джэйгэ. – Ах, эти пойдут со мной.

– Как пожелаете.

Просторный павильон через дверь был заставлен скульптурами. Современные художники Ланхрааса дотошно воспроизводили в обнаженных фигурах все анатомические подробности человеческого тела, и каменные изваяния, похожие в деталях на живых людей, зловеще таращились на вошедших. Но первоначальное восхищение техническим мастерством ваятелей быстро вытесняла скука. Красивая копия – не более чем копия.

Министр оттащил всех в темный угол и опасливо посмотрел на блуждающих среди скульптур ротозеев – девушка с длинными, как ножи, ногтями гуляла под ручку с голодным вампиром.

– Я всё же не совсем понимаю, что вы говорите, госпожа, – сказал министр. – Какие-то рабыни, какой-то Ооют… Что это такое? Где-то на севере?

– Это ваши соседи, министр. А название столицы Ланхрааса вам не подсказать? – Шантари начинала сердиться.

– Ах, Ооют, вот эти косые, – министр кивнул на Кюимеи и Джэйгэ. – Что же, это мне известно… Мы с ними торгуем, впрочем, не слишком выгодно – у них ничего нет. Мужчины у них какие-то снулые, не разбирают приказов, а женщины такие белые, что больно глазам. Никакого проку от них. Правда, я слышал, у них еще много леса. Может быть, королю нужно позволить нашим войскам немного погулять по северу.

Министр осклабился, а Джэйгэ, не разобравший ни слова, взялся за рукоять меча. Ашаяти поспешила схватить его за руку, а сама всё косилась на Кюимеи. Шаманка давила пальцами посох и затравленно смотрела на стены, темные углы и статуи. Тело ныло, и ей виделись какие-то уродливые тени в окнах.

– Ваши взгляды на жизнь поражают глубиной и широтой, – Шантари невесело улыбнулась. – И всё же, где вчерашние рабы? Я намерена выкупить их. Как я уже сказала, много не дам, но вам и того хватит.

– К чему вам эти плюгавые, кейнари? – министр махнул рукой. – Я продам вам хороших рабов, крепче тигров, с лицом!

– Я таких возьму бесплатно на любом кладбище. Мне нужны ооюты. Прекратите со мной спорить!

– Да кто его знает, где теперь эти ваши ооюты? – министр поскучнел и развел руками. – Я их, признаться, толком и не смотрел, одним глазком, знаю, были, а зачем были – это мне интереса не внушает.

Джэйгэ до сих пор ничего не понимал, но от напряжения так сжал кулаки, что захрустели кости – Шантари не удосуживалась переводить остальным беседу с министром. Кюимеи скривилась от усиливавшейся боли и отвернулась к стене.

– Мне нужна всего одна женщина, ее зовут Сююрин, – сказала Шантари, и Джэйгэ вздрогнул, разобрав драгоценное имя. – Ооютка, невысокая, лет где-то… Сколько ей лет? – Шантари спросила на матараджанском.

– Тридцать зим и тридцать лет, – прошептал Джэйгэ.

– Тридцать три, – сквозь зубы процедила Кюимеи.

Джэйгэ раздраженно повернул к ней голову. Глаза ему по-прежнему закрывал шарф, и Джэйгэ промахнулся, вытаращился в пустоту.

– Тридцать три года, глаза… какие у нее глаза?.. говорят, сероватые, почти белые. Волосы черные, длинные, немного волнистые… Что?.. Волосы прямые с волнистыми концами.

– Вы многого от меня хотите, госпожа, – запыхтел министр и взвизгнул, развел руками: – Они ведь все на одно лицо!

– Министр, – Шантари начинала рычать, – скажите мне где рабы, и я сама найду нужную женщину. Или продайте всех!

– Хорошие деньги, если всех, – облизнулся министр.

– Да что вы?! Только что вы говорили, что эти плюгавые ни на что не годятся…

– Ну госпожа…

– Возьмете, сколько дам. Где они?

– А сколько дадите?

– Не ваше дело!

– Как же…

– Где они?!

– А если вы отсыплете слишком много? Я много не унесу…

– Я много и не дам!

– А сколько?

– На ваши похороны хватит.

– Да мне еще как-то рано…

– Я вас потороплю. Где они, министр?! Мне кажется, вы сейчас умрете!..

– Что вы, что вы, – перепугался министр и защелкал пальцами, подзывая таким образом выглядывавшего из-за дверей слугу. – Сюда, сюда паяц! Где наши вчерашние северяне?

– Прошлым вечером продали одному из капитанов Джавина за триста пуи, Великий Министр.

Шантари помрачнела.

– Всех? – спросил старик.

– Всех.

– Этот капитан во дворце?

– Очень спешил, Великий Министр. Вышел в море на рассвете.

– Ну вот, – вздохнул министр, – вы опоздали, госпожа. Ваших рабов у меня больше нет.

– Где они?! – внезапно вскрикнула Шантари, блеснули клыки.

Вместо перепуганного министра пошатнулся Джэйгэ. От его черных глаз сквозь шарф потекли к потолку струйки дыма, а ткань покрылась пятнами. Джэйгэ качнулся, отступил, того и гляди – рухнет без сил. Но вместо этого он выхватил меч, да так резко, что Ашаяти не успела удержать его руку. Джэйгэ так и не разобрал ничего из разговора демоницы с министром, но многое понял по интонации последних слов.

Кюимеи громко застонала и припала к стене.

В комнате стало тихо, как будто напряжение между людьми глотало исступленные вопли оргии в главном зале. В двери полезли зеваки в масках с фаллосами.

– Что такое? – залепетал министр. – Что это ваш... Этот…

– Министр, – Шантари заговорила быстро, как будто хлестала плетью, ее глаза засветились рубинами, лицо побледнело и огрубели его черты, – быстро отвечайте на мои вопросы, или сейчас всё пойдет кувырком! Где рабы из Ооюта?

– Да откуда мне знать, госпожа? – застонал министр. – Мы продали всех Джавину, даже не разбирали их. Северяне в Ланхраасе стоят как пара сандалий, – кому они нужны? – а на востоке за них платят хорошие деньги.

– Где этот Джавин? Кто он такой – торговец? Пират?

– Торговец. Пират. Негоциант. Его корабли плавают по всему Таяси и Аривади, а сам он, кажется, сейчас в Куянме.

– И он выкупил рабов?

– Кто-то из его доверенных капитанов.

– Кто? Где сейчас корабль?

– Отбыл… когда он отбыл, паяц?.. вчера, нет, утром… или всё же вчера…

– Куда?!

– Да откуда мне знать – куда?!

Министр взвизгнул и засопел. Повязка на глазах Джэйгэ совсем почернела, а сам он задрожал и рванул вперед, направил меч лезвием к горлу оторопевшего старика. Тот охнул и припал к стене. По дергающемуся подбородку потекли слюни. Сам воздух почернел в павильоне, по стеклам, по скульптурам и по стенам полезла зловещая темная паутина. У Кюимеи от боли подкосились колени, она стала задыхаться, а из носа потекла кровь.

– Что!? Что!? – быстро повторял министр.

– Джэйгэ! – гневно окликнула Шантари.

– Уберите его?! Что такое?!

– Где женщина? – демоница хотела втиснуться между министром и Джэйгэ, но не могла перебороть свою робость и держалась от мужчин на некотором расстоянии. – Куда уплыл корабль?

– Да не знаю я, куда он уплыл?! Какое мне до него дело?!

– Где Сююрин?! – заорал Джэйгэ. – Говори, или я разрублю тебя на куски!

Министр захлебнулся воздухом, задергал пальцами, губами.

– Что он орет?! Что ему нужно?! Стража!

Где-то в коридоре тяжело и лениво затопали.

– Ее здесь нет! – сказала Шантари на матараджанском и двинулась ухватить Джэйгэ за плечо, но вовремя отдернула руку. – Они увезли ее на корабле!

Джэйгэ побледнел, повернул голову к демонице и медленно, неаккуратно, не с первого раза стянул с глаз повязку. Заболталось в руках лезвие меча. Вся комната наполнилась каким-то черным дымом. В двери ввалилась, толкаясь, пьяная стража.

– Нет? – прошептал Джэйгэ и взглянул на Шантари покрасневшими глазами.

Меч скользнул в едва не разжавшихся пальцах.

– Мы найдем… – начала было демоница, но Джэйгэ прервал ее:

– Нет? – опять шепнул он, повернулся к министру и увидел его мечущиеся зрачки, вздувающийся нос, пухлые губы, привыкшие пить вино. – Она же человек…

Заметив стражу в дверях, министр осмелел и подался вперед. А Джэйгэ вздрогнул от неожиданности, пошатнулся и, машинально взмахнув мечом, срубил с плеч его толстую голову.

16

16

В пронзительной тишине голова грохнулась на пол. Фонтан крови врезался в лицо Джэйгэ и в грудь министерского слуги. Время остановилось. Все – и Шантари, и Сардан, и стража в дверях, – все в ошеломлении смотрели на сползающее по стене обезглавленное тело, на неуверенно опускающееся лезвие меча. Затихла даже шизофреническая музыка из соседней комнаты – в распахнутые двери широкого коридора видно было произошедшее.

Джэйгэ задохнулся, закашлялся и исподлобья глянул на слугу министра. Тот застонал, попятился, припал к стене, пополз вдоль нее и скрылся в коридоре. Кюимеи закрыла глаза ладонью. Она пыталась вытереть бежавшую из носа кровь, а Сардан стоял с разведенными руками и бессмысленно пялился на мертвую голову – и ни одной мысли не было у него в голове. Джэйгэ отступил в замешательстве и наткнулся взглядом на картину, изображавшую пьяную оргию каких-то жутких существ. Джэйгэ испугался, отмахнулся от картины мечом и разрубил полотно наискось, а потом наступил на рассыпавшиеся с разрубленной шеи жемчуга. Пораженный собственной злостью, он грохнул по ожерелью ногой, и жемчуга разлетелись в разные стороны.

Джэйгэ обернулся и посмотрел на остальных, и непонятно было, то ли он сейчас кинется убивать всех подряд, то ли разрыдается. Настолько сам он был потрясен произошедшим, что едва ли способен был разобраться в охвативших его чувствах.

– Уходим отсюда, – первой пришла в себя Шантари и поспешила в коридор.

Сбившаяся кучей стража отпрянула было перед демоницей, но тотчас снова перегородила коридор. Сквозь толпу дрожащих полуголых бойцов протолкался мужчина с завитой бородой, вымазанный в пудре, в женских колготах на тощих волосатых ногах – и с погонами на плечах. Он неуклюже пошатнулся, икнул, постарался придать пьяной физиономии осмысленный вид, покосился на обезглавленное тело. Стража сгрудилась позади командира.

– Стоять где на месте! – заплетающимся языком выкрикнул напудренный мужчина и шагнул было вперед, но, обожженный взглядом Шантари, отступил обратно. – Именем короля Тай… – прокашлялся, – Тайнама Второ… нет… Третьего, властителя Ланхрааса, я приказываю вам стоять и не сдаваться… то есть, сдаваться.

– Вы еще кто? – процедила Шантари.

– Шестой командир коло… ково… коровлевской стражи Аун Итхе, – мужчина выпятил полуголую грудь и опять закашлялся. – Сдавайтесь, господа… очень прошу!

Шантари с досадой щелкнула языком и обернулась. Джэйгэ стоял понурившийся, нерешительный и злой на себя. Он сжимал кулаки и громко сопел. Кюимеи закатила глаза и так ослабла, что за руку ее придерживал один из скелетов. По губам и подбородку шаманки бежали струи черной крови. Сардан вообще таращился перед собой, как пришибленный, и не соображал, что происходит, и только Ашаяти как будто не слишком ошарашена была произошедшим, разве что ее посерьезневшее лицо было мрачнее обычного.

– Шестой командир какой-то там стражи, снаружи меня ждут мои воины, – сказала Шантари. – Их немного, но, в отличие от ваших, смерть для моих уже позади, и они ее не страшатся. Они с радостью погибнут снова за свою госпожу.

– Ну-ну, – тихонько возмутился один из скелетов.

– Двоц… дровцвовая стража служит коло… ковролю, а не смерти, – напомаженный пошатнулся и скосился на окно, в которое видны были толпившиеся на площади скелеты демоницы. – Через минуту площадь окружат гвардевцы… Чаву… хм… гвардейцы Чауянати. Сдавайтесь, и король сохранит вам жизнь. Наверное…

Шантари сдвинула брови, прикусила губу и задумалась. После случившегося, ей больше не хотелось сегодня крови.

– Что думать? – прошептала ей на ухо Ашаяти. – У них головы еле болтаются. Толкни разок – оторвутся на пол.

Стража дворца и правда не внушала страха: все в тонких, полупрозрачных мужских юбках, в раскрытых на груди складчатых рубашонках с кружевными рукавами. В кружевах этих путались пальцы, кое-как державшие короткие мечи, на вид совсем театральные, с узорами.

– У одного уже оторвалась, – глухо отозвалась Шантари.

– Вам его жаль? – сказал Джэйгэ дрожащим голосом.

– Министр заслужил свою участь, – строго произнесла Шантари. – Но нельзя рушить кривые стены просто так. Нужно рушить их, чтоб возвести ровные, – она повернулась к пьяному старику. – Я сдаюсь, командир. Но слуги уйдут.

– Хорошо… то есть, нет, убийца тоже будет задержан, – возразил Аун Итхе и вскользь взглянул на Джэйгэ.

– Слуги уйдут, – грозно повторила Шантари и как будто стала несколько выше ростом. – Они выполняли мои указы. Не провоцируй меня, человек!

Капитан стражи замялся, икнул, неуверенно посмотрел на своих подчиненных, пьяных и равнодушных к исходу дела.

– Ступайте за мной, – кивнул он наконец.

Шантари склонила голову и шепнула одному из скелетов:

– Быстро домой и собирайте вещи…

– Подожди, как это так? Мы не отдадим тебя страже! – очнулся Сардан.

– О, господин музыкант, мне приятно ваше беспокойство, однако это не я пойду с ними, а они со мной. А вы тем временем доберетесь до границы Ланхрааса – пока еще не поздно. Когда протрезвеют, они бросятся догонять. И не переживайте, ничего со мной не случится.

– Что значит… – Сардан не договорил.

Дрожащая от боли Кюимеи схватила музыканта за предплечье и показала пальцем куда-то в окно.

– Там иэзи, – прошептала она, – там, шевелится…

Слова не давались. Сардан ничего не понял и глянул растерянно на уходящую вместе со стражей Шантари, потом на измученную Кюимеи. Он смешался, взял стонущую шаманку за плечо, потащил следом за демоницей. Он всё силился осознать сказанное обеими женщинами, а мысли путались и возвращались к обезглавленному телу в углу.

Стражники протолкались сквозь любопытствующую толпу, прошлепали по липким лужам в главном зале, вежливо отпихнули уснувшего у порога пьяницу и вышли на крыльцо.

Сразу стало понятно, что и снаружи что-то произошло. На первых ступенях крыльца собрались оставленные снаружи скелеты Шантари, а дальше, среди беспорядочно расставленных карет и пугливо ржущих лошадей, выстроились шеренгой какие-то лучники. Они вяло пошатывались, как будто боролись с ветром, и пустыми взглядами смотрели в пол.

Аун Итхе первым вышел на крыльцо и остановился в недоумении. Напуганная скелетами под лестницей стража нехотя окружила демоницу.

– Что это за лучники? – почесал затылок начальник стражи.

Его подчиненные озадаченно переглянулась. Сардан с Кюимеи застряли в дверях, а Ашаяти и Джэйгэ до сих пор протискивались через толпу потных повес.

– Ничего не пойму. Что у них за одежды? – капитан шептал и щурился. – Кто это такие?

– Не наши, – ответил кто-то.

– Чего они тут? – Аун Итхе собрался с силами и крикнул: – Расступись! Стража идет!..

Из-за карет вылетела стрела и вонзилась капитану в горло!

Толпа в дверях ахнула…

Стражники шатнулись кто-куда и всё равно сбились кучей, один споткнулся и покатился по ступеням, а другой в толпе дернул из ножен меч, но напоролся рукоятью на спину товарища.

По земле пронеслась тень. Немыслимых размеров птица, сделанная из колючих костей, скользнула над площадью и грузно уселась на крышу роскошной кареты за спинами лучников. Глаза птицы клубились темным пламенем.

– Хаыршах, – выдохнула Кюимеи и едва не упала, Сардан и один из скелетов схватили ее за плечи и поставили на ноги.

По головам неподвижных лучников внизу ползали черви. Они копошились в волосах, лезли из уголков глаз, из носов, изо ртов, из ушей, казалось даже, что это не люди стали шеренгой, а скопища червей, принявших человеческую форму. Птица злобно вытаращилась на Кюимеи.

– Назад! – скомандовала Шантари и, брезгливо растолкав стражу, вернулась во дворец, но остановилась в прихожей и что-то крикнула скелетам на лестнице на непонятном языке.

Скелеты сомкнули ряды и приготовились к бою.

Сардан потащил Кюимеи следом за демоницей сквозь напомаженную толпу изумленных гуляк. Люди льнули к окнам и галдели что-то на своем языке, весьма довольные необычным зрелищем. Ашаяти помчалась за остальными, но поскользнулась на разлитом по полу вине, упала на колени и завалила нескольких человек. Толпа счастливо расхохоталась, а Ашаяти нашла у себя в руке непонятно откуда взявшиеся там грязные волосы – наверное, вырвала у кого-то при падении. Главное – из какого место вырвала?

Хаыршах снаружи нетерпеливо вскрикнул, взмахнул костлявыми крыльями – и тотчас в защищавших крыльцо скелетов полетели стрелы. Скелеты сбили несколько из них мечами и резво рассеялись по ступенькам. Стрелы же, пущенные как попало, застучали по мостовой, по стенам дворца, залетели в окна, где поразбивали кувшины, обтыкали столы и стулья. Толпа внутри взревела от ужаса и рванула во все стороны одновременно. Пытавшегося угнаться за демоницей Джэйгэ сбили с ног полуголые женщины в масках, а Ашаяти, избегая столпотворения, запрыгала по столам с кушаньями, под ногами зачавкали объедки фруктов и сладостей.

Сардан с Кюимеи к тому времени пересекли главный зал и спешили по широкому коридору. На стенах висели картины дамских будуаров и нескромных развлечений знати былых времен. Бежавшая впереди всех Шантари выбила плечом дверь и снова оказалась в павильоне со статуями – правда, на этот раз одетыми. Шантари неуверенно двинулась по лабиринту постаментов, а когда ее догнали Сардан, Кюимеи и Ашаяти, внутрь, разбив огромные разноцветные окна под потолком, влетела стая птиц!

Ашаяти двинулась вдоль стены – там можно было бежать по прямой, – но путь ей загородили вынырнувшие из бокового коридора лучники. Один сбил Ашаяти с ног и навалился сверху с кинжалом в руке. Сардан бросился на помощь, схватил негодяя за шею и отшвырнул в полумрак. На руках остались копошащиеся черви. Музыкант вздрогнул и спешно стряхнул их о штаны на пол.

Второй лучник на мгновение пропал где-то за постаментами, показался под каменной юбкой высокой скульптуры и внезапно вышел перед Шантари. Демоница сходу полоснула его когтями, и лучник беззвучно опустился на пол.

Беглецы свернули в узкий коридор и вскоре оказались на крытой террасе с видом на ночной дворцовый сад. Вместо пола плескался бассейн густой красной жидкости. В воздухе стояли дурманящие испарения.

– Святые падишахи! – воскликнул Сардан. – Это же вино! Красное вино!

– Ах, а я думала кровь, – сказала разочарованная Шантари и облизнулась.

– Представляю, чем они занимались в этом бассейне. Не хочу, но представляю.

Следом за Джэйгэ из коридора выбежал червивый лучник. Ашаяти подскочила и в полуобороте врезала ему в грудь мечом, а Джэйгэ, мчавшийся по узкой кромке между стеной и бассейном, пустил в лоб стрелу. Лучник плюхнулся в вино, но сразу задергался и, расплескивая жидкость, встал на ноги. В голове у него болталась стрела.

Шантари перепрыгнула высокий бордюр, кусты и побежала по склону к парку. Ее потихоньку догонял Джэйгэ, а позади не отставала и Ашаяти.

Кюимеи поскользнулась и съехала со склона на коленях. Сардан помог ей подняться и увидел краем глаза резкие отсветы занимавшегося во дворце пожара. Пламя мерцало у главного входа, горел залитый спиртными коктейлями пол главного зала, где только-только прервалась занудная оргия, плясали тени на площади с каретами, а в воздухе буйствовали птицы.

Сардан понял, что демоницу и умчавшихся товарищей теперь не нагнать и потянул Кюимеи в обход фонтана. Позади загрохотали костями скелеты, защищавшие крыльцо дворца. Они переругались на ходу и бросились врассыпную на поиски хозяйки. Силуэт демоницы мелькал в лабиринтах кустов. Сардан покрепче взял Кюимеи за запястье и ускорил шаг, но шаманка вывернулась и завизжала – из темноты ночных небес на нее накинулась стая птиц!

Они целились в лицо Кюимеи стилетами своих клювов, лезли в глаза и рвали волосы. Сардан запаниковал, замахал на птиц руками и пока истерично пытался выхватить шаманку из облака каркающих перьев, от пылающего дворца к фонтану заковыляли безучастные ко всему червивые лучники.

Сардан вытряхнул из потайного кармашка в рукаве маленькую пухлую флейту, купленную в местной лавке днем, и дунул в мундштук, но сделал это так поспешно, что птицы рассеялись на какой-то миг и снова налетели на Кюимеи.

– Да чтоб вас – тьфу!.. – плюнул Сардан.

Он задыхался от бега, но всё же собрался с силами и снова свистнул. Птицы рванули кто куда, как завидевшие сторожа воришки.

Но поздно!

Толпа лучников скатилась со склона от дворца и пробиралась кустами к фонтану. Сардан схватил Кюимеи за руку и потащил прочь. Над головами, в сияющих звездах, засвистели стрелы. Следом взревела какая-то боевая труба, и, сминая кусты, на дорожку выкатили конные гвардейцы. Они проскакали мимо музыканта и Кюимеи, врезались в непонятных лучников, разметали первые ряды, но застряли в толпе. Напуганные червями кони заржали и посыпались на землю.

Пользуясь свалкой и замешательством, Сардан с Кюимеи юркнули на узенькую дорожку. И когда музыкант принялся мысленно сокрушаться, что они окончательно потеряли остальных в этих цветочных лабиринтах, рядом наперерез пробежала Шантари, а следом за ней и Ашаяти, и Джэйгэ.

– Что? Куда? – не понял Сардан.

– Стена! – сообщила Ашаяти.

Выставив перед собой когти, Шантари распорола стену живой изгороди и вывалилась из сада в клокочущий Чауянати. На улицах охали и визжали. Горожане вдоль дорог глазели на пожар, захвативший уже несколько дворцов, и неуверенно, как пьяные, шатались по дорогам. Над городом носились стаи осатанелых птиц, ныряли струями в толпу и рассеивали очумелых зевак. Мимо Шантари прогрохотал еще один отряд королевской конной гвардии и, грубо распихивая людей, умчался куда-то за угол, где звенели мечи, и вообще – шла настоящая битва. Тем временем на помощь червивым лучникам подоспела червивая стража с алебардами и какие-то пришлые меченосцы мертвецкого вида. Зловонные, сыплющиеся червями слуги хаыршаха быстро теснили разнеженных на балах гвардейцев, но те, отступив, снова и снова бросались в атаки на загадочного противника. Лошади расшвыривали пеших врагов по клумбам и закоулкам.

Шантари быстро оглянулась и поспешила подальше от шума битвы, побежала по краю широкой дороги через сконфуженную толпу, мимо ахающих женщин с собачками, мимо слуг в грязных юбках, мимо спешно закрывавших лавочки торговцев, мимо ржущих истерично наклюкавшихся юнцов, счастливых любому развлечению. Ашаяти и остальные кое-как пробивались следом, когда Кюимеи резко дернулась и едва не сбила с ног Сардана. Громадный хаыршах, черный в ночи, с воем вырвался из клубов красного дыма и нацелился на шаманку. Та застонала устало и сунулась в первую попавшуюся дверь. Сардан, Джэйгэ и Ашаяти прошмыгнули следом, зазевалась только шагавшая впереди Шантари. Она обернулась в недоумении в тот миг, когда птица грохнулась с небес. Хаыршах вонзил кинжалы когтей в плечи демоницы, приподнял над землей и на полной скорости врезался вместе с ней в окно того же самого дома, куда до этого заскочила шаманка. Брызнули куски цветных стекол и деревянных ставен.

Кувыркнувшись в воздухе, Шантари ударилась спиной сначала в стол, а потом завалилась на полки с фарфором. Птица захрипела, как будто ей резали горло. Шантари увернулась от метившего ей в лицо клюва и когтями царапнула хаыршаха по морде. Острия скрипнули и отскочили от костей. Избежав нового удара клювом, демоница попробовала вонзить когти птице в глаза, но промазала несколько раз, выгнулась всем телом, сжалась и с раздражением отшвырнула чудище в угол. Птица завалила конторку писца и, шатаясь, встала на лапы, чтобы снова ринуться на демоницу, но в дверях появился покрасневший от долгого бега Сардан. Он воскликнул что-то непонятное и, машинально толкнув стоявший у стеллажей стол, придавил птицу к стене.

Пока та барахталась и плевалась, выбираясь из тисков, музыкант и демоница выскользнули в коридор и поспешили за Кюимеи. Встревоженные грохотом и воплями канцеляристы и мелкие служащие, выпучив глаза, липли к стенам, выглядывали из дверей и спешили спрятаться куда-нибудь подальше, пока не прекратится переполох. Шаманка далеко впереди свернула за угол и оказалась в высоком павильоне с конторками. Скулящие ростовщики в длинных до пола платьях жались в углу, пока какие-то мародеры вываливали в мешки содержимое расставленных у стен ящиков. Один из них ссыпал из сундука долговые расписки в костер на столе.

Чауянати сверкал беспощадным пламенем в роскошных витражах.

Но Кюимеи ничего не видела. Ни пожаров вдалеке, ни грабителей, ни ростовщиков. Весь свой мир – проклятый тангыыр – она сжимала в руках.

Шаманка пересекла павильон и через широкую дверь бюро снова выбежала на улицу. Но на последней ступеньке крыльца в нее врезался кто-то из лучников. Ударом Кюимеи подняло над мостовой и стукнуло плечом о стену дома, а посох выскользнул из пальцев, завертелся в воздухе и, рухнув на землю, вывалился из развернувшихся шкур. По мостовой зазвенели металлические веера тангыыра. Кюимеи застонала от боли. Вместо тангыыра ее ладони оказались полны червей, брызнувших со сбившего ее лучника на дорогу, на ступеньки, на метавшихся всюду горожан. Лучник приподнялся, и черви посыпались из его шевелюры. Толпа загудела, шарахнулась от посоха, а сверху затрещало так, будто захрипели сами небеса – хаыршах показался над крышами и, увидев тангыыр на дороге, с криком бросился вниз. Однако не в меру ответственный лучник первым схватился за потерянный посох…

Кюимеи вскрикнула.

Застыли в дверях Сардан и Джэйгэ.

Застыл и лучник. Всего на мгновение. Его темные глаза округлились, в щелочки потекли слезами черви. Вдруг тело его взбухло! Набрякли надутыми парусами руки, ноги, голова, будто резиновая, вспухли жирные волдыри, а потом стали лопаться, и бесформенное тело превратилось в вязкую булькающую массу. Отставшие лучники из того же отряда не смогли затормозить и на полной скорости вмазались в эту гнусную жижу, прилипли к ней и мигом покрылись волдырями. Из залитого гноем месива полезли липкие отростки, зачавкали отовсюду беззубые отверстия ртов, пропали и прорезались в других местах. Уродливое рыхлое тело всё росло и спустя каких-то несколько секунд вымахало в два этажа!

Джэйгэ отшатнулся и уткнулся спиной в музыканта. Тот нервно дергал рукава в поисках спрятанной где-то флейты, чуть не выронил ее дрожащими от ужаса руками и, набрав полные легкие воздуха, резко задул в мундштук. Хлесткий, как колючий ледяной ветер, звук заметался по улицам. Пространство искривилось, чудище взревело, заболтало гнойными отростками и выпустило посох из лап. Залитый слизью тангыыр снова лязгнул о мостовую, и звон его исказился так, будто звук провалился в какую-то бездонную яму. От внезапной боли беззвучно завизжала Кюимеи, скривился, упал на колени сраженный звуком Джэйгэ, а хаыршах, ошеломленный исказившимся пространством, бессознательно промахнул мимо посоха и с хрустом разбился о толстую колонну.

Сардан свистел и свистел без остановки, как полоумный. Лишь на какие-то жалкие мгновения отстранялся он от инструмента, чтобы передохнуть и набрать еще воздуха, но и тогда звук как будто не прекращался, окруженный собственным эхом. На землю сыпались горками червей опоздавшие лучники, шатались, как подстреленные, застигнутые на улице горожане и разлетались перьями птичьи стаи. Разбросанные по мостовой черви дергались, извивались, будто отплясывали в такт музыке.

Ашаяти скользнула мимо Сардана и побежала к посоху.

– Не трогай! – через боль закричала Кюимеи.

Но Ашаяти и не собиралась прикасаться к посоху – она видела, что случилось с лучником. Она натянула на ладони рукава и быстро перебросила посох шаманке. Та, скорчившаяся от кровожадного звука флейты, не смогла поймать тангыыр, но подняла его с земли.

Сардан наконец выдохся, опустил флейту в дрожащей руке и без сил припал к перилам на крыльце. От сильного напряжения кружилась голова, в горле застрял такой ком, будто дыню проглотил, и никак не получалось вновь вдохнуть.

Пока музыкант очухивался, выпрыгнувшая в окно Шантари подхватила на руки Кюимеи с посохом.

– Не стойте! – крикнула демоница и с раздражающей легкостью понеслась со своей ношей по улице.

Ашаяти поставила на ноги оглушенного звуком флейты Джэйгэ и потащила его за руку. Лицо Джэйгэ было залито клокочущим черным месивом, вытекшим из его клубящихся дымом глаз. Сардан схватился за разболевшуюся голову и кое-как заковылял следом.

Все вместе спустились к театральной площади через стучащую пышными каретами дорогу, обошли древний обелиск, следующую за ним арку и вышли к набережной Аривади. Позади задребезжало и бухнуло. Сардан приобернулся и зашатался на заплетающихся ногах. Всё набухавшее волдырями чудище, прикоснувшееся так неаккуратно к посоху, взобралось на купол горящего театра и, рассыпая на улицу внизу червей, ревело оттуда на весь город. За последние минуты оно выросло еще раза в два! Гвардейцы посыпали чудище стрелами, но без особого успеха. Чудище поползло к шпилю, и вдруг купол треснул и провалился. Многоголосая толпа где-то за домами нестройно охнула, и существо скрылось в театральной глубине.

Сияющая в горящей ночи Аривади забита была кораблями, застигнутыми врасплох сезоном дождей. По палубам носились матросы, спешно ставили паруса и бросали на пылающий город тревожные взгляды, капитаны перекрикивались с экипажами лоцманских буксиров. Длинные реи едва не касались стен многоэтажных домов, при сильной качке задевали фонари у набережной. Огню ничего не стоило переброситься на запертые в городе корабли. Шантари остановилась и подумала, что на другой берег, к порту, можно перебраться прямо по столпившимся кораблям. Но когда она наконец решилась, три больших парусника рванули одновременно, столкнулись носами, а сзади их протаранил двухмачтовый буксирный сампан, тащивший за собой большую джонку. В щели между разбившимися кораблями посыпались матросы. По мосту не перейти – там шла яростная драка. Бесстрастные червивые мечники постепенно пробивались сквозь гвардейские щиты, а над головами кружили птицы, тыкали клювами шлемы защитников города. Шантари спрыгнула в ялик на берегу. Ашаяти и Джэйгэ спустились следом и срезали веревку. Ялик сразу подхватило волной, понесло в узкий коридор между сгрудившимися кораблями, и Сардан с трудом успел затормозить, чтобы не кувыркнуться в воду. Ашаяти замахала ему руками.

– Прыгай! – крикнула она.

Куда там! Ялик мигом отнесло на середину реки, а Сардан и на ногах-то еле держался. Он засеменил вдоль набережной, чтобы догнать лавирующую между кораблями лодку дальше, у моста. Брызнул дождь, зазвенел по мостовой, захлюпал по реке, заструился по невысоким бортам кораблей, забрызгал искрами на мечах дерущихся. Далеко позади что-то грохнуло и будто эхом отозвалось по всему городу – то полетели по улицам обломки. Сардан обернулся. Жирное чудище разбило стену театра и вытекало наружу. Над крышами вертелись птицы. Они, обросшие болтающимися стрелами, как ни в чем не бывало кидались на отступающих гвардейцев, били клювами по затылкам и рукам. Чудище расплылось по площади и поднялось над крышей разгромленного театра – таким огромным оно стало, – а потом быстро забултыхалось по улицам Чауянати. Когда Сардан ускорил шаг и снова повернулся к реке – ялик уже пропал в ночном дожде. Только болтающиеся фонари бесчисленных кораблей волновались во тьме.

Смяв королевскую гвардию, по мосту рванула толпа червивых мечников. Другие, с алебардами и луками, спускались по мостовой от разрушенного театра, как будто вся это бешеная орда нацелилась на ничтожного, никому не нужного музыканта… Еще чуть-чуть – и от них не убежишь! Сардан завернул было в узкий переулок, но не сумел протиснуться мимо развороченных телег и брошенных овощных лотков. Впереди вообще занимался пожар.

Музыкант поспешил по дороге – вдоль клумб и фонарей – в надежде добраться до следующего поворота прежде, чем его настигнут спереди или сзади. Но он так вымотался от долгого бега и игры на флейте, что еле плелся, и пока делал один шаг – враги пробегали десять! Сардан посмотрел на флейту в руке, но от одного этого взгляда разболелась голова. Этот инструмент пожирал силы играющего…

Мечники с моста комично болтали руками, бежали на негнущихся ногах, как куклы, но смогли перекрыть дорогу впереди и подбирались к повороту, куда надеялся успеть Сардан. Теперь можно было не торопиться – бежать всё равно некуда! Музыкант посмотрел на реку, на раскуроченную джонку, разбитым бортом давившую маленький сампан, на обломки во взволнованной дождем воде. Черная Аривади манила самоубийц.

Сардан замешкался, а позади глухо бухнуло и что-то затарахтело по мостовой. Музыкант пугливо обернулся. Преследовавшая его толпа стала брызгать фейерверками червей и нескладных тел – это в нестройный отряд лучников на полной скорости врезалась карета Шантари, обвешанная цеплявшимися всюду скелетами, разбросала вражеских бойцов и помчалась по набережной прямо на музыканта. Тот посторонился и поймал протянутую ему костлявую руку. Свисавший с крыши скелет втянул Сардана на подножку, а ладони изнутри затащили музыканта в карету. Тот, впрочем, остался в дверях – и без него некуда было втиснуться. От бесчисленного множества пассажиров выгибались стены кареты. Скелеты сидели на лавках, лежали на полу, висели под потолком, топтались на стопках книг, на ящике с инструментами, который Сардан оставил во дворце Шантари, на подоткнутом в угол сундуке с драгоценностями. Устроившиеся на крыше махали руками и улюлюкали, двое хохотали и хрюкали на козлах, скелеты свисали по бокам и сзади.

Экипаж прокатил перед торопившимися перекрыть дорогу мечниками, свернул за угол и загрохотал по охваченной пожарами улице, мимо горящих лавок и кабаков, у которых до сих пор толпились веселые гуляки. Потом, завернув в темноту, карета снова очутилась у пристани.

– Там за углом пивная, – сообщил скелет на крыше.

– Без нас горит, – махнул костлявой рукой другой, на козлах.

– Да кто мне всё локтем… Ой!.. – это уже где-то изнутри.

– А за этим углом бордель!

– Меня там вчера обокрали.

– Возница… не гони… ты… коней! Все зубы… зубы… мне… … высыпал! – это периодически раздавалось с крыши.

– Девкой своей командуй! – огрызнулся возница.

– Чей это череп у меня в ногах? – опять изнутри.

– Где ваша хозяйка? – спросил Сардан.

– Хозяйка! – насмешливо произнес кто-то позади. – Чтоб ее хвостом замотали!

– Там она, – стоявший на подножке показал пальцем в море.

В темноте виден был лишь болтающийся где-то далеко кормовой фонарь. Как призрак.

Карета остановилась на причале. Скелеты высыпали наружу и стали спешно сгружать книги, ящики и сундуки, привязанные на запятках и крыше, в первую попавшуюся лодку. Из порта к причалу спускалась орда нескладных мечников, а позади, из-за угла высокого склада, ползло жирное, булькающее чудовище. Оно поглощало собственных солдат, как волна щепки разбитых кораблей. Не занятые погрузкой скелеты выстроились перед каретой хилой стеной – их было всего десятеро перед необъятной лавиной врагов.

– О-хо! – усмехнулся один из скелетов. – Ну сейчас пошалабаним!

– Я при жизни счетоводом был, – сказал другой. – Единственного хорошего было, что помер. Теперь меня не удержать!..

– А я был чиновником…

– То-то я смотрю рожа у тебя гадкая!

Сардан вытащил из кареты ящик с музыкальными инструментами и исподлобья глянул на приближающихся врагов. Кто-то из скелетов небрежно вывернул с крыши коробку, и на землю посыпались книги Шантари.

В городе клокотало пламя, по кровавым стенам метались черные тени. Пылала башня высокого Дворца Суда, где прежде всегда толпились искавшие правосудия нищие, гибли Жемчужные Сады, где любила прогуливаться с любовниками Королева Южного Дворца, и непроглядной тучей дыма охвачено было королевское казначейство, где хранилось награбленное со всей страны золото. Только до тюрьмы до сих пор не добралось пламя, но мрачный ее замок и без того казался таким черным, будто сгорел много столетий назад и превратился в кусок угля.

Сардан обернулся. Ни одной живой души вокруг. Одни скелеты да сыплющие червями воины – уже как будто неживые. А может быть, никогда и не жившие.

– Ну всё, – разозлился Сардан, – надоели, весь город разгромили! Сейчас я вам устрою сердечные боли!

Он нашарил в ящике длинную составную флейту, которую тоже приобрел днем в магазине билу. Он пользовался такой много лет назад, когда учился играть на гаюдуне и ратиранге. В Матараджане этот инструмент называли адиша (с ударением на последнюю «а»), а на юге вигер-со-вигер, что значило всего-то – «двойная дудка». Сардан соединил обе части флейты, прицепил на зацеп поверху толстую струну, потом надел на раструб шмырдюн, усилитель звука, и исподлобья посмотрел на бегущих по причалу врагов. Первые стрелы вонзились в карету, одна застряла в ребрах скелета, бывшего когда-то счетоводом. Скелет истерично расхохотался.

Сардан шагнул вперед, и мчавшаяся навстречу ему толпа насторожилась, замедлила бег. Вставшие тоненькой стенкой перед каретой скелеты обернулись в недоумении. Музыкант сдвинул брови, закрыл глаза и дунул в мундштук.

Свирепый рев промчался над Чауянати, разметал птиц, а потом рухнул на землю так, будто хотел пронзить ее насквозь! Бурлящая волна усыпанных червями людей, надвигавшаяся на карету по дождливому причалу, взорвалась изнутри! Тела, так похожие на людские, швырнуло во все стороны, как брызги ударившейся о берег воды. Клокочущее чудище беззвучно рухнуло на мостовую и потекло по ней смердящей жижей. Посыпались дождем на дорогу мечи и стрелы, заизвивались червивые тела – беззвучно, потому что не осталось во всем мире звуков, кроме рева рассерженных небес. Нескольких скелетов отшвырнуло этим воплем, но они быстро вскочили на ноги и заозирались вокруг.

Сардан опустил инструмент. Он задыхался, кружилась голова. Копошились разбросанные по пристани враги, приподнимали головы и пустыми глазами таращились в пустоту ночи. Весь порт, казалось, шевелился, засыпанный червями.

Хотя флейта больше не играла, вопль ее эхом гулял на разрушенных улицах Чауянати.

– Прыгай в лодку, шумный человек, – позвал Сардана кто-то из скелетов.

Вернулись звуки. Зашелестел по причалу дождь, заколотил по крыше кареты, захлюпал в океане, и загрохотал вдали горящий город.

Сардан схватил ящик и поспешил в лодку, пока и эта не отчалила без него. Сверху посыпались скелеты. Музыкант уселся на нос и попытался разглядеть в темноте огонек ялика Шантари, но ничего не нашел. Зато далеко на фоне ночного неба вырисовывался силуэт большого трехмачтового фрегата. Ветер игриво болтал фонари на корме и шкафуте, а на мачтах мелькали тени. Судно бросило якорь далеко от переполненной торговыми кораблями гавани.

Скелеты налегли на весла, и шлюпка понеслась к фрегату. Ночной океан дыбился волнами.

Один из фонарей далекого корабля сорвался и грохнулся в воду, а следом за ним полетел с реи человек. Когда до судна оставалось уже совсем ничего, Сардан различил звон мечей. На палубе шел бой.

Лодка прибилась к борту фрегата. Через планшир наверху перегнулась темная фигура.

– Вы? – послышался голос Шантари.

– Мы.

– Платья из шкафа привезли?

– Нет, госпожа капитан. Зато привезли живого музыканта.

Фигура наверху раздраженно цыкнула.

– Ладно, лезьте наверх, – сказала она. – Мы как раз затащили якорь, и теперь корабль уносит непонятно куда.

Сардан взобрался на палубу и тяжело привалился к фальшборту.

– Ну вот опять, куда ни пойду – везде ты, – стоявшая у мачты Ашаяти сдвинула брови и с трудом подавила улыбку.

Сардан обернулся и посмотрел на пылающий под дождем город. Пламя рвало на части высокий клиновидный храм, похожий на огромную ель, бросало сладострастные взгляды на королевский дворец. На стенах танцевали тени, горели мачты кораблей на Аривади. И где-то там шевелилось порожденное посохом чудище.

– Что мы наделали… – прошептал Сардан.

Часть четвертая. 1

Часть четвертая

ИСТЕРИЧНАЯ БАНДА

1

В шелестящей темноте кто-то запевал старую ооютскую песню, запевал тихо, почти шепотом. Певец часто сбивался, путал слова, иной раз, позабыв их совсем, замолкал надолго и, спустя бесконечность, снова начинал петь – с самого начала. Гармония волн за бортом корабля аккомпанировала голосу. Наверху что-то свалилось с необычным звоном, по потолку загрохотали шаги, а к песне подключился другой голос, а потом и третий – женский, откуда-то из угла. Женщина пела вполголоса, и пение ее походило на стон. Все ооютские песни похожи одна на другую. В них нет ритмов и постоянного темпа, а гармония так скудна, словно боится выйти за рамки, боится свободы, боится нот, боится того, что может призвать в этот мир. Некоторые песни ооютов скромно ограничивали себя всего двумя нотами, прихотливо оплетавшими друг друга в композиции, чаще нот было три, но ни одна песня не решалась взять больше пяти…

Голоса умолкли, и волны плескались в тишине.

Сююрин прижалась плечом к сидевшей рядом Калым.

Наверное, Калым. Она не видела свою подругу, но слышала ее дыхание. Свет снисходительно просачивался в трюм через узкие щели под потолком и лишь кое-как освещал силуэты двух десятков измученных ооютов. Но Сююрин ощущала Калым. Вместе их увели из родного улуса в Хин Сык, вместе они терпели там унижения и муки, вместе их отправили и в Ургылур, и в Ланхраас, а теперь вместе они были заперты глубоко в трюме рабовладельческого судна, в темноте, среди шепота волн.

Сверху кто-то ходил. Где-то там томятся рабы из Ланхрааса. Торговцы ценили их выше ооютов, кормили лучше – и клетки приготовили больше.

Силы закончились. Сююрин положила голову на плечо Калым, закрыла глаза – и ничего не изменилось. Разве что голова теперь не так сильно кружилась от голода. Что-то шевелилось в темноте ее закрытых глаз. Ей казалось, что это демоны смерти бредут за ней, хотят утащить под землю, в Нижний Мир, где она, конечно, будет рабыней, но не людей, а абааса. Где найти силы, чтобы открыть глаза? Где найти силы пожелать себе другой жизни? Сююрин забыла, когда ела в последний раз.

– Ты спишь? – прошептала Калым.

– Я умираю, – сказала Сююрин.

– Подожди, – Калым помолчала и добавила: – Умри после меня.

– Кем ты хочешь быть после смерти, Калым?

– В Нижнем Мире?

– Да.

– Небом. Никому до него не дотянуться.

– Небо страдает больше других, – шепнула Сююрин. – Вечность смотрит оно на людскую жестокость и не может отвернуться.

– А ты? Кем хочешь стать в новой жизни?

– Я не хочу еще одной жизни.

Куда более жизнерадостные беседы велись повыше, на палубе, где капитан корабля, добрый жмантальон и честный муж (как он себя называл), сидел на юте и курил трубку. Его длинные жесткие усы лезли в рот вместе с мундштуком, но капитан, человек строгих нравов (как он сам о себе говорил), стыдился обращать на это внимание. Рядом с ним, устало положив белую пухлую руку на планшир, стоял первый (и единственный) помощник капитана, мужчина средних лет со вздувшимся лбом и без особенного подбородка. Помощник был одет в чистую франтоватую рубаху с длинными рукавами, одну из многочисленных в его обширном гардеробе.

– И всё же, милый друг, настоящий жмантальон должен быть в высшей степени добродетельным перед людьми и смиренным перед богами, – говорил капитан. – Честь дороже золотой монеты, и даже двух!..

– Может быть, даже и трех, – подтвердил помощник.

– Весьма возможно…

Они с деланным интересом следили за матросами, загнавшими юнгу далеко на грот-брам-стеньгу. Тот держался из последних сил и не решал спуститься до салинга, но всё стонал и молил о пощаде. Матросы хохотали.

– Смилуйтесь, господа добрые! – упрашивал юнга. – Что за зверства?!

– Боги смилуются, а мы все зубы перебьем! – захохотали снизу.

– По два раза каждый!

– Господа добрые, не удержусь! – рыдал юнга. – Упаду!

– Давай поскорее! – сказал один из матросов.

Второй и вовсе достал нож.

– Мы поймаем!

Юнга вдруг тоже выхватил из штанов нож.

– Пасюки морские! – всхлипнул он. – Ночью слезу – всем кишки поотрезаю!

– Ох, – вздохнул капитан и покачал головой, – нет, милый друг, не должно так себя вести честному жмантальону, что-то надо с этим делать. Отчего, скажите мне, любезный, не все из нас рождаются уважаемыми благородными людьми? Отчего так мало среди нас жмантальонов?

– Звери, капитан, – пожал плечами помощник. – Были бы все жмантальонами, кто стал бы капитаном? Не могли же боги обделить пастуха стадом?

– Ваша правда, милый друг… Вам чего? – это выбрался из трюма кок с тяжелым котлом.

– Каша сгнила, ваше как там его… благородие, – пожаловался повар. – Червяки ползают, вон один, смотрите… Обжора какой…

– Отнесите в трюм, – капитан не стал смотреть в котел и брезгливо отвернулся.

– Рабам? – переспросил кок.

– Не мучьте меня вопросами, – сказал капитан. – У меня и без вас много дел! Решайте сами, вы – повар.

– В нижний трюм?

– Нет, в нижний, кажется, уже что-то носили.

– Вчера, – неуверенно сказал кок.

– Вчера, – подтвердил капитан и добавил, чуть подумав: – Впрочем, смотрите, если какие черви останутся, отнесите их в нижний. Две монетки за раба – всё же деньги. Купим детям заморских сладостей.

– Какой вы добрый человек! – восхитился помощник капитана. – Как любите детей!

– Корабль! – заверещал юнга со стеньги. – Корабль по правому борту!

– Он косой, ему мерещится! – захохотал кто-то из матросов. – Нету там ничего!

Капитан нехотя взял в руки подзорную трубу. На самом горизонте и правда был какой-то необыкновенный силуэт – с широким, низко посаженным в воду корпусом и большими парусами. Надо же было юнге разглядеть его с такого-то расстояния!

– Ну что там? – тоскливо спросил помощник.

– Пираты, – стукнул зубами капитан.

2

2

На корабле начался страшный переполох. Матросы забегали по вантам и реям, бросились дергать фалы, брасы и шкоты, пытаясь переставить паруса по ветру, но в горячке всё делали как попало, путались в снастях. Некоторые, чертыхаясь на весь океан и переругиваясь почти до драки, сразу загремели по лестницам – искать в трюмах оружие. В суматохе половину драгоценных щитов, которые хотели задорого продать на юге, а сейчас цепляли к бортам для защиты палубы, пороняли в воду. Вскоре из трюмов полезли матросы со стрелами, но по очереди споткнулись о комингс и рассыпали всё на шкафут.

Дерганый капитан оттолкнул рулевого, чтобы самостоятельно перевести взбесившийся корабль на другой галс. Один юнга не ощущал всеобщего возбуждения. Он спустился до марсовой площадки, где легкомысленно болтал голыми ногами и злорадно отмечал, что никакого проку от суеты нет – пиратский корабль быстро обходил по ветру.

Рабы в темных трюмах слышали грохот и тревожные крики и могли только гадать о том, какая опасность грозит кораблю. Сююрин прислушивалась устало, но с удивлением обнаружила некоторое волнение в душе. Еще минуту назад она желала себе тихой смерти, а теперь неизвестность пробудила в ней живое чувство любопытства и надежду. Что там за волнения? А если корабль погибнет? Сююрин подумала, что ей вовсе не хочется умирать. Смерть притягательна лишь тогда, когда к ней нельзя прикоснуться.

Пираты приближались несмотря на все усилия матросов – и приближались быстро. Капитан еще надеялся на стремительную в этих широтах ночь, хотел погасить фонари и сбежать во тьме, но и эти надежды угасали с каждой минутой – не пройдет и двух часов, как пираты возьмут неудачливых купцов на абордаж.

Спустя еще какое-то время, когда корабли сошлись на расстояние полета стрелы и принялись резво маневрировать, чтобы стрелкам за щитами выгоднее было обстреливать врага, помощник капитана закатал широкие белоснежные рукава и стал к многозарядному стреломёту на корме.

– Пленных не брать, господа жмантальоны! – плюясь слюной, заявил он.

Матросы разожгли в котелке масло для горючих стрел и приготовились жечь вражеские паруса, как вдруг раздался хлопок…

Над палубой пиратского судна надулся дымный шар. В воздухе свистнуло и что-то мелькнуло между кораблями, плюхнулось в воду у борта торговца. Столбом брызг обсыпало юнгу на марсе.

– Что-чего?! – подскочил капитан.

Пока капитан обалдевал с разинутым ртом и выпученными глазами, хлопнуло опять. Второе сизое облачко поползло у бушприта пиратского судна, обволокло прозрачными одеждами гальюнную фигуру голой женщины с плеткой. Над головой заревело – горящее металлическое ядро подрезало фок-мачту торгового корабля у самого основания. От сокрушительного удара судно накренилось на левый бок, по шкафуту покатились незакрепленные бочки, канаты, ящики разбили фальшборт и рухнули в море; с ростров слетела шлюпка. Разбросанные в беспорядке луки и стрелы посыпались в дыру; вывернулось горящее в котелке масло. Четверо матросов сорвались с подрубленной мачты, и только юнга успел перепрыгнуть на ускользающие брасы.

– Ик! – воскликнул капитан.

– Хорошо бьют, ваше благородие! – снисходительно похвалил помощник. – Еще пол кабельтова, и мы покажем этим безродным мерзавцам какую сдачу выдают добрые жмантальоны! Готовьте стрелы, негодяи!

И пока матросы кувыркались по скошенной палубе в поисках стрел, с пиратского судна громыхнуло еще раз – и самодовольный помощник капитана внезапно испарился. Площадку для стреломёта разорвало в щепки. Поджигавшего стрелы матроса выбросило в море, а капитана у руля с силой откинуло к борту. Он врезался во что-то головой, упал и увидел горящую наверху бизань-мачту да сыплющиеся с неба стрелы для стреломёта, хранившиеся во взорвавшемся ящике.

Капитан закашлялся и заморгал, а когда пришел в себя – пиратский корабль уже прибился к борту. И что за странный это был корабль! Широкий, с двумя фок-мачтами на расстоянии локтя одна от другой, вооруженными бамбуковыми парусами восточного типа, с огромными кливерами. На носу корабля и на корме, окруженные фонарями, стояли непонятные орудия, похожие на толстые железные трубки. Пираты называли их самострелами (а скорее даже смрадострелами, из-за тухлого запаха из дула), и именно выстрелы этих пушек производили грохот, дым и увечья вражеским кораблям. На богато декорированной корме прицеплена была витиеватая надпись с розами и шипами: «Королева пиратов».

Капитан привстал и попытался вытянуть шпагу, но выронил ее из ослабевших пальцев. По лицу струилась кровь, что-то кололо в щеке и во лбу. На дергающемся штурвале болтался абордажный крюк, а где-то внизу, на шкафуте, расслаблено позвякивали мечи. Как видно, драка подходила к концу. Капитан сел и потянулся к оружию, однако корабль накренился, и шпага игриво откатилась в сторону. Капитан закряхтел, полез следом, но тут же получил ногой по плечу и завалился обратно на спину. Высокая смуглая женщина с длинными рыжими волосами поставила ногу ему на грудь и ткнула в кровоточащий нос какой-то трубой с рычажками у рукояти. Оружие это похоже было на уменьшенную до размеров арбалета пушку с пиратского судна.

– Пфе, это что? – удивилась женщина. – Я вас не той стороной перевернула, что ли?

Матросы, и не думавшие особенно сопротивляться, спешно сдавались.

Паруса пылали, огонь потихоньку спускался по мачтам к разлитому по шкафуту маслу, а колючий дым пополз сквозь щели в темные трюмы. Сююрин закашлялась в темноте. Сверху еще что-то гремело, звенело, сквернословило, а запертые в трюмах рабы из Ооюта с ужасом и сожалением готовились к смерти. Струи дыма просачивались в отверстия под потолком, шевелились в скромных лучах света.

Калым шевельнулась, попыталась зажать нос, но с трудом подняла руку.

– Наверное, умрем вместе, – прошептала она.

– Да, – ответила Сююрин и хотела еще добавить, что так будет лучшего всего, но не смогла, где-то в глубине ее груди сердце не хотело останавливаться.

Загрохотали тяжелые шаги по потолку, и послышался резкий голос. Хлопнуло, кто-то упал, и снова загремели шаги, совсем близко уже. Дверь в трюм отворилась, в темноте на пороге появился силуэт. Высокий, необычайно высокий мужчина с непомерно длинным носом и блестящими глазами. Сююрин впервые в жизни увидела человека в очках и подумала даже, что это кто-то из демонов Нижнего Мира поднялся наверх, чтобы отвести умерших за собой. Впрочем, поначалу шаги стучали по потолку… Мужчина одет был в пестрые парусиновые штаны, жилет и красный камзол, на шее висел длинный широкий шарф, а на голове – бандана, всё яркое и чистое, как в театре. Мужчину звали Цзинфей.

– Добрые дамы и другие люди, – сказал он несколько растерянно, – поднимите ваши головы, поднимите ваши руки – отныне вы свободны! И пока вы радуетесь, я попрошу вас самым стремительным шагом бежать отсюда подальше, на верхнюю палубу, потому что у нас, видите ли… – Цзинфей закашлялся самым негероическим образом, – у нас, видите ли, по некоторым причинам, начался небольшой пожар, горят кливера, фор-трюмсель, фор-бом-брамсель, фор-брамсели нижний и верхний, фор-марсели, грот-трюмсель и грот-брамселя, грот-марсели, и, мне кажется, я видел огонь на бизани…

3

3

Когда рассвело, взобравшийся на марсовую площадку скелет увидел преследователей. Две большие джонки королевского флота Ланхрааса появились из тумана далеко на горизонте и шли на всех парусах.

И хотя до них было еще далеко, никто на захваченном корабле не сомневался, что рано или поздно преследователи настигнут неуправляемый фрегат. Лишь некоторые паруса успели поставить ночью матросы, прежде чем их сбросили в море, и ветер тянул сонное судно непонятно в какие воды.

Сердитая Шантари расхаживала по палубе, поглядывала на вражеские корабли позади, на пустынное море повсюду, на дрожащие от переменного ветра паруса и на скелета у штурвала, который безуспешно пытался выровнять судно. Джэйгэ, мрачный и злой, уселся на носу, у самого бушприта, а позеленевшая Ашаяти съежилась в уголке на юте – ее тошнило. И от морской болезни, и от кораблей вообще. Шантари остановилась возле унылого Сардана, облокотившегося на планшир, и снова посмотрела назад.

– Не уйдем, – решила демоница.

– Нам вообще повезло, что побитые матросы спустили часть парусов, – сказал Сардан. – Ночью, на приколе.

– Увидели пожары в городе и, дожидаясь начальство, готовились к маневру.

– Скажите, госпожа моя любезная, – ехидно позвал один из скелетов, – вы разбираетесь в морской науке?

– Читала пиратские романы, – развела руками Шантари. – Знаю про абордаж и течь.

– Скоро и мы узнаем, – кивнул скелет.

– Романы точно были пиратскими? – поднял голову Сардан. – Впрочем, неважно. Думаю, ооютов можно не спрашивать, они моря в жизни не видели. Ашаяти хотела бы не видеть. Да и я ничего не знаю об управлении судном и навигации, но опыт кораблекрушений имеется.

– Многократный?

– Многочисленный.

– И вам всегда удавалось спастись?

– Что вы, не всегда.

– Печально слышать…

Шантари с надеждой поискала глазами тучи, но те остались где-то далеко, в Ланхраасе. Сардан глянул на сумрачную Ашаяти и пошел искать ящик с инструментами, а когда вернулся, Шантари разговаривала с кем-то из скелетов.

Тот сообщил, что никаких повреждений на фрегате не нашли и течи, знакомой Шантари, – тоже.

– Может, кто-то из ваших слуг разбирается в морских делах? – предположил Сардан. – Плавали же вы как-то по Аривади.

Шантари прищурилась и с подозрением посмотрела на стоявшего рядом скелета. Тот невозмутимо уставился на нее пустыми глазницами в ответ.

– Ну? – поторопила демоница.

– Прежняя команда осталась на шхуне, но сколько-то мертвяков и здесь найдется, – сказал наконец скелет. – Трое точно были матросами.

– Потонувшими?

– Вы же их не под водой отыскали.

– Какой ты умный, удивительно. Кто еще?

– Казюмир плавал боцманом, а Яги был капитаном.

– Да что вы говорите? – протянула Шантари и посмотрела на скелета, вертевшего штурвал. Тот гордо выпятил грудь, вздернул надменно подбородок. Что-то хрустнуло.

– Так и было, госпожа, – продолжал тот же скелет. – Правда, как я слышал, в первом же плавании недовольные матросы разломили ему башку и подались в пираты. У него теперь дырка на затылке.

– Во втором, – огрызнулся Яги. – И не матросы, а моя невеста. И не башку, а дверь. Башкой, впрочем. И не в пираты, а в сволочи поганые.

Он подумал несколько секунд, а потом сварливо добавил:

– И не подались, а родились сволочами.

– Ну и ну, – улыбнулась Шантари. – У тебя – да невеста. Тоже, поди, скелетом была?

Яги испытующе посмотрел на Шантари.

– Моя невеста была живым человеком, – сказал он.

– Поразительно! В таком случае, любезный, заступайте на пост. Теперь кораблем командуете вы!

– Значит, я – капитан? – Яги аж подпрыгнул от радости, и Сардану почудилась в черепе улыбка.

– Нет, я здесь капитан, – отрезала Шантари.

– Но ведь командовать буду я! – негодовал скелет.

– А я буду капитаном!

– Нелепость какая! Что это такое? Я категорически не согласен. Преступные приказы выполнять не намерен! Это нарушение порядка!

– Порядка? – переспросила Шантари и повернулась к Сардану. – Вы слышали когда-нибудь такое слово, господин музыкант?

– Кажется, это когда исподнее под штаны надевают, – сказал тот. – Или наоборот, я в этом мало понимаю.

– Говорите, что хотите, а я от своих убеждений не отступаюсь, – похвалился Яги.

Шантари легко улыбнулась, посмотрела на обиженного скелета и царапнула его когтем по ребру.

– Молодой человек, – сказала она, – держите себя в руках, упрямство порой стоит жизни.

– О какой жизни вы говорите, госпожа? Я пятьдесят лет как умер.

Шантари щелкнула языком и снова провела когтем по ребрам скелета, тот вздрогнул и взвизгнул.

– Какие прелестные ребрышки, – сказала демоница. – Господин музыкант, вам не нужна зубочистка?

– Нет, но из костяного порошка, говорят, делают хорошее лекарство от качки.

– Что за варварство! – покачал черепом Яги. – Хоть этого и не видно на моем лице, госпожа, но в глубине души я рыдаю. Пусть будет так, как вы пожелаете – я буду править, а вы насладитесь плодами моей славы.

– Какой вы милашка, честное слово, – весьма неоднозначно улыбнулась Шантари. – А теперь, будьте добры, сделайте так, чтобы наши преследователи исчезли с моих глаз.

Яги посмотрел на свою хозяйку настолько бесстрастно, насколько умел, неторопливо спустился на шкафут, побродил там, задрав голову к парусам, покомандовал немного, прошел еще пару раз туда-сюда и вернулся к рулю. Пока он разглядывал компас, скелеты нехотя полезли на ванты.

– Ничего не выйдет, госпожа капитанша, – сказал наконец Яги и последние два слова произнес медленнее остальных, с явной иронией. – Их джонки быстрее и легче нашего фрегата. Последние часы мы и так шли бейдевинд, хоть и с неполными парусами. В конце концов, я сам стоял у штурвала. Но и когда поставим оставшиеся паруса, нас всё равно догонят после полудня.

– Что же делать? – спросила Шантари.

Яги пожал плечами.

– Вы капитанша, – сказал он, – вы и думайте.

Шантари угрюмо царапнула череп Яги когтем и взяла подзорную трубу. Она долго разглядывала преследователей. За полчаса их силуэты стали видны лучше, чем прежде.

Корабль подскочил на волне, брызги упали на демоницу, и она раздраженно убрала трубу.

– У тебя же есть инструменты, – подала голос страдающая Ашаяти. – Подуй на них ветром.

– Ты меня переоцениваешь, – сказал Сардан. – Если бы еще хоть лауфон не был сломан…

– Никакого толку от тебя.

– В этом моя уникальность.

На палубу выбралась растрепанная Кюимеи. Никто не видел ее с тех пор, как погрузились на корабль, и никто не знал, где она пряталась. Впрочем, никто и не искал. Шаманка долго смотрела на бескрайние воды океана из-за дверей и дрожала от ужаса. Кругом вода. Ступишь шаг – провалишься в темные глубины, в бездну. Кюимеи вполуха слушала перебранку демоницы со скелетами, поглядывала на силуэты далеких кораблей и думала о том, как похож океан на снежную пустыню.

– Развернемся и сожжем им паруса! – предложил кто-то из скелетов.

– А они сожгут нам, – отмахнулась Шантари.

– Да, да! Всё сожжем! – скелет заволновался в предвкушении.

Кюимеи обернулась и уставилась на демоницу. Та перехватила взгляд и насторожилась. Так они простояли в неловкой тишине не меньше минуты, когда шаманка наконец очнулась.

– Ваши мертвецы хорошо стреляют из луков? – спросила она.

– Они всё делают плохо.

– Старая песня, – проворчал кто-то позади.

Кюимеи перевела взгляд на томившуюся в уголке Ашаяти.

– Не смотри на нее, – поспешил вмешаться Сардан. – В прошлом году Ашаяти выстрелила себе в лоб!

Ашаяти с трудом приподняла голову и разочаровано посмотрела на музыканта. Ни на что не способен и секреты хранить не умеет…

– Но кое-кто умеет стрелять, – Сардан кивнул на Джэйгэ. – А что ты задумала?

Кюимеи скрутила с посоха верхушку и достала из полости юкши, черный шарик.

– Это нужно забросить в воду, – сказала она. – Как можно дальше.

– И что случится? – спросила Шантари.

– Что-нибудь…

Сардан переглянулся с Шантари.

– Пойду поговорю с Джэйгэ, – сказал он после некоторого замешательства.

Кюимеи, в свою очередь, спустилась на камбуз и минут десять грела шарик светильником, потом опустила его в воду и еще несколько минут шептала какие-то слова. После этого она вышла на палубу и посмотрела юкши на свет, но, недовольная чем-то, вернулась на камбуз и занималась там неизвестно чем еще минут пятнадцать. После этого она наконец вернулась на шкафут и столкнулась с Джэйгэ. Тот ждал у грот-мачты, а когда увидел шаманку, посмотрел на нее свысока своими дымящимися глазами как на самое мерзкое существо на свете. Кюимеи вздрогнула. Джэйгэ протянул руку за шариком.

– Тебе нельзя его трогать, – сказала Кюимеи. – Дай стрелу.

Кто-то из скелетов протянул шаманке стрелу, и она стала привязывать шарик из тангыыра к наконечнику и провозилась с этим еще минут десять – гладкий, скользкий шарик никак не хотел крепиться, выскальзывал из пальцев и пут. Наконец, довольная результатом, Кюимеи протянула стрелу Джэйгэ. Тот взял не сразу, подождал немного, будто одолжение делал.

– Стреляй туда, где корабли, – сказала Кюимеи неловко. – Далеко, как сможешь.

Джэйгэ ничего не ответил и взошел на корму. Он долго целился куда-то в силуэты вражеских судов. До них было так далеко, что не долететь никакой стреле, но Джэйгэ как будто было всё равно. Казалось, он намеревался вонзить наконечник стрелы в сердце вражескому капитану.

В тишине трещала напряженная тетива да болтались на ветру паруса. Даже скелеты застыли в ожидании.

Джэйгэ выстрелил внезапно. Стрела тотчас исчезла в сияющих небесах и только спустя минуту, наверное, плюхнулась в море где-то далеко-далеко. Никто, впрочем, не увидел всплеска, но там, куда угодила стрела, мгновенно почернела вода. Что-то забурлило среди волн, и вязкое пятно кровью поползло во все стороны.

Океан вздулся чернильными пузырями, стал сыпать брызгами, и в этих брызгах зашевелилось нечто неясное, бесформенное. Волны слеплялись вместе и закручивались расширяющейся воронкой.

– Ой, ой! – восклицал пораженный увиденным Яги.

В какие-то десятки секунд черное пятно выросло до размеров большого острова – и росло дальше. В центре этой кляксы вертелся водоворот, взрывался попеременно брызгами и какими-то таинственными фигурами.

– Это опасно? – спросила Шантари.

– Конечно, – ответила задумчивая Кюимеи. – Если коснется корабля, затянет на дно.

– Ой, ой, – пожаловался Яги.

– Не ойкай мне! – осадила его демоница. – Плыви быстрее!

Воздух над водоворотом медленно темнел, выброшенные из океана капли превращались в непроглядные клубы чернильного дыма. Сардан увидел, что преследовавшие их джонки отвернули на юго-запад, в надежде обойти пятно, и вскоре пропали в тумане.

Прошло несколько часов, а туман этот не спадал, еще и становился плотнее. Преследователей не было видно, но Сардан не чувствовал облегчения.

– Нам лучше повернуть южнее, – сказал он сидевшей на планшире Шантари. – Если будем идти тем же курсом, то они нагонят нас, когда туман рассеется.

– Он не рассеется еще лет сто, – отозвалась Кюимеи, усевшаяся возле Ашаяти.

– Ох, – придумал немногое музыкант. – Матросам в кабаках будет лишний повод напиться, даже небылицы выдумывать не придется. И всё же, лучше уйти с курса.

Яги посмотрел сначала на музыканта, потом на Шантари и стал поворачивать корабль на юг.

– Очень интересно. Почему вы не спросили у меня разрешения? – Шантари прищурилась.

– Не поворачивать? – обиделся Яги.

– Вы же не капитан, Яги. Вы должны спрашивать меня, перед тем как повернуть.

– Так что мне делать? Поворачивать обратно? Или и об этом спрашивать надо?

– Делайте как вам сказал господин музыкант. Какая вы все-таки язва, капитан Яги! – Шантари вдруг спохватилась. – Я хотела сказать, помощник капитана!

– Вы сказали, что сказали, – заметил Яги.

– Но хотела другое!

– Да и я, может быть, хотел бы быть голубоглазым блондином, но каков уж есть – другого не будет.

– Мой милый помощник, – сказала Шантари, – а знаете ли вы, что некоторые южные народы любят варить бульон на костях?

– Варвары, госпожа, – пробормотал Яги и добавил осторожно: – Вы же благородный человек.

Шантари зловеще улыбнулась.

– Я не человек, ходячая ты моя зубочистка! – Шантари запнулась и недоуменно взглянула на Сардана: – А куда мы, кстати говоря, плывем?

Полным ходом фрегат мчался на юг, и солнечные лучи путались в его снастях.

4

4

По полу капитанской каюты катался сам по себе золотой кубок, бился о ножки кресел. На стенах развешаны были портреты каких-то непонятных вельмож из Ланхрааса, а на полке рядом стояли непотревоженные читателями книги – устаревший свод законов, придуманная кем-то из министров история страны, сказочные жизнеописания святых палачей и кровожадных генералов, а еще книга о какой-то древней войне, которой на самом деле не было. На крючке пьяно болтался и звенел о стены королевский орден – серебряный и с маленьким нефритом по центру. Постель на позолоченной кровати была аккуратно убрана, а в шкафу висело пять одинаковых капитанских костюмов. Свитки с картами были сложены у массивного, оббитого серебром стола, по которому от качки разлились чернила.

Пока Кюимеи с открытым ртом разглядывала невпечатляющие портреты знати, а потом иллюстрации в книгах, Сардан и Яги отыскали карты Ланхрааса и Таяси, как называли обычно Большой Океан. Шантари от нечего делать потыкала когтями капитанскую форму, нашла в столе письма, повертела в руках маленький портрет капитана с семьей и понюхала бутылки в шкафу – одна уже была наполовину пустой.

– Правильнее всего, наверное, искать торговый корабль в порту с крупным базаром, как здесь, в Куянме, – сказал Сардан и ткнул пальцем в большой остров.

– Министр что-то об этом упоминал, – сказала Шантари, выглядывая в окно.

– Туда стекаются отбросы со всего океана: пираты, работорговцы, контрабандисты, ростовщики и спекулянты всякого рода. Ко всему прочему, власть в Куянме держит в руках семейка королей-людоедов. Но, как я понял, владелец корабля как раз из Куянмы. Местные скупают дешевых рабов на островном базаре, куда их привозят отовсюду, а потом распродают по всему океану, где выгодно. И пусть наших рабов приобрели в Ланхраасе, нет смысла тащить их в Куянму. Куда же тогда двинется торговец? Южнее Куянмы большая россыпь островов, где должны быть торговые поселения, но в тех водах хозяйничают пираты, и кораблю под флагом Ланхрааса там делать нечего. Большой рынок в Туме, на юге Ланхрааса. Кроме торгашей, других бандитов там быть не должно, но туда ооютов, скорее всего, повезли бы по Аривади. Самый крупный рынок рабов здесь, на юге, в Сармарии. Вся Сармария – это рынок. Но это далекий юг, пустыни, жара. От северных ооютов там будет мало пользы, хороших денег за них не дадут.

– Министр говорил что-то о востоке, – Шантари наконец повернулась к Сардану, но тотчас отвлеклась на узоры на покрывале капитанской постели.

– Анцараншити очень далеко. Крупнейшие порты в Берениде, но это еще дальше Сармарии, аж в трех месяцах пути, а то и больше. Половина рабов за это время умрет, – Сардан вздохнул и снова посмотрел на острова на карте. – Сначала нужно узнать, где мы сами.

Яги подошел к шкафу с навигационными приборами и достал астролябию.

– Надо на звезды поглядеть, – сказал скелет.

– Куда же плыть? – спросила Шантари и наконец обратила внимание на карту, но хвост ее со скуки болтался туда-сюда. – На восток? Не на восток?

– Не знаю, – признался Сардан, а сам завороженно следил за хвостом демоницы, зрачки скользили то в одну сторону, то в другую. – Если ошибемся, то потом уже никогда не найдем ооютов.

– Корабль! – вдруг послышался крик Джэйгэ с палубы. – Слева от борта! Корабль!

Все выскочили наружу, но как ни приглядывались, никакого корабля никто не разглядел, тем более что уже стемнело. Джэйгэ стоял где-то на реях фок-мачты далеко наверху и вглядывался в ночь.

– Если слева, то вряд ли это те, что преследовали нас днем, – сказала Шантари.

– Ничего не вижу, – признался Сардан, он взял подзорную трубу, но и там была сплошная чернота. – Далеко он?

– Далеко, – сказал Джэйгэ.

– Не думаю всё же, что это наши торговцы. Мы отстали от них более чем на сутки, и целую ночь нас сносило течением.

– У них должны быть полные трюмы рабов, вряд ли они плывут быстро, – задумалась Шантари. – В любом случае, лучше всего подойти и выяснить что к чему. Дорогуша, – обратилась она к Яги, – возьмите курс на корабль слева от нас.

– Какой корабль? – проворчал Яги. – Не вижу я никакого корабля.

– Ничего удивительного. У тебя вместо головы пустая черепушка с пустыми глазницами.

– Вопиющие вещи вы говорите, госпожа хозяйка, – печально произнес Яги. – Тем более, что вы ведь тоже не видите корабля. Значит ли это, что и у вас пустая…

– Нет.

– Как сложно всё в этом мире! Я долго был живым, долго мертвый, а до сих пор ничего не понимаю.

Корабль всё же повернул на восток по указаниям Джэйгэ, по вантам и реям, роняя кости и черепа на палубу, суматошливо забегали скелеты.

Сардан вернулся к Ашаяти. Растрепанная и пришибленная, она сидела на небрежно сваленных швартовых канатах и подпирала щеку коленом. Услышав музыканта, она приоткрыла глаза и жалобно вздохнула. Жить не хотелось.

– Когда плыли по реке, тебя не укачивало, – сказал Сардан.

– Там вокруг была земля, – выдавила из себя Ашаяти.

Сардан принес понг-донг и принялся потихоньку тереть продавившуюся мембрану. Ашаяти снова открыла глаза, снова вздохнула и припала спиной к стене. Тихий, нежный шорох заструился ей в уши и придал немного энергии, которую высасывала качка. Стало чуточку лучше.

Босиком по палубе расхаживала Шантари и негромко отдавала приказания.

– Кто из вас умеет готовить? – донеслось до Сардана. – Где у нас повар?

К Сардану и Ашаяти подошла Кюимеи, постояла, разглядывая черные волны у борта, и присела рядом.

– Хорошо тут, – сказала она.

Ашаяти хрюкнула.

– В море мало иэзи, – продолжила Кюимеи после паузы. – Я никогда не знала такой тишины, ей словно бы можно дышать. Как будто отпустили сдавливавшие сердце когти.

– Тебе надо было родиться рыбой, – проворчала Ашаяти.

– Устыыр ведь переродился какой-то гнилой птицей, – подхватил Сардан.

– Он не переродился, – сказала Кюимеи. – Устыыр умер, но часть его сущности живет в хаыршахе. Все мы умрем, когда придет время, и продолжим жить после этого.

– Ничего не понимаю, – признался Сардан.

– Хаыршах – демон из Нижнего Мира, демон шаманских сущностей, с их знаниями, умениями, желаниями и страстями. И болью.

– Ужас какой-то у вас в Ооюте творится. Я пол мира прошел и нигде такого не видел.

– Ооют стоит на границе миров.

– Короче говоря, превратиться в рыбу ты не можешь, – подытожила Ашаяти.

– Никто не может.

– Ну а если после смерти тебя сожрет рыба?..

– Я не знаю таких мыслей.

– Можем попробовать, ради интереса.

Кюимеи покачала головой.

– Не обижайся, у нее психопатическое чувство юмора, – поспешил оправдать свою подругу Сардан. – Она добрая на вид, но внутри – злая нечисть. Или наоборот?.. Подожди…

– Надоел этот шаман, – пропустила мимо ушей колкости музыканта Ашаяти. – Куда ни пойдем – везде лезет. А с ним какие-то волки, птицы, черви, такая компания… Если сейчас из моря полезут какие-нибудь липкие кальмары – меня не будите.

– Устыыр знал слова зверей, – сказала Кюимеи. – Это великое колдовство. Немногие шаманы владеют им, это большая сила. И в этой силе много боли. Ученики шаманов иногда теряют все свои мысли от боли даже во время слабых камланий. Иэзи разрывают их сущность на части. А Устыыр слышал природу и мог с ней говорить. Мне страшно думать, как это больно! Когда я призываю баркыгыыр иэзи, красных иэзи света, больно так же, как когда меня пронзило стрелой. А это очень простое камлание.

На корму вернулась уставшая от командования Шантари, а за ней и Яги. Помощник капитана уставился на уныло повисший хвост своей хозяйки.

– Ох, тяжело с ними, – пожаловалась демоница. – Назначила кока, а у него ни языка нет, ничего. Что он приготовит? Захочет попробовать – вдруг солено, вдруг несладко, – всё под ноги себе вывернет. У него же глотки нет! Что мы есть будем – боюсь представить. И никакого корабля я до сих пор не вижу, есть он там вообще?

– Глаза Джэйгэ – иэзи, они ведут его, – сказала Кюимеи.

– Кривой дорожкой по горам срубленных голов. Наш бедный министр, конечно, заслужил свою участь, и плакать по нему никто не станет, и всё же… Да уйди ты, печальное зрелище! – взмолилась Шантари, перехватив взгляд Яги. – Твой череп блестит под луной и бьет светом мне в глаза, ничего не вижу! Кто тебя так стрижет?

Она положила ладонь на макушку своего помощника и принялась выбивать ритм.

– Кстати говоря, госпожа, – сказал Сардан, – вы его так нежно треплете, а скелет-то он, как бы вам сказать, тоже ведь, в каком-то роде, мужчина.

Шантари хмуро посмотрела на Сардана, потом на Яги и резко одернула руку.

– Фу! – взвизгнула она, невольно выпустила когти и покромсала нактоуз и перила. – Брысь!

– Не ломайте аппарат! – возмутился Яги.

– Ай! – одна из щепок царапнула Ашаяти по щеке. – Надоела уже, больная…

Кюимеи озадачено посмотрела на демоницу, потом на разодранную крышку компаса.

– Ничего не понимаю, – произнесла она. – Я слышала, что вы как будто не любите мужчин, но не думала, что настолько.

– Фу, мужчины, – картинно вздохнула Шантари.

– Чем ближе они подходят, тем сильнее ей хочется их убить, – сказала Ашаяти.

– В такой смерти есть некоторая романтика, – задумчиво проговорил Сардан.

– Кишки во все стороны. Такая романтика, – Ашаяти покачала головой.

– Ничего не понимаю, – повторила Кюимеи. – Но ведь она демон-искуситель!

Сардан развел руками.

– И всегда готова кого-нибудь искусать… – сказал он.

К полудню следующего дня Шантари различила далеко на горизонте силуэт корабля. Он извивался в сиянии моря неясными чертами, тонул среди волн.

– Это какой-то случайный корабль, голову даю на отсечение, – проворчал Яги. – Невозможно было увидеть его за две сотни миль.

Шантари щелкнула помощника по затылку, как будто проверяла, насколько крепко у него держится голова.

Через несколько часов стало ясно, что загадочный корабль стоит на месте и безвольно болтается на волнах. Еще в подзорную трубу Шантари увидела, что у судна вдалеке сбиты две мачты, и одна из них, запутавшись в такелаже, свешивается с борта в воду. От парусов вообще ничего не осталось, разве что пару кусков обгоревших тряпок.

Когда корабли поравнялись и скелеты принялись орудовать абордажными крюками, Джэйгэ спустился на шкафут, стал у борта и надолго вытаращился куда-то в пустоту. Дым из глаз медленно клубился вокруг его головы. На какое-то мгновение Сардан подумал было, что Джэйгэ похож на неподвижную тучу, отрешенную от людских страстей, но тот пошевелился и перепрыгнул с палубы на палубу. Музыкант и демоница перебрались следом через пару минут, но никого живого ни в трюмах, ни в каютах не нашли. Высохшие пятна крови были на юте, на потемневшем от гари шкафуте и на лестницах. В темном углу на нижней палубе Джэйгэ наткнулся на закованного в кандалы и давно мертвого ооюта, но о находке своей никому не сказал.

Всюду катались расколотые бочки, скрипели ящики, по кубрику размазана была какая-то червивая каша, и на камбузе кувыркались веселые казанки. Огонь опалил палубу, но потух, не добравшись до трюмов.

Сардан первым делом прошел в каюту капитана и принялся изучать записи в судовом журнале. Написаны они были не на ланхри, а на хорошо известном Сардану хаади, языке некоторых южных стран. Напротив стола висел убийственно пестрый и очень угловатый портрет женщины с ребенком, рядом – шпага.

Джэйгэ вошел в капитанскую каюту медленно и неотвратимо, как двухтонный валун, посмотрел бесстрастно на позолоченный сервиз у стола.

– Ее здесь нет, – сказал Сардан.

– Была, – ответил Джэйгэ.

– Да, – просматривая записи, проговорил Сардан. – Хозяин судна – купец Джавин Хаяаббади, корабль вышел из порта Чауянати три дня назад. Жаль, никто не записывал имена рабов.

Сардан взял книгу с собой, осмотрел ящики стола и вернулся на палубу. Джэйгэ последовал за ним.

– Ничего не понимаю, – сказала Шантари. – Шлюпки на месте. Куда все подевались?

Сардан кивнул на черный флаг, небрежно примотанный к обгоревшей рее.

– Пираты, – сказал музыкант.

Джэйгэ посмотрел на бескрайнее море. От его черных глаз потекли вверх струйки дыма. Поднялся ветер, как будто услышал какой-то зов, а оставшаяся на палубе фрегата Кюимеи свалилась на колени и застонала от боли.

5

5

Следом за кораблем увязалась бесчисленная стая алых рыбок. Они мелькали в волнах крошечными звездочками, купались в пене у бортов и сплетались под водой замысловатыми узорами. На море как будто выступили веснушки.

Завороженные Сююрин и Калым стояли у фальшборта на шкафуте, любовались океаном и слушали перебранку пиратов. Некоторые ооюты сгрудились на носу, а остальные прятались от солнца и бескрайней воды в трюме. Над головами хлопали темные, замысловато переплетенные паруса странного пиратского судна.

На палубу вышла высокая смуглая женщина, быстро оглянулась, покачала головой и пошла куда-то на корму. У нее были почти совсем черные глаза и красные волосы, кожа загрубела от солнца и соленого воздуха, но экзотические черты ее лица восхитили Сююрин прямолинейным изяществом. Ее звали Менхай, и именно она захватила в плен тучного капитана работорговцев. Подумать только – женщина-пират! В Ооюте ни у кого не хватило бы смелости представить такое. Да и не в Ооюте тоже…

– Весь мир затянуло море! – сказала Калым и прижалась плечом к плечу Сююрин.

– Есть ли где-то еще Ооют? – проговорила Сююрин. – Или больше нет берегов?

– А если нет – и не было никогда никакого Ооюта, и вся прежняя жизнь нам просто приснилась?

– Мне всё время кажется, что кто-то сейчас загремит ногами, разбудит нас ударами, чтобы идти на мороз, собирать голыми руками хворост для голодающих каарзымов.

По шкафуту прошагал долговязый мужчина с непомерно длинным носом, поправил сползшие до ноздрей очки, скривился от солнца, потом прошел к корме, заглянул зачем-то в трюм, как будто искал там лекарство от безделья, и наконец остановился возле игравших в кости матросов. Когда вчера днем он открыл дверь и выпустил ооютов из трюма на корабле работорговцев, он трижды ударился лбом о потолок, запутался в своих ногах, а потом так спешно расстегивал цепи рабов, что заковал сам себя – и тем и запомнился Сююрин.

– А ну, бездельники, трави шкоты! – крикнул Цзинфей игрокам.

С юта вернулась Менхай.

– Что ты мелешь, полоумный?! – рассердилась она. – Иди куда шел, не надо ничего травить.

Пираты в любом случае так увлеклись игрой, что тягали друг друга за рубашки и не слышали никаких приказов.

– Ветер меняется, нужно травить! – возразил Цзинфей.

Менхай сверкнула глазами и вдруг врезала ему ногой по заду. Сююрин и Калым подскочили от неожиданности, прижались друг к другу, перепуганные. Игроки рядом как ни в чем не бывало бросали кости.

– Тебя нужно травить, бестолочь! Ходит тут, пират, не знает для чего паруса нужны! – злилась Менхай.

– Я не знаю?! – вскипел Цзинфей и снова поправил очки. – Нет в этом мире ничего такого, чего бы я не знал, злодейская женщина! Весь этот корабль от кормы до носа я построил своими руками!

– Да ты и гвоздя не вбил! – Менхай снова врезала Цзинфею ногой по одному месту. – Если б мы не расшифровали твои каракули на чертежах и не нашли готовый остов, так бы и сидел дальше под замком в темнице Сенегримы.

Цзинфей потер ушибленный зад.

– Женщины! – пожаловался он. – Какие все-таки лютые создания…

Он взмахнул руками и отошел к борту, стал возле Сююрин и Калым. Неподалеку от корабля показался китовый горб, выплюнул в воздух струйку воды. Размером своим зверь превосходил пиратское судно и весь покрыт был каким-то наростами. Сююрин открыла от удивления рот, а Калым даже взвизгнула.

– Бродячий раковый финвал, дамы! – сказал Цзинфей из-за женских спин. – Род полосатиковые, отряд китообразные, а вот в классе ученые до сих по не сошлись. Одни уверяют, что китов, как плавающих зверей, следует именовать не иначе как рыбами, а другие, учитывая особенности внутреннего устройства этих замечательных чудищ, называют их млекопитающими, как и нас с вами, прекрасные дамы! Ракообразные финвалы несколько меньше зубастых, хотя самки бывают достигают замечательных размеров сорока, а бывает, что и пятидесяти метров! Самцов и самок, кстати говоря, легко отличить по окрасу и поведению. Самцы зеленоватого цвета с изумрудными оттенками и серым пятном на спине, а самки полностью наоборот. Впрочем, пятна не всегда разглядишь под прицепившимися к киту раками, благодаря которым финвал и получил свое имя. Раки эти путешествуют на спине животного как всадники, а может быть, как матросы на корабле. Как пираты, взявшие судно на абордаж. И раки-пираты, нужно сказать, изо всех сил пользуются добротой китов. Ведь это поистине святые создания, не стоит бояться их размеров и зубов, киты почти не едят людей. И «почти» я сказал не случайно. Всюду бывают исключения, ведь и женщины обычно не колошматят мужчин, – Цзинфей с подозрением посмотрел на ооюток. – Вы же не колошматите?

– Нет, господин, – смущенно прошептала Калым.

– Какой же я вам господин, белоснежная богиня!? – воскликнул Цзинфей. – Называйте меня просто – мой драгоценный атаман!

Подошла Менхай и стала за спиной Цзинфея. Тот почувствовал ее, вздрогнул и выпучил глаза.

– Кстати говоря, если вы ищите Ооют, – быстро сменил тему Цзинфей, – то он вон в той стороне, лучше наблюдать с кормы. И знайте, дамы, если вам что-то понадобится, сразу же обращайтесь ко мне!

Цзинфей кивнул сам себе, обернулся, отшатнулся от Менхай, как от пугала, и поспешил на корму.

– Не доверяйте этому жулику, – сказала Менхай и положила руку на плечо Калым. – Сует свой нос под каждую юбку. Сильнее женщин его притягивают только книги, поэтому всегда старайтесь иметь при себе одну или две, чтобы в критической ситуации швырнуть ее подальше – для отвлечения внимания, – Менхай обернулась, с робким интересом потрогала пальцами длинные волосы Сююрин и произнесла как будто невпопад: – Прибить бы его, да жалко…

– Что с нами будет? – тихо спросила Калым. – Что вы сделаете?

– Суп сварим, если вкусные, – сказала Менхай с притворным безразличием, но заметила испуг в глазах Калым и улыбнулась. – Что хотите, то и будет. Вы же взрослые люди, сами решайте.

Цзинфей взошел по лестнице и остановился возле нактоуза, склонился над компасом, но исподлобья глянул на Менхай внизу, потом на стоявшую у штурвала женщину с длинной косой и с пестрыми браслетами на руках, а потом на валявшегося позади боцмана. Боцман был пьян и, по существу говоря, был огромным, в человеческий рост, котом. Впрочем, сам боцман считал себя то собакой, то птицей, то мертвецом – в зависимости от степени опьянения. Рядом, связанный по рукам и ногам, сидел капитан захваченного недавно корабля, «добрый жмантальон», и поглядывал грозно на шныряющих мимо него пиратов, на приставленного сторожем пьяного боцмана.

– Ты что делаешь, человек? – спросил Цзинфей и носком ноги подцепил кошачий хвост.

Боцман вздрогнул.

– Пленника срата… страса… сторожу, – буркнул он.

– Уткнувшись в стену?

– Красивая стена. Чего надо?

– Я собрал этот корабль своими руками и знаю, где здесь красивые стены, а некрасивых тут нет.

– Не видела я вас, когда мы строили корабль, – сообщила стоявшая у штурвала женщина. В ее косу впутаны были какие-то драгоценные кольца. Звали ее Тхе Тхе.

– Ох, бедная вы моя незрячая! – пожалел Цзинфей. – У меня в каюте лежат запасные очки, я вам сейчас принесу. Кстати говоря, капитан, – Цзинфей покосился на пленника, – как вы себе думаете, много за вас можно выручить золота?

– В обмен на меня вы получите разве что петлю на шею! – зло ответил капитан и задрожал толстой губой.

– Ха, да на что она мне?

– Знающие подскажут.

– Я самый знающий человек на свете, капитан.

– Будь это так, вы не напали бы на наше судно.

– С этим я вынужден согласиться! Мы уже связывались с вашим хозяюшкой Хаяаббади. Чтобы вызволить захваченные в тот раз корабли, он отсыпал нам восемь килограмм опилок, а потом попросил сдачу. Капитанам и помощникам пришлось откупаться своими средствами, а с матросов кроме дырявых штанов и взять было нечего.

– Продайте рабов, – хмыкнул капитан.

– Мы не торгуем рабами. Мы пираты, – заявил Цзинфей. – Ваши рабы свободны.

– Какие же вы тогда пираты?!

– Согласен, до ваших хозяев нам далеко.

– Как вы смеете, мерзавец! Мой хозяин – великий король Сенегримы Бахар Нат XXVI!

– Гадость какая! – сказала Менхай, поднимаясь на ют. – Вы гордитесь, что принадлежите другому человеку, как какая-нибудь метла или поношенное белье? Даже ваши рабы презирали цепи, а вы просто безвольная овца, капитан. Как вы смеете осуждать человека?

Она остановилась возле капитана и посмотрела на него так брезгливо, что тот смешался и уставился в палубу. После этого Менхай обратила свой гневный взор на пьяного боцмана и аккуратно наступила ему на хвост.

Боцман задвигался и замяукал.

– Где оно успело нажраться? – спросила Менхай.

– Стащил сосуд из призового ящика, – сообщила Тхе Тхе.

– Будь мы настоящими пиратами, висеть бы тебе на реях, дармоед волосатый!

– Да что ты знаешь о настоящих пиратах, женщина!? – вступился за кота Цзинфей. – Этот зверь – единственный человек на всем корабле, кто ведет себя как настоящий пират!

Кот прополз к фальшборту, перегнулся через планшир и блеванул за борт.

– Он как будто надумал мне возражать, – расстроился Цзинфей. – Настоящего пирата всегда рвет на палубу, Бамбалю!

Так звали боцмана – Бамбалю.

Из вонючего трюма выбрался широкий кок, уныло покосился на море и подошел к Цзинфею. Вдруг он заметил рядом Менхай и растерялся. Посмотрел на Цзинфея, потом на Менхай. Не зная к кому обратиться, он всё же выбрал женщину.

– Капитан, – сказал кок, – дальше случится одно из двух.

Цзинфей взял кока за подбородок и повернул его лицо в свою сторону.

– Прекратите выражаться как жмантальон. Вы на пиратском судне, будь оно всё проклято! Что у вас случится?

– Первое, – заговорил монотонно кок, а Менхай взяла его за щеку и повернула лицом к себе, – я буду готовить как раньше, но половина рабов умрет… то есть сдохнет от голода, потому что у меня не хватит на всех ни времени, ни еды… то есть жратвы. Второе: мы будем есть кашу на воде и ничего кроме каши… будь оно всё проклято…

– А вино? – спросил Цзинфей и за щеку повернул голову кока к себе.

– Кашу и вино, – поправился кок. – Кстати, в бочке, которую мы скатили с разграбленного работорговца, я нашел кошачьи усы… надо ругаться?

– Кажется, сегодня у нас станет на одного боцмана меньше, – сказала Менхай и потянула кока за щеку. – Однако, я хочу чего-нибудь вкусного, а не кашу. На воде.

– Могу кинуть в вашу кашу кошатины, раз ее у нас скоро станет много, – развел руками кок. – И сухую горошину… тысяча дьяволов…

Сзади кока на лестницу к корме поднялась Калым, а позади нее пряталась Сююрин. Они пугливо и с интересом слушали разговор пиратов.

– Найдите себе помощников, тысяча проклятий, – посоветовал Цзинфей.

– Кулинарные способности пиратов заканчивают откупориванием винных бочек, – сказал кок и спохватился: – Будь оно всё проклято…

– Половина команды «Королевы пиратов» – женщины, – напомнил Цзинфей.

– Тысяча акул.

– Я насчитал меньше.

– Вчера на камбуз зашла одна, и я до сих пор не знаю куда подевался уксус. Он всегда стоял на полке над солью, но теперь его там нет.

– Ну что же…

– А на прошлой неделе другая переставила чайник в угловой ящик, и я искал его два дня.

– Вы должны были следить…

– А позавчера капитан сломала…

– Прекратите нудить, – Менхай страшно покраснела.

– Может быть, мы поможем на кухне, – осторожно сказала из-за спин Калым. – Мы готовили еду много лет. И ооютские блюда, и чужеземные.

– Ну нет, с вас только-только сняли цепи, а вы опять хотите на кухню? – воспротивилась Менхай.

– Снова женщины, – пожаловался бесстрастный кок и бесстрастно сплюнул за борт.

– Иногда полезно сдерживаться, – сказал Цзинфей.

Менхай с презрением посмотрела на кока.

– Раз так, пожалуй, попробуйте, если есть желание, – сказала она.

Сююрин и Калым следом за коком спустились на камбуз и остановились в дверях. Внутри стояла чудовищная духота, повсюду разбросаны были миски, котелки, бочонки, пустые и переполненные доверху. На столе разлита была какая-то липкая гадость, засыпанная сверху слоем муки, по полу катались непонятные крупы и бобы, два куска вяленого мяса валялись на дырявых штанах в углу, а ножи под потолком болтались от качки и целились в головы неосторожным гостям.

– Тут как будто абааса лопнул, – сказала Калым.

– Здесь мужской климат, – проворчал кок.

– Если немного прибрать, готовить станет проще и быстрее, – сказала Сююрин.

– Ох, женщины, – без выражения произнес кок, – дай им волю, и они выбросят вас вместе с мусором!

Солнце потихоньку сползало к горизонту и в унисон краснеющему небу покраснел океан. Цзинфей, Менхай и другие члены команды собрались в капитанской каюте – в тревожном ожидании ужина. Пока Бамбалю и обвешанная драгоценностями Тхе Тхе устанавливали раскладной стол и расшвыривали ногами разбросанные по полу книги, воображение Менхай рисовало паскудные образы водяной каши с кошачьими усами и кубки, полные жира – как, кажется, любят ооюты. Цзинфей помогал разгребать книги и с надеждой выискивал среди них какие-нибудь чудом нечитанные.

Вскоре появились Сююрин и Калым с котелками. Они постелили на стол зеленую с узорами скатерть, положили вполне чистые приборы, расставили совсем чистые тарелки.

– Это что? – нахмурилась Менхай. – Где вы взяли такие тарелки? Не нужно брать трофеи с захваченного судна, их еще можно продать.

– Ничего мы не брали, просто помыли старые, – сказала Калым. – Повар очень удивился, когда узнал, что тарелки нужно мыть после еды.

Сююрин стала раскладывать картошку с треской, луком и засушенными овощами. Цзинфей оторвался от книг, уселся на стул и, потирая в предвкушении руки, понюхал содержимое своей тарелки. Даже глаза закатил от удовольствия, правда, из-под очков казалось, что он сейчас в обморок упадет.

– Если бы в этом мире были богини, то их следовало бы назвать вашими именами, – сказал Цзинфей. – Это самая ароматная пища, что я когда-либо обонял, а мне, уж поверьте, пришлось стать свидетелем самых изумительных кулинарных зверств. Останьтесь со мной навсегда!

– Не слушайте его, – махнула рукой Менхай. – Он всем женщинам предлагает остаться с ним до конца его жизни. Большинство из них соглашается в том случае, если конец этой жизни наступит через мгновение.

– Но ведь есть и меньшинство, – возразил Цзинфей.

– Остальные вообще не слушают, что ты там говоришь, – сказала Менхай и подманила Сююрин и Калым. – Садитесь с нами. Раз уж вы теперь нас кормите, то, как новые члены команды, имеете право на место за этим столом.

Калым посмотрела на раскрасневшуюся Сююрин. Та прикрыла ладонью рот. Из глаз обеих потекли слезы.

– Что такое? – перепугалась Менхай. – Что он опять натворил?

Сююрин помахала рукой и вытерла слезу пальцем:

– Это бегут прочь наши прошлые жизни.

Несколько дней спустя на горизонте возник силуэт Караянгаты. Моряки называли его Островом Пиратов.

6

6

Рассыпавшиеся по океану огромным полумесяцем скальные острова формировали колоссальных размеров естественный лабиринт, где, может быть, не так и просто было заблудиться, но зато ничего нельзя было отыскать. Очевидно, поэтому пираты и создали свое логово, Караянгату, в глубинах этих архипелагов. Из-за сомнительного соседства окружающие острова в большинстве своем были необитаемыми, хотя кое-где и оборудовали форпосты шайки отверженных головорезов, которым не рады были и пираты, кое-где жили туземцы, не брезговавшие бандитским мясом, а кое-где до сих пор не ступала нога человека. Или, ступив неосторожно, не возвращалась обратно. Ходили слухи, что на некоторых из островов спрятаны бесчисленные сокровища пиратов прошлого, а где-то в скале живут древние демонические боги. Еще говорили, что в одном из атоллов выбиты ступеньки в подземный мир. Из года в год Караянгата вынуждена была отражать нападения жадных до богатств завоевателей, поэтому на дальних островах, куда пираты отступали во время осад, обустроены были временные убежища с запасами продовольствия и оружия. Пока вторгшиеся в Караянгату враги разоряли сокровищницы, пираты успевали улизнуть на спрятанных в джунглях шлюпках по узким проходам в коралловых рифах, и победители, неудовлетворенные в своей кровожадности, убирались восвояси. Через несколько дней после разгрома Караянгата возвращалась к жизни как ни в чем не бывало.

«Королева пиратов» обошла изломанный мыс, с вершины которого за океаном смотрела сторожевая башня, и вскоре на берегу показался поселок. Он раскинулся вдоль гавани, а улочки уводили прямиком в джунгли. Там они достигали невысокого вулкана в центре острова, где в потемках пещер пираты хранили награбленное золото.

На приколе в гавани стояла дюжина кораблей, еще столько же в устье реки и недалеко от мыса – суда все до единого вычурные, с цветастыми парусами, неумело изрисованные черепами, костьми, каким-то несуразными лупоглазыми чудищами, как попало выведенным орнаментом и широкими девицами без существенных одежд. У причала пристроилась большая трехмачтовая джонка. Корпус ее покрылся прыщами раковин, будто она тысячу лет провалялась на дне морском. Из-за нее выступала длинным корпусом галера с обломанными веслами, дальше – южная багала, потом высоченная уродливая каракка с плоской кормой, как будто ей хорошенько поддали в зад. На траверзе вдалеке покачивался на волнах почти совсем круглый корабль – это была плавучая крепость, прикрывавшая гавань Караянгаты катапультами. Именно с крепости первыми разглядели приближающееся судно, засвистели приветственно, замахали потасканными банданами.

Оживление перекинулось на берег. Всего минутой спустя на причалах было не протолкнуться от женщин с детьми, от жадных до грабежей купцов и повес, предвкушавших возвращение драгоценных собутыльников. Зеваки собрались поглазеть на необычные находки, а недоверчивые циники – поглумиться над новыми небылицами Цзинфея. Он появился в Караянгате недавно, всего-то несколько месяцев назад, но уже прославился нездоровым везением, безопасной чудаковатостью и тем, что с ним не брезговала плавать кровожадная королева пиратов Менхай.

– Вот он, прекрасные дамы, – сказал Цзинфей прятавшимся в тени парусов Сююрин и Калым, – Караянгата, Остров Пиратов, земля, где, как говорят, собраны вместе все самые подлые мерзавцы нашего мира, что я назвал бы серьезным преувеличением. Ведь не встретишь здесь ни ростовщиков, ни королей с их пухлыми отпрысками, ни фабрикантов, ни спекулянтов, ни жрецов, ни солдат. Представительство негодяев на Караянгате очень, я бы сказал, выборочное. Но, конечно, хвалить нас и правда не за что. Вы видели когда-нибудь человеческое сердце? Оно темное, красных оттенков, со светлыми аортами… Я величайший ученый на свете, дамы, но, вопреки всем научным знаниям, думаю, что сердца жителей Караянгаты – черные угли. Хорошего человека на этом острове не найти, но все живущие здесь злодеи когда-то были хорошими людьми. Беглые рабы, нищие, дезертиры, убийцы и просто обвиненные в убийствах, бежавшие от притеснений крестьяне. Жертвы, убившие в себе доброту. Жертвы, в которых убили всё человеческое, жертвы, ставшие хищниками.

– Вы же не такой, – тихо сказала Калым.

– Я здесь недавно. И пришел сюда не выживать.

Корабль прошел мимо поселка и нырнул в скрытую широкими листьями реку в джунглях, по которой вышел в озеро посреди острова. Вдоль берега и на склоне близкого вулкана в беспорядке понастроены были домики из бамбука, листьев и коры, у причалов болтались небольшие корабли и лодки, в воде бесились дети, а за ними приглядывали рассевшиеся на деревьях обезьяны. Иногда они спускались к домам, чтобы поживиться чем-нибудь сладким, однако такие набеги нередко заканчивались неприятностями – если обезьяна попадала пиратам в плен, ее заставляли помогать женщинам по хозяйству.

Судно подтянули к причалу, и примчавшаяся со всего острова толпа бросилась с воплями и плясками разгружать награбленные за время похода товары.

– А как же рабы? Что с ними будет? – спросила Калым, а сама с изумлением смотрела за тем, как встречали пиратов в деревне.

Кого-то срывали прямо с палубы исстрадавшиеся от тоски жены и дети, других утаскивали куда-то изголодавшиеся собутыльники, третьи лезли целовать всех подряд, где-то позади приплясывали под звуки лютни бездельники и гуляки. Несчастного матроса жена встречала скрученным полотенцем, его приятель ошибся с поцелуями и с воплями удирал от негодующего ревнивца, один вообще промахнулся и шагнул в воду. Такого буйства эмоций ооюты не проявляли ни на свадьбах, ни в бою…

– Пусть сами думают, – пожала плечами Менхай. – Не все вернутся домой. Кто-то останется в Караянгате, кто-то понадеется найти счастье за морями и океанами. Всегда так бывает. Некоторые уходят скитаться в поисках вольных земель, где нет королей и хозяев.

– А моряки?

– Не знаю, пусть с ними возятся на рынке. За матросов ничего не получишь. Хозяева не платят за них выкуп, проще набрать новых – в любом порту толпы бродяг. Да и капитана не всегда можно продать. Купцы выкупают их неохотно, думают, что высшие чины должны выпутываться сами, но все они, как правило, такие же нищие, как и простые моряки. Были бы у них деньги, они не пошли бы в море, сидели бы где-нибудь в тени и заставляли работать других. В любом случае, пусть голова болит у перекупщиков, я этим всем не интересуюсь.

Сююрин помрачнела и отвернулась.

– Что же будет с теми, за кого ничего не дадут? – спросила Калым.

– С кого нечего взять никому и не нужен.

– Как мы, – Калым мельком взглянула на Сююрин, та прислонилась к мачте плечом и смотрела себе под ноги. – Нас никто не ждет. Куда нам идти?

– А кто вас отпустит? – удивилась Менхай. – Еще чего, мечтательница какая!

Калым вздрогнула и пугливо посмотрела на Менхай, а та продолжала:

– Ты думаешь, что после ваших блюд, я опять буду есть помои, которыми кормит нас кок? Как бы не так!

Калым улыбнулась и повернулась к Сююрин. Та была чуть живая.

– Ты чего? – спросила Калым.

– Жарко, – еле выдавила из себя Сююрин.

– На вас просто слишком много одежды, – сказал Цзинфей. – Впрочем, на женщинах ее всегда слишком много.

Менхай выстрелила в него взглядом, и Цзинфей поспешил отшатнуться.

– У меня кожа покраснела, – поразилась Калым. – Руки темные, как у медведя. В Ооюте меня домой не пустят, скажут – чужестранка.

Сююрин опустила голову еще ниже.

– Как всё здесь непохоже, как всё здесь не как в Ооюте, – тихо сказала она. – Всё другое, солнце светит иначе, ветер дует по-другому и даже воздух пахнет не так. Здесь деревья такие яркие, что больно глазам, здесь всюду море и у птиц свои голоса. Но всё это прежнее. И солнце, и ветер, и воздух – те же, что и в Ооюте. И звезды над головой, и луны. И так же, как там, здесь людей продают за деньги, и так же, как там, за улыбками слезы, и так же, как там, ничего не останется после нас всех. И ставшие хищниками жертвы не сделают мир добрее.

– Чтобы построить новый дом, порой нужно для начала снести старый, – сказал Цзинфей.

– Но разве не те же слова могли бы сказать торговцы людьми в Ооюте, в Ланхраасе? Купцы и вельможи, которые возили нас по снегам и рекам, как несчастных каарзымов. Ведь после них мир станет таким же, как и после вас. Мы свободны благодаря вам, но мы свободны ради самих себя. Наша свобода корыстна, как и свобода пиратов на этом острове. Мы живем лишь для себя и когда умрем – никто не скажет, что мы жили. Ведь вы просто играете свободой, делаете что заблагорассудится, повелеваете чужими жизнями, торгуете ими на рынке так же, как и люди в дворцах на другом берегу…

– Люди в дворцах сделали бы всех пленников рабами до конца их дней, – Менхай не слишком дружелюбно улыбнулась и показала пальцем в толпу. – Погляди туда.

На берегу, в тени высоких пальм, собирались пираты и пленные матросы с захваченного корабля, пили гарагу и вино, громко хохотали, распевали песни и выделывали танцы.

– Кое-что от нас останется – робкая мечта в то, что люди созданы не для цепей, и что жизнь человеческая стоит больше всего золота вместе взятого.

Сююрин посмотрела на Менхай большими удивленными глазами и смахнула неожиданную слезу.

Наименее безнадежные члены команды, не успевшие обременить себя семьями, проживали в большом деревянном доме на сваях неподалеку от гавани и называли свое жилище дворцом. С его крыльца можно было в несколько шагов перескочить на палубу корабля. Во дворце было три этажа – каждый последующий чуть уже предыдущего, по традициям Ланхрааса. Выстроен дом был преимущественно из досок и пальмовых листьев. Сююрин и Калым выделили свободную комнатушку в мансарде, подняться к которой можно было и по внутренним лестницам, и по внешним галереям. Комната эта располагалась в женской половине дома, там же, где жила Менхай и ее «истеричная банда» – так прозвали на острове женщин, приплывших с Менхай неизвестно откуда несколько лет назад. Первое время они, более свирепые и обиженные на мир, чем любой из пиратов, избегали мужчин и ходили в море самостоятельно, но без особых успехов. В абордажном бою им нечего было противопоставить огромным, закаленным в боях мужчинам, но и в перестрелках дела не клеились. Лишь когда раздобыли небольшие южные луки, «истеричная банда» пошла в разнос и стала обстреливать со своего корабля всех, кто попадался им в море. Однако для абордажа нужны были мужчины, и постепенно, после долгих споров и слез, Менхай разрешила взойти на борт своего корабля и этим врагам женского племени. Поначалу взяли всего двоих, потом еще одного, и вскоре мужчин стало больше, чем женщин, а с приходом повернутого головой в интересную сторону Цзинфея эта сумасбродная пиратская шайка стала не просто опасной, но и вполне успешной.

В прихожей Сююрин споткнулась о гору книг. Они валялись по всему дворцу – в коридорах, в туалетах и кладовке, в большом зале для культурного отдыха за картами и вином. Все столы засыпаны были свитками с какими-то никому не понятными формулами, а на стенах вкривь и вкось висели гравюры с призовых кораблей. Книги не вмещались в бесчисленные шкафы, которые стояли тут в каждой комнате, даже на кухне, они лежали грудами среди немытой посуды, на кроватях и гамаках, подпирали музыкальные инструменты, игрой на которых баловались пираты. Сююрин взяла случайную книгу с пола. «Что такое звезды и почему они не падают нам в штаны». Автор Номто Цзинфей.

– Как? – удивилась Сююрин. – Атаман?

– Нахлебник, – поправила Менхай.

– Вы читаете на матараджанском?! – воскликнул Цзинфей.

Сююрин запнулась. Хотела было что-то сказать, но остановилась и помрачнела. Вспомнила вечные ночи Хин Сык, вспомнила письма и человека, который брал их дрожащими от волнения руками. И в духоте знойной Караянгаты вздрогнула от холода.

– Я много лет писала слова на этом языке, – сказала после паузы Сююрин. – Древние ооютские руны знают одни шаманы.

– Я ученый и умнейший человек в этом мире, но должен признать, что вы – настоящее чудо! – восхитился Цзинфей. – Пойдем-ка быстренько за мной!

– Эй, а ну!.. – бросила вслед Менхай, но Цзинфей уже схватил Сююрин за руку и потащил по коридорам в библиотеку.

А там всё разгромлено было как после шабаша. Книги кучами валялись на полу, как мусор, вышвырнутый на берег наводнением. Большой стеллаж не выдержал тяжести и изувеченным трупом покоился посреди комнаты.

– Как вы думаете, девушка, – сказал Цзинфей, – если рассматривать проблему чисто гипотетически, возможно ли в принципе навести здесь порядок?

– Здесь была битва? – спросила Сююрин. – Что-то взорвалось?

– Медведь кувыркался, – съязвила Менхай.

– Медведь?!

– Этот, – Менхай кивнула на Цзинфея. – Бросается на книги, как медведь на мясо. Не дочитав одну, накидывается на другую, третью, расшвыривает всё по углам, чтобы поскорее ухватить четвертую. Как свинья на цветочном поле.

– Безобразие какое! Если хотите, я здесь приберу. От бардака у меня болит голова.

Цзинфей взял Сююрин за плечи.

– Девушка, – с тревогой сказал он, – это, наверное, солнечный удар! Позвольте мне вас тщательно осмотреть.

– Отстань уже от нее, ненормальный, – Менхай оттащила Цзинфея от Сююрин за шкирку. – Иди с перекупщиками разберись, пока нас опять не обсчитали.

– Пусть этим занимаются твои прихвостни, – махнул рукой Цзинфей.

– Ты и есть мой прихвостень! Но остальные считают только до пяти.

– Ха! – самодовольно усмехнулся Цзинфей.

– И вообще, разгребай свои грязные завалы сам, – сказала Менхай. – Строишь из себя большого мыслителя, а недавно я нашла в твоей каюте такие картинки, что мне на тебя, пошляка, теперь смотреть противно!

– Что ты делала в моей каюте, женщина?

– Я? – Менхай вдруг смешалась и отвела взгляд. – Ничего не делала.

– Так вот кто стащил мои гравюры шестой династии Ан Цин Каюн Сэи! Куда ты их спрятала?

– Выкинула.

– Несчастное создание, Менхай! Ведь это же антиквариат, – Цзинфей посмотрел на Менхай с загадочной улыбкой. – В Куянме за каждую дали бы по сотне монет!

– По сотне за каждую?!

– А то и по две.

– Надо вспомнить, куда я их всунула…

– Давай угадаю – к себе в стол.

Менхай дико посмотрела на улыбающегося Цзинфея, покраснела, зафыркала.

– Я вижу, в тебе проснулся интерес к старинному искусству, – ехидно сказал Цзинфей. – У меня есть и другие занимательные гравюры, заходи иногда…

Страсти не унимались в Караянгате ни днем, ни ночью. Остров звенел и танцевал без перерыва, пираты проигрывали в карты и кости не только штаны, но целые корабли, жен и мужей, драки завязывались так же часто, как и свадьбы, состояния обретались в один миг – и пропадали в другой. Пиратские пиршества не знали конца и знать его не желали. Из одного кабака пьянки перетекали в другой, третий, шумные компании с потасовками и поцелуями слонялись по улицам, и стоило рассосаться одной такой банде, как на другом конце поселения собиралась новая. Бежавшие на Караянгату от традиций и мещанства художники не жалели красок на дразнящих дам, музыканты сочиняли нехитрые песни самого похабного толка. Шутливые драки перерастали в кровавые потасовки и заканчивались шутливыми драками. Впрочем, тоже не всегда. Когда гулящая толпа срывала с петель мокрое белье какой-нибудь внезапно благочестивой женщины, шутка превращалась в трагедию, битые валялись вдоль улиц. Злые дамы не одобряют шуток.

На Караянгате был свой свод законов, свой совет капитанов, членом которого была, к примеру, Менхай, но не Цзинфей. Впрочем, особенной пользы от этих законов и тем более от заседаний такого совета не было. Пиратские атаманы недалеко ушли в добропорядочности от своих блудливых подопечных. Заседания совета начинались с безумных пьянок, а ссоры приводили то к жесточайшим мордобоям, то к целым пиратским войнам, не слишком, правда, кровавым – экипажи кораблей спутаны были семейными сетями и чаще предпочитали спустить за борт сварливого капитана, чем своего брата, зятя или отца.

Сююрин, привыкшая к зловещей тишине Хин Сык, слушала матерные вопли Караянгаты из дворца «истеричной банды» Менхай и редко выходила наружу. Книги Цзинфея овладели ее мечтами. Взволнованная открытиями, она часами разглядывала изображения сказочных королевств, уродливые портреты красавиц и злодеев прошлого, читала, позабыв обо всем, заметки о дальних странствиях и стихи о вечной любви, с недоумением вертела в руках книги полные таблиц, графиков и устрашающих формул, которые казались ей шаманскими рунами, с дрожью листала анатомические альбомы, медицинские справочники, энциклопедии животных и растений, цветов и одежд народов мира, изучала чужие обычаи и воображала вкусы еды далеких стран. Как много всего было в мире! Сколько жизней надо прожить, чтобы всё повидать? А она еще и не жила-то по-настоящему, всего-то и видела, что холодные степи, черные стены и злые глаза, всего-то и слышала, что завывания ледяного ветра и фырканье голодных каарзымов. А мир огромен и за каждым холмом – чудеса, радости и страдания… Эти книги и эти бесчисленные гравюры стали для Сююрин новыми жизнями, которые она проживала среди цветов востока, среди теплых волн дальних морей, среди пустынь юга и среди ветров колючих скал, где люди не знают, что такое ненависть. Она жила в далеком прошлом, среди царей и цариц, от которых остались лишь имена, и дрожала в ужасе от невообразимых бедствий, которые обрушивались на давным-давно исчезнувшие народы. Она жила тысячью жизней, хоть уже давно не мечтала прожить и одну.

Потом Сююрин наткнулась на письма. Награбленные из захваченных кораблей, они брошены были кучей в углу библиотеки. Письма собирались годами, бессистемно и без особой причины, разными пиратскими шайками. Некоторым было не меньше сотни лет. Сююрин осторожно открывала письма наугад, но не понимала написанного. Она не могла побороть в себе интереса, с робостью глядела на странные закорючки незнакомых букв и оправдывала свое любопытство тем, что письма нужно аккуратно разложить. Но вдруг она наткнулась на письмо из Матараджана. Знакомые буквы и такое знакомое, такое режущее, угнетающее начало – «Дорогая…»

Она вспомнила Джэйгэ, вспомнила его письма, его почерк, вспомнила бумагу, на которой он писал – обрывки почтовых документов. И каждая буква была написана не простыми чернилами, не углем, а любовью. Он любил ее, любил больше жизни, невыносимо для них обоих и безмерно, а ей нужен был не человек, а путеводная звезда, чтобы продолжать жить, и она жила ради этой далекой, недоступной звезды. Какая мрачная это была жизнь – полная любви!

Но что же с ним? Жив ли он? И где?.. Ведь невозможно, не может быть такого, чтобы он теперь отыскал ее. Как далеко, как бесконечно далеко она теперь от серых снегов своей тихой родины! Она и представить себе не могла, что существуют такие далекие земли! Земли, где нет шаманов, нет рабства и хозяев. А все-таки – если Джэйгэ жив, он будет искать. Всю свою жизнь он отдаст за то, чтобы найти ее, перевернет весь Ооют, каждую его снежинку. И никогда не найдет… А если бы и нашел – что тогда? Его любовь, обжигающая, бессмертная, – она влечет и пугает. Эта любовь не человеческая, она божественная, и Сююрин подумала, сможет ли она ответить на эту любовь? Она – свободный человек. Прежняя жизнь кажется изодранной книгой, затерявшейся в развалинах библиотеки. Здесь хорошо, с этими людьми. Что будет, если однажды Джэйгэ внезапно встанет у нее на пороге? Бежать?! Бежать – ведь его глаза… ведь он умрет…

Только ли поэтому?

Пугают не его глаза. Его божественная любовь – страшна. Его любовь – это власть и рабство… Цепи снегов Ооюта, такие далекие, такие манящие. Прежняя жизнь позади, но всё еще тянет из-за спины свои когти.

Может быть, и хорошо, что Джэйгэ больше ее не найти. Для них обоих. Ведь никогда прежде в ее сердце не было столько света, как в эти дни. Никогда прежде не ощущала она себя живым человеком, не зверем, не инструментом, в руках людей, закованных в цепи разума. Даже в родном улусе, где она жила с отцом у зарослей диких яблонь, ее детство омрачено было предчувствием будущих лишений, мучительным ожиданием жизни.

Калым часто приходила посидеть с Сююрин. Всё вокруг волновало Калым, она светилась от восторга и таскала подруге диковинки, найденные в брошенных как попало пиратских сундуках, никому не интересных и всеми забытых. Часто приносила она в библиотеку не какие-то украшения и загадочные наряды, а кинжалы, палаши и сабли. Калым, как и Сююрин, изо всех сил пыталась порваться с прошлым. Она одевалась как другие женщины «истеричной банды», училась махать оружием, хотя мечи ей не слишком давались и какие-то успехи она делала разве что в стрельбе из самострела. Это странное оружие, похожее на полую трубу с расширением на одном конце, разработал сам Цзинфей и, в отличие от язвительных пиратов, называл его «церкеновым газострелом Цзинфея модели вонк». Заброшенное в ствол самострела выбрасывалось обратно, сила выстрела регулировалась рычагами и винтовыми ручками. Вылетающие из дула камни пробивали стены, а небольшие бомбы Цзинфея – борта кораблей. Большие станковые самострелы стояли на корме и носу «Королевы пиратов».

Достижения вдохновляли Калым дышать: впервые в жизни она занималась чем-то интересным ей самой. Насмешливая Менхай обучала ее премудростям мореходства, рассказывала о навигации, о том, как вести корабль по звездам и для чего нужны какие паруса.

Менхай вообще некогда было сидеть сложа руки. Своевольный Цзинфей был готов применить всю изобретательность своего незаурядного ума на уклонение от пиратских обязанностей. Он прятался от Менхай то в библиотеке, то в лаборатории, то в мастерской, уходил от преследования так искусно, что «истеричная банда» в поисках атамана ставила вверх ногами весь остров. До рынка Караянгаты, где Цзинфей должен был договориться о продаже пленников и призов с захваченного работорговца, он так и не добрался. Глубокой ночью его нашли в одном из тайных кабаков в вулканических пещерах, где Цзинфей, в научных целях, смешал коктейлем гарагу, шмоп, ром и какие-то неведомые самогоны и даже испытал получившийся продукт. Днем, едва вспомнив свое имя после вчерашнего экспериментального кутежа, он поспешил спрятаться в лаборатории за потайной стеной из книг, а на следующее утро сбежал через отверстие в туалете для ботанической экспедиции по соседнему острову.

Тем временем корабль разгрузили и готовили к новому походу.

Возбужденная приготовлениями Калым шныряла по дворцу и без конца спотыкалась о длинный хвост Бамбалю. Огромный кот спал без передышки и попадался под ноги в самых неожиданных местах – иногда он валялся поперек коридора, иногда на веранде, на оконных рамах, на книгах, на брошенной кем-то грязной одежде, на кушетке в гостиной и под лестницами, а однажды Калым нашла его у себя под кроватью. Обвешанная жемчугами и цветастыми морскими камнями Тхе Тхе, которую Менхай считала своим первым помощником, командовала ремонтом корабля, вместе с другими днем чинила паруса, чистила борта судна, а вечером брала уроки танцев у бывшего кока. Тот, несмотря на непреходящую хандру и определенное женоненавистничество, оказался бешеным плясуном. От их вечерних танцев грохотал весь дворец. А еще по вечерам с крыши лились песни. Это боцман Бамбалю учился играть на мандолине и изливал в стихах свою любовную тоску. Впрочем, песни часто обрывались кашлем – едкий дым из комнаты Цзинфея, где тот изощрялся в химических опытах, не давал покоя концертирующему на крыше певцу.

Закончив расставлять книги на большом стеллаже, Сююрин с удовлетворением потянулась, покрутилась немного, чтоб размять ленивые мышцы, и пошла во двор, где Калым упражнялась в стрельбе из самострела. В траве, под целью на стене, валились снаряды – твердые комья глины, в воздухе тихонько блуждал сизый дымок с сырым запахом. Калым пыхтела и обливалась потом, но продолжала теребить рычаги и ручки.

– Получается? – спросила Сююрин.

– Уже две дюжины в цель усадила. И ни одной по центру. Еще штук пятьдесят вообще мимо. А ты что? – Калым вытерла со лба пот.

– Давай чай пить.

– Пошли сначала в купальню, там вода греется.

Они обошли дворец и вошли в купальню, где в большом теплом бассейне отмокала довольная жизнью Менхай и еще несколько женщин «истеричной банды». Пар игриво вился вокруг женских фигур, поднимался к потолку и выходил наружу сквозь открытую стену, где был такой же бассейн, но с холодной водой. Сидевшая в углу женщина приподнималась порой и подталкивала дрова в печку.

Сююрин и Калым скромно устроились в стороне от остальных. В тишине музыкально плескалась вода, потрескивал снизу огонь, да на причале гадко сквернословили грузчики. Сююрин совсем размякла, мечтательно улыбнулась и опустилась в воду до самых ноздрей. Купальня казалась отдельным миром, где безвременье и вечный покой, где людей не разделяет ценность навешанных на них тряпок.

Вдруг где-то сверху бухнуло. Стены дворца вздрогнули, а в щели в потолке полезли струйки розового дыма.

– Святые утопленники! – сердито воскликнула Менхай. – У меня от него скоро шпангоут треснет и волосы в носу поседеют! Чтоб ему всю корму перебило, самый нервирующий человек на свете!

– А мне кажется, господин Цзинфей хороший человек, – сказала Калым, но перехватила удивленный взгляд Менхай и смущенно потупилась. – Простите…

– За что? – не поняла Менхай.

– Ну…

– Это же не человек, ты подумай – это хаос! У него мозг больше самой головы, но туда ни в какую не влезает, как нужно вести себя с людьми, как вообще жить! Это дикий зверь какой-то. Его будто из клетки выпустили, а он и поскакал всё громить – то направо, то налево, и всё ему интересно, что из этого погрома получается. Но в общем и целом человек он не такой и плохой, и если кого и зашибет, то всегда найдет тому важный научный повод. Вскрытие, например.

– Но вы с ним…

– У него в голове какой-то бесконечный шторм! Если бы я за ним не смотрела, он бы в дупле потерялся. Если ему не носить еду, он помрет с голоду в своей лаборатории. Или будет книжки читать, пока глаза не вывалятся. Короче говоря, он живет благодаря мне, и раз уж я отдаю свою жизнь на то, чтобы поддерживать гадкий дух в таком беспокойном человеке, то он уж, будь добр, должен быть хорошим человеком, а не акулой какой-нибудь.

Снова бахнуло, задребезжали стены, вода плюхнула Сююрин в лицо.

– Ну, берегись, иду на всех парусах! – вскочила на ноги Менхай. – Сейчас я ему голову три раза вокруг шеи обверну!

– Мне показалось, сейчас грохотало снаружи, – робко проговорила Сююрин.

По всему дому затопотали, закричали пираты, что-то за стенами зашумело, затарахтело, засвистело – и неожиданно дверь в купальню отворилась, и на пороге возник взъерошенный Цзинфей!

– Там на нас… – воскликнул было он и резко замер, увидев представшую перед ним во всем своем обнаженном великолепии обалдевшую Менхай.

Цзинфей отшатнулся и закипел, а Менхай взмахнула руками, открыла было рот, но забыла все слова на свете.

– Прекрасная… компоновка, – неловко похвалил Цзинфей.

– Молись морским демонам! – взорвалась Менхай.

– Стой, Менхай, на нас напали! В порту война!

7

7

Разграбленный пиратами корабль работорговцев исчез в сиянии океана. Шантари нашла в капитанской каюте зонтик и, прикрывшись от солнца, устроилась на юте, откуда лениво поглядывала на непоседливых скелетов и взволнованную Кюимеи. На шаманке была легкая рубашка, штаны до колен и грубая соломенная шляпа. Она никогда в жизни не одевалась так легко, так нескромно, и со стыдом воображала теперь, что всему миру только того и надо, что облизать ее оголенную кожу. Она ходила у борта и с открытым ртом следила за дельфинами вдалеке. Солнце играло в ее волосах, и глаза сумрачной шаманки блестели от восторга.

На носу, подальше от всех, стоял Джэйгэ. Напряженный и неподвижный, он мрачно смотрел куда-то в безбрежные воды. Сзади осторожно подошел Сардан. Музыканту показалось, что Джэйгэ его не заметил, но внезапно тот спросил:

– Скажи мне, музыкант, зачем я живу?

Сардан развел руками:

– Ответ на этот вопрос ищут все мудрецы мира.

– Сколько мыслей известно мудрецам? Что они знают?

– Каждый думает свое. Те, кто не хочет ничего искать, верят, что людей создали боги, а для чего – людям знать не положено. Другие убеждены, что жить надо ради одних удовольствий, и чем ярче жизнь твоя горела в пьяном угаре, тем лучше ты ее прожил. Третьи, те, кто поумнее первых двух, уверены, что причины нет, и мы живем, потому что живем.

– А что скажешь ты?

– Я не мудрец, Джэйгэ, – произнес Сардан. – Я простой музыкант, у нас вообще немного мыслей, как вы говорите. Я один из всех, я – капля в океане. Я живу, потому что родился, и мне нравится жить. Жизнь бывает приятна, жаль, что не слишком часто. Но и в самые черные дни, когда кажется, что уже не остановятся слезы, всё равно хочется жить. Ради доброй улыбки на лице хорошего человека, ради нежного взгляда женских глаз, которые, впрочем, всегда смотрят куда-то мимо меня, потому что я какой-то не очень, – он открыл рот, но не сразу придумал что сказать. – Да ради всего на свете! Ради синего неба с пухлыми облаками, ради сказочных цветов и даже ради насекомых, которые снуют между их лепестками. И ради того, наконец, чтобы не я один наслаждался красотой этого мира, а чтобы увидеть ее мог каждый, и чтобы каждый ощущал эту радость жизни, каким местом она ни была бы к нему повернута.

– Мои глаза видели красоту в этом мире, музыкант, – Джэйгэ посмотрел на пену у борта. – Видели лишь одну красоту, и звали ее Сююрин. Я жил без причины и не искал мыслей. Я блуждал по миру, как пух, и был пуст, как безжизненный камень, пока не увидел Сююрин. Она была мыслью, и в ней я нашел причину. Она улыбалась небесами. Я отдал себя, свои зимы и жизнь ради мечты о том, чтобы прикоснуться к ней. Но разве можно коснуться небес, музыкант? Я мечтал вырасти из камня, стать человеком и подарить Сююрин счастье. Много зим, много бесконечных лет я трудился в этом мире, а Сююрин становилась несчастнее день ото дня. Какие слова я могу сказать о себе? Какие слова мог бы сказать камень? Он просто лежит. А я просто трудился. Ради очага, к которому мог бы привести Сююрин, ради пищи, которой мог бы ее накормить, ради ее улыбки. Лишь небо видит над собой камень, и я отринул всё. И ничего не обрел. Моя жертва не сделала жизнь Сююрин лучше. И у нее не осталось улыбок. Небо почернело навсегда в Ооюте. Ее продавали, как продают шкуры убитых зверей, ее держали в рабстве, как захваченного врага. Я заплатил свою жизнь за нее, но моя жизнь не стоит денег, наверное, ведь я ничего не сумел. Я хотел страдать вместо нее, но она страдала вместе со мной. А теперь – где она? Я всё бегу за ней, а она ускользает от меня, как ветер. И я слышал слова, я знаю мысли, музыкант, – я никогда не настигну ее! Я знаю, что не нужно бежать, что едва увижу ее – я умру. И она не улыбнется ради меня. Для меня у нее есть только слезы. Я никогда не коснусь ее. Она будет и дальше ускользать от меня, как вода в дрожащих руках. Посмотри вокруг, музыкант. Нет больше мира, одна вода кругом. Так зачем я живу до сих пор, музыкант?

– Ты счастлив, Джэйгэ, – сказал Сардан. – Ты умеешь любить. И счастливее вдвойне, потому что кто-то любит тебя. Пусть вода и бежит сквозь пальцы, но прикоснуться к ней стоит жизни.

Джэйгэ взглянул на музыканта, и Сардан подумал, что его глаза стали еще темнее, чем прежде. Они пожирали свет и испускали тьму.

– Я найду ее, музыкант, – сказал Джэйгэ. – Я знаю, чем всё кончится, но всё же найду ее. И мне всё равно, что встанет у меня на пути. Я уничтожу этот океан, я уничтожу весь мир, если он станет на пути к Сююрин.

– И невинных людей?

– Я не вижу земли, музыкант. Мне нужно лишь небо. У меня есть путь.

Джэйгэ медленно и презрительно посмотрел на Сардана, и тот понял, что для Джэйгэ больше нет невинных людей.

– Ты помнишь ее глаза? – спросил музыкант, Джэйгэ не повернулся и не ответил. – Ты помнишь ее улыбку? Песню ее голоса? Я долго думал, Джэйгэ, почему я иду вперед, почему я дрожу от ужаса, когда у меня не выходит помочь страдающим от духов людям. Почему мне так же больно, как им? Мои руки в крови, по самые локти, по самые плечи. Не всем можно помочь… Я пытался смыть эту кровь, пытался извиниться за то, что нельзя простить и за то, что не требует прощения. Меня гнали вперед тени прошлого за спиной, серые тени, окровавленные, они казнили меня за былое и угрозами побуждали искупать грехи, в которых я не всегда был повинен. Так было когда-то, а последнее время я редко вспоминаю об этих тенях и редко смотрю назад, потому что сияющие счастьем глаза не оставляют теням света. Но что гонит тебя, Джэйгэ? Помнишь ли ты глаза Сююрин? Помнишь ли ее голос? Или всё, что ты видишь перед собой – это тучи на небе и воду до горизонта?

Джэйгэ ничего не сказал.

Музыкант отвернулся. Какая-то черная паутина пыталась опутать его душу, сковать его больное сердце. Плескались волны у борта и ветер хлестал паруса.

В угнетающей тишине Сардан не услышал шагов Шантари, но увидел ее тень. Она подошла с зонтиком в руках и стала у фок-мачты.

– Капитан, – сказала она и осеклась, – то есть помощник капитана уже прогрыз мне в голове дырку. Нас относит течением. Нужно плыть дальше, но никто не знает куда.

Сардан посмотрел на демоницу и недоуменно заморгал. Удрученные встречей с разграбленным судном, они так и не решили куда взять курс.

– Надо подумать, – сказал музыкант. – Трюмы пиратов должны быть заполнены рабами и награбленными товарами, да и редко какому кораблю удается уйти невредимым после столкновений и абордажей. Логично допустить, что после захвата приза пираты вернутся в свое логово – пополнить припасы и залатать пробоины. Там же разберутся и с пленниками.

– Они могли поплыть куда угодно, – Шантари неуверенно покачала головой.

– У торговцев были сломаны мачты. Если пираты сбили их носовым тараном, то их корабль может быть сильно поврежден. Нужно еще раз посмотреть на карты.

Сардан поспешил в каюту капитана, Шантари пошла следом, а Джэйгэ остался на палубе. Музыкант сходу дернул дверь за ручку, но та, к его удивлению, не поддалась. Каюта была заперта на ключ.

– Господин музыкант, – погрозила пальцем Шантари, – нельзя вот так без спроса врываться в девичьи покои.

– После того, как вы назвали эту каюту девичьими покоями, я еще сильнее захотел туда ворваться.

Шантари улыбнулась и открыла дверь ключом. Сардан согнулся над картой.

– В отличие от работорговцев, пираты вряд ли пойдут в порты Ланхрааса, Сенегримы или Берениды, – сказал он и ткнул в карту пальцем. – Несколько лет назад я плавал неподалеку, на юге. Мы спускались по Янре Санде, вокруг полуострова Маньин, потом прошли мимо Джакадере и Асинайи. Матросы тогда нехотя правили на север и старались держаться берегов. Они говорили, что на севере много пиратов. Разбойничьи стоянки и порты скрываются среди бесчисленных архипелагов. Флотилии Берениды и Сармарии ежегодно громят их поселения и корабли, но пираты мигом отстраивают новые логова и выходят на промыслы. А пока в мире есть бедные и богатые, у пиратов не будет недостатка в людях.

– И что же? – спросила Шантари. – В океане много островов.

– Вряд ли пираты далеко ушли от своего убежища.

– Если бы они разбойничали только у своих портов, торговцы легко обходили бы их стороной.

– Ни один корабль не может плыть месяцами, не пополняя припасов. Заготовленные продукты портятся, даже пресная вода. Пиратам, конечно, привычнее ром и гарага, но и они не бесконечны, и чтобы заполнить опустевшие бочки, нужно останавливаться не в безлюдных гаванях. Вероятно, у разбойников оборудована цепь стоянок, от которых они могут перемещаться по всему океану, и сейчас они должны были направиться к ближайшей из них. Куянму, думаю, можно исключить – она слишком далеко для поврежденного корабля. Архипелаг Цети Дзао – еще дальше. Смотрите, поставленный Яги кубик показывает, где мы находимся. На северо-востоке от нас несколько островов без названия. Восточнее еще один, или больше – точки на карту наносились очень небрежно. Здесь вообще цепь островов. Их так много, что и не сосчитать. Ниже, на юге, несколько архипелагов. Они далеко, но их я также не стал бы исключать.

– Это тысяча островов! – сказала Шантари.

– Но все они на востоке.

Сардан нашел в ящике стола кусочек угля и прочертил на карте кривую между островами.

– Мы знаем в какую сторону плыть, а с нами глазастый парень, который видит на два дня вперед, – заявил музыкант. – Вероятность наткнуться на пиратское убежище мизерная, но мы могли бы встретить какой-нибудь из их кораблей.

– Вы намерены сразиться с пиратами, господин музыкант?

– Очень бы этого не хотелось, госпожа. Но мы могли бы узнать у них о рабах из Ооюта. Ведь, если смотреть правде в глаза, мы плывем на захваченном корабле и фактически сами являемся пиратами. А я никогда не слышал, чтобы жмантальоны удачи нападали друг на друга.

– Нет, нет, – возбужденно сказала Шантари и даже махнула рукой, – какие же мы пираты! Мы – корабль-призрак!

Скелеты всполошились и бросились ставить паруса. С легкой улыбкой наблюдала Шантари за тем, как суетятся ее слуги на вантах, как травят шкоты, как брасопят реи, как прыгает по шкафуту вопящий Яги. Джэйгэ прошел по бушприту и уселся на утлегаре, Сардан же поспешил убраться с палубы, куда сыпались неловко оброненные кости и черепа, и вспомнил наконец про Ашаяти. В каюте старшего помощника, где он ее оставил, оказалось пусто. Сардан спешно прошел через кубрик, поискал в трюме и нашел Ашаяти на камбузе. Комично похрапывая, она спала на крытых шкурами тюках с вяленым мясом. Мягкое ложе скрадывало качку настолько, что губы Ашаяти растянулись в довольной улыбке.

– Послушайте, вы, – обрушился на Сардана кок, – уберите отсюда это пыхтящее тело! Оно мешает мне взять мясо!

– Ну нет, – запротестовал музыкант. – Нельзя мешать чужому счастью! А иначе вместо спящей красавицы среди мяса будет валяться труп паршивого музыканта.

Когда Сардан вернулся на палубу, в ноги ему рухнул с грот-мачты скелет. Матрос мигом вскочил и полез обратно. Сардан осторожно пробежал по лестнице и остановился возле Кюимеи. Она сидела прямо на планшире, свесив ноги за борт, слушала скрип болтающегося фонаря и с легкой улыбкой наблюдала за переливчатыми скатами, скользившими под водой. Животные колыхали крыльями и мчались вместе с судном, а потом проплыли где-то под килем и, сменив окрас с лазурного на сиреневый, понеслись дальше прежним курсом. Шаманка щурилась и улыбалась солнцу, лучи света нежно скользили по ее белоснежной коже, и Сардану показалось, что волосы Кюимеи стали светлее, чем раньше. Она целыми днями слонялась у борта, сидела на палубе, где купалась в солнечном свете, и была непохожа на себя прежнюю настолько, насколько непохожа мертвая коряга на цветущее дерево. Она часто улыбалась, посмеивалась над глупыми шутками скелетов за спиной, болтала ногами над брызжущей пеной и жадно слушала звуки мира.

Кюимеи обернулась в поисках переметнувшихся на другой борт скатов и невольно прижала к животу завернутый в шкуры посох. Она резко помрачнела. От напряжения губы сложились тонкой полосой. Кюимеи часто думала о том часе, когда закончится плавание. Впервые, за не такую и долгую, но переполненную страданиями жизнь, она ощущала легкость тела и легкость духа. От близости Джэйгэ, музыканта и посоха у нее немного покалывали глаза, но резь эта была такой ничтожной в сравнении с нескончаемыми болями прошлой жизни, что она не обращала на нее внимания. Тело казалось ей невесомым, казалось облаком, счастливым веселым облаком в небе, которое, с приближением к берегам, набиралось влаги и превращалось в тучу. И туче этой предопределено было свалиться обратно на полную страданий землю. Затишье перед неминуемой бурей, эта мимолетная сладкая греза была полна горечи неизбежности. В какой-то миг Кюимеи захотелось даже, чтобы всё закончилось прямо сейчас, чтобы не было никогда этого плавания; ей хотелось забыть, что бывает в мире жизнь без боли. Хотелось оттолкнуть от себя фигуру Устыыра, желания которого были желаниями любого шамана, фигуру, маячившую где-то впереди.

– А если вышвырнуть его прямо в океан? – Сардан кивнул на посох. – Тут же глубина…

Кюимеи вздрогнула и пугливо обернулась, занятая своими мыслями, она не слышала, как он подошел.

– Ваши глаза видели, что случилось от одного юкши, – сказала Кюимеи после некоторой паузы. – Посох отравит океан. Вся жизнь в нем погибнет, всё, что к нему прикоснется. Я не знаю мира, он закрылся передо мной. Раньше я думала, что знаю много мыслей. Я думала, что вижу больше других. Но я ничего не знаю, и мои глаза слепы. Кто знает, что случится? Может быть, у берегов яд будет не так силен. Но разве легче смерть, если она приходит медленно?

– Именно так она потихоньку и плетется за всеми нами. А если посох разбить? Растолочь в труху, сжечь и закопать пепел.

– В Ооюте, на пути в Ургылур, вы должны были видеть спуск в Нижний Мир.

– Издалека.

– Говорят, в давние дали, когда в мире жил один Аархыс, первый ооют, большая луна упала на землю и проделала в ней дыру. Через нее в Средний Мир приходят абааса и другие демоны. Если вы разобьете тангыыр, то вырвавшиеся из него силы сделают дыру в десять и еще десять раз больше той. В Средний Мир поднимутся полчища демонов, – Кюимеи подумала и добавила: – Но говорят еще, что под Нижним Миром есть и другой Мир. Такая большая яма может достать до самого дна, и кто знает, что тогда поднимется на землю… Отец говорил, что силы, дающие тангыыру власть, могут его и погубить, но я не знаю сущности смыслов. Я много думала над этим, но мне не хватает мыслей.

– Мы видели абаасу в Ооюте, – Сардан почесал затылок. – Не хотелось бы гулять с такими по одной улице.

– В Ооюте только абааса может одолеть шамана. А мы трусливые. Мы боимся абааса, прячемся вдали ото всех, чтобы абааса не нашли нас. Люди презирают шаманов. Мы сильнее их, мы живем по три сотни лет, говорим с иэзи и умеем повелевать ими. Мы наполовину айыы. Мы презираем людей не меньше, чем они нас. Но мы смотрим друг на друга по-разному. Люди смотрят снизу, а мы сверху. И мы боимся тех, кто смотрит еще выше нас. Если бы не абааса, шаманы правили бы Ооютом, никому из людей не справиться с нами. Но здесь, вдали от Ооюта, в печени всемогущего океана – здесь всё иначе. Весь мир смотрит на меня сверху вниз и потешается над моей заносчивостью. Ваши глаза видят эти огромные корабли с хитрыми парусами! Видят эти волны, которым нет края! Видят живых скелетов – они восстали из могилы по мановению руки! Ваша подруга, демон, вызывает у меня ужас – у меня, у женщины из могущественного племени шаманов! Она как будто рождена была для того, чтобы повелевать миром!

– Его мужской половиной уж точно.

– Не смейтесь, вы не знаете, как это – выйти из тесной юрты в необъятный мир. Все его силы, невозможные, безграничные, они как будто смеются над нашей шаманской спесивостью, как будто глядят на нас, таких всесильных у себя в Ооюте, треплют нас, как глупых детей, и снисходительно улыбаются. Я устала удивляться. Быть может, и великий шаман Устыыр, частичка сущности в хаыршахе, чувствует собственное ничтожество перед этими силами.

– Вы говорите об океане, Кюимеи, но посмотрите на небо, на солнце. Тысячи лет назад наши предки видели то же солнце, что видим сейчас мы, а через тысячи лет его же увидят наши потомки. От нас не останется ни пыли, ни памяти, а солнце будет таким же, что и сейчас. Звезды светят над Ооютом и надо всем миром. Этот океан ничто в сравнении с ними, даже солнце ничто. И эти могучие силы всегда были с вами, всегда смотрели на вас сверху вниз, но никогда не было в их взгляде презрения. В их улыбке нет доброты, но нет в ней и зла, да и самой улыбки, в общем-то, тоже нет. Но есть жизнь, и они смотрят оттуда на нас, метущихся, ищущих счастья и страдающих, потому что счастье как будто невозможно в этом мире, и просто светят нам. Просто есть они, не ищущие, не страдающие, не нашедшие.

– Остров! – вдруг закричал сидевший на утлегаре Джэйгэ.

– Так рано? – удивился Сардан.

Оказалось, однако, что вовсе не рано. Замеченный Джэйгэ остров стал виден с корабля только к полудню следующего дня. Это была голая остроконечная скала, шипастая и скользкая, не отмеченная на карте. Среди камней ползали огромные ящерицы неясного оливкового цвета. Завидев приближающийся корабль, они заскользили меж мокрых валунов и попрыгали в воду, решили, видно, поглазеть на пришельца вблизи.

Ночью Джэйгэ разглядел еще один остров. Этот едва выступал из воды, а во время прилива исчез совсем.

– Он оттуда вообще не слазит? – спросила Шантари, поглядывая с беспокойством на стоявшего на бушприте Джэйгэ. – Он не ест, ни с кем не разговаривает и как будто даже не шевелится.

– Сила любви, – невесело улыбнулся Сардан. – Вы ведь, госпожа, никого не любите, вам не понять.

– Как же, люблю, – Шантари с улыбкой посмотрела на Сардана, тот покраснел и еле дышал. – Я люблю пирожные.

Двое суток спустя на горизонте показался третий остров. Он весь зарос ярко-красными деревьями, но вытянут был узкой кишкой таким образом, что никуда на нем не спрячешься.

– Глупость какая, – прошептала демоница. – Плывем наугад…

А много дней спустя горизонт потемнел от россыпи островов, протянувшейся на сотни километров с севера на юго-восток. Островов было так много, что издалека они казались материком. Яги направил корабль в широкий пролив между двумя берегами, но пролив вскоре превратился в реку. По краям сужавшегося прохода сначала поднялись высоченные отвесные скалы, откуда поглядывали вниз какие-то парнокопытные с длинными шеями, а потом скалы сменили совершенно непроходимые на вид джунгли. Мягкие цветущие кусты росли прямо в воде и липли к бортам корабля, а в зарослях на берегу носились птицы. Они совсем не похожи были на тех страшилищ, что преследовали путников в Ланхраасе, но Кюимеи, встревоженная дурными предчувствиями, всё равно поспешила спрятаться в каюте.

Река вскоре расширилась настолько, что показалось, будто судно вернулось в океан, но стоило матросам обрадоваться, как снова надвинулись берега. Яги сосредоточенно разглядывал воду – киль корабля временами скрежетал о каменистое дно.

– Что мы здесь найдем? – произнесла Шантари. – Горы и джунгли.

Сардан задумался.

– Джэйгэ, – позвал он, – ищи дым над лесом.

Джэйгэ взобрался до клотика грот-мачты и стал вертеть головой по сторонам.

– Там! – показал он куда-то на восток. – Там! Туда!

Но несмотря на возгласы и нетерпение Джэйгэ, еще целых двое суток корабль пробирался узкими проливами между островами то на север, то на запад. Порой растительность берегов сплеталась непроходимой паутиной над водой, и облепившие бушприт скелеты долго рубили заросли тесаками. Наконец, фрегат обошел узкую цепь голых вулканических островков и вышел в большое море. Далеко впереди, возле гавани у вулкана, шел морской бой.

8

8

С веранды особняка порт было почти не разглядеть. Над лесом шатались мачты, грохотали откуда-то с берега тараны кораблей, в поселке кричали злобно, весело и деловито. Мачты иногда подламывались и падали за деревьями. По тропинкам же мимо домов бежали из гавани люди – с мешками, с телегами, с какими-то потрепанными котомками. Кто что успевал схватить под руки – тот то и спасал. Кто-то – одну сковородку, кто-то дырявый кошель с монетами, а кому-то ничего не надо было, кроме визгливого кота. Все спешили обогнуть вулкан и пробраться на другой конец острова, где в заросшей джунглями гавани были спрятаны на этот случай лодки. Вооруженные матросы, не добравшиеся вовремя до кораблей, отступали к вулкану и спешно баррикадировали входы в пещеры. Никто не ждал, пока с вражеских судов на берег посыплется десант.

Стоявшие на приколе во внутреннем озере корабли в суматохе готовились к бегству, загружались награбленным, ставили паруса. От поселка у гавани, где прямо сейчас шел бой, до озера было несколько километров лесных троп, но нужно было успеть выбраться по реке, пока враги не обнаружили устье. В лихорадке хватали что попало, забывая про самое важное. Один из капитанов в дальнем конце озера тащил на корабль огромную статую какого-то неизвестного ему бога, матросы грузили музыкальные инструменты, серебряные подсвечники, дорогие стулья и наряды, и мало кто задумывался о продовольствии и боеприпасах.

– Собирай банду! – сказал Цзинфей Менхай, выскочившей на веранду с полотенцем у груди. – Прикажи тащить на корабль бумаги и золото! Мужики уже укладывают снаряды.

– Сколько их там?

– Я насчитал двадцать два, но отсюда не видно всех. Нужно выйти из бухты, пока они не прорвались сквозь поселок. Или пока не нашли реку.

– Мы будем бежать? – воскликнула Калым с удивлением и даже некоторым негодованием.

– У врагов больше двух десятков кораблей, женщина! На каждом из них сотне по две пехоты, а у нас на корабле шестнадцать человек команды, плюс вы две. Половина команды, а с вами больше половины, – толстогрудые девки, пользы от которых…

Менхай машинально врезала Цзинфею ногой в бедро.

– А эти? – Калым кивнула на бегущих по лесу.

– Надеются улизнуть на припрятанных баркасах. Караянгату окружают коралловые рифы, подойти на больших военных кораблях можно только с гавани.

– Но на острове сотни пиратов!

– И большинство погибнут, если случится бой. А если удастся бежать, через неделю или две все вернутся на Караянгату.

– Кто-то ведь уже сражается!

– Сдерживают врага, пока семьи не доберутся до баркасов, а потом отступят и спрячутся в пещерах.

Мимо пробежал бывший кок с гитарой, поскользнулся, ойкнул и полетел по ступенькам. Из окон во двор сыпались монеты, драгоценности и дорогие платья, пираты спешно собирали всё в мешки и тащили в трюмы.

Минут десять спустя корабль был готов к отплытию. Едва одетая Менхай стояла на полубаке и наблюдала морское сражение за деревьями. Пираты потихоньку отступали, несколько вражеских кораблей развернулись и двинулись к устью реки.

Позади Менхай грохотали бочки, шлепались тюки в липкие лужи разлитого рома, перекрикивались матросы на реях и шкафуте. Хвостатый боцман в кои то веки рассвирепел, шипел и махал когтями, подгоняя лентяев ставить паруса.

Менхай обернулась.

– Отчаливаем! – скомандовала она.

– Господина атамана еще нет, – сказал боцман, но тут же спохватился. – То есть, проклятого Цзинфея.

– Как нет?! – Менхай стукнула кулаком о планшир. – Где этот сорняк шляется?!

И тотчас из дворца выползла телега, переполненная книгами. На каждой ступеньке крыльца, на каждом ухабе дороги книги сыпались на землю. Цзинфей тащил телегу спереди, а позади ему помогала Сююрин.

– Ах, заберите у меня глаза! – воскликнула Менхай. – Любой нормальный человек вынесет из пылающего дома детей, родителей, брата, сестру, а этот кальмар перевернутый первым делом возьмет книги!..

Телега надрывно скрипела, но всё же взбиралась понемногу по трапу, когда корабль качнуло волной. Трап дрогнул, телега повисла над водой одним колесом. Менхай схватилась за волосы.

– У-у, да откуда же у вас клешни растут?! – закричала она и обернулась машинально туда, где над деревьями пошатывались верхушки мачт кораблей, ползущих к устью реки.

Время было на исходе...

Матросы поспешили помочь Цзинфею и общими усилиями вытащили телегу на палубу. Огромная, она заняла едва ли не половину шкафута. Сююрин, Калым и другие женщины стали переносить книги в трюм, где бы они никому не мешали.

А Цзинфей тем временем взбежал на ют.

– Вперед, головорезы! – заорал он и властно махнул рукой в сторону реки. – Отправим этих мерзавцев в желудки морских демонов!

– Не командуй тут! – влетела на ют Менхай и пихнула Цзинфея в плечо. – Я тебе за эту телегу всё что можно поотрываю!

– Прекрати истерику, женщина! Отчаливаем! – невозмутимо скомандовал Цзинфей.

Матросы сбросили трап в воду и подняли якорь. «Королева пиратов» отошла от пристани и помчалась по озеру среди толкающихся лодок и кораблей.

– Тяните брасы! – закричала Менхай и прыгнула через перила на шкафут. – Разворачивай!

Перегруженная ворованным добром шхуна у берега накренилась и стала быстро заваливаться на правый борт. Мачты врезались в борт «Королевы пиратов», щепки брызнули мимо Цзинфея. Телега на палубе подскочила от удара и просыпала в воду часть драгоценных книг. Боцман вцепился когтями в планшир, а кто-то наверху запутался в парусах. Тхе Тхе, с растрепанными волосами и не слишком одетая после купальни, неистово завертела рулевым колесом.

Менхай взбежала на полубак и топнула ногой от досады.

– Поздно! – сказала она, обернулась и поскакала через всю палубу на ют, к Цзинфею. – Опять всё из-за тебя! Да что ты за человек такой!? Я тебя на тряпки порву, буду твоей шкурой палубу вытирать!

– Кончай свое помешательство, женщина! – самодовольно воскликнул Цзинфей и кое-как увернулся от когтей Менхай. – Вырвемся! Я всё просчитал!

Но не вырвались. Вражеские корабли перекрыли устье реки.

9

9

С грот-мачты Джэйгэ видел, как неторопливо пробиваются военные корабли сквозь пестрый пиратский флот. Большая разбойничья джонка обходила неприятеля вдоль берега и посыпала ближайшие суда стрелами, а с каракки в щиты летели толстые копья со станковых стреломётов. Из последних сил сопротивлялась окруженная врагами плавучая крепость, катапульта смотровой башни на утесе пускала последние камни, а первые солдаты уже высадились в гавани и шныряли по опустевшему поселению на берегу. Пираты рассеивались по сторонам и постепенно отступали.

На палубу фрегата повыскакивали скелеты, даже уставшая от жизни Ашаяти с интересом наблюдала за происходящим с кормы. Видела она, впрочем, немного – Караянгата была слабозаметной полоской на горизонте.

– Что там? – крикнул Сардан, который никак не мог разглядеть далекой битвы.

– Захватчики ворвались в город, – донесся сверху мрачный бесстрастный голос Джэйгэ. – Пираты бегут.

– Всё за нас сделали, – сказала Ашаяти.

– Ты помнишь шварзяков? – неожиданно спросил Сардан.

– Сам такое вспоминай.

– Даже с пиратами поладить проще, чем с военными, тем более у нас такая дефективная команда, и корабль ворованный. Если девушка на острове, вызволить ее теперь куда сложнее.

Шантари нервно вертела в руках зонтик.

– Чуть отверните, – сказала она Яги. – Не подходите к ним близко.

– Один из кораблей пытается прорваться по реке в лесу, – сухо докладывал с мачты Джэйгэ. – Враги перекрыли устье… Пираты дерутся между собой на палубе… Женщина бьет мужчину…

– Ничего себе, – покачала головой Ашаяти, – бывает же такое …

– Эти пираты – варвары, – добавила Шантари.

– Вам бы дуэтом петь, – проворчал Сардан.

– Сейчас столкнутся, – сообщил Джэйгэ. – Будут таранить, – он замолк на мгновение и сразу заорал: – Там Калым! Я вижу Калым!

– Что? Какой калым? Кому? – не понял Сардан.

– Калым на пиратском корабле! – разволновался Джэйгэ. – Калым!

– А Сююрин?

– Если бы он ее увидел, то сказать об этом уже бы не смог, – произнесла Кюимеи.

Шаманка стояла на солнце у швартового кнехта и впервые, наверное, за много дней пути у нее не было посоха – она забыла его в своей каюте.

– Эта Калым может знать, где сейчас Сююрин, – допустила Шантари.

– Сююрин тоже должна быть на корабле! Она всегда с Калым! – Джэйгэ замолчал, а потом воскликнул снова: – Пираты идут прямо на врага! Могусы смерти, они сейчас разобьются!

Караянгата еще была далеко на траверзе фрегата, но теперь Сардан мог разглядеть силуэт мчащегося по реке корабля хотя бы в подзорную трубу. Паруса и реи мягко распихивали легкую листву. Корабль полным ходом шел на таран загородивших устье реки военных галер, вовсю плюющихся стрелами.

Джэйгэ побледнел, и даже скелеты ахнули от удивления – случилось странное.

Грот-мачта пиратского судна раскололась на две части, и части эти легли в разные стороны, перпендикулярно бортам судна, в форме креста. Шкоты упавших парусов резко натянулись до самой кормы, втянулись ванты. Лежащие веслами мачты немного приподнялись и опустились снова, как крылья огромной птицы, – и пиратский корабль плавно, как лебедь, поднялся в воздух над преградившими устье реки вражескими судами! Лучники внизу обалдело таращились на пролетающий над их головами киль. Море обрушилось на галеры дождем, поднялись волны.

– Я не знала, что корабли еще и летают! – воскликнула Кюимеи.

– Никто не знал, – проговорил Сардан.

Шантари открыла рот, зонтик скользнул в пальцах и лег ей на голову.

А тем временем с летящего корабля вывалилась бочка и грохнулась на палубу ближайшей галеры. Разбившись, она высвободила таившийся внутри осиный рой! С воплями и проклятиями, под хохот пиратов, солдаты посыпались в воду. А летающий корабль взмахнул крыльями парусов и взмыл еще выше, повернул широкой дугой вокруг гавани и помчался, как дракон, к облакам. Внизу, чуть выше киля, из необычного темного обода, окружавшего корпус корабля, исходило похожее на брызги лазурное сияние и светилось на солнце миллионом алмазов. Казалось, что корабль не летит, а парит на сверкающем облаке.

– За ним! – заорал возбужденный происходящим Джэйгэ. – Поворачивайте за ним!

Он до сих пор видел удивленное лицо Калым на палубе пиратского корабля. Той самой Калым, что часто встречала его в Хин Сык и порой передавала Сююрин его письма. Калым, которая была с Сююрин все эти мучительные годы!

– Яги, давайте за тем кораблем, – сказала Шантари и снова стала крутить в пальцах зонт.

Демоница заулыбалась и в волнении прошлась по юту туда-сюда.

– Прямо в облака? – проворчал Яги. – Давайте сразу на луну!

– Будешь тарахтеть, я тебя и на луну заброшу, – задумчиво протянула демоница.

Занятые погоней за отступающими пиратами, военные корабли остались по левому борту и вскоре совсем пропали из вида, разве что дым над поселком и вершина вулкана еще какое-то время виднелись на горизонте.

Джэйгэ уцепился за верхушку фок-мачты одними ногами, снял с плеча лук и, изо всех сил натянув тетиву, выстрелил. Стрела исчезла в небесной синеве и сильно не дотянула до летающего корабля.

– О, он хочет убить корабль из лука? – удивилась Шантари.

Джэйгэ зарычал и стал пускать одну стрелу за другой. Они падали в океан, но одной всё же удалось достичь цели. Стрела вонзилась в киль у кормы, повисела мгновение и сорвалась вниз. Джэйгэ захрипел и с такой ненавистью вытаращился на улетающий к облакам корабль, будто хотел сшибить его на землю взглядом. На опущенных крыльями мачтах трепыхались паруса, а временами еще различимы были изумленные лица перегибавшихся через борта людей. Джэйгэ сдвинул брови, черный дым из его глаз поднимался тяжелыми струями.

– Еле ползет, – усмехнулся Яги у руля. – В воздухе он медленнее нас.

– Медленнее, но выше, – парировала Шантари. – Как до него дотянуться? Лестницу поставить?

– Должен же он когда-то сесть. Вы, живые, любите перекусить.

– Он может улететь на сушу и сесть где-нибудь в горах, – сказал Сардан.

Джэйгэ резко соскользнул с мачты и юркнул в трюм, загрохотал там, потом выбежал обратно на палубу, остановился, подумал и заскочил на камбуз. Что-то зазвенело там, стукнуло. Джэйгэ вернулся на шкафут с горящей стрелой и полез обратно на мачту. Из камбуза выпрыгнул кок.

– Ах ты вонючий мешок с кишками! – завопил он. – Всё масло мне стрелами перетыкал!

– Теперь и масло пало жертвой нашего бешеного Джэйгэ, – прокомментировала Шантари.

Джэйгэ добрался до клотика, вцепился в мачту ногами, прицелился и так сильно натянул тетиву, что порезал себе пальцы. Тетива и плечи лука жалобно скрипели, а Джэйгэ висел на мачте совершенно неподвижно и целился – долго и добросовестно.

– Уснул, – предположил Яги, и в тот же миг стрела сорвалась.

Она метнулась в небо и попала в борт летучего корабля ровно в том месте, откуда исходило лазурное сияние. Стрела исчезла в темном ободе.

И через мгновение корабль вспыхнул!

У опоясывавшего его борт обода показались черные языки пламени, а лазурные брызги искрами посыпались вниз, в океан.

– С ума сойти! – сказала Ашаяти. – Этот психопат сбил из лука корабль!

– Хоть до солнца не достал, – вздохнул Сардан.

И вдруг грохнуло. Фрегат Шантари наткнулся форштевнем на какую-то преграду в океане и захрустел, затрясся от ужаса. Джэйгэ не удержался, сорвался с клотика и запутался в такелаже. Лук выскользнул из рук и свалился куда-то на палубу, где всё перемешалось: разлетелись бочки, засвистели канаты, застучали кости матросов, с ростров съехали плохо закрепленные запасные стеньги и реи, перевернулась шлюпка. По палубе потекло вино, покатились мечи, черепа, курительные трубки и зонт, из камбуза вытекло жаркое. Кто-то в глубинах трюма вспомнил старинную ругань своей молодости. Сардан перекувыркнулся через нактоуз и уткнулся в грудь Шантари, та взвизгнула и истерично полоснула музыканта когтями. Ашаяти вышвырнуло с юта на шкафут, и, падая, она снесла плечом череп одного из матросов. Корабль охнул и застрял.

10

10

– Мы летим! – в восторге кричала Калым. – Летим! По воздуху! Как птицы!

Она пробежала от кормы до носа, остановилась на полубаке и посмотрела на надутое облако над головой – вот-вот и его пронзят верхушки мачт, а потом глянула вниз, на сияющий океан с крошечными островками и белыми парусами кораблей. А недалеко стайкой порхали птицы с длинными шеями и цветастыми хохолками и очумело поглядывали на летучий корабль.

Менхай, скрестив руки на груди, сосредоточенно наблюдала за тем, как таскают матросы тюки, бочки, как разбирают телегу с книгами. Боцман, умудрившийся уже где-то надраться, разлегся на юте и грел пузо солнечными лучами.

– Знаешь, родной ты мой, – сказала Менхай расхаживающему рядом Цзинфею, – бывают в жизни минуты, когда мне не хочется тебя придушить.

– Тело ученого – гранит! – ответил Цзинфей и проверил рычаги у руля.

Корабль вздрогнул и стал понемногу раскачиваться из стороны в сторону, как если бы плыл по волнам. Цзинфей насторожился, прислушался и, почесывая подбородок, выглянул за борт. Откуда-то снизу поднималась поперек корпуса судна пока еще робкая струйка дыма. Цзинфей нахмурился, влез на планшир и пополз по мачте, которая ходила крылом то вверх, то вниз. Менхай с подозрением наблюдала за его похождениями.

Цзинфей добрался до стеньги и, вцепившись когтями в половинку морсовой площадки, заглянул вниз. Из двигательного обода, откуда выбрасывались газы, рвался клубами дым – и с каждым мгновением его становилось всё больше. Изнутри обода лезли языки пламени, полизывали хищно борта судна.

– Острова внизу такие маленькие! И сколько их там – не сосчитать! – не переставала восторгаться Калым. Она перешла с полубака на шкафут. – Мы летим, смотри, Сююрин, летим с облаками!

Сююрин как раз вышла из трюма за новыми книгами, остановилась и с улыбкой посмотрела на скользящих рядом с кораблем птиц.

– Если выражаться конкретнее, – сказал Цзинфей, спешно вернувшийся на палубу, – мы падаем!

Менхай вздохнула, тяжело и медленно, как будто ждала этих слов Цзинфея, покачала головой.

– Благословенные минуты моей доброты и правда скоротечны, – устало сказала она. – Что на этот раз случилось?

– Мы почему-то загорелись, – Цзинфей почесал висок.

– Всё что ты делаешь почему-то загорается.

– Ничего удивительного. Если что-то поджечь – оно загорается.

– И кто же поджег летящий корабль? Птицы?

– Твоя ирония неуместна, женщина. В Матараджане я видел птицу, которая поджигала целые города.

– А я никогда не видела, чтобы сделанное тобой работало как надо.

– Средство от поноса тебе помогло.

Глаза Менхай округлились, открылся рот, но от возмущения позабылись слова.

– Я тебя сейчас до смерти убью, – сказала Менхай дрогнувшим голосом. – Потом утоплю в океане и снова убью.

– Поторопись тогда, пока мы не убились о рифы, – Цзинфей неловко улыбнулся.

Менхай прорычала что-то в ответ и побежала на корму. Корабль падал на скалистый остров.

11

11

– Что ты там рыскаешь, дохлятина костлявая! Всю палубу объелозил, сюда ползи!

Ашаяти мотнула головой, в сердцах расшвыряла придавившие ее канаты и села. Когда корабль тряхнуло, ее кувыркнуло через перила, и теперь она пыталась сообразить где находится – и в какой позе. Ноги почему-то оказались выше головы. Рядом валялся череп кого-то из матросов, а неподалеку, в ногах Ашаяти, – тело, шарившее руками по палубе в поисках головы. Впрочем, кто его знает, чья это была голова. Скелеты все на одно лицо.

– Правее, – раздраженно командовал череп. – С другой стороны правее, слабоумный. Глухой? Где твои уши?..

Череп осекся и задумался над сказанным. Ашаяти ничего не сказала, взяла череп и передала в руки взволнованного тела.

– Благодарю покорнейше, – произнес матрос, прикручивая на место голову. – Ты, я вижу, тоже немного хороша. У меня свой трюм под палубой, развлечемся там?

– Я тебя сейчас по костям разберу, – сообщила Ашаяти, – будешь ходить и собирать их по кораблю, неплохое ведь развлечение?

Из-под завалов кое-как выполз Сардан. Вся одежда его была порезана на лоскуты, тело украшал орнамент царапин и синяков.

– Ничего себе, – равнодушно удивилась Ашаяти, – а ты как будто всю ночь на балу отплясывал.

Рядом с музыкантом откинулась крышка разломанной бочки и оттуда вывалилась растрепанная Шантари.

– Почти угадала, – кивнула Ашаяти, умевшая делать правильные выводы.

– О, простите пожалуйста, господин музыкант, – легкомысленно попросила не слишком раскаивающаяся Шантари, – вы же знаете, я не специально.

– Мне подчас кажется, госпожа, что вы получаете от этого удовольствие, – обиделся Сардан.

– А вы разве нет?

Музыкант состроил кислую мину. Команда потихоньку приходила в себя, матросы собирали кости, а Джэйгэ уже ходил по бушприту и смотрел в воду. Оказалось, что корабль напоролся форштевнем на выступающие прямо из океана колонны, и в прозрачной воде виден был целый город внизу.

Впереди, среди тихих волн, торчал остроконечный шпиль на затопленном здании, а меньшие дома вокруг были залиты водой выше крыш. Внизу виднелись остатки дороги, окруженная разломанными статуями площадь и множество одноэтажных домиков. Всё затянуто было густым слоем темного ила.

Колонны, о которые ударился корабль, стояли на холме и потому немного выступали над поверхностью океана. Когда-то, в далекие времена, они подпирали крышу храма никому теперь не нужных богов. На том же холме волны плескались у остатков аркад на капителях, на руинах сидели птицы и с интересом поглядывали на неподвижный фрегат.

– Странные люди, – удивилась Шантари, разглядывая подводный город, – нашли место, где дома строить.

– Наверное, когда-то здесь был остров, – предположил Сардан. – Кстати, мне кажется, я видел такую архитектуру в Матараджане, старинные руины в горах. Удивительно, ведь ханасам так далеко…

По дороге внизу пронеслась стайка рыб и юркнула в дом.

– Вы знаете, что случилось с обедом? – спросил кок.

Он вышел из камбуза весь в жире, масле и муке.

– Теперь знаем, – расстроилась Шантари.

– Хорошо воткнулись, – сообщил Яги. – Не выберемся.

Джэйгэ с беспомощной злобой провожал взглядом снижавшийся летучий корабль, смотрел на рвущиеся из-под корпуса языки черного пламени, на клубы дыма, заволакивающие мачты. Сардан видел этот полный отчаяния и ненависти взгляд.

– Падает, – сказал музыкант.

Джэйгэ соскочил с бушприта, мрачно глянул на фок-мачту, затем подошел к левому борту и перегнулся через планшир.

– Почему мы не плывем?! – процедил Джэйгэ. – Что мы стоим?!

– Нужно нырнуть и посмотреть, как глубоко мы зацепились, – терпеливо ответил Яги. – Вот вы, безумный живой человек, умеете плавать?

– Ооюты не плавают! – отрезал Джэйгэ.

– Вот значит и не поднимайте голос на капитана. А кто плавает? – Яги оглянулся.

– Ты у нас моряк, – сказала Шантари. – Уж кому как не тебе рассекать черепушкой волны.

– Госпожа самозваная капитанша, посмотрите на эти руки! – Яги выпятил перед Шантари костлявые пальцы. – Посмотрите на эти ноги!

– Фу…

– Подумайте, пожалуйста, головой, если она, конечно, у вас это умеет, и скажите – могут ли такие руки и такие ноги плавать?

– Прекрати стенания, Яги, если постараешься – всё получится.

– Госпожа капитанша, думайте, пожалуйста, результативнее! У нас на корабле команда скелетов, которые не могут плавать в силу физических особенностей, у нас два ооюта, которые не умеют плавать в силу своего неумения, и еще одна садистка, которая тошнит, – он кивнул на Ашаяти. – Таких бросать в воду можно только чтобы утопить. Кто же еще? А еще двое – тощий живой музыкант и… подумайте усерднее… – и вы! Кому же лезть в воду, спросите вы меня?

– Какой вы стали грубый, родной мой, – покачала головой Шантари. – Наверное, вам мешает нижняя челюсть.

– Если вы заберете себе мою нижнюю челюсть, мои умозаключения не перестанут быть верными!

– Но я же вся вымокну! – нашла аргумент Шантари.

– Ох, – облизнулся Сардан.

Демоница укоризненно посмотрела на музыканта, вздохнула, окинула взглядом океан и ушла в капитанскую каюту. Она вернулась несколько минут спустя в легком купальном костюме оранжевого цвета с красными цветами. Сардан заморгал быстро-быстро, открыл рот и уставился на голые ноги демоницы. Спина тоже была более-менее открытой.

– Ничего себе, трусы до плеч? – удивилась Ашаяти.

– Эх, дорогая моя, – сказала Шантари, – как много открытий предстоит тебе в жизни. Это называется купальный костюм.

– Как ты сказала? – прищурилась Ашаяти. – Бордельный костюм?

Шантари издала какой-то осуждающий возглас, прошла мимо ослепленного музыканта и прыгнула в воду.

– Слюни подбери, – Ашаяти презрительно посмотрела на Сардана. – Прыгай за ней.

Сардан вздрогнул и пришел в себя.

– У меня нет бордельного костюма, – он развел руками.

– У всех есть.

– Что? Ах, в таком смысле… А если меня схватит какое-нибудь чудище? Там, под водой, их, говорят, не сосчитать…

– Зачем ты чудищу?

– Сожрать.

– Никто такую гадость есть не станет.

Сардан посмотрел на Ашаяти и открыл было рот, чтобы что-то ответить, но передумал.

– Ну давай-давай, – поторопила девушка, – скажи уже что-нибудь оскорбительное и прыгай в воду.

– Ничего не скажу, пусть тебя совесть мучает, – насупился музыкант и полез за борт.

Целый час он вместе с Шантари бултыхался вокруг корабля, осматривал остановившие судно колонны. Ракушки на днище зацепились за капители, и сдвинуть корабль не получалось ни вперед, ни назад. Шантари попробовала было переломить сами колонны, но даже ей не хватило для этого силы, лишь расцарапала когтями камни. Сардан без особой надежды полез сдирать с корпуса корабля самые большие наросты, порезал себе пальцы и перепугался, как бы морские чудища не учуяли запах крови. Вокруг кружили стайки маленьких рыбешек, волновались длинные водоросли. Подводный город был покинут столетия назад, тина поглотила дома в низине, а камни были гладкими, будто на них выплеснули масло.

Шантари выбралась на палубу первой и пожала плечами.

– Остается надеяться на прилив, – сказал Яги.

– И когда он будет? – сквозь зубы спросил Джэйгэ.

– Когда-нибудь, – ответил скелет.

12

12

Что-то хлопнуло внутри корабля, и дым повалил столбом. Менхай закашлялась и помчалась с полубака к штурвалу. Корабль падал на скалы, прямо на острые пики острова далеко внизу. Менхай завертела штурвал, но в воздухе в нем было мало смысла. Команда с Цзинфеем во главе переставляла паруса фока и бизани, те трепыхались и сопротивлялись из последних сил. Корабль накренился и стал потихоньку отворачивать от скал. Шипящий боцман заскользил по палубе вместе с канатами, книгами и какими-то кувшинами.

И когда подумалось, что всё обойдется – в трюме громыхнуло по-настоящему! Корабль дернулся и, склонив нос, полетел вниз. Выскользнувший из рук канат отбросил Цзинфея к борту. Судно повернуло боком и с оглушительным грохотом рухнуло на пляж. Бизань, фок и свесившийся направо один из гротов подломились в районе марсовых площадок, отвалились стеньги. Сююрин и Калым, прятавшихся в трюме, разбросало по стенам, Менхай не удержалась на юте, закувыркалась в воздухе и шлепнулась в уцелевший парусиновый гамак левой грот-мачты. Боцман Бамбалю завизжал и вцепился в палубу когтями, а мимо него колесом прокатился Цзинфей, скользнул в трюм, закатился в гальюн – и тотчас позади захлопнулась дверь!

Менхай перевернулась в парусиновом ложе и не с первого раза встала на трясущейся ткани, расправила спутавшиеся волосы и, тяжело дыша, пересчитала рассыпавшихся по палубе людей. Из трюма, держась за ушибленный нос, вывалился Цзинфей, споткнулся о какого-то матроса.

– Вот видно кто корабль строил! – выпалила Менхай со своего места на парусе и развела руки. – Чуть что – сразу на куски!

– Ты миллион раз говорила, что сама его строила! – огрызнулся Цзинфей.

– Да я в такую дрянь и гвоздь вбить постеснялась бы! И вообще, надоел, я тебя сейчас еще и убью, наверное!

Она сделала было шаг, но парус прорвался, и Менхай свалилась на пляжный песок.

– Ты убилась? – поинтересовался Цзинфей.

– Более-менее, – послышался снизу сдавленный голос.

Цзинфей закряхтел и быстро спустился следом за Менхай. Раскинув руки, она лежала на песке, тяжело дышала и устало разглядывала продырявленный парус над головой.

За широкой полосой каменистого пляжа рос густой тиковый лес, а где-то в глубине вздымались до облаков острые скалы. Хорошо еще, что удалось отвернуть на берег.

Цзинфей отпихнул ногой большую ракушку.

– Ну и куда нас занесло? – спросила Менхай.

Она лежала на спине и не обнаруживала в себе желания встать на ноги.

– На остров, – сказал Цзинфей и поправил треснувшие очки.

– Да что ты говоришь, кто бы мог подумать…

– Островов одного только Бейцейского хребта насчитывается не менее шестисот. Точное количество до сих пор не установлено потому, что с приливами некоторые острова уходят под воду и не всегда поднимаются обратно. А есть еще Канцигарский хребет, Южно-Алийский, Северный Акаджимеро-Такиджагирукинусский, изящное название которому дал твой покорный слуга я! И я опускаю сейчас бесчисленные архипелаги востока, раздробленные, порой, на тысячи островов! При этом известно лишь одиннадцать цивилизованных поселений Бейцейского хребта, но это число следует умножить на три, потому что на некоторых островах скрываются беглые рабы и разбойники. Кое-где живут аборигены, но лишь с некоторыми удалось найти общий язык. Дикари считают любознательных исследователей большим лакомством. Если говорить о фауне, то на островах Кайгайского архипелага моими предшественниками найдено несколько новых видов ядовитых змей, особенно интересен «кагус брутус». Некоторые особи этого вида достигают тридцати метров в длину и могут проглотить и пытливого путешественника, и половину его корабля. И я не говорю о многочисленных ядовитых пауках, скорпионах и разного рада вшах, которые в этих лесах весьма распространены. Потому неудивительно, что земли эти не слишком исследованы, почти не заселены, и я несколько затрудняюсь точно определить наше нынешнее положение.

– Всё сказал? – Менхай склонила голову набок.

– Ха, об этом я могу говорить…

– Да мы в трех часах от Караянгаты, полоумный, какие еще хребты?

– В трех часах от Караянгаты шестнадцать островов, которые никто не взял на себя смелости исследовать и как следует изучить!

– А Эрде? А Накангата, куда сейчас плывут пиратские лодки? Ни одного!

– Вместе с Эрде и Накангатой вокруг Караянгаты восемнадцать островов, надменная ты женщина. И почему ты не вспомнила Пустынный Кос?

– Потому что он никому не нужен. Отстань от меня… У меня, по-моему, и так башка треснула, а от твоей болтовни теперь еще и мозги наружу вытекут. Думай сам. Что теперь делать? У меня голова больше не работает, – Менхай положила ладони на лоб и закрыла глаза.

– Она никогда… Ох… Спустим баркас и доберемся до какого-нибудь поселения.

– В какой стороне Накангата?

– В Накангату нельзя, в проливах сейчас враги.

– Эрде еще дальше…

– Да. Нужно плыть на юг. Чанхи довольно далеко, но там можно купить корабль, – Цзинфей оглянулся и посмотрел на солнце.

– Работай.

– Кстати, этот остров называется Сантарагахама Икзебудерун.

– Что? С каких пор?

– С этих самых.

– И на каком это языке? Что это значит?

– Ничего. Звучит хорошо.

– Иди уже.

– Благодарю за позволение.

Впрочем, позволением Цзинфей пренебрег. Пока пираты спешно стаскивали на воду баркас и разгребали завалы в поисках припасов, которые могут пригодиться в пути, Цзинфей спустился в трюм, прошел по узкому коридорчику и протиснулся мимо небольшой металлической двери. Он оказался в комнате с бесчисленными колбами, трубами, насосами и шестернями. Из баков на пол текло что-то вязкое, а оббитые металлом стены кое-где потемнели от гари, но удержали огонь от распространения по всему кораблю. В центре помещения, опутанный трубами, помещался большой механизм – с рычагами, колбами и ретортами, в которых еще клубились какие-то газы, бултыхались кислоты. Комната и таинственный агрегат, благодаря которому корабль мог держаться в воздухе, были сильно опалены пожаром. Под потолком еще рассеивались последние клубы дыма, где-то внизу трещали провода. Воздух проникал в широкую щель обода. Цзинфей прошел вдоль стены к закрепленным жгутами механическим цилиндрам. Один из жгутов был разорван, а внутри аппарата Цзинфей отыскал сломанную стрелу.

– Лишь бы сломать что-нибудь, – расстроился Цзинфей и вернулся на палубу.

Пираты торопились успеть дотемна. Баркас так нагрузили тюками, что некуда было влезть людям. Цзинфей кивнул, довольный работой своих подопечных.

– Молодцы! – похвалил он. – Раз нет головы, нужно работать руками!

– Не отлынивай, – подошла к Цзинфею Менхай. – У тебя такая голова, что лучше бы не было.

– По крайней мере не пустая, как у кое-кого, – парировал Цзинфей.

– Моя голова – прекрасный алмаз!

– Алмаз – непрошибаемый камень.

– Поговори мне, – миролюбиво предостерегла Менхай и помогла закрепить канат вокруг тюков. Матросы принялись устанавливать на баркасе мачту. – Через полчаса отчаливаем.

– Погоди, а где же книги? – спохватился Цзинфей. – Куда книги сунули? Почему не вижу?

– Этого еще не хватало, – возмутилась одна из женщин. – Людей пихать некуда.

– Зато для золота места нашлось!

– Само собой.

– Эх вы, обиженные разумом несчастные существа! – воскликнул Цзинфей. – Что вам это золото, если вы не знаете его ценности?! Что вам драгоценности в мире, который вы не понимаете?! В жизни, которая вы не знаете для чего вам дана! Несчастные мартышки, собирающие цветастые камешки на песке…

– Лезь уже в лодку, достал со своей болтовней, – прервала речь Цзинфея Менхай.

– И шагу не ступлю без своих книги! – он даже топнул. – Тут и буду стоять!

– Ну и стой.

Цзинфей взглянул на Менхай и ухмыльнулся победоносно. Та в ответ только плечами пожала.

– Уйдем без тебя, – сказала она.

– Куда вы уйдете? Для чего и с какой целью? Куда принесут вас, обделенных умом, ваши многострадальные ноги?

– Туда, где сытно.

– Не переедайте тогда, нападет понос – без моих растворов не справитесь!

– Да, при поносе ты хорош, – согласилась Менхай.

Цзинфей сердито посмотрел ей в глаза, Менхай не менее сердито сдвинула брови. Пираты вокруг напряглись. Один боцман спал.

– Руки в ноги – и в лодку! – разозлилась наконец Менхай.

– Стою на своем! – Цзинфей яростно поправил очки.

– Сейчас в ухо дам!

Несколько матросов украдкой двинулись к спорщикам, разнимать затевающуюся драку.

Менхай сопела, дырявила Цзинфея взглядом и видела в запотевших очках свое отражение. Ветер трепал одежды.

– Да и псы морские с тобой! – вдруг махнула рукой Менхай. – Оставайся где хочешь! Пусть тебя хоть крокодилы съедят! Потом вернемся и похороним твой скелет!

Цзинфей вжал голову в плечи и невольно обернулся. На губах Менхай нарисовалась победоносная усмешка – ее слова попали в больное место.

– Может, их тут и нету, – проговорил неуверенно Цзинфей.

– А может – с костьми сожрут. Хотя преследовавшие нас корабли наверняка доберутся до острова раньше, чем крокодилы тебя переварят, – сказала Менхай. – Хорошо еще, что мачты попадали, не придется снимать тебя с реи.

Цзинфей задрожал. На самом деле на огрызке бизани болтался бегин-рей с зацепившимися на нем рваными парусами.

– Я тоже останусь, – сказала Калым.

Менхай приобернулась и скосила на Калым один глаз.

– Калым!? – перепугалась Сююрин.

– Чтобы атаман не умер от голода, – смущенно проговорила Калым и уставилась в пол.

Кто-то в толпе матросов многозначительно фыркнул. Подозрительная Менхай посмотрела на пиратов и махнула рукой.

– Пользуетесь, что у меня голова болит! – пожаловалась она. – Думайте сами, если найдете чем. С этим крабом носатым ничего не случится, он в раковине. Его на плаху брось – топор сломается. А остальные – как хотите. Оставлю с вами еще двух матросов, на всякий случай. Еда в трюмах есть. Когда-нибудь вернемся за вами. Если что – на палубе шлюпка.

Менхай насупилась.

– Бумажки ему дороже людей, – проворчала она. – Такого и могилой не вылечишь…

Цзинфей улыбнулся.

– Дай я тебя обниму, – сказал он.

Менхай неуклюже почесала бровь и стрельнула глазами в толпу.

– Ну, обнимай, – разрешила она, – что ж теперь…

13

13

Вместе с Цзинфеем и Калым, Менхай, как и обещала, оставила на острове еще двоих – огромного молчаливого матроса по прозвищу Бугор, который занял бы половину и без него переполненного баркаса, и женщину по имени Тухчин. Она присоединилась к банде Менхай одной из первых и ни разу с тех пор ни в чем не возразила своей атаманше. Тухчин выросла в семье степных кочевников. Когда один из самозваных князьков устроил братоубийственную войну и силой потащил в свою армию всех подряд – и женщин, и детей, – Тухчин бежала и после долгих странствий, голода и рабства, встретила Менхай. К тому времени она научилась ломать мачты голыми руками.

Когда баркас с пиратами скрылся за горизонтом, четверо оставшихся пошли осмотреть угрюмый лес у берега. Цзинфей взял у Бугра копье и, став на опушке, долго ковырялся в кустах, пока наконец не нашел там маленьких паучков с длинными фиолетовыми лапками.

– Ага! – воскликнул Цзинфей. – Полюбуйтесь-ка, «аранея переперепетус», или иначе его называют «паук-лентяй»! Ядовитый, но не смертельно. Укус этого красавца приводит к тяжелому параличу. Но не спешите радоваться! Переперепетусы ленивые в природе редко обитают обособлено, а как правило – в симбиозе с «крокодилияно бумбус», серыми крокодилами, на спинах которых пауки шьют свои паутины. Эти замечательные пресмыкающиеся вовсе не против подобного соседства и находят вполне перевариваемой обездвиженную пауками жертву.

Они пошли вдоль опушки и вскоре оказались у реки, стекавшей в море откуда-то со скал. В неглубокой воде серебрились затянутые паутиной крокодилы и недоверчиво поглядывали на пришельцев.

– О, вот и они, – обрадовался Цзинфей.

– Может, лучше подождать на корабле? – неуверенно спросила Калым.

– Нет, останки корабля видно с моря. Если нас преследовали, в чем не приходится сомневаться, то на корабле мы будем в большей опасности, чем в лесу. Отыщем укрытие в глубине острова и переждем, пока не уйдут враги. В любом случае, Менхай вернется не раньше, чем через неделю, а скорее – две. Ей ведь еще нужно купить новый корабль.

– А если они не вернутся?

– Куда они денутся? – махнул рукой Цзинфей. – Чтоб эта женщина, да не вернулась…

– Она вас очень любит, – голос Калым дрогнул.

– Что? Она – меня? – Цзинфей даже обернулся от удивления. – Ты что, конечно любит… правда не очень и скорее ненавидит. Терпеть меня не может! Так и ждешь, когда нож в спину вонзит, но любит, конечно, очень. До дикости. Невыносимая женщина, думает, что мир был создан для ее насмешек, и хочет во всем быть главной, раздражает до невозможности, глупая, как гиена, обожаю ее.

Калым потупилась, уставилась себе под ноги. Цзинфей этого, впрочем, не заметил.

Тухчин посмотрела на реку с интересом и облизнулась.

– А крокодилы вкусные? – спросила она.

– Не имел удовольствия вкусить, – признался Цзинфей. – Едят всё же обычно они, а не их.

– Может, поймать парочку, раз уж здесь ходим?

Тухчин нетерпеливо постучала по своему луку.

– Они кусаются, если не знаешь, – предупредил Цзинфей.

– Я тоже.

Пираты пошли вдоль реки вглубь острова. Опушка леса далеко отступала от каменистых берегов реки, а спрятавшиеся в облаках вершины скал порозовели от скорого заката. Калым замедлила шаг, а потом совсем остановилась.

– Там какой-то дом, – сказала она почему-то шепотом и показала в лес.

Цзинфей присмотрелся. И правда, среди теней пряталось строение. В траве стояли старые каменные столбики – признак того, что когда-то здесь была тропинка.

– Интересно, – сказал Цзинфей. – Смотрите под ноги и не трогайте пауков.

Разгребая траву под деревьями мечами и копьями, они не спеша двинулись вперед.

– А пауки вкусные? – вдруг спросила Тухчин.

Цзинфей не ответил, но оценил оригинальный образ мыслей разбойницы и посмотрел на нее выразительно. Тухчин пожала плечами в недоумении и пошла дальше.

К дому вели заросшие папоротниками ступеньки. Само строение походило на юрту из больших неотесанных камней. Сквозь щели отовсюду лезла трава, бубенчики на которой источали сладкий запах. Над входом был выбит какой-то замысловатый символ. Цзинфей напряг память.

– Похоже на старый храм, – сказала Калым. – Если на остров придут враги, можно спрятаться здесь.

– Нет, слишком близко от берега, – возразил Цзинфей и задумался. – Это не храм. Скорее, склеп.

Он показал на символ, но ничего не объяснил.

Внутри стояли похожие на саркофаги ящики – не меньше двух десятков. Каменные, массивные, исписанные загадочными закорючками. Калым и молчаливый Бугор стали недалеко от входа и с опаской высматривали ядовитых пауков, змей и других гадов. А Цзинфей совсем позабыл о зловредной живности. Он потирал руки и разглядывал письмена на саркофагах и стенах, шевелил губами, качал головой, будто спорил сам с собой.

– Странно, – сообщила Тухчин, – тихо. Ни одного паука не вижу.

– Здесь как будто вообще ничего живого нет, – подтвердила Калым. – Сюда и мошки не залетают.

– Гадко, – пробурчал Бугор. – Душа наружу просится. Может, пойдем?

– Нет у тебя души, мой недалекий друг, – сказал Цзинфей. – Ни у кого ее нет. И вместо того, чтобы переживать о небылицах, лучше обратить свой пытливый ум, которым тебя так обделила природа, на окружающий нас реальный мир. Например, на эти любопытные иероглифы. И любопытны они в первую очередь тем, что я ничего не могу в них разобрать. Символ снаружи склепа мне известен, а остальное я никогда прежде не встречал. Кто бы мог подумать! Неужели я наткнулся на до сих пор не изученные тексты! И ведь склепу этому на вид всего лет пятьсот, самое большее – шестьсот.

– Ну и что? – задумалась Тухчин. – На острове кто-то живет? Туземцы? Людоеды? Содомиты-демонопоклонники?

– Маловероятно. Склеп давно заброшен, – Цзинфей снова попытался расшифровать символы на крышке саркофага, смахнул пыль рукавом. – Очень занимательно. Ничего не понимаю, – сказал он. – Может быть, нужно вернуться на корабль, поискать в книгах… А впрочем, ничего в них нет, я знаю их все наизусть.

– Наизусть? – удивилась Тухчин. – Зачем же мы остались их охранять?

– Скажи, Тухчин, однажды отведав мясо – тебе не захочется поесть его снова? – холодно спросил Цзинфей.

– Не поняла при чем тут мясо, но вы, наверное, ошибаетесь, – заявила Тухчин.

– В жизни не ошибался и начинать не намерен. Помоги, лучше, отодвинуть крышку, раз твой и без того не выдающийся женский интеллект рассосался в мышцы.

– Отодвинуть?! – перепугалась Калым. – Вы что, нельзя тревожить мертвых!

– У мертвых нет тревог, девушка.

Несмотря на робкие протесты Калым, Тухчин и Бугор без лишних протестов сдвинули крышку саркофага. Та дернулась легко и резко, как будто сделана была из соломы, в воздух взметнулся пыльный туман. Цзинфей, потирая руки и покусывая губы от удовольствия, заглянул внутрь, но, к его невыразимому сожалению, в саркофаге оказалась пусто. Цзинфей напрягся.

– Ничего нет, – несколько разочарованно проговорила Тухчин.

– Слава Великим айыы, – сказала Калым.

– Нет, есть, – прошептал Цзинфей и попятился. – Идем к выходу.

– Почему? – опешил Бугор.

– Потому что это не склеп! – сказал Цзинфей. – Это дом Ланшан Хуци!

– Что?

Не успел Бугор сообразить, как вдруг подлетел на полметра в воздух и глухо врезался в стену. На шее непонятно откуда появился кривой порез, выступила кровь.

– Бегите отсюда! – закричал перепуганный Цзинфей. – К солнцу!

И сам первым выскочил наружу, неуклюже поскользнулся на лестнице, кувыркнулся и макушкой врезался в столб у первой ступеньки. Тухчин, не церемонясь, пробежала по его спине, а Бугор, с охами и ахами, прокатился мимо. Только дрожащая от ужаса Калым остановилась возле Цзинфея и потянула его за руки, чтобы приподнять, но тотчас взвизгнула сама. На лбу у нее появился порез, полезли слабые струйки крови.

Приподнявшись, Цзинфей взвалил ошеломленную Калым на плечо и поскакал по кустам к берегу реки. Широкими шагами своих несуразно длинных ног он обогнал остальных и первым же вырвался из леса, следом, чертыхаясь из последних сил, выкатился облепленный каким-то слизнями Бугор. А Тухчин запуталась в высокой траве и, уже в сантиметрах от берега, завалилась на землю. В тени остались ее оплетенные травой ноги. Тухчин закричала от боли. Цзинфей и Бугор бросились на помощь, схватили ее за руки и вытащили на солнце на берегу темной крокодильей реки.

Легкие пиратские штаны Тухчин превратились в окровавленные лохмотья, ноги были исполосованы жестокими ранами.

– Ох, – закряхтела Тухчин устало, – ох, новых дырок во мне понаделали.

– Веди себя прилично, женщина, – пробурчал Цзинфей.

– Вот еще, пиратам не положено вести себя прилично, – парировала Тухчин.

Калым, вся растрепанная и запыхавшаяся от переживаний, вскочила на ноги, сняла с плеча самострел и прицелилась, но в тишине тикового леса лишь блуждал ветерок и шелестели листья. Трава слегка колыхалась, неподвижно свисали папоротники, и некуда было стрелять.

– Что такое? – пробурчал Бугор. – Я ничего не видел. Кто на нас напал?

– Ланшан Хуци, тени, – сказал Цзинфей.

– Первый раз слышу, – сообщила Тухчин.

– Ничего удивительного, тебе уши нужны, чтобы проветривать пустую голову, а глаза, чтоб искать еду. Ни одной страницы в жизни не прочитала. Откуда тебе знать, что такое параллелепипед, архегоний или бычий цепень!

– Это какое-то северное блюдо, это я знаю.

– Приятного аппетита. Ты, наверное, и про белье исподнее никогда не слышала.

– Слышала, но не видела. Так что эти тени, на солнце они не выйдут? – уточнила Тухчин.

– Нет.

– А разговоров-то было, – Бугор неловко стряхнул с рукава песок и захохотал.

– На солнце посмотри, еще больше развеселишься! – осадила громилу Тухчин.

Бугор обижено втянул голову в плечи и взглянул на солнце. Оно потихоньку падало к горизонту, вытягивало темные тени и окрашивало мир кровью. Бугор всё понял и сглотнул слюну.

– Надо бежать к кораблю, – сказала Калым. – Закроем двери и щели.

Цзинфей потрепал запылившиеся штаны.

– Это не поможет, девушка, – сказал он. – От тени не закрыться дверями, и чем темнее будут наши трюмы, тем скорее до нас доберутся, – он глянул в небо и добавил: – Но всё же поспешим.

Когда они добрались до разбитого корабля, неумолимое солнце как раз прикоснулось к океану на горизонте. Как будто насмехаясь над незадачливыми пиратами, оно зависло над водой на последнем дыхании и того и гляди – рухнет вниз неожиданно и с хохотом.

– Зажигайте фонари по периметру палубы, – командовал Цзинфей, когда пираты еще лезли по борту. – Ищите запасные в трюмах, вешайте по всему кораблю. И найдите масло.

Бугор и Тухчин бросились в трюм с разбегу, столкнулись на лестнице, перецепились и покатились по ступенькам. Цзинфей и Калым тем временем развешивали светильники на шкафуте. Основные корабельные фонари рухнули с мачтами, кормовой обгорел при пожаре, а носовой сорвался и утонул в море. Цзинфей подобрал те, что завалились на палубу и стал цеплять их к фальшборту, раскладывать на полу. Калым закрепила запасные фонари на бушприте, на гакаборте, на штурвале, на перилах юта. Бугор выкатил на палубу бочку с горючим маслом, а Тухчин расставляла найденные в трюме медные тарелки на планшире, несколько штук прицепила к останкам бизани, как будто елку украшала. Пламя в тарелках робко трепыхалось от ветра.

От солнца осталась лишь полоска на горизонте, но последние лучи еще били по берегу.

– Зажигаем, – сказал Цзинфей и растерялся. – А огниво?

Все стали рыться в карманах. Тухчин плюнула и помчалась на поиски огнива в трюм, а Цзинфей машинально повернулся к лесу и побледнел. Сумеречная тень из джунглей ползла по склоненной к песку левой грот-мачте! И тут же вскрикнул задевший клочок тени ногой Бугор. Какая-то сила пихнула его в грудь, матрос перегнулся через борт и полетел вниз, на песок. Бугор закричал как мальчишка, стал извиваться в безнадежных попытках избежать невидимых ударов. Изорванная одежда потемнела от крови.

Калым отшатнулась и уткнулась спиной в куски телеги на палубе. Из трюма вывалилась взбешенная Тухчин – на лице ее кровоточили порезы, а в руках дрожал факел. Не добежав до фальшборта, она швырнула факел вниз, где корчился от боли Бугор, а сама принялась с огнивом зажигать фонари. Замешкавшийся на мгновение Цзинфей неловко перебрался через борт и тоже сиганул на берег. Схватив упавший возле Бугра факел, он помог истерзанному матросу вернуться на палубу.

А разгоряченная Тухчин металась от одного светильника к другому и, задев где-нибудь тень, громко и матерно кричала от боли. По израненным ее ногам текла кровь, но, стиснув зубы, Тухчин продолжала зажигать фонари один за другим, и вспыхивавшее пламя отбрасывало тени прочь. Только ошеломленная Калым не могла пошевелиться от ужаса. Она закрыла лицо руками и стонала посреди палубы.

Уложив Бугра на освещенные ростры, фыркающий и охающий Цзинфей также побежал вдоль бортов зажигать оставшиеся фонари. Дрожащий свет крошечных огоньков окружил корабль, и лишь где-то под перилами, у штурвала и у обломков мачт еще оставались зловещие клочки тени. Покончив со светильниками, Цзинфей помог Тухчин оттащить Бугра ближе к центру палубы, где света было больше всего. Тело матроса измазано было кровью, казавшейся черной в пламени фонарей. Руки и грудь были изуродованы бесчисленными порезами, неглубокими, но болезненными. Как будто несчастного матроса два часа терзала когтями кошачья стая.

– У меня в каюте есть лекарства, – сказал Цзинфей.

– Я принесу, – Тухчин привстала, но Цзинфей опустил ее обратно за руку.

– Ты не найдешь, я сам принесу. Посмотри за девушкой, – он показал на дрожащую рядом Калым. – Она сейчас в обморок упадет.

Тухчин кивнула, а Цзинфей схватил один из фонарей и побежал на ют, стиснув зубы промчался по неосвещенному коридору, влетел в темную каюту, схватил из шкафа шкатулку со снадобьями и, чуть живой, вывалился обратно на палубу. И сразу упал на колени – нескольких мгновений в полумраке хватило, чтобы руки и ноги покрылись целой паутиной царапин и порезов. Кровь сочилась на скомканные остатки парусов на полу. Цзинфей зафыркал, приподнялся, но опять упал на колени, выпучил глаза от боли и кое-как подполз к стонущему Бугру. Он вытащил из шкатулки два флакона с вонючими снадобьями, порошок в конверте, перевязки и принялся обрабатывать раны матроса, потом взялся за руки Тухчин. Калым, уткнувшись лицом в плечо Тухчин, сидела рядом и рыдала.

– Глупости это всё, девушка, – успокаивал ее Цзинфей. – Что могут эти чудища против великого ума? Они как задиристые дети перед непобедимой скалой – даже следов оставить не в силах. Ланшан Хуци всего-то тени. Это, я вам скажу честно, не спруты морские и не армии ядовитой нежити. Да и что нежить?.. Разве что вони от нее… Самые могущественные короли мира готовы отдать всё свое золото за голову вашего покорного слуги, а голова эта с каждым днем лишь крепче держится на могучей шее, – Цзинфей расхохотался и почесал тонкую шею. – Что они все?.. Пока горят огни, никакие тени нам не страшны.

И только он это сказал, как один из фонарей, поддетый снизу, из тени, перевернулся и зазвенел по палубе.

14

14

Прилив не помог. Ночью, когда гуляли по небу луны, вода поднялась и затопила удерживавшие корабль колонны, обвалившиеся аркады и торчавшие кое-где из океана крыши домов на подводном холме. Луны раскрасили темные волны под кораблем желто-розовыми пятнами, и океан поднялся выше ватерлинии. Корабль не шевелился.

Яги долго бродил вдоль бортов, разглядывал свое отражение в воде, носившихся среди домов внизу рыбок, светящихся яркими самоцветами, и недовольно щелкал зубами.

– Всё, похоже, – сказал он наконец. – Ни туда, ни сюда. Хорошо всунулись.

– Ты говорил, что с приливом мы поплывем, – холодно напомнил Джэйгэ.

– Глупости, – отмахнулся скелет. – При жизни глупости не говорил, не собираюсь начинать и после смерти.

Джэйгэ внезапно шагнул к скелету, как будто хотел врезать кулаком в череп.

– Ой, ой, – отшатнулся скелет, – что вы надумали, молодой человек? Неужели хотите меня задушить?

Скелет мерзко захохотал, будто дятел задолбил по дереву. Джэйгэ не шевелился и смотрел на Яги таким пустым взглядом, будто не было никакого Яги, никакого корабля и вообще ничего такого, на что можно было смотреть. Сардан поспешил влезть между спорщиками. От Джэйгэ исходил тяжелый жар.

– Что дальше? – спросил музыкант.

– Дальше одно из двух, – важно сказал Яги и показал свою пятерню. – Первое, – он выгнул палец в обратную сторону, Сардан поморщился, – начнется невообразимый шторм, который чудесным стечением обстоятельств высвободит зацепившийся корабль из колонн. При этом, правда, нас, скорее всего, закрутит, перевернет и расколошматит о торчащие тут всюду камни и крыши. Второе – мы сядем в шлюпки.

Все разом посмотрели на сияющий вокруг океан.

– Что такое? – спросил Яги. – Здесь много островов.

– Безлюдных островов, – поправила Шантари.

– И хорошо ведь, кому нужны живые людишки?..

Сардан прошел вдоль палубы, постоял задумчиво на полубаке, посмотрел куда-то на горизонт, потом двинулся к корме.

– Шторм, – сказал он, как будто пытался прожевать это слово. – Можно, конечно, подумать…

Вместо того, чтобы подняться на ют, он ушел к каютам и вернулся с ящиком для инструментов.

– Что будет, если поднимется сильный ветер? – спросил Сардан.

– Поднимется сильный ветер, – сострил Яги.

– Нас вытянет обратно в океан?

– Как знать… Если подошвой большой волны нас оттянет от колонн, а гребнем перекинет через них… Но если сила будет слабой, а волна недостаточно крупной, – нас затопит с головой и раздавит о руины внизу. По моему богатому опыту мореплавания могу сказать, что в ближайшие дни сильного ветра не будет.

– Будет, – заявил Сардан и посмотрел на небо. – Но не ругайтесь сильно, если он завалит пару-тройку мачт.

– Вы какой-то больной человек, – сообщил Яги.

– На себя посмотри, – вступилась за музыканта Шантари. – Ни одной мышцы, одни кости. Тебя бы лекарю показать.

Сардан вынул из ящика лауфон и небольшой трубкой переходника прикрутил к раструбу шмырдюн, усилитель звука. Потом покопался в свертке с колокольчиками, отыскал мази и тряпочки для них.

Музыкант нервничал, но не хотел никому признаваться, что лауфон давно не поддавался контролю, еще с Ооюта. В снегах Сардан вообще не смог выдавить из флейты никакого звука. На корабле он несколько раз осматривал лауфон, но не нашел дефектов, и, хотя сумел все-таки извлечь из него звук, инструмент неистово фальшивил и не выдерживал давления, глох без предупреждения. К счастью, сейчас особенно тонкой работы от него не требовалось.

– Вам бы всем сейчас где-нибудь в трюме спрятаться, – посоветовал Сардан. – И еще, – он осмотрелся, – привяжите меня к задней мачте.

– О, это я умею, – кивнула Шантари. – Но для чего?

– Услышите, госпожа, – сказала Сардан, подумал и добавил: – Но если что – прыгайте в шлюпки…

Все поспешили убраться в трюмы. Когда музыкант подготовил инструменты, Ашаяти утащила ящик с ненужными в каюту. Только закрыли двери, как из щели высунулся череп Яги:

– Если вы собираетесь призвать шторм, безумный живой человек, то умный матрос сперва убрал бы паруса.

– Спрячьтесь уже, помощник капитана, пока ваши косточки не разнесло по всему океану, – отозвался музыкант.

Дверь закрылась, что-то загрохотало внутри. Бочками что ли подпирают, подумал Сардан и посмотрел на звезды. Непонятными узорами сияли они нежно у самого горизонта. Звездный свет отражался в воде, колебался и трепетал. А далеко наверху, среди тонких, как кошачьи хвосты, облаков двигалось неспешно лунное семейство.

Сардан закрыл глаза и заиграл.

Медовый звук лауфона растекся над волнами, поднялся лениво к облакам и, вдруг опомнившись, сорвался, рухнул в море. Засияли в воде бриллианты звезд, вздыбились волны, вспенились гребни. Океан надулся яростными бурунами, внезапный ветер заревел над кораблем. Злобный он обрушился на трепещущие от ужаса паруса и стал гнуть стонущие мачты. Кормовой фонарь сорвался с крючка, пролетел мимо музыканта и разбил нактоуз. По палубе змеями полезли незакрепленные канаты и заскользил забытый ящик с гвоздями. Из последних сил Сардан удерживал пальцами скользкий от водяной взвеси лауфон, который когтями вырывал у него ветер, и продолжал легонько дуть в мундштук – не слишком сильно и не слишком слабо. Сардан играл по интуиции – он слышал не звук инструмента, а грохот парусов и шум моря. Непослушный инструмент искажал звуковые потоки, и Сардан дул в мундштук рывками, совсем не так, как если бы лауфон был цел.

Пена и брызги вихрились вокруг палубы, пощечинами хлестали музыканта, заливали паруса и стекали оттуда ливневыми потоками. Корабль накренился, зацарапал бортами ухватившие его колонны, застонал. Ветер лупил хрипящее судно изо всех сил и всё никак не мог перевернуть. А позади, там, куда смотрел музыкант, собралась громадная волна – во много раз выше самого корабля. Она неслась по взволнованному сиянием звезд морю и закрывала луны. Подошва волны потянула корабль назад, кормой вперед. Он выскользнул наконец из державших его за обросший ракушками нос колонн. И тотчас суденышко, вмиг ставшее крошечным в пенистом море, заскользило по склону волны, но не достало до гребня.

Вода обрушилась на паруса. Корабль прорвался сквозь ревущую волну, помчался боком, склоненный и израненный, с разорванными парусами и сломанными реями – помчался прочь, в сияющую черноту океана.

15

15

Заболтались испуганные фонари, затрепетало пламя. Из-под низу подбирались к открытым медным светильникам на планшире и палубе тени, а к висящим на останках мачт, на бушприте и перилах – сверху, где пламя закрывал непрозрачный колпак. Тухчин встала у границы с тьмой и замахала мечом под фонарем, в надежде хоть так поразить невидимую глазу тень. Но клинок рассекал воздух, а фонарь, подергавшись, плюхнулся в приливную воду на берегу. Следом опрокинулись еще несколько светильников и на палубу легла полоска чернильной тени – как раз в ногах стонущего Бугра. Цзинфей схватил матроса за руки и кое-как, едва не выдавив глаза в очки, оттащил подальше к свету – Бугор весил раза в два с половиной больше своего атамана.

Но всё тщетно. Перевернулись новые фонари – какие-то на палубу, а другие на пляжный песок у борта. Калым сжалась в дрожащий комок и оказалась одна в маленьком квадрате света на полубаке. Цзинфей оглянулся – ему тоже больше некуда было отползать, по палубе позади елозила в свете болтающегося пламени острая тень разбитой мачты.

Тухчин со всей ненавистью рубанула мечом в темноту, и вдруг тот звякнул, что-то посыпалось по палубе. От меча осталась одна рукоять. Тухчин выхватила из-за пояса заряженный камнем самострел и в отчаянии выстрелила в темноту. Снаряд исчез в ночи.

И сразу за тем что-то грохнуло на юте, раскрылись обрывки парусов со скошенного обломка реи на разбитой бизань-мачте. На шкафут свалилась огромная тень, и Калым пришлось вскочить на ноги – сидеть ей было уже негде! Но только она поднялась, как с ехидным звоном рядом свалился медный светильник. Калым пугливо отпрянула и вышла в тень. Что-то полоснуло ее по щеке, потом, или одновременно с тем, – по плечу, по рукам и ногам. Калым завизжала от боли. Цзинфей метнулся к ней машинально и так порывисто, что наткнулся на брашпиль и, падая, сбил Калым с ног. В неловких объятиях они вывалились на узенькую полоску свет посреди шкафута.

Еще один обрывок паруса свесился с реи и накрыл тенью Тухчин и Бугра. Женщина поспешила было на помощь раненому матросу, но что-то холодное врезалось ей в живот, и она со стоном покатилась по палубе. Один за другим падали фонари вокруг палубы, спасительного света с каждым мгновением становилось всё меньше. Цзинфей вскочил на ноги и схватился за волосы, глядя на корчащихся от боли во тьме пиратов. Что же делать? Всю свою жизнь он искал ответы на самые неразрешимые загадки мироздания, а сейчас ни одна книга не могла подсказать ему, как спасти своих подопечных.

И когда он наконец нашел в себе решимость, вдохновился подвигами всех известных ему героев прошлого и принялся размышлять о сложившейся ситуации хладнокровно и логически, страшной силы ветер обрушился на корабль и сорвал последние фонари! Опережаемая ливнем колючих брызг, на палубу грохнулась волна и сбила Цзинфея с ног. Его и Калым швырнуло к носу корабля, где болтался станковый самострел. Цзинфей врезался во что-то головой и попытался встать, но в темноте его снова окатило водой. Шторм начался внезапно и уже бушевал повсюду, бился чудищами пены о прибрежные камни и падал в трепещущие леса на берегу. Волны давили корму корабля, раздирали обрывки парусов, вертели разломанным штурвалом. Цзинфей приподнялся кое-как – всё тело болело, истерзанное невидимыми иглами. Тухчин больше не кричала, а мускулистый Бугор свернулся калачиком и стонал от боли. Вокруг была темнота и волны.

Цзинфей привстал и наткнулся рукой на железный брус. Такими на корабле заряжали носовой самострел. Цзинфей схватил брус – не с первого раза, мокрый металл выскальзывал из рук, – влез на пушечную площадку, развернул орудие в сторону кормы и швырнул снаряд в дуло. Через мгновение хлопнул выстрел, брус разбил бочку с маслом у расколовшейся грот-мачты и улетел куда-то в капитанскую каюту.

С обода бочки посыпались искры, брызнуло горючее масло и вспыхнуло на залитом водой шкафуте.

Озаренный пожаром Цзинфей подбежал к оставленной Менхай шлюпке, перевернутой вверх дном на рострах, и попробовал приподнять ее, сбросить вниз, но заскользил в лужах и плюхнулся в палубу носом. На помощь ему, шатаясь на заплетающихся ногах, поднялась Тухчин, а потом и ревущий от боли Бугор. Весь залитый кровью, жестоким усилием воли он схватил лодку за борт и швырнул в воду.

16

16

Море успокоилось к рассвету. Всю ночь фрегат болтало на волнах, как сорванный ураганом лепесток. Ветер разорвал паруса, сломал фок-мачту и перекосил реи.

А рано утром на траверзе показался темный остров с клыкастыми скалами. На пляже валялся разбитый при падении корабль, на корме которого еще можно было угадать надпись: «Королева пиратов». Ночные волны продырявили борта, и от судна остался только скелет.

Измученный, уставший до смерти за прошедшую ночь Сардан перехватил холодный взгляд Шантари. Разве можно было выжить на том корабле? А если все погибли, что случится с Джэйгэ? Он стоял у бушприта и не шевелился. Повсюду мельтешили скелеты, возились с побитыми мачтами и чинили паруса.

– Вдруг кто-то уцелел, – неуверенно сказала Шантари. На ее лицо легла тень от мачты, и глаза засветились красным.

– И звезда гибнет, падая с небес, – покачал головой Сардан.

На палубу выбралась Ашаяти, проползла на корячках и уселась у фальшборта. Кюимеи с посохом стояла на юте.

– Хотя бы посмотрим, – решила демоница и повернулась к Яги. – Спустите шлюпку.

– Лодка впереди! – внезапно крикнул Джэйгэ, да так громко, что кто-то из скелетов от испуга свалился с вантов. – Я вижу Калым! – до сих пор он смотрел только на останки пиратского корабля, а потом перевел взгляд на океан.

Джэйгэ поднялся на бушприт и дошел до утлегаря, медленно, как лезущие по небу тучи.

Шантари выхватила у болтавшегося без дела Яги подзорную трубу и посмотрела куда показывал Джэйгэ.

– Ничего не вижу, – сказала она. – Ставьте паруса, Яги. Догоним их.

– Паруса, – проворчал скелет и посмотрел на копошащихся матросов. – Мое исподнее лучше ваших парусов.

– На вас нет исподнего, бесстыдник.

– Именно это я и имею ввиду.

– А к слову сказать, – Шантари повернулась к Яги, – поразительно, насколько беспардонный вы все-таки человек. Приличные люди и плечико оголить стесняются, а вы – все кости напоказ.

– Чтоб поделать, я необыкновенно хорош собой.

Вскоре на горизонте и правда показалась шлюпка. Она уныло качалась на волнах и шла кое-как. Сардан взял у Шантари подзорную трубу. Он долго разглядывал людей в шлюпке, морщился, цыкал и щелкал языком и, наконец, сказал:

– Узнаю этот затылок, – после чего вернул трубу демонице, но сделал это поспешно и неловко.

– Осторожнее, господин музыкант, – предупредила Шантари, – вы почти коснулись меня пальцем.

– Сколько жестокости кроется за этими невинными словами.

– Кстати, да, – сказала демоница, глядя в трубу, – затылок весьма примечательный. Хорошо бы повернуть голову и поглядеть на фасад.

– Желательно поворачивать всё тело, а не только голову, госпожа.

– Вот как? Буду знать.

– Хочешь посмотреть? – спросил Сардан сидящую рядом Ашаяти. – Там твой любимчик.

– Что? Сундук с золотом? – проворчала та.

– Эх, а я так надеялся, что ты удивишься и скажешь, что твой любимчик уже стоит рядом с тобой.

Ашаяти театрально поглядела по сторонам в поисках замечательного незнакомца, о котором говорил музыкант.

Фрегату удалось подобраться к шлюпке незаметно. Цзинфей сидел к кораблю спиной и, измотанный прошедшей ночью, искал в себе силы взять весла. Остальные лежали на дне израненные, и шлюпка тихо дрейфовала по сияющему океану.

– Господин ученый, – позвал Сардан с борта фрегата, – вы заблудились, что ли? Не подсказать ли вам дорогу?

Цзинфей вздрогнул и обернулся, заморгал и дрожащей рукой стал поправлять очки.

– Ах, господин музыкант, – сказал Цзинфей. – Скажите, как так получилось, что вы еще живы?

– Вы же знаете, господин ученый, в этом мире всё шиворот-навыворот.

– Я всё знаю, господин музыкант, и нет в этом мире ничего такого… А, впрочем, не будете ли вы так добры, подвезти меня и моих спутников к ближайшему культурному островку?

– Если вы дадите мне обещание, господин ученый, держать руки в карманах и не приставать к женщинам на борту!

– Разумеется, господин музыкант, нет ничего проще! Однако не могу обещать, что женщины у вас на борту не будут приставать ко мне!

С борта фрегата спустили лестницу и на палубу поднялись Бугор и Тухчин, следом за ними кое-как влез Цзинфей, но перецепился через планшир и нелепо растянулся на полу. Шантари весело расхохоталась.

– Ну и ну, господин Цзинфей, – сказала она, – не слишком эффектное появление!

– Некоторые органы моего тела столь велики, что я постоянно ими что-то задеваю, – пробормотал ученый, встал, поправил очки и теперь только увидел демоницу. – Госпожа! – воскликнул Цзинфей и как-то странно задергался от восхищения. – Глядя на вас, моя прекрасная госпожа, я, безбожник и величайший из умов, когда-либо живших в этом мире, готов поверить в высшие силы, ибо ни что известное мне на свете не способно создать красоту, способную соперничать с вашей!

– Мир наполнился красками, господин ученый? – усмехнулся Сардан.

– Нет, господин музыкант, не говорите банальностей. Мой мир похож на засохшее поле позднего лета, где я отыскал прекраснейший в мире бутон.

– На этом корабле вовсе не один бутон. Правда, все они с колючками.

– Как?! – вздрогнул Цзинфей. – Только не говорите мне, что эта скандальная змеюка тоже на корабле? Надеюсь, она оставила свои бесчеловечные намерения передать меня в руки поборников зла, закона и прочих гнусностей?

Когда-то, много месяцев назад, Сардан и Ашаяти впервые повстречали Цзинфея в лесах Матараджана. Уже в те времена блестящий ученый занимался морским террором, и Ашаяти намеревалась выручить за опасного разбойника хорошие деньги, но не сумела договориться с законниками и дело закончилось ничем, потому и не стоит особенного упоминания. С тех пор, после некоторых блужданий и взаимных обид, пути их ненадолго разошлись, но пересеклись снова прямо посреди океана…

– Когда-то, может, и оставила, но кто его знает, что придет мне на ум сейчас, – сказала, приподнимаясь, Ашаяти. – Ты ведь, как я смотрю, так старался поднять цену за свою голову.

– Мое грозное имя наводит страх на всех негодяев этого мира! – гордо заявил Цзинфей, глянул мимоходом на Ашаяти и отступил на шаг.

– Как и ваш внешний вид, – заметила Шантари и окинула взглядом окровавленное пиратское тряпье. – Что с вами приключилось? Вилка выскользнула из пальцев? Или попалась книга со слишком острыми уголками? Или вы поцарапались акульими зубами?

– Это печальная история, моя прекрасная…

Не успел Цзинфей договорить, как на палубу взобралась Калым. Джэйгэ быстро шагнул к ней.

– Где моя Сююрин, Калым?! – холодно сказал он и схватил перепуганную женщину за шею. – Говори мне!

Захваченная врасплох Калым открыла рот и в ужасе уставилась в дымящиеся глаза Джэйгэ. Она не могла поверить тому, что видела.

– Ты?! – только и прошептала она.

Она, да и сама Сююрин тоже, и вообразить не могла, что Джэйгэ пойдет за ними дальше, прочь из Ооюта, в далекие страны и океаны.

– Где она, Калым?! – говорил Джэйгэ, и его рычание походило на раскаты грома, грозные, пугающие, но равнодушные ко всему на свете; дым из глаз поднимался над головой, трепыхались паруса, а на небе как будто потемнели облака. – Отвечай мне, проклятая женщина, или я вытряхну из тебя твою сущность!

Сардан и скелеты бросились к Джэйгэ и впятером смогли оттащить его от ошеломленной Калым.

– Хватайте психа! – воскликнул Цзинфей; он тоже хотел сунуться в драку, но запутался в собственных ногах.

Музыкант поймал было Джэйгэ за запястье, но тот вывернулся и посмотрел на всех таким пустым взглядом, каким человек смотрит на пыль под ногами.

– Ты обезумел?! – обрушился на него Сардан. – Не мучай женщину!

– Уйди от меня в преисподнюю, человек! – мрачно ответил Джэйгэ и поднял нож перед отшатнувшейся толпой. – Уйдите все! Где моя Сююрин, Калым?! Говори мне!

– Она не с нами, – сказала Калым, пятившаяся от болтавшегося у лица лезвия. – Она уплыла на лодке с остальными.

Исходивший из глаз Джэйгэ дым поднимался вверх комками, в пальцах затрещала рукоять ножа.

– Они поплыли на юг, искать остров Чанхи, – холодно сказал Цзинфей. – Скажите этому гаденышу спрятать нож, иначе я с удовольствием продемонстрирую ему мое искусство кулачного боя!

Цзинфей встал перед Калым и весьма решительно уставился на Джэйгэ. Вряд ли кто-либо прежде видел великого ученого в таком гневе. А он ничуть не сомневался в том, что с легкостью применит на практике все те нехитрые приемы рукопашных схваток, которые изучал по книгам.

– Где этот остров? – проговорил Джэйгэ.

– Двадцать шесть градусов и пятьдесят восемь после точки, что, как вы, без сомнения, знаете, означает минуты, северной широты и сто семьдесят три градуса и девяносто шесть… именно девяносто шесть минут восточной долготы. Если всё это что-нибудь вам говорит. Переполненный баркас отправился вчера вечером. Не составит особенной сложности догнать его на фрегате.

– Если твои слова говорят ложь, я сниму твою кожу своими руками, – негромко сказал Джэйгэ.

– Обломаешь ногти. Кожа ученого – бронза…

Джэйгэ не ответил, но по взгляду его было ясно, что наплевать ему из чего сделана кожа, кому она принадлежит и снимается ли она руками вообще. Сардан посмотрел на Кюимеи. Она сидела на коленях у разбитого нактоуза и держалась за голову, посох небрежно валялся у ее колен. Ашаяти вяло шарила по карманам в поисках оружия.

– Кто это такой? – вполголоса спросил Цзинфей. – Что ему нужно от нашей Сююрин? Он ее родственник?

– Жених, – сказал Сардан.

– Джэйгэ? – прошептала Калым. – Он не…

Она не закончила.

Шантари поспешила вмешаться в ссору и стукнула когтями по черепу Яги.

– Яги, ставьте паруса, мы плывем к острову Чанхи, – приказала она.

– Госпожа капитанша, вы видите дранье у вас над головой? – проворчал Яги. – Когда я поставлю паруса, мы не поплывем быстрее. В них больше дыр, чем в лохмотьях нищего.

– Почините. Мне нужно вас учить? Или вы ждете, что я сама стану штопать ваши паруса?

– Об этом я не думал, но посмотрел бы на такое с интересом.

– И с насмешкой?

– Разумеется.

– Я тебе не швея, Яги! – разозлилась Шантари. – Возьми парусину в трюме и больше не подходи ко мне сегодня, или я запру тебя в сундуке.

Оскорбленная Шантари отвернулась от Яги и глянула на истерзанных пиратов.

– Вы плохой товарищ, господин Цзинфей, – сказала она. – Ваши друзья похожи на растоптанные пирожные. Пойдемте, наш судовой врач посмотрит, что вам можно пришить.

– У нас есть судовой врач? – удивился Сардан.

– Сейчас будет, – она посмотрела на толпу бездельничавших на палубе скелетов. – Ну, лентяи, есть среди вас лекарь?

– Я умею давить прыщи, – сказал кто-то.

– Могу вырвать зуб, – добавил второй. – Хоть все.

– Пришить не пришью, но отрежу что надо, – сообщил третий. – И не надо.

– Милашки какие, – любовалась своими слугами Шантари, а потом кивнула одному. – Ты говорил, что был деревенским знахарем.

– Был. Слюнявил траву и лепил где болело, – ответил скелет. – Но слюни у меня больше не текут даже от вашей фигуры, да и трава на корабле не растет.

– Это мелочи, – отмахнулась Шантари. – Зашейте наших гостей, пока они не измазали кровью всю палубу.

– Мне кажется, госпожа, вашему лекарю лечение нужно больше, чем кому-либо из нас, – засомневался Цзинфей. – Одни кости от него остались.

– Э, затеваешь ссору, носатый? – огрызнулся скелет. – Я еще постучу костями на твоей могилке.

Шантари покачала головой и вытерла со щеки слезу.

– Вы плачете? – удивился Сардан.

– От умиления моими вонючками, – улыбнулась демоница.

17

17

Перегруженный баркас переваливался устало с боку на бок. Он так глубоко сидел в воде, что волны плескались через борта. Крошечная палуба завалена была ящиками, бочками, корзинами и шкатулками – с деньгами и драгоценностями. В большой ящик на корме кое-как свалили оружие. Пираты валялись поверху всего этого и кисли на жаре. Солнце как будто намеревалось изжарить несчастных до углей, и некому было рулить.

– О, пфе! – сплюнула за борт Менхай и отползла в тень от ящика. – Мы так сорок лет плыть будем. Надо что-то спустить в море. Нечего тащить себе в могилу весь этот хлам.

– Хорошо еще, что атаманские книги не взяли, – послышался женский голос откуда-то из завалов.

– Будет ему чем заняться, пока мы плаваем. По десятому разу перечитает.

– Лишь бы какая беда с ним не случилась.

– Он сам беда. Трагедия нашего мира.

– В прошлый раз на таком острове на нас напала стая голозадых горилл, – сказал валявшийся под парусом матрос.

– Вот и хорошо, с родственниками пообщается, – отмахнулась Менхай и добавила через несколько секунд: – Когда мы только встретили его и встали у острова в поисках пресной воды, Цзинфей три часа бегал за каким-то зубастым бегемотом, чтобы посмотреть, что у этого бегемота внутри. От него там уже, наверное, все крокодилы попрятались. А он сидит в засаде и изучает, как спариваются трехметровые ядовитые пауки.

Сююрин улыбнулась. Она лежала у самого борта и играла пальцами в воде. Необъятный океан не пугал ее, он был похож на бесконечные ледяные пустоши ее родины, но, в отличие от снежных пустынь, океан жил.

– Вы скучаете без него? – спросила Сююрин.

– Конечно, – кивнула Менхай, – скучно ведь, когда некого попинать за свои же ошибки. По тебе ведь наверняка тоже кто-то скучает.

Сююрин нахмурилась, взглянула на мгновение на солнце и с тоской отвернулась к морю.

– Надеюсь, что нет, – сказала она тихо.

Менхай посмотрела на Сююрин с интересом и хотела было что-то спросить, но передумала. Есть такие ответы, которым не нужны вопросы, подумала она и снова покосилась на загромождавшие палубу ящики.

– Ну что, – сказала Менхай, – с чего начнем облегчать судно?

– С мужиков, – предложила одна из женщин.

– Начинается, – пробурчал кто-то из матросов.

– Ладно, тебя оставим, – откуда-то с носа баркаса донесся голос Тхе Тхе.

– И меня оставьте.

– А ты тоже вкусный?

Женщины дружно расхохотались.

– Вообще, если подумать, – сказала Менхай, – то у нас не так много лишнего. Оружие пригодится, золото нужно на новый корабль, с едой и так понятно. Зато у нас три бочки вина. До Чанхи доплыть хватит и одной.

– И что же? – насторожился боцман и напряженно задвигал пушистым хвостом.

– Две бочки за борт, что же еще?

– Бочки с вином?! – боцман вскочил на четыре ноги. – За борт?!

– Выкинуть. Или вылить.

– Вылить?! За борт?! Две бочки вина?! Разве что в глотку, будьте вы прокляты!

– Умно! – похвалил кто-то из пиратов и потянулся к бочке. – Что поделаешь, будем выливать!

– Как сказал бы Цзинфей, – Менхай подняла палец, – будь у вас в голове мозги, вы бы поняли, что в этом случае общий вес корабля существенно не уменьшится. Две бочки без вина весят немного, а их содержимое вы предлагаете перелить из одной емкости на борту в другую. И тогда возникнет проблема куда более острая и злободневная.

– Какая?

– Туалет.

После этой фразы наступило напряженное молчание.

– Не понял. Встал и струишься, как обычно, – сказал наконец кто-то из матросов.

– Попробуй только встань тут возле меня! – послышался голос Тхе Тхе. – Заструишься мне, охо-хо!..

– А что ты хочешь? Сколько еще плыть! На корабле все ходили и не жаловались.

– На корабле навес и целый гальюн, никто на тебя не смотрит.

– На «Королеве» гальюн, а я на море всю жизнь. На службе никаких навесов нет, гальюн в лучшем случае для капитанов и помощников. А так – сядешь на руслени и… все поняли…

– А если кому-то на ванты? Гадость какая!

– Вот потому и не нужны бабы на корабле. И так висишь из последних сил, а тут еще это на тебя смотрит, изучает, ухахатывается…

– Я плавала однажды на перегруженной шлюпке, – с горечью сказала зажатая тюками женщина. – Пятнадцать человек в лодке. Каждые десять минут кому-то надо. Только сядешь к борту – бултых в воду. Вынырнешь, сядешь опять – опять бултых. Вынырнешь снова… И так шесть дней подряд. Плюх в воду один, плюх в воду другой…

– У меня в любом туалете такое.

– Не пожалела вас жизнь, – прокомментировал кто-то из мужчин.

– А вы видели рыбку такую, оранжевую, с зубами? – спросил пират у мачты. – Едва пристроишься по нужде, а она тебя – хвать…

– За что? – расхохоталась Тхе Тхе.

– Откуда мне знать? Я ее не обижал.

– В какое место кусает, пень?

– Ну в такое…

– Какое такое?

– Могу на пальцах показать. Знаешь, как больно?

– Не знаю.

– Узнаешь. Садишься ведь не скуки ради, а по делу. А оно тебя хвать, и кусает, и фыркает что-то там, с увлечением с таким, с энтузиазмом. А ты сидишь в слезах, сидишь и плачешь, тебя кусают – ты терпишь. А как быть? Хорошо еще, когда народ сочувствующий, добрый, подбадривающий, а когда бабы?..

– Смотрите, там из воды деревья растут, – вдруг сказала женщина, стоявшая на носу баркаса.

И правда, из океана впереди поднимались над волнами скрюченные деревья, покрытые пышной, желто-зеленой листвой. Они пошатывались на легком ветру и ехидно скрипели.

– Может, остров затопило приливом, – без особой уверенности предположила Менхай.

Баркас приблизился к опушке. Пираты встали на тюках и ящиках и долго всматривались в таинственный лес, в темные воды внизу. Менхай оглянулась. Лес протянулся широкой стеной далеко к горизонту, и если поплыть в обход, то можно потерять день, а то и не один. Но росли деревья редко, небольшими рощицами, образовывали широкие реки и проливы, через которые мог бы пробраться и большой корабль.

– Давайте попробуем пройти насквозь, – решилась Менхай и показала на узкий пролив.

Баркас потихоньку двинулся в чащу. Изломанные ветви деревьев тянулись к парусу и зловеще поскрипывали на ветру. Пираты с тревогой разглядывали воду и боялись посадить лодку на мель или вообще врезаться в корни. Небольшие стаи птиц носились над головами.

Сююрин спряталась в углу, среди ящиков. Ей показалось, что резко похолодало, но солнце жарило как прежде и не доставало только до ее сердца. От безучастных взглядов птиц по коже пробегали мурашки, и что-то таилось в этом тихом морском лесу.

Пролив становился всё уже, а впереди он и вовсе завален был ветками и какой-то спутанной травой. Пираты кое-как распихали затор веслами, протиснули баркас вперед, и тот помчался дальше сам, всё скорее и скорее. Течение понесло лодку по извилистой реке, и первое время пираты еще сопротивлялись, отчаянно лупили воду веслами, Менхай дергала руль, но бег лодки всё ускорялся. В глубоком повороте корма стукнулась о ствол дерева, баркас выставило бортом, и он, теперь совсем неуправляемый, понесся всё быстрее с каждым мгновением. Острые ветви изрезали парус, лодка стала заваливаться на бок и с грохотом врезалась в торчащие из воды корни. Ударом Сююрин швырнуло о борт, она вскрикнула от боли, зажмурилась и потерла ушибленный локоть, а когда снова открыла глаза, прямо над ее головой, на мачте, сидела громадная, больше человека ростом, костяная птица.

18

18

Беспокойные скелеты с грохотом и потасовками накрывали стол для гостей в капитанской каюте. Как покусанные носились они с мисками, кувшинами и горшками по всему кораблю, ворчали на всех и всё, пихались нарочно и ненароком и делали свою работу нарочито небрежно – то суп разольют, то кубки уронят, то вместо ложек подадут ножи. В ожидании ужина Ашаяти валялась на кушетке Шантари и не слишком искренне молила непонятно кого простить ее за грешную жизнь избавлением от тошноты. Сама демоница с насмешливым негодованием любовалась своими нерасторопными, склочными слугами и бросала взгляды на Цзинфея, последние полчаса торчавшего у книжного шкафа. Он вынимал одну книгу за другой по очереди, пробегал каждую внимательным взглядом, перелистывал сначала в одну сторону, потом в другую. В углу сидела подозрительно улыбчивая Кюимеи, а ожесточенный на весь мир Джэйгэ остался где-то на марсовой площадке.

– Не могу похвастаться большой библиотекой, – сказала Шантари после того, как Цзинфей поставил на полку последнюю книгу и вновь достал первую. – Нам пришлось так спешно бежать из Ланхрааса, что лишь немногое удалось взять с собой. Вы, наверное, всё это уже читали, господин Цзинфей.

– Это не беда, госпожа, – отозвался Цзинфей, но на демоницу не глянул. – Книги не капуста – прочитав их раз, ничто не мешает прочитать во второй. А потом, обязательно, в третий. Перед четвертым, как вы понимаете. Мне кажется порой, что все книги мира я прочитал годам к девяти.

– Значит, для вас не осталось тайн?

– Почему же? Как раз напротив! Книги даруют знания, и я теперь знаю куда больше вопросов, чем другие люди. Зачем? Почему? Когда? Что делать? Эти вопросы ценны сами по себе, и найти на них ответы – моя мучительная и страстная мечта, которой, увы, едва ли суждено осуществиться. Впрочем, как я уже сказал, мне только кажется, что я прочитал все книги. Много месяцев назад мне так и не довелось вовремя соединиться с вами потому, что я пытался проникнуть в огромную библиотеку артели музыкантов в Ракасинги. Вышло неудачно.

– Что же случилось? – оживилась Шантари. – Вас схватили и пытали?

– Немного меня, немного я, – Цзинфей покачал головой.

– Поэтому вы опоздали? Мы думали, у вас была серьезная причина, а вас всего-то хлестали плетьми и прижигали пятки.

– Вообще-то вы и сами не явились на ту встречу, госпожа, – напомнил появившийся в дверях Сардан.

Он уселся на ближайший стул и мигом опустошил кубок с вином.

– О, но у меня как раз было оправдание, – улыбнулась Шантари.

– Какое же?

– Уж какое было.

– Садитесь к столу, в конце концов, – проворчал кок и посторонился, давая пройти в каюту двум скелетам, тащившим кастрюлю. Еще один нарезал вяленое мясо.

В комнату протиснулась Калым и боязливо посмотрела на шаманку в углу, следом вошли Тухчин и Бугор.

Шантари скептически осмотрела стоявшие на столе блюда. Суп с фасолью, рыба, сушеные овощи, тушеное мясо и самые обыкновенные сухари.

– Опять вы травите нас не пойми чем, – заявила она.

– Это еда, – невозмутимо сказал кок. – Что вам непонятно? На какой язык перевести?

Шантари подцепила ножом кусочек мяса.

– Я знаю, что вот это мясо ни на каком из языков не называется пирожным.

– Вы не поверите, – сказал скелет, – на моем лице сейчас изображено сочувствие.

– Я и не верю.

Цзинфей уселся за стол, сладко облизнулся и, глядя на фасолевый суп в центре стола, стал расправлять на коленях салфетку.

– А что же наша безжалостная подруга? – кивнул он на Ашаяти. Та валялась на кушетке, прикрыв лоб запястьем, и страдала. – Диета?

– Плохо ей, тошнит, – сказал Сардан.

– О-хо-хо, – покачал головой Цзинфей, – понятно-понятно!

Сардан и Шантари недоуменно переглянулись.

– Не представляю, что вы себе воображаете, господин ученый, – сказал музыкант, допивая второй кубок вина, – но у Ашаяти просто какая-то непреходящая морская болезнь, не более того.

– Чего же вы не дали ей угичаки? Или, лучше, слабосоленую кугу?

– Что это такое и зачем?

– Куга – рыба семейства скумбриевых, класс лучеперых рыб, обитает в южных регионах Большого Океана и в реках Джунги, Сандики и Джакадере. Слабосоленая и в сыром виде помогает при морской болезни. Говорят еще, что в сгнившем виде рыба эта становится особенно полезной, но никто из исследователей до сих пор не решился проверить эти слухи опытным путем.

– Эта? – кок вдруг поднял над столом дергающуюся рыбину.

Она была чуть синего цвета и смотрела на собравшихся к ужину с плохо скрываемой ненавистью. Все за столом отпрянули к спинкам своих стульев.

– Вот-вот, она самая, – кивнул Цзинфей.

– Где вы ее взяли? – удивилась Шантари.

– В воде, – заявил безмятежный кок.

Шантари улыбнулась. Что поделать с этими скелетами?

– Приготовьте ее, как сказал господин ученый, – попросила она.

– А кстати, – вспомнил Цзинфей, – что это у вас за маньяк в друзьях?

– Джэйгэ – длинная история, – сказал Сардан.

– Вы же знаете, господин музыкант, что любую, даже самую длинную историю, можно без смысловых потерь уложить в два слова.

– Я и в одно могу. Любовь.

– А, это он от любви такой бешеный? – Цзинфей понимающе закивал головой.

– Она часто вызывает подобные осложнения.

– Да, я об этом читал.

Бродивший позади скелет принялся разливать по кубкам вино дрожащими руками. Кюимеи добродушно улыбнулась и перевернула свой вверх дном – сегодня ей не хотелось пить, а Сардан уже добивал третью порцию.

– Раньше он не был таким, – робко сказала Калым, она была так смущена, что говорила глядя в тарелку. – Он приходил к Сююрин в Хин Сык два-три раза в год. У него был хороший взгляд и светлое дыхание, он любил ее так, что не решался притронуться. Когда она была рядом, он не повышал голос, говорил шепотом, будто боялся спугнуть. Будто она была белым стерхом, а не простой женщиной. Вы знаете, некоторые ооюты боятся мыслей, что когда-нибудь женщины расправят крылья и, сами не ведая того, улетят в Верхний Мир, откуда они пришли. Я видела Джэйгэ и Сююрин иногда. Встречаясь после долгих месяцев одиночества, они часто молчали и не решались говорить слова. Они писали их в письмах, и никто не замечал их чувств. А теперь Джэйгэ другой. Его черные глаза так темны не только потому, что сделал с ним шаман Хин Сык. Он не верит в мир. И не хочет быть человеком. Он теряет свою живую сущность, и, если бы вы не остановили его, убил бы меня – и потерял ее навсегда.

– Мечты – как горошина на скользкой тарелке, – сказал Сардан, и Цзинфей закашлялся от неожиданности сравнения. – Садишься за стол, ешь себе потихоньку. Вот жаркое, вот какая-нибудь каша, например, или овощи, не знаю что. И лежит среди блюд любимая горошина, ты смотришь на нее, предвкушаешь, потихоньку ешь всякое остальное, пока не остается в миске одна эта горошина. Самая сладкая, ради которой столько сдерживался и терпел. Ты пытаешься эту горошину подцепить, но она ускользает от тебя раз за разом, мечется по всей миске. Ты стараешься быть аккуратным вначале, не хочешь греметь столовыми приборами, хочешь сохранить сколько-нибудь культурный вид перед сотрапезниками. Но горошина выскальзывает и выскальзывает, и терпения остается всё меньше. Начинаешь беситься, лупишь несчастную миску, выпускаешь на волю всю злость, всю ненависть, копившуюся долгими неудачами, и движения выходят всё более неловкими, жир брызжет повсюду, ты колотишь миску, как полоумный, а люди вокруг думают, что ты вконец озверел, что тебе не место в приличном обществе, что тебя надо спрятать в клетку с собаками. А ты в отместку злишься на этих бессердечных людей, не способных на сопереживание…

– Жизненная история, – сказал стоявший в дверях Яги.

– Вы много пьете, господин музыкант, – покачала головой Шантари.

– А разве уже наливали? – не понял Сардан и опустошил четвертый кубок.

Цзинфей тоже как будто хотел сделать замечание, но промолчал.

– Надеюсь, Сююрин не увидит его таким, – прошептала Калым после некоторой паузы.

– У этой погони может быть только один конец, – помрачнел Сардан.

Скелеты принесли еще кувшин с вином.

– Вино, вино! – оживился Цзинфей и бесцеремонно громко потер ладони. – Всё, чего жаждет мое измученное приключениями тело – это пара бочек вина и хороший крепкий сон до конца недели.

– Я прикажу слугам приготовить вам постель, – улыбнулась Шантари.

– Ну что вы, госпожа, – заторопился Цзинфей, – ведь вы, вероятно, не ждали гостей, и лишних коек на корабле нет…

– О, сколько угодно…

Цзинфей перебил ее и заговорил еще быстрее:

– Я вовсе не против самых скромных условий и готов даже, как ваш коллега, как капитан корабля, разделить по-честному капитанскую каюту.

– Вот куда вы клоните.

– Разумеется, госпожа, вы меня нисколько не стесните своим соседством, и я буду рад, в какой-то мере…

Шантари хищно и не слишком доброжелательно улыбнулась, и Цзинфей смешался.

– Впрочем, – пролепетал он, – кажется, у вас были какие-то свои убеждения по поводу мужского общества. Может быть, вы их еще придерживаетесь…

– Как знать, господин Цзинфей, – развела руками Шантари. – Хотя вот в кладовке есть место, и, если желаете, вам постелют там.

Цзинфей спешно закивал.

– Правда, – добавила Шантари, – там ночует помощник капитана, Яги, но не переживайте, он аккуратно сложит кости где-нибудь в уголке и нисколько не смутит вас своим присутствием. Жаль, однако, места там немного, поэтому спать вам придется стоя, но у меня, кажется, где-то были цепи, чтобы приковать вас к стене.

– Вы так снисходительны, госпожа, – повесил нос Цзинфей. – Однако я, пожалуй, откажусь. Во время пиратских странствий я привык делить трудности пути со своей командой в кубрике.

Рано утром на горизонте зазеленел растущий из океана лес. Джэйгэ, всю ночь просидевший на марсовой площадке, увидел его еще днем ранее, но не придал этому большого значения. Далекие и длинные, как копья, облака вонзались в лес на горизонте и сияли отражениями в океане. Цзинфей взял подзорную трубу.

– Впереди остров, – сообщил скучающий Яги.

– Это не остров, – сказал Цзинфей. – Очень любопытное явление – деревья растут из воды. Такое бывает на мелководье рек и озер. Но здесь, в океане, километры глубины.

– Странное место, лучше обойдем стороной, – задумалась Шантари.

– Что вы, госпожа, разве можно упустить возможность изучить такой замечательный феномен?

– Можно.

– Мои глаза видят лодку в деревьях! – вдруг произнес Джэйгэ.

Он соскочил с марсовой площадки и грохнулся на шкафут. Все отпрянули с перепугу, а у кого-то из матросов слетел череп.

– Плывите туда! – приказал Джэйгэ и ткнул пальцем в лес.

Шантари попробовала успокоить его:

– Молодой человек…

Но Джэйгэ прервал ее:

– Плыви туда, абааса!

Шантари рассердилась и недовольно посмотрела на Цзинфея.

– Это могут быть ваши пираты? – спросила она.

Цзинфей не ответил и прикусил губу.

Фрегат осторожно двинулся по широкому проливу. Стволы невысоких деревьев таяли в глубине, даже корней не было видно во тьме. Скелеты на русленях периодически спускали в воду лот, но никак не могли достать до дна. В ветвях прыгали какие-то молчаливые птицы.

– Там кто-то лежит, – сказал Сардан.

Далеко впереди, покрытый ветвями, виднелся некий силуэт, окруженный то ли корнями деревьев, то ли их искривленными стволами и досками разбившейся лодки. Цзинфей напряженно рассматривал обломки сквозь листву и надеялся их не узнать.

– Это какой-то зверь, – медленно проговорила Кюимеи. – Кошка!

– А! – воскликнул Цзинфей и взбежал на полубак к остальным. – Это мой боцман!

– Боцман?! – расхохоталась Шантари. – Чем же занимаются ваши пираты? Берут на абордаж колени?

– Уж кому, но только не вам смеяться над моими матросами, – надулся ученый. – Ваша команда – груда костей.

– Но ведь они такие милашки, господин Цзинфей, – Шантари улыбнулась.

– Они-то? – небрежно кивнул за спину Цзинфей. – Пусть мой боцман пьяница, бандит и пошляк, пусть он пускает газы во время еды, он всё же кот, а что может быть милее котов?

– Я.

– Ох, вы правы! – воскликнул Цзинфей. – Я ошибся впервые в жизни! Простите меня, госпожа!

Пройдя по куче обломков в окруженной деревьями бухте, фрегат замедлил ход, но скелеты не решились бросать якорь в бездну. Пришлось привязывать корабль к стволам.

Вода тихо пенилась и нежно касалась листьев на склоненных к волнам ветках.

– Похож на мягкое одеяло из шкур каарзымов, – Кюимеи с легкомысленной улыбкой разглядывала спящего среди ветвей кота. – Можно я заберу его себе?

Боцман, похоже, был основательно пьян. Он растянулся на корнях в тени деревьев и временами дергал хвостом.

– Как? – расстроился Сардан. – Теперь вам по душе коты? А как же ваш песик?

– Ах, господин музыкант, – с некоторой робостью произнесла шаманка, – мне сложно выбирать. Я привыкла брать всё, что мне нравится.

Матросы спустили на воду шлюпку, куда, в компанию к Шантари и Цзинфею, втиснулся и Джэйгэ. Ученый пиратский атаман напряженно глядел в тихие воды леса, на скользящие по легким волнам опавшие листья, и в ужасе думал о том, что затаилось в этих темных глубинах. Где же остальные? Неужели там, внизу, во тьме?

Лодка подплыла к чаще и стала в метре от деревьев.

– Боцман, будь ты проклят, проснись уже, наконец! – скомандовал Цзинфей.

Джэйгэ протянул руку к мечу, но Сардан раздраженно взял его за плечо.

Кот лениво потянулся, чавкнул, подергал спросонья хвостом и мутным взглядом уставился на своего атамана.

– М-м, атаман, – проговорил Бамбалю. – Пристаньте к берегу. Не могу же я идти к вам по воде.

Он уселся и принялся чесать за ухом задней лапой.

– Мы и так у берега, – удивилась Шантари.

– Нет, слишком далеко.

– Один шаг.

– А если я случайно коснусь воды хвостом?

– И что же?

– Разумеется, я тотчас умру! – убежденно заявил боцман.

– Как? Что это за вода такая!?

– Не обращайте внимания, госпожа, – сказал Цзинфей, – просто он – кот. Где остальные, боцман? Менхай, Сююрин?

– У сармарцев, чтоб у них зады облысели! – прошипел боцман.

– Почему у сармарцев? Что случилось?

Джэйгэ убрал с меча обессилевшую руку и отвернулся.

– Баркас разбился о деревья, – сказал кот. – Сразу, откуда ни возьмись, – птицы. Я поймал одну – в жизни не ел такой гадости, тьфюэ-э… Вместе с птицами приплыла сармарская шебека. Презренные рабы, торгующие рабами! Пока мы соображали что и как, наших похватали, заковали в цепи и увезли на корабле.

– Куда? – еле слышно спросил Джэйгэ

Он таращился в воду мутным, невидящим взглядом.

– В Хараншан, может быть, – задумался Сардан. – Или в Мук.

– Наверняка в Хараншан, – сказал Цзинфей. – Мук далеко, они промышляют на востоке.

– А тебя чего не взяли? – спросила Шантари, с интересом разглядывавшая помятого кота.

– Я же кот, госпожа, – развел лапами боцман. – Зачем такой раб? Никому не под силу заставить работать кота.

– Поспешим, – сказал Сардан. – Может быть, догоним их, пока они не вернулись в порт.

– Не догоним, – глухо произнес Цзинфей. – Сармарские шебеки куда быстрее вашего фрегата.

Джэйгэ смотрел на юг. Прозрачная вода под шлюпкой стала черной, как нефть.

19

19

Свет погас, – думала Сююрин. Снова сумрак кругом. Жизнь не бывает другой. Не бывает счастья. Страдания – это жизнь.

Всё заканчивается, даже то, что и не начиналось.

Мгновение метнувшегося к ней божественного света было таким кратким, что Сююрин не ощущала горечи разочарования от окружившей ее снова тьмы. Лишь на мгновение ее холодная, израненная жизнь, мчавшаяся мутными волнами человеческой судьбы, вышла в тихую гавань понимания, и вот она снова устремилась к неизбежному водопаду. И вовсе не эта гнилая река казалась ей теперь нелепой и извращенной, противоестественной виделась ей та бухта, где люди смотрят на солнце и улыбаются друг другу. Разве бывает такое в жизни? Нет, конечно. Жизнь – это метель в ночи. А пустые грезы ранят сильнее любого клинка. Лишь одно желание стоит жизни – желание смерти…

Что ж, пусть хоть и мгновение, но она видела этот свет. Большинству не суждено и этого…

Сююрин вновь сидела в душном, темном трюме очередного рабовладельческого корабля, скованная кандалами, посаженная на одну цепь с пиратами. У крошечной прорези под самым потолком, в которую пролезали внутрь воздух и колючий свет, устроилась на жердочке птица и красными глазами – не отрываясь и не моргая – следила за Сююрин. Остальных пленников не было видно в темноте, даже закованную где-то рядом Менхай.

– Смотрите, – сказал кто-то.

Когда корабль стал маневрировать для стоянки на траверзе, в щели показался рыжевато-белый город. В гавани не протолкнуться было от кораблей самых экзотических конструкций, с парусами, с веслами, с какими-то огромными винтами. Корабли, от многопалубных громадин до крошечных лодок, толкались у причалов, царапались, протискиваясь в узкие проемы, матросы переругивались, выгружали из трюмов тюки, бочки и рабов, а на пристани со зловещим равнодушием ко всему на свете шла торговля. С трех сторон город окружала высоченная глиняная стена почти белого, но всё же очень бледного рыжего цвета. Такого же цвета были и дома – приземистые, похожие на придавленные коробки. Кое-где, впрочем, крыши венчали золотистые купола, а надо всем городом торчали шпили башен и храмов. Яркая зелень пальм казалась темно-синей на фоне городской белизны.

– Все-таки Хараншан, – прошептала Менхай.

– Чего делать, капитан? – послышался из темноты женский голос. – Сидеть невесело.

– Пока думаю.

– Откроют дверь – перебьем команду и возьмем корабль, – предложил кок.

– Чем мы их, цепями перебьем?..

– Такой цепью по башке дашь…

– Мы друг к другу пристегнуты, начнем махать руками – сами себе шеи свернем, – сказала Менхай. – А у сармарцев луки и мечи. Нас перережут, когда будем протискиваться в дверь. Ждите пока, я думаю.

– Был бы тут атаман, – произнесла одна из женщин.

Менхай сдвинула брови.

– Ну да, – сказала она.

Снаружи загрохотало, и с обеих сторон от корабля шлепнулись в воду якоря. Менхай разглядела в прорези плывущие к судну шлюпки с портовой стражей, а потом, взглянув на Сююрин, заметила сидящую на жердочке птицу.

– Что за птица такая? – проворчала Менхай. – Как будто следит за нами.

Никто не ответил. Пираты старались не замечать жуткого надсмотрщика. В глазах птицы отражалась преисподняя.

Сверху затопали, и вскоре в двери протиснулись вооруженные матросы. Сармарцы были черны, как безлунные ночи, с широкими носами, острыми глазами и несколько удлиненными мочками ушей, гладко выбритые – без бровей и ресниц. Они выволокли пиратов за цепи на палубу. Менхай пошатнулась и отступила от неожиданности, наткнулась спиной на чьи-то кандалы. При свете солнца она вдруг увидела, что по темной и гладкой, как у ящериц, коже сармарцев ползают крошечные черви. Они шевелились в их волосах под тюрбанами, лезли из ушей, носа, глаз, они покрывали их руки, копошились в многочисленных ранах в предплечьях, на груди и шее – ранах, смертельных для любого человека. У некоторых из работорговцев вовсе не было глаз. В кровавых дырах тоже извивались черви. Но при этом люди, дерганые и безразличные ко всему, передвигались свободно, как зрячие.

Пираты сбились в кучу, зашептались в тревоге. Одна Сююрин не могла вымолвить ни слова. Она стояла на раскаленной от солнца палубе и дрожала. Она видела таких людей раньше. Видела много раз.

Взобравшись на судно, портовые стражники остановились. Они были ошеломлены увиденным не меньше пиратов. Пока солдаты толкались на полубаке, их командир отправился с капитаном корабля в каюту, а через десять минут вернулся покрытым червями с ног до головы, неуклюжим и вялым.

Менхай посмотрела на реи. Повсюду сидели небольшие черные птицы, похожие на грачей или воронов, но с куда более длинными клювами и с красными глазами. А на марсовой площадке, на грот-мачте, сидела страшная птица из колючих костей. Хаыршах не отрываясь таращился на Сююрин.

Сармарцы разделили пиратов на три группы и отвезли пленников в порт шлюпками. И здесь повсюду были молчаливые птицы.

Пиратов вывели на пристань и стали скреплять единой цепью. Менхай склонилась к Сююрин и шепнула:

– Не отходи от меня.

Но когда она обернулась минуту спустя, Сююрин уже исчезла.

20

20

Фрегат бросил якорь в гавани Хараншана. От невыносимой жары палуба начинала тлеть. Пока вялые скелеты возились с парусами, реи обсыпала стая черных птиц. Дюжина их оккупировала бушприт, и по одной или по две уселись на каждый из фонарей, на кнехты, на брашпиль. Самая наглая птица полезла на штурвал, но Яги прогнал ее кулаками и щелканьем зубов.

Силуэт Хараншана плыл и растекался маслом в раскаленном воздухе. С гавани этот затхлый город рабов казался совсем белым, но белизна эта скрывала черное нутро. Сармария – страна рабов. Лишь семьи падишаха и его ближайших везиров были свободными людьми, все остальные считались их рабами. Сармарским царям хватило духу сделать то, о чем мечтали правители всех стран.

Гавань заросла мачтами, как поле зарастает травой, так много было кораблей, и мачты эти покачивались на легких волнах и казалось, что город за ними шевелится. Хараншан был пиратской столицей Сармарии. Это был единственный город империи, где чужеземцы имели право шататься по улицам без особого разрешения, и единственный город империи, подчинявшийся законам не Великого Падишаха, а его местного наместника, вакила. Из Хараншана с негласного одобрения властей выходили на промыслы сармарские морские разбойники. Падишах закрывал глаза на произвол своих пиратов, а в случае дипломатических неприятностей Сармария публично открещивалась от вольного города и письменно уверяла своих соседей, что ничего не в силах поделать со свободным Хараншаном.

Как бы там ни было, скелеты готовили шлюпки под надзором стаи черных птиц, выволакивали из трюмов запечатанные ящики. Сардан собирал свои инструменты, просматривал всё в последний раз.

– Послушайте, ведь можно просто выкупить Сююрин и пиратов Цзинфея, – подумал он. – У вас должны были остаться какие-то ценности из Ланхрааса. У Ашаяти где-то была корона, но, кажется, она ее потеряла. Вряд ли за разбойников попросят большую цену.

– За таких попросят! – с гордостью заявил Цзинфей. – Пираты крепкие и выносливые, они могут принести много денег. Как и все люди, они своевольные только на голодный желудок. Дай им бутылку гараги или рома – больше им ничего и не надо.

– А женщины? – спросила Шантари. – Красивые рабыни, наверное, дорого стоят.

– Красивые – может быть, а наших и за медяк никому не надо, – махнул рукой Цзинфей.

– Надо же, господин ученый, какой вы нахал, оказывается. А Сююрин?

Джэйгэ, пыхтящим столбом стоявший у шлюпки, метнул в говоривших сумрачный взгляд.

– Сююрин была красивой женщиной, – сказал Цзинфей, – но ее годы идут, и это годы страданий и шрамов. Цветы чахнут во тьме и увядают. За Сююрин дадут меньше всего. Она ооютка, она недолго проживет на сармарской жаре.

– Значит, можно выкупить для начала хотя бы ее.

– Рабов не всегда продают на рынках, господин музыкант. Большие партии, как правило, прямо от пиратов перекупают богатые вельможи для работ на копях или в мануфактурах.

– Что ж, в таком случае – сделаем, что сумеем, – пробормотал Сардан.

– Я всё же думаю, лучше было бы высадиться ночью, – сказала Шантари.

– Ночью может быть поздно, – покачал головой Цзинфей.

На палубе появилась Ашаяти, подняла руки и выгнула спину, зевнула громко и беззастенчиво, согнулась вправо, влево, вправо, влево. Сардан закрыл наконец свой ящик и, прикусив нижнюю губу, посмотрел на Ашаяти. После приготовленной по совету Цзинфея рыбы она снова почувствовала себя живым человеком.

– Слушай, – сказала Ашаяти, – а было так, чтобы мы приходили в какой-нибудь город, а он тут же не превращался в руины?

– Хараншану в руинах самое место, – мрачно улыбнулся Сардан.

– Да как и остальным.

В шлюпки понаставили ящиков, побросали оружия – и двинулись к порту.

– Вон та башня, – сказал Цзинфей Сардану и показал на рыжую крышу вдали. – Оттуда видно весь город. Она венчает большой храм, поэтому вход свободный. Есть другие башни, повыше этой, но они сторожевые, тебя в них не пустят.

Шлюпки плыли друг за другом, зажатые высокими бортами толпившихся в гавани кораблей. Где-то ставили паруса, где-то еще храпели, где-то дрались, а где-то считали вырученное за рабов золото люди белые и черные, волосатые и совершенное лысые, покрытые чешуей и с лицами цвета крови. Где-то, свесивши ноги с планшира, курили три потных шварзяка, неподалеку прикрывалась зонтом на юте бледная вампирша, а по соседнему кораблю на двух ногах расхаживал толстопузый носорог. Кого только не было в порту Хараншана, разве что хороших людей…

И повсюду, на реях и мачтах, на бортах, на бушпритах и бесчисленных фонарях сидели черные птицы с длинными клювами и красными глазами и смотрели, холодно и сосредоточенно, на две шлюпки, продирающиеся сквозь лабиринты кораблей.

Уместившаяся возле Шантари Кюимеи поежилась и кашлянула. Снова приближался город, и снова тело разрывалось от боли.

– Тебе бы лучше подождать нас на корабле, – сказала демоница

Шаманка встрепенулась, и посох задрожал у нее в руках.

– Нет, я сумею чем-нибудь помочь, – перепугалась Кюимеи.

Мысль о том, чтобы остаться на корабле в окружении стаи жутких птиц вызывала нестерпимую голову боль.

Когда первая из шлюпок ударилась о пристань, Джэйгэ сиганул на землю и тотчас скрылся в толпе.

– Подожди, куда ты?! – запоздало одумался Сардан, но Джэйгэ уже и след простыл.

– Не останавливай его, – сказала Шантари. – Для него и стены враги.

– Я и не хочу его останавливать, но он не представляет, что это за город и как здесь живут, – Сардан посмотрел на закованную в рабские кандалы стражу, волочившуюся по пристани. – С его знаниями о мире не выжить в Сармарии.

Цзинфей поднялся на пристань вместе с толпой скелетов, поправил очки и хотел было подать руку Шантари, но вовремя опомнился. Демоница посмотрела на него многозначительно и вздохнула. Ашаяти застыла на покачивающихся бортах лодки. Она боялась перевернуть шлюпку неловким шагом, поэтому ухватилась за штанину уже стоявшего на твердой земле музыканта и, едва не стащив того в воду, выпрыгнула на пристань.

Последними из шлюпок вылезли два скелета. Они тащили в руках небольшой, но весьма тяжелый ящик с нарисованным на крышке черным черепом.

– Осторожнее с ним, – предупредил Цзинфей. – Легкая небрежность, и наши кости разбросает по всей Сармарии.

– Хоть тогда никто не вытащит нас из могилы и не заставит работать на кухне, – проворчал один из скелетов.

А в порту бушевали страсти. Мимо разбросанных вдоль берега лотков с припасами, с парусиной и с канатами шлялись какие-то ободранные в ночных баталиях матросы, искавшие теперь то ли свои пропавшие корабли, то ли новые развлечения, бегали пыхтящие от жары капитаны, дерганые казначеи, хозяева кораблей, жаждавшие повыгоднее сбыть рабов или награбленные в рейдах ткани. Плелись скрепленные цепями пленники, подстегиваемые плетками нахальных надсмотрщиков; у портовых контор толпились чиновники и искавшие работу моряки; всюду сновали босоногие дети и опасливые личности воровского вида; разъезжали с пахучими тележками продавцы сладких пирожков; на свежем воздухе наливали ароматное сармарское вино и под аккорды мягких струн били друг дружке морды пьяницы. Повсюду кричали и визжали, стонали и хохотали, толпы людей рыскали без конца и отдыха по раскаленным добела камням причала, толпы людей в восточных юбках и пиратских рубахах с закатанными рукавами, в матараджанских шервани и сармарских бурках, в льняных шароварах и мятых выцветших шелках. И всюду сидели птицы – на всех крышах, на столбах, на телегах, на мачтах, на ящиках и бочках, на торговых прилавках. Черные птицы с красными глазами – сидели и молчали. И море плескалось о камни причала.

Кюимеи уронила взгляд под ноги. Раскаленные камни причала в свете жаркого южного солнца были белыми, и Кюимеи показалось, что под ногами у нее снег, и она снова в морозном Ооюте, и мороз сковывает ее цепями ужаса и робости, давит ее с насмешкой к земле. Но белый снег Ооюта всегда виделся Кюимеи черным, и мраком был затянут весь ее мир. И когда она подняла наконец глаза от причала, то увидела черные лица людей в таких же цепях, какие мерещились ей на собственных руках, черные глаза, черные брови, мучительно сдвинутые друг к другу. Такие же черные люди, как в сияющем горечью Ооюте. Когда Кюимеи сжала от боли и негодования посох, готовая рассеять эту тьму хотя бы смертью, она посмотрела в небо и вздохнула. Солнце припало жаркими объятиями к капелькам слез на ее ресницах, пустило лучи в ее темные длинные волосы, совсем жесткие от соленого воздуха, и ответило улыбкой на ее улыбку. Не было никакой тьмы. Солнце сияло на щеках измученных голодом рабов, сверкало в белках их глаз. Оно касалось их волос так же, как и волос Кюимеи, и шаманка вдруг подумала, что солнце светит лишь в Среднем Мире, и там, где оно светит – там не может быть мрака, и снег в Ооюте белый, как алмазные реки, и нет в нем теней, а есть лишь улыбки. И Кюимеи поняла, что ей вовсе не хочется рассеивать этот мир тангыыром, ей вообще не хочется прикасаться к этому страшному посоху. Потому что ей жалко людей, всех тех, кто грохочет рабскими цепями не только по этому жаркому причалу, а по всему миру. И эта элементарная мысль так поразила Кюимеи, что она уставилась куда-то на пустырь, где сидели красноглазые птицы, но не увидела никаких птиц, зато заметила в бурьяне тихие цветы.

Сардан расстегнул рубаху, обнажив тощую смуглую грудь, вздохнул тяжело и поправил ящик с инструментами.

– Я пошел, – сказал он.

– Отсчитай час, – напомнил Цзинфей.

Сардан кивнул и встретился глазами с Ашаяти.

– Я с тобой, – сказала она.

– Не надо, будь со всеми, – Сардан легонько улыбнулся. – С тобой боевая группа сильнее вдвойне.

На лице Ашаяти появилась самодовольная ухмылка. Такие комплименты ей нравились.

– И глупее тоже вдвойне, – добавил Цзинфей.

– Что?!

– Жарко говорю, – ученый отвернулся. – Жить невозможно.

Когда Сардан кивнул и скрылся в толпе, Цзинфей обернулся, открыл ящик с рисованным черепом. Внутри лежали свертки, похожие на завернутые в ткань сосуды с вином. Цзинфей осторожно вынимал свертки из ящика и раздавал скелетам – каждому по одному.

– Не вздумайте трясти! – предупредил ученый. – Заряд слабый, рванет не сильно, но все-таки – рванет.

Шантари оглянулась и разглядела в тени большого склада контору портовой канцелярии.

– Пойду узнаю о корабле, – сказала она. – Двое за мной.

Демоница и два скелета прошагали мимо выстроившихся на причале рабов и подошли к домику конторы. У дверей стоял жуткий галдеж. Толпа каких-то потных матросов и купцов вперемешку бушевала у окна, размахивала кулаками и, плюясь изо всех сил, сыпала такими проклятиями, от которых не по себе стало даже скелетам. В дверь грохотали руками и ногами, над головами истерично размахивали бланками, накладными, а подальше от суеты сидели опытные мудрецы, курили трубки и посмеивались над происходящим.

– Что за резня здесь? – насупилась Шантари и поспешила манерно зажать нос – уж больно смердящая подобралась публика. – Зачем драка?

– Не открывают, госпожа, – обернулся к демонице с ног до головы покрытый волосами мужчина, нос его, похожий на свиной пятак, ходил туда-сюда. – С самого утра заперто, люди не могут отплыть.

И вдруг, увидев позади демоницы скелетов, толпа ахнула и смолкла. Шантари высокомерно улыбнулась и шагнула вперед. Люди отпрянули и разошлись, как море перед корабельным форштевнем. В полной тишине прошла Шантари к двери и легонько постучалась.

– Откройте, пожалуйста, – мягко сказала она и стрельнула глазками в какого-то облизывающегося матроса. – Уж будьте так любезны.

Один из скелетов разбежался и высадил дверь плечом. Толпа снова ахнула.

– Ну вот, – сказала Шантари, – нужно было просто вежливо попросить.

Внутри было темно и гадко воняло чем-то мертвым. Шантари теперь не просто зажала нос, а без лишних жеманностей прикрыла ладонью половину лица, остановилась у порога и осторожно заглянула в темноту. У стены стояла конторка писца, рядом – залитый чернильной лужей длинный стол, а за ним стеллажи со свитками и книгами. В сумрачный коридор вела распахнутая внутренняя дверь, но там уже вообще ничего нельзя было разглядеть. И нигде ни души.

– Будьте добры отозваться, господа, люди ждут, – вежливо позвала Шантари, но никто не отозвался.

Тогда она аккуратно прошла к лежавшей на конторке книге и позвала еще раз. Тишина в ответ. Матросы позади сгрудились у двери, поглядывали в темноту и не спешили заходить внутрь.

– Пованивает, – сообщила недовольная демоница. – Ароматы бюрократии, по всей видимости.

Она подцепила ногтем несколько листов и открыла книгу. И тотчас отпрянула. По страницам ползали и как-то неприлично извивались серо-коричневые черви, лезли сквозь дыры в листах, сыпались из-под корешка.

– Фю! – сказала Шантари и повернулась к одному из скелетов. – Ну-ка, читай, что там прибыло за последние два дня.

– Я не умею читать, госпожа, – сказал скелет.

– Вот еще. Чем ты занимался последние сто лет? – проворчала демоница.

– В гробу лежал.

– А ты? – она повернулась ко второму скелету.

– Сармарские закорючки не разбираю, – ответил тот.

– Что с вами неучами делать? – Шантари вздохнула. – Переверните хоть страницы, не буду же я трогать эту гадость…

Скелет что-то проворчал, но всё же перелистнул несколько страниц. Шантари сгорбилась, но повсюду копошились черви, бумага была изъедена так, что текста не разобрать.

– Что за демоны здесь живут? – пожаловалась Шантари.

Снаружи зашумело. Кто-то в толпе рявкнул и зашуршали шаги. Шантари едва успела обернуться, когда в канцелярию протиснулось полдюжины стражников. Закованные в бело-золотистую броню, они молча выстроились полукругом вокруг демоницы и ее скелетов. Стало совсем тихо, только толпа снаружи продолжала назойливо шаркать и покашливать. Шантари ждала действий стражников, а те не шевелились и смотрели куда-то мимо – в стену, как неживые. Демоница недовольно засопела, глянула с укором на нерешительных скелетов и увидела червей. Те лезли из стражников сквозь щели в шлемах и нагрудниках, из подмышек, из рукавиц и из разрезов в наколенниках. Они сыпались в душную темноту конторы, как крупа. Стражники безмолвствовали и не двигались. Толпа за дверью пятилась к пристаням.

Шантари подумала, что пантомима эта слишком уж неспешно движется к кульминации, и потому решила шагнуть к двери.

Стражники выхватили мечи. То же самое сделали и скелеты.

Демоница скривилась и отступила.

– Скажите им, что невежливо загораживать двери, – передала она скелетам.

– Я? Я не знаю сармарского!

– Ну они, как видите, тоже, – недовольно произнесла Шантари.

– Ах, вы говорите намеками! – догадался скелет и бросился на стражника.

Однако едва вскинул меч, как ударом бронированного кулака его бросило на стеллаж у стены. Второй скелет тем временем сделал удачный выпад и вонзил кончик меча одному из стражников в щель у шеи. Что-то мерзко хрустнуло там и чавкнуло. Стражник отступил, припал было к стене, но сразу выровнялся и как ни в чем не бывало пошел в атаку с клинком в шее. Демоница оторопела, спешно отскочила на пару шагов назад и выпустила когти. А в канцелярию тем временем лезли новые стражники.

Цзинфей проверил чистоту очков на солнце, но быстро заморгал и поспешил отвести взгляд. Поправил ремень самострела, висевшего за спиной. Всем раздали свертки и оружие и ждали теперь возвращения Шантари. Птицы не шевелились, но за последние минуты их стало вдвое больше. Они облепили мачты и реи бесчисленных кораблей в гавани, сидели на крышах домов, на карнизах, на подоконниках – среди увядших цветов, – на кучах мусора и на проезжающих мимо каретах. Из темных окон низких домов глядели на скелетов серые, измученные лица. В воздухе слышалось какое-то жужжание, а солнце жарило всё злее и нестерпимее.

Ветер совсем пропал. В порту скрипели досками корабли.

Мимо шастали стражники, закованные в тяжелые не по погоде доспехи. Пройдя по причалу мимо горстки скелетов, они становились где-нибудь на углу, или у груды ящиков, или у лавки, или у подъезда. По одному, по двое, по чуть-чуть – и вот уже недобрый отряд городской стражи таращился на пиратов невидящим взглядом.

Цзинфей прокашлялся и переглянулся с насторожившейся Ашаяти. Кюимеи отступила им за спины, боль давила ее тело.

По пристани неспешно катила повозка, запряженная двумя бронированными лошадьми. В повозке сидел громила в шипастых черных доспехах почти без щелей. Завсегдатаи хараншанского порта знали этого человека не понаслышке. Даруга, командир городской стражи, собирал дань со всех прибывавших и отбывавших.

Ашаяти хмурилась и гладила большим пальцем правой руки рукоять своего золотого меча.

Внезапно что-то загремело у портовой канцелярии, где пропала демоница.

И разом с тем остановилась повозка. Гигантский даруга слез на землю – роста в нем было метров на два с половиной, а то и на все три. Ашаяти машинально попятилась от накатившей на нее тени.

– Абааса, – прошептала Кюимеи.

Черный стражник вынул из кареты металлическую палицу размером с целого Цзинфея – а ведь тот и сам был несусветной дылдой, привык смотреть на людей сверху вниз.

С огромной палицы посыпались черви. Они лезли сквозь забрало шлема даруги, из щелей доспехов его лошадей, корчились на горячей земле.

Цзинфей сглотнул слюну и отступил, снял с пояса толстую трубу самострела.

– Знаешь что, – сказала Ашаяти, – разговаривай с ним сам!

– Я?

– Ты у нас на всех языках объясняешься.

– Тут нужно говорить на твоем родном языке тумаков.

– Я ему до пояса, – Ашаяти аж передернуло. – Это просто слон какой-то!

– А я обыкновенный ученый!

– Да ты же пират, корабли топишь, что тебе какой-то слон?!

– Может бабахнуть его? – предложил скелет и прицепил взрывчатый сверток к стреле.

– Что? – не успел сообразить Цзинфей.

Скелет вскинул лук и выстрелил. Грохнул взрыв и повозка, объятая дымом и пламенем, разлетелась на куски. Лошадей швырнуло на толпившихся на углу стражников, отовсюду посыпались камни и пепел.

Огонь взвился над улицей и подпалил тряпье, свисавшее с подоконников. А когда дым рассеялся, когда осыпался мусор и пыль, оказалось, что даруга с палицей стоит там же, где и стоял. Разве что теперь у него не было головы…

Стражник сжал палицу покрепче и шагнул вперед.

Ашаяти едва не упала в обморок.

– Всё! – вскрикнула она. – В такое меня не путайте! Сам с ним разбирайся!

– А что такое? – проворчал Цзинфей, стиравший с лица пепел. – Я читал, что именно о таких мужчинах и мечтают женщины.

– Каких таких?

– Больших и без головы.

– Ну тебя в омут! Без меня развлекайтесь!

Цзинфей оглянулся. Попадавшие от взрыва стражники поднимались на ноги, очумевшая уличная толпа просыпалась с нарастающим воем, а обезглавленный даруга потихоньку грохотал латами по портовым камням.

– Н-да, нужно уходить, пожалуй, – сказал Цзинфей.

– Как? А госпожа? – напомнила Кюимеи. – Она еще не вернулась. Скелеты не пойдут без нее.

– Почему? – удивился один из скелетов.

– Широкими шагами, – добавил второй.

– Вы двое бегите в канцелярию к госпоже, – скомандовал Цзинфей, беспокойно поглядывая на неспешно приближавшегося даругу. – Скажите ей, что мы не можем ждать и уходим. Встречаемся, где и договаривались.

Ашаяти первой поспешила в переулок. Следом за ней бросились скелеты, с мечами, луками и взрывчаткой, Кюимеи с тангыыром, но длинноногий Цзинфей мигом их опередил и, нелепо размахивая руками, потрусил впереди всех. На середине широкого поворота он обернулся. Стражники и даруга шли следом вяло, вразвалку, как будто и не думали преследовать, а только закупоривали выход из переулка. Цзинфей свернул на мощеную грубым булыжником дорожку, зажатую между невысоких глиняных домов, и снова оглянулся.

Позади звенели доспехи, но видно никого не было.

– Что ни придумаешь, все планы кувырком, – пожаловался Цзинфей. – А если еще и музыкант опоздает? От нас через час одни косточки останутся.

– От него, может быть, тоже, – разозлилась Ашаяти. – В следующий раз пусть планы составляет кто-нибудь поумнее.

Цзинфей посмотрел на девушку с обидой.

Сардан не слышал взрыва повозки в порту. Он пробирался по галдящему, перегретому базару, сквозь стены ковров и тканей, отшатывался от носильщиков с переполненными корзинами сухофруктов, толкался локтями в толпе, перепрыгивал разбросанные всюду огрызки и пахучие лужи непонятного состава. Воняло жиром, потом и местным высокоградусным чаем. На ухо орали зазывалы, визжали снующие среди лавок мартышки, от которых торговцы отбивались скрученными тряпками и грязным бельем. И повсюду были птицы: черные, с красными глазами. Они сидели на каждой жердочке, на каждой крыше, на столах с товарами и стульях – и глазели на пробивавшегося через бурливую толпу музыканта.

Тот вскоре выбрался на площадь и поспешил пройти ее наискось. В отличие от других сармарских городов, в Хараншане было полно иностранцев. Белых, черных, красных, шварзяков, ветал, упырей, каких-то трехметровых гигантов. У фонтана и вовсе наматывали круги полупрозрачные люди, которых Сардан раньше никогда не встречал. Местных можно было распознать по темной и гладкой коже и по кандалам и рабским обручам на шеях. Во всем Хараншане был всего один сармарец, кто не носил такого обруча – могущественный городской вакил. Но и его дети были рабами.

Только успела Шантари отступить, как мимо нее промахнул сбитый череп одного из скелетов. Другой слуга демоницы валялся в обломках стеллажа, возбужденно махал руками, бросался ломанными досками и порванными документами. Стражники обступили демоницу и схватили за руки. Шантари вывернулась из ледяной хватки и процарапала кому-то из приставал доспехи кончиком хвоста, потом обнажила клыки, зашипела от ярости и полоснула воздух когтями, которые были немногим меньше мечей стражников, разве что куда тоньше. Когда стражники вновь попытались ее окружить, она спряталась за конторку, а потом размашистым ударом когтей снесла голову одному, руку другому, а третьему исцарапала доспех на груди так, что он заболтался на подрезанных ремнях. Рядом проскакал кто-то из скелетов и, увлекая за собой неприятеля, врезался в стену.

Но на ход битвы все эти успехи повлияли не так уж сильно. Искромсанные стражники без лишних жалоб напирали со всех сторон, лишь рассыпали больше червей с каждой потерянной конечностью. Обезглавленный снова пошел на демоницу, а потерявший правую руку, где был меч, вытянул левой кинжал. Шантари припала спиной к стене и резанула подошедшего врага когтями по глазам, но тот не отступил и не пошатнулся, а так взмахнул мечом, что задел клинком оконную раму позади.

В контору заявились еще двое скелетов – те, которых послал передать сообщение Цзинфей. Они не стали ломать голову над происходящим и с порога попрыгали на спины врагов. Сражающихся теперь было почти поровну, и драка с каждым мгновением становилась всё более остервенелой и непонятной. Один из скелетов умудрился в прыжке вонзить меч в грудь червивого стражника, да так глубоко, что кончик вылез из спины. Пронзенный же просто зашатался и брезгливым мимолетным ударом отшвырнул скелета в угол. Шантари беспорядочно рвала когтями воздух, а потом вдруг пригнулась и попыталась полоснуть надоедавшего ей врага за ногу, но при этом сама едва не потеряла ухо от скользнувшего откуда ни возьмись меча.

– Уходим! – воскликнула разнервничавшаяся демоница и прошмыгнула меж двух стражников.

Возле нее, комично болтая руками, шатнулся искавший голову скелет. Шантари на ходу подняла его укатившийся под стул череп и поскакала в темный внутренний коридор. Скелеты поспешили следом.

Шантари промчалась мимо чиновничьих кабинетов и высадила заднюю дверь плечом, скатилась на подвернувшихся ногах с крыльца и снова оказался на жаркой улице. Под тентами у стен навалены были доски и бревна. Портовые грузчики в недоумении рассеялись по сторонам.

– В тень! – скомандовала демоница и первой юркнула под навес.

Ее фигура померкла, черты потеряли ясность, как отраженные в воде. Сиреневая кожа ее посерела, и тело стало почти прозрачным и туманным, как будто его рисовало дымом.

Скелеты выбежали на улицу следом за своей хозяйкой, а последний хитро вывернулся в прыжке и выстрелил внутрь стрелой со взрывчаткой. Грохнуло так, что сложенные кучками бревна у складов посыпались на землю. Стены конторки вздулись, а крыша взорвалась глиняными черепками. Вместе с поднявшимся в небо столбом черного дыма посыпались на землю горящие ошметки, а портовые рабочие, после мимолетного замешательства, с воплями бросились кто куда.

Рокот от взрыва прокатился по всему городу. Цзинфей, со скелетами пробиравшийся узкими переулками Хараншана, поспешил припасть к стене, когда сверху обрушился дождь раскаленных обломков портовой канцелярии. Ашаяти спряталась под карниз и увидела клубившийся над крышами дым. Кто-то из скелетов заговорщически захихикал.

С каждым изгибом переулок становился уже, и теперь по нему не протиснулась бы и телега. Вдоль и поперек висели одежды и ковры – дырявые, лохматые, давно выцветшие, нищенские, как и весь этот город. Скрытая тряпьем земля была в постоянной тени, и под ногами хлюпало от стекавшихся откуда-то нечистот.

За несколько минут скорой ходьбы Цзинфей не обнаружил ни одного человека, только раз кто-то неподалеку спешно грохнул ставнями. Да и преследователи не спешили. Изредка из-за поворотов мелькала какая-нибудь бело-золотистая фигура в доспехах городской стражи, но тотчас исчезала за бесконечным углами и выступами.

Дорога разделилась на две, Цзинфей повел всех по более широкой и ошибся. Путь перегородила стража. Очевидно, неторопливые преследователи не спешили потому, что вели своих жертв в ловушку.

Стражники выставили поперек улочки телегу и стали вокруг с мечами и копьями.

Цзинфей обернулся. Позади гремели латы. Преследовали добрались до поворота и перекрыли обратный путь. Цзинфей кое-как поправил очки, а один из скелетов с радостным хохотом положил стрелу с бомбой на тетиву.

– Не надо, – одернул его ученый. – Берегите заряды.

Ашаяти покрутилась на месте и сбежала по узенькой лесенке к двери в какой-то подвал. Площадка внизу завалена была гнилыми объедками овощей и фруктов.

Ашаяти заглянула в щелочку двери.

– Сквозной проход, – сказала она и шмыгнула внутрь.

Все поспешили за ней, а дожидавшаяся драки стража осталась на месте.

В темноте подвала, тесного и влажного, Кюимеи различила фигуры людей и оцепенела. Две дюжины закованных в кандалы рабов сидели вдоль стен и делали новые цепи. Шаманка задрожала и отшатнулась – ей показалось, что она на кого-то наступила. Тусклый свет из единственного окошка выхватывал из темноты одни кандалы, сковывавшие грязные людские ноги. Ашаяти первой пробежала зловонный подвал насквозь, но остановилась у двери, с ненавистью поглядела на закованных, безвольных людей, не обративших внимания на прошедших рядом скелетов, и, размахнувшись мечом, с силой врезала лезвием по цепи. Лезвие отскочило. Цепь выдержала удар.

Ашаяти что-то прошипела и, полная негодования, выскочила во внутренний дворик. На подвешенных всюду веревках сушились мокрые ткани. Аккуратно раздвигая их мечом, Ашаяти осторожно пошла вперед. Над головой кружились птицы, а где-то неподалеку, то ли на соседней улице, то ли дальше, – звенели мечи. Ашаяти заметила просвечивающий сквозь ткань силуэт. Замедлила шаг. Позади нее пригнулся Цзинфей, а скелеты наспех запирали дверь в подвал. Ашаяти взмахнула мечом и сорвала тряпку с веревки. Вешавшая мокрое белье женщина вскрикнула, отшатнулась и села на землю. Ашаяти цыкнула, опустила меч, а сверху раскричались злобные птицы.

Сардан тоже слышал взрыв в портовой канцелярии, но прогремел он так далеко, что занятый своими мыслями музыкант принял его за упавший неподалеку ящик.

Окруженный птицами, подавленный их уничтожающими взглядами, он прошел по широкой дороге мимо шаблонных позолоченных статуй. Они изображали прежних царей Сармарии в образах могучих атлетов, сияющих на солнце голыми мускулами. Потом музыкант пересек маленький сквер и взбежал по широкой лестнице к огромному храму. Где-то поблизости хохотали мужчины в богатых одеждах, вероятно, кто-то из местной знати. Уставшие от рутинных походов по храмам и демонстративных молитв, они стояли на ступеньках и обсуждали перипетии вчерашней оргии. И даже эти великосветские повесы отмечены были рабскими клеймами, а на руках их висели кандалы с бриллиантами.

Сардан подошел к дверям храма – высотой они были как двухэтажный дом, с золотыми и серебряными фигурами животных и цветов. Едва музыкант шагнул за порог, как вход ему преградил мужчина. На нем была тяжелая туника с драгоценностями в узорах, в заплетенной косичками бороде блестели какие-то самоцветы.

– Небеса Исахари не взойдут на Сармарией, – сказал мужчина на сармарском и выжидающе уставился на музыканта.

Тот опешил. Что это значит? Очевидно, эта религиозная фраза имела продолжение, которое нужно было произнести, чтобы подтвердить свою приверженность культу. Но что нужно говорить? Мужчина в тунике насторожился. Не часто можно встретить иностранца в сармарском храме. Может быть, их вообще не принято сюда пускать? – перепугался Сардан. Что сказать?

Сардан замычал что-то неясное, замахал руками и показал себе на рот, давая понять, что он немой, а потом собрал ладони домиком и поклонился. Он прожил в Сармарии около года какое-то время назад и видел подобные этим жесты много раз, но в общем-то до конца не был уверен в их религиозном значении. Бородач посмотрел на музыканта исподлобья, оглядел одежду, покосился на ящик за спиной, но всё же кивнул и отступил в сторону.

Сардан сглотнул слюну и, довольный своей находчивостью, поспешил к дверям в башню.

Шантари быстро прошла в тени складов, свернула на портовый базар, в начале которого торговали тканями, и обернулась наконец. Из-за поворота, пошатываясь, вышел стражник – один из тех, кто оставался в канцелярии во время взрыва. С головы до ног стражник объят был темным пламенем и с растопыренными руками плелся за демоницей на базар. Взволнованные торговцы спешно стягивали ткани с веревок, но пламя уже перекинулось на ближайшие лотки.

– Да что же такое, – проворчала про себя Шантари.

– Повседневная рутина, госпожа, – проговорила голова в руках демоницы. – Скука банальная.

Шантари шикнула, щелкнула череп ногтем по лбу и поспешила дальше. На перекрестке она отпрянула от шагавшей наперерез стражи и сердито отшвырнула горстку назойливых птиц. Снова побежала она по бесконечному базару в тени ларьков, почти прозрачная, как мираж, заскользила в полумраке, невидимая для рассеянных взглядов. Над головой вертелись птицы, путались в свисавших отовсюду ремнях, седлах, царапали медные подносы и глиняные горшки. Шантари добралась до конца улицы и обернулась. Стража наконец оживилась и бежала следом, расшвыривая торговцев и лотки, а где-то через улицу дымил черным пламенем пожар.

Демоница рванула со всех ног, но неосторожно выскочила на перекресток – и не увидела карету.

Две бронированные лошади сбили Шантари с ног, подняли в воздух, проволокли по улице и со страшной силой вбили ее в широкую деревянную дверь. Демоница вскрикнула, когда дверь хрустнула от столкновения с ее телом и распахнулась. Шантари влетела в мужскую баню, шлепнулась на скользкий пол, как рыба, брошенная на палубу корабля, проехалась на боку и свалилась в бассейн теплой воды.

21

21

Шантари вынырнула, взвизгнула, покраснела и манерно прикрыла глаза ладонями – а в бассейне вокруг нее застыли изумленные произошедшим мужчины. Голые – все до единого.

– Фу! – сказала Шантари с неясной улыбкой. – Глупости какие…

Хвост ее весело и с брызгами зашлепал по воде, как хлыст.

И только блудливые негодяи обрадовались непредвиденному счастью, как следом за демоницей и каретой в разломанную дверь протиснулись скелеты – один еще и без головы! Мужчины в бане бросились врассыпную. Самый трусливый, какой-то местный казначей, поскользнулся на мокром полу и жирным задом раздавил скамейку; двое щуплых чужеземцев с толстыми усами в слезах прыгали у кромки бассейна и никак не могли выбраться из воды, соскальзывали обратно; скрипучий громила со вздувшимися мускулами споткнулся о кадку с мыльной водой и во все стороны брызнули сложенные в углу деревянные миски.

Озадаченные скелеты остановились.

– Во как хари твоей испугались, – сказал один.

– А что такого? – не понял второй. – С этой поведетесь – такими же станете.

Он показал пальцем на улыбавшуюся с закрытыми глазами демоницу.

В баню теперь полезли и стражники, и в дверях завязалась драка. Лошади в упряжи застряли в проеме.

Всё взбесилось и завертелось. Летали с брызгами разбитые кадки, полотенца, голые тела мельтешили в клубах пара, шлепались на пол и друг на друга. Влезший в двери стражник с такой силой влепил палицей по защищавшему проход скелету, что по всей бане брызнули ребра. Другого ткнули железной рукавицей, и он заскользил в переплетение голых волосатых тел, ударился мизинцем о ножку скамейки и вниз головой свалился в миску, где прежде мыли особенно грязные части тела.

– Госпожа, откройте глаза, в конце концов! – воскликнул череп, вывалившийся из рук Шантари на пол, когда ее швырнуло в бассейн. – Здесь всё равно не на что смотреть!

Шантари убрала палец с одного глаза. Прямо перед ней с охами и ахами кружились обезумевшей толпой голые мужчины, как перепуганные курицы в курятнике. Лишь немногие хоть сколько-нибудь совестливые хватали полотенца и миски, прикрыть болтающийся комично срам, а некоторые не стеснялись даже ради такого дела затеять потасовку.

– Фу, – опять сказала Шантари, – смешные…

Нескольким стражникам удалось-таки протиснуться мимо скелетов. Закованные в доспехи, они заскользили по мокрому полу прямо в бассейн. Шантари подскочила над водой, двинула ногами в грудь бултыхнувшегося рядом неприятеля и поспешила к берегу. Второй стражник махнул мечом на вытянутой руке, но все-таки промазал и в отместку получил хвостом в глаз. Скелеты вытянули Шантари из бассейна, она подхватила завалившийся под лавку череп и побежала ко второму выходу из бани.

В то же время Цзинфей и Ашаяти, пропетляв узкими, витиеватыми улочками Хараншана, вышли к берегу реки. Они прошагали мимо высохших пальм и снова нырнули в сдавленный убогими домиками переулок. Страдающая от головной боли Кюимеи как могла спешила следом, а позади ее подгонял десяток скелетов.

Тут и там сверкали золотистые доспехи городской стражи, иногда позади, иногда из-за углов и у поворотов. Над головами с противными воплями шныряли красноглазые птицы, с каждой минутой их становилось всё больше. Порой Ашаяти замечала в закрытых выцветшими тканями окнах серые человеческие лица, бесстрастные, гипсовые.

– Куда мы идем? – спросила Ашаяти. – Это какой-то лабиринт, а не город. Где нам теперь искать эту несчастную демоницу?

– Я знаю, где мы, – через силу выдавил из себя запыхавшийся Цзинфей. – Догадываюсь. Примерно.

– Ты тут уже был?

– Карту видел.

– Карту?! И всё?!

Цзинфей хотел было что-то ответить, но вертлявая дорожка внезапно вывела их на широкую площадь. И несмотря на ее широту – негде было протолкнуться от торговых лотков, от мелких передвижных лавок на колесах и от бродячих торговцев, вываливших товары на разложенные на земле ткани и ковры. Площадь нестройно гудела, повизгивала местами, похохатывала и перекрикивала саму себя. Торговались остервенело – буквально до драки. Над головами бушевали стаи птиц, и хлопанье их крыльев смешивалось с гомоном базарной толпы в нервирующий гул. Торговцы сухофруктами и сладостями поглядывали на небо искоса и пугливо.

Цзинфей остановился и почесал макушку.

– Странно, – сказал он. – На карте было не так.

Сквозь толпу, под ругань купцов, базарных зазывал и ворчливых покупателей, пробивались с нескольких сторон отряды вооруженной стражи. Еще одна группа, распихивая старух и рассевшихся на коврах торгашей мелкой дребеденью, двигалась откуда-то из порта.

И тут же один из стражников вскинул лук и выстрелил в Цзинфея. Тот всего и успел, что открыть от удивления рот. Стрела мелькнула в воздухе и со звоном отлетела вбок, сбитая ударом меча Ашаяти. Ошеломленный Цзинфей уставился на свою спасительницу.

– Пошли отсюда, – хмуро сказала та.

Позади послышался лязг, и Ашаяти резко обернулась. Преследовавшие переулками стражники схлестнулись с замыкавшими группу скелетами. Небольшая стая птиц воспользовалась замешательством и обрушилась на Кюимеи, а та заволновалась и машинально махнула на них посохом. Птицы отпрянули, а одна бездыханной рухнула в арык с мутной водой. Цзинфей побежал вдоль стены длинного дома и нырнул в первый попавшийся переулок. Ашаяти схватила шаманку за рукав и поспешила вдогонку.

Сардан как раз высунулся в окно на лестнице и увидел тучу птиц вдалеке. Они клубились над торговыми улицами недалеко от порта, иногда срывались вниз градом камней. Птицы со всего города потихоньку собирались в одну большую стаю.

Музыкант вывалил язык, согнулся и попробовал отдышаться. Он взобрался лишь до середины башни и совсем выбился из сил. Пот катил по всему телу, одежда вымокла, будто ее окатило волной.

Он глянул на ступеньки. Глаза полезли из орбит от напряжения. Лестница в башне была узкой – даже двоим пришлось бы липнуть к стенам, чтобы разойтись, – с крошечными ступеньками. Сколько их еще? Двести? Триста? Пять тысяч? Сардан снова выглянул в окно. Один столб черного дыма гнутой змеей поднимался из порта, а другой чуть дальше. Нет, вон еще один, третий. Неужели началось? – подумал музыкант и, превозмогая боль в ногах, поплелся по ступеням наверх. Ящик с инструментами беспомощно болтался на спине и царапал углами стены.

Мокрая вся, растрепанная и взвинченная, Шантари выбила плечом заднюю дверь бани и оказалась во внутреннем дворике. Он окружен был высокой деревянной стеной, а в расставленных под открытым небом мисках купались мужчины – и когда грохнула дверь, все замерли, и закапала пенная вода на землю, повисли беспомощно полотенца и половые органы, открылись рты, раздулись носы, загорелись жадно глаза.

Шантари надула щеки и насупилась. Взгляды мужчин с самой демоницы нехотя переползли на череп в ее руках.

А сразу за тем в дверях появился безголовый скелет, засеменил ногами по траве и грохнулся в миску. В проеме, неловко зазвенев об угол, остановился стражник. Под всеобщий вздох Шантари выпустила когти и изрисовала золотистый нагрудник косыми порезами, а потом в сердцах пнула врага ногой. Разбрасывая червей, тот утонул в банных парах.

И, как и прежде, началась паническая свистопляска! Завихрились ошалевшие купальщики, сплелись гадкими комьями, покатились по земле, по своим брызжущим мискам, полезли всей оравой на забор. Забор не выдержал натиска лохматых тел, заскрипел брезгливо и рухнул на оживленную улицу. Под зловредный визг женщин и ехидное улюлюканье мужчин помчалась по городским улицам шальная толпа.

Шантари наконец поймала за ребро бултыхавшегося в миске безголового скелета и нацепила ему на шею череп. Тот хотел было благодарственно сыронизировать, но не успел. Демоница взяла его за грудь и швырнула в толпу стражников, выбиравшихся через двери бани.

Скелеты сопротивлялись из последних сил и отступали с каждым ударом меча. Шантари увернулась от стрелы и припала к стене дома, прилегавшего к бане. Еще одного скелета отбросило ударом палицы, и он свалился рассеченный напополам к ногам демоницы. Шантари попыталась прорвать смыкающееся окружение, разодрала нескольких стражников, но те, порванные и окровавленные, напирали с прежним упорством. На когтях Шантари остались черви. Она смахнула их гадливо и оглянулась. Стража выстроилась полукругом, а позади – стена.

– Ох, всё, похоже, госпожа, – выдавил из себя скелет, приподнялся кое-как и стал приделывать ноги обратно к телу.

Шантари стиснула зубы, подпрыгнула и, цепляясь когтями на руках и ногах, взбежала по стене на крышу двухэтажного дома. Скелеты задрали головы и так широко открыли рты, что у одного отвалилась челюсть.

– А мы? – спросил кто-то из них.

– Ступайте с миром, – сказала Шантари с необычной для нее серьезностью и мягко улыбнулась.

– Спасибо, госпожа! – воскликнули скелеты и швырнули о землю взрывные пакеты.

Раскрывшийся пламенный бутон поглотил нерасторопную стражу. Взрывом разбило ближайшие стены и сорвало крышу, на которой стояла Шантари. Объятую пламенем и дымом демоницу отшвырнуло прочь вместе черепичной крошкой.

И снова бесконечные лабиринты переулков, и снова беспорядочное нагромождение серых глиняных домиков. Цзинфей бежал первым и отмахивался от сушившегося всюду белья, давил накиданные посреди дороги объедки и в смятении думал о том, что ни разу до сих пор на этих узких витиеватых улочках они не встретили обычных людей. Лишь слышался звон кандалов где-то в окнах.

Стражники не отставали, наскакивали периодически из-за поворотов мелкими группами, валились с крыш. Скелеты отбивались от них на бегу.

Дорога вновь разделилась надвое. Ашаяти рванула было налево, но Цзинфей поймал ее за предплечье.

– Направо, – он запыхался и еле выдавливал из себя слова. – Слева арена для боев.

А правая опять вывела на базар. Этот был закрыт от солнца легкой тряпичной крышей. Воняло прокисшим молоком и подгнившими овощами, в цветастой духоте под крышей стоял гипнотизирующий гомон волнующейся толпы. Цзинфей растерянно покрутил головой и отшатнулся от бегавших между лавками женщин, которым он загородил дорогу.

– Что ты загустел? – проворчала Ашаяти. – Опять заблудился?

Цзинфей поскреб затылок ногтем, поправил очки.

– Слишком много поворотов, зигзагов, извивов, – сказал он. – Где-то здесь должен быть кабачок.

– Тут полно кабачков, – Ашаяти кивнула на овощные лавки.

– Да нет, с вином я имею ввиду.

– Бе, только конченые едят кабачки с вином. Давай, куда дальше?

Цзинфей обернулся. Кюимеи дрожала и еле-еле удерживала посох у груди, а позади топтались скелеты.

– Надо найти госпожу, – сказал Цзинфей. – Она должна была узнать, кто привел корабль с пленниками.

– Пошли тогда, нечего стоять, – кивнула Ашаяти.

Проще было с ума сойти, чем протолкаться через переполненный народом овощной базар. Возбужденные торговлей купцы и покупатели не обращали большого внимания даже на скелетов, бесцеремонно кололи их локтями, били плечами, а подчас, презрительно смерив взглядом, бросали в их сторону уничижительные комментарии. А те, раздраженные таким отношением, донимали Цзинфея: «Может, бахнем?! А, бахнем?!» Ашаяти начинала беситься от толкотни, ругани и криков и, занятая своим бешенством, постоянно теряла из виду Кюимеи, которая шла медленнее остальных, потому что боялась задеть кого-нибудь посохом.

Наконец, пинками и угрозами, они пробились сквозь столпотворение и вышли из-под крыши на широкую дорогу. Базарные лавки здесь стояли просто вдоль домов, но вместо гомона человеческого, теперь повсюду пищало, гавкало и мычало. На улице продавали кошек, собак, птиц, змей, обезьян, овец, лошадей и пауков, склянки с которыми выставлены были на солнце и в тени. По жердочкам в клетках расхаживали сварливые попугаи, в небольших загонах гнусаво блеяли лысые сармарские козы, а в аквариумах плавали черепахи, мясо которых тут обожали с религиозным безумием. Цзинфей, не замедляя шага, повел остальных мимо клеток с ревущими котами всех размеров и видов, мимо визжащих мартышек на привязи, пытавшихся подцепить пальцами женские волосы, мимо каких-то непонятных бронированных кабанов, которым до того опостылела жизнь, что они нагло дрыхли на раскаленной дороге. Торговцы и покупатели с гневными воплями шарахались от кулаков обиженных скелетов, а Цзинфей всё поглядывал на углы и переулки, где собирались стражники. Если их всех сосчитать – выйдет не меньше сотни, и с каждой минутой врагов только больше. Цзинфей ускорил шаг, но вдруг позади скрипнула Кюимеи. Цзинфей и Ашаяти быстро обернулись. Шаманка сидела на коленях, держала тангыыр несколькими пальцами и с ужасом смотрела на болтающуюся у ее лица змею. Та выползла из узкого кувшина, шипела и пялилась на остолбеневшую шаманку.

– Куда ты нас привел?! – вспылила Ашаяти и едва успела зло посмотреть на Цзинфея, как мимо них скользнула стрела и застряла в ребрах мявшегося позади скелета.

Тот игриво ойкнул и сел на спящего кабана. И эта внезапная стрела паникой взбудоражила базар! Говорливые купцы и ворчливые покупатели как один устремились во всех направлениях, напролом, сбивая с ног друг друга и оробевших скелетов, раскидывая в припадке банки с пауками и клетки с птицами, переворачивая ящики с вертлявыми грызунами, кувыркаясь через огрызающихся собак. Заверещали вместе со всеми тысячи привязанных обезьян, забились вокруг своих жердочек. Брызнули тучи пчел и жуков!

На окружающие базар крыши повылазили лучники, а птицы, до того крутившиеся наверху, посыпались всей стаей вниз.

Ашаяти ножнами меча отбросила от Кюимеи наглую змею и крикнула, полуобернувшись к Цзинфею:

– Бежим отсюда, придурок!

Она с трудом поймала Кюимеи за воротник, когда на визжащую и хрюкающую дорогу впереди, разламывая брошенные лавки, вывалились стражники. Цзинфей вскинул самострел и выстрелил не целясь. Выброшенные из дула камни зашвырнули троих стражников на какие-то клетки, а с остальными схлестнулись скелеты. Сверху посыпались стрелы лучников на крышах, загорланили, загрохотали цепями вспыльчивые мартышки. Еще двое стражников, разломав хилую лавку рядом, полезли на Ашаяти и оттолкнули ее от Кюимеи. Неловко уклоняясь от стрел, Ашаяти одновременно с тем мечами отбивалась от теснивших ее врагов. Один из стражников небрежно взмахнул копьем, а когда Ашаяти отскочила, влепил ей ногой в живот. Девушка перелетела через смятые шатры, сбила плечом клетку с попугаем и свалилась на мостовую. И тут же на нее напустились красноглазые птицы. Защищаясь от мечущихся кругом гнилых клювов, Ашаяти неистово завертела мечами, стала брыкаться и пинаться, зарычала и еще нашла время скоро оглянуться. Нужно было срочно искать укрытие.

– Туда! – воскликнула Ашаяти и забросила к сердитым мартышкам нескольких птиц. – Быстро!

Краем глаза Цзинфей разглядел крытую чайхану на углу базара, куда и показывала Ашаяти. Он спешно пригнулся, засыпал в самострел песка и пальнул дробью в скопище птиц. Заклубилось облако перьев.

Цзинфей взял за руку Кюимеи и потащил за собой. Следом отступали скелеты и в суматохе отбивались от врагов.

Ашаяти перепрыгнула цветочную клумбу, сшибла мечом пару птиц и первой завалилась в чайхану. В свежем полумраке стояли у стен столы, а в углу на печи грелась в горшке вода для чая. Немногие посетители чайханы, следившие за бойней снаружи и перепуганные вторжением Ашаяти, лохматой и лютой, повыскакивали в окна – и мгновение спустя никого внутри не осталось.

Кто-то из скелетов швырнул в толпу стражников бомбу. Взрывом срезало пальму, и, падая, она задавила лавку, откуда потекли освобожденные пауки. Цзинфей потянул шаманку к чайхане, но не увидел, как она отпрянула от проскользнувшей мимо змеи, и выпустил ее руку из пальцев. В спину Кюимеи отскочил череп какого-то скелета, она пошатнулась и, падая, уронила посох. Цзинфей как раз достиг дверей чайханы и толкался со слугами демоницы, когда услышал позади визг шаманки. Он обернулся в недоумении.

Костлявый хаыршах грохнулся на землю откуда-то с небес и схватился за посох.

Шантари тем временем прошагала по наклоненным крышам и, никем не замеченная, спустилась на улицу в тени высоких бараков. Она окинула взглядом изорванную взрывом одежду, присвистнула и пошла вдоль стены так, чтобы всё время оставаться в тени. Ее фигура превратилась в неразличимый дымный силуэт, и проходившие, и пробегавшие мимо люди не обращали на нее внимания, если вообще замечали. На широкой площади позади бараков стояли большие клетки с рабами. Мужчины, женщины, дети, старики – все в кандалах, в грубых засаленных одеждах жались к горячим решеткам и погибали от жары, голода и отчаяния. В тени засохших пальм поставили лишь клетку для чувствительных к свету вампиров, а рядом сидели на цепи шварзяки и один агыыр.

Несколько мгновений Шантари с интересом разглядывала рабов. Кого там только не было! И шипастый здоровяк с четырьмя руками, и розовый человек со свиным пятаком, и люди с лицами на груди, и даже двое чертей – эти бедные и весьма пакостные родственники демонов были большими любителями всяческих мошенничеств, и нередко выстраивали настолько сложные плутовские схемы, что в конечном счете, как правило, обманывали сами себя.

Ни надсмотрщиков, никакой охраны Шантари на площади не увидела – все пошли (или их потянули) помогать в беспорядках где-то на соседних улицах, откуда повизгивало и погрохатывало.

Шантари вышла из тени и рабы ахнули, рассыпались по углам своих клеток – им показалось, будто демоница появилась на улице из ниоткуда. Она улыбнулась, невесело и несколько презрительно, с тревогой покосилась на удивленных ее появлением демонов и остановилась возле клетки, где, как она решила, держали матросов и пиратов. В углу стояли женщины весьма свирепой наружности. Красные волосы одной из них сияли огнем в косых солнечных лучах, ладони были сжаты в кулаки. Шантари посмотрела на всех долгим, загадочным взглядом, как будто хотела просверлить несчастных насквозь, и сказала наконец:

– Вы хотите свободу?

Матросы переглянулись.

– Я любому глотку перегрызу ради минуты свободы, – настороженно сказал один.

– Глупости. Не нужно грызть глотку любому. Только тому, кто держит вас в цепях, – Шантари подумала, поймала напряженные взгляды из соседних клеток и добавила: – Я скажу – кому.

– Освободи нас – и говори, – выступил вперед старый матрос.

Заросший весь седыми волосами, из-под которых торчал пухлый, в обычные дни весьма красный нос, он глянул на демоницу спокойно и с некоторой иронией.

Шантари ответила таким испытующим взглядом, что старик заморгал и все-таки не выдержал, опустил голову. Демоница вновь окинула взглядом молчаливую толпу и выразительно подняла указательный палец. Рабы в волнении следили за всеми ее движениями и протяжно охнули, когда из пальца вырос длинный, тонкий коготь. Шантари убрала с лица улыбку и легким движением срезала замок с клетки.

– Много в городе рабов? – спросила она, подошла к следующей клетке и рассекла замок.

Старый матрос хмыкнул как-то неопределенно и выбрался из-за решеток. На нем была дырявая рубаха без рукавов и потертые синие штаны с красными лампасами, какие носили капитаны военных кораблей Сенегримы.

– Все, кроме вакила и чужеземцев, – сказал он. – Солдаты, стража, жрецы, да и жены самого вакила – все рабы… рабыни…

Шантари быстро ходила от клетки к клетке и резала замки.

– Освобождайте всех, – сказала она старику. – Через два часа в этом городе не останется рабов.

В ответ на самоуверенный пафос демоницы раздался восторженный и не слишком стройный вопль. Толкаясь локтями, взбудораженные рабы сбивали друг другу цепи, разламывали запертые клетки.

– Очень интересно, – сказал старик. – Передушим всех голыми руками?

Шантари посмотрела на громилу с длинными когтями, на прятавшихся в тени вампиров, на рычащих от удовольствия шварзяков. Лица двух демонов, отрешенно стоявших в углу, растекались кляксами и никак не могли собраться ясной формой. Эти-то чего не сбежали?.. Демона в клетке не удержать…

– Глотки грызть вам больше не хочется? – спросила Шантари, а сама взглянула в сторону порта.

На пиратских кораблях, вероятно, немало оружия. А еще в мастерских, на базарах, в казармах и на складах. Только руку протяни.

Шантари перевела взгляд на высокую башню у главного храма Хараншана, и ей показалось, что она увидела там какую-то фигуру. Сардан наконец-то добрался до вершины, встал у балюстрады и пытался отдышаться. Над базаром клокотала туча птиц, они кружились неудержимым вихрем, падали куда-то на улицы города, а потом взмывали обратно вверх. Тяжелые столбы черного дыма поднимались кое-где над крышами, а ближе к порту неспешно расползался пожар. Сардан стер с лица пот и выпрямился, как вдруг вдали бахнуло. Время заканчивалось. Некогда ждать, пока вернутся силы, пока восстановится дыхание. Дрожащими руками он оперся на перила и выбрался на карниз. Пальцы ног зависли в пустоте. До земли было так далеко, что людей не отличишь от ослов. Впрочем, такое бывает и при взгляде в упор.

У Сардана закружилась голова. Но тревожила не высота, а усталость. Любой просчет, любое неуверенное движение грозило стать последним, и эта тревога не способствовала собранности мыслей. Музыкант обернулся и вцепился скользкими от пота пальцами в край крыши.

Птица схватила клювом одно из лезвий на верхушке посоха и пыталась вырвать тангыыр из рук Кюимеи. Из глаз чудища струился зловонный яд, капал горячими кляксами на раскаленную землю. Шаманка не отпускала посох. Боль разрывала на части, и Кюимеи закричала, сердито и жалобно одновременно. Птица потянула тангыыр на себя, увлекая Кюимеи от чайханы, потом заболтала головой, чтобы сбросить вцепившуюся в посох шаманку, а когда поняла, что так просто этого не сделать, стала подниматься в воздух. Кюимеи робко покосилась на уходящую из-под ног землю и в панике, подтянувшись немного, дернула посох на себя. Птица потеряла равновесие, склонилась на бок и ударила шаманку о базарный шатер.

Цзинфей подался было наружу, вскинул самострел, но не успел прицелиться в мерзкого хаыршаха, как налетели птицы. Скелеты взяли пиратского атамана за штаны и всунул обратно в чайхану. Ашаяти всё же выстрелила в хаыршаха из лука через окно, но птица как раз взмахнула крыльями, и стрела едва не продырявила Кюимеи, скользнула оперением по ее волосам. Мощными ударами крыльев хаыршах поднялся выше крыш, унося вместе с собой несчастную шаманку. Та в последний раз дернула посох на себя, а потом посмотрела на далекую землю и похолодела…

Ашаяти пришлось отодвинуться от окна – в чайхану полезла стража и птицы. Скелеты закрыли дверь, подперли ее столами, потом стали запирать ставни на окнах. Несколько птиц прошмыгнули в щели. Ашаяти изрубила их мечом, а потом поскакала на кухню, но в дверях столкнулась не с кем-нибудь, а с громадным черным даругой без головы, про которого все уже позабыли. Ашаяти так разогналась, что не смогла затормозить, и даруга, доставая палицу, врезал девушке рукоятью в грудь. Как пустой чайник Ашаяти перелетела через всю комнату и зазвенела немытыми подносами у стены. Девушка застонала, закашлялась и поцарапала ногтями пол. Цзинфей отвлекся на Ашаяти и мигом получил по голове мечом сквозь незакрытое окно. К счастью, удар был больше похож на пощечину – клинок шлепнул боком по уху, но Цзинфей всё же упал на одно колено, а с носа свалились очки.

Еще вываливаясь из-под грохочущих подносов, Ашаяти бросилась на своего безголового обидчика, подпрыгнула с разбегу и врезалась в него обеими ногами.

Даруга вяло покачнулся, а сама Ашаяти с удивлением замахала руками и упала на ближайший стол. Безголовый тотчас бахнул сверху палицей, и девушка едва успела увернуться. Палица расколола стол пополам, Ашаяти съехала под обломки и сразу же, лежа в завалах, рубанула неприятеля по ноге. Лезвие пробило доспех и застряло в лодыжке, но даруга этого удара как будто и не заметил. Он снова замахнулся палицей, пока Ашаяти отчаянно пыталась выдрать из его ноги свое застрявшее оружие.

Шантари с самодовольной улыбкой и с высоко поднятой головой шла по извилистым улочкам Хараншана, окруженная беглыми рабами. Как пчелиный рой, эта гудящая и воинственная толпа то рассеивалась по округе, освобождая от цепей всех, кого встречала на своем пути, то вновь собиралась вокруг гордой госпожи. Некоторые уже раздобыли где-то дубинки, лопаты, кирки, ножи и плети бывших надсмотрщиков. С каждой минутой рой этот становился больше и теперь не вмещался на одну дорогу, а потому, как ищущая себе путь река, растекся по городу многочисленными притоками и рукавами. Восстание распространялось пожаром.

Когда Шантари прошла у опустевших лавок торговцев парусиной, из-за угла вывалился мечник. Демоница отшатнулась и машинально пронзила неприятеля когтем – точно в сердце. Острый, как игла, коготь легко пробил доспех и с хрустом вылез из спины стражника. Бедняга остановился неестественно резко, как будто в стену врезался, и бревном свалился на землю. Вместо крови по мостовой потекла лужа извивающихся червей.

– О, гадость, – задумчиво произнесла Шантари и смахнула червей с когтя.

Старый матрос, следовавший за демоницей по пятам, поднял выпавший из рук стражника меч, и толпа двинулась дальше, вниз по улице, на шум драки, но дорогу вскоре перекрыла гора разбитых телег. Шантари решила не терять времени и свернула на широкий проспект, прошла у пустых мастерских и остановилась. На перекрестке рабов поджидал отряд стражи, человек пятьдесят, а то и больше. Все в доспехах, все с мечами, с копьями, с луками. Над головами замелькали птицы, захлопали крыльями, засверкали красными глазами.

Рабы, вооруженные палками и лопатами, босоногие, измученные голодом, жарой и болезнями, остановились в нерешительности, и от головы колонны по толпе пронесся пугливый вздох. Зазвенели тяжелые латы, засверкали на ослепительном солнце мечи – стража пошла в наступление.

22

22

Сардан кое-как забрался на узкую конусообразную крышу башни и даже не все ногти при этом переломал. Он сел, уперся пятками в крошечный парапет и поставил в ногах ящик для инструментов. Если хрупкий парапет не выдержит – падать придется до самых ступенек храма, а это так далеко, что художник в полете мог бы успеть нарисовать хороший городской пейзаж. И раскрасить его красным в самом конце.

Еще и горячий ветер наверху носился порывами. Башня покачивалась, а далекая земля лукаво манила в объятия.

Музыкант поспешил отвлечься от несвоевременных мыслей и посмотрел на город. Половину Хараншана окутала лезущая из порта туча черного дыма, скакали языки пламени. Птичья стая рассеялась и стлалась теперь плотным покрывалом над крышами домов. Птицы ныряли куда-то на скрытые за домами улицы и не всегда поднимались обратно. Вдалеке снова бахнуло.

Сардан порылся в ящике и вынул ту самую маленькую флейту, которой так перепугал червей в столице Ланхрааса. От одного взгляда на инструмент стало дурно. Чтобы звук его производил должный эффект, дуть нужно было изо всех сил, создавая такое давление, которое едва не разрывало бы инструмент на части. Теоретики артели музыкантов высчитали, что максимальная возможная продолжительность игры на этом редком инструменте не более минуты. Впрочем, по слухам, Чуцизян, знаменитый музыкант из анцинской артели, музицировал на нем почти три минуты и после этого даже в обморок не упал. Но Чуцизян – гений. Сардан же так и не сумел преодолеть границу пятидесяти секунд, хотя, несмотря на некоторый нарциссизм, в глубине души не считал себя последней бездарностью.

Можно было взять какой-нибудь другой, не такой выматывающий инструмент, например, ту же адиша, которой он разбросал мечников на пристани Чауянати… Но адиша была слишком опасна для человеческого уха, тем более учитывая конструкции, какие он собирался играть над живым городом, а не в безлюдном порту. Рассара сломалась давно, еще в Ооюте, а на синдэ, который входил в обычный набор музыкантов артели, он играл не слишком умело, как и на всех смычковых. Был бы где-нибудь любимый гаюдун с матараджанскими струнами…

С предчувствием мучительной боли Сардан оглядел флейту и стал дышать глубоко, надеясь прийти в себя после подъема по бесконечной лестнице. Потерпев неудачу, он смирился со всем, смазал раструб инструмента мазью, но почти всё тут же стер тряпочкой, потом сунул в отверстие маленький звенящий шарик и переходником прикрепил усилитель звука, шмырдюн. Сардан поправил ватные ноги на парапете и хотел было еще немного передохнуть, но не вышло. От шнырявшей над высоким дворцом неподалеку стаи отделились две птицы. Они прорвались сквозь облачко черного дыма и увидели сидящего на крыше башни музыканта. Птицы тотчас развернулись, быстро-быстро задергали крыльями и помчались к Сардану по узкой дуге.

Красный свет их мертвецких глаз как будто не поспевал за птицами и чертил в пространстве угрожающую линию. Так и не отдышавшись, музыкант спешно вдохнул и принялся что было сил дуть в круглый мундштук флейты.

Мягкий ироничный рев поднялся над городом. Его сложно было уловить даже под самой башней, на площади перед храмом, но нельзя было не услышать. Он полнил улицы Хараншана чуть заметным гулом, шевелился под крышами, давил на городские стены и трепал сухую листву деревьев. Он был похож на отдаленный ураган неистового шторма, который предчувствуют моряки в безлунную ночь.

Нацелившиеся на музыканта птицы сбились с ритма, вздрогнули и, как пущенные из пращи камни, врезались в стену башни внизу.

Объявший город рев достиг хаыршаха, поднимавшего цеплявшуюся за тангыыр Кюимеи. Крылья чудища судорожно сжались, скрючилась шея, и, выпустив свою добычу, птица безвольно завертелась в воздухе, царапнула пальмы и с плеском шлепнулась в мелкую речку, пересекавшую город. Кюимеи с криком полетела к земле с высоты шестиэтажного дома, и, падая, еще и стала переворачиваться вниз головой, но не успела перевернуться до конца, ударилась о край какой-то крыши левым предплечьем. Что-то хрустнуло в руке, но шаманка не услышала этого хруста и не почувствовала боли. Посох наконец выскользнул из ее пальцев. Саму Кюимеи кинуло в сторону, она упала на покатую крышу, соскользнула по ней, больно ударилась лицом о выступ в черепице, прорвала заросший плющом сеточный навес и свалилась в кусты.

Услышали звук флейты и в чайхане, где Ашаяти с ужасом смотрела на падающую ей на голову палицу. Болезненный гул вывел безголового даругу из равновесия. Он пошатнулся, и палица ударила мимо Ашаяти. И едва девушка вынула из развалин расколотого стола ноги, черный стражник свалился на пол. Рядом стукнулась в стену птица, прошмыгнувшая в щелку окна. Попадали червивыми кучками прорывавшиеся в чайхану стражники, прекратился бесперебойный стук в дверь.

Ринувшиеся на Шантари и ее рабов войска покатились вверх тормашками по мостовой, загромыхали латами. А рабы, отступавшие в нерешительности, попятились еще скорее, напуганные, что подобное может случиться и с ними, и одна Шантари уловила среди звона сыплющихся доспехов диссонантный гул.

– Хватайте оружие стражи! – крикнула она. – Бейте в сердце!

И толпа, уже не имевшая ни начала, ни конца, помчала вперед неудержимым цунами, воодушевленная голосом своей предводительницы, обогнала демоницу, смела обессилевших стражников и рассыпанных по земле червей. По телу обалдевшей Шантари пробежали судороги от невольных мужских прикосновений, покраснела сиреневая кожа, но жестоким усилием воли она сдержала гневные порывы и не выпустила когтей – и потому никто не умер в тот миг.

Ашаяти вскочила на ноги и стала лупить мечом рухнувшего в обломки стола даругу, но лезвие лишь дырявило крепкие доспехи. При каждом ударе меч застревал в броне и выдирать его приходилось с упором ноги в грудь неприятеля. Даруга ворочался, но не вставал, не огрызался на сыплющиеся удары, которые, впрочем, редко достигали тела. Ашаяти раскраснелась, растрепала длинные волосы и дышала рывками, но продолжала кромсать изуродованные доспехи. В щели на пол чайханы вместо крови брызгали черви.

Цзинфей тем временем раскрыл ставни и высунулся наружу. Разоренный базар у чайханы завален был сбитыми с неба птицами. Они дергались, как связанные, силились приподняться. Стражники валялись вдоль стен – флейта зазвучала, когда они ломились в окна и колотили в дверь.

– Пожалуй, пора уходить! – сказал Цзинфей и глянул на Ашаяти.

Она недобро уставилась на ученого, недовольная тем, что ей не дают выместить на хорошей жертве всю свою ярость.

– Музыкант говорил, что не сможет играть долго, – напомнил Цзинфей.

Ашаяти опомнилась наконец и кивнула. Вместе со скелетами они покинули чайхану и двинулись развалинами базара, перепрыгивая корчащиеся всюду тела. Из-под грубо сваленных тканей хищно поглядывали пауки, на крышах визжали освобожденные обезьяны и лениво блеяли недовольные жизнью козлы, нехотя давали дорогу, а иногда, как назло, лезли под ноги.

Цзинфей не решился идти до конца базарной площади, а свернул в ухабистый переулок. Но если бы он этого не сделал, а пробежал еще пару поворотов, то наткнулся бы на выбиравшуюся из ломких кустов Кюимеи. Густой слой темной крови измазал левую сторону ее лица, а левая рука, которой она ударилась о выступ крыши, висела безжизненно со сломанной ключицей. Сжав зубы, заливаясь слезами боли, Кюимеи выползла во дворик перед высоким домом и стала обшаривать траву правой рукой в поисках посоха. Кровь капала с ресниц в глаза, и шаманка почти ничего не видела.

Не видела она неотвратимые потоки рабов на улицах, не слышала грохота срываемых кандалов и падающих на раскаленные камни замков арсеналов и казарм. Безудержная толпа рвалась городскими улицами, возбужденная свободой, переворачивала лавки и телеги, била двери и окна, рвала развешанные торговцами ткани и ковры, забрасывала факелами дворцы местной знати и купеческие склады. Сдерживаемое всю жизнь пламя мести вырвалось в безбрежный мир и грозило уничтожить всё на своем пути, и в первую очередь тех, кто много лет бездумно и бессердечно бросал хворост на угли. Шантари гордо шла в центре этого потока, огибавшего ее, как река огибает неподвластный ее силе камень.

Цзинфей, Ашаяти и скелеты в то же время спешили широкими и богатыми улицами в другом конце города, мимо сияющих светом пустоты и пошлости золотых особняков, мимо цветущих кустов, засыпавших землю разноцветными лепестками. Беглецы свернули в городской парк, за которым виднелся возвышающийся над вычурными деревьями дворец вакила. Они пробежали под аркой с цветами и двинулись вдоль серебристого ручейка, где порхали над лилиями пестрые бабочки. Ручей этот после широкого изгиба превращался в защитно-декоративный водоем у дворцовых стен, до которых оставалось совсем ничего.

Но все-таки этого «совсем ничего» было больше, чем оставшихся у Сардана сил. От напряжения у него лезли из орбит глаза и дрожали пальцы – благо на этой флейте их не нужно было передвигать. Он не считал времени, но уже явно прошло больше минуты с тех пор, как он стал играть. Ноги судорожно дернулись, и он чуть не съехал с крыши в бездну. Он отнял флейту ото рта, вдохнул в легкие воздух – вдохнул с болью, через силу. Голова кружилась так, что он не мог разобрать где небо, а где земля. Еще один вдох – стало чуточку легче. Сардан сдавил флейту негнущимися пальцами, зажмурился. Третий вдох – и нужно играть дальше, хотя кажется, что не осталось больше сил.

Но он не успел вдохнуть в третий раз. Закашлялся. А один из лучников на высокой крыше внизу, приподнявшийся, когда перестал играть инструмент, пустил в музыканта стрелу. Она с визгом прорезала воздух и вонзилась Сардану в бедро. Музыкант вздрогнул и не сразу понял, что случилось. Флейта выскользнула из ослабевших пальцев, стукнулась о парапет и упала вниз, застряла в карнизе.

И вместе со стуком флейты на музыканта набросилась раздирающая на части боль. Сардан захрипел что-то малопонятное, но все-таки потянулся машинально за упавшей куда-то вниз флейтой, потерял равновесие и сам съехал с покатой крыши. Лишь в последнее мгновение, сломав последний, наверное, ноготь, он сумел уцепиться за выступ и потому не улетел в пропасть.

Далеко внизу, среди цветущих деревьев парка, остановился Цзинфей. Монотонный гул, разносившийся грозно над городом, прекратился. И в тишине зашипело что-то, закряхтело, заскрипело. На дороге впереди показались сомкнутые ряды гвардейцев, охранявших дворец вакила. На них были золотистые доспехи с высокими шлемами и лазурными наплечниками. В небо позади них поднимались с жестокой медлительностью несметные стаи птиц, а от каждого громоподобного шага надвигавшихся войск на землю сыпались извивающиеся черви. И отовсюду, сквозь кусты и по тропинкам, собирались с окрестных улиц рассеявшиеся по городу стражники, окружали Цзинфея, Ашаяти и горстку скелетов. Изувеченные, бесчувственные и давно уже безжизненные, плелись стражники вперед со своими мечами и алебардами. Ашаяти взобралась на цветочную клумбу и увидела черного даругу без головы. Разодранные мечом Ашаяти доспехи его угрожающе громыхали среди парковой зелени, а он шел вперед как ни в чем не бывало, громадный и непобедимый.

На что я вообще нужна? – подумала Ашаяти. – Какой от меня смысл? Зачем я родилась на этот черный свет, если и то единственное, что я умею – я не умею?

Вдруг она подумала, почему пропал гул. Что-то случилось с музыкантом… И сердце упало…

А Кюимеи в то время всё шарила правой рукой в траве и никак не могла нащупать посох. Она едва разбирала что-либо от заливавшей глаза крови, истерично кидалась по сторонам и терла без перерыва запястьем окровавленное лицо. Жутко разболелась левая рука, как будто от нее остались одни лохмотья. Кюимеи завертела головой, силясь рассмотреть где у нее болит, но вместо этого увидела тангыыр! Он валялся под сухим кустом у дерева в нескольких метрах правее! Кюимеи со стоном поползла было к посоху, но услышала шорох. Плеск. И треск костей.

Из мелкой речки впереди выбрался хаыршах! Неловким движением он стряхнул с колючих костей воду и наконец заметил посох.

Шаманка бросилась вперед, но слишком поздно…

Хаыршах вцепился в посох с одной стороны, Кюимеи – с другой. Птица потянула тангыыр на себя. Шаманка застонала – она могла держать посох только правой рукой, и силы были слишком неравными. Птица забила крыльями о землю, задергала клювом и когда поняла, что шаманка не выпустит посох так просто, ударила ее клювом в шею. Кюимеи опешила, открыла в удивлении рот и вскрикнула от чудовищной боли… Из ее шеи выстрелил фонтан черной шаманской крови. Кюимеи выпустила посох и судорожно схватилась за рваную рану у ключицы, чтобы остановить кровь, хлещущую потоками на траву, на дерево, на кусты, на землю и в речную воду. Птица схватила посох и тотчас умчалась в небо.

А Кюимеи упала на спину. И над ней поплыли кровавые облака…

Одна большая драка охватила грохочущие улица Хараншана, рубились в порту и на базарах, в банях и в городских храмах, в бандитских притонах и в мастерских. Цзинфей заряжал свой самострел всем, что попадалось под руку – декоративными парковыми камнями, песком, даже какими-то сладкими плодами с деревьев. Выстрелы сшибали стражников с ног по одному, по двое, но сшибленные скоро приподнимались и снова шли в бой. Окружение сомкнулось, скелеты злыми вихрями носились среди нерасторопных стражников, успевали еще отбиваться от птиц, но с каждой минутой в тощих телах слуг демоницы оставалось всё меньше костей. Всё чаще гремели взрывы опасных свертков, но образовывавшиеся во вражеском войске прорехи скоро затягивались новыми бойцами. Цзинфей расстрелял заряд самострела и пошарил вокруг рукой, и пока искал новый снаряд, враги обступили со всех сторон. Цзинфей обернулся – отступать было некуда. Он всунул в самострел сорванные пуговицы, но на смену отпрянувшим недругам тут же пришли новые, а под руку, как назло, ничего не лезло. Цзинфей машинально сунулся к мечу, но меча у него никогда не было, да и пользоваться им он не умел.

Шарахнуло совсем рядом. Мимо полетели ломанные кости скелетов, стражников развесило по деревьям, разбросало по кустам, а Цзинфея поволокло ударной волной и уронило в траву. Не успел он подняться в тучах пыли, как навалились гвардейцы. Цзинфей выставил перед грудью ствол самострела, по которому тут же застучали клинки.

Удара хорошей алебарды хватило бы теперь, чтоб расколоть на части не только бесполезное оружие, но и переполненную знаниями голову величайшего в мире ученого…

И пока Цзинфей отчаянно отбивался самострелом, он не увидел, как мимо, небрежно расталкивая стражу, протопал безголовый даруга, как замахнулся своей исполинской палицей над головой Ашаяти, как она, избегая удара, споткнулась о собиравшего кости скелета. Палица скользнула над волосами девушки и врезалась в старое дерево. Ашаяти в ответ еще раз ударила даругу по ногам, и клинок намертво вонзился в доспехи. Ашаяти отпрянула, но безголовый схватил ее за челюсть. Девушка скрипнула, застонала от боли, заболтала руками и нащупала среди груды костей взрывной пакет. И тут же едва не выронила его – громила сжал пальцы на ее лице и легко поднял девушку в воздух.

В глазах Ашаяти потемнело. Кажется, захрустела челюсть, сломались зубы. В ушах застучало, и колючий мир покраснел от крови. Ашаяти слабо понимала происходящее и не услышала воплей набежавшей непонятно откуда толпы – это войско вооруженных чем попало рабов врубилось в ряды сражавшихся и вмиг смяло тылы гвардейцев. Над головами замахали мечами и цепями, копьями и лопатами, кинжалами и большими кухонными тесаками, алебардами и скалками.

Цзинфей, потерявший к тому времени очки, увидел блеск нацеленного ему в лоб лезвия и заморгал, а потом темные с золотым и лазурным пятна вдруг улетели куда-то в листву, и на их месте появилась другая фигура. Цзинфей сдвинул брови в попытке понять происходящее и с немалым удивлением обнаружил насмешливую улыбку неизвестно как нарисовавшейся над ним Менхай. Чтобы узнать эту женщину, ему не нужны были не только очки, но и глаза вообще.

– Ты здесь откуда такой потертый? – удивилась Менхай.

– Кто? Я? – Цзинфей сел и прищурился. – Сижу…

Рабы окружили даругу, сжимавшего шею и челюсть Ашаяти, и принялись лупить его чем ни попадя. Безголовый в ответ махнул свободной рукой и этим пренебрежительным движением сшиб на пол разом пятерых. Остальные отступили. Тогда даруга вытащил застрявшую в дереве палицу и завертел ей вокруг себя так, что толпа бросилась наутек! Ашаяти, впрочем, ничего этого не видела. Весь мир ее почернел и стал болью. Ей казалось, будто ее зажало меж двух столкнувшихся кораблей. Дрожащими руками она ухватилась за черный доспех даруги у шеи и, пока тот махал палицей, всунула туда, где раньше была голова, пакет со взрывчаткой. Стражник остановился как будто в недоумении – хотя, учитывая форму, недоумение было его постоянным состоянием. Безголовый снова махнул палицей, а Ашаяти заревела от негодования и боли и в отчаянии, предчувствуя приближающийся конец своей беспросветной жизни, подобрала ноги и изо всех сил врезала по исковерканному нагруднику.

Бахнул взрыв!

Доспехи вздулись, сорвались наплечники, в воздух гейзером взмыли черви и гнилые внутренности. Ашаяти, исцарапанная и окровавленная, закрутилась и, пролетев над головами сражающихся, свалилась в тихий пруд среди кустов. Даруга постоял несколько мгновений и бессильно упал на землю.

А Сардан всё висел на краю крыши храмовой башни и болтал ногами в поисках карниза или перил, но ничего не мог нащупать. Рана в пробитом стрелой бедре грызла тело при каждом движении, при каждом напряжении мышц. Слабели пальцы. Музыкант вывернул шею так, чтобы заглянуть вниз, себе под ноги, но увидел приближающихся птиц – и явно не с добрыми намерениями!

Они накинулись на него со спины и принялись долбить гнилыми клювами в макушку, в затылок, в шею. Сардан заболтался беспомощно и машинально махнул на птиц рукой. Удерживавшие его за парапет пальцы не выдержали веса всего тела, соскользнули, и музыкант грохнулся больным бедром на карниз, стал заваливаться наружу – к далекой земле, но выгнулся так, что защемил рану, в глаза брызнула кровь. Сардан удержался за край перил и перекувыркнулся внутрь, на раскаленный солнцем пол башни. В ноге опять что-то хрустнуло. Музыкант всхлипнул и застонал.

В сражении внизу случился очередной перелом. Теснившие стражников рабы потеряли преимущество внезапности, когда от дворца вакила пришли свежие гвардейцы. Вооруженной в большинстве своем дубинками и лопатами толпе не так и просто было добраться до закованных в броню сердец гвардейцев, и растерянные рабы начали отступать. Сначала медленно, а потом всё быстрее, и вот уже некоторые в панике удирали обратно в извилистые переулки Хараншана, думая, вероятно, о том, что не так и плохи были кандалы.

Шантари вспрыгнула на постамент, с которого оглашал указы падишаха глашатай, и с высоты окинула взглядом поле боя. Птицы гоняли над головами, но теперь без особого энтузиазма – они редко спускались к дерущимся и поглядывали куда-то в небо. Посмотрела туда и Шантари. Далеко над крышами домов, окруженный неисчислимым войском птиц, летел куда-то прочь из города хаыршах. В зубастом клюве его был крепко зажат тангыыр. Несчастная ооютская шаманка боялась выпустить посох из рук даже на мгновение. Вряд ли нужно долго гадать о ее печальной судьбе, раз тангыыр оказался в руках, а точнее в клюве, врага, подумала Шантари. И пока она размышляла над тем, что же теперь делать, носившиеся над парком и дерущимися людьми птицы оставили поле боя, взмыли в небо и устремились за своим хозяином.

Отстали они и от Сардана, выпорхнули из башни и умчались к облакам. Музыкант закряхтел, полежал еще чуть-чуть, а потом обернулся в замешательстве. Наконец он привстал и потянулся к застрявшей на карнизе с обратной стороны балюстрады флейте. Но когда приподнялся, увидел летящего по небу хаыршаха, и Сардану показалось, что птица взглянула на него, и взглянула с таким безразличием, как будто он был не живым человеком, а частью пейзажа. Сардан в изнеможении упал на колени, по его белой одежде из расцарапанной птицами спины текла на пол кровь, а в ноге как будто ковырялись змеи.

Покинутые своим зловещим господином стражники и гвардейцы Хараншана один за другими безжизненной массой сползали на землю. Теснимые врагом рабы, отступавшие из парка к городским улочкам, с замешательством смотрели на то, как падают на декоративные дорожки, в клумбы и кусты непобедимые прежде, неубиваемые ничем враги. И всего минуту спустя в Хараншане не осталось ни одного стражника…

В робкой, загадочной тишине кто-то возбужденно подкинул в воздух дубину. И тогда заревело повсюду, рабы бросились в невообразимый, нескладный пляс, перехватили использовавшиеся прежде тяжелым оружием лютни и забренчали невпопад – каждый свое. Черные сармарцы целовались с бледными вампирами, многорукие громилы швыряли в воздух визжащих от удовольствия дам в затасканных платьях, бледные северяне обхохатывались так, как не обхохатывались никогда в жизни, а шварзяки с довольными волчьими мордами заливали в глотки стянутый откуда-то ром. Девушки с добрыми улыбками завели бешеные хороводы с демонами самой демонической наружности, пираты подбрасывали банданы и сбивали их в воздухе стрелами, а бывшие хараншанские слуги и ремесленники от счастья рвали на голове волосы и заливались слезами. Город, мгновение назад громыхавший в кровавой битве, завертелся исступленной пляской, и попробуй только ее останови – снова разгорится битва!

Сосредоточенная Шантари с виноватой улыбкой наблюдала за празднеством, тревожащие мысли мешали ей разделить всеобщее ликование. Куда подевалась шаманка? До нее как будто вообще никому не было дела, да и, такое чувство, что не было его никогда. А музыкант? Почему он замолчал? Демоница покрутилась на своем постаменте и увидела что-то неподалеку. Она спешно спрыгнула на землю и, избегая прикосновений торжествующей толпы, прошла спокойно и величественно сквозь свою новую армию, свернула с дороги в цветник, обошла разбитое палицей дерево, протиснулась через кусты и остановилась на берегу небольшого ручейка, где лежало окровавленное тело Ашаяти.

Часть пятая. 1

Часть пятая

СЮЮРИН! СЮЮРИН!

1

– Вставай уже, хватит валяться, – сказала Шантари и положила ладонь на бедро. – Сейчас как ткну в зад хвостом.

Ашаяти приоткрыла левый глаз и выплюнула натекшую в рот воду.

– Я его тебе откушу когда-нибудь, – прошептала она, попыталась было приподняться, но передумала и опять улеглась в воду, а через пару секунд пояснила: – Ой…

– Лежит тут, бездельничает, – пожаловалась демоница. – А меня в мужской бане чуть не помяли.

Ашаяти посмотрела на нее как на дуру, покряхтела и села наконец. По прозрачной воде змейками текли струйки крови.

– Ох, – сообщила Ашаяти и легонько дотронулась до больной челюсти, – все кишки мне переломали.

– У тебя в голове, что ли, кишки?

– А что? – Ашаяти задумалась, прошипела что-то матерное и кое-как встала на ноги. – Их там не нету?

– Ну у тебя может и есть…

Через кусты мимо демоницы продрались какие-то рабы, и Ашаяти наконец обратила внимание на смех и победные вопли.

– Что за шабаш? – спросила она. – Что случилось? Золото нашли?

– Мои зверушки празднуют, – улыбнулась Шантари. – Пошли уже, надоела тут шататься. Кстати, где музыкант, ты его не видела?

Ашаяти снова подумала о том, отчего так резко прекратился над городом гул. Но чувство тревоги боялось себя проявить.

– Пес его знает, – отмахнулась Ашаяти с показным раздражением, – толку от него, как… Ай… – она шагнула было к берегу, но остановилась и выгнула спину, – всё, помираю… Сидит, наверное, уже где-нибудь в борделе, слюнями обтекает…

Они пошли сквозь неумело беснующуюся от восторга толпу. Рабы разделились на группы. Пока одни еще только сшибали последние кандалы, другие вовсю упивались непонятно откуда извлеченным ромом, третьи кувыркались и дрыгались в каких-то шутовских танцах, четвертые, самые беспринципные, сдирали доспехи с павших гвардейцев. Толпа шла вразнос и распадалась на личности. Покривившись, Шантари выслушала скабрезные шутки о себе самой, цыкнула громко и подозвала старого матроса. Он устало поднялся со скамейки, где прежде любили отдыхать дамы с зонтиками, выслушал указания и пошел разбираться с пошляками и мародерами. Если эти люди не хотят прислушиваться к голосу собственного разума, она заменит их разум своим, но не даст превратиться в животных, так думала Шантари.

Вместе с Ашаяти она обошла собиравших кости скелетов и остановились рядом с Цзинфеем. Он крутился вокруг сидящей на камне Менхай и, состроив недовольную физиономию, осматривал синяки и порезы на ее руках, лице. Цзинфей ворчал, а Менхай слушала его с насмешливой улыбкой.

– Лезет вечно впереди всех, как носорог тримадонский! – негодовал Цзинфей. – Зачем тебе голова? Что ты ей думаешь? Непонятно… Сядь спокойно, реши уравнение, запиши, пересчитай, подумай снова, пересчитай во второй раз, а потом уже доказывай теорию практикой. Но нет, куда и зачем? Лбом в стену – вот это твое! Ты же девушка, в конце концов, посмотри на себя! Вся черная от синяков, под глазом гематома больше сосновой шишки. Тут вообще, что такое, – он полез было под рубашку, к груди, но Менхай резко отдернула его и снова заулыбалась. – Хорошо еще, что у меня голова есть. И какая голова, должен сказать! Величайшая! А что бы с тобой было, если бы она была у меня пустая, как у тебя?

– Я знала, что ты примчишься на помощь, – сказала Менхай.

– Ну для таких знаний большого ума не надо! – взмахнул руками Цзинфей. – Не на пустом месте ведь обо мне слагают легенды?..

Менхай покачала головой.

– Не слагают, – сказала она, потрепала смятые волосы Цзинфея и поправила ему треснувшие очки.

– Интересная картина, – прокомментировала Шантари. – А вы, господин ученый, времени зря не теряете. Еще гремит на горизонте страшный бой, а вы уже нашли себе подружку.

– Ничего себе, – добавила Ашаяти. – Его гадкий план домогаться всех встречных женщин подряд принес-таки результат! Вот что значит великий ум!

– Какую еще подружку?! – возмутился Цзинфей. – Что значит домогаться?! Это моя сестра!

Шантари и Ашаяти переглянулись в замешательстве и не сразу придумали, как съязвить.

– Менхай, королева пиратов, – скромно представилась Менхай.

– Какая еще сестра?! – Ашаяти ткнула в девушку пальцем. – Она на тебя вообще не похожа!

– Разумеется, – не понял претензии Цзинфей, – она женщина, а я – мужчина.

– Как же так, господин ученый, – сказала Шантари, – вы не говорили, что у вас есть сестра.

– Она появилась совсем недавно.

– Что?! – не унималась Ашаяти. – Это как это недавно?! Ей лет как-то не так чтобы сильно меньше, чем тебе, если не больше!

– Мы не родные, – сказала Менхай.

– Что? Как?

– Некоторое время назад, после неудачи в Ракасинги, я не решился вернуться в Матараджан с пустыми руками и отправился в Сенегриму, славную своими библиотеками и учеными мужами, впрочем, довольно низких моральных качеств, – сказал Цзинфей. – И так получилось, что я оказался в темнице. По совершеннейшей случайности, уверяю вас.

– Что же вы снова натворили, господин ученый?

– Глупости, госпожа, обыкновенные пустяки.

– Не сомневаюсь. Вас всегда осуждают за пустяки.

– Самые что ни на есть.

– За потопленные флотилии и разрушенные города, – уточнила Шантари.

– И за непристойности, – добавила Ашаяти.

– Не уверена, что за такое бросают в темницы, – задумалась демоница.

– Бросают и за такое, госпожа, – скривился Цзинфей. – А что я могу поделать и в чем моя вина? Золото порой исчезает, города рушатся, а вещи взрываются, и в чем же виноват я, если во взрывах повинна человеческая любознательность, а река может поглотить любой корабль, пусть даже он принадлежит принцу Сенегримы? Разве я виноват, что золото, которое было на борту этого корабля, так хорошо заполняло пустоту моих карманов? Если какой-то предмет мне нужнее, чем тому, кому он принадлежит, то что плохого в том, что я возьму его себе? Как бы то ни было, я встретил Менхай в темнице Сенегримы, и она, восхищенная величием моего интеллекта и знаниями в затоплении вражеских кораблей, объявила меня своим братом. Впрочем, все члены экипажа «Королевы пиратов» друг другу братья и сестры.

– Ага, понятно, – кивнула Ашаяти, – таким как вы в темнице и знакомиться…

– Когда вы говорите это было? – спросила Шантари.

– Уже больше полугода прошло. Кстати говоря, – Цзинфей посмотрел на мокрые штаны Ашаяти, – что с тобой случилось? Почему ты мокрая?

– Очень испугалась, – сказала Шантари.

Ашаяти цыкнула и попробовала было поймать демоницу за хвост, но вместо этого едва не повалилась от усталости.

– Понимаю, – кивнул Цзинфей, – со мной тоже такое бывает.

Шантари придумала было что ответить, но откуда-то из-за деревьев закричали, и вся толпа рабов разом сорвалась с места и бросилась на звуки, как вода в дырявую дамбу. Через толпу прорвался запыхавшийся старый матрос, вытер со лба пот и что-то недовольно зафыркал.

– Что у вас опять? – спросила Шантари.

– Штурмуем дворец… фу-ух… вакила, – сказал старик через силу и в попытках отдышаться согнулся носом до самой земли.

Шантари заинтересовалась и пошла с толпой. Цзинфей и Менхай поспешили за ней, а позади плелась усталая Ашаяти. Возбужденные свободой рабы с боязливым почтением и робостью расступались перед своей демонической предводительницей, а некоторые кланялись, лишь бы уткнуть взор в землю. Шантари обошла цветущие клумбы и небольшой фонтан со скульптурами купающихся в нем женщин, взошла по большой лестнице к воротам во дворец. Рабы к тому времени завалили помпезную статую обнаженного падишаха с копьем и каменной головой стучали в ворота. Шантари аккуратно и весьма брезгливо, двумя пальцами, взяла за шкирку вожака взломщиков и отодвинула его в сторонку. Посмотрела на дверь – метра три высотой, толщиной, вероятно, сантиметров десять, еще и оббита толстыми золотыми пластинами с орнаментом и какими-то пошлыми фигурами. В разломанном отверстии у края виднелся хитрый замковый механизм. Шантари поморщилась и выпустила коготь из указательного пальца, но ломать замок не пришлось. Дверь вдруг отворилась с неожиданною легкостью.

На пороге стоял Джэйгэ.

Весь он, с головы до пят, залит был темной человеческой кровью. Еще не застывшая, она стекала с него на землю потоками слез и чертила там ужасающий след. Рабы разом отпрянули. Даже Шантари нахмурилась и отступила, что-то болезненно сжалось у нее внутри. Ее всегда пугало то невидимое, то ужасное, что скрыто в глубинах человеческих душ. То, что превращает чистые сердца в средоточия зла.

Джэйгэ прошел вперед и сбежал по ступенькам.

Шатавшаяся позади всех Ашаяти попыталась ухватить его за плечо.

– Подожди, Джэйгэ, – сказала она. – Где Сююрин?

Джэйгэ пошатнулся и на мгновение застыл, а потом посмотрел на Ашаяти таким пустым, таким бессмысленным взглядом, каким смотрел бы океан, будь у него глаза. Внутри Ашаяти всё похолодело. Она попятилась и чуть было не кувыркнулась через перила. А потом невольно глянула под ноги и увидела кровавый ручей, стекающий следом за Джэйгэ, но не отпечатки его ног…

Наконец Джэйгэ развернулся и вскоре исчез в толпе. Шантари еще несколько секунд высматривала его в море черных голов, но быстро потеряла и вошла во дворец.

Вдоль стен и у лестницы широченного вестибюля стояли золотые статуи, изображавшие голых людей в неестественных позах. Сияющие груди и бедра их залиты были сползающей потихоньку кровью. Кровью были вымазаны и дорогие ковры ярких прежде цветов, и разбросанные по полу подушки, на которых когда-то валялись широкие гости вакила, курили, сосали фрукты и пили вино. Стены украшали гравюры, изображавшие развлечения знати – оргии, охоту и пытки. Кровь ручьями текла с картин, с драгоценных кувшинов и цветастых стекол, разлита была по сваленным в коридорах и будуарах господским одеждами, по сладостям и фруктам. И всюду трупы, десятки трупов: в коридорах и на лестницах, на кроватях и столах, за наспех собранными баррикадами. Перепуганный восстанием вакил собрал во дворце половину городской стражи. К счастью, прислуга, встревоженная нашествием гвардейцев, вовремя разбежалась, а женщины с детьми прятались в дальней башне через сад, и потому во дворце не осталось никого, кроме стражи и самого вакила. Его с сыном нашли в тронном зале, и умерли они, похоже, еще до того, как до них добрался Джэйгэ – в ногах мертвецов лежали черви.

Шантари оглянулась и осторожно, на носочках, перепрыгнула кровавый ручеек, посмотрела на портрет падишаха Сармарии над троном вакила, на ироничный герб – золотая птица, расправляющая крылья.

– Почему вы спросили про Сююрин? – поинтересовалась Менхай и посмотрела на шатавшуюся у стены Ашаяти. Та повесила нос и искала такое место остановить взгляд, где бы не было крови. – Вы с ней знакомы?

Ашаяти подняла голову и озадаченно посмотрела на Менхай.

– А, – вспомнила она. – Нет, но мы прошли тысячу километров во льдах и переплыли океан, чтобы найти ее. А она как будто бежит от нас со всех ног.

– Она была на корабле вместе с нами, – сказала Менхай. – Но я не знаю, куда ее увели.

– Надеюсь, Джэйгэ найдет ее, – прошептала Ашаяти. – И успокоится наконец.

– Разве что – навеки, – покачал головой Цзинфей.

Шантари взошла по ступенькам и легким пренебрежительным тычком скинула тело вакила с трона, а потом развернулась, посмотрела на пугливо озиравшихся рабов. Эти несчастные и представить не могли, что когда-нибудь окажутся в тронном зале – и не будут в этот миг рабами.

– Вы свободные люди! – громко сказала Шантари и серьезно, повелительно и несколько исподлобья обвела взглядом людей в зале. – Сегодня и навсегда – вы свободные люди!

Толпа взревела что-то неразборчивое. Среди всеобщего ора и ликования полетели к потолку лопаты, дубины и мечи. Впрочем, от последних в толпе сразу образовались проплешины. И не успели рабы в восторге празднества разойдись в полную силу, как снова притихли. Свободные люди насторожились.

Шантари развернулась и села на трон. Положила ногу на ногу и с властной саркастичной улыбкой посмотрела куда-то поверх человеческих голов.

И толпа взорвалась от восхищения пуще прежнего. Рабы заплясали в обнимку, забегали, как припадочные, заорали нечленораздельное.

– Ну вот, – сказала Ашаяти, – свобода навсегда была недолгой.

– Кстати говоря, а где господин музыкант? – вспомнил Цзинфей. – И эта дама с посохом?

Ашаяти оторвалась от стены и озадаченно посмотрела на ученого. Она совсем забыла про этот проклятый посох!

2

2

Сардан привстал у перил и засмотрелся на город внизу. Дым клубился у порта, оплетал мачты кораблей в гавани, а у высокого дворца с белыми куполами большим темным пятном шевелилась толпа людей. Город еще не успокоился, но на небе не осталось ни одной птицы.

Сардан отодвинулся от балюстрады и нехотя взглянул на пробитое стрелой бедро. Нога опухла, и по всему телу хаотично пульсировала боль, стреляла то тут, то там. Сардан достал из ящика с инструментами маленькую шкатулку с мазью, потом, корчась от боли, весь в слюнях и слезах, срезал стрелу с двух сторон. Передохнув, он вымазал рану колючей мазью, а потом на крышке нашел еще немного темной с запахом гари, инструментальной, – и обмотал бедро тряпками. Болело всё равно невыносимо, но хотя бы перестала течь кровь. Музыкант оглянулся, посмотрел на лестницу с башни и закачался, представляя, каково будет по ней спускаться.

Встав на ноги, Сардан перегнулся через перила и выломал палку от карниза, взял ее как костыль, накинул на плечо ящик, вздохнул для храбрости и пошел вниз по лестнице. Священные книги даришанства, религии Матараджана, пишут, что после смерти человек должен сойти в преисподнюю по восьми тысячам ступеней, каждая из которых символизирует какой-либо человеческий грех. Когда умерший наступает на ступень того греха, в котором он был уличен, демоны преисподней сдирают с него шкуру. А потом надевают обратно – и мертвец продолжает свой путь, пока снова не встретится со своими грехами. Древний царь Харамидас, печально известный гонениями на даришанцев, говорят, подвергся этой казни все восемь тысяч раз. Как и любая религия, даришанство не жаловало тех, кто ему не благоволил. Сардан никогда не был приверженцем даришанства, но сейчас чувствовал себя мертвым Харамидасом, спускающимся в вечную тьму. Каждая ступенька бесконечной лестницы приносила боль и вызывала жажду смерти, которая только и могла прекратить это издевательство.

Ему казалось, что спуск занял две недели, хотя солнце как будто и не пошевелилось на небосводе. В храме было пусто, но по всему полу валялись окровавленные кандалы. Лишь у алтаря в форме ветвистого золотого дерева с изумрудными плодами стоял в смятении молодой жрец, таращился то на кровавые цепи, то на сияющий алтарь, то на распахнутые двери наружу и пытался понять – зачем он здесь, и означают ли сорванные цепи свободу не только от тирании падишаха, но и того, кто выше всех царей. Кто-то из рабов снял со жреца его цепи, и они валялись посреди храма и зловеще манили к себе.

Кандалы были разбросаны и по пустынной улице снаружи. Лишь кое-где, на углах и у стен, пошатывались сгорбленные, боязливые люди и неуверенно смотрели по сторонам, как будто боялись далеко отходить от своих цепей.

Сардан прошел по храмовой площади и свернул к ручейку, двинулся было в легкой тени шелестящих пальм, но вскоре остановился, сжал костыль в пальцах. Недалеко от реки, скрытая травой, в луже крови валялась Кюимеи.

Сардан бросился к ней, упал на колени так неловко, что и сам едва не потерял сознание от боли. Из страшной раны в горле шаманки всё еще билась рывками черная, нечеловеческая кровь. Сардан растерялся. Что делать? После таких ран не выживают… Но ведь она еще дышит! Дрожащими руками он вынул из ящика аптечку и вывалил на рану почти всю оставшуюся мазь, неуверенно растер ее по ране и замотал горло шаманки тканью настолько туго, насколько это было возможно.

Кюимеи приоткрыла глаза, покосилась на Сардана невидящим взглядом, в котором не было ничего, кроме разочарования от жизни и от самой себя, и отвернулась. Дышала она резко, с хрипом, и от каждого вздоха из приоткрытого рта падали на землю капельки крови. Всё кончено для нее. Вся бессмысленная, никому не нужная жизнь. Тающая в пекле снежинка. Одна в вечности. Единственная – и одна из бесконечного множества. Зачем она вообще появилась на свет? Чтобы прожить сколько-то дней и ночей бесцельно и умереть, не сделав ничего хорошего? Не оставив после себя ничего? Ничего, кроме загубленного будущего целого мира. Кюимеи вздрогнула и закрыла глаза, а по щеке поползла кровавая слеза.

И как же не хочется умирать! И как хочется покончить с этой невыносимой жизнью…

– Да что же… – в смятении прошептал Сардан.

Он привстал, но режущая боль в ноге опустила его обратно. Он обернулся в поисках помощи – самому ему ни за что не дотянуть Кюимеи до… А, собственно, куда ее теперь нести? Кто сможет ей помочь? Сардан прижал к груди ее голову так, будто хотел передать ей часть своего тепла, часть своей жизни. Но сколько жизни осталось у него самого? Он не чувствовал ногу – но боль царапала когтями всё тело. А черная кровь ооютской шаманки стекала по его ладоням, капала на колени. Сардан закрыл глаза, опустил голову и коснулся щекой ее волос.

– Что же?..

Он так и не решил, что лучше – жизнь или смерть.

3

3

– Ну и что это такое? – проворчала Ашаяти и ткнула Сардана в плечо сухой веткой.

Музыкант сидел с закрытыми глазами, прислонившись спиной к стене, и прижимал к груди голову бледной Кюимеи.

– Самоубийство влюбленных, – заподозрила Шантари.

– Нет, этот еще дышит, – Ашаяти снова пихнула музыканта веткой, на этой раз в щеку.

Шантари присела и аккуратно отогнула ткань на шее Кюимеи, поморщилась от вида жуткой раны.

– Ужас, – сказала Шантари тихо и громче добавила: – У нее всё горло разорвано.

– Разрешите, госпожа, – попросил Цзинфей, уселся возле музыканта и шаманки, осмотрел рану, снял наконец тряпку и принялся обыскивать аптечку Сардана.

Позади толпились скелеты и несколько рабов.

Цзинфей понюхал пустые флаконы, аккуратно протер рану водой из ручья, приложил большие листы с куста в тени и сверху залепил их прибрежной глиной, а потом перевязал.

– И что вы хотите сказать, господин ученый, – спросила Шантари, – она будет после такого жить?

– Я знаете что, госпожа, я лучше помолчу, – пробормотал Цзинфей. – С такой раной человеку и минуты не прожить, а они тут обнимаются не первый час, наверное.

– Но женщина еще жива?

– Дышит. Меня смущает цвет ее крови. У ледяных карабукул, например, или у песчаных кальмаров кровь зеленого цвета, я читал о прозрачной крови у каскадных шекшер, о синей, но никогда не слышал о такой черной и вязкой. Может быть, это вовсе и не кровь? Вот гемолимфа…

– А этот что? – Ашаяти подлезла к Сардану, приподняла его веко, поежилась. – Бе… Какой-то он вообще мертвый.

– Нужно поскорее отнести их во дворец, – сказал Цзинфей. – И найти лекарей.

4

4

Деревня липла к берегам хилой горной речушки горсткой полуразвалившихся глиняных сарайчиков. С севера она еще кое-как взбиралась на бугры песчаных холмов, с остальных же сторон непробиваемыми стенами вздымались к облакам высоченные скалы с острыми снежными пиками. Когда-то здесь был процветающий караван-сарай, где на пути к портовым городам останавливались столичные караваны, где меняли лошадей, ослов, пили чай из трав, но много лет назад в горах поселились разбойники, и потихоньку столичные дороги переместились южнее, в бескрайние пустыни южной Сармарии.

Сююрин, закованную в цепи, как дикого бандита, привезли на рассвете и пренебрежительно зашвырнули в пустующую овчарню на краю деревни. Долго гремели замками, как будто запирали медведя, а потом всё стихло. На подоконнике осталась сидеть черная птица с длинной голой шеей. Сююрин подошла к зарешеченному окну, но смогла разглядеть лишь высохшие деревца на соседнем дворе и одинокого старика, уныло разглядывавшего что-то внизу по дороге. Легкомысленно колыхалась выцветшая трава, жужжали насекомые на нежном ветру, а сквозь темные тучи на небе несмотря ни на что прорывались ослепительно яркие лучи солнца. Сююрин закрыла глаза и даже сумела улыбнуться тишине.

В хлеву было жарко и казалось, будто внутри заперто облако пара. Сююрин перетащила две дырявые войлочные подстилки на разбитую телегу в углу и скрутилась сверху колобком. Снаружи порой шуршали копыта, но человеческих голосов Сююрин не слышала – то ли овчарня была далеко от деревни, то ли здешние жители не умели говорить. Птица на подоконнике не шевелилась.

Иногда приходил мужчина – черный, совершенно лысый, без бровей, с гладкой и скользкой кожей. Он приносил ячменные лепешки и козье молоко и смотрел на Сююрин, пока она ела. Смотрел без интереса, как будто просто для того, чтобы куда-то смотреть. Он подолгу стоял за дверью, как сторож, а скорее, как пугало на огороде, не шевелился и просто таращился в какую-то невидимую никому, даже ему самому, точку. Руки его закованы были в кандалы с длинной цепью – чтоб не мешали работать.

– Вы тоже раб? – спросила его как-то Сююрин, но ответа не дождалась.

Впрочем, вряд ли он понимал матараджанский язык.

На следующий день Сююрин заметила на руках и спине этого человека незаживающие порезы от плети. А когда он вышел из овчарни с пустой посудой, то встал на мгновение как будто в нерешительности, посмотрел на деревню вниз по дороге, а потом скосил взгляд на северные холмы, расстилавшиеся до горизонта. Что за жизнь там, за горизонтом? Быть может, там сбываются мечты? Там нет рабов и угнетателей? Впервые Сююрин разглядела в этом человеке осмысленную волю. Впрочем, разум мелькнул лишь на миг, и человек с посудой потащился в деревню.

А потом прилетел хаыршах. Жуткая птица стала как будто больше. Вся в изогнутых шипах, теперь она была раза в два выше человека и с легкостью могла бы разодрать когтями всадника – вместе с лошадью. В клюве птица держала посох и, облетев кругом деревню, помчалась дальше. А следом за ней струился по небу темный рой. Сторожившая Сююрин птица с голой шеей вскочила, захлопала крыльями и исчезла в вышине. И стало тихо.

Когда пришло время обеда, в овчарню заявились четверо, выволокли Сююрин наружу, дотащили до края каменистой дороги и поставили на колени перед склоном холма. В ложбине далеко внизу уже валялись обезглавленные тела. Большой раб с закрытым кольчугой лицом и в червивой гвардейской одежде вынул из ножен меч и, смертельно безразличный к своей жестокости, приставил лезвие к шее Сююрин, примерился. Дорожная пыль клубилась вокруг. Лысый раб, носивший еду в овчарню, отвернулся, и показалось, будто что-то живое проскочило на его безжизненном лице. Стоявший рядом с ним карлик уныло шатался на легком ветру. Как это так, подумала Сююрин, они хотят убить человека – и им всё равно? Они ведь и сами рабы, у всех на руках цепи. И им всё равно… Прикажи им умереть – они умрут с такими же каменными лицами. Впрочем, умереть самому не большая трагедия…

Сююрин невольно глянула на мертвую деревню и поразилась, как похожа она, безлюдная и угрюмая, на деревни и города Ооюта. А еще на деревни и города Ланхрааса. И на трюмы пиратских судов. И на весь этот темный, холодный мир, который душит человека с рождения до смерти и бьет по глазам теплыми солнечными лучами… Мягкий свет щекотал лицо Сююрин, и она улыбнулась ему в ответ.

Раб с закрытым лицом поднял над головой меч, цепи на его руках натянулись до предела. И окровавленный меч тоже засиял в счастливых лучах солнца.

Но раб пошатнулся.

И рухнул на землю со стрелой во лбу. Из облака пыли на дороге выскочили всадники с луками – копыта уже грохотали некоторое время, но никто не обращал на это внимания. Карлик и лысый раб побежали по дороге к деревне, а из дырявых глиняных хибар полезли червями закованные в цепи разбойники. Всадники, взрывая дорогу каменной крошкой, прогрохотали мимо Сююрин, ворвались в деревню и там завязалась зловещая беззвучная битва. Ни слова не было произнесено, ни стона, ни крика – только стучали копыта, звенели мечи и глухо падали на землю тела.

Задыхающаяся Сююрин встала с колен. Внезапно вновь захотелось жить. Пусть и во мраке, пусть и в холоде, лишь бы слушать шелест ветра и солнце касалось прядей волос… Неподалеку валялись чьи-то рваные одежды, полные извивающихся червей.

Сююрин повернулась и заковыляла по острым камням босыми ногами, закованными в цепи. Сначала она пошла по дороге, потом свернула было к горам, но позади загремели копыта. Сююрин рванула вперед со всех ног, мелкие камни иглами резали ее мягкие северные ступни. Сююрин застонала, из глаз брызнули слезы. Грохот нарастал, она машинально обернулась – и споткнулась, упала на колени, а потом не удержалась и больно завалилась на плечо.

Всадник остановился над ней. Черный совсем, с такой же гладкой кожей, как у остальных сармарцев, такой же лысый. В руках его дрожал окровавленный меч.

Всадник долго смотрел на перепуганную Сююрин, потом слез с молчаливого коня, нагнулся и каким-то легким, привычным движением снял с ее ног кандалы. Отшвырнул прочь цепи. Он что-то сказал на сармарском языке высоким, мальчишеским голосом. Сююрин не поняла слов. Всадник кисло улыбнулся и протянул ей руку.

5

5

Сардан открыл глаза и увидел над головой пестрый шелковый балдахин с витиеватым растительным орнаментом, занавески подобраны были небрежными извивами. Музыкант лежал на широкой кровати, утопал в невесомых подушках, а рядом что-то тихонько звенело – это лекарь и его помощник готовили в чаше пахучую микстуру. Сардан пошевелил головой. Комната, где он лежал, была занавешена легкими полупрозрачными тюлями без всякой системы, и потому очертания казались призрачными, фигуры как будто тонули в дымке. На стенах в золотых рамах висели унылые пасторали, по всему полу были разбросаны подушки, у кровати свалены кальяны, а в углу была гора грязной посуды. За колышущимися на ветру тюлями в кресле сидела Ашаяти и напряженно изучала книгу, полную развратных картинок. На обложке ее две обнаженные женщины облизывали друг друга непомерно длинными языками, сидя на осле.

Лекарь и его помощник озабоченно перешептывались и разглядывали микстуру на солнце. Кажется, у них что-то не получалось.

Ашаяти перевернула страницу, покраснела и прикусила нижнюю губу.

– Что там? – спросил Сардан.

Ашаяти посмотрела на него исподлобья и показала разворот книги.

– Пф, как придумают, – осудил музыкант. – Мне еще рано такое смотреть.

– Всем рано, – кивнула Ашаяти.

– Ты сидела у моей постели, пока я был болен?

– Делать мне больше нечего, – она перевернула страницу и запнулась на секунду. – Я мимо проходила.

– Вместе с креслом?

– Сейчас ухожу.

– Что у тебя с лицом? – Сардан посерьезнел.

Распухшая после драки с безголовым щека Ашаяти была аккуратно перевязана цветастой тканью, на скуле виднелся плохо заживший порез. На вопрос музыканта девушка не ответила и вонзила взгляд в очередную картинку.

К кровати подошел лекарь и что-то сказал, но Сардан мало что понял. Ашаяти нехотя встала и, чуть скривившись от боли, пошла искать Цзинфея для перевода. Тот пришел вместе с Шантари. Демоница обошла кресло и невольно взглянула на книгу Ашаяти. Хвост Шантари нервно дрогнул, она спешно отвернулась и стала у кровати.

– Ощущаешь себя большим человеком? – спросила демоница. – Ты лежишь на кровати вакила.

– Тут яма продавлена и воняет. Что он говорит? – Сардан кивнул на врача.

– Я думала, ты понимаешь сармарский.

– Обычно понимаю, я жил здесь несколько лет назад. Но лекарь говорит на каком-то диалекте и сыплет медицинское. Понял только, что мне теперь нельзя вставать, шевелиться, быстро моргать, громко говорить, пить вино и много чего еще. И вот хотел узнать – можно ли дышать? И вообще – жить на свете.

– Это сингири, язык пограничных с Асинайей земель, – произнес Цзифней. – Лекарь говорит, что нога будет заживать долго и до конца уже не восстановится. В сырой погоде будет ныть, и еще, скорее всего, станешь прихрамывать.

– Ну вот, теперь я точно не найду себе жену.

– Будем откровенны, господин музыкант, у вас и прежде надежд было мало.

– А Кюимеи?

– Право же, господин музыкант, едва ли она видит в вас что-либо еще, кроме своего не слишком верного пса, а на домашних животных, как правило, не женятся. Хотя, конечно, бывает всякое.

– Да ну, я говорю, видел ее. Она умирала у меня на руках…

– Очевидно, вашим прикосновениям женщины предпочитают смерть, ведь когда мы отняли ее от вас, она перестала умирать.

– Неужели она жива?

– Я уклонюсь от ответа на этот вопрос, – Цзинфей поправил очки. – В себя она не приходит и большую часть времени то ли в бреду, то ли повредилась умом. Она шаманка, а не простой человек. Будь она обычной женщиной, то умерла бы давно. Калым говорит, что Кюимеи камлает с духами, и она сейчас во всех мирах одновременно, но я пока не возьмусь объяснять происходящее языком науки и склонен называть нынешнее состояние шаманки некоей формой помешательства.

– Она что-нибудь говорит в бреду? – Сардан посерьезнел и попытался сесть в постели.

– Маловероятно, что она когда-нибудь скажет еще хоть слово. От горла у нее осталось не больше половины.

Вопреки возражением лекаря, Сардан сел и мрачно посмотрел на свои руки. Изуродованная старыми шрамами ладонь совсем побелела.

– А посох? – спросил музыкант.

– Мы его не нашли, – сконфузился Цзинфей и невольно обернулся в поисках поддержки, как будто чувствовал свою вину в потере посоха.

В конце концов, это он придумал как вызволить пиратов из Хараншана и это его план пошел наперекосяк с самого начала.

В угрюмой тишине игрался с шелковыми тюлями ветер, теребил кисти бахромы. Даже лекарь, всё намешивавший микстуру, ощутил общую подавленность и застыл с ложкой в руке.

– Мы три раза обыскали город, – сказал Цзинфей после долгой паузы. – В помощниках у нас дефицита нет. Хараншанские рабы восстали, сбросили оковы и пали на колени перед новой хозяйкой. Догадайся какой.

Шантари кокетливо улыбнулась.

– Что вы, господин ученый, – сказала она, – ведь они больше не рабы.

– Конечно, – кивнул тот, – теперь они свободны решать – заковать себя в цепи добровольно или не добровольно.

– Я не виновата, что люди падают к моим ногам.

– Я знаю, госпожа, и ни в чем вас не осуждаю, – сказал Цзинфей. – Я сам лежу у ваших ног.

– Постараюсь на вас не наступить.

– Вы можете не слишком стараться… – Цзинфей снял очки, но тотчас нацепил их обратно.

– Что бы вы ни говорили, а в этих несчастных людишках… людях, я хотела сказать, столько воли, что не будь она скованной цепями, они давно изменили бы мир.

Ашаяти хмыкнула.

– Нет у них никакой воли, – сказала она. – Разве что кроме твоей. Не освободи ты их и не скажи, что делать, так бы они и сидели в цепях до скончания веков, как животные.

Шантари улыбнулась и нежно потрепала Ашаяти по голове. Та не слишком сопротивлялась, но всё же отступила к стене и опять скривилась от боли, прикоснулась к челюсти.

– Долго я спал? – спросил Сардан.

– Всего сутки, – сказала Шантари.

– Где же посох? Если бы его коснулся кто-то из стражи, наверняка случилось бы то же, что и в Чауянати, и я проснулся бы не от легкого ветерка, а от городских пожаров. Неужели его забрал Устыыр? То есть эта птица…

– Я видела в зубах птицы какой-то посох, но мы не знаем точно, что это был тот самый, а шаманка молчит. Если и открывает глаза, то чтобы поразглядывать потолок, никого не замечает и не слышит.

– Меня услышит, – Сардан выпрямился. – Где она?

– Лежать, господин музыкант! – приказала Шантари с легкой улыбкой, бьющей как дубина. – Костоправ говорит, что ближайший месяц вам запрещено вставать с постели.

– Госпожа, – серьезно сказал музыкант, – я так и не понял принципа работы этого посоха, но очень сомневаюсь, что мы можем себе позволить ждать целый месяц. Может быть, у нас остались считанные часы, а может быть, – уже поздно.

Шантари неуверенно посмотрела на Цзинфея, а тот только руками развел. Сардан, в конце концов, был прав. Лекарь понял общее замешательство и что-то быстро сказал, помахал чашей с микстурой.

– Он говорит, вам нужно это выпить, – перевел Цзинфей.

– Я понял, – кивнул Сардан. – Это териак, наркотик, который местные лекари втридорога продают как снадобье от всех болезней тем, кто может его себе позволить. Я видел принимавших такое людей, и мне до сих пор стыдно вспоминать, какая трагикомедия потом начиналась. В меня вы это не вольете.

– А если мы хорошо попросим? – мягко сказала Шантари.

– Или хорошо отлупим, – предложила Ашаяти.

– Думаю, это и правда обыкновенный наркотик, – сказал Цзинфей, а сам сосредоточенно глядел в потолок и принюхивался. – Как интересно, ведь я никогда не пил наркотиков…

– Можете отведать вместо меня, – Сардан неуверенно улыбнулся, – правда, после этого вам, скорее всего, придется читать все книги заново. Вы позабудете не только собственное имя, но и как ходить на двух ногах.

– Ох, не уговаривайте, господин музыкант.

– И не пытался, – растерялся Сардан.

Лекарь не понял ничего из этого диалога и так и остался в недоумении с чашей посреди комнаты. Цзинфей и Ашаяти, после некоторых пререканий, всё же подняли музыканта с постели и потащили на подкашивающихся ногах жаркими коридорами дворца. Многие картины уже сняли со стен, и там, где они прежде висели, остались темные прямоугольники. Музыкант не стал гадать, что из нарисованного не понравилось свободным рабам. В конце концов, на небесах и в преисподней мораль понимают по-разному.

Сардан попросил остановиться у фонтана во внутреннем дворике. Решетчатую крышу оплетали цветущие травы, а вокруг низеньких столиков разбросаны были подушки – вакил и его приспешники, видно, очень любили здесь отдыхать. Несколько минут Сардан напряженно рассматривал мутную воду в фонтане. Он так долго молчал, что сопровождавшие его устали переглядываться, а когда Шантари от нечего делать решила зачерпнуть из фонтана воды, музыкант резко остановил ее:

– Не трогайте! – сказал он.

– Что? Почему? – вздрогнула демоница.

Сардан замялся.

– Не знаю, – признался он. – Просто пока не трогайте воду и скажите, чтобы никто к ней не подходил.

Кюимеи утопала в шелках на огромной кровати. Она накрыта была легким желто-зеленым покрывалом и смотрела в резной потолок за балдахином полуприкрытыми глазами. Ничто другое, кроме этого потолка, не привлекало ее внимания. У окна стояла Менхай и разглядывала расхаживавшую в саду красочную птицу с длинными ногами.

Сардана протащили по комнате и усадили у постели больной. Менхай переглянулась с Цзинфеем, кивнула ему вопросительно, а тот пожал плечами в ответ. Музыкант аккуратно дотронулся до руки Кюимеи. Шаманка моргнула и вдруг скосила на него взгляд.

Напряженная тишина в комнате стала холодной.

Несколько долгих секунд смотрела Кюимеи в глаза Сардана, потом подняла дрожащую руку и показала какие-то символы пальцами. Музыкант выпрямился и недоуменно посмотрел на Цзинфея и Шантари, но и те ничего не поняли.

Сардан задумался:

– Ты же знаешь матараджанский, говори на нем.

– Она не может говорить, господин музыкант, – напомнил Цзинфей.

Шея шаманки, подбородок, щеки и грудь были обмотаны почерневшими тканями.

– Жестами, – сказал Сардан. – Сейчас, как я понял, она говорила жестами по-ооютски.

Кюимеи прищурилась и с отчаянием сжала губы. Целую минуту она сосредоточенно рассматривала что-то на потолке, и все собравшиеся в комнате, перехватив ее взгляд, искали, что заинтересовало ее из вырезанных там образов. Наконец шаманка снова посмотрела на Сардана и снова сложила несколько символов плохо повинующимися пальцами.

Сардан обернулся, окинул взглядом стены.

– Помоги мне, – сказал он и протянул руку Ашаяти.

Они подошли к стене напротив кровати, где на постаменте стоял мраморный бюст кого-то из прежних правителей города. Сардан остановился рядом и некоторое время с подозрением таращился в каменные глаза.

– Что там? – спросила нетерпеливая Шантари. – Нашли вы кому глазки строить.

– Тихо, – прошептал Сардан и хотел машинально махнуть рукой, но за то же плечо его удерживала Ашаяти.

Музыкант наклонился, приблизился к бюсту и легонько дунул. Вокруг изваяния вспыхнул голубоватый ореол. Сардан отпрянул и больно вывихнул ладонь Ашаяти.

– Что это? – спросила Шантари.

Несколько секунд свечение вокруг бюста становилось всё ярче, и вдруг погасло.

– Здесь духи, – сказал Сардан. – Весь дворец переполнен духами. Они повсюду, в каждой золотой побрякушке, в картинах, в занавесках, в столах, в приборах, даже в еде. А Кюимеи, как шаманка, чувствует их всех – и ей больно. Тут есть над чем поразмыслить, но не сейчас.

Он вернулся к кровати и уселся возле Кюимеи.

– Где посох? – спросил Сардан. – Куда он пропал?

Шаманка сдвинула брови и стала жестикулировать обеими руками. Музыкант кивнул.

– Птица забрала посох, – перевел он. – Не спеши… Я не могу понять… Кюимеи говорит, что сопротивлялась, но… Что?.. Не понимаю… Она говорит что-то о своем сердце… Что с ним? Болит? С такими-то ранами… Нет, она растеряна, говорит, что потеряла посох, но чувствует какое-то тепло в груди… Что это значит? Ничего не понимаю… Что Устыыр будет делать с посохом? Куда он полетел?

Кюимеи дернулась было что-то показывать, но остановилась, задумалась и несколько секунд смотрела на свои непослушные пальцы, потом повернулась к музыканту и принялась что-то возбужденно объяснять ему жестами. Сардан щурился от напряжения, хватался за голову, смотрел на пальцы шаманки вылупив глаза и всё равно многого не понимал. Кюимеи объясняла долго, путалась в мыслях и жестах, в конце концов закрыла глаза и без сил упала на подушки. В комнате стояла вытягивающая тишина, нарушаемая лишь робкими песнями птиц в саду.

– Боюсь, я не всё понял правильно, – признался Сардан и покачал головой. – Устыыру… то есть этой птице, хаыршаху, нужно усилить посох. Баардыр занимался этим в Ооюте, но не успел закончить. В Сармарии нет ооютских сэргэ, и посох нельзя насытить иэзи, как я понял. Поэтому нужны элементы. Огонь, вода, – Кюимеи покачала головой, и Сардан поспешил поправиться, – какая-то особая вода, золото и что-то еще. Из этих элементов нужно выстроить что-то вроде шаманского алтаря, какого-то усилителя, или что-то в этом роде. Когда посох наберет полную силу, он сможет неким образом влиять на духов, на иэзи, как их называет Кюимеи, во всем мире разом… Она говорит еще что-то про сэргэ, но смысл от меня ускользает.

– Он по жизни от тебя ускользает, – добавила Ашаяти.

– Куда полетела птица, Кюимеи? – спросил Сардан.

Шаманка устало помахала двумя пальцами и отвернулась с закрытыми глазами.

– Что она сказала? – спросил Цзинфей.

– Что не знает.

– В таком случае, господин музыкант, почему бы не поразмышлять логически? Конечно, не каждому человеческому уму доступна такая роскошь, как размышления, но не будем забывать о том, что один из присутствующих в этой комнате – человек прославленного интеллекта и величайший из мыслителей, когда-либо живших в этом мире, – ученый вздернул подбородок.

– Вы меня перехваливаете, – сказал Сардан.

– Я говорил не о вас, – обиделся Цзинфей. – Как вы думаете, где в этой стране больше всего золота?

– Откуда мне знать? Под землей? В горах? – буркнул Сардан.

– Думайте лучше, господин музыкант. Как, по-вашему, какая-то птица влезет под землю или внутрь горы?

Сардан посмотрел на Шантари.

– Сокровищница падишаха, – подсказала демоница.

– Госпожа, ваш выдающийся ум не перестает меня восхищать, – похвалил Цзинфей.

Шантари улыбнулась, довольная собой.

– Значит, он направился в столицу? – сказал Сардан.

– Если мыслить логически. Ведь никто другой в Сармарии не может быть богаче падишаха хотя бы потому, что все граждане – рабы, и золото каждого принадлежит правителю.

– Как долго нужно усиливать посох? – спросил Сардан.

Кюимеи прищурилась и подняла три пальца, потом передумала и один убрала.

– Надеюсь, она говорит не о часах? – встревожилась Шантари.

– Два дня, – уточнил музыкант. – Так мало? Почему же Баардыр не сделал этого сам, раз на это требуется лишь два дня?..

Кюимеи долго не отвечала и мрачно смотрела куда-то в угол, но всё же показала несколько жестов. Сардан кивнул.

– Что она сказала? – спросила Шантари.

– Что для алтаря нужно много золота и драгоценностей, и Баардыр не успел их скопить, – Сардан задумался. – До столицы три дня пути. Это если на лошади и без остановок, а птице, которая не спит и не устает, куда меньше. Пешком идти недели две.

– Значит, уже поздно, – сказал Цзинфей.

– Как знать…

– Мы потеряли сутки. Хаыршах уже, возможно, подлетает к столице и через два дня наполнит посох силой. А нам только на дорогу нужно трое суток! Еще время на приготовления.

– Вы забываете, господин ученый, что Кюимеи говорила о каком-то алтаре. Его нужно сначала соорудить. Конечно, что это за алтарь и как он выглядит – я не знаю, но думаю, еще хотя бы один день мы можем таким образом выиграть. Получается три. Столько же, сколько нужно на дорогу до столицы.

Прошло, вероятно, несколько минут, прежде чем Ашаяти позволила себе громко вздохнуть – беспокойное молчание затянулось.

– Я устала, – сказала она.

– Остаешься? – Сардан неуверенно обернулся.

– Что значит – «остаешься»?! – разозлилась Ашаяти. – Это ты остаешься, пень одноногий! Ползти куда-то собрался?! Я тебя три недели по пустыне нести буду?

– Злая, как собака, – прокомментировал музыкант и пригнулся в ожидании подзатыльника. – Сама вся помятая, смотреть больно. И вообще, смысл вам идти без меня?

– Не думаю, господин музыкант, что вы поспеете за нами, прыгая на одной ноге, – высказал общую мысль Цзинфей.

– Очень удивительно мне слышать такие речи от человека вашего ума! – покачал головой Сардан. – Неужели господин ученый не слышал о существовании карет и повозок?

Кюимеи задвигала пальцами.

– Ну вот вы и доигрались, – сказал музыкант. – Шаманка говорит, что тоже едет с нами.

– Нет! – отрезали все разом.

Кюимеи вздрогнула и съежилась вся от осуждающих взглядов. Снова пошевелила пальцами, но теперь без былой уверенности.

– Она говорит, – переводил Сардан, – что никто другой не сможет прикоснуться к посоху и разобрать его.

Сказав это, он неожиданно обнял ладонь Кюимеи так, чтобы она больше не могла показывать пальцами знаки. На лбу шаманки от смущения выступили морщины, губы скривились от боли.

– Вы сделали куда больше, чем мог бы сделать простой человек, – сказал музыкант, пока Кюимеи думала, как бы высвободить пальцы из его рук и утонуть поглубже в подушках. – Вы защищали этот недружелюбный мир ценой своей жизни, и теперь этот мир, или хотя бы мы, ваши друзья, – будем защищать вас, – Кюимеи покраснела и вонзилась в музыканта взглядом. – Мы придумаем, что можно сделать с посохом, в конце концов, не самые пустые головы на плечах. У некоторых из нас… немногих… Вы останетесь здесь, я прогоню духов из дворца.

Сардан подмигнул шаманке и поцеловал ей ладонь, правда, вышло очень неловко. Ашаяти фыркнула.

– И ты останешься, – сказала она. – Можешь даже лечь здесь где-нибудь рядом, возле кровати, на собачьей подстилке.

– Да я и в самой кровати…

– На подстилке!

Кюимеи улыбнулась, и Сардану показалось, что это первая настоящая улыбка, которую он видит на ее лице. Потому что теперь она улыбалась миру и людям, а не своему одиночеству.

– Я поеду, – сказал музыкант. – Без меня вы не справитесь.

– Да мы и с тобой, я подозреваю, не очень…

Ашаяти не договорила и многозначительно опустила руки.

– Зря теряем время, – сдалась Шантари. – Пойду посмотрю, какие у вакила кареты.

– А я поищу своих пиратов, – сообщила Менхай.

Сардан встрепенулся и наконец заметил ее, высокую и смуглую, стоявшую у окна. Он моргнул несколько раз, скривил физиономию.

– Хм, эти грубияны, кажется, нас не познакомили, – произнес музыкант.

– Это моя сестра, – строго сказал Цзинфей. – Попрошу держать свои безнравственные желания под контролем, штаны на поясе, а руки за спиной.

– Какая еще сестра?! – возмутился Сардан. – Это что за родители такие были, что брат такой красавицы получился гнутой вешалкой? Да белый лебедь и гиена вонючая больше друг на друга похожи!

– Вот, слышала? Назвал тебя вонючей гиеной, – серьезно произнес Цзинфей.

– Господин музыкант, не оскорбляйте моего брата, – попросила Менхай. – Может быть, он и позор нашей семьи, но мы за этот позор в ответе. Унижая его, вы унижаете меня.

– Что вы, девушка! – поспешил оправдаться Сардан. – Я никоим образом не собирался оскорбить этого умнейшего человека! Мы все восхищаемся вашим замечательным братом, да и не мы одни, а всё человечество!

Менхай улыбнулась.

– И перехваливать его не надо, – сказала она. – Все мы знаем, какой он болван.

Цзинфей печально покачал головой.

– Пойду собирать погоню, – снова сказала Шантари и двинулась было к выходу.

– Еще одно, госпожа, – остановил ее Сардан. – Прикажите, пожалуйста, кому-нибудь из ваших свободных рабов собрать мне из местных лавок музыкальные инструменты. У меня почти ничего не осталось, а артели, насколько я помню, в Хараншане нет.

Шантари кивнула и вышла из комнаты.

6

6

Сухой ветер свистел у останков караван-сарая, гулял среди руин, заглядывал в окна, теребил волосы угрюмых людей, кидался на разбросанных по дороге мертвецов. В шелесте кустов шуршали порой шаги стариков, живших здесь задолго до того, как деревня превратилась в бандитский притон и тем более задолго до того, как притон этот в очередной раз разгромили мятежники. Бродячие собаки уныло шатались среди тел, обнюхивали их брезгливо и отшатывались от дрыгающихся всюду червей.

Перебив работорговцев, мятежные всадники оставили развалины караван-сарая и поспешили дальше – небеса темнели далеко на юге. А через день с жарких пустынных холмов потянуло ледяным ветром. Над деревней поползли черные тучи, а когда перепуганные устрашающими предзнаменованиями собаки попрятались в разбитых домах, на холме появился всадник. Сгорбленный он сидел на черном, неживом как будто коне, и от его неясной фигуры поднимался в небо дым. Всадник этот словно пылал огнем преисподней.

Он спустился по дороге и, не доезжая до деревни, остановился возле старой овчарни, где недавно бандиты держали какую-то северную женщину. Всадник стал в дверях и долго не шевелился. Овчарня почернела, и с крыши ее трухой посыпались доски. Воздух караван-сарая наполнился зловонием.

Наконец всадник обернулся и уставился на следы. Там, у склона, северная женщина стояла на коленях, когда работорговцы хотели ее убить. Что очень странно, конечно, – зачем убивать раба, которого можно продать? Тем не менее, воздух почернел бурей пепла и стал плотным, будто вуаль скорби накрыла мир.

Одинокий старик выбрался из своей покосившейся хижины и остановился у крытой веранды. Всадник двинулся к нему. Старик замер и, не в силах пошевелиться, смотрел, как приближается черный конь. У коня этого не было глаз, в пустых глазницах клубился дым. Всадник остановился у ворот. Старик не двигался и смотрел искоса, хотел сделать вид, что занят колодцем.

– Где она? – спросил всадник.

Но старик не понял слов. Он никогда не слышал ооютского языка.

Старик покачал головой и ответил на сармарском. Всадник ничего не разобрал. Он вдруг выхватил меч, и старик, позабыв о возрасте, юркнул зайцем в хижину – еще и хлопнул дверью.

Джэйгэ отвернулся и поехал дальше, а за ним вился черный, как копоть, след.

7

7

Всюду гремело, топотало, скрипело и обхохатывалось. Охваченные энтузиазмом впервые в жизни и потому возбужденные незнакомым чувством рабы шныряли по дворцу вакила, спешно собирали оружие, доспехи, золото, припасы и в срочном порядке украшали комнаты в соответствии с бесчисленными пожеланиями своей новой госпожи. Горными козлами носились они по коридорам, спотыкались о разбросанные подушки, дрались на швабрах за право вытереть винную лужу у покоев демоницы и так грохотали молотками, что стонали стены, и самыми значительными результатами этой восторженной уборки были перевернутые на каждом углу кадки с липкой водой, всунутые куда попало ящики с крупами, сушеными овощами и специями и бесконечные тряпки, грязные, рваные, висящие везде, где можно висеть, тряпки, которыми рабы мыли полы, а потом зашвыривали страстно куда подальше. Даже кони на улице ржали с волнением.

Сардан с Ашаяти неторопливо расхаживали по коридорам, разглядывали узорчатые шторы, гравюры, барельефы и статуи голых женщин в полный рост.

– Можешь потрогать, – устало разрешила Ашаяти, когда Сардан задержался у одной из таких скульптур. – Статуи по морде не дадут.

Голос Ашаяти звучал глухо, ей тяжело было открывать рот из-за тугого платка на щеке.

– Эти – дадут, – задумчиво проговорил музыкант.

Он достал из кармана маленький колокольчик лаяти, снял с язычка чехол и позвонил. Лицо статуи внезапно скривилось – сквозь каменные губы вылезли неровные клыки, вспух уродливый нос, глаза открылись и кровожадно уставились на удивленную Ашаяти.

– Бе! – придумала Ашаяти, отступила на шаг и едва не уронила Сардана, которого придерживала за предплечье.

– Дворец ломится от духов, – сказал музыкант. – Какой гадости тут только нет. Там, у вазы, Ледяные Лепестки – духи всяких мошек, бабочек, совсем безвредные, их и не заметишь-то невооруженным взглядом. Но есть и очень странные духи. Некоторых я еле чувствую, слышу гул, другие как будто прячутся. Здесь водятся такие духи, о которых современные артельные музыканты знают разве что по древним свиткам, а свитки эти, по правде говоря, мало кто воспринимает всерьез, такие анекдоты в них написаны… Вот, видишь окошко под потолком, – он показал на крошечную прорезь в стене. – На самом деле нет там никакого окна, это дух категории Бутон, как их обычно называют в артели. Такие духи обладают способностью разламывать пространство между мирами, и если ты заглянешь в это окно, то вряд ли увидишь то, что на самом деле находится за стеной. Кто знает, что случится, если это окно станет больше… Вспоминается необъятная пропасть в Ооюте. Или вот, вообще, что такое, – он подошел с Ашаяти к пустому постаменту – единственному, где не было статуи. – Ничего вроде бы нет, да? А если сделать так…

Сардан снова позвонил в колокольчик, но тут же прижал язычок. Звук захлебнулся и пропал, и одновременно с тем на постаменте мелькнуло изваяние обнаженной женщины.

– Статуя поглощена другим миром, – сказал музыкант. – Прикоснешься к ней, когда она появится, – отправишься следом.

– И что там, в другом мире?

– Кто знает, оттуда не возвращаются.

Сардан двинулся дальше и остановился у цветочной композиции в саду. В клумбе росли анемоны и нарциссы, и какие-то маленькие цветы, похожие на фиалки, оплетали приставленную рядом решетку, поднимались до потолка цветным пологом.

Сзади подошел Цзинфей.

– В этом городе и цветы пропитаны кровью, – сказал Сардан. – Стены кричат от боли. Фундамент дворца – слезы и кости. Здесь уставали разве что от лени и вина, надоевшие сладости швыряли под ноги слугам. А вон за той стеной, в сотне шагов, за садом, закованные в кандалы дети в подвалах шили придворным шелка и спали на земле. Если вообще спали, конечно. Духи, как гниль, пропитывают ковры и занавески, одежды и украшения, фрукты на рынках и детские постели. Они как проклятье, как ядовитая плесень. Они всегда здесь, и я могу понять ооютских шаманов, которые ощущают их так болезненно и избегают городов. Другое дело, что эти духи – они как воздух и людское дыхание. Они приходят в наш мир человеческими страстями, угасают вместе с ними, и потому они редко успевают дорасти до чего-то по-настоящему катастрофического.

Сардан позвонил в колокольчик и цветы на решетке зашевелились, на лепестках появились шипы, длинные, как волчьи клыки.

– Странно здесь всё, – задумчиво сказал Сардан и замолчал на несколько секунд, пока цветы возвращались в прежнюю форму, пока не пропали шипы. – Духи в этом дворце необычные. Они – не стон. Они пришли в наш мир не в гуле сдавленных рыданий, стыдливых и смиренных. Их привели сюда боль и гнев, пронзительные, бесконтрольные. Эти духи не плесень, не смрад, это – взрыв! В отличие от прочих, давно обосновавшихся в нашем мире, эти появились внезапно, вдруг – и они разъедают пространство мира, рвут на части.

– Из-за тангыыра? – спросил Цзинфей.

– Я так думал, пока мы шли сюда из Ооюта, пока пробирались по льдам, пока мокли в дождях Ланхрааса. И всё это время – с самого первого разговора с Устыыром – меня терзали сомнения. Я не мог понять всех противоречий, допущений, странностей. Как посох, какой-то кусок дерева с медью, может влиять на духов так же, как человеческие страсти? Ведь посох, что бы ни говорили о содержащихся внутри него сущностях Устыыр и Кюимеи, – это палка, в ней нет желаний, любви, сожалений и горечи.

– Как и в твоих инструментах.

– Да, но ведь и они не могут призвать духа! Спугнуть его, привлечь, увести куда-нибудь подальше в глубины пространства – вот зачем нужны инструменты. Нельзя какой-нибудь флейтой привести в наш мир духа. И, как правило, отправить его обратно тоже. Чтобы избавиться от духа насовсем, мы, музыканты, ищем призвавший его источник, дыру человеческих страстей, сквозь которую проникают в наш мир явления междумирья.

– Госпожа говорила мне о том, что случилось в Чауянати, а ты видел это своими глазами.

– Насколько я понял, посох усиливает сознательную и несознательную волю человека, в руки которого попадает.

– Значит, все-таки – человека.

– Посох помогает шаману в камлании, обостряет его волю и силу. С его помощью Баардыр смог заменить глаза Джэйгэ духами своей злобы. Без посоха ему не хватило бы сил, но и с посохом никто другой не смог бы повторить того же. Разве что Устыыр, наверное. Тангыыр – инструмент, он покорен желаниям хозяина. Но разве желал кто-либо, обладавший посохом, чтобы этот дворец населили химеры? Насколько я знаю, ни Кюимеи, ни хаыршах не камлали посохом в городе. Я вообще не уверен, разворачивали ли они сверток. А сам по себе тангыыр – просто палка. Сам по себе он ничто.

– Уж точно не просто палка. Шаманка говорила, что обычному человеку и прикасаться к нему нельзя, – сказала Ашаяти. – Он изуродовал ладони Джэйгэ, а солдата в Ланхраасе вообще по сторонам разворотило.

– Потому что все мы полны страстями, жаждой и не всегда осознаем терзающие нас боли и желания. И, в отличие от шаманов, не умеем ими управлять. Впрочем, возможно, дело не только в умении, а в иэзи, которых шаманы с детства впускают в свои тела камланием.

– А коновязи в Ооюте? У них нет никаких страстей, но они вызывали духов.

– Сэргэ породили первые сомнения, – Сардан развернулся и, покряхтев немного, уселся на лавку возле цветника. – Думаю, интерес Устыыра к этому проклятому посоху и смешал кучей совершенно разные явления. Ведь не во всех деревнях, куда мы приходили, не во всех городах и улусах, где сталкивались с духами, мы находили сэргэ. А там, где духов мы встречали, сэргэ не обязательно были разбиты. Повозка из Хин Сык, по следам которой мы долго шли, объезжала сэргэ гораздо позже, чем в деревнях появились духи. Но Устыыра не интересовало ничего кроме посоха, и его мысли с самого начала сбивали нас с толку.

– И?

– Вряд ли посох положил начало той цепочки странных событий, из-за которых меня и вызвали в Ооют, – сказал Сардан и посмотрел на Ашаяти, потом на Цзинфея. – Началом был человек.

Несколько секунд Ашаяти напряженно смотрела на Сардана. И когда до нее дошел смысл сказанного, она открыла было рот, но не придумала, что сказать. Может быть, она ошиблась, и музыкант имел ввиду что-то другое?

– Догадки возникли у меня еще в Ооюте, – сказал Сардан. – Но я не мог разрешить противоречия, не мог размотать этот клубок разноцветных ниток. Кто и зачем ходит по далеким деревням Ооюта? Ну, например, разбойники. Но разбойники оставляют после себя руины и голод, а не больных духами. Да и в любом случае мы ничего не слышали о бандитах. Еще торговцы. Но и о них местные не рассказывали. И к тому же ооютские торговцы чаще всего останавливаются в деревнях на несколько дней, пока идет обмен товарами. Кто еще?

Ашаяти покачала головой. Она не ошиблась.

– Почтальон, – сказала она хмуро.

– Почтальон, – кивнул Сардан.

– Что? Какой почтальон? – не понял Цзинфей.

– Джэйгэ много лет был почтальоном, – сказал Сардан.

– Как так? – засомневался Цзинфей. – В Ооюте даже письменности нет. Разве что древние руны, но их там всего двенадцать штук и написать ими можно двести восемь слов.

– Как я понял, на западе, где сильно влияние Матараджана, пишут на матараджанском, а на юге многие знают анцинский. Но Джэйгэ говорил, что ооюты переписываются не словами, а предметами, какими-то бытовыми мелочами, костями, шкурами и предметами ремесла. Каждая безделица у них несет свой смысл. Например, глиняная чаша – приглашение на праздник, берестяная – на свадьбу, а каменная для похорон. Если нужно передать какое-то необычное сообщение, то его шифруют в самодельную резную фигуру. Но всё это не относится к делу. Джэйгэ мало рассказывал о себе, но, следуя по своему последнему маршруту из Эрээсина в Арын-Абе и обратно, он проходил за несколько месяцев до нас те южные деревни, где мы столкнулись с первыми духами.

– Но и что же? – не мог понять Цзинфей. – Что в нем такого? Обычный безумец, но в целом – человек как человек.

– Нет, когда мы встретили его в Эрээсине, он не был безумцем. Наоборот, он был куда мягче воинственных ооютов. Он был мечтателем, романтиком, который жаждал небес, но был придавлен жизнью к земле. Он любил безгранично и жертвенно, но не решался на уверенные шаги и всё топтался на месте, не готовый ради своих желаний поступиться желаниями других, – Сардан прищурился и замолчал на несколько секунд. – Мы до сих пор не знаем, что такое духи. Живые это существа – или нет? Кто знает?.. Духи просачиваются в наш мир, когда пространство искажает какая-нибудь сила. Раздражение, злость, ненависть, страдания и радость, всплеск эмоций, выброс чувств – всё это колеблет полотно пространства. Ужас одного человека пускает волны по всему мирозданию и так или иначе заражает ужасом всех. Боль, одиночество, отрешенность от остальных, от мира вообще. Одиночество от страданий и возвышение над миром от радости. Чем сильнее горечь, тем крупнее волны. И когда тоска становится совершенно невыносимой, в пространстве мира прорывается дыра… Вот снимите цветок с этой клумбы. В большинстве случаев это лишь немного нарушит композицию, не более. Духи в этих цветах так слабы, что не могут проявиться без помощи. Пустота на месте пропавшего цветка не будет долговечной – скоро там появится новый цветок, новые листья. Если бы каждый страдающий мог разорвать мировое пространство – человечество погибло бы тысячелетия назад. Потому что мы только и делаем, что страдаем. Мы свыкаемся даже с трагедиями… Но, бывает, случается так, что незначительная, на первый взгляд, рана становится источником эмоционального кошмара. По разным причинам. Когда счастливая жизнь рушится в одно мгновение, когда желанная идиллия рассыпается в прах. Пораженный произошедшим, не готовый оставить мир своей мечты человек пытается вернуть утерянное, пытается лихорадочно – и делает всё еще хуже. Или наоборот. Когда несчастный всю жизнь обретает кратковременный миг счастья – эмоциональный всплеск может быть разрушительным! А когда это мимолетное счастье проходит и возвращается боль, человек погружается в пучину страданий. Неважно каким было его счастье – скоротечным или длилось всю жизнь, человека засасывает в водоворот отчаяния. Вся жизнь становится кошмарным бредом, воспоминанием о былом счастье, отравляющими мир ядовитыми слезами.

– Но Джэйгэ?..

– Им владеет мечта. В молодости мы ждем от жизни большого счастья и отказываемся смотреть широкого открытыми глазами на переполненный горем мир. Но когда делаем шаг в жизнь, то понимаем в глубине души, что, как и все остальные, проведем томительные часы своего существования в муках. Понимаем, но не всегда признаемся себе в этом. Пути наших жизней завалены колючками, разбиты оврагами и бездонными лужами грязи, но мы не можем расстаться с мечтой о счастье, не в силах примириться с действительностью, и противоречия раздирают нас на куски. А ведь что за мечта у Джэйгэ? Самая обыкновенная, ничего дерзкого, ничего амбициозного. Всего-то – любовь… Самая понятная, самая естественная и самая неисполнимая мечта для большинства из нас! Любовь ускользала от Джэйгэ с каждым шагом, который он делал к ней, ускользала годами. И светлая мечта тускнела, покрывалась плесенью, а он уже не мог от нее отказаться. Потому что для большинства из нас отказаться от мечты – значит отказаться от смысла. А жить без смысла могут разве что пустые люди…

– Многие страдают куда больше Джэйгэ, – сказал Цзинфей. – Да хотя бы рабы в этом городе. Они жили в кандалах с самого рождения, жили в подвалах, голодные и больные, как звери в клетках. Они и мечтать не смели о лучшей жизни.

– Вот в том их и спасение, что они не смели мечтать… У них не было надежды, которая, если выражаться узорчато, пустила бы рябь по глади жизни. Они воспринимали свое несчастье природной стихией. У животных тоже, наверное, немного надежд, и вряд ли они имеют возвышенные мечты, и все эти рабы жили как звери, и сейчас они учатся жить по-людски. Но Джэйгэ не похож на них. Он не покрылся копотью равнодушия в гнилых подземельях, он остался человеком, и человеком весьма поэтической эмоциональности. В его бедах не виновата стихия или созданный какими-нибудь богами порядок вещей. В них виноват человек! Злоба, жадность, жестокость и правила, установленные алчными людьми, которые живут и купаются в роскоши за счет чужих слез… Он мог мечтать, но у него никогда не было возможности обрести счастье, потому что Ооют, как, впрочем, и все страны, которые мне довелось увидеть, в руках негодяев. Ради удовлетворения своих низменных инстинктов они готовы порвать в клочья всех остальных. А еще у него не было возможностей потому, что люди, которые смотрят только в землю у себя под ногами, не видят неба, не видят звезд и не чувствуют у себя на щеках солнечных лучей. Они не видят ничего, кроме грязи, и не знают о том, что есть в этом мире что-то еще. Даже люди для них грязь. Они покупают их и продают. Они не знают сияния неба, и потому их слепит ничтожное сияние золота. Они гонятся за ним по своей грязи и думают, что нет в этом мире ничего лучше золота. И каким бы хорошим человеком ты ни был, для них ты ничтожество, если карманы твои не пухнут от драгоценностей, а обремененное золотом дерьмо в дорогих одеждах приобретает в глазах глупцов добродетели, какими оно не обладает. Оно ведь дерьмо, в конце концов, какие у него добродетели?.. Джэйгэ, как и все мы, заложник мира негодяев, и земля у нас под ногами – людская кровь. Но он не понял этого и захотел получить больше, чем ему было положено – счастье! Но не важно сколько монет в твоем кармане, сколько сундуков в твоей сокровищнице. В мире золота счастлив лишь тот, кто проходит мимо и не пытается отломить кусок пирога.

– Как ты, – сказала Ашаяти.

– Что ты, я тоже человек, весь из страстей и желаний! И даже из корысти… Можно, конечно, подумать, что я бродяжничаю по миру как аскетичный монах и бросаю капли добра в океан страданий и неприязни, но это не совсем так. Помогая другим, я помогаю себе, надеюсь, в глубине души, хоть таким образом оставить в этом мире след своей жизни… Все мы хотим бессмертия, в конце концов. И я, как и Джэйгэ, хочу любви, хочу, чтобы меня ценили… Возможно, и за мной когда-нибудь явится то зло, какое овладело им. Да и за тобой, Ашаяти, ведь и тебя ведут за руку пороки, знакомые остальным, золото, положение, роскошь… И Шантари, с ее легким тщеславием…

– Легким?! – хмыкнула Ашаяти.

– И, несмотря на раздражающую самовлюбленность, быть может именно господин ученый ближе нас всех приблизился к понимаю мира. Потому что в его желаниях нет алчности и эгоизма, и всё золото мира он променяет на книги и научные изыскания.

– Так и есть, – охотно закивал Цзинфей.

– Что, впрочем, еще не делает вас хорошим человеком.

– Тоже правда...

– Но делает другое. Все вы – и Ашаяти, и госпожа Шантари, и вы, господин ученый, и, например, Кюимеи, – все вы хорошие люди хотя бы потому, что пытаетесь по мере своих ничтожных сил сделать хоть что-то доброе для нашего вздорного мира. Иной раз даже полить цветок – уже подвиг, другие просто пройдут мимо… Но нужно вернуться к Джэйгэ. В Ооюте я много думал о происходящем и не мог ничего объяснить. Чаще всего духи воздействуют непосредственно на того человека, который стал причиной их появления, пусть и опосредованно. Если ваше сердце переполнено горечью настолько, чтобы призвать в наш мир духов, то, будьте уверены, придут они именно за вами, скрутят руки в первую очередь вам, или отберут память, например, или перевернут ваше миропонимание так, что день для вас станет ночью и наоборот. Сделают вашу боль в тысячу раз сильнее. Окружающих вас если и затронет эта напасть, то в гораздо меньшей степени. Но вызванные Джэйгэ возмущения как будто не касались его самого, а возбуждали слабых духов окружающего мира, наделяли их силой, словно бы раздували тлеющие угли, и потому так сложно было определить источник возмущений. Куда бы мы ни пришли, мы встречали разных духов, и в попытках объяснить эти бессистемные странности ухватились за некий магический посох, потому что, как мне тогда казалось, рациональный, логический подход артели оказался бессилен. Многое из увиденного за эти месяцы казалось мне совершенно немыслимым.

– Почему бы и нет? – пожала плечами Ашаяти. – Можно подумать, ваша артель знает всё. Если дело не в посохе, почему мы не встречали духов с тех пор, как ушли из Ооюта?

– Подумай, Аши, ведь и в деревнях, где мы видели следы от повозки, где, наверное, побывал посох, духи появлялись не сразу, а спустя какое-то время, когда посоха там давно не было. Духам нужно время на вызревание. Они возникают не в один миг, а день спустя, два, иногда неделю, иногда месяц, а бывает – и через год. Поэтому нам было так сложно понять происходящее в Ооюте – источник возмущения, даже пусть это посох, давно покидал деревни, когда там появлялись духи. А мы так спешили по морям и океанам, что у нас не было времени остановиться и подождать, и я с тревогой думаю о том, что оставили мы после себя в несчастных Ооюте и Ланхраасе. Впрочем, после нас всегда остаются руины… Но вспомни, сколько раз за время нашего утомительного путешествия ты замечала странности, удушье, колебания воздуха и пространства вокруг страдающего Джэйгэ. Я поначалу думал, что это его глаза входят в резонанс с посохом, но дело, наверное, в другом. Я говорил, что не помню ничего похожего в исследованиях артели, однако это не совсем правда. В богатых артельных библиотеках хранится много свитков, есть и такие древние, в которых упоминаются страны, погибшие тысячи лет назад. Есть свитки, где не найти ни одного знакомого названия, потому что тогда не было еще тех королевств и городов, что есть сейчас. В большинстве своем, исследователи не воспринимают эти старинные записи всерьез, расценивают их, скорее, как забавные курьезы, изучают лишь с точки зрения истории мифологии. Древние свитки переполнены древними предрассудками, религиозной чушью, выдумками, фантазиями и сильно устаревшими познаниями о нашем мире. В них люди прыгают по облакам и разговаривают с богами нечистот, плешивые юноши ради наживы путешествуют между мирами, а женщины состоят из одних добродетелей. Но временами, читая эти сказки, ловишь себя на мысли, а что, если в этом всем есть крупица истины?

Цзинфей потирал от удовольствия руки – он так и не смог добраться до тайных свитков артели музыкантов и рассчитывал, что Сардан скажет ему что-то новое.

– Я читал лишь некоторые из древних манускриптов, – продолжал музыкант. – Большинство написаны древними языками, которые никто не может перевести. Но есть среди всей массы свитков один очень известный среди музыкантов. Это «Манускрипт Хамапершари». Описанное в нем небывалое явление вошло в нашу артельную мифологию жестокой сказкой, вроде историй о призраках и упырях в заброшенных замках, которые любит читать госпожа Шантари. Музыканты артели всегда относились к этой истории с настороженной иронией, как к пугающей небылице малограмотных предков. Древний поэт и музыкант Хамапершари описал невообразимое явление, которого никто не наблюдал ни до, ни после него, существованию которого нет подтверждений, но нет и опровержений. Он назвал его Хрустальный Паук… Посмотрите на стену.

По стене вилась паутиной крошечная полоска, похожая на трещину, но как будто нарисованная чернилами. Она ветвилась и опутывала барельефы под потолком.

– И еще там, – Сардан махнул рукой, – на полу, на потолке, в соседней комнате. Если ты, Аши, вспомнишь, у духа в колодце было восемь отростков. Измученная девочка в соседнем улусе не могла разжать по четыре пальца на обеих руках. В другом улусе, я тогда не придал этому значения, мы видели деревья, разросшиеся над домами паутиной. Были еще пауки в Хин Сык, но, думаю, они с этим явлением не связаны.

Цзинфей молча разглядывал стены. Он не замечал раньше этих полос – такими тонкими они были. Ашаяти посмотрела себе под ноги и отступила – узоры на полу были похожи на паутину.

– Хамапершари писал поэтично и, как и все древние, запутанно, со множеством неясных теперь метафор, с восторженными обращениями к каким-то забытым богам. В те времена думали, что духи приходят из преисподней сквозь Воронку Страданий. Воронка эта обычно не больше пальца толщиной, но в минуты страшных потрясений, в минуты печалей, она расширяется и впускает в наш мир самые жуткие создания бездны. И если расщелина станет такой большой, что с одного ее края не рассмотреть другой, из вечной тьмы преисподней на поверхность поднимется Хрустальный Паук и, раскинув свои исполинские лапы, пойдет оплетать наш мир паутиной смерти. С точки зрения современных артельных теорий, Паук откликается на зов страданий и такого отчаяния, когда смерть желаннее жизни. Он проникает в душу и тело зовущего его человека и покрывает окружающий мир сетью пространственных разломов. Всё, чего касаются его невидимые лапы, становится магнитом для других духов. Насколько можно судить по лирическому слогу Хамапершари, прикосновения Паука обладают настолько сокрушительной силой, что даже ничтожных душевных переживаний становится достаточно для просачивания духов через ткани миров. Если есть хоть какая-то возможность того, что вы будете поражены духом – сейчас, или в далеком будущем, – при соприкосновении с пауком вы будете поражены немедленно. А возможность такая есть у всех. Все мы несчастны…

Сардан развел руками и печально улыбнулся.

– Сила паука в человеческих страданиях, – сказал он. – Надежды и мечты сдерживают его, но они не вечны, и отчаяние всегда берет верх. Паук может спать годами, набираться сил, отпугивать каких-нибудь насекомых, портить овощи в огороде. Потом его почувствуют птицы, дикие звери, потом начнут падать дома, деревни, целые города. А когда он проснется…

Цзинфей и Ашаяти мрачно смотрели на музыканта.

– Он уничтожит мир, – закончил тот.

– Глупые суеверия, – усомнился Цзинфей.

– Вы же ученый, господин Цзинфей, и знаете, что всё в этом мире состоит из мелочей. Океан – из капель воды, а люди из капель крови. Деревья из листьев, а листья из жилок, и жилки тоже из чего-то сделаны, с каждой ступенью элементы всё мельче и мельче, и я не знаю из чего сделаны самые мелкие из них. Но всё на свете из чего-то состоит. Всё на свете – и каждый из нас. Поймав свою жертву в паутину, Хрустальный Паук вытягивает из нее сок жизни, он разрушает структуру пространства, рвет нити, которые связывают все элементы в единое полотно. И от замка в конце останется один песок. Я не могу объяснить это теоретически, мы, музыканты, производим звук, а почему он звучит – не наше дело. Мы проводим ночи в нищем одиночестве под открытым небом и мечтаем о любви, а не читаем умные книги, как это делаете вы, господин Цзинфей. Но посмотрите сюда.

Сардан показал на стену, где темные нити сплетались небольшим пятном. Музыкант оглянулся.

– Что бы взять? – проговорил он и вдруг вынул из пояса Ашаяти длинный кинжал.

Девушка издала какой-то непонятный протестный возглас. Сардан обернулся и аккуратно ткнул темное пятно кинжалом. Несколько крупных камней откололись от стены и просыпались на пол серым песком. От легкого тычка в стене появилась дыра размером с большой щит.

Цзинфей поправил очки и что-то промычал.

– Как интересно, – только и можно было разобрать его замечание.

– И всё это время Джэйгэ был рядом с нами, – мрачно пробормотала Ашаяти.

– Он сам не понимает, что происходит. Нельзя его винить.

– Пока ты спал в кровати вакила, мы целые сутки отмывали дворец от крови.

– Никто не приходит в эту жизнь злодеем.

– Я пришла. И что теперь делать? Когда мы найдем Джэйгэ, ты справишься с сидящим в нем пауком?

Сардан кисло скривился.

– В манускрипте Хамапершари не написано, как бороться с Хрустальным Пауком, – сказал музыкант. – Но…

Сзади зашлепали по полу босые ноги, и Сардан не закончил мысль. Один из запыхавшихся рабов наскочил на Цзинфея, сам перепугался и рухнул на колени молить о пощаде. По его неясной речи стало понятно, что рабы сбились с ног в поисках госпожи. Шантари запропастилась неизвестно куда, и приготовления к походу остановились без ее указаний.

– Сидит где-нибудь, кровь пьет. С пирожными, – проворчала Ашаяти. – Пойду поищу.

– Нет, – остановил ее Сардан, – ты мне сейчас нужна. Господин ученый, проследите, пожалуйста, за сборами, пока не вернулась наша кровожадная госпожа.

– А я тебе зачем? – насупилась Ашаяти.

– Буду любоваться твоей красотой.

– Полюбуйся красотой ученого, – раздраженно сказала Ашаяти.

– Фу! – воскликнул Сардан.

– Фу! – воскликнул Цзинфей.

– Ашаяти, нет в мире ничего пленительнее твоих глаз! Я готов любоваться тобой с утра до вечера, и даже ночью!

– Я тебе картинку нарисую, чтоб не мучил меня ради такого.

– Ты умеешь рисовать?

– Чего намазюкаю – тем и любуйся.

Сардан покачал головой.

– Будешь сейчас в барабан бить, – сказал он. – У меня на всё не хватит рук.

– Я? – перепугалась Ашаяти. – Я не умею. Еще чего! Знаю я твои барабаны – чуть что не так, сразу глаза наружу вылезут!

– Не вылезут, тут большой аккуратности не нужно. Просто считай до пяти – и бей. И всё. Я буду играть остальное. Нужно закончить до того, как будут готовы кони.

Сардан замолчал, обернулся и с прищуром посмотрел на Ашаяти.

– Ты ведь умеешь считать до пяти? – спросил он.

8

8

Всадники остановились у реки и спешились. Командир и два его помощника пошли сквозь кусты к вершине холма, с которого видна была залитая солнцем долина. Река, извивающаяся среди валунов, сияла бриллиантами, но всадникам некогда было любоваться драгоценностями. Еще пара налетов и нужно возвращаться к войскам. Жаль, уставшим лошадям не объяснишь причину спешки.

И всё же командир задержался на холме. Он устало рассматривал карту и долго разговаривал с помощниками. Державшаяся особняком Сююрин искоса поглядывала на этих странных темных людей с гладкой кожей. Они казались ей несуразными. Они хохотали с мрачными лицами, ругались в объятиях, с нежностями на устах замахивались на лошадей кулаками. Жизнь этих людей была бесконечной войной. Глубоко в их сердцах прятался ком черной злобы, но после кровавых битв и безжалостных расправ они рыдали над могилами – своих и чужих. Они вступали в мятежные отряды с самого детства и не видели в мире ничего, кроме ненависти и борьбы за жизнь. Они не знали добра – но боролись за него до последней капли крови.

Пока командиры обсуждали дальнейшие планы, бойцы сбросили одежды и полезли в воду. Сююрин покраснела, как вишня, и поспешила к хилой рощице у реки, где на невысоких деревцах росли синеватые плоды. Она сорвала один и принюхалась.

– Ешь осторожнее, – послышалось откуда-то сзади. – Если укусить второпях, вся мякоть вылезет с обратной стороны.

Сююрин обернулась. Став одной ногой на камень, неподалеку покуривал трубку с длиннющим мундштуком и маленькой чашей единственный, как думала Сююрин, северянин во всем отряде. Его звали Ранхаджи, и кожа его была несколько более светлой, чем у остальных, а на макушке росли седые волосы. Его тонкая борода свисала до груди, а глаза улыбались с грустью на морщинистом лице – таком морщинистом, будто он долгие годы бродил среди ледяных ветров Ооюта. Матараджанский язык в отряде знал один Ранхаджи.

– Местные зовут эту ягоду «рухи», – сказал он. – На здешнем языке это значит «танец». Попав в живот, «рухи» устраивает там громкие пляски с музыкой.

Сююрин улыбнулась, присела на камень.

– Сегодня утром вы говорили то же самое про блюдо из перца, – заметила она.

– Что поделать, бабочка, в Сармарии очень веселая еда, ей только дай волю! Зато одно блюдо вкуснее другого! На моей тихой родине еда вовсе безвкусная, даже местным не нравится. Мы не умеем готовить. Но от нашей занудной кухни в животе штиль и покой, а сармарские блюда – это грохочущий ураган!

Сююрин рассмеялась и съела ягоду. Немного кислая, но вкусная.

– Вы приехали в эти земли ради танцев? – спросила она. – Мне кажется, здесь нет других чужеземцев.

– Почему же? Есть, конечно, просто они похожи на сармарцев больше меня. Скоро мы соединимся с главными силами, где множество храбрецов со всего света.

– Неужели и ооюты?

– Может быть.

– Но для чего люди едут на чужую войну?

– Разве она чужая? – удивился Ранхаджи. – Разве нет на твоих руках шрамов, бабочка? Разве не такая же земля под ногами у тебя на родине? – он замолчал на некоторое время и продолжил мягче: – Возле моей деревни в Асинайе росли ягоды очень похожие на рухи. Там всё похоже на Сармарию. И люди там такие же рабы. Но хозяева Сармарии честнее наших – они заковали народ в цепи вместе с домашним скотом, а позолоченные короли Асинайи, с плетью надсмотрщика в одной руке и топором палача в другой, прячут наши кандалы за сладкими речами, уверяют нас, что мучители и жертвы едины в своих стремлениях. Но почему же мы, землепашцы, не успевающие собирать богатый урожай со своих полей, умираем от голода? Почему наши женщины, ткущие сукно в королевских мастерских, ходят в лохмотьях и мерзнут по ночам? Зачем наши дети гибнут от рук чужеземцев, которым не сделали ничего плохого? Не для того ли, чтобы наши хозяева были обвешаны золотом и одеты в шелка? Но кто добыл это золото? Кто создал эти шелка? Короли? Падишахи? Князья и вакилы? Их создали наши руки, бабочка, мои руки, твои руки. И у нас забрали наши шелка, наш хлеб, наших и чужих детей, чтобы купаться в драгоценностях, а нам оставили лохмотья, объедки и смерть. Это наша война, маленькая пери, война рабов, война нищих и униженных против людоедов и поработителей. Когда-нибудь все народы, все рабы всего мира поднимутся, не сразу, наверное, а по очереди, вдохновленные нашим примером, и скинут со своего горба этих наездников, растопчут их в пыль, и тогда не останется ни рабов, ни хозяев. А будут просто люди.

Командир отряда и его помощники спустились с холма и совещались теперь у реки. Сююрин посмотрела себе под ноги. Между камней у воды рос робкий маленький цветок солнечного желтого цвета. И Сююрин вспомнила деревню, мимо которой проезжали утром. Два десятка пыльных глиняных домиков среди сухих кустов, пара тощих ослов на всю деревню, пустой хирман и арык с маслянистой водой, уставшие люди, прячущие взгляды в тенях, и черный ребенок с мрачным взглядом, который увидел белоснежную Сююрин на коне и застыл от изумления. Она улыбнулась ему неловко, а он перепугался, но улыбнулся в ответ. И Сююрин подумала, что может быть и одной улыбки достаточно, чтобы прожить целую жизнь.

– Всё это мечты, – сказала Сююрин. – Сколько королей вы погубили своей войной? И сколько рабов… Сколько детей… Ведь пока короли нежатся в роскошных дворцах, опутанные цепями рабы гибнут в жестоких битвах. Неужели ваши мечты дороже жизни? Сколько погибло уже и сколько погибнет? От мечей, от голода и ненависти друг к другу! Ведь это жизнь! Неужели так ненавистна вам жизнь, пусть в кандалах, пусть несчастная, но жизнь, что вы готовы променять ее на смерть – для себя и своих близких? Неужели лучше захлебнуться собственной кровью на поле битвы, так и не прикоснувшись к жизни, чем воспитывать детей и внуков в глубокой старости, пусть ваша голова и будет склонена в покорности и не увидит солнца?

– Это мысли труса, дурака и негодяя, маленькая пери, – вздохнул Ранхаджи. – Не обижайся, пожалуйста, ведь этим мыслям тебя научили дрожащие над украденным. Конечно, люди привыкли быть рабами, люди готовы прожить свою жизнь в клетках и цепях, лишь бы просто прожить. Но что же дальше? На что обрекают они своих детей? На те же лишения? На те же страдания? Неужели ты хочешь, чтобы и твои дети были несчастными рабами, ласточка? А они будут еще несчастнее тебя. У них будет еще меньше хлеба, меньше сил и меньше любви. И меньше человеческого останется в них. Они не будут тебе благодарны. Впрочем, кто его знает?.. Наши дети глупее нас. Ведь хозяева видят, что мы терпим всё, они загоняют нас всё глубже под землю, в еще более темные, в еще более душные подвалы. Скоро наши дети вовсе перестанут быть людьми, станут слепыми, безмолвными кротами. Они не будут нас осуждать, потому что вместо мыслей у них останется тьма подвалов. Может быть, вместо слов, они станут рычать, как звери. А может быть, будет иначе, и твоим детям, бабочка, придется делать то, что малодушно избегают сейчас их родители. Тогда не мы, а они будут гибнуть под ударами мечей негодяев, чтобы отстоять свое право на жизнь. Выбирающие рабскую жизнь, выбирающие старость в кандалах – трусы, перекладывающие трудности, смерть и самопожертвование на своих детей. Мы поживем, говорят они, кое как, но поживем, а вы боритесь, умирайте, детишки, потому что мы хотели жить.

К полудню всадники двинулись дальше. Некоторое время они шли вдоль берега реки, скрытые рощами и холмами, а потом свернули в ущелье. Где-то дальше по дороге спешили отставшие обозы армии падишаха, и разведчики мятежников надеялись их перехватить.

– А у вас есть дети? – спросила Сююрин, поравнявшись со скакавшим в центре отряда Ранхаджи.

Она никогда прежде не ездила верхом и научилась этому хитрому делу с удивительной ей самой ловкостью. Конь, похоже, обожал свою новую хозяйку, вертел игриво хвостом и радостно фыркал.

– О, не переживайте, маленькая пери, – сказал Ранхаджи с грустной улыбкой. – Им не придется страдать вместо меня, они уже умерли.

Из ущелья всадники выехали в каменистую пустыню, где вскоре объединились с отрядом другого мятежного командира по прозвищу Лоненхашар, что с сармарского можно было перевести как «одноногий с двумя ногами». Сююрин никак не могла понять смысла этих слов – обе ноги Лоненхашара были на месте. Его отряд передвигался по пустыне на каких-то громадных крысах – размером с лошадь, или чуть меньше. И стоило отрядам встретиться, как животные переругались друг с другом и стряхнули нескольких всадников в песок.

– Это бухчи, – кивнул Ранхаджи на крыс. – Раньше в Сармарии они были на каждом шагу. В пустыне за ними не угнаться, но животные очень своевольные и, что хуже всего, людоеды. Северные лошади быстро вытеснили бухчи, но некоторые командиры, отстаивающие чистоту сармарской крови, такие как Лоненхашар, тащат в новые времена всё заслуженно забытое, лишь бы отделить один народ от другого, понаставить в степи заборов. Я недоумеваю порой, почему такие люди сражаются вместе с нами. Зачем они нам, а мы – им?

Ночью, едва небо стало светлеть в предчувствии солнца, едва первые рассветные тени поползли по земле, мятежники нагнали отряд неприятеля. Два десятка повозок с припасами сгрудились на берегу реки у низкого кустарникового леса. В лагере еще спали, догорали ночные костры, караульных нигде не было видно. Сююрин и горстка разведчиков остались на холме, а мятежные всадники тихим шагом спустились к реке и, перейдя ее, ворвались в расположение неприятеля. Заметались тени, и предрассветную тишину разорвал крик. Внезапно из-за кустов на опушке леса в лагерь посыпались прятавшиеся в засаде войска. Мятежники, мигом окруженные в полупустом вражеском лагере, смешались и, ошеломленные произошедшим, бросились кто куда. Лишь некоторые прорвались сквозь вражеские заслоны и побежали, израненные, через неглубокую речушку, а следом за ними летели стрелы и гнались на лошадях войска падишаха, всю ночь таившиеся в лесу.

Сююрин узнала в одном из беглецов Ранхаджи.

Он был ранен в ногу, с трудом удерживался в седле и, вообще, болтался как неживой. Но всё равно что-то кричал и махал правой рукой. Оставшиеся с Сююрин разведчики перепугались и обернулись. Под холмом позади собирались войска падишаха – они зашли с тыла, скрытые склонами и кустами.

– Лоненхашар предал нас! – только и смогла разобрать Сююрин слова Ранхаджи.

Вражеские войска устремились к вершине холма, и Сююрин увидела, что осталась одна.

Охранявшие ее разведчики сбежали.

9

9

Несколько часов бродили коридорами дворца Сардан и Ашаяти, свистели дудками, бренчали струнами, трещали колотушками и бухали барабанами, распугивая и вредных духов, и сновавших повсюду свободных рабов. Несмотря на все усилия, музыканту ничего не удалось поделать с чернильными полосами на стенах и потолке, как он ни старался – они не исчезли и не поблекли. Помощники Шантари натаскали инструментов со всего города, но, встревоженные скрипами и грохотом, побросали всё в одном из залов для пиршеств и попрятались за колонны. А Сардан нашел новый повод поворчать. Часть инструментов рабы перебили неаккуратным обращением, на многих струнных сломали колки, пока тащили по жарким улицам Хараншана, и даже барабаны умудрились разорвать. Сардан всё же отыскал две маленькие флейты, один язычковый одун, совсем крошечную пинку – медный щипковый идиофон, – и самое главное, среди завалов нашелся почти целый гаюдун, непонятно как проникший в Сармарию. Этот струнный инструмент был куда больше ящика и его нужно было подвязывать к боку чехла, но Сардан никак не мог пройти мимо такого сокровища – несколько лет назад он считался настоящим виртуозом гаюдуна. До того, как искалечил руку.

Наконец объявилась Шантари. Она влетела во дворец как ветер, силой раскрывающий цветочные бутоны, и сообщила, что приготовления к походу завершены и первая группа может отправляться. Первая группа – это карета с самой демоницей и ее «гостями» и небольшой отряд сопровождающих всадников. Остальные – еще чуть больше сотни человек – смогут выйти лишь на следующий день, когда разберутся с лошадьми и оружием. Менхай после долгого изучения карт отправилась на фрегат, на котором вместе с Калым и пиратами намеревалась подняться к столице реками.

А Цзинфей вместе с Шантари, Ашаяти и Сарданом влез в карету, правил которой чудом уцелевший в недавних битвах Яги, ходячая зубочистка демоницы.

Карета загрохотала узенькой каменистой дорогой, и выглянувший из окна Сардан увидел, что стены Хараншана пропали из виду за голыми, серыми холмами. Позади кареты скакали освобожденные Шантари рабы, вооруженные золотыми мечами с драгоценностями, копьями из сокровищниц вакильского дворца, обвешанные легкой серебряной броней, которую жадничали давать даже ближайшим телохранителям падишаха. А рядом с повозкой, впереди и по бокам, громыхали костьми две дюжины скелетов на обыкновенных, но до смерти перепуганных лошадях. Скелеты с трудом удерживались в седлах, трещали челюстями и вертели без перерыва плохо сидящими на плечах головами.

– У вас, я смотрю, пополнение, – сказал Сардан, возвращаясь в карету. – Где вы так долго пропадали – раскапывали кладбище?

– Если бы я пропадала долго, господин музыкант, со мной была бы целая армия, – демоница состроила кислую физиономию. – Из прежних осталось всего четверо укомплектованных, а новых пришлось искать впопыхах. Неподалеку от дворца был склеп, но там ведь одни везиры, шахзаде да падишахи. Какая от них польза? Поглядите на это страшилище, – Шантари показала на сгорбившегося скелета с вытянутым, как у коровы, черепом. – Кто-то из бывших вакилов. Всю жизнь подушки продавливал да заглатывал вино с финиками. Что с такого чучела взять? Еще и лошадей пугает. Впрочем, будь что будет. При жизни вся эта компания не принесла никакой пользы, так пусть хоть после смерти постараются.

– Предки выбрались из могил исправлять ошибки своих потомков, – прокомментировал Цзинфей.

– Жалко еще, что не было времени подыскать им хороших лошадей, – сказала Шантари. – Пришлось брать живых, а они, оказывается, не дружат с мертвецами.

– Я уже волнуюсь о будущем своего скелета, если ты умудришься меня пережить, – проворчала Ашаяти.

Шантари так неоднозначно улыбнулась, что у Ашаяти нервно дернулась губа.

– А я вовсе не против восстать из мертвых, – Цзинфей поправил очки. – Подумайте, сколько интересных возможностей, какой простор для изысканий и экспериментов!

– Так что, тебя в могилу поторопить? Могу помочь, – сказала Ашаяти.

– Зачем же, обойдусь без помощи.

– Мне не сложно.

– Мне тоже.

Сардан повертел в руках карту Сармарии.

– Кто выбирал дорогу? – наконец спросил он.

– Местный купец, – сказала Шантари. – А что?

– Почему мы едем не через Карагердин? Я ходил через ущелье дважды. На удивление хорошая, как для Сармарии, дорога. Выложена камнем и ровная, как полы в дворце. Можно гнать, пока не отвалятся колеса.

– Он говорил, что в прошлом году дорогу засыпало обвалом.

Сардан засопел и откинулся на жесткую спинку. Солнце за окном припало к горизонту, и с каждой минутой темнело небо. Среди змеистых облаков вылупились первые звезды.

– Аши, можно поспать у тебя на коленях? – спросил музыкант и зевнул.

– Ну попробуй, – усмехнулась Ашаяти и смехом этим попыталась скрыть смущение. – Но не обещаю, что проснешься.

– Этого никто не может обещать. Я вот не обещаю, что не напущу тебе на бедра слюней.

– Нет-нет, в таком случае я могу тебя уверить совершенно точно, что ты не проснешься.

– Да и пес с ним…

– А лучше отодвинься подальше. У меня сейчас мозги выпадут. Ненавижу ваши кареты, лавка подо мной как будто в пляс пошла – только поехали, сразу весь зад мне отколотила!

– Тогда сядь ко мне на колени, – предложил Сардан.

– Или ко мне, – подхватил Цзинфей.

– Или ко мне, – улыбнулась Шантари.

Ашаяти ничего не ответила, но осуждающе покачала головой.

Всю ночь карета гнала по каменистой пустыне – в свете факелов скачущих вокруг скелетов и в сиянии лун. Ночная тьма взрывалась чудовищным храпом Цзинфея.

А рано утром Сардан, зевающий во всю глотку, помятый и взлохмаченный, высунулся в окно. Вокруг дороги угрожающими лысыми корягами рассыпался мертвый лес. Высохшие стволы деревьев на холмах покрылись каким-то черным налетом. Ни одной птицы не было на небе, ни одной бабочки среди кустов, ни одной стрекозы, ни одного жука. Всё молчало и слушало грохот кареты и стук копыт.

– Стойте! – вдруг воскликнул Сардан и перепугал спящего Цзинфея. – Остановите карету!

Сидевший на козлах Яги затормозил так резко, что едва не уронил с плеч череп. Окружавшие карету всадники столкнулись и подняли тучу пыли. Сардан выскочил наружу и взбежал по склону холма. Несколько минут от всматривался в окрестности, с вытянутой шеей разглядывал дорогу и какие-то черные домики далеко впереди. Потом, под молчаливые взоры остальных, поднялся еще выше, на заляпанный пеплом валун, и наконец поспешил обратно к карете.

– Поедем по холму! – махнул он Яги рукой. – Там есть дорога.

– Вот еще! – надулся костлявый возница. – Это сколько придется объезжать!

– Езжай! – разозлился Сардан.

– Езжай, – передразнил его Яги, ехидно покрутил черепушкой и направил лошадей к холму.

– Что случилось? – спросила Шантари.

Сардан не ответил. Карета поползла по узенькой тропинке к вершине холма, всадники последовали за ней. Только через десять минут демоница снова решилась спросить:

– Так что случилось-то?

Сардан сдвинул с окна занавеску. У подножья холма теперь видны были руины старого караван-сарая. Среди разломанных, будто раздавленных какой-то злобной силой домов валялись проткнутые стрелами и мечами тела людей, и всё вокруг залито было клокочущей, пахучей жижей. На глазах удивленных всадников жижа эта влезла на крышу высокого дома, и весь он беззвучно стек на землю бесформенной массой.

– Этот караван-сарай есть на старой карте, – сказал Сардан. – Менхай выяснила у кого-то из приспешников вакила, что где-то здесь было логово пиратов-работорговцев. Она думала, что Сююрин привезут сюда.

– Но что за кошмар тут происходит?! – воскликнула удивленная Шантари.

Небольшое почерневшее деревце в центре деревни таяло, как масло на солнце.

– Не знаю, – признался Сардан. – Похоже на всплеск, как это называют в артели. Такое случилось однажды, когда я небрежно ударил не по тем струнам. В куда меньших размерах, конечно. На ноге остались шрамы. К этой деревне лучше не приближаться – год минимум.

– А Сююрин? Что с ней случилось? Неужели она погибла?

– Сююрин – наша надежда. Если погибнет она – весь мир разделит судьбу этого караван-сарая.

10

10

Гнутый стол жалобно трещал от придавивших его блюд, жир лился между приборов с яхонтами, капал под ноги, затекал в щели на полу. Что-то загадочно булькало в горячем казанке, что-то плескалось в широких мисках. Блестел изумрудом на солнце нетронутый виноград, сладко пахли финики. Клубы пара поднимались от мяса в центре стола, целый фазан – с головой – лежал среди овощей и фруктов. Шесть мисок с салатами, миндальная халва, аджиль, кебаб, большой сосуд с шербетом, три кувшина с вином и один с маджали – ароматной финиковой наливкой.

Падишах, круглый как луна, валялся под столом на подушках и заливал в рот вино. В глазах его бешено бегали зрачки, по красным щекам лился пот, падишах фыркал, хрюкал и бултыхал чем-то в своем необъятном пузе. На пузо это капал со стола смешанный с вином горячий жир, но падишах не обращал на такие глупости внимания. Иногда он дрыгал ногами и разбрасывал валявшиеся на полу померанцы.

Вокруг стола кувыркался и истерично повизгивал маленький везир – росту в нем было на половину человека, а визгу – как от своры собак. Позади него мялись пришибленные повара, а еще дальше, у стены, – двое стражников с алебардами. Эти таращились осоловело на стонущий от тяжести стол и мазали слюнями доспехи. У колонн и ближе к двери сидели на лавке, смиренно склонив головы, женщины с рабскими браслетами на руках и ногах.

Падишах с хлопком оторвал винный кувшин ото рта и заворчал:

– О, проклятые дети пустынных колючек, хотите, чтобы я ждал целый день?! Для чего мне светит солнце? Сколькими страданиями наполнена моя жизнь!

– Повара уже несут виноградного ягненка, Ваше Великолепие, – задребезжал везир. – Идут по ступенькам. Раз, два, слышите, поднимаются? Попробуйте пока калепаче, Ваше Великолепие.

Везир неловко улыбнулся, поднял с полу раздавленный померанец, повертел в руках и швырнул в окно.

– Это калепаче давным-давно остыло! – брезгливо сказал падишах, заболтал вялой рукой и сбросил миску на пол. – Умираю уже! Падишаха хуже крестьянина кормят! Зачем вас родили на свет проклятые матери, зачем вы хотите моей смерти?

Женщины вздрогнули от грохота и уставились на мясо на полу.

– Помилуйте, Ваше Великолепие, – везир снова улыбнулся, но тотчас передумал, спрятал улыбку, но испугался, передумал опять и вернул ее на место.

– Как мне есть?! – продолжал рыдать падишах. – Я не дотягиваюсь, мне нужно сесть. Вы хотите меня замучить? Хотите, чтобы я сел? Может, мне еще и встать?! Стража, отрубите им головы, – и он небрежно махнул рукой на поваров.

Те совсем приуныли.

– Помилуйте, Ваше Великолепие! – суетился везир. – Если вы отрубите головы поварам, кто приготовит вам поесть?

– Ох, подлый везир, – устало вздохнул падишах, – вы задаете вопросы. Я что, должен на них отвечать? Тогда прикажите, чтобы сначала отрубили голову вам!

– Но ведь если мне отрубят голову, я, наверное, не смогу приказать поварам принести вам поесть!

– Это еще почему? Ой, не заставляйте меня сложно думать, везир! – взмолился падишах. – Мне надоело! Я хочу, чтобы кому-нибудь отрубили голову! Стража, отрубите головы сами себе!

Стражники растерянно переглянулись, поставили алебарды к стене и неуверенно потянули мечи из ножен – медленно, в надежде, что падишах передумает.

– Выйдите, выйдите, – негодующе замахал на них руками везир. – Рубите за дверью!

Стражники повесили носы и вышли.

– Когда закончите, сходите поторопите поваров! – заверещал им вслед везир.

Падишах попытался дотянуться до тарелки с арахисом, закряхтел, задергал пальцами с бирюзовыми перстнями, засопел отчаянно, но вдруг снаружи зашумело, послышались какие-то жалобные крики, вой и звон у ворот дворца.

– О, безжалостный мир, что там еще такое? – разрыдался падишах. – У меня от забот набухла голова! Ничего не делаете! Всё на мне! Зачем эти стоны?

Везир подбежал к окну.

– Народ толпится у ворот дворца, – доложил он.

– Что этому народу надо? Для чего он пришел? Наверное, чтобы поторопить повара. Народ меня любит.

– Они просят еды, Ваше Великолепие. Народ голодает много месяцев.

– А я здесь при чем? – возмутился падишах. – Я что?.. Я тоже голодаю, – он махнул рукой и столкнул со стола миску с кебабом. – Брысь, муха…

– Они пришли с детьми, Ваше Великолепие.

– Ох, пусть отрубят им головы и дело с концом! Почему я должен думать за всех? А если со мной что-нибудь случится – что будет с Сармарией? Ох, у меня в животе уже дырка выросла. Сил нет, умираю, прощайте!

– Я побегу потороплю поваров, Ваше Великолепие, – сказал везир и выбежал из комнаты.

Снаружи гудело. Падишах угрюмо посмотрел на сидящих в углу женщин. Те поспешили спрятать взоры, отвернулись в стену.

– Вам хорошо, проклятые, – протянул падишах, – никаких забот. Когда чего хочется, просто молитесь богам и всё. А я страдаю! Я помолиться не могу, я сам – бог! Да что же там за вопли?! Орут, как будто с обеда не ели!

И когда падишах решился швырнуть в окно ложку, чтобы утихомирить толпу, вой снаружи внезапно стих. В неожиданной тишине захлопали крылья. Женщины прижались друг к другу. Молчал народ перед воротами дворца, и даже тянувший жирные пальцы к ложке падишах перестал кряхтеть. Всё громче шелестели крылья, всё назойливей. Потемнело небо, и на подоконник окна перед столом села огромная птица – в два человека ростом, без единого перышка. В клыкастом клюве был зажат необычный посох, верхушка которого расходилась пальмой острых лезвий. Глаза кошмарной птицы горели черным пламенем, и дым от него струйками поднимался к потолку.

Не успел падишах опомниться, как в комнату налетели небольшие черные птицы, похожие на ворон, но с длинными, как пики, клювами. Они расселись по столам и лавкам, на большой тахте с шелками, на выступах колонн и на подоконниках, на полу и на блюдах с едой. Беззвучные, тихие, они устроились в ногах испуганных женщин и среди спадающих с потолка шелковых тюлей.

Падишах задрожал, затряслись от негодования жирные губы. А костяная птица взмахнула крыльями и с подоконника перепрыгнула на стол, расшвыряла мощными когтями тарелки, перевернула вино. И уставилась на стонущего падишаха.

– Фу! – заверещал тот. – Брысь! Везир! Стража! Девки! Помогите!

Птица не шелохнулась. Несколько секунд она сверлила падишаха холодным, потусторонним взглядом, потом резко повернула голову и коснулась остриями посоха лба падишаха. И тотчас его пухлая голова вздулась гнойными волдырями, задребезжала, как пузырь! Падишах завизжал. Глаза его вылезли из орбит и заскользили по щекам, а на раздутом лбу прорезались новые – зеленоватые, с кошачьими зрачками! Шарообразной формы тело падишаха заклокотало и потекло зловонной жижей по полу. А в дыре, которая когда-то была ртом, вылезли длинные клыки.

– Помогите! – заскрипела нечеловеческим голосом эта гадкая масса.

Женщины в углу в ужасе бросились к дверям. Но одна задержалась, обернулась решительно, подбежала к раздувающемуся, как перекипевшее молоко, падишаху, плюнула ему в тарелку и поспешила за остальными.

11

11

Шуршали шаги. Мертвецы валялись в реке, и дрожали в их спинах боровшиеся с потоком стрелы. Усталые победители бродили вдоль берега, ставили потихоньку раздавленные в бою шатры и переругивались.

Пленников и белую северную женщину отправили с караваном на восток, а потому солдат в лагере осталось немного и работать приходилось за троих.

Подул ледяной ветер. На вершине холма через реку, том самом, с которого ранее спустились мятежники, появилась темная фигура. Черный всадник на черном коне.

Воины падишаха перестали собирать стрелы и с вялым интересом разглядывали пришельца. Воздух, черный как дым, неспешно вихрился вокруг него, сплетался мрачными узорами, рассеивался и собирался снова. Дым шел из глаза всадника и от лошади, расплывчатая фигура которой похожа была на клубящуюся тучу. Она как будто пыталась превратиться во что-то другое, в какое-то неведомое чудище, с трудом сдерживала свою лошадиную форму.

Несколько минут Джэйгэ смотрел на лагерь за рекой, на встревоженных солдат, но казалось, будто взгляд его ищет что-то позади них. Наконец всадник спустился со склона, зашел в реку и двинулся к лагерю. Солдаты забеспокоились, стали расступаться перед ним в нерешительности, некоторые вовсе поспешили спрятаться за шатрами или мялись возле кустов. Один из лучников обернулся в поисках командира, потом нерешительно снял с плеча свое оружие и прицелился было – но не выстрелил. Он грохнулся на колени и изумленно уставился на свои ладони: тетива прорезала ему ладонь до кости, вместе с кровью потекла какая-то черная жижа. Солдат застонал и на коленях пополз к берегу, к товарищам. Но те не в силах были ему помочь. Они сыпались на землю один за другим, и по их рукам и ногам лезла черная скверна, капала на каменистый берег из глаз и ушей. Бойцы расползались по сторонам в стонущей, смятенной тишине, их рвало густой черной жижей.

Джэйгэ вышел из воды, пересек лагерь и остановился на опушке леса. Едва различимый аромат коснулся вьющегося вокруг всадника дыма, зашелся в романтическом танце любви и смерти. Аромат шел из леса. Джэйгэ растерялся. Целую жизнь он не чувствовал этого запаха. Тысячелетия и вечность. Аромат диких яблонь…

Мрачная пелена сажи пугливо встрепенулась…

Разве всегда небеса были такими темными?..

Как тогда шелестели на ветру листья…

Шелестели лезвиями ножей…

Что-то загрохотало внутри…

Она сидела под молодой яблоней, совсем еще юная, и смотрела с улыбкой как будто мимо него…

Где она, эта жаркая Сармария?..

И зачем?..

Ее волосы колыхались вместе с листьями, и волосы эти пахли яблонями…

И яблонями пахла ее улыбка…

О чем она мечтала тогда? Быть может, как и он – о том, как будут цвести эти яблони, и с каждым годом всё слаще будут их плоды. И глаза ее будут всё так же улыбаться, а волосы, такие же темные и мягкие, будут источать тот же нежный аромат.

И что они…

Плавится жаркая Сармария. И в воде лежат мертвецы.

Разве всегда снег был таким черным?..

И разве всегда в этом мире было нечем дышать?..

Он вспомнил, как зазвенели привески, когда легла на ее плечо чужая рука… Ее щеки, красные, мягкие, ее малиновые губы. Ее струящаяся красота!..

И гниющая под ногами земля, которая никогда не видела ее улыбки…

Было ли всё это?..

И есть ли сейчас?

И что вообще есть? И для чего?..

Как много боли в этих яблонях… Как много ненависти в ее доброй улыбке… И как хотелось бы, чтобы ничего не осталось в этом мире, кроме страданий!..

Мир потемнел, и Джэйгэ рухнул с лошади на опушке давно одичалого яблоневого сада.

12

12

В распахнутые ворота Шадерана сыпались люди. Целыми семьями в несколько поколений, с котомками, с мешками и с телегами, с ослами, с лошадьми, с бухчи, с воплями и криками, с оплеухами и пинками продирались жители столицы Сармарии прочь из охваченного паникой города. Мятыми зигзагами толпы беженцев рассеивались по дорогам в пустыню, топтали в неразберихе немногие цветочные поля и разбрасывались кулаками, если каким-то дуракам вздумывалось идти против течения.

Такими дураками были воины падишаха, пробивавшиеся к столице сквозь толпы своих соотечественников. Отряд окружил повозки с трофеями и клеткой, где сидели в кандалах пленники. Сююрин забилась в угол и с тоской смотрела на серое небо. Она видела его другим раньше, когда была молодой, и потом, на пиратском корабле, а теперь оно посерело, и, наверное, уже навсегда. Впрочем, в Хин Сык оно было черным. Рядом сидел Ранхаджи. Стиснув зубы и распрямив раненую ногу, он молчал с закрытыми глазами. Какие-то командиры в голове колонны переругивались с прущими напролом беженцами. Людской поток увлекал лошадей и грозился перевернуть повозки. Солдаты отбивались как могли и без особых угрызений совести тыкали в толпу копьями наобум. Толпа терпела, как всегда.

По всему Шадерану сидели птицы. Зловещие наблюдатели, они усеяли смотровые башни, ворота, крыши домов и пальмы по краям дорог, а между зубцов городских стен виднелись стражники в черных и белых доспехах. Они не шевелились и казались неживыми.

Перемяв хорошенько взбудораженных горожан, храбрые воины все-таки протолкались в ворота, и караван пополз бурлящими улочками Шадерана – такими тесными, что не по каждой из них разъехались бы две повозки. Колеса раз за разом соскальзывали в арыки.

Над городом стоял монотонный и вибрирующий гул голосов. После долгой борьбы с людским потоком, отряд пробился к заставе. Командир свесился с коня и что-то заговорил стоявшему на карауле солдату, но сразу же отшатнулся от испуга и сбил кого-то с другой стороны дороги. Из закрытого рта и ушей солдата заставы ползли мелкие черви, а другие, пожирнее, возились у него в волосах. Командир поспешил отвести отряд дальше.

Побледневшие от ужаса солдаты бросали на червивого стражника косые суеверные взгляды, а сверху за всем наблюдали птицы.

Вскоре, однако, караван выехал к военной канцелярии и через ворота добрался до большого внутреннего двора. После сутолоки на улицах, здесь было пугающе безлюдно. В обычные дни по плацу постоянно вышагивали гулямы, бегали казначеи и посыльные, шаркали хохочущие военачальники. Теперь же победителей встречали птицы на крышах и жуткий человек со вздувшейся волдырями синеватой кожей. Он вышел из широких дверей с выгоревшими занавесками и, разбрызгивая на ходу червей, пьяно заковылял к пленникам, а когда солдаты вытащили их из клетки, взял Сююрин за предплечье и потащил прочь от остальных. Никто его не остановил, никто и слова не сказал. Все сконфуженно смотрели вслед этому жуткому человеку и не решались пошевелиться, чтобы не привлекать его внимания.

Он затащил дрожащую Сююрин в душную канцелярию, провел коридорами в другой внутренний двор, а потом по подземному туннелю во дворец. Широкие коридоры с золотисто-голубыми стенами завешаны были прозрачными шелковыми тюлями. Синий человек повел Сююрин по лестнице на второй этаж, а она старалась ступать тихо и боялась дышать – прикосновения незнакомца были мертвецки холодными. И ни души вокруг. Пустые комнаты, коридоры, парки. Откуда-то издалека доносился гомон рвущихся из города людей. Даже птиц как будто стало меньше, как будто они потеряли к Сююрин интерес.

И снова коридоры, один, второй, третий, легкое шарканье ног и парящий на ветру шелк. И нигде никого живого, никакого движения, и деревья не шелестят в саду. Наконец синий человек втолкнул Сююрин в большой зал и закрыл за ней дверь.

В центре комнаты помещался длинный гнутый стол с кривыми ножками, на котором размазаны были остатки еды. За столом бултыхалось и подрагивало гнойными наростами громадное чудище, похожее на ком грязи. В бесформенных буграх его тела застряли обрывки одежды падишаха. Из нескольких ртов торчали клыки. От вида чудища Сююрин припала к запертой позади двери, как будто хотела продавить ее своим маленьким телом. Волосы поползли вверх.

А на тахте в углу, в полумраке тени, угадывался силуэт хаыршаха. Страшная птица, продырявив когтями подушки, сидела неподвижно, черные глаза ее тонули во тьме.

С клокочущего за столом чудища слюнями стекал гной. Оно медленно повернулось к Сююрин, и по всему его рыхлому телу открылись глаза – не меньше десятка сразу.

– Хозяин желает тебе вечного света, добрая женщина, – сказало чудище.

13

13

Целый час, наверное, Сардан пытался закрепить занавески на окнах кареты, а они озорно болтались, и внутрь летели тучи пыли песчаных дорог. Он пробовал прижимать шторки коленом, потом намотал на раму, потом приколол к стенке. Никаких ставен на окнах не было.

Ашаяти с раздражением наблюдала за музыкантом и кривилась, когда карета подскакивала на камнях и ухабах. Цзинфей о чем-то напряженно размышлял с залепленными пылью очками, и только Шантари беззаботно спала и привлекала к своему вялому хвосту стыдливые взоры остальных.

В ногах трясся ящик с музыкальными инструментами и постукивал всех по коленям.

Карета вдруг подпрыгнула и с хрустом грохнулась обратно на дорогу. Ящик с силой врезал Ашаяти в голень. Девушка взвизгнула, подскочила и оскалилась.

– Да сколько можно?! – воскликнула она и добавила несколько непроизносимых в приличном обществе слов. – Убери от меня эту фигню! Всё болит уже, я теперь на ноги не встану!

Шантари приоткрыла один глаз и с подозрением взглянула на Ашаяти.

– Чем вы тут занимаетесь, пока я сплю? – спросила она. – Господин музыкант, держите свою фигню подальше и от меня тоже.

– Так ты спала? – хмыкнула Ашаяти. – Я думала, что померла наконец.

– Уже скоро. Так трясет, что можно умереть от перелома ягодиц.

– Ягодицы не ломаются, госпожа, – очнулся Цзинфей, услышавший интересное слово. – В них нет костей.

– У меня вообще нет костей, – небрежно бросила Шантари и недоуменно отстранилась к стенке – все в карете изумленно уставились на нее. – Что?! – не поняла Шантари. – Еще скажите, будто вы не знаете, что я – демон!

– У всех есть кости! – уверенно заявила Ашаяти.

– Нет, у некоторых рыб нет, – сказал Цзинфей.

– Так, может быть, она – рыба?!

– И у медуз.

– Пусть будет медуза!

– И у большинства насекомых, слизней, жраконов и в принципе много у кого еще.

– Здоровенный синий слизень, – кивнула Ашаяти. – С рогами и хвостом.

Шантари улыбнулась снисходительно и двусмысленно.

– Глупости это всё, – сказала она. – Ну и что, если нет костей? Мозги и без них прекрасно ломаются.

– Как?! – не понял Цзинфей.

– Сейчас покажу, – Шантари прищурилась.

– Госпожа, не надо ничего ломать, – попросил музыкант. – Наша колымага и без ваших зверств ходуном ходит, того и гляди – развалится на ходу.

И тотчас карета подскочила на камне, весело накренилась и с грохотом рухнула обратно на дорогу. Ашаяти подскочила на лавке и почти достала макушкой до потолка. Опять ударилась о проклятый ящик и к тому же села на хвост демонице. Та яростно зашипела.

Выправив хвост, Шантари высунулась было в окно, но закашлялась от хлынувшей пыли и залезла обратно.

– Далеко еще? – спросила она сквозь щелочку сидевшего на козлах Яги.

– Далеко, – ответил тот. – Но мы не доедем!

14

14

Равнодушное черное небо.

Равнодушная черная земля.

И люди с черными душами тают во тьме.

И барахтаются, режут друг друга ради золотых монет и цветастых одежд. Ненавидят друг друга. Всё на свете готовы погубить, чтобы жить лучше других. Темные люди в темной ночи, где нет дорог, бреди куда хочешь, всё равно придешь в могилу, выложенную черным золотом.

Джэйгэ приподнялся. Не осталось яблонь и не осталось сада. Среди изломанных пепельных коряг летала мошкара, а внизу волновалась и булькала грязь.

Пепел сыпался из рук Джэйгэ, а он силился понять, зачем он здесь и с каких пор… Куда идти, если нет дорог и ничто никуда не ведет. Зачем идти?

Он обернулся, и потемневшие пески жаркой Сармарии покрылись черным снегом Ооюта.

Снегом девственно чистым, ни одного следа не уродовало его полотна.

Я куда-то шел, подумал Джэйгэ. Но не сделал и шага.

Я куда-то шел, но зачем? Вокруг тьма и черный снег без дорог…

И мертвые яблони, и пепел их на руках…

Кто их погубил?..

Ведь никого больше нет кругом, ни души, только чья-то слабая тень с развевающимися волосами, чья-то слабая тень с легкой, застенчивой улыбкой и скользящий взгляд сияющих под черным солнцем глаз…

Джэйгэ обернулся. Тень знает ответы.

Он шагнул к ней, а она отпрянула от него.

Военные шатры тонули в тухлом черном болоте. Воины падишаха давно разбежались. Всё вокруг разлагалось – мертвое, давным-давно мертвое.

Даже лошадь, стоявшая возле Джэйгэ, была давно мертва. Она стояла и смотрела на мир невидящим взглядом, безучастная ко всему, как небо, и не дышала.

Джэйгэ влез на лошадь и поехал за тенью. Он чувствовал, что она знает ответы.

15

15

Клубы горячего дыма расползались по комнате, разворачивались цветочными бутонами и жарили каменные арки. Рабы спускали в дворцовый подвал сундуки с золотом, серебром и самоцветами – и сбрасывали всё в яму, в кипящее в ней пламя. Яма эта окружала сооруженный в центре большой подвальной комнаты алтарь и плевалась огнем, когда туда ссыпали очередную порцию драгоценностей. Рабы таскали на горбах бочки и кувшины с молоком, патокой и вонючим маслом, которым сармарцы до блеска натирали тела. Всё это сливали в пламя, и оно радостно шипело внизу, трещало и выбрасывало на вялых червивых людей облака раскаленного пара.

У столов вдоль стен возились с сосудами алхимики с обожженными лицами, смешивали кислоты и порошки, а потом переливали пахучие шипящие жидкости в чаши.

Хаыршах стоял на возвышении ближе ко входу, а рядом с ним истекал черным гноем раздутый рыхлый падишах. В нем не осталось ничего человеческого, разве что нынешняя его гадкая внешность напоминала его былую душу. Подгоняемые бледным, перепуганным везиром рабы шли мимо птицы, а Сююрин усадили в самом углу, куда не дотягивались горячие пары.

Вся комната фыркала и плевалась, метались отсветы пламени, бросали жуткие тени на мертвенные лица людей.

– Хозяин просит у вас прощения, женщина севера, – сказал в несколько ртов вздувшийся падишах, когда рабы ушли за новыми сундуками и в подвале на минуту стало тише. – Он говорит, что не желал ваших страданий и не виноват в них. Хозяин говорит, что в его груди не бьется сердце, и потому там нет зла. Он не желал быть причиной ваших горестей. Но он говорит еще, что некоторые преграды нашего существования можно перешагнуть лишь силами зла. Добро живет злодеяниями. А любовь стоит ненависти. Кто не ступит путем зла, тому не сделать добро.

Вернулись рабы с сундуками и ящиками. Наваленные с горой драгоценности сыпались на ступени, звенели по полу. Многие поколения правителей Сармарии сгребали алмазы и изумруды со всего мира в свои сокровищницы, жены и дочери падишахов прошлого носили украшения, которые подлые и ничтожные рабы теперь горстями сбрасывали в плюющуюся огнем яму. Везир дрожал от беспомощности и рыдал.

Один из рабов не удержался и соскользнул вниз вместе с сундуком.

Сююрин вскрикнула.

Раб ударился плечом, но сумел ухватиться за край и висел теперь из последних сил над раскаленной пропастью. Возившиеся с кислотами алхимики не обратили на него внимания, а остальные рабы продолжали безучастно сыпать золото в яму.

– Хозяин приказывает помочь невольнику выбраться из ямы, – сказал падишах.

Несколько человек заковыляли на помощь.

– Вы спасаете жалкого раба! – горько произнес везир и, до боли стиснув зубы, уставился на падавшие в огонь сапфиры, рубины и изумруды.

Сююрин с благодарностью посмотрела на неподвижного хаыршаха.

– Хозяин говорит, что кости мерзкого невольника испортят смесь, – пояснил падишах.

Сююрин помрачнела и отвернулась.

Наверху что-то гулко грохнулось, покатилось, кто-то закричал неразборчиво. И через мгновение грохнулось опять – сильнее прежнего. Вздрогнули стены в подвале, а где-то на верхних этажах посыпалось стекло. Везир подскочил и побежал по лестнице разбираться с произошедшим.

– Алтарь скоро будет закончен, – сказал падишах. – Хозяин говорит, что вскоре в нашем мире не станет иэзи. Не будет чудовищ Нижнего Мира, не будет великих айыы и хаасанов, не будет богов, демонов, а будут люди. И они будут жить своими желаниями, будут жить без страха перед высшими силами. Потому что высшими силами станут люди.

– Не станут, – с горечью сказала взволнованная Сююрин. – Вы можете уничтожить хаасанов, богов – и ничего не изменится. Вы можете прогнать всех могусов и абааса! Ну и что? Высшие силы? Какие глупости!.. Не боги сделали меня рабыней! Не демоны терзали меня и мое несчастное тело всю мою жизнь, не они распоряжались мной, как игрушкой, а те, у кого нет клыков, нет рогов, те, что возомнили себя лучше других, те, что возомнили, будто имеют право повелевать чужими жизнями! Те, кто думает, будто положение, кровь, предки, золото или сила мышц делает людей лучше или хуже. Те, кто делит людей на своих и чужих! Те, которые считают себя достойными потому, что они грабят и губят целые народы и презирают терпящих издевательства, жаждущих сделать мир лучше, а не разорять его на потеху своей похоти! Все они – люди! И вы, шаман, и в этом ужасном облике, – вы один из них. Вы чудовище: вы – человек!

По ступенькам на заплетающихся ногах скатился везир.

– Подлые головорезы! – взвыл он. – Враги у стен города!

Хаыршах рванул вверх по лестнице, проскочил несколько коридоров и вылетел в окно, проскользнул над поникшими деревьями во внутреннем саду дворца, и, окруженный стаей черных птиц, взмыл на вершину башни. Пораженная червями городская стража спешно закрывала ворота в город, взбирались лестницами на стены безжизненные гулямы, черные в белых доспехах. А дальше – на холмах, среди растоптанных беглецами полей двигалось непонятно откуда взявшееся войско мятежников. Шатались, как камыши в буйной реке, копья и пики, ползла облаком пыль из-под копыт лошадей.

16

16

Карета кое-как дотащилась до караван-сарая, удобно расположившегося на берегу реки у самой переправы. Но пока скелеты меняли загнанных лошадей, а рабы пыхтели под колесами и что-то чинили и подкручивали, паром ушел. И вернуться обещал не раньше, чем через несколько часов!

А тем временем темнело. На крытой веранде у чайханы бродяги и мелкие купцы курили трубки и кальяны, дым заволакивал крышу текучим покрывалом.

Яги долго переговаривался с рабами, те вырывали друг у друга карту, тыкали в нее пальцами и что-то рассказывали взахлеб. Задумчивая Шантари сидела на подножке кареты и теребила хвост.

– Ну и? – спросила она. – Сколько потеряли?

Яги с треском пожал плечами.

– Часов пять, – сказал он.

– Мы еще и с дороги съехали.

– А я говорил – головой думать надо!

– Ничего ты не говорил.

– Говорил, но вы меня никогда не слушаете.

– Чего тебя слушать? У тебя в черепе пусто.

– У вас и черепа-то нет…

Сардан с ящиком сидел на запятках и, выставив поперек дороги больную ногу, перебирал инструменты и немного упражнялся. Ашаяти рядом с ним сгибалась туда-сюда, чтобы размять побитое в карете тело, а потом и вовсе стала прыгать на месте. Цзинфей с хитрым прищуром наблюдал за ее упражнениями, поправлял очки и что-то себе фыркал.

– Что? – Ашаяти перестала прыгать и угрюмо скосилась на ученого.

Она сняла с опухшей щеки платок, коснулась больного места пальцем и скривилась.

– Ничего, – ответил Цзинфей и зачем-то облизнулся.

– Ага, смотришь так, будто сожрать хочешь. Чего тебе надо?

– Ничего мне не надо, скажу – с кулаками набросишься.

– Фигура ему твоя нравится, – сказал Сардан, не поднимая головы от гаюдуна.

Ашаяти задумалась, посмотрела на Цзинфея еще раз.

– Ну ладно, – неуверенно проговорила она после некоторой паузы и легонько потерла больную щеку.

– Или не нравится, – добавил музыкант.

– Тогда правильно сделал, что промолчал, – насупилась Ашаяти, но такие гримасы давались ей с болью, она ойкнула и вздохнула.

– Великий ум не совершает ошибок, – кивнул Цзинфей.

Шантари встала и недовольно поморщилась.

– Опаздываем, – сказала она.

– Мы с самого начала опоздали, – возразил Сардан. – Еще со вчерашнего дня какое-то мерзкое ощущение – как будто что-то гудит в воздухе.

– Я ничего не… – Шантари не договорила.

Чудовищный грохот прокатился над землей. Пыль тучами взвилась над головами, и мощный порыв ветра рванул ее вдоль реки. Порыв этот был так силен, что сорвал крыши с хижин караван-сарая, швырнул в арык подпрыгнувшую Ашаяти, вырвал из руки музыканта гаюдун, едва не перевернул карету, а одного старого скелета костьми расшвырял по всему селению. Ошалевшие лошади и ослы сорвались с коновязей и побежали в облако пыли, врезались в разломанную ограду. Мимо куривших на веранде купцов промахнули сушившиеся на заборе кувшины и побились о стену.

Шантари упала на колени и посмотрела на музыканта, который кое-как удержался на запятках кареты и теперь никак не мог высвободить раненую ногу, прижатую ящиком для инструментов.

– Начинается, – прошипел Сардан.

17

17

Всадники не стали дожидаться, пока на холме соберется всё войско, и с флангов направились к стенам замка, обежали невысокую каменную изгородь и, как будто решили взять город наскоком, устремились к воротам. На поле между защитниками Шадерана и мятежниками посыпались стрелы.

Хаыршах, зависший над самой высокой башней дворца, взмахнул крыльями и сжал посох в когтях. Из горла чудища плевками рвалось какое-то харканье. Птица завертелась вокруг острого шпиля на крыше и аккуратно уселась на увенчивавший ее резной шар, взмахнула тангыыром, продолжая при этом изрыгать клокочущие звуки. Поднялся ветер, засвистел по всему городу, потянул из пустыни песок – его как будто манил к себе посох, лезвия которого сияли сейчас вторым солнцем. Ветер усиливался и вскоре превратился в настоящий ураган, он мчался к посоху отовсюду и всасывался внутрь его. По равнине и холмам за городом полетели камни, ветки, трава и пыль. Не выдержавшие борьбы со стихией всадники мятежников поспешили обратно к войскам, а пущенные стрелы разбились о городские стены. Даже пехота, что взобралась на вершину холма, теперь спешно отходила обратно к его подножию. Несмотря на остервенелый ветер, срывавший с крыш хворост и плитку, разбрасывавший по опустевшим улицам корзины, сосуды и тряпки, один небольшой отряд мятежников всё же снова двинулся к стенам. Стрелы всадников, ускоренные ветром, посыпались в город.

И тогда птица взмахнула посохом и врезала им по крыше башни.

Мир как будто треснул. В воздухе, в пыльных облаках, мелькнули рваные полосы. Пространство исказилось, сломалось на части. Трещины, изламываясь, метнулись во все стороны света, разрывая на куски всё на своем пути. Крыши домов под башней дворца рухнули на землю, колодец во дворе взорвался фонтаном воды, а на главном базаре Шадерана подкосились бело-золотые колонны. Перепугались даже черные птицы, слуги хаыршаха. Они бросились врассыпную, а те, что не успели удрать – взорвались брызгами кровавых перьев.

Пространственные разломы огромными волнами пыли выплеснулись за городские стены и вышвырнули из седел самонадеянных всадников, а сумевшие удержаться поскакали обратно к войскам.

Спустя каких-то десять минут на холме, где стояло мятежное войско, осталось всего несколько разведчиков. Тогда со стен поднялись стаи птиц, понеслись было на врага, но рассеялись на полпути – спрятавшиеся за холмом лучники открыли беспорядочную стрельбу. Птицы покружили и вернулись в город.

Еще некоторое время хаыршах разглядывал холм и городские стены, где толпились тенями оставшиеся в городе гулямы, а потом сорвался с крыши и устремился обратно в подвал, к кипящему золотом алтарю.

Птица с грохотом ворвалась внутрь и уселась возле булькающего падишаха.

– Хозяин хочет знать, кто стоит у городских стен, – сказал падишах.

– Рабы, Ваше Великолепие, – скривился везир и помахал перед носом ладонью. – Беглые рабы! Всё крутятся на границах Сармарии, подбивают народ на бесчинства. Но последние месяцы эти гнусные оборванцы совершенно озверели, заняли две сатрапии и подлым образом избежали разгрома от одной из наших армий. А теперь вздумали воспользоваться тем, что вторая армия ушла на восток, подавлять восстание, и напали на столицу. Плешивые проходимцы! Чумазые пустынные сычи! Говорят, вместо крови из них текут нечистоты! Быть рабами и служить благородным господам Сармарии для этой черни слишком великая честь!

Хаыршах захрипел.

– Хозяин говорит, что вы должны удержать город, пока не будет готов алтарь, пока тангыыр не будет водружен в колодец, – сказал падишах.

– Я?! – везир отшатнулся. – Но ведь я не воин, Ваше Великолепие, я лишь ничтожный советник!

– Хозяин говорит вам идти!

Везир неуверенно глянул на лестницу во дворец, снова пошатнулся, хотел было что-то сказать, посмотрел сначала на вздувшуюся тушу падишаха, потом на птицу из костей – и поспешил прочь.

18

18

– Вот оно как получается, братишки, – сказал Ранхаджи и осторожно поправил раненую ногу, – сколько я ни скитался по миру свободным бродягой, сколько я ни боролся за то, чтобы один человек не держал на цепи другого, и чего же достиг? – он развел рукам. – Сижу в клетке!

Гулямы сунули пленных мятежников в башню и, занятые осадой и прочими бедствиями, вскоре о них совсем позабыли. Свет в каземат вяло лился из двух зарешеченных окошек под потолком – впрочем, потолок был таким невысоким, что только ребенок мог бы стоять тут в полный рост. Пленники же сидели на полу, прикованные цепями.

– Ты вырастил такую седую бороду, Ранхаджи, а еще ничего не видал. Я в темнице уже в четвертый раз, – буркнул кто-то из темного угла.

– А мою голову трижды рубил палач – и трижды промазал, – засопел другой. – На четвертый он отрубил себе палец.

– Не о чем и говорить, сварливая жена страшнее любого палача, – отозвался третий.

Заключенные дружно расхохотались, зазвенели цепями. Снаружи поднялся ветер, и в окна полетели тучи песка и перья сидевшего где-то рядом петуха. Хохот сменился не менее дружным кашлем. Где-то вдали глухо бухнуло.

Ранхаджи с трудом привстал и потянулся к решеткам окна. Получилось не с первого раза – сначала он неудачно ступил на больную ногу, ойкнул и упал, а потом не рассчитал длину крепившейся за перекладину на полу цепи. Чтобы выглянуть в окно пришлось вывернуть шею.

– Чего они там? – спросил сидевший в четвертый раз.

– Всё войско на стенах выставили, неужели наши у ворот? – сказал Ранхаджи. – А в городе ни души, пустые улицы.

– То-то переполох был…

– Жаль, времени стоять нету – день-два, и войско падишаха ударит с тыла. Наши ведь не знают, что мы не отбили обозов. И что город пуст…

– Непонятно тогда – зачем мы сидим…

Еще минуту Ранхаджи смотрел в окно и думал, кто успел разбить крыши домов и разгромить улицы. Наконец он сел, уперся здоровой ногой в стену и с диким остервенением стал дергать крепившую цепи перекладину.

19

19

Ночью было не дно сна. Повстанцы ставили за холмом шатры и заграждения от кавалерии. Одни разведчики ушли в тыл, караулить движение войск падишаха на востоке, а другие наблюдали за выходами из города. У мятежников не было сил окружить Шадеран. Даже стеречь бесчисленные лазейки из города было некому, потому в любое мгновение ждали вражеской вылазки. А когда она и вправду случилась – прозевали. Среди ночи на расставленные у рощи катапульты обрушилась стая птиц. Они перегрызли жгуты, лебедки, умудрились переломать толстые рычаги. Лучники подоспели поздно, да и пользы от стрел в любом случае было немного.

На рассвете, когда посерело безлунное небо и по цветущим некогда полям поползли темные тени, командир повстанческих войск взобрался на холм и, нервно постукивая пальцем о палец, взглянул на городские стены. Ничего не изменилось со вчерашнего дня, защитников не разглядеть среди зубцов и башен. Командир прошел вдоль холма, постоял недолго, вглядываясь в даль полей, почесал выбритый подбородок – единственный выбритый подбородок во всем войске, щелкнул пальцами и двинулся обратно. Повстанцы звали его Раминши. Это имя на языке старой Сармарии значило «тихий». И правда, Раминши как будто ни разу в жизни ни на кого не поднял голоса, ни разу не вскрикнул, да и команды раздавал так тихо, что его помощникам и военачальникам приходилось повторять всё услышанное по несколько раз. Никто еще не видел Раминши сердитым, и, быть может, это спокойствие в решающие минуты, умение прятать гнев глубоко внутри своего сердца принесло мятежникам столько успехов в борьбе с куда более многочисленными войсками падишаха. Впрочем, несмотря на многие успехи, победы были редки.

Наконец на холм взобрался и Мехсид, старый пыхтящий вояка, в последние годы переводивший шепот Раминши другим командирам. В армии рабов не было званий и строгой иерархии, потому Мехсида звали просто «болтливым дедом».

Раминши кивнул на разрушенные стенобитные машины. Командующий осадными отрядами шнырял вокруг них, разбрасывался возмутительными характеристиками и так возбужденно вертел головой, что его всклокоченные длинные волосы метались по ветру как грива рвущего добычу льва. Звали этого язвительного человека Шамхи.

– Когда отремонтируют орудия, дед? – спросил Раминши у отдувавшегося Мехсида – никто не знал, сколько лет командирскому помощнику, никто никогда не видел на его голове темных волос, и казалось, что не осталось в мире людей, которые родились бы раньше него.

– Не спрашивай, командир, Шамхи меня всего оплевал, – пожаловался старик. – Матараджанские стреломёты починят за час-два, а на катапульты уйдет время. Твари разгрызли лебедки и умудрились продырявить перекладины. Ядовитый язык старого Шамхи говорит, что придется делать новые. Если швырнуть камень с нынешними перекладинами, орудие разлетится на куски и поубивает людей. Шамхи уже послал за деревом.

– Стреломётами ворота не пробить, – прошептал Раминши.

– Не пробить, командир. А катапульты, наверное, придется ждать до утра.

– Э, дед, что говорят твои разведчики? Когда псы падишаха ударят нам в спину?

– Если Ариваз-бехме и Лоненхашар сумели отнять их обозы и спутали следы, то только через неделю.

– А если нет?

– Дня через два… или еще раньше…

Раминши посмотрел на Мехсида исподлобья, а потом обернулся к подошедшему сзади Шамхи.

– Дети пустынных крыс маршируют в цепях днем и ночью вторую неделю, – сказал Мехсид. – Благословенное солнце жжет их пыльные головы, и передовые отряды, которые настигнут нас первыми, будут едва стоять на ногах.

– Их настолько больше нас, дед, что если они попадают от усталости, то погребут нас под своими телами, и если мы станем стеной, то в тылу у нас будет Шадеран и гулямы.

– Если вернемся к расщелине в Эхдэ-Эбэ, можем устроить засаду.

– Э, Шамхи, вы рыли подкопы еще в Джакадере? Вы сможете прокопать туннель за стены Шадерана?

Шамхи мотнул головой и сплюнул.

– Дней за пять. В лучшем случае… Но слушайте, Раминши, что у вас так воняет?..

Раминши прищурился и поднял голову.

– Что-то горит, – прошептал он.

И оглянулся. Из полей к городу шел черный всадник. Темный воздух клубился вокруг него, в небо поднимались и извивались там языки черного, беспросветно черного пламени. Всадник то растекался в бесформенный ком мрака, то собирался обратно. Земля темнела под копытами лошади.

В армии поднялся гул, перекрывшие дорогу воины невольно пятились и с тревогой поглядывали на командиров.

Шамхи хотел выругаться, но застыл с открытым ртом и вдруг схватился за глаза.

Он упал на колени и заскулил от боли, а по земле побежали изломанные черные полосы. Повстанцы отступили к границам лагеря, разбитого на пути всадника. А Раминши стоял на холме и ошеломленно смотрел на темные пятна, выступившие на ладонях. Пятна увеличивались и набухали гнойниками.

Всадник шел дальше. Он как будто и не замечал вставшее на его пути войско, не обращал внимания на заграждения и шатры впереди. Пожухлые цветы вдоль дороги на Шадеран осыпались пеплом.

Старый Мехсид первым пришел в себя, схватил пораженного командира за плечо и потащил с холма.

– Пускай идет! – закричал старик смятенным воинам и замахал им рукой.

Повстанцы расступились.

Но и теперь Джэйгэ не удостоил их вниманием. Его мир горел тьмой, в нем не было других цветов, кроме черного, и лишь где-то там, за многими стенами Шадерана, таился лучик белого света, лишь там, скрытый от людских взоров, рос единственный цветок погибшего мира. Лишь там был ответ на все вопросы…

Джэйгэ прошел мимо рассыпающихся шатров, взошел на холм и неспешно двинулся к городским воротам.

– Это див, – прошептал Раминши, смотря на свои почерневшие и потрескавшиеся ладони.

Джэйгэ спустился по широкой дороге, вдоль которой когда-то стояли клумбы с цветами, и приблизился к воротам. Со стен посыпались стрелы и, брезгливые, утыкали землю вокруг черного всадника – ни одна не попала в цель. Тогда с башен навстречу Джэйгэ ринулись птицы, но когда первые из них безжизненными комками перьев попадали на землю – остальные рассеялись по сторонам. Птицы закричали от бессилия и закружились над всадником, вокруг которого умирал мир.

– Он идет к воротам! – внезапно воскликнул Раминши. – Дед, готовь людей! Когда див откроет ворота…

Мир вздрогнул…

Воздух и землю вновь прорезали черные разломы. Стены Шадерана затрещали, а одна из башен и вовсе обрушилась камнями и пылью. На небе разорвались облака, и две катапульты, по которым скользнули темные изломы, рассыпались в щепки. В грохоте беззвучно падали со стен гулямы – некоторые по частям. В полях и среди холмов поднялись тучи пыли. У дороги треснула земля, и Джэйгэ взорвался! Разлетелся черным брызгами вместе со своим конем, как разбитая бутылка с чернилами, и плюхнулся густой жижей на дорогу перед воротами.

20

20

Хаыршах с посохом в клюве завис над полем и долго смотрел на лужу, оставшуюся от Джэйгэ. Повстанцы, ошеломленные случившимся, пятились. Птица взмахнула крыльями, обогнула башню с лучниками и пропала за городскими стенами.

Черная жижа на месте всадника потихоньку растекалась и пожирала камни и траву по краям дороги. Цветы, которых она касалась, скукоживались в мятый комок и вливались в общую лужу.

Повстанцы спрятались за холмом. Они переглядывались в гудящей тишине и робко посматривали на командира. А Раминши позабыл о своих почерневших ладонях и сердито сдвинул брови. Он так надеялся, что див откроет ворота перед мятежным войском!

– Скажи, Раминши, – подошел к нему озадаченный Шамхи, – каким оружием нам с ними бороться? Какими мечами и стрелами?

Раминши побледнел и сжал было кулаки, но тотчас выпрямился и постарался придать себе невозмутимый вид. До сих пор он думал лишь о том, как одолеть врага, но не о том, что этот враг из себя представляет. Разве может простой человек одолеть джинна? И не успел еще Раминши осознать произошедшее, не успел еще придумать ответ, как лужа зашевелилась. Зашипели, захлопали пузыри. Из липкой массы стал формироваться образ. Сначала появились ноги лошади, туловище, а потом и сидящий на ней всадник с черными глазами. Жижа неторопливо собиралась в прежнюю фигуру, а там, где была разлита лужа, земля стала твердой, как камень.

Когда вязкая грязь превратилась во всадника, тот шагнул вперед, протянул к воротам руку – и снова вздрогнул мир, и снова по земле пронеслись трещины пространственного излома, и снова кто-то рухнул со стены и посыпалась пыль.

И снова Джэйгэ расплескался лужей у ворот.

Мятежники ахнули. Даже хладнокровный Раминши открыл от удивления рот.

– Ба, Раминши, – опять позвал Шамхи, совсем шепотом, – чего мы ждем? Здесь демоны борются друг с другом!

Раминши нерешительно оглянулся, поднял было руку, потом неуверенно опустил, посмотрел в который раз на ворота. Он никак не мог собраться с мыслями.

– Шамхи, чините орудия, – наконец прошептал он.

– Ба, командир, – неловко всплеснул руками Шамхи, – что наши орудия против демонов?!

И он нехотя глянул на ворота, где из лужи снова образовалась фигура Джэйгэ, и снова рассеялась после очередного удара.

– Э, чего ты хочешь, Шамхи? Упасть на колени, потому что гиены ревут громче и нападают стаей? Я склоняю голову перед небесами, Шамхи, а ты хочешь склонить ее перед зверем? Много лет мы с тобой носили ржавые цепи, много лет отбивались от вражеских стай и не опускали своих взоров, а теперь мы стоим у ворот Шадерана, и падишах, этот человек с душой верблюжьей колючки, этот человек, который называет себя богом – дрожит от ужаса и сходит с ума, – Раминши протянул Шамхи свои черные руки, едкая жижа разъедала кожу и падала на землю вместе с кровью. – Чего ты хочешь, э? Заковать свои руки цепями?

– Ба, не говори мне такого Раминши. Я больше никогда не буду рабом. Я грозовая туча, Раминши, хожу, где хочу, никому не посадить тучу на цепь. Но как нам одолеть такую силу? Мы же просто погибнем!

– Лучше погибнуть, чем жить в мире, где нам нет места.

Шамхи покачал головой, посмотрел на командира, потом себе под ноги. Раминши был прав, и все повстанцы с ним согласятся.

У ворот вновь образовалась фигура черного всадника. Крутившийся вокруг него дым лип к городским стенам, и камни плавились, капали на землю. Небеса почернели. Шамхи зарычал и, путаясь ногами в мертвых цветах на холме, поспешил к осадным орудиям.

Джэйгэ наконец добрался до ворот. Они были оббиты толстыми железными пластинами, декорированы цветным, объемным орнаментом. Мятежные воины позади спешно выстраивались боевыми порядками, собирали разбросанное по лагерю оружие, доспехи. Раминши поднял руку, призывая всех приготовиться – штурм начнется, когда див откроет ворота. Шамхи суетился вокруг стреломётов, которые должны были поддержать наступление.

Всадник шагнул вперед.

И рука Раминши безвольно опустилась. Повстанцы стали в недоумении.

Ворота не дрогнули.

Джэйгэ прошел их насквозь, просочился в щели, как вода, и исчез за городскими стенами.

Запыхавшиеся повстанцы, тащившие к стреломёту снаряд, уронили его на землю.

21

21

Ворота Шадерана не остановили Джэйгэ. Струями и каплями сочился он через щели вместе с ветром, и струи эти неспешно скапливались с обратной стороны ворот, складывались бесформенной массой, пыхтящей гейзерами зловонного гноя. Эта масса шевелилась, бурлила и дышала, и лишь кое-где еще можно было различить в ней фигуру человека и лошади.

Хаыршах крутился у склонившейся башни и гневно смотрел на то, как растет черный ком у ворот. Не дожидаясь, пока Джэйгэ просочится полностью, птица спикировала к земле, пронеслась по главной улице Шадерана и ворвалась в большой зал с красочными колоннами и шелковыми занавесками. Надутая смрадными волдырями туша, в которую превратился падишах Сармарии, как раз выползла из подвала и пузырилась у широких балконов террасы.

Птица пролетела под потолком и что-то выкрикнула своим харкающим голосом. Падишах покатился вперед, перевалил через балюстраду и потек вниз, по стенам, как кровь по плахе. Громадной черной кляксой он вылился в сад перед дворцом и, брызгаясь и шипя из бесчисленных ртов, здоровенным хлюпающим валуном пополз навстречу Джэйгэ.

Хаыршах же спустился в подвал, где кипящее золото уже добралось до вершины колодца. В раскаленных парах вились фигуры безмолвных рабов, ссыпавших в пламя последние монеты из казны падишаха. У стены разливали кислоты алхимики в шляпах и балахонах, а еще дальше сидела в углу Сююрин, мокрая и красная от жары.

Птица свалилась по ступеням и, поудобнее перехватив клювом тангыыр, направилась по узенькому мостику к алтарю в центре колодца.

– Пожалуйста, – взмолилась Сююрин, – вы же знаете, что всё погибнет!

Птица не обратила на Сююрин внимания, едва ли услышала ее слова и успела добраться до середины площадки, когда наверху зазвенело и загрохотало. На лестницу в подвал сначала вывалились двое рабов, а следом за ними полдюжины человек с разбитыми кандалами и короткими мечами в руках.

– Ранхаджи! – воскликнула Сююрин, узнав одного из них.

– О, маленькая пери, – улыбнулся старый мятежник.

Пока он держался за стену у двери и подумывал о том, как спуститься по лестнице с раненой ногой, остальные мятежники скатились по ступенькам и накинулись на рабов, швырявших золото в колодец, на крутившихся рядом алхимиков. В горячих парах Сююрин видела только редкие силуэты дерущихся, слышала звон и хруст. Порой в ноги взволнованной женщины падали брызги крови, а раз проскользил по полу оброненный меч, остановился у пятки. Хаыршах нерешительно обернулся на полпути к алтарю. У носа птицы вспыхнуло пламя – кто-то свалился в кипящее золото. Птица отпрянула, зависла над колодцем. Из облака пара на нее выбежал один из мятежников и рубанул изогнутым мечом, но хаыршах отбил удар посохом. Меч отлетел в туман. Мятежник вскрикнул и отшатнулся было, но птица бросилась на него и врезала лезвиями посоха по лицу. Мужчина закувыркался к стене, на несколько мгновений вынырнул из облаков пара в ногах спустившегося по лестнице Ранхаджи и ударился о разбитую лавку. И в тот же миг почернел. Его тело покрылось гнойниками, голова раздулась и лопнула, разбрасывая черную жижу. Ранхаджи попятился, Сююрин в ужасе закричала, а безголовый человек встал как будто так и надо и, шатаясь, исчез среди пара.

Пораженный увиденным Ранхаджи подбежал к Сююрин и схватил ее за руку.

– Скорее, птичка, – сказал он, – беги отсюда!

– Но что же посох?! – воскликнула Сююрин.

– Мы все погибнем здесь, маленькая пери, – печально улыбнулся Ранхаджи. – Кроме тебя.

Он протащил Сююрин мимо дерущихся по лестнице, вывел в длинный дворцовый коридор. Грохот драки позади метался среди шелков и разбросанных в смятении сладостей, среди разлитого вина и разодранных подушек, среди красочных росписей и тюлей с бахромой, и яркая пестрота интерьера казалась тем мрачнее и угрюмее, что цветастее были орнаменты.

По широкой лестнице, где когда-то ходили наряженные в дорогие платья министры и их наложницы, Сююрин и Ранхаджи вышли на большую крытую террасу. На полу в беспорядке валялись ковры, кальяны, подносы, финики и виноград, катались на боку кувшины с вином. Несмотря на раздражающий гул, вокруг не было ни души, дребезжали цепи светильников, и где-то далеко у городских стен носились стаи птиц. Сююрин остановилась у золотых перил с драгоценностями в орнаментальных извивах и вскрикнула. На широкой дороге от главных ворот Шадерана сцепились два чудовищных кома грязи. Джэйгэ, черный и дымящийся, был похож на полусгнившего паука размером с трехэтажный дом, а то, что когда-то было падишахом – еще больше и без ясных очертаний, и если бы Сююрин видела когда-нибудь медуз, то ей было бы с чем сравнить. Падишах навалился на Джэйгэ всей своей тушей, и два сгустка черной грязи слились в безобразное месиво. Как похожи они были теперь друг на друга – хозяин миллионов и обездоленный сирота! Сююрин обхватила лицо ладонями… Что это?! Высшие хаасаны, святые айыы, что это за ужасные существа? – думала она…

Темная жижа разметала свои гигантские щупальца, расшвыряла вокруг пыль, доски, разбитые клумбы с завядшими цветами, брошенные телеги и сорванные с веревок одежды. Щупальца, непонятно чьи теперь, рвали крыши домов, разносили на куски стены и колонны. Крупные валуны дождем брызнули по всему городу, с грохотом полетели в окна, в разбитые двери, в базарные лотки. Черные массы вились друг вокруг друга и расплескивали гнойные чернила. Как скорлупа лопнули стены высокой библиотеки от удара толстого щупальца то ли падишаха, то ли Джэйгэ, выпорхнули из обломков клочья несчастных свитков – плоды изысканий тысяч мудрецов. Шадеран стонал от боли.

22

22

Сардан выглянул в окно – небо пропало за тучами цвета ночи. Они кипели и вели шальные хороводы.

Карета грохотала по широкой мостовой, по краям которой росли маленькие декоративные деревца. Многие годы по этой дороге падишахов возили в их загородные дворцы – охотиться на ланей и предаваться безудержной лени, но с тех пор, как разжиревшему до размеров бегемота падишаху стало неинтересно пребывать на двух ногах и уж тем более неинтересны ему стали какие-то там лани, дорогами Сармарии бродили лишь торговцы и бандиты, и не всегда их можно было отличить друг от друга. Деревца на обочинах поникли, забытые и несчастные, и давно не цвели.

На дороге у подножия холма появились люди и стали быстро спускаться навстречу карете. Сардан вспомнил, что не так давно видел далеко на выжженных полях группу всадников.

– Кто это там? – спросила Шантари, высунувшаяся в противоположное окно.

Бежавшие с холма явно намеревались перекрыть карете дорогу и готовили алебарды. Рабы Шантари отстали – им пришлось переправляться вторым паромом, а скелеты ехали на выдохшихся лошадях, потому что в караван-сарае не хватило сменных.

– Мятежники, госпожа, – отозвался знающий всё на свете Яги.

За склоном холма уже виднелись башни Шадерана и зубцы серых стен.

От столицы прокатился страшный рокот.

Тучи наверху засверкали ослепительными красными сполохами. Карета подскочила на зашевелившейся земле, склонилась набок и грохнулась правым колесом на мостовую.

Ступица хрустнула. Сломалась ось, и карета, увлекая лошадей, подвернула в сторону и рухнула на бок. Загремели по камням дороги вывалившиеся из седел скелеты, посыпались, как яблоки из корзины, сбитые с ног повстанцы. Некоторые лошади, уже без всадников, промахнули мимо заскользившей по мостовой перевернутой кареты и свалились в кусты у дороги.

– Все умерли? – спросила Шантари и спихнула придавившую плечо лавку.

Внутри всё переплелось клубком дрыгающихся тел и дырявых занавесок.

– Только я, если позволите, – прокряхтел откуда-то снизу Цзинфей.

– О, простите, господин ученый, – Шантари неловко улыбнулась и спрятала когти.

Когда карета повалилась на бок, демоницу швырнуло на ученого пиратского атамана. Шантари и не заметила этого прикосновения, но расцарапала Цзинфею грудь.

– Отрезали не всё, большое спасибо, – поблагодарил Цзинфей.

Повстанцы шатались, кое-как поднимали разлетевшиеся при падении алебарды и окружали карету, пока скелеты собирали рассыпанные по всей дороге кости.

Шантари выползла через окно и неловко улыбнулась отшатнувшимся воинам – те разглядели у нее на голове рога. Ашаяти продырявила крышу кареты ногами и помогла вылезти наружу Сардану, которого, ко всему прочему, чуть не сплющило ящиком с инструментами, а потом за штаны вытянула и Цзинфея. Яги стоял у обочины и сосредоточенно приделывал на место ребра.

Повстанцы наблюдали за всем этим молча и в полном недоумении, как вдруг один закричал – непонятно кому и непонятно что. В черных небесах замерцали красные вспышки.

23

23

Кто-то плеснул в кипящий колодец ведро холодной воды. Жидкое золото угрожающе зашипело, облако темного пара взметнулось к потолку. Хаыршах взмахнул крыльями и завис в воздухе. Последний из проникших в подвал мятежников встал перед птицей, открыл рот, как будто хотел закричать, выкатил от ужаса глаза – и остановил в замахе руку с мечом. Несчастный захрипел, и на землю посыпались черви – они лезли из глаз вместе со слезами, из ушей. Мятежник застонал, отшатнулся, схватился за полную червей шевелюру и, отступив на шаг, исчез среди дыма и пара.

Хаыршах бросился к колодцу, пролетел над булькающим золотом.

И вставил посох в отверстие в алтаре…

Золото наполнилось кровью. Темные тучи дыма засияли самоцветами.

Ломающая пространство волна со злобным рокотом прокатилась по городу. Земля покрылась трещинами и вздулась буграми. Дикий ветер, срывая с домов крыши и разламывая стены, порывом безудержной силы повалил высокую башню у границ города, и та, падая, ударилась о стену. К оползням накренились дороги и парки Шадерана, в огромные разломы полетели дома и деревья, с городских стены посыпались черные безмолвные люди.

Кое-как вставший у кареты Сардан потерял под ногами землю и снова упал на спину. В бездну…

Взору предстали годы, само время – и спрятанное в глубинах памяти и пространства…

Он еще падал, а она вновь взглянула ему в глаза…

Он увидел свои руки, еще не искалеченные, которые коснулись ее щеки – в первый и последний раз…

И ту улыбку, которой, наверное, не было…

И нежные прикосновения океанов зла…

Он падал в преисподнюю – и преисподней был весь мир…

Он видел опадающие цветы, сгорающие в пламени ненависти…

И ее развевающиеся волосы…

И слышал свои шаги, когда потрясенно смотрел на то, что натворил…

Он хотел к небесам и был уверен, что уж ему-то не нужны никакие крылья…

Она отвернула глаза, и в мире навсегда погасло солнце…

Он стоял неподвижно, а ему казалось, будто он тянул к ней руки…

Она была рядом, но уходила навсегда…

Он видел всю свою жизнь одновременно – в одном опавшем цветке, растоптанном, никем не замеченном…

И не только он.

Цзинфей схватился за лицо и застонал от боли. Его снова душили слезы под презрительными улыбками, он вновь слышал насмешки людей, которых за миг до того считал своими друзьями…

Он слышал свои слова, звучавшие совсем не так, как он думал их произнести…

Он отворачивался от взгляда палача, приговаривавшего его к смерти за то, что он возомнил себя равным тому, кто приговаривает…

Он видел затылки самых близких на свете людей, которым стыдно было повернуться к нему лицом…

Ашаяти свалилась на землю от первого в жизни удара.

Из скрюченных пальцев вывалилось ворованное яблоко…

Оно катилось сквозь годы ее жизни, оно затерялось в пространстве, среди лесов и колючих скал, а она всё равно видела его прямо перед собой…

И брезгливо расступавшихся людей…

Их трусливые губы…

Их дергающиеся зрачки…

Их руки в цепях и их слепые взгляды, не замечающие цепей…

И пока их вели на убой, она стояла неподвижно, и мир шевелился вокруг нее морем слез…

Она стояла без сил. Одна в целом мире…

А демоницу пронзил всего только взор, взор прошлого и будущего, взор сущности вечности – и она отшатнулась в ужасе, упала спиной на карету, сжалась в комок и зарыдала.

Кривой трещиной разошлась земля у дороги на Шадеран, увлекая в немыслимую пропасть нескольких мятежников. Другие шарахнулись по сторонам, но всё равно попадали на камни и в траву, сбитые с ног внезапными видениями незабываемого прошлого.

– Идемте, – простонал Цзинфей, кашлянул, вытер рукавом соплю и первым встал на ноги. – Давайте…

Он поправил очки, вытащил из разбившегося ящика большой самострел, напихал в карманы и торбу снарядов и резко, нарочито бодро двинулся к холму. Шантари всё никак не могла вытереть слезы, дрожала и смотрела в изумлении на Цзинфея, как будто пыталась вспомнить, кто он такой.

А Цзинфей взбежал на вершину холма, где собралось рассеянное войско мятежников. Отсюда был виден весь Шадеран.

Черная туча бесилась над городом, вертела смерчем камни, черепицу, кувшины и куски мебели, разорванные на части деревья, птиц и людей. Город трещал и грохотал, земля текла волнами.

Войско повстанцев пятилось. Мятежники не обращали больше внимания ни на внезапно появившегося среди них носатого ученого с необычным оружием, ни на спешащих за ним по холму скелетов, ни на перевернутую карету внизу. Шамхи сидел на коленях перед разломом в земле и таращился в пропасть. Вихри ветра и песка сбивали людей с ног, и те, совсем потерявшиеся на жизненном пути, отступали дальше и не знали во что верить – в происходившее перед глазами прямо сейчас или в терзавшие их картины мучительного прошлого. Даже ошеломленный Раминши схватился за голову, не в силах собрать разбитые на осколки мысли.

Неловкая, растерявшаяся от болезненных видений Ашаяти помогла встать музыканту. Тот больно вцепился девушке в руку и несколько секунд смотрел ей в глаза так, будто видел в ней кого-то другого, потом задергался, поспешно отвел взор и молча поплелся к своему ящику. Он вынул из креплений чехол с гаюдуном и, опираясь на плечо Ашаяти, пошел к холму. Следом заковыляла, на ходу вытирая слезы, Шантари.

И снова загрохотало. Земля под ногами как будто сморщилась. Тучи в небесах сверкали красными сполохами, город и окружавшие его холмы изрезало новыми расщелинами. Пыль и песок взмыли темной пеленой.

Заморосил ядовитый дождь.

Повстанцы неуверенно поглядывали друг на друга, искали во взорах товарищей разрешение на трусость и отступали к хилому лесу у подножия холма. Цзинфей негодующе фыркал и гримасничал в попытке стряхнуть с себя пепел видений, а потом поймал за локоть кого-то из мятежников, – и тот так перепугался, что хоть и подскочил на месте, как подстреленный, но побоялся вырваться из хватки.

– Беги к своему командиру, кровожадный солдат! – заорал Цзинфей и завертел глазами как полоумный. – Я разобью эти несчастные ворота!

Мятежник оступился, еле удержался на ногах, но всё же побежал, спотыкаясь, к Раминши.

А Цзинфей, покрепче стиснув пальцами самострел, быстро и дерзко зашагал к городским воротам.

Отступавшие нехотя повстанцы замедлили шаг, а некоторые и вовсе остановились и с удивлением провожали безумца взглядами. Раминши отнял ладони от разболевшейся головы и краем глаза смотрел на бегущего к нему воина.

На физиономии Цзинфея нарисовалась презрительная улыбка. Несколько робких стрел поднялись откуда-то с городских стен и в общем гомоне беззвучно вонзились в землю далеко перед шагавшим ученым. Тот не остановился, не замедлил шага, а задумчиво сощурился и пару раз кивнул головой, как будто соглашался с какими-то своими мыслями.

Оробевшие и пристыженные повстанцы потихоньку возвращались на вершину холма – поглазеть на ненормального в очках, шагавшего к воротам Шадерана. Раминши оглянулся и позвал Мехсида.

Еще горстка стрел вонзились в землю перед Цзинфеем – теперь совсем близко.

Цзинфей шел дальше.

И как он был доволен собой в эту минуту! Каким трагическим героем себя воображал! Никогда прежде ни одному из ученых мужей не доводилось так наглядно демонстрировать силу науки!

Сардан и Ашаяти, а за ними и Шантари, взобрались наконец на холм перед Шадераном и стали рядом с мятежниками. Ашаяти что-то съязвила, но слова ее потонули в грохоте мира. Растрепанная Шантари и вовсе сделала было несколько шагов по склону, как будто хотела догнать Цзинфея, остановить его самоубийственный поход.

Но тот и сам встал – в нескольких шагах от вонзившихся в землю стрел. Новые стрелы взмыли с городских стен и залетели еще дальше прежних – одна шлепнулась на камни всего в полуметре от ног ученого и поскакала куда-то в траву! Цзинфей усмехнулся, впрочем, весьма нервно. И еще чуть-чуть подвинулся вперед – на четверть шага.

И снова посыпались стрелы, теперь уже настоящим ливнем. Некоторые, ударившись о мостовую, отлетали за Цзинфея, прыгали по камням позади него, и стоявшим на холме казалось, будто обезумевший ученый окружен водоворотом стрел. А тот, переборов в себе мучительное желание броситься наутек, сглотнул колючую слюну и вынул из торбы черное ядро – размером с кулак. После этого он вскинул самострел, прицелился, подкрутил ручки, сдвинул рычажки – и швырнул ядро в дуло. Звонко хлопнуло. Самострел выплюнул ядро, и, когда оно врезалось в ворота Шадерана, бахнул взрыв!

Пламя взвилось до покосившейся башни. Брызнули разбитые камни, а сами ворота, охваченные огнем и с большой дыркой посередине, надломились и рухнули на землю. Арка стены над ними треснула и просела. Какой-то заторможенный гулям, стоявший над воротами с луком, вспыхнул темным пламенем, но не шевельнулся.

Позади Цзинфея загудело, и войско повстанцев обескураженной толпой ринулось в брешь.

24

24

И пока воины беспорядочной гурьбой сбегали с холма, Цзинфей запустил в стены Шадерана еще две бомбы. Одна выбила кусок у ворот, а вторая разбила стену наверху, где собрались вражеские лучники. Цзинфей полез за следующим ядром и с удивлением обнаружил в торбе дыру. Он быстро заморгал, поправил очки и обернулся, и в тот же миг его захлестнула толпа орущих повстанцев с копьями и мечами. Ученый пошатнулся и чудом не укатился под ноги.

Несмотря на валящиеся на голову стрелы, мятежники с воплями устремились в дыру в стене и стали толкаться там, реветь и сквернословить изо всех сил. Зазвенели мечи. Толпа пыталась втиснуться в узкий коридор разлома, а стрелы всё падали, но теперь не тучей, как прежде, а хилыми группками, по две, по три.

Вдруг снова шарахнуло – и куда сильнее прежнего! Стены Шадерана наклонились, как творожные. Заискрили небеса.

Усилившийся ураган стал рвать мир на части. Пущенные в мятежников под городскими стенами стрелы уносило то в лес, то в небо, а то и в сам город, где они застревали в разбитых камнях башен и дворцов, где резали болтающиеся ткани и грохотали по медным подносам. Даже дождь, завиваясь красочными змейками, полетел широкими дугами куда-то в центр Шадерана, как будто где-то там, в подвалах дворца падишаха, образовалась дыра, куда водоворотом затягивало весь мир.

Сардан оступился, упал на одно колено и схватился за горло.

Встревоженная Ашаяти что-то крикнула ему, но не перекричала грохот.

– Поздно, – прошептал Сардан. – Всё поздно!

Удушающий гул поутих, и ветер немного ослаб. Дождь снова посыпался на землю, на головы дерущихся у ворот, а небеса беззвучно распорола черная молния – словно бы расколола их надвое.

Сардан привстал, пошатнулся и рывками вытащил гаюдун из чехла. Руки дрожали, и он сам не понимал почему. В сознании мелькали картины былых страстей, и весь окружающий мир походил на топор палача. Сардан мимоходом глянул на хмурое лицо Ашаяти. Дождь смывал слезы.

Повстанцы сгрудились у разломанных ворот и не могли пробиться дальше. С задних рядов не разглядеть было происходящего в городе, лишь звон стали слышался в грохоте бури, а бешеный ураган разбрызгивал кровь. Атака как будто задохнулась, когда первые ряды мятежников столкнулись с молчаливыми защитниками Шадерана. В мясорубке летели в стороны руки и головы, но гулямы падишаха, и рассеченные напополам, стояли стеной несмотря ни на какие увечья. Волнение и вновь накативший ужас передних рядов мятежников передавались томившимся в неизвестности позади.

Залитая кровавыми слезами Шантари, вне себя от хлещущих видений, протолкалась сквозь толпу дерущихся воинов и выскочила, свирепая, злющая, в самую свалку. Яростная и растрепанная до неузнаваемости, едва ли осознающая происходящее и занятая в первую очередь мучавшими ее фантомами прошлых жизней, она больше не обращала внимания на бесконечные мужские прикосновения в потной, мокрой толпе, а, выпустив когти, рвала и метала, как будто этой дикой бойней надеялась вытолкнуть из разума кошмарные образы демонического пространства, где она никогда не жила, но который помнила каждой клеткой своей тела.

Скелеты поспешили было следом за своей хозяйкой, но Сардан поймал Яги за запястье и умудрился застрять пальцами между костей.

– Притащи мне ту телегу, – музыкант показал на повозку в лагере повстанцев. – Скорее!

Яги кивнул и, похватав товарищей, побежал выполнять поручение.

– Что ты хочешь? – спросила Ашаяти.

– Нужно пройти дальше, но с такой ногой меня раздавят в толпе, – сказал Сардан. – Мятежникам не победить мертвецов.

И правда, толпа уже никуда не двигалась. Повстанцы, оставшиеся позади, за стенами города, нерешительно озирались по сторонам и не знали, как укрыться от стрел. Раминши, задержавшийся на склоне, не понимал, что творится у ворот, и разрывался между желанием ринуться в бой и необходимостью командовать отступление. Порывом ветра подхватило шальную стрелу, и она вонзилась у ног Раминши.

Сардан поискал взглядом Шантари, но вместо нее увидел голову Цзинфея – мятежные воины доставали до плеч ученому, искавшему на земле свои ядра. Наконец наступление остановилось совсем. В грохоте бури мятежники нерешительно поглядывали на Раминши, а тот в смятении ждал решения от самого себя.

И тогда земля снова вздыбилась.

25

25

Сююрин едва держалась на ногах – не только перила, сама терраса ходила ходуном. Джэйгэ и падишах, две горы черной слизи, прокатились по широкой улице от городских ворот к парку, потроша щупальцами окружающие дома, давя заборы и клумбы. Комья липкой жижи размером с человека отрывались при каждом ударе и, пролетев по городу, били стены домов, сносили храмовые башни. Один такой ошметок обрушился на крытый базар и в воздух взметнулись птичьи перья, фрукты, брызги вина – и всё это подхватил неукротимый ветер, мчавшийся то в одну сторону, то в другую, то истерично бросавшийся навстречу небесам, то обрушивавшийся в черные разломы. Дождь носился кругами, колючий и злой.

Падишаху удалось оттолкнуть Джэйгэ и хлестануть его жирными отростками. По городу пронесся гадкий чавкающий звук. Клокочущие горы темной жижи завалились на тонкую сторожевую башню, и она обрушилась, как песочная. Джэйгэ вывернулся, отполз. В небесах пронеслась черная молния и вонзилась в пруд в парке, брызнула искрами и паром.

Падишах отвлекся на грохот, и Джэйгэ воспользовался его замешательством – приподнялся и нанес такой страшный удар, что падишах, размазываясь по земле грязью, въехал в стену храма, а сверху на него посыпались сбитые башни.

Джэйгэ наконец высвободился из вязких щупалец и, снова приняв форму огромного черного паука, помчался ко дворцу. Сквозь рваные тучи на небе просачивались солнечные лучи, падали на искаженные лица людей, на провалившиеся крыши, на голые деревья в садах, на покинутые лавки торговцев и на цветастые колонны дворцов, падали всюду, но не на Джэйгэ…

Сююрин в ужасе отшатнулась от перил, отступила в полумрак террасы и воскликнула:

– Оно идет сюда!

26

26

Ураган рвал с крыш черепицу, метал ее ядрами по городу, игрался со стрелами. Гулямы спешно спускались со стен, чтобы выдавить рвавшуюся в город толпу повстанцев. А те толклись в узком проходе под воротами и мешали друг другу. Мокрая от непрекращающегося ливня земля была залита кровью, завалена червями и обрубками тел. Черные молнии лупили непрестанно.

Дрогнувшие повстанцы в передних рядах пытались отступить за ворота сквозь смятые ряды сражающихся товарищей и неизбежно подставляли спины врагам. Беглецы теснили к стене застрявшего в толпе Цзинфея. Он держал самострел над головами и постреливал маленькими ядрами по стенам в надежде посшибать сбегавших по ступенькам гулямов, но снаряды, которые он кое-как отыскал на земле, быстро заканчивались. А где-то среди клинков вертелась запыхавшаяся Шантари. Глаза ее были такими же темно-красными, как и обагренные кровью когти, а сама она в гневном беспамятстве не осознавала свои поступки и с каждым сполохом в небе, с каждым толчком земли вспоминала вещи, которые не помнила и не хотела знать. Как будто когтями своими она хотела одолеть эти видения или уничтожить мир, от которого бежала.

С пробитой головой свалился в ноги бойцов командир осадных орудий Шамхи, непонятно как оказавшийся среди мечников под воротами. Его тут же подхватили на руки и потащили назад, к холму. Зажатые у входа в город войска стали отходить обратно за стены.

В это время за спинами истерзанных, но не сдающихся гулямов провалилась высокая остроконечная крыша торговой артели, зашаталось старое дерево во дворе и рухнуло на каменную ограду. Из-за разбитой стены полезла на дорогу перед воротами черная булькающая масса – это падишах наконец выбрался из развалин храма, построенного когда-то его отцом.

Чудище собралось в безобразный ком темной грязи и, помогая себе змеящимися отростками, двинулось к теснимым у входа в город мятежникам. Задрожала земля, загрохотали разбросанные по дороге кувшины, горшки, задребезжали цепи на вывесках.

Цзинфей застрял в толпе и, чтобы не терять времени даром, выстрелил над головами последним взрывным ядром в эту необъятную массу. Бомба исчезла в черной туше, как будто в болоте утонула.

Среди повстанцев началась паническая давка. Они привыкли биться с кавалерией, даже со слонами, но это чудище размерами своими превосходило четырехэтажный дом! Передние машинально отступали от летевшего к ним чудища, а прорывавшиеся к воротам отстающие не видели происходящего впереди. Горстка воинов пробила ослабевшую оборону червивых гулямов и укрылась в полуразрушенном доме, другие лезли на крыши, прятались в кустах, взбирались на камни разрушенных оград. Дождь тонул в смердящей туше, которая влетела в толпу сражающихся и стала разбрасывать липкими щупальцами всех подряд – и своих, и чужих. От прикосновений едкой жижи на коже мигом выступали нарывы и гной. Кто-то с диким криком налетел на толпу и утонул среди копий.

Повстанцы, влезшие на крышу конюшни, пускали в чудище стрелы, швыряли копья и черепицу, но одного небрежного удара извивающимся отростком хватило, чтобы дом рассыпался на куски. Другое щупальце врезалось в толпу и разбросало по сторонам две дюжины человек за раз.

Прокатился гром. Мостовая под ногами смялась гармошкой, и ее тотчас прорезал глубокий разлом. Целая улица неподалеку от городских ворот провалилась под землю! Разлом в мгновение ока достиг сражающихся, и не сумевшие вовремя отскочить полетели в бездну. Повстанцы кинулись на выручку, похватали за руки уцепившихся за края пропасти, за склонившиеся деревья и колонны, позабыв о сражении, о чудище, которое поднялось на дыбы и, пораженное ударом грома, засияло болезненно яркими цветами во тьме бушующей грозы.

Щупальца безвольно повисли. Шантари хотела воспользоваться этим замешательством, но вдруг увидела перед собой тьму. Изогнутые когти двухметровой величины. И в космической тишине что-то скользило, холодное, в глубинах пространства. Что-то невидимое и вечное. Деревья на склонах Чатдыра. Камни, колючки, прикосновения. И чьи-то кости в темных подвалах. И собственное отражение в зеркале…

Она упала на землю и застонала.

Как отвратительно всё в этом мире!

Ничего другого он недостоин, кроме насмешки!

Даже ее слез!

Тьма отступила, но Шантари, измученная кошмарами, не сумела понять – когда…

Серый, затянутый грозовыми тучами и исхлестанный дождем мир засиял. Бесцветные башни позолотели, вернулась лазурь небесам, и в темных глазах ревущего чудища появился свет.

Город наполнился необыкновенным звуком. Мрачный и монотонный, похожий на сдавленные рыдания сердца мира, он был полон спокойствия и гармонии, он изливался отовсюду разом и не попадал в уши, а жил в них – жил всегда, и его стоило лишь различить среди шума бытия! Как покрывалом накрыл этот удивительный гул звон мечей и копий, рев урагана и бульканье черной жижи, грохот кашляющей земли и падающих башен – накрыл снисходительно и по-хозяйски. Как будто этот звук был миром, а остальное – пустота и хаос, проделки безумия…

И началось что-то совершенно несусветное!

Капли дождя засияли цветами радуги и, гонимые пустившимся в пляс ветром, стали выписывать узоры в небесах и на земле. В воздух поднялись пыль, обломки черепицы, черви и капли вязкой жижи, битые бочки и овощи с базара, свитки из библиотеки и брошенное белье – всё зашлось в развеселом танце! Безмолвные и бесстрашные гулямы падишаха падали без сил на колени, и ветер выдирал червей из их шевелюр. Клокочущее чудище ревело, раздираемое на части, и барахтались в общем хаосе птицы, как обломки кораблекрушения, попавшие в водоворот.

Шантари обернулась.

Она и не сомневалась, что виной этому многоцветью – музыкант! Повозка с Сарданом продиралась сквозь забитые людьми ворота в Шадеран. Музыкант сидел на лавке с гаюдуном на коленях и, полный страсти, водил пальцами по струнам. На колках висели вытянутые колокольчики, похожие на конфеты, а по бокам прицеплены были заглушки, которые могли в один миг погасить звук инструмента.

На козлах сидели скелеты и Ашаяти, отбивавшая мечом сыплющихся отовсюду птиц и мечущийся на ветру мусор.

Звук гаюдуна походил на шелест волн – каким он слышится глубоко в океане, где есть только тьма и этот шелковый шепот.

Повстанцы жались к стенам, чтобы дать пролезть в город повозке, и, завороженные звуком инструмента и сверканием цветного дождя, переглядывались в ошеломлении.

– В бой, пустынные каракатицы! – внезапно заорал Цзинфей низким голосом и сразу закашлялся. – Вперед!.. кхе-кхе…

Никогда в жизни он так не вопил!

Этот окрик среди красочных брызг придал колебавшимся мятежникам сил. Нестройно еще, неуверенно, они всё же пошли в контратаку.

Сбитые с ног резким рывком противника гулямы продолжали сопротивляться, махали мечами наобум, как пьяные. Так и чудище падишаха как попало лупило повсюду своими отростками, разносило уже и не дома, а руины, выдирало деревья и порой сталкивало людей в зловещую расселину – врагов и союзников. Черные птицы тоже пытались влезть в драку, но их расшвыривало ветром и звуком, трепало, как перезревшие ягоды в ураган.

С большим трудом просачивавшееся в разбитые ворота войско мятежников постепенно теснило гулямов и с боями пробивалось дворами и переулками к дворцу падишаха далеко впереди. Странная эта, несуразная и цветастая битва распространялась по Шадерану, охватывала всё новые улицы и закоулки. Закованные в золотистые, белые и черные латы стражники и гулямы падишаха противостояли напору повстанцев даже разрезанные напополам и рассыпались горами червей лишь тогда, когда нечем было держать меч. Какая-то неведомая сила вела эти страшные обрубки червивых тел в бой.

Цзинфей, грязный с ног до головы и распаленный кошмарами прошлого, протолкался наконец к повозке и что-то крикнул Сардану, но тот не разобрал слов. Цзинфей повторил, а потом замахал рукой на бьющееся в истерике чудище. Взмахом щупалец оно расшвыряло группу солдат, и выброшенные из рук копья попадали в толпу. Сардан ткнул ногой сверток в углу повозки. Цзинфей развернул ткань. Там лежали небольшие – раза в два меньше кулака – колокольчики с закрытыми язычками из лавок Хараншана.

Цзинфей схватил сверток и побежал обратно в голову колонны, где бесновалось чудище. Но на полпути его застал очередной пространственный разрыв. Земля ушла из-под ног, и половина всех войск дружно повалилась в грязь. Скелеты, сидевшие на козлах повозки и у бортов, посыпались на дорогу, только Ашаяти додумалась упереться ногой в зад лошади и таким образом сумела удержаться. Но тут перед глазами встали тянущиеся к ней губы Сардана. Ашаяти отмахнулась от мерзких воспоминаний, как когда-то отмахнулась и от тех противных губ. Сам музыкант на мгновение сбился с ритма.

Где-то в другом конце города под землю обрушился большой торговый квартал Шадерана, а далеко за спинами бойцов, за городскими стенами, от горных пиков на горизонте откололся огромный кусок и пропал в исполинских тучах пыли.

Всего одного удара, одного неверного аккорда, одного такта тишины оказалось достаточно стражникам и гулямам, чтобы остановить наступление и перейти в контратаку. Сбитые с ног мятежники, не ожидавшие такого скорого перелома в бою, защищались как могли.

Цветной дождь посерел.

Сардан спешно ударил по струнам в надежде восстановить прежний ритм, но сразу же снова запнулся и, стиснув зубы, уставился на пальцы. Из-под ногтей сочилась кровь. Она как будто просачивалась сквозь кожу, как вода сквозь ткань. Ашаяти обернулась и с удивлением посмотрела на музыканта. Тот не видел этого и не чувствовал, но кровь текла у него из ушей и носа, выступила на лбу. Он снова стукнул по струнам окровавленной рукой, но скорчился от боли.

– Что такое? – перепугалась Ашаяти.

– Посох, – выдавил из себя Сардан. – На части рвет.

– Ничего не чувствую…

– Я музыкант, – Сардан неловко улыбнулся и похлопал себя по карманам, достал плектр.

Стиснув зубы, Сардан поднял инструмент и заиграл снова. Кровь потекла на струны по плектру, гул гаюдуна огрубел, стал злее.

Сардан моргнул и из глаз вытекли темные слезы. Ашаяти схватила музыканта за плечо. Сардан вздрогнул, но играть не перестал.

– Я найду посох, – сказала вдруг Ашаяти.

Музыкант мрачно глянул на нее с некоторым недоумением, смысл сказанного дошел до него слишком поздно.

– Что?! – воскликнул он. – Стой!

Но Ашаяти уже нырнула в водоворот битвы. В отчаянии смотрел Сардан за тем, как ловко она проскочила через рубящуюся толпу, свернула в кусты, юркнула мимо шатавшихся на подбитых ногах гулямов и исчезла в дверях полуразвалившегося дома. Мгновение спустя Ашаяти показалась снова – она взобралась на крышу постоялого двора и, пробежав до конца, лихо перепрыгнула на соседний дом.

У дворца скользнула черная тень. Она пропала между руин и появилась в следующий раз недалеко от сражающихся войск. Хаыршах взмахнул шипастыми крыльями, крикнул что-то скрежещущим голосом и дугой помчался к отступающим мятежникам. Сардан помрачнел и стал пилить струны гаюдуна плектром еще ожесточеннее, чем прежде. Ветер взвыл от злости, зацарапал стены домов невидимыми клыками, разорвал хиленькое деревце и отшвырнул костяную птицу за угол.

Земля содрогнулась.

От дворца падишаха по городу поползли новые оползни, и улицы на холме в северной части Шадерана с грохотом исчезли в бездонных расщелинах. Под ногами Ашаяти качались крыши домов, выскакивала черепица, откалывалась глина, со стоном клонились стены, а перед глазами мелькнула чья-то добрая улыбка. Девушка только успела соскочить с крыши, когда дом, по которому она пробежала, рухнул в разлом. Ашаяти неуклюже кувыркнулась и упала на дорогу у самого края обрыва.

Сардан опять сбился с ритма.

…тогда его руки тоже были в крови, и тоже моросил кровавый дождь, и люди сидели вокруг него с опущенными головами, и никто не хотел смотреть ему в лицо…

…и ледяной ветер рвал листья с темного дерева, а он обернулся тогда, и позади увидел лишь мрак, и никакой дороги, по которой можно было бы пойти…

…и слезы катились по щекам, и он видел в этих слезах свое отражение, и долго молчал, и до сих пор не придумал, что можно было тогда сказать…

…и бьющий откуда-то сверху свет, и сидящая на дне колодца Ашаяти, в глазах которой этот свет отражался и разгонял мрак, и как будто бы во мраке этом все-таки была некая тропа…

…Ашаяти, такая похожая на всех – и такая другая…

…с ее редкой и колючей улыбкой…

…с ее плещущимся голосом…

…Ашаяти, залитая кровью… когда это было? никогда такого не было! что это за воспоминание? откуда оно?..

Не скованные звуком гаюдуна стражники оттесняли мятежников обратно к городским воротам, а отовсюду еще и подтягивались разрозненные подкрепления – гулямы шахнаме с золотыми алебардами, вооруженные чем попало слуги и подгнившие евнухи из гарема. Метались над крышами злобные птицы.

Небольшой отряд повстанцев забаррикадировался в полуразрушенному доме за разломом, куда не дотягивались змеистые щупальца падишаха. Другие прятались за стенами, за навесами разбитых конюшен и базарных складов. Ветер катал по развороченным дорогам струящиеся вином бочки, швырялся тюбетейками и сосудами с мускусом из покинутых лавок.

…не было ведь такого?..

…когда?..

…чья это кровь?!

Сардан встрепенулся. Ему показалась фигура Ашаяти – где-то далеко, среди домов.

Рядом свалился со стрелой в плече Мехсид. Он пытался заслонить Раминши, а вместо этого придавил командира своим телом. Оба тотчас пропали в толпе.

Сардан пришел в себя и торопливо поправил сползший по коленям гаюдун. Скелеты вокруг так бойко размахивали мечами, отбиваясь от целивших в музыканта птиц, что распугали отступавших повстанцев.

Сардан поднял было руку, чтобы врезать по струнам, но не успел. Из бушующей кругом телеги толпы в кузов впрыгнула маленькая фигурка – почти карлик. Сардан невольно отпрянул. Глаза везира Сармарии горели отрешенным синим пламенем. Он выхватил из-за пояса кинжал и кинулся на музыканта.

27

27

Исполинских размеров паук, в котором теперь никак нельзя было узнать Джэйгэ, промчался по улицам Шадерана, дырявя лапами крыши домов, соскальзывая в ямы. Он с легкостью смял ограду дворца, перемахнул бездонный разлом в саду, сломал фонтан – и вцепился в стену.

Ранхаджи грубо схватил Сююрин за запястье и потащил ее мраморными коридорами прочь от террасы, срывая болтающиеся в урагане шелковые занавески с путанным орнаментом, распихивая катающиеся под ногами липкие кубки и кальяны. Дождь крутился среди колонн, и в лужах плавали виноградины.

Сююрин не поспевала за Ранхаджи, заплетались ноги. Она обернулась и поскользнулась от ужаса – громадные черные лапы тянулись к балюстраде, паук полз по дворцовой стене.

Широкий коридор украшали картины вакханалий дворцовой жизни, примитивные портреты прежних правителей в золотых рамах с пышным орнаментом, под потолком истерично звенели драгоценные колокольчики, придававшие пошлым декорациям тревожной возвышенности. Ранхаджи остановился перед тупиком и свернул к следующей галерее. Сжимая маленькую руку Сююрин, он кое-как пробежал по коридору для слуг и обернулся в поисках лестницы.

Позади заскрежетало – это черный паук, растянувшись вязкой массой, лез теми же коридорами, где только что была Сююрин, и срывал со стен картины, давил кубки и сбрасывал колокольчики.

Ранхаджи наконец наткнулся на лестницу – но пролет вниз был разрушен, разбитые ступеньки валялись на глубине пятнадцати метров. Ранхаджи встал на краю обрыва, обернулся. От грохота дергались стены и расходились паутины трещин. Поздно искать другой путь.

Сююрин в отчаянии уже почти ничего не видела и не понимала. Всё таяло у нее в глазах. Каждый удар посоха, рвавший на части мир, возрождал давно позабытое… виноватый взор несчастного отца, и старую юрту у диких яблонь, у которых, ей всегда так казалось, не было никакого аромата, и скрытого за цепями памяти человека из тьмы, его хищный, плотоядный взгляд, его прогорклые речи и колючие пальцы, и торговцы с пустыми глазами, и цепи, и муки, и издевательства, и насмешки, и боль – и пауки… вечные ночи ее сердца, Ооюта, и вечные дни, от которых хотелось спрятаться в ночи… и прикосновение холодного льда, и ничего другого… Временами во тьме воспоминаний возникал еще какой-то силуэт, но Сююрин никак не могла его разобрать… И едва она замечала эту смутную фигуру во мраке прошедшей жизни, всегда во мраке, как раздавался свист плетей и что-то гадко хлюпало в ноги…

…и еще молния, яркий свет, прозрачное зеленое море с сияющими улыбками волн, и корабли, и теплые руки… и когда погас свет молнии, во мраке снова появился силуэт, который шел за ней следом, искал ее и не мог выйти из мрака не найдя ее, потому что она сама тонула во тьме… Она ускоряла шаг, думала сбежать от преследования и увести мрак за собой, но силуэт не отставал… Он следовал за ней всю жизнь, и в такой тьме не разглядеть было улыбку…

Ранхаджи взял Сююрин покрепче и потащил ее по надтреснутым ступеням наверх, к высоченной башне. А позади – из-за угла коридора – лезли черные гибкие лапы.

28

28

Ашаяти отползла от края обрыва на болотистую дорогу, кувыркнулась через спину, но только встала на ноги, как ее окружила стая птиц. В шуме крыльев Ашаяти услышала, что гул гаюдуна снова пропал. Она обернулась машинально, но в толпе дерущихся на улицах повозку было не разглядеть. Ашаяти припала к стене и выхватила один из своих золотых мечей, заболтала им как попало в воздухе, чтоб отогнать назойливых птиц, и умудрилась между делом сшибить нескольких в разлом.

Сардан же, сброшенный на дно повозки, никак не мог спихнуть навалившегося на него везира. Тот бешено дергал короткими руками, визжал и рычал, как мелкая псина, и пытался цапнуть музыканта кинжалом. Сардан отбивался коленями. Тонкое лезвие царапало борта повозки и полоснуло Сардана по лбу, к счастью – не глубоко. Музыкант старался перехватить руку с кинжалом, но везир извивался как помешанный, с такой животной злобой, что Сардан не мог за ним уследить. Он оттолкнул дикого карлика ладонями, но так неумело, что открыл грудь. Кинжал вонзился Сардану чуть ниже плеча.

Музыкант вскрикнул от боли. Везир дернул кинжал мокрыми от дождя руками, но пальцы соскользнули с рукояти. Сардан обхватил шею противника обеими руками, подтащил его физиономию к губам и сердито зашипел – «пшшш»…

Везир вспыхнул ярким синим пламенем – от пяток до макушки! Он завизжал, вскочил на ноги и кувыркнулся в толпу, сбитый с повозки оплеухой Яги. Сардан закряхтел, перевернулся и со стоном вытащил из плеча кинжал. К счастью, лезвие было тонким – почти как игла. Сардан развалился кое-как на дне телеги, пододвинул к себе гаюдун и, не найдя затерявшегося в драке плектра, стал бить по струнам окровавленными ногтями.

По Шадерану полез лютый диссонантный гул – уже не такой стройный, как прежде, не такой тягучий и плотный, а сыплющийся мелкими осколками, как разбитый витраж.

Брызгами перьев посыпались на землю налетевшие на Ашаяти птицы, одна камнем врезалась в стену позади и головой пробила дыру. И вновь засиял самоцветами дождь, завертелся путаными узорами.

Ашаяти поскакала по лужам, поскользнулась, упала и еле удержалась на коленях, вскочила и понеслась дальше, оббегая и перепрыгивая накиданный всюду мусор, развалины домов и лавок, разбитые куски позолоченных колонн и расколотые деревья. Чтобы перебраться через изогнутый разлом посреди улицы пришлось петлять дворами, перескакивать с крыши на крышу, и вскоре, плюхнувшись обратно в лужу на дороге, Ашаяти добралась до раскуроченных пауком ворот во дворец. Из узеньких окон двухэтажного флигеля за парком лезли пухлые струи цветастого дыма, откуда-то снизу стреляли искры. Неширокие разломы глубокими порезами пересекали аллеи и дорогу за воротами – и все они как будто брали свое начало из той дующейся пристройки. И пока Ашаяти решала куда бежать дальше, бабахнуло с особенной силой.

Земля смялась. Ашаяти упала, съехала спиной по грязи и уперлась ступней левой ноги в хилую ветку на самом краю бездонного обрыва. Вниз, в страшную черноту, обрушивались и пропадали там стекавшие с дороги потоки дождевой воды.

…и снова смотрели на нее самые добрые глаза на свете, давно позабытые и незабываемые, и по двору у дома расхаживал, дергая головой, желтый петух, и люди стонали на деревенском кладбище… она увидела хилую телегу, в которой ее везли собирать урожай, и Ашаяти боялась тогда, что телега развалится на бугристой тропе, и она загонит занозы себе в пальцы, и вечно недовольный отец, какой-то совсем незнакомый уже, почти забытый за столько лет, со счастливой улыбкой тер пальцем ее грязную щеку и хохотал вместе с братом, и небо у них над головами было черным, а может быть, не было никакого неба, а была бездонная пропасть, в которую стекали потоки дождевой воды… и снова могилы вечной ночи, и фырканье шварзяков, гнилые клыки, надменные улыбки людей с золотыми кольцами и угольными глазами… и жирные дети в высоком дворце, швырявшие в камердинера хурму, и она умирала от голода в одиночестве на морозной земле, и дождь падал в небо, а она умирала много раз и мечтала о единственной смерти вместе с теми счастливыми улыбками, добрыми глазами и веселым хохотом, но не могла вспомнить, кому они принадлежали, и она умирала каждый день в одиночестве и мраке, и глаза людей не сияли бриллиантами, как тогда, и кругом шатались тень, сгорбленные и голодные, похожие на нее, и она ненавидела их всех, потому что им, похожим на нее, было всё равно, если она умрет, и, как и она, они ждали, что им кто-то поможет не умереть… и среди едкого дыма он перевязывал ей палец, когда она, утомленная чернотой небес, в который раз готовилась к смерти – и как он был зол! – и сквозь темный дым проглянули лучи света, робкие, упрямые, сияющие теплом, а он был огорчен ее равнодушием, он был возмущен ее безразличием к собственной жизни, его сердце билось страстью за них обоих, потому что она сомневалась, что у нее вообще есть сердце…

Ашаяти встрепенулась и открыла глаза. Огромная костяная птица, разинув клыкастую пасть, падала на нее с черного неба. Девушка попыталась было откатиться и полоснуть чудище мечом, но соскользнула с удерживавшей ее у обрыва ветки. Ашаяти чудом удержалась на краю разлома, упершись коленом в выступающий камень, но не уследила за птицей. Хаыршах вонзился когтями в плечи Ашаяти. Птица захрипела, замахала крыльями, чтобы поднять свою жертву и сбросить ее в пропасть, но девушка вовремя извернулась и вцепилась одной рукой в покореженную ограду дворцового сада, свисавшую у разлома. Птица дернула ее за вторую руку, что-то хрустнуло. Ашаяти закричала от боли и выпустила меч. Рука безвольно повисла вдоль тела, вывернутая в плече. Хаыршах взбесился, стал дергать Ашаяти за плечи, а та стонала, держалась за ограду из последних сил и пробовала пинаться, но первым же ударом напоролась на костлявый шип на крыле. Птица раскрыла зубастый клюв. Ашаяти хотела засадить чудищу ногой по черепу, но не достала.

Гнилые клыки приблизились к лицу девушки. Ашаяти невольно зажмурилась, но успела увидеть мелькнувший мимо носа хвост с сердечком. Откуда он здесь?.. Остервенелая Шантари вынырнула из-за спины и сшибла когтями терзавшую Ашаяти птицу. Хаыршах взревел, отпрянул и помчался по широкой дуге над городом, унося с собой вцепившуюся ему в лапы демоницу. Шантари извивалась, свирепо рычала и фыркала и, пролетая над разбитыми крышами, целилась дотянуться когтями до дырявых крыльев.

Ашаяти свалилась в лужу у ограды и краем глаза увидела исчезающих за башнями Шантари и хаыршаха. Фигура демоницы стала неотчетливой и как будто струилась дымом.

Птица дрыгала когтистыми лапами, в надежде стряхнуть пассажирку, а потом, болтаясь маятником, пролетела над купольной крышей дворца, снизилась к развалинам торговой улицы. Однако удары о выступающие карнизы и павильоны на крышах только распаляли и без того озверевшую демоницу. Она царапала, колола и скребла кости на ногах и груди птицы, а ногами и вовсе умудрилась дотянуться до глаз. Разгневанный таким нахальством хаыршах изогнулся и вгрызся клювом в шею Шантари. Демоница вскрикнула и спрятала когти на ногах. Из шеи Шантари рывками заструилась густая темно-фиолетовая жидкость, потекла по плечам, животу, ногам и полилась вокруг города вместе с дождем.

Всё помутилось в глазах демоницы, и всё же она нашла в себе силы обвить ногами хвост громадной птицы и стала вновь, теперь с еще большим ожесточением, драть когтями костяные крылья. Хаыршах заорал и попробовал во второй раз достать надоедливую демоницу клювом, но лишь громко клацнул мимо ее головы. Тогда птица спустилась к самой земле и направилась к сражающимся у ворот.

Но слишком не вовремя.

Диссонантный звон разорвал пространство на части. Это взвизгнул надрывно гаюдун – лопнула нижняя, самая тонкая из струн. Шнырявших у ворот птиц раскидало ошметками по улицам. Воины попадали с ног – и мятежники, и гулямы. А пухлый сгусток зловонной жижи, бывший когда-то падишахом Сармарии, развалился пополам и засиял радугой. Спешившего навстречу битве хаыршаха и демоницу под ним понесло обратно с такой силой, что смятым комком они завертелись в воздухе, пролетели над парком, продырявили своими телами стену самой высокой башни дворца и завалились внутрь, на винтовую лестницу.

Шантари невольно обернулась и отпихнула придавивший руку к ступеньке камень. И увидела изумленного мужчину с длинной седой бородой. Тот, запыхавшийся и раскрасневшийся, взбирался по лестнице и тащил следом за руку перепуганную женщину, белую, как солнечный свет. Беглецы остановились от неожиданности. Женщина шарахнулась от покатившихся из пробоины камней и, задыхаясь, охнула.

Птица взмахнула крыльями и выбралась из-под камней. Тогда Шантари зарычала и ногами вышвырнула хаыршаха из башни, а потом, залитая собственной кровью, вскочила на ноги и, злобно оскалившись, прыгнула следом. Демоница вновь повисла на лапах парящей птицы, подтянулась к морде и вдруг плюнула чудищу в глаза.

Хаыршах заскрипел от боли и завертел головой. По исцарапанному черепу птицы побежали трещины, посыпались кости с крыльев, а на клюве слюной прожгло уродливую дыру. Птица задергалась и, потеряв равновесие, плюхнулась вместе с демоницей в лужу на краю широкого разлома. Шантари судорожно заизвивалась, чтобы выползти из-под придавившей ее шипастой туши, а хаыршах огрызнулся и с силой цапнул демоницу в живот. Шантари застонала было, но стон превратился в вопль. Демоница подобрала ноги и ударила ими изуродованный плевком череп хаыршаха. Птица кувыркнулась, прокатилась по луже и соскользнула в бездонную расщелину!..

Дождь захлюпал по луже, пепельно-фиолетовой от демонической крови. Шантари закряхтела, тяжело вздохнула и поморщилась от боли. Она лежала в грязи раскинув руки и дышала рывками. На лицо капал снова бесцветный дождь, и темные тучи двигались как будто совсем над головой. Стало тихо. Не различить было ни гула надоедливого гаюдуна, ни шума битвы. Не очень-то красиво умирать в вонючей луже, подумала Шантари, садясь. Умирать тоже нужно изящно, а раз не получается – придется жить дальше…

Гул и вправду пропал. Сбитый с ритма порванной струной музыкант сидел над инструментом и не знал теперь с какой стороны к нему подступиться. Он и так наделал сегодня ошибок, а просчет еще более серьезный мог привести к непоправимому. Да и что тут поделаешь? С каждым мгновением звук мокрого гаюдуна всё меньше подчинялся играющему, становился всё более своевольным и непредсказуемым.

И пока Сардан размышлял, гулямы падишаха перешли в контратаку. Повстанцев на улицах оттесняли к воротам, а скрытые руинами стражники обходили врага переулками и пробивались наперерез – гулямы намеревались рассечь мятежную армию надвое, окружить ушедших вперед. Растерявшиеся лошади попятились, и повозка с музыкантом стала боком. Яги, сидевшего на козлах, сбили в дерущуюся толпу стрелой, а вонючее чудище падишаха склеилось обратно из двух половин, вновь встало на дыбы и обрушилось на сражающихся, разметав всех подряд.

Спасаясь от бесчисленных отростков, Цзинфей споткнулся о развалины, и, лежа на камнях, прицелился, потом сунул в дуло самострела колокольчик. Тот вырвался обратно, зарылся в булькающую тушу чудища и зазвенел – и звон был похож на взрыв!..

Изнутри падишаха брызнула чернильная жижа, да так далеко, что заляпала уцелевшие дома через несколько улиц от взрыва. В и без того бесформенном чудище выстрелом выдрало огромную дырищу, которая, впрочем, стала быстро зарастать темной массой. Не теряя времени, Цзинфей вскочил на ноги, швырнул еще один колокольчик в самострел – и мимо! Чудище, жирное и неповоротливое, умудрилось увернуться и к тому же поднялось во весь рост, повернуло к долговязому пирату все свои отростки. Тот дрожащими руками сунул в дуло третий колокольчик, но со страху даже не навел оружие на цель! Снаряд улетел вообще непонятно куда…

Клейкие щупальца нависли над Цзинфеем. Он неуклюже прыгнул, но поскользнулся на залитых дождем камнях и упал на бок. Над головой потекли темные вонючие слюни. Чудище накрыло Цзинфея угрюмой тенью, и бедняга уже было заверещал голосистым петухом, как вдруг перед ним вырос корабль…

Исцарапанный, облипший ракушками фрегат с покосившимися мачтами проехал килем поперек улицы и форштевнем распорол липкого падишаха на несколько кусков. Потрясенный Цзинфей замычал, в открытый рот заструилась дождевая вода. Куски черной массы загремели по городу, посыпались в разломы. А вывалившийся из реки неподалеку корабль застрял, уткнувшись носом в руины, и медленно накренился. Сломанные мачты склонились к городским крышам.

Далеко наверху, на палубе, держась кое-как за планшир, показалась фигура Менхай.

29

29

Потеряв демоницу из вида, Ашаяти встала на ноги и поковыляла большими лужами в обход расщелины, куда ее хотел свалить хаыршах, перебралась по склоненной крыше сарая, потом по дереву и вышла на узкую парковую дорожку. Здесь она растоптала большую клумбу, цветущую еще вчера, а сегодня темную, цвета мокрой земли. Ашаяти на мгновение задержалась у окошка в подвал пыхтящего флигеля, прошептала что-то неодобрительное и пошла к лестнице.

Комната с алтарем тонула в дыму, так что спускавшаяся Ашаяти едва видела ступеньки. Она намотала на лицо оторванный рукав, смоченный дождем, и пошла вниз, устало скользя по стене плечом. Искалеченная рука стреляла иглами в голову.

Сонно шевелились клубы горячего пара.

Ашаяти мимоходом глянула на стену и отшатнулась – там, где она елозила плечом, отпечатался темный силуэт человека. Пол был исполосован трещинами, а по углам порхали какие-то разноцветные точки, похожие на светлячков. Они отлетали от пара, рассеивались по комнате и собирались небольшими стаями. Под разбитым столом Ашаяти заметила какую-то массу, похожую на человеческое тело – в дыму толком не разглядишь. Девушка напряглась и машинально пошарила здоровой рукой у пояса, но вспомнила, что один ее золотой меч утонул в луже, а второй подевался неизвестно куда.

Внезапно она увидела в дыму силуэт. Ашаяти быстро нашла в кармане короткий кинжал – лезвием меньше ладони – и пригнулась. Странный мужчина стоял у стены с закрытыми глазами, не шевелился и не дышал. Ашаяти насторожилась. За последнее время она привыкла к тому, что человеку не обязательно дышать, чтобы махать мечом. Не обязательно даже иметь голову на плечах, но этот, похоже, все-таки был мертв, хоть и стоял на ногах.

Ашаяти быстро обернулась и прошла по узкой дорожке у колодца к алтарю с тангыыром, но вспомнила, что к посоху нельзя прикасаться голыми руками. Она осмотрелась, схватила брошенную на стул шелковую накидку, обмотала ее вокруг ладони здоровой руки и таким образом попыталась выдрать посох из отверстия. От первого же рывка у нее потемнело в глазах. Покалеченная рука разболелась так, будто вот-вот отвалится. Ашаяти содрогнулась от резкой боли по всему телу. Не очень-то помогала шелковая тряпка. Стиснув зубы, Ашаяти дернула посох раз, другой, третий – но тот и не думал шевелиться. Если бы только можно было взять и разломать его на части…

Мир темнел.

В горящем колодце загрохотало, на мгновение черно-серый дым расцвел, как весенний сад. Светляки растеклись по углам, засияли полосы на полу, а через трещину в потолке посыпались столовые приборы из кладовки наверху. Ашаяти застонала и упала на колени. В блуждающих по комнате клубах ядовитого дыма ей мерещились колонны голодных крестьян со склоненными головами, измученные дети в чаде мануфактур, запертые в подвалах рабы, мечтавшие о красоте бесконечного неба, и женщины в слезах, не знавшие улыбок, беспомощные мужчины на коленях перед хозяином – и безлюдные цветочные поля. Зачем она здесь? Чего ради вся ее боль? Чего ради страдания? Стоит ли этот мир ее слез? Ашаяти увидела уставшего музыканта. Тот прекратил играть, отложил инструмент, и больной ребенок открыл глаза впервые за несколько месяцев, она увидела сияющие счастьем лица родителей и несдержанный праздник по всей деревне. И Сардан, сидящий в уголке на камне, смущенный и одинокий. И цветущий холодом мир вокруг него…

Ашаяти раздраженно дернулась, вышвырнула видения из головы и спешно оглянулась, схватила с пола обломок копья и попробовала выбить посох древком – раз, другой. Посох не поддался, а копье выскользнуло из ослабевших пальцев Ашаяти и свалилось в кипящее золото колодца.

Никаких сил не осталось. Пустота в голове и бесконечные образы. Слезы. Страдания. Земля качалась под ногами, как поднос, поставленный на яблоко, а боль поползла ядом по телу. Мир рассыпался на части. Может – и поделом ему… Воздух кололся, превращался в песок. Ашаяти казалось, что она растворяется в этом воздухе. Она хотела приподнять руки, но смогла пошевелить лишь одной. Ладонь, которой она дергала посох, почернела и покрылась волдырями.

Всё стало серо-черным. Где-то в этой тьме она еще замечала улыбки родителей, обнимавших исцеленного музыкантом ребенка. Как сияли их глаза! Куда ярче, чем ей теперь вспоминалось! Но сияние это блекло – вот-вот исчезнет совсем. И не останется в мире света. Не останется улыбок и желаний. Будет лишь цветочное поле – и красота ни для кого…

Что уж теперь…

Ашаяти качнула головой, подошла к посоху и схватила его голой ладонью.

30

30

Когда Шантари выпрыгнула из башни за птицей, Ранхаджи потащил ошеломленную Сююрин дальше. От долгого подъема по узкой винтовой лестнице заплетались уставшие ноги, рана от стрелы болью сводила с ума, но Ранхаджи боялся остановиться. Позади слышался топот, скрип, писк, треск – и с каждым мгновением этот жуткий шум становился громче. Сююрин поскользнулась, упала без сил на колено и, задыхаясь, замахала руками. Ранхаджи подхватил было ее за плечи, но Сююрин отстранилась и поползла по ступенькам на четвереньках, поднялась потихоньку и поплелась дальше еле-еле. В окна внутрь брызгал дождь и падали тусклые лучи света. Ранхаджи пошел следом за Сююрин. Шаги преследующего чудища гремели и чавкали где-то совсем близко.

Ранхаджи заколебался, щелкнул пальцами и вынул меч.

– Беги! – скомандовал он и подтолкнул Сююрин в спину. – Скорее, ласточка!

От тычка женщина споткнулась опять, но всё же пошла быстрее, вдохновленная волнением Ранхаджи. Не сразу она обернулась и поняла, что он за ней больше не идет. Ранхаджи с мечом остался внизу, ждал чудище, надеялся задержать его хоть сколько-нибудь. Он не хотел признаваться, но подъем давался ему еще тяжелее, чем Сююрин.

– Беги! – снова раздался голос Ранхаджи, а следом за ним другой, такой знакомый и неузнаваемый одновременно:

– Сююрин!

От этого страшного вопля по телу Сююрин пробежали мурашки. Вне себя от ужаса она побежала дальше вверх по лестнице, не разбирая ступенек, не обращая внимания на серый свет в окнах.

– Сююрин!.. – крик тянулся к ней кровавыми когтями прошлых надежд.

Ранхаджи нервно сжал рукоять меча и невольно поднялся на несколько ступеней. На стене появилась тень. По лестнице поднималось отравляющее зловоние и тьма, и мир тонул в этой тьме, растворялся в ней. Ранхаджи пошатнулся, и тогда на лестнице появился Джэйгэ. Теперь он, черный демон из Нижнего Мира, очертаниями снова был похож на человека, но лишь очертаниями. Облепленный надувшимися гнойниками, растекающийся по ступенькам кислотной жижей, он скорее походил на отражение человека во взволнованных водах бурной реки Царства Смерти.

Ранхаджи вскинул меч, когда что-то вонзилось ему в сердце. И Джэйгэ тотчас промчался мимо. Ранхаджи свалился на ступеньку, вздохнул в последний раз. Мир вокруг темнел, опускалась вуаль вечной ночи – не только для него, Ранхаджи, а для всего живого.

Какая романтическая смерть, подумал с легкой усмешкой старый мятежник.

Сююрин же, поскальзываясь и сбивая колени, взбиралась всё выше и выше.

Ступени затрещали и как будто пошевелились. Где-то снизу после глухого удара заревела земля. На мгновение всё рассыпалось в глазах Сююрин, и она рухнула на лестницу, ударилась о ступеньки локтями, но не ощутила боли. Мела серая ооютская метель. Мертвые, бесцветные снега – куда ни глянь! Мертвые, равнодушные люди. Жизнь, непохожая на жизнь. Такая унылая и далекая от девичьих грез, от надежд и мечтаний, которыми она жила в своем саду диких яблонь. Такая холодная жизнь… Как будто вокруг одни волки, сверкающие злыми глазами. И она сама – тоже волчица. Но где-то там, в этих серых снегах, блещет порой свет. Мелькает человеческий силуэт. Она вспомнила его, Джэйгэ, который прятался с боязливым восхищением за старой оградой сада, который робко топтался под окнами Хин Сык или, красный от смущения, протягивал, прежде чем раскланяться, свои безыскусные и грубоватые письма. В его сердце было больше огня, чем во всех очагах темного улуса Хин Сык, в сердце единственного на свете существа, любившего ее кроткой и одновременно с тем властной, хищнической любовью. А что же она?

От удара башня заскрежетала и наклонилась. Сююрин открыла глаза и на четвереньках поползла вверх по ступеням. Стена рядом с лестницей искривилась, и камни вокруг окна вдруг осыпались, образовав корявую дыру.

Снаружи клокотали тучи, носилась от облака к облаку странная черная молния. А далеко-далеко внизу, на залитой дождем дороге, сидела в грязи недавно влетавшая в башню демоница. У самых ее ног была такая бездонная пропасть, как будто великие хаасаны Верхнего Мира полоснули землю своим исполинским мечом.

Шантари бодро взмахнула руками, но тотчас ойкнула, усмехнулась сама себе и с трудом приподнялась на колени, а потом, манерно повздыхав, встала на ноги. Она развернулась, пошла было от разлома и не увидела того, что наблюдала с башни Сююрин.

Из расщелины позади демоницы поднялось огромное шипастое крыло, за ним второе, а потом и вытянутый, весь продырявленный череп с изогнутым клювом. Хаыршах теперь походил на разодранного слона и в высоту достигал метров десяти, а то и больше. По шипам медленно стекала темная вязкая масса, похожая на сопли. Эта пахучая ко всему прочему гадость облепила хаыршаху крылья, и те медленно преображались в большие изогнутые лапы, совсем как у богомола. Сопли растекались, булькали и жили своей жизнью.

Птица выбралась на край обрыва, и демоница уловила среди грохота бури шум позади, резко обернулась. Чудище встало на короткие задние лапы, из разодранных глаз сочился дым. Шантари щелкнула языком, пошатнулась и в изнеможении упала на колени. Она обреченно опустила голову, капли дождя кололи ее отражение в луже. Птица взмахнула когтями и выгнулась для удара.

Но мягкая, мокрая земля под ее ногами не выдержала веса. Превратившаяся в клейкое болото дорога Шадерана зачавкала и стала расползаться на части. Большой кусок отвалился от края расщелины и, увлекая за собой чудище, сорвался в бездонную черноту.

От разлома побежали трещины, и демоница спешно поползла прочь, чтобы не отправиться следом за птицей.

Сююрин поднялась на ноги и заковыляла дальше по лестнице. Но прошла всего несколько шагов, как ступени закончились. Сююрин выбралась на площадку на вершине башни. Крыши давно не было – ее сорвало одним из первых ударов посоха, а сама площадка склонилась вместе с лестницей так, что на ней, скользкой от дождя и разбитой подземными ударами, едва можно было удержаться на ногах. А далеко внизу темнела изуродованная ранами земля.

31

31

Ашаяти почти ничего не видела в искрах и клубах дыма, и жарко было так, будто ее варили в котле. Обхватив тангыыр одной рукой, она придавила его поудобнее локтем второй, покалеченной, и, плохо осознавая свои действия, свинтила верхушку с лезвиями, а потом, стиснув от боли зубы, запустила внутрь посоха пятерню и стала вышвыривать оттуда маленькие темные шарики. Они падали в кипящее под ногами золото, хлопали там, трещали и взрывались синевато-изумрудным пламенем. Ашаяти этого, впрочем, не видела и не слышала. Звуки мира оставили ее. Ничего не осталось, кроме черных пятен на сером фоне.

…и в этой серости виднелись какие-то силуэты и слышалось ее собственное имя… бесчисленные тени ее жизни окружали ее и ждали, как будто ничего другого не умели они, кроме как ждать… и кто-то потянулся ухватить ее за запястье… она обернулась, и в темноте пропало лицо… кто это был? Сардан?.. или нет… черт его знает, с такой непонятной рожей…

Ашаяти застонала от рвущей на части боли, и ей, не видящей собственных рук, казалось, что отламываются пальцы, что ее внутренности лезут наружу сквозь отрывающуюся частями кожу. Она вышвыривала в огонь лопающиеся там шарики, прятала лицо от едкого дыма и не могла понять, что за пятна шевелятся перед глазами.

Как же невыносимо больно! Разве возможна такая боль?.. Как будто тело распадается гниющими ломтями…

Что я вытворяю? – сердито думала Ашаяти. – Какие демоны мной овладели? Что за безумие?! Зачем я отдаю свою жизнь ради этого омерзительного мира? Я ведь ненавижу его! Ненавижу всё что в нем есть, всё до единого! Каждую песчинку его земли, каждую каплю человеческой крови, каждую мысль человеческого разума! Ненавижу свою жалкую жизнь и саму себя ненавижу! Ненавижу всех – и все ненавидят меня! Почему же я терплю все эти муки, почему же я умираю ради всех эти ненавистных людей, которые только и могут, что смотреть с животной жалостью и ждать, когда кто-нибудь им поможет?! Ради людей, что, не дождавшись помощи, примиряются со своей никчемной участью! Как прекрасен был бы мир без падишахов и хозяев, без купцов и головорезов, без палачей и жертв, без жадных, подлых, злых, самолюбивых, которые рыщут повсюду в поисках обогащения, в поисках ублажения своей рыхлой плоти, которым ничего не надо, кроме самих себя! Как прекрасен был бы мир без слюнявых богачей, которые пожирают под видом хурмы и фиников человеческое мясо, и без бедняков, которые копаются в грязи и боятся поднять глаза к небу, боятся найти там свое достоинство, боятся вернуть отобранную у них человечность, боятся всего на свете! Как хорошо было бы выйти однажды на городскую улицу – и наслаждаться безлюдной тишиной. И голубым небом с облаками. И чтоб все люди, с их бесконечной алчностью и эгоизмом, провалились под землю, где им бы самое место… А впрочем – ведь и я жертвую тем, что ненавижу! Таким же человеком – собой. Без меня на этой улице станет еще лучше…

...сквозь кровавый туман Ашаяти видела жирного сына какого-то веренгордского дворянина и его надменную мать, с маниакальными улыбками наблюдавшими за тем, как избивает остервенелая от кровожадности стража десятилетнюю девочку, посмевшую протянуть ладонь к надкушенному яблоку в руках этого толстого карлика… а поздно ночью она спрыгнула в темный сад этих же самых дворян, неудачно подвернула при падении ногу, а потом камнем разбила высоченное окно в три человеческих роста… и ветер развевал ее волосы, когда она бежала, довольная собой, по крышам Веренгорда… а через несколько дней окно было снова целым и невредимым, и радость превратилась в презрение к себе…

Разве такой мир заслуживает спасения? Кто поблагодарит ее за жертву? Неужели ее жизнь, пусть и такая безрадостная, стоит так ничтожно мало, чтобы отдавать ее ради этих людоедов?

…и измученный голодом шварзяцкий ребенок, которого вез непонятно куда в телеге его отец… зачем?.. на какие муки?.. она часто видела в Веренгорде, как крестьяне продавали знати детей…

Зачем спасать этот мир, это прибежище негодяев, приют страданий? Ведь никто не станет лелеять нарывающий гнойник.

Есть ли в мире хоть один человек, спасенная жизнь которого станет наградой за всю эту нестерпимую боль? Есть ли хоть кто-то, кто смотрит с надеждой на окружающее его безнадежье. Кто-то, готовый пересечь половину мира ради любви к другому и пожертвовать всем, даже своей любовью…

…где-то на высоком мысе танцевал победные танцы носатый ученый, приговоренный к смерти, и, вероятно, приговоренный не один раз, и сражающийся в одиночку против целого мира…

…где-то брела среди цветочных полей сиреневая демоница, разорвавшая сковывавшие руки цепи ради того, чтобы сжать в объятиях целый мир, и готовая ради этих объятий бросится в бой против всего своего народа… и несмотря на отчаяние и одиночество, ее темный хвост весело раскачивался среди разноцветных лепестков…

…а еще во мраке Ашаяти увидела Сардана. Он прижимал ее голову к своей груди и заливался отчаянными слезами.

Это еще что такое?! Вот тут вы заврались, призраки прошлого! Такого уж точно не было!

Да и не будет уже…

Ашаяти горько улыбнулась, кое-как обхватила посох обеими руками и стала вертеть его, дергать яростно туда-сюда, пока тот не вырвался наконец из алтаря. Что там говорила шаманка? Посох нужно сжечь, а пепел похоронить на глубине? Ну что же… Ашаяти зашаталась, подняла тангыыр над головой и швырнула его в кипящее золото!

Из колодца изверглась цветная ядовитая туча, и всё вокруг – пол, потолок, стены, мертвые люди и столы с колбами – всё вспыхнуло белым пламенем!

Но Ашаяти уже ничего это не видела.

Всё исчезло.

Ее мир погиб.

32

32

Чудище взбиралось по разбитым лестницам склоненной башни, липло к стенам и мазало ступеньки слизью. Мир вокруг него терял цвета и падал во мрак, а чудище всё рвалось наверх, ослепленное, обезумевшее. В чем-то оно еще походило на человека, как похожи на него гроза или цунами.

И в застилающем мир сумраке не осталось ни ступенек, ни стен. Лишь картины чьего-то далеко прошлого…

…пустынные степи седого Ооюта и высохшие полевые цветы…

…вечная дорога сквозь сугробы, фырканье каарзымов позади…

…и шум ветра, то тихий и мелодичный, то злой и рычащий…

…и что-то еще, какой-то далекий аромат, шелестящая зелень…

…и какая-то фигура, и дикие темные травы, развевающиеся, как волосы…

…холодное небо над головой, и пустые степи Ооюта…

…и горький взгляд чьих-то сладостных глаз, в которые складываются тучи над горными пиками…

…тысяча лет одиночества и миллион лет скитаний…

Неужели в этом мире нет богов? Нет солнца? Нет лунного света? И даже капель росы в пустыне смерти?..

Лишь где-то слышится плач, такой знакомый и страшный…

И жалобный стон.

И крики о помощи.

И имя.

– Сююрин! – заорал Джэйгэ. – Сююрин!..

Он поклонялся ей как безгрешному и непорочному идолу – и не смел прикоснуться. Ни разу в той странной, человеческой жизни. Как это – прикоснуться к ней? Каковы ее щеки? Нежные? Теплые, или прохладные, как вода в лесном ключе?

Он взбежал по ступенькам и выскочил на наклоненную площадку на вершине башни. Горящий злым черным пламенем ураган, истекающий кровью от ран своей жизни.

Она дрожала на самом краю. Еле удерживалась руками за надломленную колонну, когда-то подпиравшую крышу. Пробивавшиеся сквозь бушующие тучи лучи солнца падали на ее лицо, на руки, на грудь, и они сияли во мраке так, как не способно сиять никакое золото и никакие бриллианты. И ни один луч не касался Джэйгэ. Ни один отсвет.

– Сююрин, – совсем тихо произнес Джэйгэ.

Она обернулась и дрогнула в ужасе.

И Джэйгэ рассыпался облаком праха…

Лишь черные слезы его капнули на пол, потекли к ней, пугая солнечные лучи, и остановились на полпути, как его руки, никогда не прикасавшиеся, никогда не обнимавшие ее.

– Джэйгэ, – прошептала Сююрин, и соскользнули цеплявшиеся за колонну пальцы. – Джэйгэ…

33

33

Дворцовая башня медленно падала на город. На вершине ее Сардан увидел исчезнувшую вдруг черную тень, а потом, когда башня, уже выгнутая и разорванная напополам, полетела с грохотом к садам и прудам падишаха, откуда-то сверху взмыл в небеса белоснежный журавль, взмахнул крыльями и, не глядя на жалкую землю, исчез в лучах света среди темных туч.

Под землей прокатился рокот и пропал, а мгновение спустя в окровавленной тишине стал нарастать гул, и бахнуло с такой силой, что последние уцелевшие дома Шадерана подпрыгнули и рассыпались грудой камней. Теснившие войско повстанцев гулямы падишаха внезапно брызнули червями и потекли бесформенными комками бугристой слизи – все до единого, как по команде. Птицы загрохотали градом о камни мостовой, о руины домов. А изумленные и усталые мятежники стояли с поднятыми мечами и завороженно смотрели на то, как падают к ногам вязкой массой враги, и как разваливающаяся в полете башня обрушивается на город, как взрывается она грязью и дождевой водой. И дальше, пробив землю, проваливается в гигантскую дыру, от которой во все стороны лезут разломы, дыру такую огромную, что в нее с чудовищным шумом склоняется и начинает сыпаться весь город! Расщелина стремительно расширялась и засасывала погибший Шадеран.

Цзинфей схватил на руки взвизгнувшую Менхай и помчался по разбитой улице обратно к воротам, а следом за ним прыгали из расколовшегося фрегата пираты. Быстрее всех скакал на четырех ногах растрепанный боцман Бамбалю, следом за ним едва поспевала Калым, пока ее не зашвырнул себе на плечо Бугор, с проклятиями прыгал по камням освобожденный Шантари в Хараншане старик.

– Бегите, господин музыкант! – заорал Цзинфей растерявшемуся Сардану. – Весь город под землю валится!

Сардан задергался над гаюдуном, краем глаза взглянул на бежавшее мятежное войско, а потом снова на облако пыли и грязи, скрывшее золотой дворец падишаха.

– Но там же Ашаяти! – произнес он в смятении. – Шантари!

Ошеломленный Сардан не заметил, что скелеты развернули повозку и, грубо разбрасывая отступающих мятежников, потащили ее через ворота к холмам. Город ревел и громыхал за их спинами, целыми улицами валился в бездонную пропасть, и когда повозка, сойдя с пригородной мостовой, поползла полями засохших цветов, стены и ворота позади заскрежетали, покосились и пропали в разломе.

И там, где мгновение назад возвышался измученный, но живописный Шадеран, осталась гудящая бездна, накрытая шапкой пыли.

Сардан обернулся и уставился в пустоту. Его трясло и сил оставалось лишь отбиваться от страшных мыслей.

Под землей гневно рокотало, вихри песка и пепла швыряли на край обрыва обломки досок, кровли, куски тряпок и какие-то свитки.

Музыкант схватился за голову и открыл было рот, но, потрясенный случившимся, не смог сказать ни слова. Он протянул дрожащие руки к бортам повозки и, позабыв про искалеченную ногу, вывалился на землю, в мокрый песок, в завядшие цветы.

Повстанцы собирались на вершине холма, падали там без сил. Лишь Раминши, раненный в голову, уверенно стоял на ногах и грозно смотрел на поглотившую город бездну. Его помощник, старый Мехсид, сидел где-то рядом и вытирал грязное лицо грязными руками.

Пираты смешались с мятежниками, и только шерстяной боцман, утомившийся от быстрого бега, свернулся под листьями декоративного деревца у подножия холма и спал.

– Сююрин была там? – тихо спросила Менхай, лежавшая на руках Цзинфея.

Тот кивнул.

Сардан сел на земле. Руки безвольно упали вдоль тела. Где-то внизу еще гудело, и дрожала земля, а музыкант не слышал ни звука. Лишь одна мысль вертелась в его голове – как далеко до преисподней?..

Позади ржали кони, шелестел ветер среди мертвого поля, шумели шаги и раздавались первые возгласы счастья переживших сражение людей, а в небесах лучи солнца прорывались сквозь штормящие тучи и туман, и по сухому цветку лез живой жук, а рядом с ним падали последние капли дождя. Но Сардан ничего этого не слышал и не видел. Он задыхался.

А потом в клубах пыли появилась фигура…

Сардан поднял голову и дернулся лихорадочно, привстал, но тотчас упал на больную ногу.

Туман неспешно рассеивался, и вскоре из облаков мечущегося пепла вышла Шантари. Залитая кровью с головы до ног, она, едва стоявшая на ногах, держала в руках безжизненное тело Ашаяти.

Всё притихло. И лишь совсем далеко печально шипели сыплющиеся в бездну людские надежды.

По вывернутой руке Ашаяти струилась фиолетовая кровь демоницы.

Ни слова не было слышно.

Ни звука.

С трудом волоча ноги, Шантари подошла к сидевшему у повозки Сардану и с горечью посмотрела ему в глаза. По лицу музыканта потекли темные от грязи слезы. Он не моргая смотрел на окровавленную руку Ашаяти, на бурые пятна с гнойниками на ее потемневших лице и шее – и не мог найти в себе сил шевельнуться.

Прикусив губу, Шантари присела на одно колено и положила тело Ашаяти на серые цветы. Сардан подполз к ней медленно, рывками. Он не мог оторвать взгляда от лица Ашаяти. Оно было покрыто черной коркой, похожей на пепел, но корка эта шевелилась и булькала. Сардан невольно протянул руку, но остановился, сжал пальцы в кулак.

Ашаяти не дышала.

Слезы Сардана сыпались на темный песок, на сухую, колючую траву.

Шантари отступила и тяжело села рядом, закрыла лицо руками, а из пальцев ее торчали веером длинные когти.

Сардан не обращал внимания на треплющий его волосы ветер, на собравшиеся вокруг тени. Он лишь таращился на спутанные и заляпанные черной слизью волосы Ашаяти и ждал непонятно чего. Слизь стекала и потихоньку расползалась по песку, впитывалась в землю, как вода. Сардан с усилием вытер слезы. Затем приподнялся и внимательно посмотрел на почерневшую вокруг Ашаяти землю.

Внезапно он встал и, тяжело хромая на больной ноге, пошел к перевернувшейся неподалеку карете, на которой они все вместе ехали в Шадеран. Цзинфей и Шантари с жалостью и недоумением провожали его взглядами.

Сардан отыскал брошенный в кустах ящик с инструментами и вытащил оттуда синдэ – изогнутую палку с тремя струнами, и смычок для нее. Затем он извлек шкатулку с мазями и долго раздумывал что выбрать, наконец смазал смычок голубоватой массой, которую нашел в Хараншане и которую редко использовали в артели, и легонько протер смазанное тряпкой, чтобы убрать комки, а после этого к трости прицепил два колокольчика. Еще один – широкий и с толстыми стенками, издававший низкий, протяжный гул, он привесил к самому синдэ. И только после этого, скривившись от боли, вернулся обратно к телеге и сел рядом с головой Ашаяти.

– Не надо, – прошептала Шантари. – Не мучь, она больше не дышит.

Музыкант не услышал слов демоницы. Он поставил синдэ на колено и заиграл.

Шелест едва уловимых нот заструился над миром, как медленная река в горах. Эта шуршащая музыка с неясной гармонией растекалась по воздуху шелковыми складками, шумом далеких волн, переливами ветра в облаках, сиянием звезд и тихой дождливой осенью. Как робкое прикосновение и последний взгляд, как мчащиеся над морем птицы, расправившие крылья и накрытые бесконечной синевой неба, – такой была эта музыка. Песня лесов и глубин, песня любви и страданий, рождающейся и умирающей жизни, без начала и конца, без намерений и разочарований, без стремлений и поражений. И в этой музыке пропали совсем и назойливый гул печальной земли, и стон ветра, и дыхание человеческое нельзя было различить. Ничего не осталось в мире, кроме этой мелодии приходящей весны и бесконечности, кроме этой гармонии леса и пения давно погибших птиц.

Закончился дождь.

И посветлели чернильные тучи, а потом рассеялись, словно и не было их никогда.

Звенели из прошлой жизни колокольчики на смычке и вторил им тот большой, привешенный к синдэ.

Прохладный ветер нежно обнимал сухие цветы.

А темная слизь стекала с лица и рук Ашаяти и просачивалась под землю, как будто пряталась где-то в песке, напуганная музыкой. Ветер небрежно касался слипшихся волос девушки и, легкомысленный, мчал себе дальше. И вскоре вся слизь стекла с ее лица, и оно, покрытое волдырями и ссадинами, стало мертвенно-бледным.

Сардан замер. И музыка прекратилась.

В тишине смотрела Шантари на неподвижную Ашаяти и когтями дырявила землю.

А где-то наверху вдруг крикнул белый журавль. Большая красивая птица покружила над молчаливой толпой, вскрикнула снова и поднялась к облакам. Залитая слезами Калым неловко улыбнулась.

– Улетела, – сказала Менхай.

Цзинфей не ответил, но сильнее прижал сестру к груди.

Сардан опустил синдэ на землю и боязливо скосился на белое лицо Ашаяти, на ее опухшую щеку, на ее жесткие, спутавшиеся волосы, на покалеченное плечо, выступавшее сквозь разорванную одежду, и на заляпанные демонической кровью руки…

Засияло ослепительной голубизной небо. Опали на землю золотые лучи солнца. А в пожухлой траве показались лазурные цветы.

И Ашаяти тяжело вздохнула.