Песня любви Хрустального Паука. Часть I. Книги Севера

Часть первая. 1

Часть первая

ДИКИЕ ЯБЛОНИ

1

Ашаяти заглянула в колодец, принюхалась и уныло вздохнула. Непонятно, искала она там что-то или просто не могла придумать себе занятия. В любом случае, ничего интересного в колодце она не нашла – изнутри на мир смотрела такая тьма, что не различить было ни отражения изумрудных глаз самой Ашаяти, ни ила, ни воды, ни возможных скелетов на дне, ни самого дна. Так темно бывает ночью, или, например, если колодец километров десять глубиной. Сейчас был день, в холодном небе сияло солнце. Колодец, вовсе не глубокий, манил удушливой чернотой. Жужжали комары.

Ашаяти снова вздохнула и, не найдя в этой неестественной темноте ничего для себя интересного, выпрямилась, зевнула и лениво потянулась – вперед, назад, вперед, назад, влево, вправо, – чтобы немного размяться. Подняла руки и изящно выгнулась колесом, достала ладонями до земли, встала на мостик и уронила подол простенькой дохи на землю. Перепуганные ооюты вокруг нее расступились в недоумении, вообразив, похоже, что таким образом она молится каким-то своим богам. Каким богам – они не знали, потому что Ашаяти, несмотря на свой рост, – не высокий, но и не низкий, – не слишком походила на ооютку. У нее были волосы до плеч, большие глаза, редкие в этих землях, и, что совсем уж небывало, – смуглая кожа, казавшаяся снежно-белым ооютам сумрачно темной. В ее грубоватых, деловито простецких движениях проскальзывала затаенная в смущении хрупкость и грация. Как будто пленительная танцовщица маскировалась под лесоруба в дешевой шубе из старого каарзыма, пестрых штанах и каких-то южных суконных сапогах. И хоть танцовщицей Ашаяти не была, в глазах ее, светившихся ярким зеленым пламенем, скакали бешеными искрами разряды едва сдерживаемых порывов метать молнии и вырывать деревья с корнем.

Когда она выпрямилась, на поясе легко звякнули два коротких меча. Золотые рукояти их с чеканными узорами и темными рубинами невольно притягивали взгляды, когда на мгновения показывались из-под дохи. Гарды обвивали серебряные двухголовые змеи, тоже с драгоценностями. Еще один камень – идеально круглый – был вставлен в навершие, и даже на лезвии были какие-то узоры с непонятными старинными символами.

– Тойон говорит, что слов у него нет, – кое-как переводил речь старейшины шаман по имени Устыыр.

Шаман, как и подобает людям его профессии, выглядел вполне эффектно: к его темной соболиной дохе крепилось сразу два бубна – один побольше, с рукояткой на обечайке и с двойной мембраной, с россыпью привязанных за мембраной бубенчиков, и второй поменьше, размером всего с ладонь, одномембранный. Богатые серебряные и медные привески болтались и на самой шубе, звенели порой на ветру, как коровьи колокольчики. На лбу Устыыра, прикрытом сейчас шапкой из черной лисицы, были три черные точки – символ того, что шаман видит все три мира одновременно. На шее у него болтались два амулета из птичьих черепов, и что-то еще блестело в его аккуратной бороде, но помещено это что-то было туда намеренно или запуталось случайно – не поймешь.

Устыыр тяжело дышал и недовольно кривился, окруженный толпой деревенских, высыпавших из домов посмотреть на шамана и его представление. Люди шептались и бросали на Устыыра тревожные взгляды, а где-то за дворами возмущались и ревели животные.

– Он вам как будто целую поэму рассказал, – сказал уставший музыкант.

Ему страшно надоело общаться с людьми через переводчика. Ооютского он не знал, а шаман с трудом понимал логику матараджанского языка.

Музыканта звали Сардан, и этот человек благоприятного впечатления производить не умел совершенно – среднего роста, немного смуглый (по меркам ооютов – черный, как последний демон), он весь был какой-то помятый, покусанный, волосы панически торчали в разные стороны. Один его глаз был почти белым, казался слепым и пугал людей в первую очередь тем, что, несмотря на свой вид, – глаз этот не был ни слепым, ни зрячим. Он видел, но вовсе не то, что положено видеть человеческим глазам. В довершение ко всему одна из ладоней музыканта была покрыта корявыми шрамами, и пальцы этой руки двигались скованно и медленно.

Ящик с музыкальными инструментами, который Сардан обычно таскал на спине, сейчас одиноко стоял возле поленницы у забора.

Ашаяти снова потянулась, зевнула сладострастно и еще раз глянула в колодец – с тем же самым результатом.

– Ничего не видно, – сообщила она.

– Аши, уйди от колодца, – сказал Сардан и небрежно махнул ей рукой. – Не суйся к нему, иди погуляй где-нибудь.

Ашаяти оглянулась, хотела что-то сказать, но снова лениво зевнула и неторопливо пошла по селению. Дорога между дворами после дождей превратилась в грязную кашу, и Ашаяти запрыгала по кочкам между лужами. Столпившиеся вокруг зловещего колодца любопытные поспешили расступиться. Куда больший интерес у местных всё равно вызывал шаман.

– Тойон сказал много слов о том, что сказать может мало, – выдавил из себя Устыыр. – Он сказал, что вода в колодце не пахнет, как не пахнет жир больших небесных каарзымов Верхнего Мира, как не пахнет большой котел с суоаратом, который везет по небу Акши Хаасан, и как не пахнет тишина, которую слышит умершая белка.

– Ну надо же… – только и прокомментировал музыкант.

Старейшина сдвинул седые брови. Он вслушивался сосредоточенно, но чужого языка не понимал. Его шуба с бобровым мехом была оторочена крашеным волосом каарзыма. Светло-серые – как у всех ооютов – глаза не отрываясь глядели на Устыыра.

– А еще тойон сказал, что у него нет слова для иэзи колодца, как их нет у безмолвной рыбы муксун, что скользит в холодной воде, как их нет у тихой лиственницы, разбросавшей на землю иглы, и как их нет у птицы, пронзенной стрелой в сердце.

– Какая удивительная способность молчать потоком слов. Спросите у него хотя бы, когда потемнела в колодце вода.

– Он не скажет вам слов, какие вы хотите услышать, музыкант, – раздраженно произнес шаман и, бросив скорый взгляд на темный колодец, присел на бревно.

Неподалеку вонял и едко пыхтел дымокур. Ооюты жгли навоз, чтобы отогнать комаров, но те уже ничего не боялись и нагло крутились рядом.

На несколько секунд навалилась тишина, но Сардану показалось, будто в колодце, где-то далеко в глубине, что-то гудит и еле заметно вибрирует земля. Грозная дрожь передалась телу.

– Здешние ооюты не ценят время так, как люди юга, – сказал Устыыр. – Они знают день и ночь, снег и дождь, лето и зиму, но не считают мгновения пальцами. Тойон говорит, что колодец почернел, когда закряхтело дерево под окном, когда жена принесла ему парное молоко в кувшине, когда каарзымы вернулись с пастбища, потрепанные холодным ветром.

– И когда это всё было?

Шаман не ответил, но посмотрел на музыканта пренебрежительно.

– Представляю, как вы свидания назначаете, – проворчал Сардан.

– Эти люди не так давно пришли с севера. А на севере нет дней и ночей, нет лета и весны. Годы стоят на месте.

– То есть, они даже не скажут – случилось это летом или весной?

Ооют не радовал. Местная артель вызвала Сардана два месяца назад помочь человеку, который умудрился отделаться от вредного духа самостоятельно, пока музыкант блуждал хвойными лесами и распугивал бурундуков. Тогда Сардана отправили поглядеть на какой-то замусорившийся деревенский колодец, откуда воняло подмышками, ворчало и бухтело. Еще две недели пути вечно мокрыми степными дорогами…

Впрочем, Сардан отвлекся – заметил в толпе красивую девушку, подмигнул ей, улыбнулся. Девушка злобно напряглась.

Старейшина что-то быстро заговорил в ответ на короткую реплику шамана, замахал головой и зачем-то выпучил глаза на музыканта.

– Зимой, – перевел длинную речь равнодушный Устыыр.

– В начале зимы или в конце? – попытался уточнить музыкант и неловко улыбнулся, подозревая глупость вопроса.

– Их слова промолчат, – сказал Устыыр что-то непонятное и уставился в землю, а потом поднял голову и посмотрел на музыканта.

Тот поймал этот скептический взгляд и шмыгнул носом. Сардан понимал недовольство Устыыра. Призыв в Ооют какого-то музыканта словно бы намекал на бесполезность и некомпетентность шаманов. Все их умения и знания ставились под вопрос – и кем?! Не каким-то другим вражеским шаманом, не колдуном, не знахарем каким-нибудь, а, простите падишахи, музыкантом! Почему бы сразу не позвать куртизанок?! Сардан ощущал исходящее от Устыыра неприятие, и это отвлекало и удручало. А кто, собственно, такой этот Устыыр? Что он за человек? Лицо его, морщинистое, с темноватыми, как для ооюта, глазами, казалось не способно было на эмоции. Каков он – вспыльчивый, желчный, или, наоборот, спокойный, улыбчивый, веселый? Ничего этого нельзя было понять ни по выражению его лица, ни по его взгляду.

Устыыр задал старейшине несколько вопросов, и тот принялся сбивчиво и путано что-то рассказывать, толпа вокруг перебивала, вспыхнули споры. Сардан почувствовал себя лишним. Вокруг него жужжали мошки, а он искал взглядом Ашаяти. Девушка отошла от колодца, аккуратно отпихнула ногой развыступавшуюся птицу – то ли курицу, то ли утку, – перепрыгнула лужу и, чтобы не упасть, ухватилась за хилый заборчик. Ашаяти удержалась, вошла во двор, осмотрелась, заглянула в корзину у входа, перевернула несколько дров, посмотрела в стоявший у дверей чан с водой, совсем как сборщик налогов. После этого отодвинула обитую шкурами дверь, полог за ней и, широким шагом перескочив высокий порог, ввалилась в дом. И чуть не растянулась по полу – комната оказалась немного ниже уровня земли. Ашаяти заскакала на одной ноге и вцепилась в толстую матицу. Традиционные ооютские дома были невысокими (за исключением разве что пристроек для скота, похожих на пирамиды), но длинными, состояли из множества змейкой сцепленных комнат для нескольких семей – вместо того, чтобы строить каждому отдельное жилище со своим двором, местные просто пристраивали новые комнаты к уже имеющимся, и такая бесконечная постройка тянулась волнами и зигзагами через всё поселение. Отсюда, не выходя на улицу, можно было пройти в сени, в сараи, туалеты и в скотские покои, хотоны, от которых разило по всему огромному дому, потому что животные не привыкли пользоваться выгребными ямами, и даже регулярная очистка помещения не выветривала ядовитых миазмов. Воняло здесь вообще зверски и беспрерывно. Ашаяти не сразу поняла, откуда исходит запах – потому что шел он отовсюду. Крыша и пол дома покрыты были навозом с глиной. Ашаяти остановилась у порога, выпучила глаза и попыталась собраться с мыслями, которые выдуло напрочь отравляющее зловоние. Она понимала, что нищие деревенские лачуги ее родины источают ничуть не лучшие ароматы, но идиллические картины детства, которое рисовало ей воображение, уверяли, что уж в ее-то деревне всё было иначе, стены завешаны были цветами и пахло ландышами. Впрочем, Ашаяти почти не помнила своего детства, поэтому представляла себе мир, каким он должен был бы быть, но каким он никогда не был.

Она вошла наконец в дом, по-хозяйски прошествовала мимо сидевших у стены стариков, посмотрела в печь, потыкала внутри какой-то странной кочергой, приподняла крышку горшка на огне, поморщилась от варева и пошла в соседнюю комнату. Здесь на ороне лежали куски кожи и волосяные нитки. Девушки, сейчас глазевшие на угрюмого шамана снаружи, до прихода гостей делали мешки для молока. Или для бидсэха, здешнего алкоголя. Несколько лавок отделялись от остальных берестяными завесами с простоватым орнаментом – это были спальные места незамужних девушек. Сквозь закрытое сеткой окно видны были пасущиеся недалеко от деревни коровы и большая яма, откуда местные брали глину для стен и посуды. Ашаяти нагло пробралась в следующую комнату, где переворошила брошенное у стены тряпье, повертела в руках сложенные в горшок небогатые свадебные украшения, которые передавались из поколения в поколение, и остановилась у двери в хотон, пристройку для скота, за которым был выход в открытые загоны. Несмотря на высокую крышу, потолок внутри был низким и для Ашаяти, не отличавшейся особенным ростом. Из полумрака несло совсем уж невыносимо, поэтому девушка поспешила на свежий воздух, где старейшина наконец закончил рассказывать Устыыру обо всем, что случилось в последние месяцы.

– Буду говорить только слова, – заявил Устыыр, поворачиваясь к заскучавшему музыканту. – Сначала стало так, что вода в колодце помутнела и завоняла, оказывается. Подумали мысли, что в колодец провалилось и сдохло животное. Парень спустился вниз, темноту увидел, ничего не нашел. Когда на свет вылез, упал и встать не сумел. Положили в дом, укрыли медвежьей шкурой. Потом все-таки встал, оказывается. Вода в колодце загноилась, почернела совсем. И не зачерпнешь, такая густая. Как мерзлая сметана, сказал тойон. Тогда в колодец спустили ведро, но обратно уже не достали. Колодец закрыли шкурами, воду больше не берут и близко не подходят, боятся, что внутри могус спрятался. Громкие парни говорят, что слышат со дна звуки, но каждый слышит свое.

Сардан отошел к ящику с инструментами, достал два маленьких колокольчика, повертел в руках и кое-как привесил их на ворот колодца. Томящаяся от безделья Ашаяти косо посмотрела на вялую толпу, подошла к музыканту и склонилась опять над гудящей чернотой. И опять ничего не увидела. Сардан легонько позвенел колокольчиками. Встревоженные ооюты притихли, а передний ряд шагнул назад. Но ничего не случилось.

Несколько секунд музыкант разглядывал мрак колодца в ожидании какой-нибудь реакции, но не дождался. Сардан задумался, на всякий случай за плечи отодвинул Ашаяти от колодца и вернулся к шаману.

– Кто-нибудь пил воду? – спросил музыкант.

– Сначала пили, до того, как полез парень, – после некоторой заминки перевел Устыыр сказанное загалдевшими ооютами.

– И что?

– Сказали, что немного вздулись кишки, а потом духи живота ушли.

– Духи живота, – съязвил Сардан.

Были бы духи живыми существами, подумал он, оскорбились бы, наверное, что их называют кишечными газами.

Ашаяти нетерпеливо постучала пальцами по краю колодца и снова заглянула внутрь.

– Кто-нибудь болел с тех пор? – спросил Сардан. – Из тех, кто не пил воду.

– Много. Зубы стонут, говорят они, голова ломается. Один парень срезал палец, а у тойона вываливается язык.

Сардан посмотрел на старейшину в недоумении.

– Кто-нибудь умирал? – спросил музыкант после короткой паузы.

Устыыр прохрипел что-то неразборчивое и осуждающе посмотрел на музыканта.

– С лета, – уточнил Сардан.

Шаман долго слушал сбивчивый шепот толпы и, сжав до боли губы, косился куда-то одним глазом.

– Старик и парень, – наконец сказал Устыыр. – Но еще до возвращения в алаас, как будто. До зимы.

Ашаяти помахала над колодцем руками, проворчала что-то, выпрямилась и огляделась. Она вытащила из грязи камень, почистила его сперва ладонями, потом о штаны и снова согнулась над колодцем. Она подумала, что упавший в колодец камень должен вызвать сверкающую рябь на поверхности воды. По крайней мере, так удастся выяснить глубину ямы.

– Какие-нибудь ссоры? – продолжал допытываться Сардан. – Драки? Несчастная любовь? Смертельная обида?

– Жизни без драк не бывает, музыкант, – шаман притронулся ладонью ко лбу и поморщился. – Каких мыслей вам не хватает? Вы хотите говорить с иэзи словами?

– Просто ищу причину… – Сардан обернулся и увидел Ашаяти, занесшую над колодцем камень. – Не бросай! – вскричал он.

Девушка вздрогнула. Камень выскользнул из пальцев…

– Что? – раздраженно спросила Ашаяти.

Сардан взмахнул руками. Камень исчез в темноте колодца, и тотчас что-то в глубине заурчало, забулькало, загудело и заревело, наконец. Ашаяти втянула голову в плечи, посмотрела с удивлением на Сардана и виновато улыбнулась. В колодце загрохотало, земля вздыбилась волнами! Ашаяти едва успела отскочить и всё равно поскользнулась, плюхнулась в грязь. Каменная кладка колодца лопнула, как стекло. Изнутри рванула колоссальная черная масса! Гадкая, зловонная жижа выстрелила в воздух гейзером нечистот и, разделившись на множество щупалец, обрушилась громадным чудищем на крошечную деревню.

Перепуганные ооюты бросились врассыпную, сбивая друг друга с ног, ломая заборы, цепляясь за где попало сваленные кучи хвороста и оставленные кадки с водой и молоком. Обезумевшие от ужаса каарзымы разломали ограды загонов и вяло и неспешно, как умели, поскакали прочь. Эти тяжеловесные волосатые парнокопытные не отличались особой скоростью, но в трусости могли дать фору любому.

Под вопли взбесившейся толпы, под шелест и чавканье истоптанной ногами грязи, под треск бьющихся ведер и хруст заборов черная жижа из колодца поднялась над деревней, раскинула ветвями свои конечности и стала похожа на извивающийся клубок змей. Каждый из отростков был жирнее пузатого человека, а вместе они с легкостью покрывали всю деревню – с загонами для скота на окраине, куда посыпались комья грязи и камни.

– Да ты дурная, что ли?! – заревел Сардан на Ашаяти и непонятно выругался.

Он обернулся было к ящику с музыкальными инструментами, но, когда протянул руку, – с неба рухнул сорванный с креплений колодезный ворот и разнес ящик со всем содержимым в щепки. Сардан схватился за голову и снова выдал Ашаяти пару уничижительных характеристик.

Чудище хлестануло конечностями по земле, подняло стену грязи, воды, мусора, сорвало ветки с деревьев, разбросало навоз из дымокура. Ашаяти поджала ноги, перекатилась через лужу, поползла задом наперед и принялась по ходу отступления швырять в шевелящийся клубок вонючей жижи палки, камни, да и просто комья земли – всё, что попадало под руки.

Земля вздрогнула от обрушившихся на нее отростков. Сардан поскользнулся и упал на одно колено, схватил висящий на шее свисток и, совершенно не думая о том, что делает, – свистнул. Ашаяти, краем глаза увидевшая это движение, в последнее мгновение зажала уши. Обтекаемый, плотный, как удар урагана, звук вырвался из крошечного свистка и не произвел никакого впечатления на чудище, в отличие от некоторых ооютов, к несчастью оказавшихся достаточно близко к музыканту. Они упали было на колени, схватились за животы, закатили глаза и рванули прочь быстрее остальных – а всё потому, что усмешка этого крошечного инструмента вызывала у неподготовленного организма приступ яростного поноса.

Шаман, очевидно невосприимчивый к звуку свистка, стиснул зубы, сдвинул брови, сорвал с пояса большой бубен и завертелся на месте, зазвенел медными погремушками на одежде, забормотал что-то неразборчивое низким, утробным голосом. Ударами согнутых пальцев заколотил по бубну.

Камлание привлекло внимание чудища. Оно медленно повернулось, как будто искало источник шума. Шаман забубнил громче прежнего. Чудище всплеснуло конечностями и грохнуло их разом по всей деревне. Одна из лап обрушилась возле Устыыра и отшвырнула шамана прочь вместе со слякотью придорожных луж. Вторая конечность, похожая на толстый хобот, завалилась в ближайший к колодцу дом через разбитую крышу и застряла где-то там у камелька. Ашаяти подскочила и, убегая от метнувшейся к ней тучи навоза с разбитой кровли, скользнула в первую попавшуюся дверь.

Устыыр же выронил бубен, пролетел сквозь ветви хилого деревца во дворе и скрылся в сенях с распахнутыми настежь воротами.

Сардан торопливо прополз по земле, вытирая на ходу рукавом мусор с лица и глаз, схватил потерянный шаманом бубен, впопыхах повертел его в руках, взмахнул, выдавив легкий, диссонантный, совсем какой-то бесформенный звон. Бесформенный на первый взгляд, но опытным ухом музыканта Сардан различил в резком и хаотичном звуке бубна некий строй, который, впрочем, сказал ему не слишком много. Сардан воровато глянул на чудище. Простой звон как будто совсем не удивил гадкую жижу, но краем глаза Сардан всё же уловил неуловимое движение. Он стукнул по бубну раз, второй, с одной стороны, с другой, поглядывая на то, какое впечатление звуки производят на чудище из колодца. Один из гигантских отростков грохнулся рядом с музыкантом.

Сардан отскочил на пару шагов, снова повертел бубен в руках, раздумывая, что еще с ним можно сделать. И вдруг стал выдирать из-под мембраны звенящие привески. Сначала вытащил две, потер их друг о друга, постучал, позвенел, посматривая на беснующуюся жижу, потом выковырял еще несколько штук и в конце концов отодрал едва ли не половину всех пластин и бубенчиков, изуродовав несчастный бубен и заслужив тем самым шаманское проклятие.

Пока он издевался над инструментом и пытался разодрать его на куски не слушающимися пальцами, чудовище обрушило несколько конечностей на дом, где пряталась Ашаяти. Девушка только перескочила в соседнюю комнату, когда в прежней разломился потолок и на камелек, лавки и инструменты для шитья посыпались битые доски, кора, навоз и смердящая черная каша из колодца. Ашаяти перецепилась через большой чан с прокисшим молоком для бидсэха, перевернула его, рухнула у печи и, падая, завалила на себя стол с недоеденной едой.

Чертыхаясь и отплевываясь, она выползла из-под завалов, выглянула в окно и увидела промелькнувшего мимо Сардана. Он остановился у кадки с водой и опустил внутрь бубен. Побултыхав его там несколько секунд, музыкант вытащил бубен из воды, ощупал, оглянулся на ковырявшее соседний сарай чудище и помочил мембрану еще немного. После этого, зажав бубен между коленей, стал спешно разгибать проволоку по краю обечайки, чтобы расслабить кожу мембраны и сделать звук не таким резким. Проволока порезала негнущиеся пальцы и без того искалеченной руки, и по бубну потекла грязная кровь. Сардан заскулил от боли, сломал пару ногтей, но всё же ослабил крепление.

Чудовище выпотрошило сарай и расшвыряло по округе крышу. Сардан отступил от кадки с водой, вдохнул побольше воздуха, зажмурился для смелости и поднял бубен над головой. Оставшиеся висеть под мембраной привески из меди слабенько звякнули – и чудище замерло! Липкие лапы зависли в воздухе …

Сардан аккуратно повел бубном из стороны в сторону. Зазвенели бубенчики, загудела, ловя ветер, смягченная водой мембрана – загудела тихо, неслышимо совсем. Но столб черной жижи, торчавший из колодца, услышал этот гул и заболтался, как холерик в истерическом припадке!

Конечности чудища задергались от негодования, как змеящиеся ветки взволнованного бурей дерева, оплевали всё кругом протухшими соплями и ринулись на музыканта. Тот, не ожидавший такого поворота, подскочил и бросился бежать, неумело перевалился через забор и, соскользнув с верхней жерди, плюхнулся носом в мокрую траву, вскочил и помчался по лужам во дворе какого-то дома, а дом этот тотчас разлетелся на куски от косого удара толстой лапы. Щепки и навоз едва не сбили музыканта с ног, а волна воздуха потянула его вбок. Сардан напоролся на какие-то кусты, запутался в них, потом споткнулся о сваленные у забора битые кувшины и полез было на оградку, но и та рассыпалась от тычка черной жижи. Музыкант опять врезался в лужу физиономией, вскочил, как заведенный, и побежал куда-то непонятно куда, дворами, в обход, а позади него брызгала грязью избитая земля, взрывались дома, хотоны, сараи, заборы и лабазы, груды кувшинов и летние юрты.

И пока музыкант бегал кругами, позабытый всеми шаман выбрался из-под обломков сарая, – обмазанный навозом с ног до головы, – и заплясал с остервенением, распевая какие-то заклинания. Он крутился юлой, задирал до груди острые колени, пучил придурковато глаза и вертел маленьким бубном с уже разорванной неизвестно когда мембраной. Песня Устыыра похожа была на ритмическую фигуру из отрыжек и скулежа. Столб жижи отвлекся от трусливого музыканта и поворотил половину отростков к шаману. Сардан воспользовался передышкой, скрылся за уцелевшим углом истерзанного дома и достал из-за пояса нож.

Чудище не стало слушать шаманский концерт и выстрелило в исполнителя струей, клокочущей и пахучей. Покрытый толстым слоем нечистот Устыыр прекратил свои пляски и без сил свалился в лужу.

В этот же миг у дома напротив откинулся берестяной полог и на улицу выскочила Ашаяти. С золотым мечом в руке она подбежала к замешкавшейся одинокой лапе и рассекла ее поперек. Срубленная жижа растеклась блевотиной по земле. Вдохновленная успехом Ашаяти с истеричным смешком направилась было к следующему отростку, но остановилась и обернулась – из отрубленной конечности, булькая и хлюпая, быстро вырастала новая. Ашаяти подрастеряла самоуверенности, но всё же продолжила путь и ударом меча срезала еще одну лапу. Но когда жижа безвольно шлепнулась на землю, срез запузырился и набух. Ашаяти отпрянула – и вовремя! Туда, где она только что стояла, свалилась извивающаяся змеей лапа чудовища и понеслась по земле, вздымая грязь, сгребая кучей все деревенские помои. Ашаяти, недолго думая, прыгнула в окно ближайшего дома. Но просчиталась – северное это окно оказалось таким узким, что не пролезть в него было и щуплой девушке. Ашаяти глупейшим образом застряла в раме, выставив на обозрение свой зад. Лапа врезалась в стену дома и буквально вбила Ашаяти внутрь, расколошматив при этом всю стену. Девушка залетела в комнату и, визжа от боли и возмущения, закатались под лавку. Вломившаяся же в разбитую комнату лапа наткнулась на печку – и вспыхнула!

Рыжее пламя весело и с энтузиазмом ринулось по отростку к возвышающемуся из колодца столбу жижи, добралось до верхушки, а оттуда разбежалось по всем веткам в разные стороны и, раздуваемое ветром, приобрело чуть сливовый оттенок. С земли казалось, что вспыхнули небеса.

Чудище завертелось, чтобы сбить пламя, и болтающимися как попало конечностями подняло настоящий ураган. Сардан выбрался из укрытия, прокрался вдоль покосившегося забора и принялся тереть оставшиеся на большом бубне пластины и перемежающиеся с ними бубенчики лезвием ножа. Столб жижи вздрогнул от болезненного скрипа, почти неразличимого в шуме ветра, ревущего пламени и шлепающих с небес черных капель. Так вздрагивает озадаченный кавалер, отхвативший неожиданную пощечину. Такого чудищу было не стерпеть, и оно взбесилось окончательно, обрушило на землю пылающие конечности и стало лупить в истерике по оградкам и кустам, по домам и лавочкам. Музыканта окружил вихрь взметнувшихся в воздух обломков и грязи, навоза и каких-то ободранных куриц. Воодушевленный Сардан с удвоенной силой заскрипел медными пластинами, с утроенной! Ошалевшее чудище избивало землю как сошедший с ума барабанщик, и то ли по счастливой случайности, то ли из отвращения или еще по какой причине – ни один удар пока не раздавил музыканта в лепешку. Лапы чудища мазали, как кулаки, боящиеся наткнуться на нож.

Сардан не видел происходящего у колодца за стенами мечущегося мусора. В лицо били перья и капли из луж, сорванные с деревьев листья и тряпки из раскуроченных домов. Сардан выплюнул залетевший в рот ком непонятной гадости и звонко стукнул по привескам – стукнул раз, другой, царапнул медь тупой частью лезвия, как делал это прежде, и снова постучал – быстро, ритмично, почти музыкально.

Чудище не выдержало…

Оно взмахнуло всеми своими конечностями, как будто в последней мольбе каким-то диким богам, вздулось – и лопнуло!

Черная жижа посыпалась на разбитые крыши, на лабазы и на разбегающихся людей. Взрывом Сардана подняло в воздух, вырвало из рук и нож, и бубен и, взболтнув хорошенько, повертев, зашвырнуло в глубокую лужу на входе в деревню.

Сардан задергался, вынырнул и без сил улегся на траву. С неба сыпался дождь грязи и огня. Музыкант прикрыл голову рукой. Несколько кусков жижи упали в лужу возле него и обдали темными брызгами.

Музыкант зафыркал и услышал шаги. Ашаяти, едва волоча ноги и потирая ладонью ушибленный зад, прошла по кочкам и стала у лужи.

– Весь зад мне переломало твое чудище, – пожаловалась она.

Сардан сдвинул брови и покачал головой.

– Трагедия какая, – сказал он. – Иди скорее сюда, я тебе его починю.

– Тебе бы мозги кто починил, – отмахнулась Ашаяти.

– Нечего там чинить, – обиделся Сардан.

– И то правда, было бы чему ломаться…

Из-за спины Ашаяти выглянула темная масса. Сардан перепугался, но вскоре вздохнул с облегчением – это пришагал Устыыр. Шаман, заляпанный грязью так, будто из нее и был сделан, держал дрожащей рукой разорванный бубен и никак не мог поправить на голове заляпанную навозом лисью шапку.

– Скажите, господин шаман, – сказал Сардан приподнимаясь, – это правда, что ооюты моются раз в год?

– Может быть, – ответил шаман, снял шапку и принялся вынимать из нее траву и ветки.

– Да ну?! А вы?

– Я таким не занимаюсь, – сказал Устыыр и шапкой вытер лицо.

Сардан покряхтел, выплюнул набившуюся в рот грязь и попытался встать, но ступни соскользнули обратно в воду. Музыкант оглянулся в поисках упора и увидел две узкие колеи, разрезавшие ухабистую дорогу из деревни.

– Послушайте, Устыыр, попросите их отвезти нас к городу на повозке? Никаких сил не осталось.

– На какой повозке? – не понял Устыыр и грязной рукой провел по глазам, тоже заметил колею на дороге. – Ооюты не ездят в повозках.

2

2

Джэйгэ уложил почтовые мешки на спину каарзыма, затянул потуже ремни, но перехватил недовольный взгляд животного и немного распустил веревки. Каарзым поворчал, поводил спиной, чтобы усадить тяжелую поклажу удобнее, и впал в обычное свое состояние депрессивного безразличия. Джэйгэ взял поводок и, пригибая животному голову, чтобы не зацепить рогами притолоку, вывел из загона. Хозяин постоялого двора, старик, любитель поболтать и покурить, помог со вторым каарзымом – тот был нагружен сверх всяких приличий. По-хорошему почта должна была выделить в поход трех животных, но, очевидно, чиновники посчитали за третьего зверя самого Джэйгэ.

Рядом собирали поклажу возвращавшиеся на юг торговцы, трепались о чем-то на своем языке. Из дверей несло варившимся в котле жирным мясом, и сновала туда-обратно, пыхтела, рычала и похохатывала жена хозяина постоялого двора, имя которой, в силу возраста, нужно было называть дважды. Южане не знали этого обычая, и уязвленный старик не смотрел в их сторону и не желал признавать, что на одной земле с ним живут такие негодяи.

У ворот загона шастали важные курицы и, сварливо кудахтая, шарахались от роскошных хвостов каарзымов.

– Рога пора подпиливать, – сказал хозяин постоялого двора и похлопал второго каарзыма Джэйгэ по шерстяной шее. – Лишний вес тянут. Без рогов еще два мешка вынесет.

Старик подумал, потрепал зверя за морду и добавил:

– Хотя умные люди мысль говорят, чем больше рога – тем довольнее зверь. А без рогов хиреет, как рыба без воды, и дохнет.

Южане из Матараджана и Великой Нимы называли каарзымов ооютскими оленями. У этих тяжеловесных, неповоротливых зверей были толстые ветвистые рога, мешавшие ходить густыми лесами, и столько шерсти на спине, что любой северный мороз им был нипочем. Длинный белоснежный хвост, похожий на девичьи волосы, никогда не стригли, и он волочился безвольно по земле, сгребая пыль и цепляя колючки, – кто-то из древних придумал, будто таким образом зверь получает кровь от родившей его земли, и если хвост обрезать, то каарзым умрет. На практике эти домыслы не подтверждались, но ооюты, не слишком-то верившие в отжившие себя суеверия, боялись как бы чего ни случилось…

Благодаря широким копытам звери легко ходили по болотам и сугробам, за что ооюты любили своих каарзымов куда больше дорогих лошадей, не слишком живучих на севере. Каарзымы были медлительны, но они давали много молока, шерсти, из шкур их ооюты делали не только одежду, но и стены летних шалашей, а мясо и жир ели по праздникам. Ооюты считали свою страну землей каарзымов, приносили им подношения и редко ездили на них верхом.

– Далеко до города? – спросил Джэйгэ.

Старик заинтересовался. Джэйгэ походил на бывалого скитальца, и хоть борода его еще не покрылась пылью седины, на лице пролегли резкие, отрывистые морщины, кожа обветрилась и затвердела, как яблочная кожура, а глаза смотрели на мир с тоской и скукой, будто бы весь мир для этого человека – серая стена. Одежда была под стать – помятая, пыльная шапка с мехом наружу, грубая волчья доха, на поясе мешочек из коровьего желудка рядом с небольшим мечом с потрескавшейся рукоятью, и старый березовый лук на плече. По всему видно, что этот человек прошел чуть ли не весь Ооют, а спрашивает о городе…

– Как солнце встанет – доберешься, – сказал старик.

– Как?! – Джэйгэ так опешил, что плохо закрепил ремень и один из мешков свалился в ноги каарзыма. – Южанин говорил, что я дойду сегодня.

Крайний срок доставки почты истекал до захода солнца.

– Раньше так было, – кивнул старик. – У старой дороги сворачивали через деревню в лесу, но теперь люди в обход ходят. В лес идти не решаются. Две зимы назад один парень глазами наредника видел. Деревня пустая теперь, одни волки воют. Новая дорога огибает холмы.

– Но пройти по старой еще можно?

– Живые там не ходят.

– Я спешу.

Старик печально улыбнулся.

– Эйээх! Мертвецам золото ни к чему, парень, – сказал он.

– А живым ни к чему без него.

– Себе и без золота пригодишься, – старик посмотрел на Джэйгэ серьезно. – Из леса уже целую зиму никто не выходил. Не сворачивай туда, парень. Поживи пока.

Джэйгэ нервно отвернулся и дернул уздечку каарзыма.

– Не сверну, – сказал он.

Джэйгэ поспешил по дороге, ведя сцепленных каарзымов за поводок. Тропа скоро уткнулась в опушку и повела в обход леса. Джэйгэ поглядывал на темную зеленую листву, на вздрагивающие под резкими порывами непостоянного ветра ветви, на иголки и размышлял. Последние две недели он постоянно спешил, спал через раз, устраивал привалы только когда совсем кончались силы – и всё равно опаздывал. Он разложил в уме маршрут последнего месяца, вспомнил почтовую карту и прикинул, где мог ошибиться. И ничего не придумал. Потому что он не ошибся. Да, он долго обходил горы, но, во-первых, в горах не было дороги (по крайней мере, о ней не знали местные), а во-вторых, вокруг были разбросаны селения, где нужно было собрать отправления. Другой дороги не было, а значит, весь маршрут из Арын-Абе до Эрээсина изначально был составлен так, что нельзя было уложиться в срок. Что это – халатность составителей, которые в жизни не выбирались дальше своих контор и представляли мир по картам и цифрам, или намеренная ошибка, вредительство? Ведь если Джэйгэ не вернется в срок, то не просто потеряет всё заработанное, а еще и получит штраф, и выйдет тогда, что последний месяц он прожил впустую! Не впустую даже – а вовсе зря! Терпел морозы, ливни, пробирался сквозь реки грязи, спасался от хищников, умирал от голода и отдавал последние куски перепуганным, измученным и надменным, кстати говоря, каарзымам. И ради чего? Чтобы стать еще беднее? Чтобы его, нищего почтальона, деньги положил себе в карман какой-то чиновник-вредитель, сидящий в теплом затхлом кабинете, где жизнь и смерть перепутались местами?

Еще один месяц, который не только не приблизит Джэйгэ к цели, а наоборот – отдалит… К цели и так давным-давно не видимой на горизонте, к цели скорее призрачной, чем реальной, к мечте, которая, несмотря на свою реальность, кажется игрой воображения.

Зачем я прожил этот месяц? – думал Джэйгэ.

И эту жизнь, – отзывалось эхо.

К чему вообще спешка? В ооютском языке до сих пор нет единых названий месяцев, а почта копирует южные порядки и выставляет сроки не по дням, а вообще по часам (используя для этого матараджанские термины)… Хорошо, наверное, ходить южными дорогами и считать шаги, и совсем не то пробираться болотистой степью, где нет никаких троп, или тащить зверей по сугробам до пояса, без карты – здесь и вправду ни к чему месяца… Иногда не знаешь, доберешься до города зимой или летом…

Джэйгэ споткнулся о камень, самодельная меховая шапка с наушниками съехала на глаза. Джэйгэ снял ее, распрямил. В подкладке за околышем звякнули монеты. Всего семь джагыр – семь монет за пять лет работы на почте. Год его жизни стоил не сильно больше одной монеты. Кому он такой нужен? Сколько можно купить за такие деньги? Старого хромого каарзыма? Дырявую доху? Кадку бидсэха? Джэйгэ посмотрел на равнодушное небо, на равнодушный мир. Всему этому миру было плевать на него, нищего и никчемного бродягу с семью монетами, который вскоре, выплатив штраф, станет еще беднее… Сколько останется тогда? Четыре монеты? Три?

Всю свою жизнь Джэйгэ шел к призрачной цели, всю свою жизнь имя ее произносил он как песню, и имя этого покрывало весь мир своей красотой и как будто говорило, что ради красоты этого имени стоит жить… Но сейчас – впервые в жизни – Джэйгэ не хотел его вспоминать. Ему было стыдно. Стыдно за свое ничтожество, за то, что долгие годы потратил он на то, чтобы приблизиться к цели – а в результате отдалился еще дальше.

Джэйгэ остановился.

От петлявшей у опушки дороги отходила узенькая тропка, заросшая молодой травой, и терялась в лесных зарослях. Короткий путь, о котором говорил старик. В конце концов, горько подумал Джэйгэ, я не стою на месте. Ведет же куда-то меня дорога? И если я до сих пор никуда не дошел, то, может быть, это потому, что шагал слишком медленно?..

Джэйгэ свернул в лес и потянул за собой каарзымов.

3

3

Узкие колеса оставили шрамы на мокрой дороге, огибавшей каждую горку и каждый ничтожный пригорок. Жужжала и шипела хмурая степь.

Лишившийся музыкальных инструментов Сардан неуклюже шагал впереди, вел на поводке каарзыма и сутулился без тяжелого ящика. Устыыр, тоже потерявший один из бубнов, еле тащился следом и назойливо звенел привесками на шубе. Ашаяти замыкала шествие и тянула за собой двух других артельных каарзымов.

Музыкант внимательно разглядывал разбитую следами колею. Похоже, прошедшую здесь не так давно повозку сопровождали пешие люди. И не только люди – Сардан показал шаману на необычные следы копыт, но Устыыр сделал вид, что занят своими мыслями и замечание проигнорировал.

– Неблагодарные люди, – бухтела позади Ашаяти. – Ты им добро, а они тебе не то, что монетки медной, ни куска хлеба, ни стакана воды, ни хотя бы спасибо… Злые такие, как будто мы у них детей съели! Ты ему гриву гладишь, а он тебе пальцы откусить лезет. От такого народа в награду разве что дубиной в ухо получить можно…

– С тех пор как мы с тобой познакомились, – подал голос Сардан, – нас отовсюду провожают дубиной в ухо.

– Это потому, что у тебя руки из задницы, – решила Ашаяти.

– Некоторые люди ведут за собой беды, как каарзыма за поводок, – вступил неожиданно Устыыр. – Некоторые же люди сами изнутри беды, завернутые в кожаный пузырь. Ваша жена – большая беда, оказывается. В Ооюте таких возвращают родителям.

– Ничего себе! – воскликнула Ашаяти и посмотрела на Сардана. – У тебя есть жена?! Первый раз слышу!

– Кажется, господин шаман принял тебя за мою жену.

Ашаяти ахнула от возмущения и даже выпустила поводок.

– Меня?! – воскликнула она. – Скажи ему, что, если он еще раз назовет меня твоей женой, я залью Ооют морем его слез.

– Он и сам понимает матараджанский.

Шаман холодно посмотрел в небо, пожевал залезшую в рот бороду.

– Всё равно скажи, – упорствовала Ашаяти.

– Она девушка деликатная, – извинился Сардан перед шаманом. – Когда мы с Ашаяти познакомились, она решила, что я ей что-то должен, и с тех пор ходит за мной, пока я это что-то ей не отдам.

– Что ты можешь мне отдать? – проворчала Ашаяти. – У тебя ничего нет, ничего не было и не будет.

– Мое пылкое, любящее сердце, например.

– За него и медяка не получишь.

– Любящее сердце лучше медяка.

– Съедобное если… А от твоего все кишки наружу вывернет.

– Сколько в тебе злобной нежности…

– В любом случае, не воображай себе ничего. Я хожу за тобой потому, что это может принести выгоду. Если один раз тебе обещал золотые сундуки целый ханараджа, то может пообещать и во второй раз, и тогда я своего уже не упущу. Это точно выгоднее, чем разносить пиво в Веренгорде.

– Добрая улыбка ценнее мешка монет.

– Чушь. Дашь мне мешок монет за улыбку?

– У меня нету…

– Вот и помалкивай.

– Такая любовь. Короче говоря, Ашаяти ходит за мной следом, пока я не раздобуду ей сундук с золотом.

– Два.

– Пусть два. А что потом?

– Потом я тебя прибью и закопаю.

– В таком случае – три сундука.

– Как скажешь, тогда и на могилке камешек положу.

– А любовь?

– Понятия не имею, что это такое.

– Тогда четыре сундука.

– Так я тебя никогда не убью, – расстроилась Ашаяти.

– Не обижайся.

Шаман закивал сам себе.

– С плохой женой не нужно и врагов, – сказал он.

Ашаяти что-то проворчала, но, кажется, сама не разобрала что. Устыыр долго молчал, поглядывая в темнеющее небо, и вскоре заморосил дождь. Степь притихла, и шаман совсем помрачнел.

– Небо протекает, – сказал он наконец. – За шиворот течет, вам больше незачем здесь ходить. Иэзи умер, я отведу вас обратно, в Матараджан.

Сардан обернулся и удивленно взглянул на шамана. Тот напряженно таращился в точку где-то впереди.

– Ну что вы, нам рано возвращаться, – сказал Сардан. – Нужно закончить начатое. Почему в деревне возник дух?.. Откуда он взялся? Что его привлекло?.. Я не знаю, я размышлял над этим, но так ни до чего не дошел... Духи ведь не появляются из ничего – их что-то зовет из междумирья, что-то живое, вы и сами знаете. Страдания, например, желания, надежды, боль и отчаяние. Иногда и радости тоже. Бывают, конечно, и духи насекомых, животных, даже растений, но они почти всегда безвредны для человека и видимы не так часто. В артели мы, как правило, имеем дело с теми, которых призывают в наш мир человеческие страсти. Но что привлекло духа в колодце?.. Вы знаете?.. Трупа внизу мы не нашли, хотя, конечно, не то, чтобы так уж искали. Никто туда вниз головой не падал, в деревне никто никого по злобе не зарезал, никто не тронулся от горя умом, никто, кажется, и не женился! То есть, ничего особенно страшного не произошло, повседневная рутина. Что же случилось, господин Устыыр? Пока мы этого не узнаем, пока не найдем ответственного за произошедшее – дух может вернуться. Я скажу больше – он вернется наверняка! Потому что откуда-то он ведь взялся? Откуда же? У меня нет догадок, – Сардан развел руками. – Я не могу закрыть глаза на случившееся с этим ничтожным, на первый взгляд, колодцем. У меня много вопросов и ни одного ответа. Нам нельзя возвращаться в Матараджан, господин шаман. Пока я не найду, что привлекло духа в наш мир, никто моей работы в артели не примет. Еще и отчитают за безалаберность, а у меня и без вас репутация…

Устыыр поморщился, но Сардан, шедший впереди, этого не заметил.

– Я много думаю, музыкант, – сказал он. – У меня достаточно мыслей, хотя я и не знаю всех. Вы мучаете свои инструменты, но не знаете слов. Только шаманы говорят с иэзи на одном языке. Южные жены тешатся вашей музыкой. Отдайте им ее всю. Так вы, наверное, будете ближе Верхнему Миру – и меньше горя принесете Среднему. Бесконечное количество зим и бесконечное количество ночей шаманы Ооюта повелевали иэзи без гулящих запевал.

Вдруг шаман замолчал, насупился и замедлил шаг. Ашаяти, не слушавшая что он там говорил, ткнулась плечом Устыыру в спину, а первый в упряжке каарзым сладострастно уложил большую голову девушке на плечо. Она отпрянула и посмотрела на зверя с неодобрением.

Сардан обернулся и перехватил взгляд Устыыра. Тот таращился на лужу недалеко от дороги и вытоптанную землю вокруг.

– Здесь повозка остановилась, – догадался Сардан. – Постояла некоторое время. Ее, похоже, вытягивали из грязи, намесив болото, а потом поехали дальше.

Шаман вяло кивнул, обернулся и уставился на пригорок возле ямы. Скорее даже курган. На вершине его – возле груды камней – кто-то стоял. И, несмотря на не такое и большое расстояние, глаза никак не могли уловить очертаний фигуры, как если бы она была дымом.

– Может, этот человек что-то знает. Пойдемте поговорим, – сказал Сардан не слишком уверенно и шагнул к холму, но Устыыр резко ухватил его за руку и оттянул обратно.

– Это не человек, – сказал шаман.

Сардан отшатнулся, посмотрел на Устыыра растерянно и не придумал что сказать.

– Подождем, пока уйдет, – добавил шаман почти шепотом.

Ждать пришлось долго. Дождь разбушевался, закончился и начал накрапывать снова. Солнце, выглядывавшее временами из-за дырявых туч, проплыло через зенит, а каарзымы выгрызли придорожную траву.

Сардан отошел к Ашаяти, но за несколько часов они не сказали друг другу ни слова. Фигура на холме не шевелилась, и в ее неподвижности было столько напряжения, что напряжение это передалось людям внизу. Сардан накрылся от дождя легким плащом для музыкальных инструментов и попытался им же прикрыть Ашаяти, но она неловко отстранилась и пока искала во вьюках чем бы прикрыть себе голову от вновь начинавшегося ливня, – силуэт на горе незаметно растворился.

Первым к вершине двинулся шаман, но на полпути остановился, скривился, проворчал что-то сквозь зубы и отказался подниматься выше. Он силился рассмотреть сваленные наверху камни со склона, но едва ли что-то видел. Сардан обошел Устыыра и поднялся на самый верх, огляделся, но никаких таинственных фигур рядом уже не было. В высокой траве была навалена груда камней, а вблизи оказалось, что это какой-то разбитый столб метра три высотой. Сардан хотел было подойти еще ближе, чтобы разглядеть руины получше, но снизу раздался голос Устыыра:

– Не трогайте ничего!

– Что это такое? – спросил Сардан, держась от развалин на некотором расстоянии.

Что-то смущало его в этих камнях, отталкивало, он чувствовал присутствие некой энергии, но не мог точно определиться в своих ощущениях.

– Что видят ваши глаза? – в свою очередь спросил Устыыр, и Сардан в двух словах описал сваленную в траве кучу камней.

Некоторые из них были покрыты орнаментом, не слишком затейливым, со скругленными линиями. Может быть, это могила? – подумал Сардан.

– Это сэргэ, – сказал снизу Устыыр. – Уходите быстро!

Сардан разглядел среди камней железные кольца, остатки небольших цепей и обрывки цветных тканей, которые разнесло ветром. Непонятное давление стало сильнее, и Сардан поспешил отойти от развалин.

– Что такое сэргэ? – спросил он Устыыра.

– Граница улуса, – шаман в волнении мял пальцами серебряные и медные привески на поясе дохи. – Ритуальная коновязь для людей и демонов. В старину улусы ставили сэргэ, чтобы не заходили чужие.

– Сейчас их не строят?

– Нет. Ооют теперь другим стал.

– Значит, мы можем пройти?

– Нет. Чужим нельзя ходить возле сэргэ.

– Но если за ним никто не следит…

– Когда умер род, все живые ему стали чужими. Мертвые живут в сэргэ. Сломать сэргэ – большое проклятие!

– Думаете, его разбили недавно?

– Да, пойдемте быстро, – Устыыр развернулся и поспешил вниз с холма.

Сардан заторопился следом.

– Из-за разбитого сэргэ мог появиться в колодце дух? – спросил Сардан, не поспевавший за шаманом.

– Да, – ответил тот, но в голосе его музыкант не услышал уверенности.

– Нужно было все-таки расспросить человека, стоявшего у руин.

– Я говорил вам словами, музыкант, то был не человек. Посмотрите в землю, найдите его следы.

Сардан остановился и обернулся. Вокруг разрушенного сэргэ в мокрой земле отпечатались следы людей, поднявшихся от повозки внизу. Они растоптали весь склон. Стоявший у обломков ушел в противоположную сторону, но никаких отпечатков Сардан там не увидел. Дождь моросил ледяными каплями, и музыкант поспешил вернуться на дорогу.

4

4

Тропинка путалась в колючих зарослях. Гнутые ветви лиственниц свисали к самой земле, перепутывались там с можжевельником. Джэйгэ часто останавливался и коротким мечом прорубался сквозь тугие кусты, искал обходные пути. Когда-то давно здесь и правда можно было скорее добраться до города, но те времена давно прошли, и Джэйгэ засомневался в успехе и подумал, что зря поспешил свернуть с опушки. Как бы еще и не заблудиться…

В лесу стояла хмурая тишина, и каарзымы капризничали, озирались вокруг, трясли головами, бурчали что-то и норовили свернуть непонятно куда.

Только опыт многолетних скитаний по лесам и степям Ооюта вел сейчас Джэйгэ сквозь заросли в нужную сторону.

И вдруг Джэйгэ остановился, будто наткнулся на что-то грудью. Он не сразу понял, что случилось, оглянулся с дрожью – и увидел в зарослях одичавшие яблони. Их аромат растекался в молчащем хвойном лесу, и Джэйгэ осознал наконец, что за сила остановила его – сила воспоминаний.

Перед глазами его возникло лицо Сююрин – в тот миг, когда он впервые увидел ее стоящей под дикими яблонями на лавке у летней юрты. Оно мелькнуло, как солнечный луч между листвой, а он отпрянул тогда, ослепленный на всю жизнь. До этого краткого мига вечности Джэйгэ и не знал, что у яблонь есть запах.

Сююрин тогда услышала шаги и, всё еще наполовину скрытая дрожащими на ветру листьями, подняла на Джэйгэ взор и улыбнулась, и улыбка эта, похожая на склонившийся к молочной реке лепесток розовой лилии, коснулась его сердца. Глаза Сююрин, прищуренные с некоторой неловкостью, глаза ее, в которых отражался бледно-лиловый закат, вобрали в себя всё прекрасное, что когда-либо видел Джэйгэ в мире и что когда-либо еще мог бы увидеть. Она смотрела на него, и волосы ее тихонько шевелились вместе с яблочными листьями, перебираемые пальцами ветра, и запах яблок, кисловатый и такой мягкий, что его трудно было уловить, – стал запахом жажды. В тот день Джэйгэ ничего не сказал, робкий, смущенный, как будто встретил айыы Верхнего Мира, богиню И Юмекуш, что насмешливо видит насквозь весь мир, и он кивнул неловко непонятно куда и поспешил убежать. И с той поры искал повода вновь заявиться в ее сад, вышагивал с самого утра вокруг тонкой оградки и надеялся разглядеть Сююрин между игривыми листьями. Он знал ее с самого детства, но до сих пор не сказал ей ни слова. И внезапно – в один миг – она стала центром его мира…

Встречи были скоротечны. Целыми днями безмолвным призраком бродил Джэйгэ мимо яблоневых зарослей, шатался туда-сюда у калитки из прутиков в надежде увидеть ее хоть на мгновение – а увидев, бежал в смятении, счастливый и несчастный. Его мир обретал краски лишь с запахом яблонь, а слова Сююрин рождали музыку. Всё остальное окутывал туман, разъедала сырость, покрывали тучи и бесконечная нужда.

За полгода бесплодных мечтаний и утомительных вздохов он сумел сказать Сююрин всего несколько слов, а потом набрался смелости, от которой помутилось в глазах, и отправился в ее дом. Задыхаясь от смущения, он, кланяющийся, шаркающий по земляному полу и позабывший прикрыть волосяную занавеску от комаров, попросил у отца Сююрин руку дочери. И услышал отказ. «Эйээх, ты мне нравишься, парень, – сказал отец, – но дочери моей нужен хороший муж. У хорошего мужа есть дом, земля, уважение и золото». «Но я люблю ее, – шептал разорванный на части Джэйгэ, – разве это не самое главное?» «Что толку мне от твоей любви? Завтра ты забудешь свою любовь! Она сгниет, как первый пострел, пролезший из-под снега. Но не сгниет золото, сияющее в глазах завидующих тебе людей, не забудется и не отсыреет. Жизнь человека, кровью умытая, стоит золота. Одному золоту клянутся в верности до последнего вздоха. Люди не видят твоей любви, парень. Они уважают тех, у кого сундуки трещат от золота, как дятел в тихом лесу. А у тебя, Джэйгэ, и вшей на голове нету».

– Значит, я добуду золото. И уважение.

– Тогда и приходи.

Из дома Сююрин Джэйгэ помчался к себе, полный энтузиазма и сладких предчувствий. Я приложу все силы, говорил он себе, буду лезть из кожи вон, буду работать днями и ночами – и Сююрин станет моей! Цвет этого мира войдет и в мой мрачный, серый дом. И музыка будет играть вместо его тишины!

Но когда он добрался до порога – остановился, будто врезался в стену. Его дом был пуст. На заднем дворе, в хилом загоне, жевали пожухлую траву два старых, беззубых каарзыма, оба самцы, да бегал где-то петух. Джэйгэ был нищим, пропитание себе он добывал охотой, но этого еле хватало ему одному на поддержание жизни в и без того не слишком сильном теле. Его отец умер много лет назад, а вскоре после того кто-то купил и увез его мать. Осталась одна тетка, но у нее самой было столько забот, что на бедного племянника совсем не хватало сил, поэтому с детства он был один, слушал тишину и видел вдоль стен пустые спальные лавки.

Несмотря ни на что, Джэйгэ с головой окунулся в омут повседневных забот: высадил позади зимнего дома огород (чем ооюты обычно брезговали), как сумел починил крышу, благо старые его каарзымы с избытком поставляли навоз, днями и ночами пропадал на охоте в лесах, продавал шкуры и мясо. Следующие полгода он почти не видел Сююрин, занятый с раннего утра до позднего вечера работой. За это время он заработал несколько болезненных шрамов, потерял одного из своих несчастных каарзымов и петуха, ничего не вырастил на огороде и вынужден был разобрать прилегающий к общему дому курятник, потому что там всё сгнило без остатка. Несмотря на усилия, за полгода он стал даже беднее, чем был прежде. И вот, проходя в эти мучительные дни мимо оградки ее дома, мимо неслышимых яблонь, он услышал шум. Джэйгэ остановился у раскрытой калитки и упал на колени…

Сююрин отдавали замуж за местного бая, богатого купца, жившего в двухэтажном доме со слугами и рабами на краю алааса. Отец этого купца нажил немалое состояние скупкой полудохлых каарзымов. Старых, больных зверей, постриженных и причесанных, смешивали со стадом и продавали под видом молодняка. А недавно скончавшийся дед его, большой военачальник улуса Тылгук Ханадай и герой амбициозных мерзавцев, получил высокий пост после того, как, будучи бандитом и головорезом, разорил два десятка вражеских поселений.

У купца было всё, чего не было у Джэйгэ. Многочисленные слуги, доставшиеся от отца, бродили по соседним улусам и выкупали за гроши товары нищих ремесленников, которые продавали потом на юге за золотые монеты. Рабы так усердно пилили леса, что на востоке зачастили наводнения, топившие деревни, стада и дороги, а на медном руднике каждый день гибли люди – рабочие не всегда успевали получить даже первое жалование. Выряженный в дорогие шубы купец нежился среди шкур, с насмешками раздавал приказания и пил чужеземное вино. Никогда в жизни его белые руки не вели поводок каарзыма, не стреляли из лука, не держали топор. Чтобы откинуть полог над лавкой, он звал визгливым голосом слуг.

Понадобилось три поколения негодяев, чтобы обрести богатство. Десятилетия грабежа, разбоя и махинаций…

И Джэйгэ опустил руки. В глубине души он давно понял, что честным трудом никогда не заработает столько, чтобы выкупить Сююрин. Не хватит жизни. Не хватит и двух…

Мир исчез. Потухло солнце.

Джэйгэ больше не чувствовал запаха яблок. Он обернулся – каарзымы уныло тащились за ним по тропинке, но лес изменился. Под ногами хлюпало, а по темным, почти черным листьям текла густая жидкость, похожая на гной. В воздухе стоял запах гнили. Запах, который преследовал Джэйгэ всю жизнь.

Гниль появилась в деревне спустя несколько дней после того, как Сююрин покинула отчий дом. Какая-то зараза облепила деревья, и все их пришлось срубить. На месте яблоневых зарослей остались захиревшие кусты, скоро превратившиеся в комья сухого мусора. С тех пор Джэйгэ никогда не встречал в Ооюте яблонь и не слышал их запаха. А еще он больше не видел улыбки Сююрин.

С той минуты, как она переступила высокий порог двухэтажного купеческого дома, ее лицо превратилось в маску. Джэйгэ не видел ее тогда целый год. Он вообще ничего не видел. Он забросил всё и скитался по мрачным лесам в одиночестве, охотился, но редко настигал дичь. Его сознание как будто отделилось от тела и блуждало меж исковерканных осин, искало выхода из лабиринтов отчаяния в завалах валежника, тонуло в болотах, стремилось к дождю и ловило молнии, а потом Джэйгэ спустился обратно в улус непонятно зачем и снова наткнулся на Сююрин. Она сидела у реки и стирала белье, а он остановился напротив, на другом берегу, и целый час они, без улыбок и слез, смотрели друг на друга, разделенные ледяным потоком. Сююрин была беременна, но вскоре ее ребенок погиб не родившись.

После того они часто встречались в деревне, украдкой, как будто невзначай. Виделись чаще, чем прежде, разговаривали порой, но никогда не прикасались друг к другу и не открывали своих чувств. Мир Джэйгэ оживал, когда она проходила мимо, среди распустившихся внезапно цветов, и здоровалась с ним – точно так же, как здоровалась и со всеми остальными. Услышав музыку ее голоса, будучи одним из многих, он чувствовал себя центром мира.

Он снова взялся возрождать домашнее хозяйство, еще упорнее, чем в прошлый раз, и достиг еще меньшего, потому что с тех пор всё пришло в полный упадок. Не осталось ни животных, ни инструментов. Джэйгэ неделями пропадал на охоте, надеялся торговать шкурами, но от скупщиков, притворно недовольных качеством товара, уходил с такими ничтожными грошами, которых едва хватало на новые наконечники для стрел, ножи и расходную мелочь. Впрочем, те же торговцы продавали выкупленное у него за бесценок в десять, а то и двадцать раз дороже в городах, обвешивались золотом, объедались заморскими сладостями и не терзались угрызениями совести.

Целый год Джэйгэ охотился за шкурами. Богаче он не стал, но во время долгих походов научился самостоятельно мастерить сложный ооютский лук и наконечники для стрел. И он решил тогда, что освоил это непростое ремесло, устроил в юрте мастерскую, где делал охотничьи луки и пытался ими торговать. С прежним успехом. Созданное Джэйгэ не могло конкурировать с работой опытных мастеров. Он собрался с силами и ушел в город, где надеялся стать подмастерьем, надеялся научиться тонкостям ремесла, но, не способный на подхалимство и подлость, не нашел себе места, еще и влез в долги.

Уходили годы, а он скитался по Ооюту в поисках наживы, намереваясь однажды вернуться в родной улус, выкупить Сююрин у ее мужа. А если тот не захочет ее продать, Джэйгэ воображал, что у него хватит смелости попросту выкрасть ее! Но годы шли дальше, а он не становился богаче… Раз за разом оказывался он жертвой более предприимчивых, готовых ради корысти на любую гнусность и на любое преступление. Его труд неизменно обогащал – но не его, а тех мерзавцев, которые обманом и хитростью присваивали чужие заслуги. Далеко в глубинах своей израненной души Джэйгэ давно понял, что хорошо жить в этом мире может лишь тот, кто изгнал из себя всё человеческое. Лишь отторгнув навсегда совесть и сострадание можно обрести богатства и положение. Были дни, когда и сам Джэйгэ готов был ступить на эту лестницу, ведущую человека в пропасть эгоизма и бессердечия, но каждый раз он натыкался на стену – стену собственной совести. Лишенный в жизни всего, кроме желаний и мечты, видевший кругом себя лишь мучения, он не желал стать источником новых горестей. Потому что богатство одного – это всегда страдания тысячи.

Иногда он возвращался домой и каждый раз поражался происходившим с Сююрин переменам. Восемь долгих лет, проведенных с мужем, превратили ее молодое, красивое лицо в безжизненную картинку, нарисованную хорошим рисовальщиком, но плохим художником. Она никогда не улыбалась, и в сердце ее как будто совсем не осталось места для чувств. Взгляд ее избегал не только собеседника, но и всего мира. За эти восемь несчастных лет она прожила целую жизнь в преисподней. Как и Джэйгэ… Иногда он замечал на ее лице следы побоев, синяки, а однажды, вернувшись в деревню после долгих странствований, нашел ее хромающей у реки. Он даже не сразу узнал ее – сияющую луну своего небосвода. Но это была Сююрин – кисть, что раскрашивала лишенный красок и света мир Джэйгэ. В эти короткие встречи, во время случайных разговоров где-нибудь по дороге за водой, Джэйгэ клялся Сююрин в любви, а она поворачивала к нему голову и смотрела насквозь. И не верила ни единому слову.

И через восемь холодных лет, когда Джэйгэ был далеко от родного дома, муж Сююрин скончался – его нашли в кровати, залитого алкоголем и собственной рвотой. Имущество мертвеца, его драгоценности, золото, дом, стада, слуг и банды головорезов, – всё разделили между собой бесчисленные братья и сестры – а Сююрин осталась ни с чем! Ее выпихнули за дверь, как надоевшую псину, а неделю спустя и буквально за несколько дней до возвращения Джэйгэ в деревню заявились работорговцы и купили еще красивую вдову за не такие и большие деньги…

Узнав о произошедшем, Джэйгэ три дня и три ночи просидел на дороге перед родным селением. Дух покинул его тело. Ничего не осталось. Ни чувств, ни желаний, кроме одного – умереть. Он долго стоял там, где когда-то был яблоневый сад, и не мог вспомнить того аромата прошлого, не мог вспомнить красок мира. Какого цвета небо? А листья на деревьях? Кровь?.. Всегда ли всё было таким черным?.. Джэйгэ пошел по дороге между домами, взобрался на холм и подумал вдруг, что дорога эта, оплетающая его мир, похожа на паутину.

Он покинул деревню навсегда, безмолвным мрачным призраком шатался по стране и однажды нашел Сююрин в далеком улусе, где ее купили служанкой в дом местного тойона, или, скорее, князька. Когда Джэйгэ попытался пробраться внутрь – его избили до полусмерти и вышвырнули в снег. А он снова выжил, хоть и не ощущал себя живым. Он был теперь как очарованный волк, завидевший луну на ночном небе и стремящийся к ней во что бы то ни стало, – луну, которую ему не суждено настигнуть, которая приведет его к гибели. Он продолжал свои похождения и вскоре стал работать почтальоном. Так он надеялся скопить выкуп и мог видеться с Сююрин – принося ее хозяевам сообщения и товары. Он даже разговаривал с ней – письмами. Для этого Джэйгэ самостоятельно выучил матараджанский язык, потому что в современном ооютском не было письменности.

Он писал ей бесконечные и безыскусные поэмы любви, а она, поначалу, ограничивалась лишь короткими ответами на его многочисленные вопросы, но каждое новое письмо ее становилось всё больше и больше, хоть никогда за всё это время она и не призналась ему в любви, никогда и никаким образом не выразила своей привязанности к нему, никогда не то, что не целовала, ни разу не прикоснулась к его руке! Они виделись так редко – всего один-два раза в год, – что каждая эта встреча тоской разрывала сердце Джэйгэ. Лицо Сююрин менялось, страдания и муки, на которые щедра была ее жизнь, оставляли на нем отметины. Ее взгляд, прежде теплевший при появлении Джэйгэ, теперь блуждал отстраненно где-то в иных мирах. Сквозь тонкую, посеревшую кожу проглядывали острые кости, она почасту пугливо озиралась, как будто ждала удара, и часто хромала, губы ее, до сих пор в мечтах Джэйгэ хранившие всю сладость мира, потеряли цвет, истончились, на лице появились морщины. Как сильно не походила она сейчас на ту нежную, немного насмешливую и в чем-то робкую девушку, стоявшую много лет назад под яблоневыми деревьями и тихонько улыбавшуюся не одному Джэйгэ, а всему миру, который, как она надеялась тогда, создан из красоты и каждому человеку хоть раз в жизни приносит настоящее счастье! Как много у нее было надежд, и что с ней стало… С этими мертвыми, почти бесцветными глазами, в которых не осталось желаний и веры. Жизнь не принесла счастья ни ей, ни Джэйгэ, и только эти письма, бумажки, изрисованные корявым почерком, зажигали в обоих искорку жизни, искорку от пламени, которое давно потухло, и уже не осталось веры в то, что оно вспыхнет снова.

Джэйгэ машинально сунул руку в карман, где хранилось последнее из писем Сююрин. Она передала его в начале зимы, – а это было так давно!.. Джэйгэ перечитывал его сотни раз и готов был перечитать еще тысячу.

Тысячу кес он был готов пересечь, тысячу подвигов совершить, тысячу жизней прожить и отдать их все до единой, лишь бы вновь увидеть ее прежнюю улыбку, лишь бы дать ей, обделенной, как и он, счастьем, хоть чуточку света в этом царстве человеческого бессердечия.

Джэйгэ вздохнул с некоторым воодушевлением и зашагал скорее, с силой потянул за собой навьюченных каарзымов.

И остановился.

Стволы лиственниц по краям тропы изуродованы были рубцами, глубокими и перекрещивающимися, а спустя еще несколько шагов Джэйгэ наткнулся на дом. Лесные заросли медленно пожирали его. Трава лезла через трещины в побитых стенах, из окон торчали кусты шиповника, а молодые деревца росли сквозь дыры в рассыпавшейся крыше. Комнаты затянуло можжевельником, в кустах еще видны были разломанные лавки, печи, столы, кувшины и бочки. Мрачные стены грузли в болотистой почве. Улица завалена была валежником, и, обходя колючий куст, Джэйгэ чуть не провалился в яму, откуда раньше набирали глину.

Безлюдная и мертвая деревня покоилась в лесу.

Глубоко в чаше Джэйгэ показались силуэты деревянной крепости, похожей на те чертоги, где была заперта его Сююрин, но воображение его и память часто вступали в противоборство с реальным миром.

Из сырых мрачных руин зашуршало и щелкнуло.

Ведущий каарзым вдруг встал.

Джэйгэ потянул его за поводок, но животное резко повело головой и даже попыталось вырваться, не двигаясь при этом ни вперед, ни назад. Каарзым одичало таращился на заросли и пошевелиться не мог от ужаса. Джэйгэ прислушался и уловил в сдавливающей тишине серого леса противный резкий треск, как будто где-то в вышине ломались ветки – но ритмично и в какой-то степени музыкально. Прошипел в можжевельниках холодный ветер. Руки Джэйгэ задрожали то ли от холода, то ли от страха – он и сам еще не осознал причины, но задергал поводок ведущего каарзыма, а тот панически вертел головой. Джэйгэ выхватил маленький кожаный хлыст и саданул животное по боку, каарзым отшатнулся в лужу. Поводок выскочил из рук, Джэйгэ поскользнулся и упал на спину.

Далеко наверху, как будто у самого неба, ехидно покачивались верхушки деревьев. А по стволу ближайшей к Джэйгэ лиственницы спускался, перебирая скоро-скоро острыми лапами, огромный, размером с крупную собаку, паук!

Еще с десяток таких же лезли из разбитых домов, из зарослей можжевельника, из сваленных на дороге гнилых деревьев и травы. Передний каарзым заревел от ужаса, поднялся на задние лапы и внезапно рухнул в обморок, увлекая за собой и пристегнутого второго.

Паук с дерева оторвался от ствола и полетел на Джэйгэ!

Тот вскочил чисто машинально – разум до сих пор не верил в происходящее. Паук камнем шлепнулся в сырую землю, обдал всё вокруг грязью и зарылся до самых глаз – такой он был тяжелый.

Лишь со второй попытки Джэйгэ удалось выхватить висевший у пояса нож, но второй паук, выпрыгнувший из-за кустов, расцарапал ему руку, и оружие выпало в траву. Джэйгэ отшатнулся и припал спиной к дереву. Сверху хрустело и стрекотало. Джэйгэ поднял голову – по стволу к нему мчался еще один паук, оставляя острыми лапами на коре отметины как от ножей. Плохо разбирая заросшую тропу, Джэйгэ бросился бежать, но тотчас рухнул в неглубокую яму, до колен залитую дождевой водой. Из земли торчали кости людей и животных. Джэйгэ вскрикнул и невольно обернулся.

Пауки накинулись на каарзымов, первого уже разодрали на части, а вокруг второго бушевала шипящая гора сплетенных лап и щетинистых тел. Посылки из порванных вьюков высыпались в траву и покрыты были темно-зеленой слюной.

Выбравшись из ямы, Джэйгэ рванул сквозь лес наугад и поначалу решил, что пауки не стали его преследовать, удовлетворенные несчастными животными. Но спустя пару десятков шагов он заметил одного на ветке, затем силуэты нескольких у шиповника, а потом, обернувшись, десятка два пауков, которые бежали по лесу следом за ним. Ноги сами несли Джэйгэ непонятно куда, перескакивали кочки, сваленные деревья, кусты, скользили по слякоти и вязли в трясине, но шум позади лишь нарастал. Пауки догоняли и с каждой секундой, приближавшей гибель, сердце Джэйгэ колотило всё сильнее, всё быстрее бросало в голову кровь, затмевая мир.

Выставив перед собой руки, Джэйгэ врезался в плотную стену каких-то колючих кустов и неожиданно потерял под ногами землю. Он упал, кувыркнулся несколько раз и с криком плюхнулся в протекавшую по лесу реку. Еще не осознав случившегося, он забарахтался в воде и пополз на четвереньках дальше – по гладким камням. Речка была такой мелководной, что лишь покрывала ладони. Джэйгэ дотащился до середины ее и в нерешительности обернулся.

Пауки облепили ветви деревьев, ставших у реки стеной. Десятки, а скорее сотни пауков таращились на Джэйгэ красными глазами из-за листвы и не решались сделать шаг дальше – в воду. Джэйгэ застыл. Несколько тихих, зловещих минут разглядывал он своих оробевших преследователей, а те смотрели на него с неутоленной жаждой.

Джэйгэ с опаской оглянулся, медленно приподнялся, не сводя с пауков взгляда, и побрел по течению.

5

5

Устыыр больше часа о чем-то переговаривался со старейшиной. Сардан изредка вставлял замечания, задавал вопросы, но внимания на него обращали немного. Ооюты посчитали его, как оказалось позже, то ли слугой, то ли учеником шамана, поэтому музыканту ничего не оставалось, как глазеть по сторонам, улыбаться девушкам и наслаждаться растекавшейся по селению вонью топленого жира и тлеющего навоза.

Дорога привела путников в деревню на рассвете. По беспорядочным замечаниям Устыыра Сардану удалось понять только, что где-то неподалеку, в пределах дневного перехода, разбросано еще несколько селений, которые объединены в один средних размеров улус – все живущие в них связаны некоторой степенью родства. Впрочем, несмотря на культ кровных связей, семейные ссоры нередко перерастали в настоящие войны между деревнями и улусами, заканчивавшиеся, как и все прочие войны, трагедиями, в которых никто не чувствовал себя виноватым. И хотя родственники жили не слишком дружно, летом, когда перебирались из утепленных зимних домов во временные легкие юрты, население окрестных деревень часто собиралось в одном алаасе – устраивали праздники с котлами жирного мяса и местными сладостями, с играми и пьяными хороводами; даже каарзымы пировали свежей травой.

Пока шаман говорил со старейшиной, Сардан разглядывал жуткую паутину ветвей, которую создавали возвышавшиеся над домами деревья.

Никто из местных не знал ни о какой повозке, и это несмотря на то, что колея от колес разбила единственную в селении дорогу. Ооюты всегда перевозили грузы во вьюках, а на севере – в санях, поэтому должны были бы обратить внимание на редкую колесную повозку. Когда шаман повернулся к музыканту, чтобы вкратце изложить, что излагать, по существу, нечего, его снова окружили какие-то люди и, робко хватая его за рукава, принялись причитать и жалобно что-то выпрашивать.

– Что случилось? – спросил музыкант.

– Ребенок заболел, – недовольно протянул шаман. – Просят прогнать из него иэзи.

Кто-то потянул за руку стоявшую позади Ашаяти, но она, недовольная, высвободилась и посмотрела на просителей с такой неприязнью, что они поспешили оставить ее в покое. Призраки прошлого терзали ее, и она хотела спрятаться от них, нацепив маску самодостаточности. В глубине души она боялась разглядеть в этих людях с бесцветными, пустыми глазами себя. Когда-то давно и в ее деревню пришла беда – и некому было помочь. Потому всё ее прошлое покрыто было мраком страданий и одиночества, и потому с таким негодованием, с такой враждебностью смотрела она на этих людей, ждавших помощи непонятно откуда, безынициативных, сонливых. Ооюты отбивались от комаров кожаными махалками и надеялись, что беда сама уйдет из их домов.

Устыыра отвели в светлую, широкую комнату с камельком посередине. На одной из спальных лавок у стены лежала туго завернутая в драгоценную шкуру белого волка девочка лет десяти. Лицо ее слегка поблескивало и казалось затянутым какой-то сероватой пленкой, из закрытых глаз сочилась слезами густая черная жидкость, а пальцы рук (возможно, и ног) были изогнуты как птичьи когти. Впрочем, это не касалось мизинцев, они были вполне нормальными на вид. Вокруг глаз к ушам и щекам расползлись темные полосы, похожие на паутину. Возле ребенка тихонько горела лучина из расколотого молнией дерева, а вдоль стен рассыпан был пепел – ооюты верили, что таким образом можно отпугнуть злых духов.

Следом за Устыыром прошел и Сардан, хотя его, в общем-то, никто не звал. Шаман не стал подходить к ребенку, а остановился у порога и вид имел весьма встревоженный. Напряжение выдавала поза – глядя на больную у противоположной стены, Устыыр подавался назад спиной, будто боролся с отвращением. Он неуверенно снял с пояса разбитый маленький бубен, повертел в руках, встряхнул его и повесил обратно, звякнул привесками. Потом все-таки, приличия ради, произнес несколько слов и, постояв пару мгновений, обернулся к собравшимся у входа людям.

– Этого ребенка съели демоны, – сказал шаман и бросил хмурый взгляд на музыканта.

Несколько женщин в толпе разрыдались.

– Она умрет? – спросил мужчина из-за спины Сардана.

– Да, – сквозь зубы процедил шаман и опять скосился на музыканта, тот поймал взгляд, но не понял смысла. – После смерти она станет юэр.

Сумасшедшие, самоубийцы и некоторые жертвы иэзи, по верованиям ооютов, превращались в юэр, злых духов, безумных и кровожадных.

Вопли женщин стали громче. У задавшего вопрос мужчины подкосились ноги, и он осел на лавку слева от входа, которая, вообще-то, предназначалась для женщин.

Сардан перехватил жалостливый взгляд матери больной, и этот взгляд сдавил музыканту сердце укором, этот взгляд осуждал его за бездействие и словно бы обвинял его в происходящей трагедии.

Шаман развернулся, намереваясь покинуть комнату, но неуверенный Сардан остановил его:

– Можно мне попробовать? – спросил он.

Устыыр вздрогнул.

– Вы не шаман, музыкант, – сказал он. – Демоны Нижнего Мира не слушают музыку.

– Я не думаю, что на ребенка напали демоны, – ответил Сардан. – В нашей практике не найти двух одинаковых случаев, но что-то похожее я уже видел много лет назад на востоке.

Шаман не ответил, он остановился, подумал и решил не покидать пока комнаты.

Сардан шагнул было к девочке, но застыл и едва не врезал себе по лбу. А инструменты?! Ведь у него ничего не осталось – ящик с инструментами разнесло колодезным воротом! Один только «поносный» свисток остался, да толку от него… Духи не ходят по туалетам. Сардан сконфужено посмотрел на толпу, впрочем, ничего особенного от него не ждавшую. Любой ооют знал, что если шаман объявил приговор, то ничем уже не помочь.

– Хм, вы не могли бы попросить принести сюда музыкальные инструменты, какие есть в деревне? – сгорая от стыда произнес Сардан.

Устыыр внимательно посмотрел на музыканта – как на слабоумного, – даже брови сдвинул, для пущего эффекта.

– Ооютам неинтересна музыка, – сказал он. – Что-то можно найти в городе, но вряд ли вы отыщете инструменты в такой глуши.

– Что ж вы как демоны, – развел руками Сардан. – Принесли бы хоть веник.

Шаман покачал головой, но всё же что-то сказал толпившимся в дверях, и те рванули было выполнять поручения, но Сардан добавил:

– И пусть принесут еще что-нибудь металлическое, вроде ваших привесок. Ножи, стрелы.

Шаман перевел, и минут через пятнадцать у ног Сардана лежала гора старого, ржавого хлама. Ооюты делали посуду из дерева, коры и глины, а отдавать годное оружие музыканту им было жалко, поэтому они натащили в комнату обломки старых ножей, разбитые цепи, кольца, куски наконечников для стрел. Как и предсказывал Устыыр, в деревне не нашлось ни одного музыкального инструмента, за исключением потрескавшейся доски, поперек которой неравномерно натянуты были струны из непонятного материала. Строй инструмента Сардану показался совсем странным, и он решил, что струны прицепили абы как. Мало того, перестроить инструмент можно было только разломав замысловатые колки.

Еще кто-то принес изогнутый варган с двумя язычками, но Сардан не умел на таком играть и отложил его подальше.

Он жалел уже, что полез в эту авантюру не подумав дважды, но нужно было хотя бы попытаться помочь ребенку. Иначе, он опасался, немой укор несчастной матери раздавит его сердце совсем.

Музыкант потребовал снять с больной шкуры, потому что они могут поранить тело, если оно начнет непроизвольно дергаться, а после попросил шамана выпихнуть народ на улицу. Наконец он уселся у лавки и занялся опытами – сначала последовательно перебрал струны на доске пальцами, потом ногтями, потом гнутыми железяками, звенел, тер, постукивал по дереву и постоянно наблюдал за тем, как реагирует на это больная.

Ашаяти вместе с остальными некоторое время наблюдала за происходящим с улицы через волосяную сетку на окне, а потом вспомнила, что давно не ела – желудок уже стонал о помощи. Девушка оглянулась и подошла к женщинам, зачем-то переливавшим молоко из кувшинов – туда и обратно. Ашаяти попросила чего-нибудь поесть, выпить, показала жестами процесс поглощения пищи, чавкнула, пожевала, но ее так и не поняли. Ооютские женщины глядели на нее с плохо скрываемыми улыбками и без конца что-то тараторили на своем языке, как будто соревновались в остротах по поводу внешнего вида чужестранки – на Ашаяти были яркие матараджанские штаны из цветастой ткани и сапоги с цветочным орнаментом, сильно перекрикивавшие бледные ооютские одежды из шкур и кожи.

Ашаяти разозлилась и пошла по деревне искать еду, по пути отпинала какую-то странную свинью с хоботом, позаглядывала в ведра и миски у дверей и под окнами, надолго задержалась у дурманящего бидсэха, алкоголя из прокисшего молока каарзымов, прошла мимо мастерской, где два ооюта из бересты делали посуду, повертелась возле сушившихся на открытом лабазе трав и перекувыркнулась, когда напоролась за углом на гадко чадящий дымокур, и, после всех приключений, отыскала курятник. Ашаяти переступила высокий порог, стукнулась о низкий потолок макушкой и кое-как разглядела силуэты перепуганных куриц. Те нерешительно закудахтали. Ашаяти пошарила рукой и спугнула одну, птица развыступалась, и тотчас зашелся криком весь курятник, полетели перья, а мимо лица Ашаяти промелькнул бешеный петух. Домашние птицы Ооюта отличались громадными когтями, тусклыми, хилыми перьями и недобрым нравом. Ашаяти впопыхах схватила несколько яиц, отбилась локтем от сердитой наседки и выскочила наружу.

А там на нее сразу кинулся пес – мелкий, ростом не сильно выше коленей. Шерсть запоздавшего к драке защитника курятника перемята была как борода бывалого забулдыги, комьями висела грязь. Собака, несмотря на смехотворные размеры, разоралась на всю деревню, но тут на нее шикнул кто-то из толпы наблюдавших за музыкантом, и пес сконфужено умолк. Ашаяти злорадно усмехнулась и зашагала обратно к окну. Собака увязалась следом и всё присматривалась непристойным взглядом к ее икрам. Девушка замахнулась на пса ногой, а тот извернулся и укусил ее за пятку. Ашаяти скрипнула, зашипела, выругалась беззвучно, чтобы не привлекать внимания к своему позору, и посмотрела на собаку так свирепо, как получилось.

Животное отнеслось к порицанию пренебрежительно, и Ашаяти ничего не оставалось, как с обидой отвернуться к окну. Ветер игрался с наполовину прикрытыми ставнями.

Сардан же всё крутил непонятный самодельный инструмент, пытал его и так, и эдак, водил лезвием ножа по струнам и в центре, и у краев, тер их одновременно металлом и пальцами, дергал струны и ловил их дребезжание единственной в деревне железной ложкой, подкладывал медные пластины – и никакого результата. Только раз, перебирая издаваемые инструментом звуки, он увидел, как рука ребенка вздрогнула, но развить успех не получилось.

Музыкант выпрямился, облизал губы и уставился на инструмент.

– Не получается, – сказал он шаману, примостившемуся на лавке в противоположном углу. – Нужно еще что-то, но я не знаю – что.

Сардан удрученно осмотрел комнату в поисках подсказок и увидел в окне высасывающую куриное яйцо Ашаяти. Та перехватила взгляд, захлебнулась и закашлялась. Сардан задумчиво хмыкнул.

– Вот что, – сказал он шаману, – попросите, пожалуйста, принести немного жира. Я заметил, ооюты едят его не закусывая, поэтому, думаю, где-нибудь сыщется бочонок.

Когда принесли жир, Сардан аккуратно, чтобы не заляпать лишнего, смазал им струны. Потом долго и брезгливо вытирал пальцы, принюхивался, потом вытирал опять и с кислой гримасой принюхивался снова. Наконец, собравшись с силами, он заиграл те звуки, которые уже заставили дрогнуть руку больной.

И вдруг она закричала!

Вопль раздался такой истошный, да так внезапно, что музыкант едва не выронил инструмент. Шаман подскочил на лавке, а в комнату, вскрыв дверь и сорвав над ней полог, ворвались толпой озверелые ооюты и набросились на музыканта, чтобы хоть чуточку его порвать.

– Святые падишахи! – вскричал Сардан. – Устыыр, уймите их отсюда прочь!

Встревоженный не меньше остальных шаман разом пришел в себя и что-то прикрикнул – и народ мигом вынесло наружу. Дверь тихонько закрылась обратно. Устыыр прислонился к стене, сжал изо всех сил кулаки и отвернулся.

Сардан пробурчал что-то, размял пальцы покалеченной руки пальцами здоровой и продолжил игру. Девочка больше не кричала, но стонала, ворочалась и заламывала руки. Музыкант внимательно наблюдал за ней и постепенно приноравливался, менял звуки, ритм, предугадывая богатым опытом то, что произойдет дальше.

Но произошло неожиданное.

Больная села на постели, приподняла веки и посмотрела на музыканта ужасающими черными глазами. Сардан замер, и инструмент замолчал.

Стало тихо. Устыыр чуть дышал на скрипучей лавке, а в окне оцепенела не только Ашаяти, но и всё норовивший подцепить ее за ногу пес.

Целую минуту, наверное, смотрел Сардан в бесконечно черные глаза девочки, из которых потихоньку вытекала ей на щеки пузырящаяся жидкость, падала на плечи, бедра, постель.

Не отрывая взгляда от больной, Сардан нащупал лежавший у коленей нож, и шаман насупился, решил, что музыкант перепугался и сейчас наделает бед. Сардан медленно поднял нож к инструменту и резко ударил лезвием по струнам. Раздался злой визг, режущий диссонантный скрип, от которого зашевелились угли в печи и пыль под лавками. Из глазниц больной вывалились черные глаза, шлепнулись ей на колени. Девочка содрогнулась и молча упала на постель.

В наступившей снова тишине слышен был беспокойный шепот снаружи. Музыкант с трудом поднялся, нашел у лавки тряпку и сгреб в нее густую массу, вытекшую из глаз больной.

– Устыыр, перевяжите ей глаза, пожалуйста, – попросил он.

Пока напряженный шаман дрожащими руками искал платок, Сардан разворошил в печи угли и швырнул в них тряпку с жижей. Она зашипела тихонько, а потом внезапно затрещала, как буря в лесу. В печи хлопнуло, и комнату заполнил колючий дым. Сардан поспешил растворить наполовину закрытые ставни окна, где стояла Ашаяти. Дым выпрыгнул ей в лицо. Ашаяти отпрянула от неожиданности и, взвизгнув, шлепнулась на спину.

Шаман закашлялся, кое-как замотал голову ребенка платком и пошел помогать музыканту. Они распахнули остальные ставни и после этого открыли дверь. Сардан поднял дрожащую девочку на руки и вынес наружу, где ее перехватил то ли отец, то ли еще какой-то родственник. Впрочем, тут все были родственниками.

Дым валил из окон вязкими клубами, шипела в печи жижа, а шаман только теперь вышел наружу. Задумчивый и безучастный, он хотел проскользнуть мимо толпы, но его задержали тянущиеся отовсюду руки.

Устыыр остановился.

– Люди говорят о ребенке, – угрюмо перевел он музыканту. – Будет ли она живой?

– Скажите, пускай полежит несколько дней, – Сардан тер слезившиеся от дыма глаза. – Повязку можно снять где-то через неделю, раньше не надо. Всё будет хорошо, видеть она будет, но, конечно, хуже, чем раньше.

Шаман проворчал что-то, недовольный тем, что музыкант опять заговорил о времени, перевел кое-как и снова попытался вырваться из окружения благодарного народа, но народ снова робко полез к нему руками. Все скопом что-то быстро-быстро заговорили.

– Спросите у них, не было ли каких несчастий в последние дни, – попросил обделенный вниманием Сардан. – Может быть, кто-то в деревне умер, или заболел. Ну или влюбился, тоже несчастье порой.

– Они говорят много слов, но мало мыслей, – устало сказал Устыыр. – Не знают сегодня и завтра. Они говорят обо всем, они от всего в восторге, но этот мир им неинтересен. Жизнь для них туман. Она шагает мимо. Им это неинтересно. Если их соседа съест могус, они скажут, что ничего не случилось, как трава на ветру ходит. Если расколются небеса, они скажут – ничего интересного, как полог завесить.

Сардан ничего не понял, покачал головой и привалился к забору. Из-за дома наконец вышла Ашаяти, опять вся в грязи, а следом за ней крутился и подпрыгивал пес, охранявший курятник. Он снова попробовал цапнуть девушку за ногу, но она отскочила уже чисто машинально, даже внимания на зверя толком не обратила.

– Ну и ну, это еще что за кавалер? – сдвинул брови Сардан.

– Достал меня этот пес, – пожаловалась Ашаяти.

– Принял тебя за отбившегося от стада каарзыма, наверное. Пастух же.

Ашаяти вздохнула с тонким «у-у», посмотрела на музыканта исподлобья и размахнулась было ударить в пах, но пес опередил ее – подошел к Сардану и как ни в чем не бывало укусил за ногу. Музыкант вскрикнул и отскочил в сторону. Ашаяти ехидно усмехнулась и протянула руку – погладить мохнатого союзника, – но теперь только увидела, что вся ее одежда вымазана в грязи самого разного происхождения. Она покрутилась на месте, поискала что-то взглядом, но заметила родителей больной девочки, прижимавших к груди ребенка, и нервно отвернулась. У всех один взгляд. Все ждут, но не все дожидаются.

– Спросите у них, где тут река, – попросила она отчаявшегося найти уединение шамана.

– Там, – раздраженно махнул рукой Устыыр, – за насыпью.

– Пойду сполосну одежду, – сообщила Ашаяти и двинулась к реке через холм, но шаман окликнул ее:

– Идите по тропе в обход, через рощу!

– А что так? – удивился Сардан.

Шаман перевел вопрос деревенским, и те заговорили все разом. Устыыр насторожился, слушал долго, сосредоточенно, задал несколько вопросов, и, когда гомон утих, повернулся к музыканту.

– На холме опасно, оказывается. Там стояло древнее шаманское сэргэ. Недавно кто-то его разбил.

6

6

Реки Паахыт и Сокын брали свои истоки где-то далеко на крайнем севере, куда не удалось добраться еще ни одному ооюту. Спускаясь потихоньку к югу, змеясь под вечными льдами, обегая скалы и тихо журча в сырых лесах, эти далекие друг от друга реки сливались вместе и давали жизнь Эрэе, чьи бесчисленные притоки бежали в Матараджан и достигали там залива Самдаран. В месте слияния, в новом истоке, в молчаливой степи шумел и волновался один из немногих городов необъятного Ооюта – Эрээсин.

Всего каких-то двести лет назад в разобщенных, слабых, но свободных улусах начала понемногу формироваться могучая сила. Ослепленные жаждой наживы, власти и крови мелкие вожди бросились расширять свои владения, подчинять соседей, порабощать и уничтожать, грабить и обогащаться. Быстро росли горы золота, и всё больше становилось стражи, чтобы эти горы охранять. И тогда в Ооюте появились первые города.

Строились они сумбурно и походили на непомерно раздувшиеся деревни. Эрээсин, жавшийся к холодной реке, по сути своей был всего одним домом, огромнейшим деревянным замком, кривым, скошенным местами, без единой планировки, хаотичным и запутанным. Так случилось когда-то давно, что к построенному здесь сараю кому-то из соседей вздумалось приделать сбоку туалет, другому сверху спальню, третьем позади – хотон, со зверями, и всё это абы как, абы где, ломая кровли и несущие стены, из-за чего конструкция гнулась и морщилась, как гниющий фрукт. Так маленький сараишка, облепленный тысячами спален, чуланов, трактиров, складов, мастерских, коридоров и рынков, стал похож на грибную колонию. Каждый новый горожанин, которому не находилось места в скособоченных стенах города, пристраивал себе дом где придется – на крыше, или у подножия, а иногда и просто в стене, вроде балкона. Высокие башни, беспорядочно натыканные тут и там, косились и присматривались к земле, подпертые толстенными балками, стены выгибались и трещали, а город жил себе и гудел.

Но время не стоит на месте. С развитием торговли между Ооютом и странами юга на север поползли бесчисленные караваны, а купцы и трудяги, искавшие заработок в далеких краях, стали сооружать вокруг Эрээсина (да и других городов) привычные для себя дома – с черепичными крышами, с резными ставнями, с цветочными двориками и лесенками к веранде. И так вокруг несуразного деревянного замка, обильно вымазанного негорючей черной смолой, завились и закудрявились в степи разномастные цветастые улочки, нестройные, суетливые, одна непохожая на другую. А еще дальше к горизонту простирались поля, совсем уж нехарактерные для Ооюта, жители которого с давних пор занимались лишь охотой, животноводством и ремеслами и почти ничего не знали о крестьянском, как правило, подневольном труде – ведь все городские поля так или иначе принадлежали местным толстосумам. Новоявленные ооютские крестьяне, никогда не знавшие трудового угнетения, ненадолго задерживались в городах и быстро возвращались в родные улусы, где их не хлестали плетьми и где не отбирали заработанное ленивые хозяева.

Солнечные лучи текли среди ржи, сияли сапфирами на реке, взбирались по стенам домов, скользили по крышам. Нескладный черный замок в свете утра казался немного оливковым, с голубоватыми пятнами. По улицам бродили сонные люди и зевающие собаки, серебрилась на одуванчиках роса, когда Джэйгэ вышел на городскую дорогу – чумазый, уставший, в полуразвалившейся от ночного похода по реке обуви. Он миновал поля, где с утра пораньше горбатились и кряхтели крестьяне, протащился возле лавок чужеземных купцов, потягивавшихся вяло, зябнувших от северных холодов и вспоминавших далекую родину, прошагал неуверенно мимо трактира, где обычно останавливались почтальоны, и сразу направился в замок. Внутри он пересек широкую залу, свернул в коридор, потом во второй, взобрался по узенькой лестнице, прошел еще несколько коридоров и лестниц разной ширины и протиснулся в полуоткрытую дверь почтовой конторки. Не успел он рухнуть без сил на лавку в переполненной измученным народом приемной местного чиновника, как его оглушил не такой и громкий, но резкий, колючий и злой разговор из кабинета начальника.

– Эйээх, не мни шапку, парень! – звенел самодовольный голос. – Шапку тебе тойон дал! Помнешь ее, замучишь – возмещать заставлю. Ковер уже замазал мне, нокоо! Ковер большой, много джагыр стоил. Из Великой Нимы чужеземными лошадьми везли. Отойди с него в преисподнюю, парень. Еще дальше, туда, прочь навсегда! – зашаркали отрывисто шаги. – Аяахлы, нокоо, ковра совсем не видишь?! В стену уходи! Кишками земными весь пол перемазал! Тебе, парень, пять зим каарзымов по Ооюту водить, чтобы такой ковер купить. И то не купишь. У тебя ни сукровицы, ни крови нет. Сколько ты опоздал?

– Полтора часа, тойон, – голос почтальона доносился как будто из закрытого ящика, он замешкался от робости и поспешно добавил: – Но счетовод взял метку и принял работу.

Почта Ооюта выстроена была по примеру Матараджанской, и потому работники, с горем пополам, учились хоть сколько-нибудь тонко чувствовать время. Некоторые уже даже слышали о секундах.

– Еще говори.

– Больше нечего.

– Ты опоздал, парень?

– На полтора часа, тойон.

– Где ходили твои ноги?

– Что?

– Почем ты опоздал, нокоо?! Где так долго ходили твои ноги?

– Тойон, я три месяца вел каарзымов…

– Эйээх, нокоо, какая длинная история хочет изо рта твоего вылезти! Не пускай ее к нам! Ты нам уже весь Ооют перетоптал, оказывается?! Откуда ты каарзымов три месяца вел? Из Ургылура?

– Нет…

– Из Ланхрааса может? Расслабленный ты парень, нокоо. Не спешишь двигать ноги!

– Но я ведь три месяца…

– Эйээх, это сколько? Три месяца – это вся твоя жизнь. Жизни тебе мало, нокоо! Вас тойон жалеет, как брошенную волками падаль, терпит вас, как будто золотые слезы вы. За три месяца и улитка проползет!

– Тойон, мои ноги ступали быстро, как быстро мчится бегущий от волка заяц, как падающий к добыче ястреб. Каарзымы не знали отдыха, а я спал раз в три…

– Эйээх, парень, да ты спал!? Для чего ты проснулся, парень? Я смотрю на твои ноги и думаю – а есть ли они у тебя?

– Что? Есть…

– Зачем они тебе?

– Я же спешил скорее ветра, тойон, разве можно быстрее?!

– Много слов из тебя сыпется, нокоо, да все на пол падают. Тебе было время?

– Было, той…

– Ты опоздал?

– На полтора часа, то…

– Плати взыскание, – послышался какой-то звон, это нерадивому почтальону вручили штрафную метку.

– Тойон…

– Следующие пять походов будешь ходить бесплатно.

– Но ведь это до конца зимы, тойон! Что я буду есть?

– Ситимэх, задиристый парень! Ты ел в этой жизни достаточно! Следующий.

– Тойон, да как же?!..

– Следующий!

Почтальона вытолкали в приемную. Он скользнул мутным взглядом по Джэйгэ, по вжавшейся в стены толпе, но вряд ли увидел хоть что-то.

Лишь ближе к вечеру, после многочисленных перерывов, очередь дошла до Джэйгэ. В кабинете начальника было тускло, дымные синеватые свечи бросали мертвецкие тени на лица, а солнечные лучи как будто избегали окна. Стены были завешаны чужеземными коврами с орнаментами пестрых расцветок, а между ними висели декоративные мечи и ножи. На покрытой шкурами лавке в углу развалился мужчина лет под шестьдесят, с опухшим, дряблым лицом. Он слез и пошел курить у окна, когда Джэйгэ переступил порог. За столом прятался второй – маленький, нос пятачком, с подрагивающими губами. Этот крутил в руках золотую чужеземную монету и беспрерывно нервически дергался. Ростом он с трудом доставал Джэйгэ до груди, а сидя – не дотягивал и до пояса, но высокомерный взгляд его смотрел не просто сверху, а откуда-то из облаков, отчего вошедший почувствовал себя тараканом, попавшимся на глаза слону, и хоть слон был карликовым, но всё же был слоном.

Джэйгэ стиснул в руках шапку и сбивчиво рассказал о своих злоключениях – говорил он тихо, надеялся в глубине души, что его не расслышат, и всё обойдется. Но стоило упомянуть о потерянных каарзымах, как вертевший монету замер, перестали дергаться губы, а куривший вдохнул дыма из трубки и выпустил его в окно после того, как Джэйгэ закончил рассказ. Наступила мучительная тишина. Джэйгэ нащупал в шапке отделение, где хранились его семь золотых джагыр, сдавил монеты в кулаке.

Коротышка за столом потихоньку оживал.

– Двести ары, парень, – ледяным тоном сказал чиновник, и Джэйгэ едва не рухнул на пол от грома его голоса.

Одна золотая джагыр стоила пять ары. За год походов на почте положено было десять ары, или две джагыр, но из-за поборов получить столько получалось не всегда. Каждая ары в свою очередь стоила шестьдесят две кынгы, и такое непонятное число позволяло чиновникам и купцам вдребезги обсчитывать нищих трудяг, большинство из которых с горем пополам умели считать до десяти. Впрочем, деньги в Ооюте были в ходу больше всего в городах, а деревенские и кочевники обменивались товарами и вместо золотых монет охотнее брали шкуры и наконечники для стрел. Но корыстолюбивые купцы и в этом случае всегда находили способ оставить честного человека ни с чем.

– Двести ары?.. – повторил Джэйгэ, точно хотел отшвырнуть эти слова от себя, вернуть их отправителю.

– Двести ары счетоводу в соседней конторе. Всё с этим, – отрезал чиновник и махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

– Откуда у меня столько, тойон?! Я столько ары в жизни не видел!.. – голос Джэйгэ дрожал, становился то громче, то тише.

– И не увидишь, – с усмешкой заявил чиновник.

– Жалкие почтовые каарзымы стоят не больше двух монет…

– Ситимэх, нокоо! – взбесился коротышка. – Двести ары и уходи дорогой в преисподнюю, парень! Нет любви к моим словам? Думаешь слова мои я не говорю? Большим тойоном ты себя ощутил, парень! На Баакын Хаасана в Верхнем Мире снизу свысока смотришь, нокоо! На князьца Туулурдана орлом глядишь, а человек ты – заяц! Сейчас придет в эту комнату счетовод, пускай скажет цену почтовому каарзыму! Не чувствуешь моих слов? Думаешь, что я сказал – я не говорил? Пускай придет счетовод! Но не жди от него любви к твоему пути, парень! Счетовод любит цифры, и его цифры не похожи на мои цифры. Целовать тебя счетовод не станет, в нем нет моей доброты, в нем мертвое всё. Цифры мертвые в нем. И ему ты дашь не двести ары, ему ты дашь тысячу ары! Я прощал тебя, парень. А цифры тебя не простят. И за каарзымов, и за опоздание, и за слова твои липкие – ни за что тебя не простят… Нет в вас, люди Среднего Мира, благодарности! Нет жалости к страданиям. Сколько сделал я ради вас, сколько вынес, скольким пожертвовал, – он с тоской посмотрел на полупустой стакан с темным чужестранным вином, стоявший на краю стола. – Жизнь моя в этом окне задувает… Нет больше радости. Неблагодарные люди. За жертву жизни моей одни упреки. Сколько страданий за горстку монет!

Он махнул рукой от досады и повернулся к стоявшему у окна.

– Скажите, почтенный Ахэ Баай, – сказал чиновник, – до ушей моих доходит шум войны на севере. Великим Тойонам, слышу я, не хватает солдат. Великие Тойоны, слышу я, жаждут новых рабов.

Рыхлый старик задумался, поскреб зубами трубку и сказал после паузы:

– Ханаатын идет жечь Кымсыкуль, Тылкуг Ханадай молчит и смотрит, а Ют Ангы собирает по своим деревням войска. Солдаты дохнут как весенний снег, и Великие Тойоны ищут новых, чтобы они умирали дальше. В конце зимы Кымсыкуль и Ханаатан дали новую печать счетоводов торговым караванам, и тех, кто не успел ее заменить, забирают в рабство. Охрана каравана умеет драться, а на купцах новички учатся стрелять в глаз.

Стоявший у окна замолчал и повертел в руках трубку, а после этого многозначительно посмотрел на Джэйгэ. Тот отступил на шаг и уперся в дверь. За долги мужчин целыми улусами отправляли в далекие земли на войну кого-то с кем-то – так гнусные люди с гнусными лицами добывали золото в еще не заполненные комнаты своих дворцов. Ушедшие на войну обычно не возвращались.

– Я заплачу двести ары, – шепотом произнес Джэйгэ. – Буду ходить по Ооюту, верну каарзымов и заплачу двести ары.

– Почему ты говоришь такие слова, парень? – ехидно спросил чиновник, поворачиваясь снова к Джэйгэ. – Не хочешь воевать? Нет любви к Ооюту?

Вы мне не Ооют, подумал Джэйгэ, но ничего не сказал.

7

7

Блуждавший степными дорогами след от повозки нырнул в лес и стал виться в плотном ковре высокой травы. Лишь изредка удавалось Сардану обнаружить под этим зеленовато-коричневым настилом неширокую тропу. Трава лезла на деревья, одевала тусклыми одеждами стволы и свисала с веток лианами. Весна так и не добралась до этого леса, по-зимнему тихого и безветренного, разве что кое-где колыхались синие цветы.

Вскоре тропа пропала совсем, и следы, различимые в траве, вели прямо в заросли, по ямам, по буграм, мимо валежника, мимо дырявых стволов, внутри которых шуршали насекомые, и по не сохнущим в тенях лужам.

– Ну и трава!.. За ноги цепляется, будто связать хочет, – ворчала Ашаяти, отбиваясь от паутины стеблей.

– Интересные фантазии, давай поподробнее, – попросил Сардан.

– Ооюты зовут эту траву «волосами земли», – подал голос задумчивый Устыыр. – Из нее плетут веревки.

– Сказал бы я из какого места эти волосы… А впрочем, Устыыр, как далеко до города? Вы, кажется, говорили об Эрээсине?

– Следы ведут не в город, – сказал шаман.

– В Эрээсине есть контора артели. Хорошо бы покопаться в местной библиотеке, собраться с мыслями. Там должны быть записи и дневники прежних музыкантов, расшифровки ооютских суеверий. Что это за коновязи? Как они могут привлекать духов? Как неживое может провоцировать эмоциональные всплески? Я не то, что никогда подобного не видел, я даже не слышал о таком. К вопросам борьбы с духами артель старается подходить рационально и систематически, но происходящее сейчас в Ооюте – абсурд. Камни не страдают, не любят, они не чувствуют боли и радости и потому не могут служить источником пространственных колебаний. И если допустить, что в сэргэ и правда каким-то образом заложена живая энергия, почему ее выброс имеет такие разные последствия? Почему он сказывается на посторонних людях, на каждом по-разному, и не только на людях, а даже на колодезной воде?

– Вы смотрите на Ооют глазами чужеземца, – сказал Устыыр, – и мне сложно вплести нить мысли в ткань ваших слов. Я не знаю причину, не знаю ответов, я не знаю начала и цели. Но вы не видите Ооют глазами шаманов. Вы не видите корней, но ходите по ним ногами. Сэргэ – живой человек. И мертвый человек тоже. Сэргэ – это все, кто жил в улусе и все, кто живет там сейчас. Разбить сэргэ то же, что разбить землю под ногами. Гибнут корни, а человек без памяти – облако и пустота. Сэргэ должны умирать сами, как умирают люди. Смерть от меча – повод для мести.

Гулявший в чаще легкий ветерок пропал совсем. Не шумела листва, замолкли птицы наверху, весь лес, отрешенный и задумчивый, напряженно притих, будто испугался чего-то. Сардан ворошил ногами траву и разглядывал следы. Вокруг колеи от повозки по-прежнему видны были отпечатки множества ног.

– Они как будто с собой стадо животных вели, – сказал музыкант.

– Это следы не животных, – протянул еле слышно шаман и замолчал.

Он внезапно остановился. Посмотрел наверх, по сторонам. Шедший следом музыкант глянул на него с недоумением и запутался ногами в переплетениях травы.

– Что случилось? – раздраженно спросил Сардан, но вместо ответа получил толчок в грудь.

Шаман пригнулся и с опаской озирался вокруг. Сардан с Ашаяти обратили внимание на угнетающую тишину леса. Всё затихло.

Ступая аккуратно и внимательно, Устыыр прошел к старому шиповнику и стал раздвигать ветки. Они царапались и ломались в оглушающей тишине. Сардан машинально прикоснулся к висящему на шее «поносному» свистку – всё, что осталось от инструментов. Казалось, свистни сейчас в шамейху (так назывался этот инструмент в приличном обществе) – промолчит и она.

Шаман вскрикнул и шарахнулся от кустов, врезался спиной в дерево. Ашаяти машинально выхватила спрятанные под дохой мечи. Сардан растерялся и попятился.

– Что такое? – шепотом спросил он, но лицо шамана, мгновение назад перепуганного до полусмерти, исказилось от злобы.

Ашаяти, понимавшая что происходит еще меньше других и потому самая смелая, вышла вперед и заглянула в кусты. В густой траве, среди валежника, разбросаны были фрагменты очень старого сэргэ, украшенного некогда цветными узорами и, судя по размерам камней, немалой высоты. Осколки кое-где обуглились, а нижние кольца, которые ооюты отводили для пристегивания лошадей демонов Нижнего Мира, расплавились, хотя никаких других следов пожара вокруг видно не было. От сэргэ осталось только самое основание с небольшой выемкой посередине, но и сейчас этот древний памятник с искусным рельефным орнаментом вызывал невольный трепет.

– Чего вы так перепугались, Устыыр? – спросил Сардан, но голос его почему-то дрожал. – В конце концов, это не первое сэргэ за последние дни.

Шаман не ответил. Он зачем-то сорвал с пояса маленький бубен и быстро зашагал прочь, оставив позади проложенную повозкой колею и отпечатки человеческих ног. Сардан и Ашаяти озадаченно переглянулись, но делать было нечего, и они поспешили следом.

Устыыр торопился, беспокойно поглядывал на кусты.

– Это сэргэ совсем древнее, – наконец сказал он, но так тихо, что Сардану пришлось подбежать к нему вплотную, чтобы разобрать слова. – Это земля тех, кто давно умер, оказывается. Они очень сердитые теперь, они придут за живыми.

– Кто придет? Мертвые люди? – поинтересовался Сардан.

Шаман поморщился, уловив иронию.

– Не люди, – строго сказал он. – Те, кто жил здесь до людей.

Он снова остановился, посмотрел на землю – и отскочил в какие-то шершавые кусты. Впереди, прикрытая травой, была неглубокая яма. Сардан не понял, чего так перепугался шаман – глубины там было где-то по колено. Но подошедшая сзади Ашаяти воскликнула, фыркнула и отшатнулась. Сардан отступил в замешательстве и увидел наконец, что яма эта была следом огромной ноги, метра в полтора от пятки до носка! Деревья рядом валялись сломанные пополам, а одно и вовсе топорщилось выдернутым из земли корнем. Кусты дальше были расплющены, а остальное скрывали заросли.

– Абааса, – прошептал шаман и побежал.

Он бросился на стену кустов, прорвался насквозь и рванул в чащу, как перепуганный зверь, уловивший шорох шагов крадущегося охотника. Сардан и Ашаяти заторопились следом.

Но не успели они и десяти шагов пройти, как что-то захрустело там, куда указывал громадный след, загрохотало, звонко затрещали ломкие деревья, и что-то глухо бухнуло.

Шаман упал на колени, проскочил под липкими гирляндами травы, свисавшей с деревьев лапшой, вскочил и побежал между цветущими кустами по узенькому руслу пересохшего ручейка. В воздухе стоял легкий медовый аромат. Сардан и Ашаяти кое-как поспевали за старым шаманом и старались ничего не задевать – из цветочных лепестков торчали иглы!

Где-то слева, шагах в пятидесяти, грохотало всё громче. От ударов с деревьев сыпались тяжелые, как лягушки, листья. Падали на землю орехи.

Трескались ветки, жалобно стонал лес. Сардан зацепил ногой скрытые под травой корни и чуть не укатился в заросли, а пока восстанавливал сбитый ритм, невольно глянул вбок. Мимо деревьев проскользнула какая-то тень. Сардан толком ничего не разглядел, но фигура была размером с целую Ашаяти и походила то ли на ладонь, то ли на растопыренные когти. Эта неопределенность заставила его ноги помчаться с удвоенной силой.

Позади ревели обезумевшие от ужаса каарзымы, которых тащила за поводок Ашаяти.

Шаман впереди пропал из виду. Сардан обернулся, но земля неожиданно ушла у него из-под ног, и он покатился по кочковатому склону следом за Устыыром. Шаман докувыркался до дна оврага, поднялся на ноги и поскакал диким козлом по каменистому ущелью. Охающий музыкант съехал по склону и едва отскочил, как сверху обрушилась Ашаяти с животными. Взглянув мимоходом на зверей, Сардан отметил про себя, что каарзымов стало на одного меньше, но мозг пока не находил места, куда можно было бы впихнуть эту информацию.

Острые камни на дне ущелья проглядывали из-под покрывала травы. Шум переместился наверх. Над головой вздыхала и сыпалась земля.

Солнце еще не коснулось горизонта, а в ущелье начало темнеть. Тропа виляла среди валунов, расколотых деревьев, кустов – конца и края не было этому ущелью! Сверху гремело, но теперь не так близко, а на некотором отдалении.

Вскоре стало совсем темно. Устыыр оглянулся и поспешил укрыться в гроте на крутом склоне. Солнце село, и лес пропал в ночном мраке, только силуэты высоких деревьев различимы были на черном полотне. Шаман вышел на склон и долго смотрел вниз, прислушивался. Вдали всё хрустело и шумело, а возле грота нагло свистела одинокая птица. Сардан и Ашаяти спрятались у дальней стены. Громко дышали и жались друг к другу в темноте каарзымы.

Шаман отошел от края и зашептал что-то непонятное, затем, вскидывая ритмично правую ногу, пошел кругами. Сардан заметил, что не слышит шарканья шагов шамана, настолько мягко тот передвигался. Птица снаружи заткнулась.

Камлание Устыыра заняло минут пятнадцать, после чего он снова подошел к краю грота, прислушался и уже ничего не услышал.

– Что за нами гналось? – решился наконец подать голос Сардан.

– Абааса, – сказал шаман чуть слышно.

– Кто это?

Устыыр постоял несколько мгновений в тишине и вернулся в грот.

– Нижний человек, – сказал шаман, пристроившись к стене. – Демон, у которого вместо печени – зло.

– Чего он привязался? Что ему надо?

– Абааса всем хотят зла. Даже самим себе хотят зла. Ничего другого не делают и делать не хотят. Всё слюнями оплевывают, соплями забрызгивают, землю портят.

Сардан задумался. Если в листве он и правда видел руку или когти, то «нижний человек» ростом был не меньше двух десятков метров.

– Далеко до города? – спросил музыкант после паузы.

– Половина дня, – глухо ответил шаман. – Дальше по реке.

Сардан вдруг сообразил, что он и правда слышит журчание реки где-то неподалеку.

– Отведите нас завтра в город, – сказал он, но шаман не ответил.

А утром, еще до рассвета, Устыыр исчез.

8

8

Сардан и Ашаяти приличия ради прождали шамана несколько часов, но в его возвращение особо не верилось – Устыыр пропал не сам, а прихватил с собой последних двух каарзымов.

Небо потихоньку светлело, и ветер зашевелил свисавшую над гротом траву. Сардан присел у входа и долго смотрел на лес. Где-то далеко-далеко шатались верхушки деревьев, как колосья на ветру. Музыкант не нашел в себе никакого желания раздумывать над этим феноменом, посмотрел косо на стоявшую неподалеку Ашаяти.

– Там следы, можем пойти поискать его, – сказала она, перехватив его взгляд.

– Нет, он сказал, что к городу нужно идти по реке, а сам пошел в другую сторону. Наверное, подумал, что мы и одни доберемся, а артель нанимала его только до колодца.

– Тогда зря сидим.

– Похоже на то. Время впустую. Давай хотя бы целоваться тогда, чтоб не сидеть без дела, – Сардан посмотрел на Ашаяти и неуверенно улыбнулся.

Ашаяти тоже мило улыбнулась и сказала:

– Иди с собаками целуйся. И сдохни потом.

Сардан покачал головой.

– Эх, романтическая ты душа! – сказал он. – Так эта кровожадная романтика из тебя прямо…

– Давай уже, заканчивай, – поторопила Ашаяти, отряхиваясь.

– Излучается. Во все стороны.

– Пойду в туалет схожу.

– Ты поосторожнее там.

– А что такое? – Ашаяти иронично скосилась на музыканта.

– Всякое бывает. Это дело опасное.

– Ну раз так, больше никогда в туалет ходить не буду!

– Однажды мой друг тоже ушел в туалет – и не вернулся.

– Рассказывай истории, у тебя нет друзей.

– Вот потому и нет.

– Скорее потому, что никто не переносит твоих идиотских шуток.

– Что поделать, тупенький я немножко, извини пожалуйста, – Сардан развел руками.

– Немножко? – фыркнула Ашаяти.

Они пошли по склону оврага – с утра оказалось, что он не такой и крутой, каким представлялся в темноте. У подножия холма раскинулся вчерашний лес, далекая опушка его растворилась в утренней дымке. Сверху видно было оплетавшую лес паутину травы и какой-то высоченный силуэт, похожий издали на замковую башню. Деревья вокруг загадочного строения покачивались, будто по ним лупили топором. Солнечные лучи скользили по верхушкам деревьев, заливали лес розоватым светом.

Вскоре внизу показалась река – широкая, но такая мелководная, что отовсюду торчали камни. Сардан и Ашаяти спустись по склону и вышли к сияющей воде. Берег усыпан был кустиками с красными и желтыми цветами, которые покачивались на ветру и тихонько звенели.

Около полудня Сардан разглядел на противоположном берегу какие-то строения. Темными буграми выступали они из-под земли, тонули в мрачной листве. Сардан остановился, чтобы разглядеть дома получше. Заросшие травой и засыпанные листьями, они казались покинутыми много лет назад.

– Город уже, наверное, недалеко, – сказала ушедшая немного вперед Ашаяти.

Сардан кивнул, но всё же решил перейти реку – в том месте она походила на широко разлившийся ручеек. Он подумал, что кто-нибудь в лесном селении подскажет дорогу, но едва музыкант сделал пару шагов по воде, как остановился и попятился – из ближайшей к нему землянки вылезла черная рука, медленно вытянулась метра на три в высоту и упала на землю. Потом появилась вторая рука – такая же длинная, но при этом тонкая, как у обычного человека. Из дома неспешно выбралось вытянутое черное тело с дергающейся, как у птицы, головой. Лица на этой голове не было – ни глаз, ни носа, ничего.

Сардан поспешил прочь, следом за припустившей Ашаяти. Прошагав неуверенно метров пятьдесят, они побежали со всех ног и остановились только когда кончились силы.

– Мне теперь этот кошмар каждый день сниться будет, – пожаловался Сардан и, пытаясь отдышаться, склонился над землей.

– Бедненький какой, – сказала Ашаяти. – Мне сегодня всю ночь твоя физиономия снилась, и я не жалуюсь.

– И почему же ты не жалуешься, интересно узнать? Что моя физиономия такого хорошего тебе делала в том сне?

– Хотя бы молчала.

Музыкант развел руками и невольно оглянулся.

Тихий, убаюкивающий шелест сияющего под солнцем леса, скрывавшего в тенях своих неведомые опасности, настораживал докучливым однообразием.

К сумеркам стало понятно, что до города сегодня не дойти. Шаман обманул, и оставалось лишь догадываться, какие цели этим преследовал. Но хуже всего было снова ночевать в этом загадочном лесу – теперь еще и без защиты стен пещеры.

Ашаяти разделила пополам наворованные непонятно где сухари, которые носила в маленьком кожаном мешочке на поясе, а на следующий день, когда солнце коснулось горизонта и готовилось вынырнуть на небосводе, они двинулись в путь и к полудню добрались до города.

9

9

Скорым шагом шел взволнованный Устыыр сквозь бесконечную степь, где ни краев, ни времени, ни истории, ни мира – лишь море пахучей травы, цветов и вечное небо. Устыыр шел за колеей, прорезанной в земле колесами неизвестной повозки, поглядывал мельком на следы ног человеческих и не человеческих. Он так спешил, что отцепил от пояса разбитый бубен, чтобы не стучал по бедрам. Степь звенела болтающимися на шубе медными и серебряными привесками – и молчала…

Устыыр вздрогнул и обернулся.

Он почувствовал чей-то взгляд. Но вокруг, на многие и многие кес вокруг не было никого, разве что кроме змей в траве и свирепых диких зайцев ооютских степей. И двух каарзымов, самостоятельно следовавших за человеком, но они так часто отвлекались пожевать траву, что потихоньку отставали. Шаман прошел еще несколько шагов и наконец сообразил посмотреть в небо. Несколько птиц висело в безоблачной синеве.

Устыыр заговорил. Сначала шепотом, потом громче. Никто не мог разобрать его слов, никто не говорил на таком языке в Ооюте, да и во всем мире. Даже сам шаман на нем не говорил и не понимал смысла произносимых им слов. Он как будто выбрасывал в мир что-то противное всему мирозданию. Привески зазвенели громче, шаман повел сломанным бубном по сторонам, разгоняя ветер. Зашевелилась трава, словно испугалась слов, которых не слышала десять тысяч лет.

Птицы на небе задвигались. Одна, парившая так далеко, что ее и глазом-то было почти не различить, спустилась ниже и полетела по дуге вокруг остальных, а те вдруг набросились друг на друга, сцепились клубком и принялись драться когтями и клювами. Клубок этот посыпался перьями и вскоре лопнул – птицы рассеялись, и спустя минут пять на небе осталась только одна, та, что двигалась отдельно от остальных и не принимала участия в драке.

Колея от повозки резко метнулась вбок и, взрыхлив землю, образовала яму. Шаман остановился и разглядел в траве груду камней – остатки старинного сэргэ. Устыыр прикусил губу, сощурился и разворошил обломки палкой. На внешней стороне камни покрыты были незнакомым ему орнаментом, а с внутренней потемнели, будто их обожгло огнем.

Птица проскользнула над головой шамана и следующим заходом опустилась ему на плечо. Она аккуратно сложила свои тонкие белые крылья с темным узором и уставилась синими с оранжевыми точечками глазами на остатки сэргэ. Шаман зашептал сквозь зубы – так тихо, что слова могла разобрать лишь сидевшая на плече птица.

Устыыр снова посмотрел на следы от повозки – они сворачивали вправо, но после крутого поворота возвращались на прежний курс. Шаман осторожно отошел от сэргэ, будто боялся, что кто-то в степи услышит его шаги, и прошептал птице еще несколько слов. Она соскочила с его плеча, распрямила крылья в коротком падении и взмыла далеко-далеко в небеса, за какие-то секунды сделавшись чуть заметной родинкой на теле небес.

10

10

Дуракам везет если не всегда, то даже чаще – вероятно поэтому, едва Сардан и Ашаяти добрались до Эрээсина, как уже на въезде в город повстречали человека, знавшего где искать местную артель музыкантов. Человеком этим был монах какой-то из южных религий. Он прибыл в Ооют с надеждой обратить в свою веру хоть какого-нибудь простофилю, но нашел куда более милосердного бога в бутылке вина и теперь, сильно пьяный, валялся у забора собственного храма. Человек этот знал всех местных выпивох и где они обитают.

Сардан и Ашаяти вошли в ворота замка Эрээсина и долго блуждали потемками кривых коридоров, прежде чем наткнулись на дверь с изображением лиры. Дверь эта вела в более-менее крупную комнату, освещенную свечами и без окон. По центру стояла кушетка, а на кушетке, пытаясь придать себе некоторую элегантность, лежала женщина. Она была ооюткой, поэтому сходу определить ее возраст Сардану не удалось – в промежутке между пятнадцатью и до конца шестого десятка эти люди как будто бы вообще не менялись. На ней было узорчатое платье, какие не часто встретишь на севере, а на чайном столике рядом свернута была роскошная доха из шкур красных лисиц. На полу и кушетке валялось не меньше дюжины опустошенных флаконов анцинского ликера, еще два дразняще зажаты были между женских ног. Дама была безжалостно пьяна и кое-как поддерживала улыбающуюся голову дрожащей рукой.

– Гнетущая рабочая атмосфера, – прокомментировал Сардан.

Ашаяти многозначительно вздохнула.

Женщина на кушетке прищурилась, силясь разглядеть вошедших, потом попробовала лечь как-то по-другому, попристойнее, наверное, но передумала, решила приподняться и сесть. Однако и этого не вышло. Локоть ее поскользнулся на выпавшем из-под подушки флаконе, дама икнула в некотором замешательстве и сползла с кушетки на пол, расшвыряв рассыпанную внизу тару. Сардан что-то воскликнул и с медвежьей галантностью бросился на помощь.

– Будешь моим псом? – вдруг сказала женщина мягким низким голосом.

Верхняя половина ее тела лежала на полу, а вызывающе полуголые ноги всё еще задраны были на кушетку. Сардан остановился, сбитый с толку непредвиденной дилеммой – что делать, разглядывать интересную картину или размышлять над многозначительным вопросом? В нерешительности он посмотрел на Ашаяти. Та насупилась и раздраженно хмыкнула.

– Будет, – сказала она.

– Гав, – добавил Сардан.

Перевернутая женщина добродушно улыбнулась – и уснула.

– Дверью мы не ошиблись. Узнаю родную артель, – серьезно произнес Сардан.

– У вас в конторе все такие? – поинтересовалась Ашаяти.

– Нет, у большинства рожи страшные, как у меня.

Ашаяти помогла Сардану уложить девушку поудобнее и угрожающе следила за тем, как бы он не схватился пальцами за что-нибудь мягкое. После этого поспешили в артельную кухню, но поживиться оказалось нечем – и без того немногочисленные горшки и миски были пусты, и пусты давно. Нашлась лишь пара недоеденных лепешек, которые Сардан с Ашаяти сразу и прикончили. После этого, всё еще голодные и несчастные, жалобно вздыхая, поплелись в библиотеку. Сардан открыл дверь – и отшатнулся!

Библиотека было разгромлена – свитки валялись на полу в лужах светящейся крови…

Ашаяти потянулась к мечу. Сардан обернулся будить пьяную хозяйку артели, но та, валявшаяся последние минут десять без сознания на кушетке, внезапно подскочила, в одно мгновение возникла позади Ашаяти и приставила ей к горлу нож!

Сардан застыл, Ашаяти выругалась.

– Сиреэдрээх! Вы кто такие? – спросила непонятная женщина.

Нож дрожал в ее нетвердой руке, лезвие касалось шеи пучившей глаза Ашаяти.

– Это ты кто такая?! – выпалил в свою очередь Сардан.

– Какая такая? Кто вы?!

Ашаяти пыталась разглядеть нож у себя под подбородком и не знала куда спрятать нос от ядовитых алкогольных паров.

– Что значит – кто мы? Кто ты?! – не унимался Сардан.

– Сиреэдрээх, крикливый парень, кто вы такие?!

Сардан изо всех сил старался придать беседе содержательность и задал встречный вопрос:

– При чем тут мы?!

Незаметно для стоящей за ее спиной женщины, Ашаяти повела рукой вдоль тела и засунула пальцы себе прямо в штаны. Сардан разом покраснел, покрылся потом и вылупил глаза – еще чуть-чуть и гляди – слюна потечет. Ашаяти злобно посмотрела на похотливого музыканта, но продолжила рыться где-то между ног.

– Кто вы такие? – женщина с ножом трезвела и теряла терпение. – Считаю до пяти, серый парень. Ох… эй…

– Какой? – Сардан смотрел на шевелящуюся в штанах Ашаяти руку и потерял нить разговора. – Что? До скольки?

– Бр-р… Ох, девка, меня сейчас тебе за шиворот вырвет…

Ашаяти яростно засопела и спешно извлекла из штанов невидимый злодейке позади кинжал. Сардан раскрыл от удивления рот, а голову заполнили вопросы. Он подумал, что до сих пор многого не знал о женщинах.

Ашаяти потихоньку подняла кинжал к груди.

– Два, три, шесть… нет… ох… – считала женщина с ножом, но запнулась, остановилась, вспоминая что там дальше.

И не успела она собраться с мыслями, как грохнула входная дверь!

Сначала показалось, что это ветер ударил ее о косяк, но задергалась ручка – кто-то пытался проникнуть в артель снаружи…

Трое внутри замолкли, переглянулись, как заговорщики, в убежище которых ломится королевская гвардия. В дверь стукнули, дернули ручку, стукнули еще раз и кто-то снаружи культурно выругался, потом, очевидно, пнул дверь ногой, взвизгнул и выругался менее культурно. Опять задергалась ручка и что-то зазвенело. Нож так и заплясал по горлу Ашаяти – хорошо еще, что он был не слишком острый. Ашаяти машинально отпрянула и волосами влезла схватившей ее злодейке в нос. Та скривилась от накатившего чиха, сжала нож изо всех сил и, выдавая карикатурные гримасы, стала водить лицом туда-сюда.

Снаружи послышался шорох, опять звон. Женщина с ножом справилась со своим носом и кисло уставилась на Сардана, а тот, настороженно, – на Ашаяти. Музыкант вспомнил, что, когда входили в артель, дверь вообще-то и не закрывали…

И вот она растворилась!

– Тю, – послышался какой-то ватный голос снаружи, – в другую сторону открывается, мерзавка двуличная! Вот и зачем я такой бессмысленный на свете? Непонятно…

Грохнув лбом о косяк, в дверь ввалился на полусогнутых ногах пьяный мужчина. Самозванка с ножом вздрогнула и машинально повернула голову. Ашаяти только того и надо было! Она ловко выскользнула из-под лезвия и, развернувшись в падении, махнула кинжалом там, где должно было быть горло зарвавшейся негодяйки. Но та была не лыком шита – женщина потемнела и внезапно развеялась темно-сиреневым дымком, который тотчас всосался в щели между досками в стенах и полу. Всё случилось так быстро, что трое оставшихся в артели замерли с раскрытыми ртами, ошеломленные увиденным. Ашаяти стукнулась спиной о стену и молча таращилась в пустоту. Пьяница в дверях дергал себя за физиономию в попытках разлепить опухшие от вина веки.

От женщины в кожаном наряде и следа не осталось – только нож беззвучно свалился на ковер из шкур.

Сардан прокашлялся, принюхался.

– Ветреная женщина, – прокомментировал он.

– С душком, – добавила Ашаяти.

– Что это было? Фокус? Что за оргия? – сказал пьяный мужчина, всовываясь в артель всем телом. – Ничего не понимаю.

Он остановился опять, согнулся, заморгал и добавил:

– А вы что за гады?

– Какие еще гады!? – возмутился Сардан. – Ты кто такой?

Пьяница не сразу сообразил, что обращаются к нему, оглянулся в недоумении.

– Я? – удивился он. – Почему я?! Вы!

– Что мы? Ты еще кто?

– Еще? Где?

– Ты!

– Что я?!

– Кто?

– Где?

Сардан проворчал что-то неразборчивое. Ашаяти ощупывала шею.

– Я, между прочим, хозяин конторы, – признался пьяница, наступил на пустой флакон анцинского ликера и рухнул на кушетку.

– Где же вы пропадали в рабочее время? – разозлился Сардан.

– Кто пропадал? – пьяница силился встать, но ничего другого кроме зада у него поднять не получалось.

– Ты!

Пьяница перевернулся и с трудом уселся на кушетке в позе убитого в голову. Помолчал несколько секунд, затем почему-то вздрогнул.

– Что-то он вам не отвечает, – сказал хозяин конторы.

– Кто? – не понял Сардан.

– Тот, с кем вы разговариваете.

– Святые падишахи, – пробормотал Сардан и промычал что-то себе под нос.

– А третья где? Вы же втроем вломились. Шантрапа бандитская.

– Аши, руки не чешутся? Побить никого не хочется?

– Скажи лучше сначала, чья там кровь? – Ашаяти кивнула на библиотеку.

Сардан обернулся, а пьяница завертел головой, чтобы посмотреть, о чем речь.

Библиотека сияла пятнами красноватого света. То, что Сардан и Ашаяти приняли за кровь, медленно просачивалось сквозь пол и таяло на глазах, и спустя пару минут о резне в библиотеке напоминали только жертвы – разбросанные повсюду свитки.

– Духи, – догадался Сардан.

Хозяин бодро хлопнул себя по бедрам и вскочил, готовый к работе, но зашатался, припал к стене. Его едва не вырвало. Тогда он постучал себя в грудь, прокашлялся и осмотрелся наконец.

– Всю защиту переломали, пираты, – сообщил он и кивнул на разорванные связки колокольчиков, когда-то висевшие по углам комнаты.

У стен валялись смятые вертушки из тонкого, как бумага, металла; крошечные бумажные гирлянды, наполненные звенящими иголками, были сброшены с потолка и разодраны в клочки. А подвешенная над кушеткой железная чаша с шариком пропала совсем.

– Что за девка с вами была? – спросил хозяин конторы, двигаясь неуверенным шагом вдоль стен. – Стерва ядовитая. Пух – и нету ее. Но хороша, раньше такой не замечал.

– Ты и сейчас только ее зад и видел, – сказала Ашаяти, скептически наблюдавшая за передвижениями пьяницы.

– Почему – только? – не понял тот.

Сардан прошел в библиотеку, но сразу выскочил обратно, спугнутый воплями.

– Где вся еда!? – разорался добравшийся до кухни пьяница.

Он обернулся и, полный негодования, посмотрел на Ашаяти, но заморгал и задумался.

– О нет, – тихо произнес он, – я же еще вчера всё съел…

11

11

Измятые и наполовину развернутые свитки валялись на полу, свисали с полок, торчали непонятно как между стеной и старым сундуком. В соседней комнате (по размерам не больше кладовки) на стеллажах лежали рукописные тетради и печатные книги по музыке, народоведению, истории и культуре Ооюта и его соседей. Здесь была и художественная литература, а в углу хранились карты. В эту вторую комнату похоже давно никто не заглядывал – внутри не было светильников, а покрытые пылью книги занимали положенные места.

Пренебрежительная Ашаяти в главном зале разгребала свитки пальцами ступни.

– Эта дама была не воровкой, – сказал Сардан. – Она тут что-то выискивала. Ей нужен был какой-то дух.

Хозяин артели кое-как добрался до двери в библиотеку и колыхался теперь в проеме, блуждал мутным взглядом по стенам и полу.

– Гадюка какая, – сказал он. – Чем она тут занималась? Теперь вам придется всё расставлять по полкам и сверять по журналу.

– Что значит – «вам»? – Сардан сдвинул брови и сердито посмотрел на пьяницу.

А тот зевнул, почесал щеку, оглянулся как-то неуверенно, вздрогнул, будто его чуть не вырвало, сказал: «Сейчас подойду», – прошел обратно, грохнулся боком на кушетку и в тот же миг уснул.

– Да тут и до этой курицы с ножом наверняка такой же погром был, – протянула Ашаяти.

– Тогда она бы тут ничего не нашла, – сказал Сардан.

– Может, она и не нашла.

Ашаяти наклонилась и кончиками пальцев подняла с пола один из свитков. Он развернулся у нее в руках. Ашаяти вздохнула.

– И тут голые бабы, – сказала она.

Непонятно откуда вынырнул храпевший мгновение назад на кушетке хозяин конторы и со словами: «Это личное, я вас попрошу», – выхватил у Ашаяти свиток и исчез где-то во внутренних помещениях.

Ашаяти уничтожающе посмотрела на Сардана, как будто говорила этим взглядом: «Все вы тут одинаковые».

На стержнях свитков стояли номера, соответствующие полкам. Сардан и Ашаяти подбирали свитки с пола, сматывали и расставляли по местам. Работа шла медленно. Разорванные свитки приходилось складывать отдельно, сверять с обрывками, перепроверять по журналу, и всё это в полутьме – светильники расставлены были неудачно, и их никак нельзя было передвинуть. Эта библиотека явно не пользовалась успехом у читателей.

Ашаяти, ко всему прочему, только и делала, что разглядывала бесчисленные картинки, поэтому часто, вместо того, чтобы сматывать свитки и рассовывать по полкам, она, наоборот, разматывала их и заслоняла свет, чтобы всё хорошенько рассмотреть, прокомментировать, сыронизировать.

– Что здесь написано? – спрашивала она каждые две минуты.

Сардан заглянул через плечо.

– Соплеежка, – прочитал он.

Ашаяти медленно повернулась и внимательно посмотрела ему в глаза.

– Сама видишь какие в артели люди, тут и не такое насочиняют! – поспешил оправдаться Сардан.

– Я правильно понимаю, кто первым увидел нового духа, тот и придумывает ему название?

– Да.

– И кто-то очень остроумный назвал духа «соплеежкой»?

– Ты так удивляешься, как будто никогда музыкантов не видела и не знаешь, какие у нас наклонности и воображение. Вот, смотри, – он протянул Ашаяти свиток, на стержне которого было написано: «Нахальная толстозадка». Сардан прочитал.

– Вы серьезно больны, – Ашаяти почесала лоб. – Все как один!

– Ты несправедлива. Есть и среди музыкантов люди интеллигентные, поэтического склада ума. Вот, например: «Вишневые ягоды в лунном свете». Или – «Прикосновение блуждающего ветра».

– Ну а ты? В Матараджане говорили, что ты известен.

– У меня тысячи поклонников по всему миру!

– Разве что в твоих больных фантазиях. Но ты-то что-нибудь написал?

– Конечно. Правда, я не всегда был первым, поэтому чаще дополнял чужое, но где-то должно быть… – Сардан покопался в горе свитков. – Ага, вот это мое! – воскликнул он и гордо протянул находку Ашаяти.

Та взяла свиток аккуратно и с опаской – двумя пальцами. С этим человеком она повсюду ожидала подвоха.

«Стоны красавицы», – было написано на стержне. Ашаяти вздохнула устало и исподлобья посмотрела на Сардана.

«Другого я от тебя и не ждала», – говорил этот взгляд.

– Где-то еще был второй, как раз под твое отношение. Назывался «Вздохи красавицы».

– Ты никогда не думал о том, что твое пребывание на этой земле делает мир хуже? – спросила Ашаяти.

– Постоянно об этом размышляю.

Ашаяти скатывала свитки медленно и небрежно, брезгливо болтала их, будто пыталась вытряхнуть паука из пододеяльника и вместо того, чтобы аккуратно раскладывать по полкам, в унылом азарте швыряла их на стеллажи дротиками. Но и так ее хватило ненадолго. Она опять залезла на стол и принялась развлекать себя картинками. Сардан тем временем бегал между полками как перепуганный поросенок, и стоило ему неодобрительно глянуть на свою бездеятельную подругу, как она тотчас сунула ему какой-то свиток.

– Смотри, – сказала Ашаяти, пока Сардан размышлял над тем, как заставить эту лентяйку работать.

Музыкант нехотя приоткрыл свиток. Под названием «Липкая водоросль» тушью был нарисован вылезавший из озера дух со множеством щупалец.

– Встречается на севере в озерах и реках после таянья льдов, – читал выборочно Сардан. – Причины появления духа полностью не определены, но в местах обитания «липких водорослей» нередко находят утопленников. Форма изменчива, размерами бывает до пятидесяти метров. Туманно и неконкретно, – последнее Сардан добавил от себя. – Духи часто появляются там, где гибнут люди. Это одна из самых частых причин вообще. Каждый десятый дух так или иначе связан со смертью… В принципе, эта «липкая водоросль» весьма похожа на то, что мы видели в колодце, даже указанные звуковые волны по большей части совпадают с тем, что я хотел выпилить на бубне. Думаешь, мог быть в колодце утопленник?

– Деревенские бы сразу заметили, – фыркнула Ашаяти.

Сардан задумчиво кивнул и дочитал свиток.

– С другой стороны, при чем тут какой-то утопленник и разбитые сэргэ? – сказал музыкант. – И больной ребенок?

Сардан замотал свиток, поставил его на место и стал рыться в тех, что валялись в углу. Слепоту вызывали сотни духов. Пару лет назад Сардан и сам описал такого в каком-то из общих свитков. У многих из этих духов схожи причины появления, а различия в последствиях зависят от людей, которые духов притягивают, от характера, от настроения – у психопатов куда больше бед, чем у легкомысленных дурней. Причин вообще меньше, чем самих духов. Большинство привлекают страдания, смерть, любовные страсти, переживания от потери денег или имущества. А бывают редкие духи, которым достаточно невкусной еды или стыда от забрызганной грязью одежды. Или вовсе курьезные случаи – один дух, к примеру, поражает только честных королей, поэтому никто его не видел уже десять тысяч лет, а другой гоняется за теми, кто из последних сил спешит в туалет. Хотя, по поводу этого последнего ходят споры и некоторые утверждают, будто дух здесь совершенно ни при чем.

Сардан взялся изучать свитки по звуковым сочетаниям. В одном он отыскал формулы, схожие с теми, которые применил при лечении больного ребенка, но описанного в свитке духа слепоты привлекали в наш мир душевные раны от гибели кого-то из детей или родителей. Родители были живы и здоровы, а о детях говорить не приходится – больной и самой было лет десять от силы. Да и где связь с сэргэ? Или с «водорослями» из колодца?

Наконец, когда разбросанные свитки были расставлены по местам, Сардан занялся изучением библиотечного журнала. Всего в наличие было более восьмисот свитков и два десятка тетрадей, где содержались краткие таблицы по известным духам, сгруппированным по причинам появления, по инструментам, по звуковым волнам, по регионам и даже по времени суток.

– Какая куча этих ваших духов, – сказала Ашаяти и зевнула.

– В библиотеке Хандыма тысячи свитков, – пробормотал Сардан, а сам внимательно изучал журнал, сопоставлял список с тем, что было в наличии. – Многие из них сборные, описывают разом десяток, а то и сотню духов. А в Этерескрее, говорят, свитков десятки тысяч, но я там никогда не был.

Два утомительных часа Сардан выискивал через журнал пропавшие свитки – дело осложнялось тем, что с самого начала было много пустых полок. Каждые минут двадцать Ашаяти с обысками наведывалась на кухню – в надежде отыскать завалившийся где-нибудь кусок конфеты или, на худой конец, нерасторопную крысу. И каждый раз она возвращалась еще более несчастная, чем когда уходила. Перевернув последнюю страницу журнала, Сардан закрыл глаза и уложил лицо в ладони, задышал тяжело и просидел так несколько минут, пережидая, пока не утихнет боль в глазах.

– Ничего, – сказал он. – Все свитки на месте. Что ей надо было? Что она здесь искала?

В дверях появился хозяин артели. Его лицо измято было как выжатая тряпка, глаза опухли, а в дрожащей руке уже болтался тонкий кувшин.

– Вот те на! – буркнул он. – Вы еще кто такие?

– Скажи-ка, – Сардан проигнорировал вопрос, – есть на полках чисто ооютские свитки? Духи сэргэ, местные суеверия, проклятия…

Пьяница выпрямился и задумался, прошел в библиотеку и остановился у полупустого стеллажа, потом отшатнулся и чуть не выронил кувшин, вынул несколько свитков, но только один из них протянул Сардану. Тот взял стержень, но оказалось, что от свитка остался лишь клочок – остальное было оторвано и весьма грубым образом.

– Что здесь было? – спросил Сардан, повертел стержень и не нашел нам нем каталожной метки.

Пьяница пожал плечами.

– Не знаю, – выдохнул он, и Ашаяти отпрянула к дверям, чтобы не отравиться винными испарениями. – На этой полке свитки с духами, которых еще никому не удалось одолеть.

12

12

Джэйгэ обнаружил себя стоящим у вывески какого-то незнакомого ему кабака. Он не помнил ни как покинул кабинет почтового начальника, ни где шатался последние два часа. Если не два дня. Мир ускользал от него. Цель, к которой он стремился всю жизнь, ведущий его сквозь сумрачные степи жизни огонек – всё померкло в тумане безнадежности, исчезло совсем, заслоненное тучами, которые называют жизнь.

Из кабака пахло кислым мясом. С коридорного светильника над головой падал свет в раскрытую ладонь, где лежали семь золотых джагыр – всё, что осталось у Джэйгэ от последних пяти лет жизни. Как все-таки дешево стоит его жизнь! Джагыр – это, конечно, не ары. Можно и разменять одну, чтобы полученной мелочью расплатиться за обед (или ужин – в темноте коридоров Эрээсина не разберешь). Но это ведь тоже время! Не минута и не час, даже не день какой-нибудь. Неделя, может быть, или того больше! Целая весна человеческой жизни за один обед. А ведь были мечты! Была надежда – где-то там, в темноте ооютских ночей, но всё же она была, скрытая тучами, невидимая, но живая!

Джэйгэ сжал монеты в ладони. В глазах потемнело от голода, а позади шаркнули ноги.

Внезапно кто-то взял Джэйгэ за воротник и потащил в узкий проулок между пристройками. Джэйгэ высвободился и обернулся – его окружили пятеро, в черных лохмотьях, дерганые, визгливые. Они швырнули его на стену и загасили назойливые светильники, чтобы снаружи, с улиц, не видно было, что творится за углом.

– Вынимай карманы, нокоо, – раздалось в темноте, – отдавай что нажил, или мы тебе пузырь срежем.

Джэйгэ плохо различал в темноте силуэты головорезов и не видел лиц. Он не понял даже кто из них сейчас говорил. Кто-то давил его горло к стене предплечьем, и совсем близко скрипнул смертью метал – кинжал или нож.

– Слова потерял? – сердито сказал кто-то.

– Поковыряй ему лезвием огузок – пусть просыпается.

– Раз двести поковыряй.

– В такой темноте пойди пойми где чей огузок, всем перековыряю.

Джэйгэ судорожно пытался нащупать закрепленный внутри рукава короткий нож. Но когда коснулся лезвия – онемели пальцы. Что делать с этим ножом? Ударить кого-нибудь? Убить человека? Как?..

Жизнь никогда не ценилась в Ооюте высоко. Не так и давно, всего каких-то пару столетий назад, местные без зазрения совести резали всех подряд – чужаков, незнакомцев или просто обремененных лишним имуществом простаков. Бесконечные расправы нередко перерастали в затяжные войны между семьями, деревнями и целыми улусами. Межплеменные конфликты не регулировались никакими правилами и законами, потому что каждый ооют ставил интересы своего рода выше интересов всех остальных. Смерть недоброжелателя была необходимостью, потому что любой недоброжелатель был опасен, как опасен человеку волк. И как охотники, хвастающиеся своими кровавыми достижениями, в былые времена люди гордились уничтожением себе подобных. Впрочем, времена прошли, а люди изменились не слишком. До сих пор хватает тех, кто называет убийство подвигом.

Джэйгэ ненавидел многих. За годы бродяжничества он составил не самое лестное представление о человечестве и его скотской природе, насмотрелся на людские унижения и на то, с каким наслаждением один человек готов презирать и калечить другого. От несправедливости и еще больше от того, какое удовольствие она доставляла некоторым людям, кровь Джэйгэ вскипала и готова была разве что из ушей не литься, особенно когда дурное воображение ставило на место униженных и раздавленных злобой и невежеством несчастных драгоценный ему образ Сююрин. Ведь она и была истерзанной, она и была обездоленной. Да и сам он был… Причинить боль другому для Джэйгэ было то же, что причинить ее себе, нет, больше, – причинить ее Сююрин, волшебному цветку, который он любил больше своей жизни и целого мира. Во время охоты, чтобы выжить, он не в силах был смотреть в осуждающие его глаза зайцев и оленей и мысленно молил свои жертвы о прощении, убеждал себя в необходимости этого зла. Впрочем, в Ооюте так до конца и не сложилась единая религия – и у ооютов не было молитв.

Но убить человека!? Пускай и такого гнусного, который хуже любого зверя… Человека, смерть которого принесет надежду на счастливое будущее многим другим… Лишить жизни, погасить в глазах огонь не только злобы, тупости и ненависти – но и огонь разума… Уничтожить целый мир, даже если это мир яда и бездонных болот…

А что иначе? Отдать семь джагыр? Отдать пять лет жизни – своей и Сююрин? Начать погоню за мечтой с самого начала, с тоски и безысходности, а теперь, спустя столько лет, в его возрасте – это безнадежно отстать, отстать навсегда. Лучше просто сдаться… Но тогда чего ради жить?

Джэйгэ потянул нож из рукава двумя пальцами.

Если жизнь – это мука, то чего тогда жалеть живых?..

– Ситимэх, дядя, чего молчит? Ты его уже лопнул? – раздался в темноте голос.

– Эйээх, как?

– Ты своими копытами яйцо взять не можешь, всегда раздавишь.

– Ситимэх хороох, нокоо, не хватал я его за яйцо!

– А за голову, рваный дядя?

– Что за слова из тебя сыплются, нокоо? Почему у него яйцо вместо головы?

Джэйгэ вынул нож, а тот выскользнул из дрожащих пальцев и звякнул о пол.

– Аяахлы, что за грохот? – послышались голоса.

Пока разбирались что да как, Джэйгэ попытался вывернуться из хватки, но не тут-то было – его как будто меж камней зажало.

А где-то поблизости раздался женский голос:

– Я такая голодная, что и пустой горшок сожру, потом стол, на котором он стоит, печку, в которой его держали, и повара, который его не наполнил.

– Стой, куда ты в темноту поперлась?! Не видно же ни хрена, – это уже был мужской голос, его Джэйгэ до сих пор не слышал.

Кто-то, не знающий о столпившихся впереди головорезах, пробирался по коридору.

– Не город, а нора, – ворчала женщина. – Где тут что – непонятно. Воняет какими-то собаками, темно, надымили…

Зашипело и неожиданно в темном переулке брызнул свет – в руках мужчины непонятным образом зажегся факел, как будто от одного только звука. Ашаяти остановилась в полуметре от толпы вооруженных разбойников. Сардан с факелом торчал позади нее, а за спиной у него висел новенький ящик с музыкальными инструментами.

– Бе, – невозмутимо произнесла Ашаяти, – тут какая-то оргия в темноте.

– Ситимэх, вы кто такие?! – заорали разом несколько головорезов на ооютском, но ни Сардан, ни Ашаяти их, разумеется, не поняли.

– Это какая-то неправильная оргия, – сказал Сардан. – Тут одни мужики.

– А бывают правильные? – спросила Ашаяти.

– И смотрят они на меня нехорошо, – перепугался музыкант.

– Ситимэх! Кто такие? Идите в преисподнюю, серые люди! – галдели, перебивая друг друга, бандиты.

Ашаяти заткнула уши и кисло скривилась, взгляд упал на здоровенный нож, медленно поднимавшийся к ее лицу – стоявший с краю бандит корчил рожи и держал оружие в дергающейся руке. Джэйгэ снова попробовал высвободиться, но не слишком уверенно. Ему мешал страх за этих двух прохожих.

– Мне кажется – это какие-то мерзавцы, – сообщила Ашаяти, отстраняясь от приближающегося ножа.

Бандиты продолжали реветь и брызгать слюной – в основном друг другу в спины.

– Хорошие люди мужиков по переулкам не лапают, – согласился Сардан.

Нож продолжал настойчиво лезть к Ашаяти.

– Да ты достал! – вспылила она, подпрыгнула вдруг и, не размахиваясь, влепила пяткой нападавшему в подбородок.

Тот потерял контакт с миром и сложился бесформенным комом в ногах девушки. Сардан засопел, а бандиты, после короткой задержки для осознания произошедшего, шарахнулись по сторонам.

– Давайте еще! – прорычала Ашаяти, глаза загорелись злобным пламенем. – Я такими как вы в туалете подтираюсь!

– Пфу-у, – уныло протянул Сардан.

Бандиты разорались пуще прежнего! Самый недовольный ткнул пальцем сначала в Ашаяти, потом – на павшего товарища, замычал непонятное и не придумал что сказать. Другой придурковато заболтал головой и сиганул на девушку, но Ашаяти скаканула вперед и еще одним ударом той же пятки грохнула затылком в стену и второго. Третий расхрабрился и, надеясь не повторить судьбу товарищей, выставил перед собой нож. Понадеялся зря – каким-то совершенно молниеносным движением Ашаяти вынула нож из пальцев бандита и вонзила лезвие в стену. Никто не успел увидеть, как это случилось, и пока обезоруженный удивленно таращился в свою пустую руку, Ашаяти врезала ему в нос ладонью – и тел на полу стало больше.

На ногах остались двое. Один из них, в высокой остроконечной шапке, метнулся вперед с длинным кинжалом над головой, но Ашаяти легко увернулась, обошла заносчивого негодяя и ухватила его сзади за шею. И таким образом повернулась к последнему из бандитов спиной. Тот поспешил воспользоваться удачей, но Ашаяти услышала его шаги, подпрыгнула и обеими ногами врезала супостату позади точно в лоб. Тот шатнулся в темноту, и только грохот тела о доски пола сообщил о его судьбе. Ашаяти развернулась, оттолкнула от себя весьма придушенного бандита в остроконечной шапке и попыталась врезать ему ногой по заду, но промахнулась.

Двое разбойников приподнялись кое-как и, пошатываясь, попятились прочь по коридору.

– Давайте, уползайте, вонючки толстожопые! – усмехнулась довольная собой Ашаяти и показала беглецам пару неприличных жестов.

– Да, – промычал Сардан, – всё мечтаю научить тебя вежливости и хорошим манерам.

– Ты? – Ашаяти присела у сраженного бандита и стала обыскивать его карманы, нашла несколько монет и хороший кинжал, пошла к следующему.

– Я, кто же еще?

– Распутник и пьяница?

– Глупости, я сама добродетель. Живу как монах.

– Все монахи распутники и пьяницы.

– Тебя не проведешь…

Джэйгэ отошел от стены и поднял с пола свой нож. Движение это не ускользнуло от косого взгляда Ашаяти.

– Вы спасли мне жизнь, – сказал Джэйгэ. – Я благодарен, но мне нечего дать взамен.

– Вы говорите на матараджанском?! – удивился Сардан.

– Мало. В Ооюте пишут на этом языке, но я не знаю всех слов.

В кармане одного из бандитов Ашаяти нашла флакон с каким-то пойлом, принюхалась, поплевалась и вышвырнула подальше. Усилия ее, всё же, были вознаграждены – под шапкой стонущего разбойника спрятан был мешочек с монетами.

– Кстати говоря, взамен вы можете нам помочь, – сказал Сардан Джэйгэ, а сам поглядывал на мародерствующую Ашаяти. – Нам сказали, где-то здесь кабак под названием «Алаахсы», но мы не знаем языка, и я не уверен, что получится договориться с хозяином заведения без еще одной потасовки.

– «Алаахсын», наверное, – поправил Джэйгэ. – Богатый кабак. Там обедают хозяева караванов, чиновники и другие бандиты. У меня не так много денег…

– Ничего, – Сардан кивнул на Ашаяти, – мы сейчас кое-что заработали.

Ашаяти как раз рылась в карманах последнего бандита, замерла и грозно посмотрела на Сардана.

– Еще чего! – сказала она. – Это мои деньги. Пускай кабаки оплачивает артель!

– У артели нет таких прав в Ооюте, – развел руками Сардан. – Мы здесь гости, которых никто не звал, которых никто не любит и которых пока стесняются выгнать вон.

– И зря стесняются.

– Как знать, нас здесь терпят потому, что последовательный и рациональный подход артели куда эффективнее дремучей религиозности шаманизма, и некоторые из местных князьков всерьез боятся, что когда случится что-то из ряда вон выходящее и шаманы не справятся, тогда под рукой будет запасной план в виде артели. Собственно, так и случилось лет двадцать назад. Я был тогда учеником и многое видел своими глазами.

– Наверное, твои учителя надеялись получить из тебя хоть какой-то толк, – сказала Ашаяти. – И были потом порядком разочарованы.

– Мой учитель сломал обе руки, выпрыгнув из окна борделя.

– Ничего себе, ты был примерным учеником. И где брать еду? Деньги ведь вам не платят.

– Предполагается, что музыкант способен самостоятельно добыть себе пропитание во время похода. В артельных библиотеках много книг о диких ягодах, орехах, съедобных корнях, нас обучают их находить раньше, чем игре на инструментах. Иногда выручает охота, хотя в южных пустынях сложно подманивать животных звуком, не знаю почему. В крайнем случае можно заработать пару монет игрой на площади.

– А еще можешь… Хотя лучше промолчу, тебе только подскажи, – произнесла задумчиво Ашаяти, встала наконец и распихала отобранные у бандитов монеты по карманам.

– А вдруг пригодится?

– Кому ты нужен?

– Ничего не понимаю.

– Всё ты понимаешь.

Сардан скривился в недоумении и продолжил:

– Короче говоря, наши артельные дядьки думают, что музыкант – скотина неприхотливая, и в дождевой луже уснет, и от молнии ему ничего не станется, и волки такую гадость есть не станут. Так что никаких приятных удобств в Ооюте нам не приготовлено. Это, в общем-то, не было бы такой бедой. Любой бродячий музыкант и правда привычнее к грязи и сырости, чем к мягкой постели, и под дождем ему спокойнее и дышится легче, чем в деревянном гробу. Но на севере нет ни дичи, ни ягод, а ночевать, бывает, приходится в снежном сугробе. Такие вещи несколько угнетают, поэтому в Ооюте куда проще встретить ходячее дерево, чем музыканта. Не многие добровольно идут на север. Возвращаются – еще меньше.

13

13

– Что это? – спросила Ашаяти, с ненавистью рассматривавшая содержимое своей миски.

Кабак «Алаахсын» оказался темной, задымленной тусклыми светильниками комнатой. Стены, столы и даже люди – всё здесь пропиталось не только ароматами своеобразных ооютских блюд, в воздухе стоял зловонный букет: воняли заглянувшие перекусить купцы, прошагавшие много сотен километров с юга и востока, воняли мытые лишь по праздникам стулья, ложки и миски, воняли светильники, топливом которым служил как будто крысиный жир. Помещение проветривалось хитрой системой вентиляции, продуманной поначалу до мелочей, а потом доведенной до полной негодности хаотическими пристройками. Воздух, уходивший из кабака, скапливался где-то в соседних помещениях, а не очень-то душистые запахи окружающих заведений и коридоров проникали на кухню, облизывали миски посетителей.

За столом у камелька яростно играли в карты, бухали по столу кулаками.

Ашаяти брезгливо взяла ложку и прикоснулась к вязкой массе в миске.

– Это жир, – сказала Ашаяти.

– Ты и заказала жирное мясо, – пожал плечами Сардан.

– Где здесь мясо, дурной? Покажи пальцем!.. Миска жира… От одного взгляда на эту… бе… оно уже лезет из меня обратно!

– Ты сама такое выбрала…

– Я требовала мяса, а не какую-то… слякоть, тьфу!

– Это хырдех, мясо разварено в жире, – подал голос Джэйгэ. – В Ооюте все его едят, но никому он не нравится. Старые его ели, едим и мы. Можете взять мое, а я съем хырдех.

Ашаяти посмотрела в миску Джэйгэ – какая-то каша с мясом и овощами.

– Согласна, – кивнула она.

Каша на вкус была как перемешанная с рыбьей чешуей земля, и Ашаяти не решилась спрашивать из чего она приготовлена, только недоверчиво таращилась на Джэйгэ, уплетавшего жир.

Сардан без энтузиазма ковырял содержимое своей тарелки и с грустью поглядывал на кружку какого-то соленого пива.

– Да, – сказал он после некоторой паузы, – не умеете вы весело жить.

Ашаяти поднесла к носу кружку непонятного пойла, которую без спроса поставили у ее миски, вдохнула всего раз и спешно отставила обратно, потом еще и ткнула кружку пальцем, в надежде, что она свалится со стола и заполнявший ее яд растечется по полу.

– Я человек не требовательный и понимаю, что люди едят то, что дает природа, – продолжал Сардан. – Нечего и думать о пирогах с апельсинами в холодной степи, где одни колючки, где ни реки до горизонта, ни птицы на небе, а звери из жира, потому что весь год снег. Я человек южный, мне тяжело привыкнуть к местным блюдам, как ооютам будет нелегко смириться с тем, что обожают где-нибудь в Джакадере или Матараджане, пусть он не так и далеко. Впрочем, на мой взгляд не вся здешняя еда несъедобна. Давным-давно мне очень понравились сладкие ханчу из сбитого молока, праздничный саламат или, например, кровяная колбаса. В Матараджане такую топят в горьких пряностях и есть ее невозможно. Еще помню травяной синеватый чай, он какое-то время назад был популярен в Великой Ниме, я правда, давно там не был. Но все-таки попадаются у вас такие блюда, которые я не знаю кем надо быть, чтобы придумать. Когда я был в Ооюте впервые много лет назад, еще с учителем, в одном из улусов нам подали растопленную в крови шерсть каарзымов! Учителю повезло, что туалет был недалеко, а я, чтобы не есть, прикинулся мертвым!

– Это джамишах, ритуальная еда, – вступился за свою родину Джэйгэ. – Его дают шаманам в день Исчезновения, когда Саяни уходит с неба. Люди просят шаманов вернуть луну обратно. Когда она возвращается, джамишах могут есть и остальные. Я пробовал один раз. Шерсть очень долго толкут и варят, на вкус она немного сладкая становится.

– Вы нормальные? Это же шерсть?! – у Ашаяти совсем пропал аппетит.

– А еще говорят, что некоторые добавляют в еду навоз, – сказал Сардан.

Ашаяти открыла рот, вылупилась на музыканта красными глазами, а потом посмотрела в свою тарелку.

– Бедняки на севере, – поспешил успокоить ее Джэйгэ. – В вашей тарелке навоза нет.

– Точно? – выдавила из себя Ашаяти. – Ни одного?

– От ваших вопросов я теряю уверенность в ответах, – сказал Джэйгэ и неловко улыбнулся.

Ашаяти откинулась на спинку неудобного сиденья и что-то прорычала.

– Может, всё уже? – сказала она и исподлобья глянула на музыканта. – Пошли уже обратно, на юг. Тут если не от голода помрем, так от поноса.

– Мы не закончили, – вяло протянул Сардан, не желавший разочаровывать Ашаяти излишним энтузиазмом.

– Закончили! В Садасыке нас посылали посмотреть колодец. Колодца больше нет.

– Мы не с колодцами бьемся, Аши. Да, дух из колодца ушел, но может появиться снова. И той девочке в соседней деревне опять может стать плохо. Нельзя просто взять и заявить артели, что всё сделал, когда это не так. Шкуру с меня, наверное, не снимут, но что мне потом о себе думать? Если духи вернутся – пострадают люди. Может быть, погибнут! Не требуй от меня опустить руки, они у меня по локти… Да вся моя душа умыта кровью, Аши, мое сердце не выдержит больше такой тяжести. Я больше не в силах улыбаться в чужих слезах, – он помолчал немного, а потом добавил шепотом: – Слишком много птиц не добирается до небес…

Ашаяти подумала, что никому нет дела, если из колодца что-нибудь вылезет – на месте деревни всё равно одни руины остались, но она промолчала.

– В Садасыкской артели говорили, что в последнее время духов в Ооюте стало больше, чем раньше, – продолжал Сардан. – И всюду они разные. Некоторые появляются как будто вообще без причин.

Сардан снова понюхал соленое пиво, глотнул разок и отставил кружку подальше.

– А еще эти непонятные сэргэ, – сказал Сардан, прокашлявшись. – Что они вообще такое? Я не понимаю, как какие-то столбы, какие-то коновязи могут влиять на пространство, да еще настолько, чтоб привлекать духов из междумирья? И еще эта дама с ножом, растворившаяся облаком, как и все прочие дамы в моей жизни.

Ашаяти добила содержимое свой миски и великодушно сдержала отрыжку.

– И что? – спросила она.

Сардан задумался, постучал пальцем по столу.

– Вы говорили, вы – почтальон, – сказал он Джэйгэ.

Тот кивнул.

– Вы знаете, где ближайшее к Эрээсину сэргэ? – спросил Сардан. – Не простая городская коновязь, а что-нибудь старинное, заброшенное. Пограничный или шаманский знак.

– У Хон Ааксыка, – ответил Джэйгэ, после некоторого раздумья.

– Это на юго-востоке, где-то сутки пути?

– Да, в лесу.

– Мы там, кажется, уже были. А еще?

Джэйгэ опять задумался, потом полез во внутренний карман и разложил на столе почтовую карту Ооюта. Сардан никогда такой не видел. В артели пользовались какой-то непонятной древней картой, где кое-как нарисованы были материки, реки и горы, а на границе Ооюта и Ан Цина плескалось море, которого никогда там не было. Артельная карта была такой старой, что на ней не было отмечено ни одного ооютского города – просто потому, что их еще не существовало, когда ее рисовали. Их и сейчас-то было не сильно больше десятка, и из этой десятки половину следовало бы назвать деревнями. В маленькие города чужеземцы не захаживали потому, что не знали, где они находятся. Впрочем, карта Джэйгэ была не сильно лучше. Города, вроде Эрээсина и Садасыка, были помечены крошечными значками, реки были отмечены лишь самые крупные, леса и горы нарисованы приблизительно. А еще тут и там стояли странные надписи, вроде: «Дыра Нижнего Мира», «Большой Сахаан», «Пустыня абаасы» – и «Ныргыраш» на северо-западе. Никто и не думал изображать на карте деревни. Во-первых, потому что их были тысячи, и просто не хватило бы места для слов, а во-вторых, потому что многие поселения были кочующими, и даже оседлые ооюты переезжали на лето в легкие юрты и шалаши – часто весьма далеко от основной стоянки, поэтому такие деревни нужно было помечать дважды. Непостоянные границы вечно враждующих улусов тоже никто не чертил. Короче говоря, карта была не слишком содержательной, что, возможно, объясняло ее отсутствие в артели.

Не касаясь карты, Джэйгэ отметил несколько мест, где, по его мнению, могли быть древние сэргэ. Говорил он туманно и нехотя, показывал неточно – в суеверном Ооюте не принято было распространяться о таких вещах. Но все названные сэргэ Сардан и Ашаяти обошли с Устыыром до прихода в Эрээсин. Джэйгэ долго рассматривал карту и вспоминал.

– Мои глаза видели столб здесь, – он указал пальцем на пустоту севернее Эрээсина. – Я не подходил близко, но видел силуэт. Большой, очень необычный. Ближе я ничего не знаю.

Сардан заметил, что Джэйгэ, в отличие от шамана, избегал называть эти сооружения сэргэ.

– Туда есть дорога? – спросил музыкант.

– Нет, там степь, – Джэйгэ ногтем прочертил на карте круг. – Повсюду. Там ковыли, троп нет, люди не ходят. Много месяцев бродить можно и никого не встретишь. Одну деревню там помню, но сейчас в ней, наверное, никого нет. Я видел столб с холма. Так просто его не найти, можно долго искать. И к степи пройти сложно. С юга подпирают болота, холмы, леса растут прямо в топях. Чужаку там не пробраться. Я знаю одну тропу сквозь болото, но ее не каждый найдет. А еще южнее – леса тойонов Хыыргысы, там тяжело ходить, повсюду самострелы стоят. Нужно в обход идти, очень долго.

Джэйгэ еще минуту рассматривал карту.

– Тогда я сошел с большого пути, – сказал он. – Но если снова увижу холмы, то сумею найти тот столб.

– Вы могли бы нас проводить? – спросил Сардан. – Правда, мне нечем заплатить.

– Вы спасли мне жизнь, и мне за это платить, – сказал Джэйгэ очень серьезно. – Мне тоже надо идти на север, в Улгык Эрде. Это западнее столба. Я доведу вас, а потом вернусь на большой торговый путь. Мешки пустые будут, время не считается. И еще я должен отплатить за еду.

– Нет, за эти помои тебе следует проклясть всех наших предков, – возразила Ашаяти.

Джэйгэ растерялся, но сообразил, что это была шутка, и неловко улыбнулся.

– А еще, кстати, – сказал изучавший карту Сардан, – в последнее время в Ооюте что-нибудь слышно о разбитых сэргэ? Вы ведь почтальон, много где бываете, наверное.

– Часто так говорят, но я знаю меньше других. Месяцами мы ходим в лесах и степях, одни волки говорят нам слова. Люди в деревнях просят рассказать, что случилось в дальнем улусе, кто жив, кто умер. Но мне никто не говорит слов. Я ничего не знаю. Люди шепчутся в Ооюте, о столбах говорить боятся. Я видел один, когда шел в Эрээсин, но что я могу сказать? Таких слов у меня нет, я не шаман. Сломать столб большое проклятие, но большего я не знаю. Говорят, что в столбах живут мертвые шаманы. Они ходят за сломавшим столб по степи, нападают ночью и съедают. Говорят еще, что умершие в улусе становятся юэр, если разбить столб. Много говорят в Ооюте, но слова значат мало. Никто не знает, все только говорят. Одни шаманы знают мир.

14

14

Бесконечная снежная равнина прикасалась к серому небу, тонула в нем, и лишь игривые снежинки, не торопившиеся на встречу с землей, вертелись в воздухе, продолжали жить и умирать в уснувшем навеки мире. Снежинки – и плетущийся из последних сил шаман. Устыыр волочил измученную старческими болезнями ногу, тяжело налегал на палку, которую про себя называл посохом, и шел сквозь нетронутый снег, что лежал здесь, наверное, тысячелетия – и за эти тысячелетия ни разу не встречал человека.

Два каарзыма уныло плелись следом далеко позади.

Устыыр остановился у хилого кустика. Снежинки презрительно огибали этот куст, и потому он, мрачный, казался больным, как вывернутые кишки земли, торчащие из-под белоснежной кожи. Шаман устал, присел на колени и стал массировать больную ногу, но спохватился, разжег на скорую руку костер. Едва он снова решил заняться ногой, как на плечо ему села птица и кинула в снег убитого зайца. Вскоре подошли и каарзымы.

Тишина, вечная тишина, такая, что была, наверное, в самом начале мира, когда не было в нем ни птиц, ни насекомых, ни, тем более, людей. Впрочем, возможно, уже тогда были демоны. Тишина заволновалась, задрожали снежинки.

Сквозь мягкий туман далеко впереди проступил силуэт. Кто-то медленно двигался там, кто-то до того громадный, что видно его было за многие километры – ростом метров пятнадцать, а то и больше. Силуэт приближался, но всё никак не прорисовывался сквозь туман, непонятно было сколько у призрака ног, сколько рук – и есть ли они вообще.

Шаман опустил голову и забормотал протяжно, по временам негромко взвизгивая. Тихое камлание его коснулось земли и поднялось в воздух, где нерешительные снежинки замедлились понемногу и вскоре совсем зависли, как будто их подвесили к небу на нитках. Силуэт в тумане замер, потом – несколько тихих минут спустя – зашевелился вновь и исчез.

Устыыр поднял голову и замолчал. Снежинки посыпались на землю.

Шаман разделал зайца, но вместо того, чтобы поджарить мясо на костре, расшвырял сырые куски возле себя, а после этого снова забормотал – теперь еще тише, чем прежде. Он снял с пояса залатанный бубен и стал нестройно его тормошить. Порой он легонько прикасался к мембране ладонью, но слабо, почти беззвучно. Снег плясал вокруг сгорбившегося, усталого шамана, вокруг разожженного им костра, гулял морозной степью одинокий ветер.

Время шло. Снег лег простыней на голову и спину Устыыра.

Прошел час. Два. А может быть – день…

Из снежного тумана проступила фигура крупного белого волка. Он остановился недалеко от шамана и сел. Рядом пристроился второй, третий. Они возникали будто из ничего в этой безбрежной степи. Полтора десятка волков, огромных, как буйволы, окружили костер и дрожащих от страха каарзымов. Шаман привстал и заколотил в бубен сильнее, забормотал громче свои непонятные никому слова, задвигался, будто в танце, но медленно, невыносимо медленно, будто через силу, будто борясь с диким ветром.

Волки смотрели на него кровавыми глазами, а видели вздымающееся всё выше пламя, сплетающееся своими языками в изощренные, сложно сотканные из миллионов струй фигуры. Эти фигуры походили на какие-то древние символы, неизвестные людям, но зачаровывавшие зверей. Вернулась белая птица, покружила и опустилась на плечо Устыыра. И после этого в унисон шаманской песне завыли волки.

15

15

До самого горизонта земля бугрилась волнами невысоких холмов с корявыми расщелинами. На ветру пошатывались и меланхолично трещали старые лиственницы и сосны, и казалось, что они кучкуются перелесками, но всё же это был лес, – плешивый и скорбный. А под холмами, в склизкой темноте, булькали зловонные болота, в низинах носились тучи гнуса и повсюду стоял кисловатый аромат каких-то цветов, коварным ковром скрывавших трясины.

Джэйгэ вел за собой Сардана и Ашаяти узкими тропками, которые ветвились между деревьев и кустов, и, как уверял Джэйгэ, все тропы кроме одной вели к смерти. Каждый тянул за собой навьюченного каарзыма, и животные, вооруженные широкими копытами, ступали аккуратнее людей. Буйный ветер гулял по низине, бил исподтишка, силился завалить каарзымов в болото.

Джэйгэ спешил, шел быстро и уверенно, и остальные с трудом поспевали за ним. На коротких привалах он рассказывал об Ооюте, о разрозненных и противоречивых верованиях, до сих пор не сложившихся в полезную для власти религию, об устройстве страны, таком же неясном и сумбурном, как и движущиеся улусы, которые никогда не знаешь где застанешь в следующий раз. Говорил он и о себе, но мало и нехотя – он избегал рассказывать о Сююрин, а без нее о его жизни сказать было нечего. Но Сардан замечал, что Джэйгэ прячет где-то во внутреннем кармане дохи письмо, достает его, когда за ним не наблюдают, и перечитывает – иногда по несколько раз подряд.

Дни как будто становились длиннее, а ночи казались такими короткими, что невозможно было отдохнуть – стоило провалиться в сон, как за унылыми серыми облаками вставало солнце.

А уставать было от чего. Тропы пролегали по холмам, и трое бродяг с нагруженными животными по десять, а то и по двадцать раз в день взбирались в горы – не всегда высокие, но всегда холодные, облюбованные злыми ветрами.

Джэйгэ замедлил шаг, потыкал кусты впереди палкой и остановился совсем. Каарзым за его спиной недовольно промычал.

– Что случилось? – спросил шедший следом Сардан.

Он не решался подойти ближе – тропа казалась узкой, и Сардан дважды за последние минуты влез ногой в трясину. Джэйгэ показал пальцем на перелесок, прилипший к склону холма. Там, скрываясь среди иголок и ветвей длинных сосен, выглядывали из тени птицы с большими головами, похожие на сов. Они таращились на путников круглыми глазищами, лихо перебегали с ветки на ветку и, помогая себе небольшими крыльями, очевидно не способными на серьезный полет, то взбирались к верхушке, то спускались вниз, как будто искали лучшее место для засады. Сардан обратил внимание, что у птиц этих по четыре длинные лапы.

– Это окын, – сказал Джэйгэ. – Очень плохая птица. Плохое предвестие. Ооюты говорят, окын – глаза злых шаманов. Птицами этими смотрят они на людей, могут наслать проклятие, отравить или зачаровать. Зачарованного человек шаман съедает. Очень плохая птица. Дальше в жизни плохо будет, говорит она.

– Летают они, похоже, так себе, – произнес Сардан.

– Окын совсем не умеют летать, – подтвердил Джэйгэ. – Но могут следовать за человеком от зимы до зимы, никто не знает как.

– Они вкусные? – спросила Ашаяти и сняла с плеча лук.

– Нельзя убивать окын! – перепугался Джэйгэ. – Шаман такого не простит. Напавшего на окын ждет большая беда!

– Не переживайте, Джэйгэ, – сказал Сардан. – Ашаяти в жизни никуда не попадала из лука. Однажды она промазала в дерево, приставив наконечник стрелы к стволу.

Ашаяти гневно покосилась на музыканта, фыркнула и выстрелила.

Стрела свистнула удальски и скрылась в ветвях – застенчиво далеко от ближайшей птицы. Сардан снисходительно усмехнулся.

– Как я тебя…

Ашаяти не успела договорить. Внезапно над перелеском, куда улетела стрела, взвилась в небо туча мелких, как вишенки, птиц, взбесились на ветвях толстомордые окын, а из темной, скрытой кустами и соснами чащи что-то люто заорало! В нечеловеческом крике этом слышалось столько человеческих эмоций, что перепуганный Джэйгэ тотчас бросился бежать и потянул каарзыма за уздечку. Сардан едва не выпустил поводок своего животного, но быстро пришел в себя и поспешил за проводником. Последней спотыкалась Ашаяти, но Джэйгэ в какое-то мгновение удрал так далеко, что и она и музыкант скоро потеряли следы и спасительную тропинку. Каарзым Ашаяти, загнанно косясь вокруг, оступился и съехал задними лапами в трясину. Сардан поспешил на помощь, и вместе с Ашаяти, рискуя провалиться в болото, они потащили тяжелое, нагруженное припасами и шкурами животное за сбрую. В мокрой, сваленной комками траве, обсыпанной сиреневыми цветами, невозможно было разглядеть края тропы.

Окын всё неистовствовали и орали скрипучими голосами. Задергались колючие ветви деревьев, а внизу, в траве и кустах, что-то шевелилось. Болотные цветы заболтало во все стороны, как будто от перелеска по трясине к путникам двигалась невидимая змея потрясающих размеров.

Сардан соскользнул одной ногой в болото, но сразу же выпрыгнул обратно и последним усилием воли помог Ашаяти вытащить ее каарзыма обратно на тропу.

– Прыгай на вьюки! – крикнул он.

Джэйгэ взбегал по склону холма и снизу казался размерами не больше пчелы. Сардан и Ашаяти вскочили на зверей и помчались следом – сквозь болото по невидимой тропе.

Ооюты редко седлали каарзымов, чаще перевозили ими вьюки – животные были тяжелые, медлительные, но выносливые и сильные. Скоростью они были не быстрее бегущего человека – но всё же так выходило скорее, чем пешком тянуть тяжелого и строптивого зверя на поводке.

Только на вершине холма Джэйгэ вспомнил о своих спутниках и обернулся. Сардан и Ашаяти чудом преодолели трясину и продирались сквозь высокую колосящуюся траву на склоне холма, и что-то двигалось следом за ними – болтались кусты и возмущенные цветы, взрывалось брызгами гнойное болото. Комком желчи подступил к горлу Джэйгэ стыд за себя, бросившего попутчиков. Он потянулся было к луку на плече, но ошалевший каарзым вздрогнул и рванул дальше. Все вместе, с Сарданом и Ашаяти, они сбежали с холма, пробрались заваленной гниющим валежником с белыми мхами низиной и оказались в ущелье, петлявшем между невысокими, но резкими и кривыми склонами. Пыхтели обезумевшие от ужаса каарзымы, из глаз капала кровь. По ущелью всадники пронеслись ураганом, взлетели на треснутый склон горы и долго-долго прорывались через цветущие прозрачными цветами кусты. И после всего этого вырвались на равнину. Шелушилась трава и трепетали одуванчики. Где-то на далеком горизонте темнели лесные опушки. В небе парили птицы и внимательно наблюдали за беглецами.

К вечеру каарзымы всё же остановились, но и всю ночь затравленно таращились в темноту. Солнце, бардовое в окружении тяжелых облаков, выкрасило кровью траву под ногами.

– Что там было? – спросил Сардан, когда обессиленный уселся в траву.

Джэйгэ отвернулся, раздосадованный собственным малодушием.

– Не знаю, – сказал он. – О таком знают лишь шаманы, хаасаны и абааса.

– Кто? – не поняла Ашаяти.

– Существа Верхнего и Нижнего Миров, – пояснил Сардан. – То, что было в болотах, оно не станет преследовать нас в степи?

– Не знаю, – повторил Джэйгэ.

Сардан долго ходил вокруг костра и разглядывал равнину, но ничего необычного так и не увидел. И все-таки, чтобы не рисковать, он расставил у лагеря рогатки с колокольчиками – они болтались на ветру и мягко позванивали. Звук этот почти не достигал человеческих ушей, но отпугивал некоторых духов. И, как оказалось, не только их. Каарзымы разволновались и попытались отойти от рогаток, но не смогли выйти из круга, сбились в кучу у костра и, уставшие от ужасов, уснули. Сардан удивился: он прежде не замечал такой реакции животных на эти невинные инструменты.

А над головой кружились птицы.

Ночью Сардан подскочил от звона. Вокруг рогаток вилось бледно-голубое пламя. Когда-то он читал, что эти духи травы – единственные, кого звон колокольчиков привлекал. Сардан закряхтел недовольно и, прежде чем снова лечь, заметил сидящего у костра Джэйгэ, в который раз перечитывавшего последнее письмо Сююрин.

16

16

– Это что такое? Когти? – устало спросил Сардан.

Он сидел над руинами сэргэ, а рядом потихоньку опускался снег. Обломки разбросаны были в невысокой траве, а там, где когда-то стоял высоченный столб, теперь осталась лишь горка камней, похожая на могилу. Под камнями застряли обрывки цветного сукна, которым обвешивали верхушку – остальное разнесло по степи. Разорванные и расплющенные кольца и цепи валялись неподалеку. По расписанным цветным орнаментом обломкам Сардан решил, что сэргэ высотой было не меньше пяти метров. Такой столб уже был не простой коновязью. Он предупреждал путников и врагов о том, что его поставили тут серьезные люди, и не надо ступать на их земли без разрешения.

– Это не когти, – Ашаяти перевернула несколько камней ножнами меча и потыкала царапины.

Джэйгэ держался вдалеке, он не поднялся на пригорок, а остался с каарзымами. Он даже смотреть не решался в сторону разбитого сэргэ.

– Царапины выбиты чем-то тупым, – сказала Ашаяти, большой знаток в членовредительстве. – Обухом топора, например. Или молотком, или рукоятью кинжала. Чем-то очень тупым, как... ну…

Сардан скептически покривился, но кивнул.

– Заканчивай, – вздохнул он.

– Тупым, как твоя голова, – закончила Ашаяти.

– Только царапины на внутренней стороне, – сказал Сардан. – Как будто что-то царапающее разорвало столб изнутри.

– Что-то тупое, – напомнила Ашаяти.

– Моя голова всё время была со мной, – поспешил опередить ее Сардан.

Он оглянулся. С невысокой насыпи видна была степь на многие километры вокруг и нигде, до самого горизонта – куда ни смотри, – нигде никаких признаков человеческого жилища, нигде не поднимается дымок.

Вокруг руин всё растоптано было множеством ног. Сардан отошел от камней и разглядел в траве колею от повозки.

Тишина вокруг, и ветерка хватало лишь на то, чтоб кружить танцы со снежинками. Холодное серое небо превратилось в ничто, как вся эта степь без начала и конца. Пустота.

Сардан прислушался, закрыл на несколько мгновений глаза, но ничего не услышал. Тогда он достал из ящика с инструментами ратиранг – составной духовой инструмент, под верхней язычковой частью которого крепилась упрощенная клавиатура, а снизу еще одна трубка, дававшая звонкий бурдон.

– Отойдите подальше, – сказал Сардан своим спутникам. – Хочу посмотреть, есть ли здесь духи.

Ашаяти двинулась к Джэйгэ, а тот в смятении поспешил убраться еще дальше.

Сардан поставил ящик с инструментами у обломков сэргэ, уселся на него, прицепил к ратирангу два колокольчика и заиграл. Мягкий звук язычковой флейты, похожий на пение птицы, разве что несколько ниже тембром, разлился по сонной степи, а ему вдогонку брызнули рожденные клавиатурой гармоники, мечтательные, диссонирующие порой, а порой далекие, как призраки прошлых времен. И зазвенели протяжно и жалобно колокольчики, словно опечаленные тем, что им пришлось раскрашивать серый мир своими голосами. Ратиранг пел как трио, звук его нежно растекался среди травы, поднимался к небесам птицей и снова опускался вместе со снежинками, то скручиваясь в тонкую змею, так что и не расслышать его было, то рассыпаясь повсюду, так что не убежать от него, не скрыться. Не было в этом звуке как будто ничего музыкального, ни гармоний, ни логики, но эта музыка появилась в мире задолго до того, как пришел в него человек.

В траве засияли золотистым светом крошечные светлячки, а другие, ядовито-зеленые, совсем мелкие, видимые только в стае, заплясали у ратиранга, зачарованные его звуком. Сардан прекратил играть – и светлячки исчезли, пожухла трава, лишь кое-где поседевшая от снега, разбежались танцоры. Сардан убрал инструмент и снова в недоумении глянул на степь. Ничего, одни безвредные духи травы, каких много везде. Никакого возмущения, вызванного разбитым сэргэ, никаких катаклизмов.

Сардан заковылял к остальным. Джэйгэ разглядывал следы.

– Я видел повозку, которая делает такие следы, – неожиданно сказал он.

Сардан и Ашаяти уставились на него.

– Нет, эти же самые, – поправил себя Джэйгэ. – Других повозок мои глаза в Ооюте не видели. А эту я знаю хорошо. Темной ночью я стоял у нее на крыше.

Он чуть не добавил, что таким образом передавал Сююрин письмо – она свесилась из окна, а он тянул к ней руку и надеялся хотя бы раз коснуться ее пальцев, красных в лунном свете маленькой Руни, одинокой в ту ночь на небосводе. Но так и не дотянулся.

– Где? – нетерпеливо спросил Сардан.

– В улусе Хин Сык. Повозку ставили во дворе. Она вырезала такие следы.

– Хин Сык – это далеко?

– Много кес на север.

Сардан посмотрел на небо – солнце так редко выползало из-за облаков, что непросто было определить стороны света. Он попытался припомнить карту.

– Нам не по пути? – спросил Сардан.

В Ооюте легко заблудиться без проводника. Да и с проводником это не так и сложно. Конечно, можно попробовать пройти по колее, но снега с каждым днем сыплет всё больше и неизвестно, когда он заметет следы. А ведь по подсчетам Сардана сейчас вовсю бушевало лето.

– Мой дух давно бредет туда, – произнес Джэйгэ.

Он невольно вспомнил лицо Сююрин, ее волосы, метавшиеся со снежинками под порывами ветра, ее глаза, когда она в последний раз провожала его, выходящего из ворот Хин Сык, и каждый раз, вероятно, думала, что больше его не увидит.

Сардан не понял ответа. Он показал пальцем на следы.

– Почему здесь следы животных? – спросил он. – Не похоже на каарзымов. Что это значит? Хин Сык кочевники? Они передвигаются со стадами?

– Это не животные, это звери, – с явным отвращением сказал Джэйгэ, еще и носком растер след копыта. – Это сар агыыр. Просто агыыры. Племя бессердечных людей, говорят так. Но они не люди. Еще хуже людей. С ними не ходят одной степью. Никто не ходит, – Джэйгэ задумался, в волнении матараджанский давался ему совсем сложно, он не мог подобрать правильных слов. – Агыыр не знают, что такое жизнь. Это для них не слово, это звук. Любая жизнь для них – пузырь с пустотой. Агыыр отбирает жизнь легко, как вы по земле ходите, траву давите.

– Понятно, местные шварзяки, – покачал головой Сардан.

– Кто? – не сразу сообразил Джэйгэ. – Нет, агыыр другие. Я видел шварзяков в караванах. Волки лютые звери, когда они среди других волков. Печень у них черная, когда мир черный. А когда кругом снег и люди, они больше не звери. Но агыыр не люди и не волки. Люди говорят, что в голове у них ум голый, как камень. Печень агыыр черная, хоть кругом белый снег.

Джэйгэ повернулся на север и насупился, подошел к своему каарзыму и принялся цеплять обратно вьюки, снятые, чтобы дать животному отдохнуть на привале.

– Я провожу вас еще, – сказал Джэйгэ. – Мне тоже нужно на север.

17

17

Волки стали у реки и недоверчиво высматривали свое отражение в воде. Снег игриво кружился над степью, брызгался от нахальных порывов ветра над белоснежными головами животных, опускался к воде и, не достигнув реки, исчезал. Степь покрыта была снегом и безжизненно сияла его холодной белизной.

Устыыр, кряхтя и ворча, спустился со спины вожака и доковылял до воды, но своего отражения не увидел. Его это не слишком удивило. Он никогда не видел своего отражения и лишь очень примерно знал, как выглядит.

Он обернулся и поискал следы, но мир кругом накрыт был безбрежным ковром снега, сквозь который лишь кое-где прорывались строптивые колючки и ломаные травинки. Устыыр потерял чувство времени – ему казалось, что он встретил волков только вчера, а ночь длилась пару часов. Но снегу этого хватило, чтобы замести следы. Теперь и волки, союзники шамана, не могли их найти. Ночи становились всё короче, удлинялся день, и неизвестно сколько уже солнце не слазит с небосвода – день, два, а может, неделю.

Устыыр снова взобрался на спину волка, и стая двинулась вдоль реки. Волки обнюхивали снег, вертели мордами и к чему-то прислушивались, бывало, что бросались в погоню за каким-нибудь зайцем, а когда возвращались с добычей, то и не думали делиться ею с шаманом. Тому, впрочем, было всё равно, он даже не понял, когда пропали два его каарзыма, куда больше его интересовал брод, где могла бы проехать повозка. А когда прошел еще один нескончаемый день, Устыыр понял, что сбился со следа окончательно. Он угрюмо поглядывал в реку, и ему казалось, что игнорирующий его существование поток создан из света Верхнего Мира.

На следующий невыносимо долгий день волки перебрались через реку. И остановились на опушке необычного леса, вздымавшегося в снежной степи бело-голубым бугром. Засыпанные снегом ветви деревьев собирались вокруг стволов шарообразными коконами. Деревья походили на скелеты огромных грибов. Ветер блуждал над лесом и метал облака снежного тумана.

Вернулась белая птица и уселась на плечо Устыыра. Шаман что-то сказал – так тихо, что сам не услышал своих слов. Но услышали волки. Трое отделились от стаи и нырнули в гудящий тишиной лес. Птица тоже сорвалась с плеча и умчалась к облакам.

Ждать пришлось долго. Вскоре стемнело, пришла сияющая цветами ночь, короткая, мимолетная, настал день, солнце мелькало в серых облаках – а разведчики всё не возвращались. Прошли почти сутки. Волки мрачнели, временами раздавался угрожающий скулеж, как будто рядовые бойцы делали вожаку однозначные намеки. Устыыр ловил на себе презрительные взгляды и такие же бросал сам. У него не было над волками власти. Они терпели шамана лишь до тех пор, пока он разделял их интересы.

Ждать дальше не было смысла.

Устыыр, замерзший и насупленный, закряхтел и взобрался на спину вожака стаи, пробормотал какие-то неразборчивые звуки, и волки двинулась к лесу. Круглые валуны деревьев так завалило снегом, что ничего нельзя было рассмотреть сквозь ветви. Кусты превратились в ледяные комья. Волки с опаской брели неясной, петляющей тропкой и не знали, что таится за стенами снега и льда. Клыкастый медведь мог прятаться в полуметре от отряда – и никто бы его не увидел, а в условиях севера – возможно, что и не почувствовал. Стая осторожно ступала по следам ушедшей вчера группы, а шаман искал в небе свою птицу.

Но вдруг все замерли.

Волки напряглись, кто-то заскулил, но тотчас замолк. Все слушали. В тишине колко трещали на ветру деревья, что-то шуршало отовсюду, слышно было, как где-то сыпется снег, срываясь с ветвей.

Что-то свистнуло.

Шаман вздрогнул и не сумел уклониться. Из снежной шапки дерева перед ним выскочила стрела и вонзилась Устыыру в грудь. Страшным ударом его сорвало со спины волка, перекувыркнуло и кинуло в сугроб.

18

18

С каждым днем ооютская степь всё больше растворялась в снегах, словно бы не щадившее никого время покрывало ее сединой. Снежинки то безмятежно кружились в воздухе, как будто дразнили манившую их землю, то мчались, взбешенные, непонятно куда и зачем. Проходили дни, и с каждым днем на белом покрывале оставалось всё меньше темных проплешин.

Каарзымов погода скорее приободряла – они шли увереннее, ноги их не путались в траве. Широкие копыта легко ступали по насту и в сугробах, согревала, но не жарила толстенная шуба, а бесконечные стаи комаров, от которых каарзымы не в силах были отбиться вялыми хвостами, остались позади.

– Дальше будет хуже, – сказал Джэйгэ на одном из привалов и неопределенно махнул рукой на север.

Он ковырял мясо, запасенное во вьюках. Мясо кое-как подогрели на камнях на влажной, мерзлой траве, потому что до горизонта не видно было ни деревца, и нечем было топить костер. Мясо пованивало.

– Ничего не понимаю, – страдал Сардан, прятал дрожащие пальцы и не знал, куда подевать исколотый морозами нос.

К холодам он не испытывал симпатии. По этой причине он всяческими отговорками избегал призывов артели работать на севере, а когда ему всё же приходилось это делать, то оказывалось, что от непривычки, развитой жарким югом, пропасть в отношениях с зимними морозами становится с каждым разом всё непреодолимее, всё глубже.

Доха Сардана побелела от снега и почти неразличима была на фоне степи, а смугловатое, южное лицо как будто висело в воздухе и казалось в контрасте совсем черным.

– Мы пришли в Ооют несколько месяцев назад, в самом начале весны, – ворчал музыкант. – Люди на юге страны готовили поля к посевам, мужики вынимали из сараев мотыги, или что там используют ооюты. Другие, я видел, кочевали со своими каарзымами на север, потому что там должен был сойти снег, должны были зацвести весенние степи, полные еды для скота.

– Ооют большой, – развел руками Джэйгэ. – В этих землях снег идет круглый год. Еще дальше на севере, на краю Ооюта, снег твердый, как камень. Его ничем не разломить. Там никто не живет. Во льдах ничего нет.

– А еще дальше? – спросил Сардан.

– Кто знает? Старые шаманы говорят, что за льдами живут ныргыраши, но мои глаза их не видели. Шаманы знают, что говорят, но не всегда говорят слова. Ныргыраши и вовсе не знают языка. И есть ли что-то за их землей – они не скажут.

На ночь копали в снегу углубления и заворачивались в шкуры. У Джэйгэ их было две – черные, медвежьи.

Впрочем, ночи стали совсем незаметными. Когда солнце подползало к горизонту, трое путников останавливались на привал. Без сил они укладывались спать, но когда приходил сон – солнце снова поднималось над степью.

Еды во вьюках оставалось всё меньше, а каарзымы, довольные тем, что ноша их легчает, шли всё скорее.

Однажды на рассвете Джэйгэ поднялся раньше остальных и увидел у заваленного снегом куста белого северного зайца. Эти звери не походили на южных сородичей – клыкастые, свирепые и плотоядные, они часто перегрызали глотки заночевавших в снегах путников.

Джэйгэ снял с плеча лук и прицелился, но заяц почувствовал что-то и убежал далеко в степь. Когда же остановился, то был уже крошечной светлой точкой на снежном покрывале.

Сардан и Ашаяти проснулись, выбрались из шкур и стали наблюдать за происходящим.

Джэйгэ отошел от лагеря и встал одной ногой на узкий камень – для второй ноги места там не оставалось. Джэйгэ вытянулся весь, чтобы быть еще выше, поднялся на пальцы и в такой танцевальной позе медленно потянул тетиву. Он стоял без движения не меньше минуты, как будто вмерз в камень ледяным сталагмитом.

– Видала, – сказал Сардан. – Учись, балбесина.

Ашаяти фыркнула.

– Чему? За то время, что он целится, волк проснется, подбежит, сожрет – и опять спать ляжет, – она подумала немного и добавила: – И выспится.

Джэйгэ выстрелил и попал зайцу в глаз. А через полчаса подстрелил таким же образом еще одного. Ашаяти так восхитилась, что прекратила иронизировать на целый час. Сардан вообще замечал, что она поглядывает на почтальона с интересом. Джэйгэ был первым ооютом, который не вызывал у нее раздражения.

– Долго еще до Хин Сык? – спросил Сардан, когда снова двинулись в путь.

Под ногами музыкально трещал снег.

– Долго, – ответил Джэйгэ, угрюмо глядевший на горизонт. – Сколько – не знаю. Дорога всегда разная. В Ооюте одна дорога каждый раз вьется по-новому.

– Что это вообще за Хин Сык? Это город?

– Хин Сык – небольшой улус. Люди говорят, что они в союзе с Тылгук Ханадай, но я этого не говорю. У Хин Сык много земли, много людей, у них большой замок и много рабов, – на последнем слове голос Джэйгэ дрогнул, и он молчал несколько минут, а когда продолжил, то говорить стал тише. – Соседние улусы не такие сильные. Все они в подчинении у Хин Сык ходят, все ему дань несут. На вашем языке, на матараджанском, хин сык значит «паук». Паук – священный дух Хин Сык. Он плетет сеть.

Джэйгэ рассказывал с заметной неприязнью. Сардан уже догадывался, что за этим кроется какая-то история, которой Джэйгэ не желает делиться. У Сардана хватало такта понять, что если человек не выплескивает в мир боль своего сердца, то не всегда нужно доставать ее наружу силой.

Они сбились со счета дней и ночей и не могли теперь точно сказать, когда среди рваной белизны бескрайней степи наткнулись на утопленные в снегу дома небольшой деревушки. Она пристроилась у хилого леса, сквозь который протекал затянутый льдом ручеек, и состояла, по существу, всего из двух домов. Но каждый из двух слеплен был из множества разных строений со множеством комнат, и в каждом жило где-то по дюжине семей. Таким образом ооюты могли, не выходя на мороз, навещать соседей и ухаживать за скотом. А еще в пристройках умудрялись выращивать какие-то овощи. У леса, не запертые загоном, переминались с ноги на ногу сбившиеся в большое стадо каарзымы. Шубы животных так заросли мехом, что никакой мороз их не пугал.

Еще до разговора со старейшиной, Джэйгэ сказал, что должен собрать в этой деревне отправления. Неграмотным (а таких в деревнях было большинство) почтальоны записывали письма под диктовку. Но чаще писем бумажных ооюты передавали родственникам мелкие безделушки или же просили довезти до торговцев какие-нибудь товары. Изредка приходилось собирать налоги. Покончив с этим, Джэйгэ собирался вернуться на южную тропу и потом двигаться на запад – откуда и должен был начаться его новый поход.

– Дальше на север я пойти не могу, – сквозь зубы сказал Джэйгэ, и угрюмая его, насупившаяся физиономия живо говорила о том, насколько он сам этим недоволен.

Из-за угла, где бродили каарзымы, показался высокий мужчина с диким лицом, сердито изогнутыми бровями и в дохе нараспашку. Лоб его прикрывала волосяная опояска, которую опускали на глаза, чтобы защитить их от холодного ветра и снега. Сардан решил, что это местный старейшина, и попросил Джэйгэ узнать, не было ли в деревне каких-нибудь происшествий, болезней, смертей? Мужчина скривился и сказал, что ничего такого не случалось и всё у них хорошо, разве что недавно кто-то погиб, но когда это случилось и как не понял ни Сардан, ни Джэйгэ. Следов повозки и сопровождавшего ее отряда здесь также никто не видел, что, впрочем, еще ничего не значило – у степи не было берегов и не было дорог. Никаких сэргэ поблизости никто не знал, а столбы для привязи каарзымов имелись только те, что стояли у домов.

Старейшина разрешил путникам переночевать в деревне.

– Очень добрый человек, – сказал Джэйгэ, когда они устраивались на ночь в небольшой комнатушке, завешенной шкурами так, что трудно было найти среди них дверь.

– Кажется, пройдешь рядом – он набросится и покусает, – озвучил свои впечатления Сардан.

В одной комнате с ними жил старик лет пятидесяти на вид, но местные уверяли Джэйгэ, что тому не меньше двух сотен. В соседнем помещении, при открытой двери, старуха по имени Олотхэ-Олотхэ нитками шила из бересты посуду.

Ашаяти сидела у камелька и поедала принесенную в миске еду – кусочки мяса с овощами, как она решила, не слишком вонючие, жирные, но очень даже съедобные.

Джэйгэ увидел, что она разглядывает еду и поспешил было объяснить:

– Это вареное мясо…

Но Ашаяти тотчас прервала его:

– Не говори! Такой приятный вкус, что лучше не знать, если внутри навоз.

Сардан сидел в углу с ящиком и проверял музыкальные инструменты. Не все из них могли вынести такие холода: на легкой тростниковой ани появились трещинки, на других инструментах вспучилось дерево, изогнулись тонкие металлические пластины. Пока ничего трагического, но все дефекты сказывались на звуке, их обязательно нужно было учитывать при игре.

В соседней комнате покрикивали дети, где-то рядом мычали редкие ооютские коровы и ревели каарзымы.

Ночью поднялась метель. Сардан встал с лавки у стены и пошел выпить воды. Джэйгэ сидел у камелька и в который раз перечитывал последнее, странное и короткое, письмо Сююрин. Письмо это так отпечаталось в его сознании, что он знал наизусть не только каждую букву, но и каждую закорючку неуверенного почерка. Наливая кружку, Сардан мельком заглянул Джэйгэ через плечо, присмотрелся внимательнее, затем прошел к окну, отодвинул шкуру, занавешивавшую ставни, и впустил внутрь струйку снега сквозь щель.

– Это письмо из Хин Сык? – внезапно спросил Сардан и подставил лицо холодному ветру, рвущемуся сквозь закрытые ставни.

Джэйгэ вздрогнул и так поспешно сунул письмо обратно в карман, что едва не разорвал его.

– С чего вы взяли? – зло спросил он.

– Оно написано не на ооютском, – сказал Сардан.

– У ооюта нет письменности. А люди говорят на разных языках.

– Я имел ввиду руны.

Сардан допил ледяную воду из сосуда и обратно закрыл ставни шкурами.

– Прочитайте первые буквы каждого предложения, – сказал он после некоторой паузы.

Джэйгэ непонимающе глянул на музыканта. Он мог бы процитировать это странное письмо по памяти задом наперед, но всё же снова вынул его из кармана и принялся читать:

«Сегодня я вспоминала те дни, когда казалось, что судьба готовит мне жизнь не такую печальную, как остальным. Почему мы всегда воображаем, будто испытания и муки, которыми наполнены жизни всех людей, нас самих обойдут стороной? А если, вопреки нашим глупым мечтам, ничто другое не ждет нас в жизни, кроме этих мук? Страданий ведь, наверное, больше, чем счастья. И есть ли оно вообще в этом мире?

Мой друг, Джэйгэ, утром, увидев тебя, я вспомнила дни родного улуса, вспомнила детские надежды и, глядя на тебя, мне стало так хорошо, что заболело сердце. Если ты пришел – ведь значит, что ты уйдешь. Нет для нас надежды, и нет средства помешать расставанию, но я храню глубоко в душе моей мечту, что наши страдания когда-нибудь закончатся. Я буду ждать тебя вновь каждое мгновение, каждый день и каждый миг моей жизни».

Это письмо было так похоже на то, что писала Сююрин раньше – и так непохоже одновременно, как будто за этим тягостным текстом крылась какая-то большая история, мучительная тайна.

Джэйгэ с раздражением вспомнил слова Сардана, прочитал заглавные буквы каждого предложения и оцепенел в ужасе.

На голове зашевелились волосы!

Мир померк и задрожали руки.

СПАСИ МЕНЯ – говорило письмо.

19

19

Джэйгэ схватился за голову. В страшном смятении перечитывал он письмо снова и снова и не понимал написанного, его память метала перед ним образы того, что он прокручивал в голове последние месяцы, и разрушала и так неясный поток слов. Он читал написанное не слишком изящным почерком Сююрин, он видел этот почерк, но слова не доходили до него, потому что сознание его занимал всего один вопрос – как я не увидел этого раньше?!

Проклятые хаасаны, что случилось? Что это?! Что это значит?! Моя Сююрин, что с ней случилось?!

Сардан присел на лавку рядом с Джэйгэ и попытался разговорить его о письме. Путаными, неполными фразами, смешанными с ооютскими восклицаниями и проклятиями, тот рассказал о Сююрин, о своем прошлом, о том, что последние пять лет они общались посредством таких вот писем, что они не виделись месяцами, а встретившись на десять минут, не говорили друг другу ни слова.

– Она всегда писала немного иначе, – говорил Джэйгэ и не мог взгляда оторвать от написанных Сююрин букв. – Так же необычно, с тем же сердцем, но иначе. Первые письма были короткими, быстрыми. Ей некогда было их писать. Она стыдилась… нет… другое слово… Не знаю, как сказать. Потом она писала больше. Много страниц. Как будто не с кем ей было больше там говорить, и не хотелось ни с кем. Она писала много слов, но… не так много слов, я не знаю. Она просто говорила. Как будто без меня, без писем моих она только и делала, что молчала. И потому ей нужно было говорить много, даже если сказать было нечего. Иногда страниц было столько, что я их путал. Иногда я видел пятна. Слезы размазывали чернила. Она… Эйээх, Сююрин… Последним я получил это, – Джэйгэ смял письмо в руке, но тотчас спохватился и стал разглаживать. – Оно кольнуло меня в печень! Я почувствовал беду и не мог понять. Я перечитывал его помногу раз каждый день. И вчера, когда вы не видели. Я воспоминал его, произносил мысленно. Оно ведь короткое, возвышенное, как она всегда писала. И непонятное, будто начертанное кровью. Но зачем? Столько крови – и для чего? Я не мог понять! Перечитывал его тысячу раз! – и не понял! Сиреэдрээх, что же я за человек такой?!

– Когда ты получил это письмо? – спросил Сардан.

Ашаяти проснулась и злобно выглядывала из-под шкур.

– Зимой, – сказал Джэйгэ и вдруг смысл собственных слов дошел до него: – Аяахлы! – он опять схватился за голову в полном отчаянии и стал через слово вставлять какие-то ооютские восклицания. – Полгода назад! Эйээх, сколько жизней прожито за полгода!? Сколько смертей для человека, что просит о помощи! Аяахлы, сиреэдрээх… Сююрин… Она просила шесть долгих, шесть страшных месяцев назад. Шесть месяцев назад! А я, ситимэх, гнилой дух гадкого жука, скитался где-то в степи, рыдал, страдал и думал о себе! О том, какой я несчастный! Как меня ненавидит и презирает моя жизнь, жалел себя, бессилие свое, поганый ситимэх! А ей нужна была помощь! Всё это время! Эйээх, Сююрин, моя Сююрин… Что с ней теперь? Верхние хаасаны, Бегираанчах Алы айыы, что же с ней случилось за эти полгода?!

Джэйгэ уставился кровавым взглядом на лучину, и мир его превратился в пламя. Недоумевающая Ашаяти села на своей полке и зевнула. Джэйгэ тяжело дышал, открывал судорожно рот и издавал какие-то бессвязные звуки. Он оглянулся, взял машинально стоящее у камелька блюдце с бидсэхом и выпил залпом. После этого резко, с ненавистью повернулся к огню, но неожиданно вскрикнул и схватился за живот.

– Что такое?! – Сардан вскочил.

Джэйгэ рухнул на пол, вывернул руки – судорогой свело тело, изо рта брызнула рвота. Ашаяти слетела с полки и схватила Джэйгэ за голову, а Сардан поспешил влить ему в глотку свежей воды из сосуда. Джэйгэ вскрикнул, вывернулся из хватки, опять упал на пол, и его снова вырвало, но после этого он замер, весь скрюченный, и застонал.

– Это не бидсэх, – выдавил он из себя.

Сардан взял в руки блюдце, из которого глотнул Джэйгэ, но там уже ничего не осталось. Тогда он полез в кадку, где хранился напиток, и, открыв крышку, содрогнулся – молочного цвета бидсэх светился красными точками, а на поверхности шевелились вишневого цвета черви, плавали там, как угри. Бидсэх был полон духов.

– Ого, – сказал Сардан, – а я сначала хотел не воды, а этого бидсэха покушать, чтоб лучше спалось.

– Червяки завелись, – прокомментировала Ашаяти.

– Это духи, червяки у тебя в голове.

Пока Ашаяти разглядывала сверкающий в кадке бидсэх, а сбежавшиеся на крики ооюты укладывали Джэйгэ на лавку, Сардан открыл ящик с инструментами и принялся размышлять. Он сталкивался с чем-то подобным раньше, но тогда бороться с духами пришлось наугад – долго и не слишком успешно. Потом, конечно, он читал о подобных случаях в артели, но всё прочитанное давно вывалилось из головы – знать бы куда! Он впопыхах перебрал инструменты и сначала взял было ратиранг, но после некоторого размышления заменил его на тонкую флейту с расширением у раструба, которая называлась лауфон, в ногах положил понг-донг, небольшой барабан для одной ладони. Он вывернул чехол с круглыми колокольчиками лаяти, но решил всё же ничего не цеплять и оставил их лежать в беспорядке. После этого аккуратно отодвинул Ашаяти в сторону, поставил кадку с напитком по центру комнаты, у камелька, и приказал вошедшим ооютам выйти из комнаты. Они, разумеется, не поняли, всё хлопотали у больного и настороженно косились на приготовления музыканта. Только после того, как Джэйгэ, собрав последние силы, шепотом перевел им слова музыканта, они разошлись, но всё равно стали в дверях по краям комнаты. А двухсотлетний дед и вовсе остался лежать безучастно на своей лавке, покуривая трубку.

Сардан неодобрительно посмотрел на забитые людьми дверные проходы, покачал головой и уселся возле кадки с бидсэхом.

– Если кто-то сегодня отправится в Нижний Мир на крыльях поноса – я не виноват, – проворчал музыкант.

Он поднес мундштук флейты к губам, но играть словно бы не спешил, долго ждал, набирался смелости, но вскоре Ашаяти с удивлением поняла, что пальцы Сардана уже двигаются между отверстий. И только спустя минут десять она уловила тихий звук далеких степных берегов, невидимых глазу и, скорее всего, несуществующих в этом мире. Музыка становилась всё громче, в ней появлялись новые гармоники, но один монотонный звук, который всё это время выдавливал из инструмента Сардан, как будто просто взбирался вверх по октаве – неспешно, как приближающиеся издалека шаги. Над кадкой с бидсэхом заклубилось чуть видное облако. Несколько минут спустя тут и там вспыхнули внутри него яркие светлячки и стало видно, что никакое это не облако, а тысячи крошечных ярко-красных мошек, которые заплетались витиеватым орнаментом и плыли вверх, к потолку. Отсветы – коралловые и огненно-розовые – зашевелились на лицах завороженных людей, заплясали на шкурах у стен, придали новые оттенки огню в печи.

Сардан прекратил играть. Тихий, всё нараставший звук еще слышен был некоторое время, как будто ухо отказывалось верить в то, что эта необычайная, нечеловеческая музыка затихла. Сардан убрал флейту обратно в ящик, а красные светлячки продолжали закручивать косы над бидсехом. Кто-то закашлялся в соседней комнате, послышался где-то рядом удивленный шепот.

Сардан недовольно поморщился, но ничего не сделал и не сказал. Он просто сидел неподвижно перед бидсэхом и смотрел на парящих перед ним духов. Ашаяти привстала в недоумении. Она подумала, что духи зачаровали музыканта и решила, что хороший пинок пяткой по спине поможет ему очнуться. Не сильный пинок. То есть, сильный, конечно, но не слишком. А может, лучше влепить по затылку?..

Но музыкант не дал Ашаяти возможности осуществить ее садистские планы. Он ожил наконец, взял в руки понг-донг и хлопнул по мембране ладонью.

Разом погас свет!

Пламя сорвалось с лучины, со светильников в руках ооютов, растворилось в темноте сияние духов над бидсэхом, потухла трубка в зубах двухсотлетнего деда. В темноте что-то посыпалось с полок под потолком, где-то в соседних комнатах под давлением неведомой силы раскрылись ставни, заволновались каарзымы. Несколько секунд никто не осмеливался нарушить тишину ночи, пока не пошевелился музыкант, приблизился к лучине и зашипел. От звука его голоса лучина вспыхнула – как тогда, в темных коридорах Эрээсина! В комнату протиснулся старейшина с лицом еще более озверелым, чем прежде.

Сардан устало показал ему на кадку с бидсэхом.

– Всё, – сказал музыкант, – духов там больше нет, но пить эту гадость я бы постеснялся, теперь это чистый яд.

Джэйгэ с трудом приподнялся на лавке и перевел.

– Эйээх, в этом бидсэхе купался Рахы Чыгырыын-клык, наверное, – сказал старейшина, сдвинул брови и гневно уставился в кадку. – Мы стоим перед шаманом на коленях.

– Отнесите это куда-нибудь подальше и вылейте в яму. Совсем подальше, куда никто не залезет лет десять, а лучшее – вообще никогда, – сказал Сардан.

Пока Джэйгэ переводил и объяснял северянам, что такое десять лет, сквозь толпу в дверях протиснулась старуха с большим кувшином и протянула его музыканту. Тот сперва подумал, что его хотят угостить, но отшатнулся, разглядев над горлышком кувшина сияние. Внутри был налит пораженный духом бидсэх.

– Олотхэ-Олотхэ эбэ говорит, испортилась большая бочка, – перевел Джэйгэ слова вошедшей.

Ооюты разбрелись по комнатам обыскивать запасы пищи. Духи были во всем молоке и во всех кадках и кувшинах бидсэха. Вместе с деревенскими Сардан прошелся по хлевам, по амбарам, осмотрел лабазы, заглянул в колодец и даже добрался до реки. Ооюты перевернули всю деревню. Северные коровы, больше похожие на безрогих каарзымов, неохотно делились молоком. Для проверки ооюты кое-как нацедили несколько чарок, и всё молоко оказалось чистым, а вот надоенное вчера – испортилось.

Пока ооюты сливали гадость в толстые бочки, Сардан обшарил деревню снова и влез на невысокую охотничью башенку у леса, с которой видна была степь на многие километры вокруг. Он искал следы сэргэ, надеялся увидеть хотя бы руины в свете поднимающегося солнца. Рассвет сиял золотом, а Сардан ничего не нашел, да ведь и сами ооюты ничего не знали о таком тревожном соседстве.

В полном недоумении спустился Сардан с башни и очистил от духов составленные в центре деревни бочки, хотя заняло это куда больше времени, чем с первой кадкой – флейта мерзла на утреннем морозе и отказывалась играть. Ашаяти сидела на поленнице под навесом, куталась в шкуры и дрожала от холода, а когда музыкант закончил, подошла к Джэйгэ и попросила его купить у местных пару хороших шуб. Пока Джэйгэ объяснялся со старейшиной, Ашаяти со слезами на глазах отсчитывала ары, которые вытащила из карманов грабителей в Эрээсине, и слезы капали на монеты в трясущихся от холода руках.

– Теплую одежду дадут бесплатно, – сказал сумрачный Джэйгэ. – Они думают, что тойон музыкант сильный шаман. Боятся, что, если не задобрят его подарками, он съест их детей.

– Нет, ну совсем, – обиделся Сардан. – Ладно бы еще про Ашаяти такое подумали…

– Тьфу, а я хотела ему шубу купить, – огрызнулась девушка. – Делай добро людям.

– Даже белых шаманов боятся в Ооюте, – сказал Джэйгэ. – Шаманы не ведают добра и зла. Они говорят с Верхним и Нижним Мирами. Они не знают традиций, не знают родства и добро для них не слово. Великие белые шаманы, о которых говорят старые ооюты, приносят Среднему Миру добро, но могут съесть невинного человека, потому что не понимают зла.

Ашаяти поежилась, посмотрела на Сардана, а тот громко клацнул зубами.

Джэйгэ угрюмо смотрел на приготовления и молчал. Он сжал ладони в кулаки, и ветер трепал шерсть на его шапке. Ашаяти стояла рядом и с явным неодобрением наблюдала за тем, как кланялись проходившие мимо Сардана ооюты, как спешно что-то шептали и робком религиозном ужасе спешили поскорее отбежать от темного «шамана».

– Музыкант, – вдруг сказал Джэйгэ, – вы понимаете жизнь?

– Только дураки ее понимают, – после некоторого замешательства ответил Сардан. – И то не все.

– Как правильно жить, вы знаете такие мысли? Почему я иду не туда? Почему я всё делаю неправильно?

– Ты идешь не туда именно потому, что всё делаешь правильно.

Джэйгэ посмотрел на Сардана жалостливо, как на умирающего.

– Этот мир живет по правилам, придуманным негодяями, – продолжал музыкант. – И придумавшие правила негодяи никогда не живут по правилам. В мире мерзавцев хорошим людям предначертано страдать, не более того.

– Я делаю всё что могу, всё что умею. Мне не нужно ничего другого, кроме Сююрин. Я хочу помочь ей, много лет я пытаюсь заработать горстку джагыр, чтобы спасти ее, и у меня всё равно ничего не получается.

– Зарабатывают не те, кто работает, Джэйгэ, а те, кто заставляют работать других. Ты не хочешь проливать чужую кровь, но льешь свою собственную. И кровь Сююрин. Ты добрый человек, и поэтому всю жизнь будешь окружен болью. И еще поэтому ты будешь видеть красоту снежных полей и светлого неба, ты будешь слышать шепот свежей травы и запахи степных цветов, ты будешь мечтать и любить, а люди, у которых получается то, что не получается у тебя, люди, руки которых полны золота и чужой крови, – они не увидят ничего: ни мерцающей лазури неба, ни добрых улыбок друзей, они не ощутят вкуса заморских сладостей, ради которых губят людские жизни, и нежные объятия для них – как железные путы. Даже золото перестает сиять в их руках.

Джэйгэ опустил голову и сдвинул брови. Легкий ветер шевелил снег под ногами, ворчали выходившие из хотона на мороз каарзымы и быки, где-то в помещении заливались смехом дети.

Ашаяти косо глянула на Джэйгэ. Сардану показалось в этом взгляде осуждение, такое же, с каким Ашаяти смотрела на других ооютов, покорных и терпеливых. А еще в этом мимолетном взоре почудилось музыканту разочарование и какая-то очень человечная тоска, тоска одиночества.

Спустя несколько часов, нагрузив каарзымов припасами и раздобыв в деревне теплые шапки с большими шерстяными наушниками, шубы, сапоги и волосяные опояски для глаз, Сардан и Ашаяти вышли из улуса и поковыляли на север. Через несколько минут их догнал Джэйгэ.

– Ты же собирался на запад, – удивился Сардан.

– После того, что вчера прочитал? – мрачно и не глядя на музыканта сказал Джэйгэ. – Полгода в Ооюте – целая жизнь. Может статься, что незачем больше идти на запад, незачем искать золото. И незачем жить.

20

20

Устыыр еще не очнулся, а уже дернулся, прижался затылком к дереву – он чувствовал, что какие-то неприятности происходят с телом. Шаман открыл глаза. Большой белый волк ожесточенно вылизывал ему физиономию, смял всю бороду. Устыыр замахал негнущимися, непослушными руками и отодвинул от себя назойливую морду.

А потом посмотрел вокруг. Он валялся в сугробе, навалившись спиной на дерево. Снег темнел от брызжущей черной крови, а в груди торчала вошедшая до середины древка стрела. Устыыр закряхтел. В глазах мутилось, волчья морда как будто сливалась с ледяными кустами, а бело-голубой снег вокруг окрашивался то в фиолетовый, то в черный, то в красный. Устыыр не чувствовал сильной боли. Он покряхтел и кое-как уселся поудобнее, а потом махнул волку отойти. Тот не пошевелился.

Тогда шаман забормотал что-то харкающим голосом и, насколько мог, стал раскачиваться из стороны в сторону, хотя скорее просто елозил спиной по дереву. Прошло не меньше минуты, и волку представление наскучило. Он сел и зевнул, а шаман спокойно взял стрелу и вытянул из собственного тела – легко, как ложку из супа.

Волка передернуло. Устыыр зловеще усмехнулся, отшвырнул стрелу и, разбрызгивая темную нечеловеческую кровь, привстал. Лес завален был телами, а снег на земле и деревьях окрасился красным разных оттенков. Несколько мертвых волков валялось под деревьями, а живые собрались вокруг них и смотрели на мертвых, завораживали их взглядами, как будто этим могли их оживить. Но куда больше разбросано было по лесу других тел – издали их можно было принять за человеческие, но при приближении в глаза бросалась серая с коричневыми проплешинами шерсть, козлиные морды с длинными носами, рога на макушке, клыки, криво торчащие из пасти. Вместо ступней ноги заканчивались копытами, а пальцы были шире людских. Это были агыыры.

Шаман прошел мимо, протиснулся между задумчивых волков к телам их погибших товарищей и произнес над ними погребальные слова. После этого он вернулся осматривать убитых козлов. Он присел над одним и не с первого раза перевернул. Шаман покраснел и чуть не задохнулся от усилия, черная кровь снова брызнула из раны в груди. Из лап убитого агыыра вывалился средних размеров меч, на рукояти которого выгравирован был паук, раскинувший загнутые острыми углами лапы-кинжалы.

– Хин Сык, – пробормотал шаман без особого удивления.

Он попытался разорвать укрепленную доху агыыра, чтобы обшарить внутренние карманы, но мертвый внезапно дернулся. Устыыр отпрянул от неожиданности и сел в снег. Агыыр вздрогнул еще пару раз и успокоился навсегда, шкура его поблекла. А потом из приоткрытых глаза мертвеца потянулась вверх черная струйка дыма.

Устыыр схватился за шкуру волка и встал с колен. В груди так разболелось, что он снова сел, всмотрелся в снег. Следы волков и агыыров терялись в чаще, а вместе с ними и отпечатки человеческих ног – торбаза с удлиненным носком.

– Айэку, Баардыр, – сказал шаман через силу, – идет твоя смерть…

21

21

Гонимый порывами беспокойного ветра снег валил без передышки, днем и ночью, мчал, как умалишенный, непонятно куда и зачем, царапал лицо, лез в глаза, в нос, просачивался за шиворот, вертелся в танце и воевал сам с собой. Но всё равно бесконечность серого полотна степи вспарывали темные стебли хилых кустов, усеянные дребезжащими колокольчиками. Их загадочный звон блуждал по миру в зловещем дуэте с нескончаемым свистом ветра.

Беспрестанная метель слабела только по ночам.

Сардан и Ашаяти еле волочили уставшие от сугробов ноги. Временами они взбирались на спины каарзымов, прямо на вьюки, но непривыкшие к такому обращению звери вредничали и, проехав час-другой, начинали капризно реветь, не слушались команд. Первое время на привалах Сардан и Джэйгэ сооружали навес и забирались под него, обложившись шкурами. Но навес быстро набирал снега и заваливался на утомленных путников.

С каждым днем становилось всё холоднее. Ресницы Ашаяти и волосы, едва видимые под двумя шапками с наушниками, обросли сосульками, глаза болели, и она часто закрывала их, боясь ослепнуть – в такие моменты она тащилась за Сарданом, вцепившись в край его шубы. А когда снег начинал колоть иглами, все трое натягивали на глаза опояски и шли некоторое время почти вслепую.

Еда во вьюках заканчивалась, и лишь дважды за несколько дней Джэйгэ удалось подстрелить похожих на хомяков грызунов. Мяса у них было – на одну ладошку, поэтому Джэйгэ не без удовольствия жевал мозги и кости. Ашаяти и не пыталась охотиться вместе с ним – мало того, что мутилось в глазах, так еще и болели замерзшие пальцы. Одна лишь мысль о том, что придется натягивать тетиву, вызывала в теле Ашаяти судороги.

На привале Джэйгэ редко отдыхал и всё наматывал круги вокруг стоянки, выискивая дичь.

– Как вы тут живете? – недоумевал Сардан, кутаясь в две шубы и прислонившись спиной к теплому каарзыму. – Здесь же никаким огнивом костер не разведешь, как поджарить мясо?

– На севере многие едят мясо сырым, – сказал Джэйгэ.

Ашаяти скривилась.

– Хорошо, что с вами идет музыкант, который может устроить костер в любых условиях простым шипением, – похвалил себя Сардан.

Джэйгэ пожал плечами:

– Сырое мясо на севере не такое, как на юге. Ко всему можно привыкнуть. Когда хочешь жить – съесть можно всё. Снег, например.

– И навоз, – озвучила навязчивые мысли Ашаяти.

– Да, – серьезно кивнул Джэйгэ.

– Тьфу, – Ашаяти отвернулась, – понажрутся говна и лобызаются потом.

– Фу! – скривился Сардан.

Вскоре он заметил, что каарзымы что-то жуют, хотя их уже несколько дней нечем было кормить. Стоило об этом подумать, как тащившийся позади зверь встал. Сардан запыхтел от натуги и потянул поводок, но каарзым взревел, дернул музыканта на себя. Шедший впереди Джэйгэ остановился. Сардан хотел было прикрикнуть на упрямое животное, но не нашел в себе сил повысить голоса – последние пару дней его мучал жар, по утрам нападала слабость, всё тело ломило, и каждое слово давалось с трудом.

Каарзым пошел куда-то вбок и потащил было музыканта за собой, но тот не удержал поводок, выпустил его из пальцев. Зверь, впрочем, ушел недалеко и стал мордой рыть тяжелый сугроб, помог себе копытами, снова воткнул в снег нос и вскоре выудил из-под него вьющийся колючий куст. Каарзымы Джэйгэ и Ашаяти пристроились рядом – пищи хватило на всех.

– Что это? – выдавил из себя Сардан. – Съедобная трава?

– Ядовитая, – сказал Джэйгэ. – Такчех, любимая еда каарзымов. Домашним ее не дают, она делает мясо животных несъедобным.

– Так их теперь и не съешь? – расстроилась Ашаяти.

Они пока не задумывались над этим, но, вероятно, где-то в глубине души понимали, что если с едой станет совсем плохо, то каарзымам придется тянуть жребий.

– Вьючных не едят, – сказал Джэйгэ. – Мясо плохое, горькое.

На следующий день ломота в теле Сардана усилилась. Казалось, кошмарный мороз пролез сквозь бесчисленную одежду, добрался до костей, и те задрожали от ужаса. Снежная белизна темнела в слабеющих глазах музыканта. Он спотыкался и засыпал на ходу, а в спину ему тыкался мордой каарзым, и тоже медлил, отчего приходилось терять последние силы и тормошить зверя.

А степь дышала – кое-где сквозь белоснежную скатерть вырывались столбы пара, просачивались через трещины в земле.

– Что это? – Сардан кивнул на облако шипящего газа, перепугавшее каарзымов.

– Абааса под землей чай варят, – проворчал Джэйгэ.

– Кто? – не расслышала Ашаяти.

– Может, зайти к ним в гости? – предложил Сардан.

– Они сами придут, когда проголодаются, – сказал Джэйгэ.

На землю посыпался лед – пар из трещины замерзал в воздухе.

Сардан потерял счет дням. Его лихорадило, мерещилось, что степь погружена в бесконечную ночь, но однажды, выбравшись из-под шкур после беспокойного, мимолетного сна, он несколько минут просидел в ошеломлении – снег сиял голубоватыми отблесками, а метель прекратилась совсем. Яркая, ослепительная до боли в глазах снежная пустыня до самого горизонта – и нигде ни травинки, ни силуэта, лишь безбрежность пустоты. Ветер пропал, и в тишине бескрайней степи умиротворенно скрипел под ногами твердый, как жженая глина, снег да пофыркивали робко каарзымы. После метелей последних дней тишина казалась такой фантастической, что Сардану чудилось, будто ползущий над головой небосвод посвистывает, хрустят валы машин мироздания. Тишина пугала. Лишь мертвые ничего не слышат.

– Куда мы идем? – хрипло спросил Сардан и закашлялся. – Никаких ведь дорог, никаких ориентиров, даже звезды всегда за облаками!

Джэйгэ не ответил, хотя не мог не услышать вопроса в такой тишине. А ночью над снежной степью потекли крошечные цветастые светлячки, размером с саранчу. Целые тучи их – миллионы и миллионы – неслись над землей, как поземка, с невообразимой скоростью, мельтешили вокруг навьюченных животных. Мир засиял тысячью цветов. Светлячки прошивали людей насквозь, но они всё равно ощущали легкую щекотку. Сардан никогда не видел столько духов одновременно.

– Плохо, – с волнением произнес Джэйгэ, сцеплявший каарзымов вместе. – Будет ветер.

И правда – налетевший с восходом солнца буран сорвал и унес две шкуры еще до того, как Сардан и остальные проснулись и успели их закрепить. Плотные тучи снега сбивали с ног людей и животных. За метущимися снежинками не разглядеть было ни горизонта, ни неба, не видно было вообще ничего дальше вытянутой руки. Кое-как собрав спальные шкуры, путники поспешили в путь. Джэйгэ уверял, что при такой погоде опасно оставаться на месте, потому что за пару часов сверху может намести сугробов, из которых потом не вылезти, но Сардана больше тревожило, что в снежном тумане они окончательно собьются с пути, если не сделали этого еще неделю назад, конечно. Кроме дикого ветра, с грохотом взрывавшего сугробы и расшвыривавшего по степи куски льда, ничего нельзя было различить. Сардан покрепче связал на подбородке наушники шапки. Оглянувшись на Ашаяти, он увидел, что она пытается что-то сказать, но не смог разобрать слов. В глазах его всё мутилось и теряло очертания. Из-за жара он с трудом осознавал происходящее. Ему казалось, будто он не идет, а ползет, или катится, и то ли по снегу, то ли по камням. Иногда грезилось, будто он спит в жесткой постели, а иногда – будто падает в пропасть. Он и не понял, когда выпустил из руки поводок каарзыма. Сардан обернулся и увидел, что животные – его и Ашаяти – тают в снежном тумане. Девушка бросилась было за ними, но Сардан вовремя поймал ее за пушистый рукав – всего мгновение, и она тоже исчезла бы, и попробуй потом найди. Ашаяти что-то прокричала, показывая туда, где пропали животные. Сардан ничего не расслышал и что-то сказал в ответ, чего не услышала уже Ашаяти. А когда они обернулись и догнали каким-то чудом неясный силуэт Джэйгэ оказалось, что и тот потерял своего каарзыма, причем еще утром.

Втроем они взялись за руки и, согнувшись под ударами остервенелого ветра, спотыкаясь и падая, пошли непонятно куда – в молочную стену. Временами тащившийся впереди Джэйгэ кувыркался через непробиваемые сугробы, и остальных расшвыривало метелью по сторонам. Они собирались и шли снова, как по дну взволнованного океана, наполненного снегом вместо воды. За весь долгий, почти бесконечный день они ни разу не остановились на привал, и только когда темнота метели стала переходить в чернильную ночь – рухнули без сил, завернулись в оставшиеся у них шкуры и прижались друг к другу, как перепуганные птенцы, чтобы ночной ветер не оттащил никого в сторону. Сардан почти не спал. В бреду ему виделись картины болезненного прошлого, а Ашаяти ругалась сквозь сон и обещала кому-то набить морду и выломать зад.

Сардан уснул лишь под утро, но почти сразу проснулся – грудь давила какая-то тяжесть. Он с трудом выбрался из шкур и стал пробиваться наружу – ночью спящих занесло толстым слоем снега. Двигаясь лихорадочно, почти истерично, Сардан высунул голову на воздух и зажмурился от слепящих лучей солнца. Оказалось, что Ашаяти и Джэйгэ уже встали и обыскивали вернувшихся непонятно когда каарзымов. Ветер исчез, как будто его никогда не было. Холодная пустыня успокоилась, и только недовольное мычание голодных животных нарушало сияющую тишину.

Далеко впереди виднелись силуэты утопленных в снегу ооютских домов, а за ними – что-то громадное, как будто южный замок с башнями.

Джэйгэ отвлекся от животных и несколько минут разглядывал строения вдалеке, а потом сказал с горечью и презрением:

– Хин Сык…

22

22

Издали черный бревенчатый дворец в центре улуса Хин Сык походил на зловещие руины прошлого. Мрачный, колюче-угловатый, он возвышался кособокой горой посреди бесконечной белизны ооютской степи, трещал и как будто из последних сил держался, чтоб не развалиться – одна из боковых стен, ощетинившаяся грубо торчащими бревнами, дугой была скошена к земле, другая зачем-то искривлялась под самой крышей, третья вздымалась выше остальных рогатым мезонином. Нарочито безобразное сооружение это, затерянное в бескрайних снегах, потрясало как порез на здоровой коже и угнетало злым стремлением к серым небесам.

Высокий дворец был окружен длинными одноэтажными домами с бесчисленными пристройками. Лачуги здесь, глубоко в снегах, выглядели такими же бесконечно извивающимися кишками, как и на юге Ооюта, а окруженные заборами загоны для скота в большинстве своим были пусты.

Оставив каарзымов у коновязи, Сардан с Ашаяти двинулись широкими улицами к дворцу. Джэйгэ шел впереди. Он был угрюм с самого утра и ни на что не обращал внимания, кроме могучего черного силуэта в центре поселения.

Во дворах с хлипкими оградками кое-где росли невысокие деревца, совсем черные на фоне снежной пустыни. За окружавшими улус стенами была целая роща таких мертвых деревьев, а когда-то, до появления дворца, здесь был лес. Еще дальше сквозь туман утренней дымки неясно проступали очертания далеких скал, придавленных тяжелыми облаками.

Сардан поглядывал на белые от снега крыши домов, на косые оградки и всё искал людей. Ставни окон были запечатаны льдом, но в дверях неподалеку мелькнул силуэт… У поленницы стоял бледный старик в легкой, почти осенней одежде. Он без особого интереса скользнул взглядом по путникам и уставился в серую стену. Шею его обхватывал железный ошейник, от которого отходила внутрь дома длинная цепь. Дальше Сардан увидел еще несколько человек. Они были мертвецки бледны, сонливы, стояли без движения у себя во дворах, как будто изображали деревья, и шеи каждого украшали ошейники. Появление пришельцев не вызвало у местных никакого интереса.

Ашаяти и Сардан настороженно смотрели вокруг. Хрустел снег в тишине и где-то скрипели цепи.

Путники обошли невысокие сугробы перед дворцом, а дальше, недалеко от главного входа, стояла крытая повозка, запряженная парой дивных белых лошадей – у них были высокие шеи и вытянутые узкие морды с тремя глазами, правда третий, кажется, был слепым, рудиментарным, но с такого расстояния не разглядеть наверняка. Таких лошадей в Ооюте называли юанарами – они жили среди северных льдов, легко переносили морозы и бегали в снегах быстрее, чем летали птицы. Юанары стоили огромных денег. Неужели это та самая повозка, ради которой мы прошли половину Ооюта? – подумал про себя музыкант. Повозка и лошади обвешаны были медными и золотыми привесками, похожими на те, что висели на шубе Устыыра, и привески эти слегка колыхались на ветру, но почти не звенели. Под заблокированным колесами были приделаны лыжи. Их одевали в снегах, а на юге ездили на колесах.

На углу грудой лежали мешки. Один был брошен так небрежно, что развязался и наружу высыпались золотые самородки. Золото валялось просто так, на улице, и это как будто никого не смущало. Рядом не было никакой охраны.

Джэйгэ остановился у больших деревянных ворот с угловатым двухцветным орнаментом. У массивного дверного молотка стоял стражник с козлиной головой, покрытый серой с черными залысинами шерстью, с изломанными рогами. Зрачки в круглых глазах были вытянуты горизонтальной полоской, из длинной пасти выглядывали небольшие широкие клыки, а руки стражника при этом были вполне человеческими. Агыыр смотрел в пустоту перед собой так, будто и не понял, что к двери подошли пришельцы с животными.

Вокруг стояла удушающая тишина. Лишь изредка позади что-то потрескивало и позвякивало. На небе собирались тучи.

Джэйгэ что-то сказал агыыру, но тот не ответил и даже головы не повернул, только жесткая шерсть на морде и шее шевелилась от ветра. Джэйгэ, напряженный и мрачный, раздраженно тыкал пальцами в музыканта и что-то объяснял козлу – а тот стоял статуей и не моргал. Джэйгэ вспылил и оглянулся. Поскрипывая цепями, к воротам дворца плелись люди и собирались полукругом вокруг путников, как зеваки, пришедшие полюбоваться дракой. Теперь, когда солнце скрылось за тучами, стали видны темные пятна на лицах, впалые глаза, сваленные на головах скошенными сорняками редкие и короткие волосы. Деревенские стягивались со всего улуса.

Сардан перехватил напряженный взгляд Ашаяти, посмотрел на стражника и шагнул было к дверям, но сразу отпрянул – из носа агыыра вывалился белый червяк! Ашаяти вскрикнула и схватила рукояти своих мечей. Всмотревшись внимательнее, они увидели, что черви копошатся у стражника в носу, торчат из ушей, извиваются в волосах, а один пытался выбраться из щели у глазного яблока!

Сардан отскочил и машинально обернулся. Толпа надвигалась, назойливо звенели цепи. И сейчас, когда люди подобрались близко, стало видно, как шевелятся в их волосах и ушах маленькие червячки, как ползают они по одеждам, сыплются из рукавов и вываливаются слюнями изо рта. Ашаяти пошатнулась, мимоходом глянула на Сардана и едва не упала в обморок.

Что-то зашуршало наверху. Джэйгэ отпрыгнул и снял с плеча лук – в бойницах над головами показались стрелки. Ашаяти громко цыкнула и заняла оборонительную стойку. Толпа жала пришельцев к воротам дворца плотным полукругом, и вырваться из окружения теперь можно было только с боем. Сардан спустил со спины ящик с музыкальными инструментами и сунул руку под крышку, хотя до сих пор не придумал что там искать. И вдруг дверь отворилась.

Заскрипели петли, заскрежетало дерево, и агыыр, безмолвный стражник, произнес:

– Заходите! – и тотчас изо рта его брызнули пауки, метнулись по волосатой козлиной физиономии и затерялись в червях на макушке.

Ашаяти остолбенела и медленно скосила взгляд на Сардана. Тот до сих пор тащил из ящика какой-то инструмент и от увиденного чуть не выронил всё в снег.

– Я как-то уже и не хочу никуда заходить, – сказала Ашаяти.

– Надоело всё, – плаксиво пожаловался Сардан. – Что это такое? У него пауки во рту! Это уже вообще какая-то беспредельная содомия! Уйду нафиг! Сдалось оно мне! Психану сейчас, разрыдаюсь, как девчонка, и пойду куда-нибудь, буду цветочки подрезать, кустики в огороде, деревья, за листочками и сучками буду приглядывать.

– Последнее в борделе разве что, – прокомментировала Ашаяти.

Сардан разочарованно посмотрел на нее и покачал головой.

Тем временем Джэйгэ с луком в руках шагнул внутрь. В большой, тускло освещенной красными светильниками комнате неподвижными штыками стояли два десятка сонных агыыров, таких же червивых, мрачных, как и стражник на входе. Черные стены вымазаны были негорючими маслами, благодаря которым деревянные дворцы Ооюта неподвластны были огню, а вместо занавесок висели грубо порезанные черные шкуры. По углам этой затхлой деревянной пещеры притаились в паутинах жирные пауки.

В галерее над лестницей Джэйгэ заметил шамана Баардыра, но тот быстро скрылся где-то во мраке внутренних помещений.

Сардан и Ашаяти вошли во дворец следом за Джэйгэ, и дверь позади, издевательски шумная, закрылась. Сардан обернулся и прислушался. В комнате слышалось чье-то сопение, трещало пламя светильников и не было больше ни звука. Зловещая тишина сковала вошедших. Агыыры у стен таращились в пустоту перед собой и не обращали внимания на гостей. Ашаяти пригнула голову, как будто ждала подзатыльника, и, сжимая рукояти своих мечей, напряженно поглядывала по сторонам. Смущенный и нерешительный Джэйгэ переминался с ноги на ногу, и, вопреки надеждам Сардана, сам не знал как быть и что делать.

Никто не шевелился, ничто не нарушало угрожающую тишину. В полумраке вестибюля дворца скопилось такое напряжение, что казалось одного скрипа хватит, чтобы завязалась небывалая драка.

Но вот в коридорах зашуршало, зацокало.

– Когда мы в последний раз были в такой ситуации, к нам спустилась прекрасная Шантари, – прошептал Сардан Ашаяти.

– Хвостатая людоедка с длинными когтями, плевавшаяся кислотой?

– Ну а кто без изъяна?

– Я.

Сардан внимательно посмотрел на Ашаяти, а та скривилась в ожидании какой-нибудь колкости.

– И правда, – подтвердил музыкант.

Цокот и хруст где-то за стенами становились всё громче. Заменявшая дверь портьера из черно-бурой шкуры сдвинулась, и в зал влез лысый человек – влез ползком, используя для ходьбы и руки, и ноги, как собака, а скорее – как паук. Человек этот с треском прополз по залу, остановился возле Джэйгэ и наконец поднялся на ноги. Росту в нем было метра два с половиной, а на череп кожа натянута была грубо и со складками. Несколько секунд долговязый молча смотрел смешавшемуся Джэйгэ в глаза, будто хотел заколдовать, а потом сказал на понятном и Сардану языке:

– За мной.

Дылда захрустел, снова опустился на четыре конечности и пополз в коридор. Джэйгэ и остальные, беспокойно поглядывая на зашевелившихся позади агыыров, двинулись следом.

Жуткий проводник отвел путников холодными, темными коридорами на второй этаж и остановился у двери в большую комнату, где между кроватями висели шкуры.

– Комната, – сказал верзила и снова поднялся на две ноги.

Он был так высок, что в дворцовые двери пролезал исключительно по-собачьи.

Сардан и Ашаяти прошли в комнату.

– К ужину позовут, – раздался сзади голос, и дверь закрылась.

Сардан придвинулся к факелу на стене и зашипел на него – пшшш! Факел вспыхнул холодным синеватым пламенем. Джэйгэ отшатнулся от удивления – он до сих пор не привык к тому, что музыкант умудряется разжигать огонь звуком.

Несмотря на то, что на улице было утро, солнечные лучи едва проникали внутрь сквозь закрытые ставнями окна. Орда пауков на потолке, потревоженная светом факела, бросилась врассыпную и сбилась кучами по углам.

Ашаяти передернуло.

– Да я лучше в берлоге с медведем на ночь останусь, – процедила она.

– Надо купить костюм медведя, – произнес Сардан.

– Откуда у тебя деньги?

– Я должен найти Сююрин, – сказал Джэйгэ и повернулся к дверям.

– Я с тобой. Пойду осмотрюсь, – добавил Сардан.

Его по-прежнему мучал жар, в голове что-то стреляло и кололо, а ноги всё норовили разъехаться, но гнетущая темнота комнаты с пауками буквально выталкивала музыканта прочь.

– А я тут одна останусь? – поспешила следом Ашаяти.

Джэйгэ открыл дверь, но не смог сделать и шага дальше – в проходе торчали двое агыыров, мимо которых не проползла бы и крыса. Джэйгэ остановился в нерешительности, потом что-то с гневом выпалил на ооютском, но это что-то не произвело на агыыров особенного впечатления. Они и не моргнули. В их шерсти копошились черви и сыпались на пол.

– Эти двое любого переспорят, – проворчал Сардан.

Джэйгэ сердито хлопнул дверью и быстро оглянулся, прошел к ближайшему окну у кровати, распахнул со второго раза заледеневшие ставни и выбрался наружу.

Сардан двинулся следом, но у окна остановился. До земли – метров десять, а то и больше, и это всего-то второй этаж! Джэйгэ ловко пробежал по узенькому карнизу, взобрался по криво выступавшим бревнам стены и влез на подоконник окна следующего этажа.

Сардан попытался за ним уследить, но скоро потерял из виду.

Прямо под окнами стояла та самая повозка с белыми лошадьми, взволнованно звенели шаманские привески на ней, а рядом возились бледные люди и как будто разбирали багаж. Сардан присмотрелся – под колесами повозки клубился черный дымок, как будто горела земля. Музыкант сжал кулаки. Повозку окружали духи.

23

23

Джэйгэ перемахнул с одного подоконника на другой, вцепился в оконную раму и едва не сорвался, когда задел и ненароком открыл незапертые ставни – те съехали в сторону, и Джэйгэ завис на одной руке. Оттолкнувшись от стены, он встал ногой на выступ, заглянул в узенькую бойницу и тотчас отпрянул, увидев внутри спину стражника. Тогда Джэйгэ приподнялся, пролез по выпирающим бревнам на следующий этаж и снова чуть не полетел вниз, когда от неловкого взмаха руки подломилась заледеневшая доска. Поглощенный навязчивыми тревогами Джэйгэ не обращал внимания на опасности; он подтянулся и рывком ввалился в темный коридор через окно. Вскочив на ноги, он прошел до угла, посмотрел в темноту и, избегая стражи, помчался знакомой дорогой. На следующем повороте Джэйгэ выждал пока пройдут под светильниками двое агыыров, спешно сбежал по узкой лестнице на этаж ниже и, без конца озираясь, вошел в полутемную комнату. Дважды он был здесь прежде – года два назад, когда тут жила Сююрин и еще несколько служанок.

В комнате без окон пахло чем-то кислым. Под ногами хрустело. Джэйгэ закрыл за собой полог и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Раньше на стенах висела яркая вышивка, в горшках на полках росли снежные цветы, тускло сиявшие в темноте. Теперь вокруг была ночь, пустота и холод.

– Сююрин! – шепотом позвал Джэйгэ.

Звук голоса утонул в тишине. В этой комнате давно никто не жил.

На столе у стены стояли открытые кувшины с какой-то жидкостью. Ступая по хрустящему полу, Джэйгэ прошел мимо и кинул на кувшины косой, равнодушный взгляд – жидкость излучала робкий розоватый свет, а внутри плавали черви.

В коридоре зашуршали шаги, что-то заскрипело, как будто собака скребла пол когтями. Джэйгэ отскочил вбок и, когда полог уже отодвигала чья-то рука, спрятался за стеллажами с сосудами. Недавний долговязый проводник по коридорам дворца вполз в комнату и, захрустев костьми, встал на ноги. Этот человек был старшим слугой, руководил хозяйством дворца и ведал почтовыми делами.

Из коридора в комнату просочилось несколько лучиков света, и Джэйгэ понял наконец, что так назойливо хрустело под ногами – пол был засыпан червями. А в темном углу горой были свалены какие-то цветные камни и золотые самородки.

Слуга прошел к столу с кувшинами и принялся переливать розовую жидкость в изящный стеклянный сосуд, который притащил с собой на подносе. В сосуде жидкость больше не светилась и походила на вино. Залив немногим больше половины, слуга поднял сосуд, взболтнул и принюхался – на лице нарисовалась блаженная улыбка, а глаза засияли зеленым. Долговязый спешно одернулся, закупорил сосуд и вышел из комнаты. Джэйгэ поспешил следом, осторожно выбрался в коридор и двинулся тем же путем, каким пришел. Он опасался, что слуга решит отнести отраву музыканту и его спутнице – нужно успеть их предупредить!

Он рванул к лестнице, но столкнулся с выходящей из-за угла женщиной. На ней была легкая заячья шуба, обшитая по краям бобровым мехом, а на лице блуждала разочарованная в жизни улыбка. Джэйгэ отшатнулся.

– А, – воскликнула женщина, – почтовый песик! Ты мне что-нибудь принес?

Эта женщина была дочерью шамана Хин Сык, его тайной гордостью и нескрываемым разочарованием. Гордостью потому, что была его единственным ребенком, а разочарованием – потому что была дочерью. Несмотря на зловещие легенды о колдуньях-лисицах, ооюты недоверчиво относились к шаманкам и не спешили звать их на помощь даже тогда, когда ничего другого не оставалось.

Ее звали Кюимеи, и шаманские привески на ее одеждах висели как украшения – они были малы и почти не звенели. На боку у нее была небольшая красная сумочка, в ушах – золотые кольца, а из-под меха выглядывали узорчатые браслеты на руках.

– Нет, хатын, – пробормотал Джэйгэ, косясь то на лестницу, то на окно, – сегодня я только собираю отправления.

– Вот как, – вздохнула шаманка, – тогда пойдем, мне нужно продиктовать тебе пару сообщений.

Она схватила Джэйгэ за руку и со снисходительной улыбкой потащила во тьму коридоров.

Сардан не терял времени даром – он обыскал отведенную гостям комнату, позаглядывал под кровати, распугал таившихся в темноте пауков, потыкал смычком от синдэ шкуры постели, потом ненадолго задержался у окна, рассматривая людей в сугробах, повозку внизу, дома чуть дальше, стены улуса. Он думал о том, как выбраться наружу. Из углов на него таращились сотни крошечных глазок.

Ашаяти же торчала посреди комнаты и боялась пошевелиться. Она держала руки у мечей, потирала пальцами навершия и готовилась к сражению с ордами пауков.

– Они ядовитые, интересно? – спросила она.

– Я как-то слышал, что ядовитые животные обитают больше на юге, – сказал Сардан, – но с этим Ооютом ждать можно чего угодно.

Он что-то придумал и открыл дверь. На пороге по-прежнему обитали два червивых тела стражников.

– Э-э, – протянул Сардан, но запнулся, кашлянул и попытался вспомнить измученным болезнью мозгом что хотел сказать, – мне надо в туалет!

Агыыры молчали. На пол шлепались черви.

– В туалет! – рассердился Сардан. – Что тут непонятного? Туалет он в любом месте туалет! Вот так – шшш, – и он принялся демонстрировать происходящее в туалете жестами. – И потом вот так! – Сардан подогнул ноги, надул щеки и издал характерный для изображаемых мест звук.

Никакой реакции.

Ашаяти машинально зажала нос.

– Представляю, что они сейчас о тебе думают, – сказала она.

Сардан показал пальцем на Ашаяти:

– Ей тоже надо! – и он снова подогнул ноги и издал тот же самый звук, но продолжительнее прежнего.

Стража безмолвствовала.

– Ну ходите же и вы когда-нибудь в туалет, в конце концов?! – всплеснул руками Сардан, но задумался, посмотрел на недовольную спектаклем Ашаяти, потом опять на агыыров. – Или вы не ходите? Меня, в принципе, уже ничем не удивить.

– Удивишься еще, – сказала Ашаяти. – Еще так наудивляешься, что из ушей полезет.

– О, сколько еще ужасных открытий нас ждет впереди, – согласился Сардан.

Кюимеи неспешно расхаживала по комнате, заглядывала в приоткрытые окна, в шкатулки на полках, печально улыбалась бесчисленным книгам на стеллажах, на полу и на кровати, поглядывала на торчащую из-за сундука бутылку нимского вина, бросала кислые взгляды на зеркало и как бы между делом диктовала сидевшему за столом Джэйгэ письмо.

– Лиственница над сенями, – говорила шаманка. – Седая борода с золотом. Шесть десятых и один ныргыраш в Сыыгрехе. Великий Баардыр в подвале. Четырнадцать и двенадцать.

– Это записывать? – спросил озадаченный Джэйгэ, когда Кюимеи на мгновение остановилась и задумалась.

Она взглянула на него, моргнула пару раз в недоумении, спохватилась, будто вспомнила о его существовании, и невесело улыбнулась.

– Без ошибок, – сказала она и продолжила диктовать какую-то бессмыслицу.

Впрочем, возможно во всем этом был смысл, скрытый не так и далеко. Кюимеи нередко диктовала ему подобные письма в прошлом. Первое время он относил их в улус Ют Ангы, потом в Тылгук Ханадай, в Эрээсин, в Кедзыык. Но сейчас Джэйгэ думал о другом и не собирался разгадывать загадки, ответы на которые ему были ни к чему. Неизвестно, что за яд намешан в вине, которое несет музыканту и его подруге долговязый слуга. Конечно, ни один здравомыслящий человек не станет пить непонятно что, где плавают черви. Но кто знает, что случится… Джэйгэ волновался, размазывал по бумаге кляксы и замечал, что мутный поток слов Кюимеи изо всех сил пытается сложиться осмысленным предложением. Баардыр в подвале. По снегу рассыпана власть, из людей торчат жезлы. Восемь птиц в ведре, все мертвые…

– Деревянный угол. Двадцать – и один голый. Четыре окын. Всё, – шаманка подошла к Джэйгэ и заглянула через плечо. – Последнее слово можно было не записывать.

Джэйгэ спешно отложил кисточку, подул на чернила и встал со стула.

– Куда же вы? – Кюимеи прищурилась и села на стол возле Джэйгэ. – Это только первое сообщение.

Джэйгэ, беспомощный и смущенный, скосил на Кюимеи взгляд и сел обратно на стул. Шаманка скованно усмехнулась, нервно поводила по столу пальцем, затем достала из внутреннего кармана длинную курительную трубку, лишь прикоснулась к ней губами – и вдруг из незажженной трубки пошел дым…

– С чего же начать? – сказала Кюимеи, наблюдая за суетливыми попытками Джэйгэ вытащить новый лист бумаги из пачки.

Зачем ей вообще столько бумаги? – подумал он. – Наверняка умеет писать сама… Еще и столько книг на стенах…

Джэйгэ нахмурился и заметил на углу стола обрывок какого-то потемневшего от времени свитка с матараджанским текстом. По центру листа был нарисован огромный паук, раскидывавший лапы над целым городом. Клыки паука вонзались в башню.

– Давай-ка так… – протянула задумчивая Кюимеи.

Не успела она начать диктовать, как полог откинулся и в комнату вошли две служанки. Джэйгэ повернул голову и сразу же отвернулся обратно – одной из вошедших была Сююрин!

Как она постарела! Сквозь бледную, нездорового цвета кожу видны были острые скулы. Бесцветные глаза смотрели куда-то в пустоту, но не видели как будто и пустоты. Она похудела, под глазами темнели штрихи морщин. Словно бы сейчас позади него стояла не та Сююрин, какую он знал всю свою жизнь, а другая, может быть, ее старшая сестра, или, скорее, мать, похожая на нее, но совсем другая. Каждый раз встречая его после долгой разлуки, она старела всё больше, и каждая новая разлука возвращала ей молодость. Каждая встреча рождала прежнюю боль.

Кюимеи перехватила взгляд Джэйгэ, посмотрела с интересом на Сююрин, в глазах которой на мгновение блеснул свет жизни, и печально улыбнулась.

– Вы не задернули полог, – строго сказала Кюимеи.

Позади Джэйгэ неровно шаркнули ноги и послышалось несколько легких хлопков – Сююрин не смогла с первого раза выровнять шкуры на двери.

Кюимеи взглянула на сжатые в кулаки руки Джэйгэ и, сдвинув брови, царапнула ногтем по столу.

Сардан высунулся из окна и разглядывал заледеневшие карнизы и подоконники, по которым с легкостью убежал Джэйгэ, и думал о том, как бы повторить этот подвиг. Но еще до того, как он успел сделать глупость, в двери протиснулся всеми своими змеящимися конечностями нескладный долговязый слуга и принес на подносе сосуд непонятного вина, а еще какие-то южные сладости и печенья в грубом берестяном блюде. Дверь открылась так резко, что от неожиданности Сардан подскочил и чуть не кувыркнулся в окно.

Слуга поставил поднос на единственный стол и загадочно уставился Сардану в глаза, как змея, которая пытается зачаровать кролика, потом точно также посмотрел на Ашаяти. Она потупилась и отступила, а слуга, так ничего и не сказав, вышел из комнаты.

Сардан и Ашаяти снова остались одни. Не считая компании пауков под потолком.

– Ужас какой, – прошептала Ашаяти. – Что он на меня так смотрел?

– Облизать тебя хотел, может быть, – Сардан взял в руки сосуд вина, посмотрел на свет, покрутил, взболтнул. – Похоже на вино.

– Наверняка с червяками.

Сардан присмотрелся к бутылке, понюхал содержимое.

– Может, и с червями, – сказал он после паузы. – А печенье из пауков.

– В этом доме печенье делают пауки из людей.

Музыкант снова понюхал вино:

– Гадость какая, ну и вонища! Что за отраву они пьют…

Сардан вытер полезшие из носа сопли, еще раз взболтнул бутылку и сделал глоток.

– Ты совсем идиот!? – воскликнула Ашаяти. – Совсем вообще?!

– В артельной бумажке написано, что при сильном насморке нужно пить вино, – сказал Сардан и скривился, обдумывая впечатления от напитка. – Впрочем, как и во всех остальных случаях.

– Кто это написал? Такой же идиот, как и ты?! Ты сейчас сдохнешь ведь, ты это понимаешь?! Сейчас сядешь и сдохнешь!

– Я тогда постою, – сказал Сардан и добавил: – Пф…

Кюимеи поглядывала на запрятанную позади сундука бутылку с вином и вздохнула с облегчением, когда закончила диктовать последнее сообщение. Она утомленно махнула Джэйгэ выйти вон, и он мигом выскочил из комнаты, бросился по темному коридору, но в мыслях его больше не было ни музыканта, ни его подруги, ни отравленного вина. Он бегло заглядывал в комнаты, проскакивал мимо стражников, позабыв о предосторожностях, и наконец нашел Сююрин – она сидела на стуле в полумраке комнаты с голыми черными стенами и чинила старую одежду. Кроме кровати со шкурами, стула и низенького стола ничего другого в каморке не было – ни окна, ни вышивки, которой Сююрин украшала свою прежнюю комнату, ни зимних цветов, напоминавших ей о проходящей жизни. Потрескивала лучина.

Увидев Джэйгэ, Сююрин испугалась и съежилась, игла легонько вонзилась в палец. Джэйгэ остановился на пороге, тело его вспыхнуло от внутреннего жара, взгляд помутился настолько, что он не мог сейчас даже толком рассмотреть Сююрин. Она встала со стула, растерянная и жалкая, как смирившаяся жертва, уставшая молить о пощаде, а он видел только ее силуэт, такой знакомый и непривычный одновременно.

Он подался к ней, протянул было руки, чтобы схватить ее, обнять, прижать к себе в неистовом порыве чувств, но замер на полпути, как будто споткнулся, как будто сил нашлось всего на три шага из шести, а скорее наоборот – какая-то неведомая сила остановила его, стала стеной между ним и человеком, ради которого он существовал в этом мире. Никогда до сих пор у него не хватало сил прикоснуться к ней… Не хватило и сейчас.

Джэйгэ стоял и не знал, что сказать. Силуэт Сююрин, ее уставший от жизни взгляд, ее измученное лицо – всё, что занимало его сознание, его мысли, и не было больше места для слов. Они смотрели друг на друга ошеломленные встречей и не находили решимости сделать шаг, улыбнуться, а лучина трещала у стены и догорала в тишине, когда Джэйгэ разглядел на щеке Сююрин сияющую слезу.

Безотчетно он вздернул руки, чтоб вытереть ее, чтобы забрать это сияние печали в свое сердце, но у него снова не хватило сил, и он остановился, стал иступлено заламывать руки. Он сам не понимал, что делает. Неловким, резким движением Сююрин раздавила слезу.

– Уходи, Джэйгэ, – сказала Сююрин почти шепотом. – Никогда больше не возвращайся. Мне больше ничего не нужно, и я тебе не нужна. Ты обещал прийти, когда я тебя позову. И ты не пришел.

Ее голос наполнил мир звуком. И в сердце ударил ножом. Голос, такой знакомый, – и такой тихий, каким он не был никогда.

Джэйгэ открыл было рот, но не придумал, что сказать. Что же случилось с ней за эти полгода? Что за ужас довелось ей пережить? Какая боль оставила по себе эти морщины на ее лице? Этот взгляд…

А он ничего не знал! Она страдала – а он не помог. Он просто жил своей жизнью, а она…

– Я заберу тебя, – сказал Джэйгэ. – Я увезу тебя отсюда…

– Не обещай мне ничего! – ее голос дрогнул, она захлебнулась в рыданиях, но тотчас обуздала себя и отвернулась. – Годы идут Джэйгэ, и вся моя жизнь – это слезы и ночь. Прошло пять лет с тех пор, как ты обещал забрать меня отсюда. За это время я постарела на двадцать. Еще пять лет мне не прожить.

– Твои годы – мои годы, – сказал Джэйгэ и робко шагнул к Сююрин. – Твои раны – мои раны, Сююрин. Твоя жизнь – моя жизнь. И слезы, и ночи – едины для нас. Я заберу тебя отсюда сегодня… Нет, завтра. Я заберу тебя – и сожгу черный улус дотла, всю черную ночь нашей жизни, – еще одна слеза потекла по щеке Сююрин. – Эйээх, моя хатын, мы сбежим от всего вечной степью. От людей, от ооютов, от зла, от тех страшных лет, из которых сложена наша жизнь!

Она мельком взглянула на него и потупилась. Руки Сююрин дрожали, и тупая костяная игла для шитья колола ей пальцы.

– Не говори, эйтэ! – взмолилась Сююрин. – Это яд! Не обещай! Мы никуда не убежим…

Джэйгэ посмотрел на нее, но не смог поймать ее взгляд.

– Убежим, Сююрин! Мы вместе, ничего другого мне не нужно. Смотреть на тебя – вот мечта моей жизни.

– Мы умрем, Джэйгэ…

– Твоя смерть – моя смерть, – сказал он с решимостью, полной ужаса.

Позади зашуршал полог. Джэйгэ выскочил в коридор – но там уже никого не было.

24

24

Сардан свирепо закупорил пробкой сосуд с непонятным вином и поставил его на стол.

– Приличное, в общем-то, вино, – сказал он. – Не пей его ни в коем случае.

– И не собиралась, – фыркнула Ашаяти.

На улице что-то зазвенело, зашуршали одежды по снегу. Сардан двинулся было к окну, но подкосились ноги, и он, сорвав разделявшую койки шкуру, глупо рухнул верхней половиной тела на кровать, а нижняя повисла над полом.

Ашаяти выругалась и всплеснула руками, но он поднял вверх дрожащую ладонь и кое-как помахал.

– Всё нормально, – сказал Сардан. – Просто в ногах запутался.

Встать, впрочем, не получилось. Вопреки командам мозга, тело полностью вышло из подчинения – ноги не слушались вообще, руки почему-то двигались в стороны, противоположные желаемым, а голова и вовсе норовила отвалиться от тела.

– Глянь, что там за окном, – попросил Сардан, страдавший от осуждающего взгляда Ашаяти.

– Человек в снегу валяется, – сказала она, а сама косилась то наружу, то на Сардана. – Вокруг собирается толпа, а из замка к упавшему плетется шаман.

– Кто-то умер?

– Скорее всего. Отсюда не разглядишь, но шея свернута на бок. Или так кажется?.. не знаю, пойди пойми… Иногда просто крикнешь на человека, а он уже без головы валяется! Но помогать что-то никто не спешит. Стоят и смотрят, как будто им труп дорогу загородил, – она посмотрела на музыканта, пытавшегося поднять с пола зад. – Что-то ты совсем в нерабочем состоянии.

– Всё у меня замечательно, – произнес Сардан и улыбнулся. – Мужик вообще не баба.

Желая произвести на Ашаяти впечатление, он вскочил на ноги, но тут же рухнул, покатился и сорвал еще одну шкуру.

– Может, тебя добить? – предложила Ашаяти.

– Да я и сам с этим справлюсь.

– Не сомневаюсь. Каким надо быть идиотом, чтобы выпить яд, зная, что это яд? Мне стыдно, что я с тобой знакома.

– На самом деле, я сомневаюсь, что в сосуде отрава. Скорее всего какое-то непонятное ооютское пойло, от которого мозги из ушей вываливаются. Подозреваю, правда, что в напитке был дух…

– Ну да, хорошая вода, вкусная, разве что какашки плавают, но ведь только две.

Сардан присел наконец и полез в ящик с музыкальными инструментами.

– Что там снаружи? – спросил он.

– Шаман стал возле мертвеца, – сказала Ашаяти. – Что-то делает… Тьфу…

– Что?

– Засунул мертвецу в рот посох. Даже не сам посох, а какое-то лезвие на нем. Я тебе говорила уже, что эта страна какая-то невменяемая?

– Да мы и сами не очень…

Сардан вытащил из ящика маленький барабан кумби, похожий на шаманский бубен, но меньше и с математически точно настроенными колокольчиками по ободу.

Внезапно Ашаяти вздрогнула, вцепилась в подоконник и зашипела, как кошка. Ногти ее царапнули дерево и оставили яркую колею.

– Что такое? – встревожился Сардан.

Ашаяти посмотрела на него круглыми глазами и сказала:

– Мертвец ожил.

Джэйгэ оглянулся и постарался вспомнить коридоры дворца. Он быстро прошагал к окну и увидел, как лежавший на снегу человек со свернутой шей и лезвием шаманского посоха во рту открывает глаза и медленно встает на ноги. Джэйгэ отпрянул и скрылся в тени. Через окно не выбраться – слишком много народа внизу, да и отверстие совсем узкое.

Он вернулся к повороту на цыпочках и заглянул в темноту – кто-то шел по коридору в его сторону, поскрипывали доски и шаркали подошвы в тишине. Джэйгэ двинулся дальше и поспешил по скрипучей винтовой лестнице на следующий этаж, но как раз посередине ее столкнулся со стражей.

Трое агыыров спускались навстречу. Джэйгэ остановился. Лестница была такой узкой, что и двоим не разойтись! Агыыры встали перед Джэйгэ и вылупились на него черными, полными бесстрастного зла глазами.

Джэйгэ развернулся было рвануть обратно, но споткнулся – путь к отступлению перегородила вторая группа стражников, взбиравшихся по лестнице! Они встали несколькими ступенями ниже и ждали. Джэйгэ быстро обернулся, посмотрел на тех, что были спереди, потом на тех, что позади – и швырнул кулак в ближайшую физиономию наверху. Но места в коридоре было так мало, что локтем он задел стену, подпортил траекторию удара и зарычал от боли. Агыыр, в которого метил кулак, отступил на шаг и наткнулся на стоящего за ним, потом попытался вытащить меч – но на узкой лестнице рукоять ударилась в стену. Джэйгэ пихнул ногой маячившего двумя ступеньками ниже, а потом сразу же, не замахиваясь, попробовал достать еще одним слабым ударом кулака того, что безуспешно дергал меч. Нижний и не пошатнулся, а верхний умудрился заблокировать удар ножнами. Тогда Джэйгэ бросился вперед, надеясь сбить стоящего напротив агыыра плечом, но поскользнулся на старой, разбитой лестнице и упал стражнику в ноги. Нижний, обиженный тычком ногой, ухватил Джэйгэ за обувь. Тот вывернулся и снова, с особой злобой, врезал агыыру в грудь – теперь разом обеими ногами. Стражник заболтал руками в воздухе и повалился спиной на толпившихся за ним товарищей, и все вместе – грудой запутавшихся конечностей – они съехали на несколько ступенек вниз.

Джэйгэ приподнялся и тут же получил ногой в челюсть. В глазах брызнула радуга. Он спустился на одну ступеньку и выхватил из-за пояса кинжал. Агыыр наверху увидел оружие, снова попятился и наткнулся спиной на колени товарища позади, а тот, уставший от бездействия, дернул из ножен меч. Рукоятью пихнуло в спину переднего стражника – вскинув руки, он полетел со ступенек и сбил с ног Джэйгэ. Два сплетенных тела кувыркнулись в кучу спутавшихся агыыров и потащили их за собой вниз по лестнице мычащей и грохочущей массой!

Сардан попыхтел и повозмущался, но всё же уселся на кровать и стал тереть кумби подушечками пальцев. И сразу же скрючился весь, едва не выронил инструмент. Шорох мембраны лез под кожу, хватал за мышцы, за кости, дергал их куда попало. Сжав зубы и силясь скрыть боль от Ашаяти, Сардан стал двигать рукой быстрее, с усилием, но пальцы не слушались, соскальзывали, царапали мембрану ногтями и извлекали не те звуки, которые были нужны, и боль становилась сильнее, лезли наружу покрасневшие глаза, ломило зубы, и возникло жгучее желание вскрыть себе живот чем-нибудь острым.

Ашаяти следила за Сарданом краем глаза и хмурилась.

– Мертвец встал, – сказала она.

Лишь когда валявшийся на снегу человек встал на ноги, шаман выдрал у него изо рта посох, и Ашаяти обратила внимание, что наконечник того выполнен в форме расходящихся веером лезвий, и именно одно из этих лезвий, теперь заляпанное темной кровью, всовывал шаман в рот ожившего мертвеца. Посох сиял зеленым светом.

Ашаяти матерными словами описывала происходящее на улице Сардану.

Шаман взмахнул посохом, и люди стали расходится. Зеленое сияние брызнуло во все стороны, как подхваченные ветром семена одуванчика, невесомыми потоками скользнуло между домами и проникло в окно, где стояла Ашаяти.

Сардан вскрикнул от боли и выронил барабан. Ашаяти бросилась на помощь, когда полог двери откинулся и в проем влезли какие-то из конечностей старшего слуги.

– Идите, – сказал долговязый.

25

25

Агыыры втащили Сардана в зал, провезли заплетающимися ногами по полу и швырнули мешком на подушку для сидения. Ашаяти вошла следом, зыркнула недоброжелательно на стражу и самостоятельно уселась рядом с музыкантом. Склоненный носом к полу Джэйгэ в разодранной одежде и с синяками по всему лицу сидел на третьей подушке.

Вдоль завешанных белыми шкурами стен встали стражники с длинными мечами и копьями. Высокие ветвистые стойки с факелами, похожие на рога каарзымов, расположены были перед агыырами и светом пламени скрывали охрану от глаз. На обитом золотом и медью троне, окруженный шкурами и свисавшими с потолка тканями с красно-черным орнаментом, расплылся князец Хин Сык – старик лет шестидесяти с рыхлым волосатым брюхом, которое вываливалось комками из-под роскошной белой дохи. На опухшей физиономии, среди бугров и складок, дулись беспрестанно пухлые, лоснящиеся от слюней губы, а между ними гадко ползал длинный, как змея, сиреневый язык. Желтые глаза торчали наружу, будто их выдавливало что-то изнутри. Князец пучился на окружающий его мир, как псина, у которой хотят забрать кусок мяса. На голове, смяв седые грязные волосы, лежала шапка, похожая на волосатого паука, а с нее свисали лапами темные тряпки.

Рядом с троном, наполовину закрытый извивами занавесок, стоял бородатый шаман в красной дохе с золотыми привесками. Пальцы его с видимым напряжением сжимали посох, который некоторое время назад оживил мертвеца на улице. Шаман крутился на месте, дергался без видимых причин, беспокойный, нетерпеливый. Он бросал косые взгляды на стражу и жевал губами бороду. Вершина посоха, похожая на колючий веер, загораживала его лицо, а толстое, неровное древко покрывал неясный в полумраке орнамент. Звали шамана Баардыр, а позади него, возле шкур на стенах, стояла женщина неопределенного возраста в заячьей шубе и с серьгами. Ашаяти узнала ее, показала пальцем и прошептала Сардану:

– Та конченая девка из артели!

Кюимеи угрюмо смотрела куда-то в темную стену и порой поглядывала пугливо и напряженно на отца. Сардан, между прочим, обратил внимание на три шаманских точки на лбу Баардыра, такие же были и у Устыыра. На лбу Кюимеи никаких точек не было.

Между хозяевами дворца у трона и брошенными на подушки гостями помещалась утопленная ниже уровня пола площадка, где преклоняли колени послы и вестники улуса. По краям от этой сцены были небрежно разбросаны заставленные мисками и подносами с едой шкуры.

Южная роскошь и нескромные порядки потихоньку захватывали Ооют и особенно умы тех, кто мог себе позволить роскошь и нескромность. Богачи и вожди племен выряжались в цветастые шелка, от которых на морозе сводило челюсти, лизали заморские сладости и не отказывались от гашиша. Устраивать сидячие места прямо на полу было частью этих южных веяний. Северная земля оставалась холодной и в помещениях, отчего пиры происходили, как правило, на верхних этажах.

Подносы и миски с едой на скомканных шкурах понаставлены были вкривь и вкось, супы стекали на меха, жир переливался из блюда в блюдо, и в общем и целом торжественный стол выглядел малопривлекательно.

Мясо на севере проваривали слабо, редко солили и чаще всего употребляли холодным, потому что в долгих походах во льдах негде было устроить костер. На склоненном блюде в коленях Ашаяти неуклюже валялась голова какого-то жуткого быка, вымазанная салом, политая молоком и посыпанная травами. Кучами навалены были миски с кашами, с кровяной колбасой, с густыми, чудовищно жирными и совсем холодными похлебками. На подносе в углу лежали несладкие и очень нежные ооютские пирожные из молока каарзымов, а еще дальше южные сладости из фруктов и лепешки с пряностями, но чтобы до них дотянуться, нужно было вымазаться в жире с ног до головы. Повсюду стояли кувшины с вином, бидсэхом и квашеным кипяченым молоком, в которое добавляли трав, отчего напиток приобретал невысокий алкогольный градус и мощные галлюциногенные свойства. Служанки, плотно обернутые в легкие шкуры, разливали вино по кубкам.

Зал наполняла бубнящая тишина – звенела и постукивала сдержанно и стыдливо посуда, дышали и сдавленно мычали стражники, позвякивало оружие, дико сопел князец, вздыхал разбитый болезнью и ядом Сардан, силившийся разглядеть что там случилось с Джэйгэ. Шумы играли свою музыку, и никто не спешил ей мешать.

Наконец князец пошевелился, задрыгал пухлой ногой и забулькал. Стало тише.

– Великий князь Хин Сык приветствует гостей, – язвительно сказал Баардыр.

Джэйгэ со страшной ненавистью посмотрел на шамана. Баардыр сдвинул брови и на несколько мгновений в зал вернулась музыка шумов. Сардан пытался собраться с мыслями, а Ашаяти сосредоточенно изучала охрану.

– Ешьте, – сказал шаман.

Ашаяти скосила взгляд на лежащие у ног блюда и подцепила ножом толстую кишку, которую сперва приняла за фаршированную гадюку. Густой жир потек обратно в блюдо, и слизкая кишка, соскользнув с ножа, плюхнулась на шкуры. Ашаяти что-то прошипела и посмотрела на музыканта – тот как раз тянулся к медному кубком с вином.

– Тебе мало? – рассердилась Ашаяти.

Сардан вцепился в кубок дрожащими руками и вымазал одежду жиром из подноса с бычьими легкими.

– Великий князь говорит большое приветствие ничтожному музыканту, – иронизировал дальше Баардыр. – За сотню вечных лет он видел их не так много, а живых и вовсе ни одного, – шаман улыбнулся. – Великий князь произносит слова радости, какие говорит перед тем, как поразить стрелой залетевшую на север небывалую южную птицу.

Разглядывая свое отражением в вине, Сардан пропустил слова шамана мимо ушей. А тот продолжал:

– Много пустых слов говорят о музыкантах в Ооюте. Старые скотоводы и морщинистые бродяги степей подрывают веру людей в силы шаманов небылицами о подвигах оборванцев со свирелями и дудками. Говорят слова, что ветер слушает волю музыкантов, что звери преклоняют перед вами колени. Говорят слова, что вы ходите по облакам, как птица хорд Верхнего Мира. Умеешь ли ты говорить, музыкант? Скажи мне, почему ты пришел в Хин Сык не по ветру, а оставил так много следов на снегу?

Сардан сопел, пытался что-то сказать, но из горла его рвалось лишь сдавленное шипение. Он болтал в дрожащих руках кубок с вином и не знал, как с ним поступить. Шаман злорадно улыбался.

– Вы отравили его! – выкрикнула Ашаяти, с затаенной робостью гневно глядевшая на шамана.

Этот возглас погасил все прочие звуки. На мгновение в зале для пиршеств настала самая настоящая тишина.

Баардыр с ненавистью скосился на Ашаяти.

– Знай свое темное место, девка, – процедил он. – Женщина Ооюта не сидит за одним столом с мужчиной! Твое место в углу, где не видят глаза – не показывай, что живешь в этом мире! Никто не разрешал тебе говорить слова. Все слова, что ты знаешь – пустые, как мычание коровы во тьме хотона. Славь Великого князя, девка! Его благосклонностью ты сидишь сейчас вместе с людьми и открываешь свой рот.

Ашаяти так посмотрела на шамана, будто вонзала меч ему в сердце.

– Я тебе не девка, – сказала она и, выдержав зловещую паузу, добавила: – Я клинок у горла.

Шаман стиснул зубы и отвел взгляд.

Снаружи шипел ветер. Стражники молчали, молчали шаман и его дочь, и князец, и все остальные, разве что музыкант крутился озабоченно на своем месте и думал о чем-то как будто совершенно постороннем. В тишине булькал горячий жир в котелках, звенели где-то снаружи то ли привески, то ли амулеты, шагал кто-то наверху и внизу…

Князец медленно спустил правую руку с трона и лениво показал куда-то в стену, и тотчас к нему поспешила скрывавшаяся в тени Кюимеи, вложила в безвольные пальцы кубок с какой-то жидкостью, помогла поднять рыхлую руку к губам. Князец глотнул пару раз и вернул кубок дочери шамана. Волосы толстяка зашевелились, вздрогнули, как колосья в поле. Глаза на мгновение засияли неопределенным цветом, белки их позеленели, но вскоре всё стало прежним и развалившееся на троне тело осело бесформенной кучей жира.

Сардан внимательно наблюдал за происходящим.

Князец что-то прошептал, и наконец снова встрепенулся шаман.

– Великий князь желает послушать игру чужеземного музыканта, – заявил Баардыр. – Но сначала он будет смотреть игру слуг. Великий князь благосклонен к чужеземным заблуждениям и обычаям. Пустые люди юга потакают демонам Нижнего Мира. Они слушают пустой головой и мертвой печенью праздную музыку, и слова, которые они говорят – не слова. Люди юга как стадо каарзымов в степи без пастуха. Они ищут свободы и грозят кулаками великим хаасанам. Музыка Ооюта знает свое место. Она не говорит пустых слов, она кует цепи. Она не нежит самодовольных, а служит хозяину. Но у Великого князя добрая печень, и он гостеприимен к тем, кто этого не заслуживает. Жалкие южные развлечения расползаются по Ооюту. Великий князь желает угодить чужеземным гостям представлением низким и пошлым, привычным для них. На юге это называется танцем. Смотрите.

Баардыр кивнул кому-то, стоявшему позади гостей. Ашаяти резко обернулась, готовая к неприятностям.

В зал вошли трое мужчин с барабанами разной величины и уселись у стены за светильниками, а следом за ними – три женщины в грубых, пестрых одеждах, обвешанные звенящими музыкально украшениями. Танцовщицы выбежали на середину зала, и Джэйгэ узнал в одной из них Сююрин. И сейчас, бледная и измученная, она сияла изящной и тихой красотой, лишь безучастный взгляд прекрасных глаз, выплакавших все свои слезы, темнел бездной мрака в царстве блеска и очарования. Длинные волосы ее нежно спадали ниже плеч и капризно скручивались на кончиках. Костюмы танцовщиц севера были куда скромнее того, что надевали женщины юга – легкая, вышитая аляповатыми узорами ткань скромно прятала руки до самых кистей, ноги ниже колен, а на груди доставала до шеи, одна спина оставалась голой, но полосовалась переплетением шнурков, на которых болтались золотые украшения. Во второй танцовщице Джэйгэ узнал подругу Сююрин Калым, а третью он видел впервые.

Джэйгэ невольно приподнялся, само его тело порывалось рвануть вперед, навстречу Сююрин, но он подавил ярость и страсть, уселся обратно и отвернулся, уставился в пол круглыми от ужаса глазами, смял пальцами штаны. Сююрин тоже спешно отвернулась и стала неуклюже, уставившись в затылок Калым.

Несмотря на то, что Джэйгэ и Сююрин мучительно старались скрыть впечатление, которое произвела на них эта встреча, ошеломленные взгляды их не ускользнули от Баардыра. Тот злорадно усмехнулся и победно взглянул на музыканта.

Князец что-то забормотал склонившемуся у плеча шаману, но тут грохнула музыка и заглушила его слова. Барабаны завели неспешный и незатейливый ритм. Каждые полсотни тактов в нем что-нибудь менялось, но это случалось с такими промежутками и так незаметно, что уловить изменения мог один Сардан. Танцовщицы забегали по сцене, как окруженные охотниками лани, и, раскинув волосы, закружились на бегу. Шарканье шагов оплетало назойливый барабанный стук, то вторило ритму музыки, то отслаивалось в жаждущем свободы контрапункте. Покружившись на границе площадки, танцовщицы сошлись в центре, взялись было за руки, но снова разошлись по углам. Пальцы их шевелились, как обдуваемые ветром птичьи перья, а руки поднимались и опускались, будто хотели стать крыльями. Девушки вертелись по сцене, менялись местами, сходились в центре и сразу разбегались к углам. В простых и безыскусных скольжениях ног не было воздушной легкости, а в неловких разворотах, в испуганных взглядах ощущалась внутренняя духота. Звенящие цепи сдерживали птичьи крылья, и болезненная красота танца похожа была на стон.

Князь опять уронил руку, и Кюимеи подала ему кубок, а сама не отрываясь смотрела на странный, зловещий посоха в руках отца.

Танцовщицы рассыпались по углам сцены и теперь в свободной импровизации исполняли каждая свое. Сардан воспользовался этим и поманил Калым, ближайшую к себе, указательным пальцем. Не переставая кружиться и махать руками, девушка приблизилась к подушкам. Ашаяти матерно прошипела и покачала головой – этого распутника не исправит и могила!

Сардан вымучено улыбнулся и провел ладонью к полу, призывая танцовщицу присесть. Она покорно опустилась на колени и юбкой загородила музыканта от взоров с противоположной стороны зала. Сардан тотчас выплеснул сомнительное вино из кубка в блюдо с бычьими внутренностями, уныло улыбнулся танцовщице и поклонился, давая понять, что он доволен и она может идти. Ни князец, ни шаман не обратили на произошедшее внимания, а Сардан, поместив кубок у бедра, стал тереть его сначала пальцами, потом всей ладонью, постучал ногтем, царапнул раз-другой. Его звуковые эксперименты тонули в барабанном гуле, а спустя несколько минут Ашаяти заметила, что в зале похолодало. Она глянула на свои руки, потом на задумчивого музыканта. Танцовщицы тоже почувствовали какой-то прохладный ветерок, недоуменно переглянулись, и вдруг Калым то ли поскользнулась, то ли подвернула ногу – никто не разглядел – и упала на колени…

Мигом на нее набросился торчавший у стены стражник и с силой врезал по голой спине плетью. Девушка взвизгнула сквозь зубы и приподнялась, но в спешке поскользнулась снова, и агыыр снова хлестнул ее плетью. На белой спине вспухли две фиолетовые с красной сердцевиной полосы. Джэйгэ, до сих пор прятавший взор в полу и прикидывавшийся спящим, резко выпрямился, Ашаяти по традиции машинально взялась за рукояти мечей, а Сардан и вовсе встал было на ноги в порыве благородного мужества, но почувствовал слабость в теле и сел обратно.

Сююрин поспешила на выручку подруге, протянула руки, чтобы помочь ей подняться – и на мгновение сбилась с танцевального ритма… Агыыр ударил ее плетью наотмашь и попал в живот. Сююрин ахнула и грохнулась набок…

В бешенстве вскочил с места Джэйгэ, но кто-то из стоявших позади стражников тут же свалил его обратно ударом в затылок.

Барабанный грохот оборвался, и музыка заглохла. В гудящей тишине стонали избитые танцовщицы, хрипел и рычал придавленный лицом к шкурам пола Джэйгэ, сопела, озираясь на агыыров, Ашаяти и слышался слабый металлический звон от кубка, который сосредоточенно и с ожесточением тер Сардан. А потом плоско зашаркали шаги – Баардыр вышел в центр зала и остановился возле упавших танцовщиц.

– Вы зря пришли в наш улус, – сказал шаман и лезвиями посоха легко коснулся спины Калым.

Порезы от плетки набухли и медленно растворились, пропали, не оставив и шрама.

– Что это за посох? – выдавил из себя пораженный Сардан.

Он был так ошеломлен увиденным, что на мгновение перестал тереть кубок, но тут же спохватился и продолжил.

– Мы живем в черном мире, музыкант, – Баардыр посмотрел на веер лезвий на вершине посоха. – Здесь все хотят счастья, а знают лишь боль. Здесь всё пустота. Здесь люди рождаются с мечтами о наслаждениях и умирают в муках. Здесь вместо воды – кровь. А вместо радости – горе. Мы все переживаем мечты, они всегда умирают раньше нас. А этот посох – делает их жизнью. Мечты шаманов, мечты музыкантов. Ведь и вы живете мечтами о славе, жаждете обожания подлой толпы, жаждете стоять на пьедестале и слушать восторги вашему глупому искусству. Вы проживаете ради этого жизнь – а все ваши старания напрасны! Черный мир ни о чем не мечтает. Он не видит вашей мечты и равнодушен к ней. Надежды и чаяния – прах. А этот посох соткан из праха. Он повелевает им. Он наполнен мечтами и исполнить может любую из них. Что делать, музыкант, все люди живут низменными желаниями… Они жаждут золота, власти и подчинения. Они жаждут любви – и этот посох может дать всё!

– Вот держите вы его в руках, а вас всё равно никто не любит, – сказал Сардан. – Зачем вы ломали сэргэ?

– Мои глаза видели черного знахаря из ваших краев. Он резал мертвецов, считал их кости и хотел знать тайны мира, – Баардыр посмотрел на Сардана презрительно. – Зачем вам знать? Скоро солнце упадет за горизонт навсегда. Силой созидания и разрушения все миры станут одним. Не станет ни Верхнего Мира, ни Нижнего, ни демонов, ни хаасанов. Мир станет тьмой и покроется светом.

Шаман повернулся и направил посох на Сююрин. Она в ужасе попятилась было, но что-то невидимое сковало ее тело. Она вскрикнула от боли, на спине взбухли порезы – такие же, что исчезли с тела Калым. Кровь потекла по платью и на пол.

Джэйгэ зарычал, как дикий зверь, в исступлении вскочил на ноги, сбросил с себя придавившего агыыра, но целая толпа стражников опять завалила его на шкуры.

Ашаяти привстала и, глядя исподлобья, быстро пересчитала стражников, оценила их оружие, положение, позы и принялась в уме вычислять возможные направления для атак, контратак – и их последствия. Сардан же продолжал скрести ногтем кубок от вина.

– Из тебя сыплется много слов, блуждающий парень, – шаман насмешливо посмотрел на молчавшего Джэйгэ. – Для чего ты пришел в наш гостеприимный дом? Чем отплатил за радушный прием? Ты помнишь? Ты говорил, что сожжешь наш улус дотла? Ты говорил, что заберешь себе нашу рабыню? Ты злой человек, почтальон! Ооюты не приходят в чужой дом со злой печенью. Ооюты не переступают порог дома с ненавистью. Ооюты всегда гостеприимны, даже к нежеланным гостям! Тебе этого надо было? Забирай, парень, ты же гость…

Шаман размахнулся и со всей силой, на какую способно было его старое тело, пнул Сююрин в живот. Она вскрикнула от боли и откатилась к Джэйгэ. Тот снова заревел, изо рта брызнула кровь. Он попытался подняться, попытался скинуть давивших его стражников, но чья-то рука схватила его за волосы и стукнула лбом в пол.

Ашаяти перекувыркнулась назад, вскочила на ноги и выхватила оба своих меча. Ее мигом обступили вооруженные агыыры, бесстрастные и безмолвные. Угрожающей барабанной дробью зазвенел ноготь Сардана по медному кубку.

Шаман глянул с пренебрежением на Ашаяти и снова повернулся к Сююрин.

– Пустое место женщина, что не приносит детей, – сказал шаман. – В ней меньше пользы улусу, чем в дворовой собаке и мертвом каарзыме.

Визгливо шаркая, Баардыр подошел к Джэйгэ и бухнул посохом в пол у его лица. Джэйгэ задергался в попытке освободиться, захрипел от бессилия и злобы.

– Забирай ее, нокоо, – словно плюнул шаман. – Что тебе? Ногу? Руку? Может, голову хочешь?

Джэйгэ застонал, напряг последние силы. Шаман кивнул стоявшему рядом стражнику, тот подошел к Сююрин, схватил за волосы и с силой ударил в лицо кулаком. Сююрин вскрикнула и разрыдалась. Джэйгэ свирепо зашипел что-то на ооютском, а Ашаяти шагнула к Сююрин, но напоролась плечом на лезвие меча стражника. Она пригнулась, отбила несколько клинков, сбила с ног одного зазевавшегося агыыра, второму влепила в грудь пяткой – и снова вокруг нее сомкнулось окружение, такое плотное, что и не пошевелиться.

– Лучше возьми ее печень, неблагодарный нокоо, – с бесноватой улыбкой говорил Баардыр. – Или глаза? – шаман задумался, покачал головой и развел руками: – Но зачем они тебе, парень? Ведь ты их больше не увидишь!

Один из стражников поднял голову Джэйгэ за волосы, а Баардыр взмахнул посохом и вонзил веер лезвий ему в глаза...

Джэйгэ заорал от боли!

Попробовал высвободиться, дернул было головой, но только сильнее поранился.

По лезвиям вверх потекла темная кровь, и когда достигла древка – Баардыр выдернул посох. Сардан побледнел, кубок упал на колени из ослабевших пальцев – на лезвиях посоха остались глаза Джэйгэ!

Закричала от ужаса Сююрин, и вся боль, все страдания ее жизни слышались в этом крике.

Ни один из виденных Сарданом духов не был способен на такую жестокость, которой наслаждался человек! Ни один хищник и ни один демон! Жестокость высокомерия, алчности, невежества, тупоумия…

Джэйгэ изогнулся, закряхтел и в который раз попытался приподняться. В пустых глазницах его клубились дымом два черных духа, и казалось, что чернота эта всасывает в себя окружающий мир. Сардан нервно процарапал кубок, застучал по нему ногтями, а сам не мог взгляда оторвать от этих кошмарных черных глаз. Пошатнулась даже ошеломленная увиденным Ашаяти и укололась о кончик направленного к ней меча.

– Смотри на меня! – громко приказал Баардыр.

От силы голоса заболтались шкуры на стенах.

Джэйгэ с кровавой ненавистью уставился на шамана, и из его новых глаз, похожих на тучи, потекла кровь.

– Отныне я хозяин твоих глаз! – говорил Баардыр. – Отныне ты будешь видеть тот мир, который я прикажу тебе видеть! Твоя жизнь в моей воле! Твои глаза – мое владение! Когда взор твой хоть на мгновение падет на эту женщину, – шаман ткнул посохом в Сююрин, – когда ты посмеешь посмотреть на нее – в тот же миг станешь прахом, пеплом, пустотой, и демонам Нижнего Мира нечего будет отводить в чертоги тьмы!

Джэйгэ машинально дернул головой в поисках Сююрин.

– Не смотри на меня! – сквозь слезы закричала она.

Джэйгэ содрогнулся и уставился в пол. Он никак не мог осмыслить сказанное шаманом.

– Не смотри на меня, – снова выдавила из себя Сююрин, и столько обреченности и горечи было в этих словах, что Сардан попробовал встать, хотя и сам не знал для чего.

В любом случае, ему не хватило сил.

Всё, что он мог – тереть и царапать свой медный кубок, пока никто этого не замечал, и надеяться на то, что из этого что-нибудь выйдет.

Князец засопел и, помогая себе короткими жирными руками, поднялся с трона. Громыхая как стадо коров, он прошел по залу, сопровождаемый молчанием и напряженными взглядами, и остановился возле Сююрин. Он уставился на нее, жалкую, измученную, лежащую на полу, и лицо его, полное бессмысленной пустоты, сморщилось в презрении, как будто его скорчило судорогой. Он неторопливо поднял ногу. Сююрин застонала. Князь с грохотом ударил ногой по ее ладони. Хрустнули кости. Сююрин захлебнулась от боли, задергалась в лапах державших ее стражников, и сдавленный стон острыми шипами вонзился в людские сердца. Но сердца были далеко не у всех в этом зале.

– Сююрин! – захрипел Джэйгэ, замотал, как слепец, головой. – Сююрин!

– Не смотри на меня! – сквозь слезы вскрикнула Сююрин. – Не смотри!

Джэйгэ бился в агонии в когтях агыыров, хотел увидеть Сююрин, но не мог ослушаться ее приказов.

Лицо князя вновь стало безжизненной маской, и с этим лицом он стал бить изо всей силы, всей бесконечной массой своего гадкого тела руки Сююрин, топтать ее спину, голову.

– Посмотри на свою женщину, – холодно сказал шаман. – Посмотри на нее в последний раз, пустой нокоо. Хин Сык не нужна твоя женщина – и никогда не была нужна. Зачем она нам? Зачем вы все, бледные люди? – шаман помолчал несколько мгновений. – Спрячь свои скользкие слезы, нокоо, Великий князь не убьет ее. Зачем она мертвая? Мертвую не съедят и каарзымы. Она будет служить Хин Сык, нокоо. А ты будешь жить с черной душой. Мы продадим ее за тысячу морей, в чужеземные страны, о которых ты ни разу не слышал. В Оленхор, Бакармею, или в Джакадере. И в далеком мире черные нищие будут играть ей в притоне разврата. А ты будешь смотреть на небо Среднего Мира моими глазами, на то же небо, под которым будет страдать она. И ты никогда ее больше не увидишь, гордый нокоо. Даже в Нижнем Мире. Потому что ты умрешь, нокоо, а она, белый журавль, будет жить вечно. Посмотри на черные стены бескрайнего Ооюта, парень, и спрячь свои слезы! Твоя женщина будет страдать больше, чем ты. И ее страдания бесконечны!

Джэйгэ корчился и рычал зверем, а шаман скривил в презрении кислую физиономию. Князец поднял ногу над головой Сююрин, она застонала еле слышно, из последних сил. Джэйгэ так дико посмотрел на правителя Хин Сык, что тот застыл в нерешительности, в зале для пиршеств зашумел ветер, заволновалось пламя многочисленных светильников, и сквозь щели в дверях полез черный непроницаемый дым. Шаман отступил в замешательстве и оглянулся. Князец медленно поставил ногу на пол, и в тишине что-то заскрипело.

Сардан встал на ноги, и только теперь Баардыр и князец заметили в руках музыканта звенящий кубок.

– Аши, приготовься, – сказал Сардан, исподлобья глядя на опешившего шамана.

Скрип ногтей музыканта по кубку метался по залу кинжалами. Невидимые лезвия царапали стены и людей, и когда Баардыр попятился – звук пропал! Пропал всего на миг, на неуловимое мгновение, но эта пауза была сродни падению со склона волны, которая поднимается над головой исполинским гребнем…

Сардан грубо стиснул кубок в ладони и с силой, выворачивая пальцы, провел по нему ногтями. Режущие звуковые волны, разрывая на куски пространство, рванули по комнате, обрушились на людей, разодрали одежды стражников и шкуры на стенах, сбили пару подфакельников. По жиру в тарелках пошла рябь. Агыыры взвыли от боли, рассыпались по комнате, окровавленные и пораженные. На пол свалилось чье-то оторванное ухо, посыпалась шерсть. Кровь капнула в кувшины с вином. Лицо жирного тойона вздулось и покраснело от царапин и порезов, а шаман согнулся и, отпрянув от острого звука, едва не выронил посох.

Ашаяти повезло больше других – она стояла позади музыканта. Пользуясь смятением, она проскользнула мимо мечей агыыров, растолкала локтями и ногами окружавших ее стражников, сбила с ног одного из давивших к полу Джэйгэ, подскочила и, ловко перекувыркнувшись в воздухе, рубанула мечом куда попало толпившихся вокруг шамана охранников. Те замешкались, а Ашаяти ввинтилась в толпу и снесла головы несколькими агыырам. Черная в темноте кровь брызнула в физиономию обалдевшего тойона. Глухо стукнули рогатые головы о пол. Умытая кровью Ашаяти метнулась с мечом на князьца. Тот завизжал, как свинья, и попятился.

Ашаяти замахнулась, но ударить не успела. Сквозь зал пронесся темный дым. Кюимеи внезапно вынырнула из облака позади Ашаяти, взяла ее двумя пальцами за шею и прошептала:

– Уймись, девка…

Ашаяти взвизгнула, пошатнулась на вмиг обессилевших ногах и рухнула на пол. Из глаз ее заструилась светлая кровь.

– Аши! – заорал Сардан, глядя на то, как извивается в судорогах ее тело.

Музыкант вышвырнул кубок, схватил висевшую на шее шамейху – «поносный» свисток – и с такой злобой взглянул на столпившихся в темном зале людей, что попятились все. Никто, за исключением Сардана и Ашаяти, понятия не имел, что такое шамейха и что она может. Все еще не оправились от скрипа ногтей по простому медному кубку – и теперь готовились к худшему. В предгрозовой тишине слышен был лишь тихий стон Сююрин.

Шаман ступил за спину тойона и склонил посох. Сардан вздрогнул – непонятная сила коснулась сжимавшей свисток руки, и пальцы разжались. Рука перестала подчиняться и как будто зажила своей жизнью. Не теряя времени, Сардан перехватил шамейху другой рукой и свистнул. Хлесткий, непонятной высоты звук вырвался из крошечного свистка и сразу же потонул в темноте, будто проглоченный черными стенами.

Баардыр злорадно усмехнулся. Сардан растерянно посмотрел на свисток, потом на истекающую кровью Ашаяти и больше ничего не увидел.

– Тьма! – сказал шаман, махнул посохом в сторону музыканта, и тот грохнулся на пол.

Мир растаял во мраке.

Часть вторая. 1

Часть вторая

БЕЛАЯ ПУСТЫНЯ

1

По вечной черноте небытия потекли струи красок. Серый, равнодушный и неживой свет влез в пустоту, и Сардан понял, что темные пятна – это люди. Это человеческие спины, а серая краска – снег под скрытым за облаками небом. Сардан долго приходил в себя. Он плелся сквозь бескрайнюю снежную пустыню вместе другими пленниками, видел перед собой прикрытые шапками затылки, видел скребущие снег сани, видел тащившихся далеко в голове колонны каарзымов и стражников в толстых шубах. Спустя минут пятнадцать после того, как мир снова просочился к нему из тьмы, Сардан понял, что его тело движется – движется само по себе, идет сквозь снег непонятно куда, и всё, что он может – это смотреть по бокам.

Когда он попытался остановиться и у него не получилось, он осознал, что не чувствует тела, как будто стал духом, бесплотным соглядатаем. Впереди, среди вяло шатающихся людей, Сардан разглядел на санях завернутое в шкуры тело. Сардану потребовалось десять минут, чтобы мозг узнал Ашаяти. Она была бледна и еле дышала. Лицо и прикрывавшие ее шкуры серели от снега.

– Ашаяти, – позвал Сардан и услышал шипение собственного голоса со стороны. – Аши…

Она не пошевелилась, и только по вздымающимся временами шкурам видно было, что дышит, что еще жива. Шедший у саней обернулся. Сардан вспомнил Джэйгэ. Тот мрачно посмотрел на музыканта своими жуткими глазами, вокруг которых клубился дым, и указал пальцем на рот. Но поздно. Шагавший недалеко от каравана агыыр подошел к Сардану и врезал плетью ему по затылку. Сардан не почувствовал удара, но в глазах потемнело, и мир растекся кляксами.

Когда стражник, спотыкаясь в сугробах, вернулся на свое прежнее место, Джэйгэ замедлил шаг и приблизился к Сардану.

– Что с Ашаяти? – прошептал музыкант.

Агыыр глянул куда-то рядом, но, кажется, ничего не услышал.

– Не знаю, – после некоторой паузы ответил Джэйгэ.

– Куда нас тащат?

– Туда, – кивнул Джэйгэ, – к копям.

Сардан присмотрелся куда показывал Джэйгэ, но увидел серое полотно без линии горизонта.

– Ничего не вижу, – сообщил он.

– Еще два или три кес.

– А эти кто? – музыкант кивнул на людей впереди.

– Невольники соседних деревень. Должники…

Джэйгэ запнулся. Прежний агыыр подошел ближе и некоторое время тащился рядом. Но и когда он отошел, Сардан и Джэйгэ долго молчали. Сардан разглядывал Ашаяти, а угрюмый Джэйгэ ненавидел мир и не хотел произносить в нем слов.

– А Сююрин? – спросил Сардан то, что мучило обоих. – Она здесь?

Джэйгэ долго молчал, и Сардан подумал, что тот не расслышал его шепота.

– Ее здесь нет, – ответил наконец Джэйгэ. – Или я был бы мертв.

Сардан вспомнил. Черный шаман в Хин Сык говорил, что если Джэйгэ увидит Сююрин своими новыми глазами – то тут же умрет. Неужели это правда? Как такое возможно? Что же теперь делать?

Сардан потерял ощущение времени. Небо и земля – всё смешалось в серую гущу. Солнце не показывалось из-за облаков часами, а может быть, днями. В серой бесконечности мира хрустел снег и тяжело дышали обреченные. Бывало, мимо проносился незаметный ветер, поднимал на мгновение снежную пелену – а мгновение спустя всё стихало.

Когда караван встал у копей, агыыры забрали половину пленников и повели к поселку, устроенному на склоне небольшого белого бугра среди снежной пустыни. Ледяные с черными пятнами домики были окружены высокими голыми деревьями, мрачными и прямыми, почти совсем без ветвей. Сторожить караван осталось несколько стражников.

Сардан покрутил головой, сжал кулаки, приподнял немного руки и согнулся в легком поклоне – он потихоньку начинал чувствовать собственное тело, и хоть сбежать сейчас было немыслимо, он по крайней мере сумел подобраться на пару шагов к саням с Ашаяти. Она была смертельно бледна. Сардан коснулся ее шеи и уловил слабый пульс, потом смахнул с лица Ашаяти снег и приподнял ей веко – из глаза гадкой струйкой полезла кровь.

Стражники вернулись где-то через час, и вдвое сократившийся караван двинулся дальше. А когда гора с копями и штыками деревьев пропала из виду, мир вновь захватила безбрежная серая пустыня. Она была под ногами и над головой, и только черные спины несчастных людей напоминали о том, что в этой пустоте существует жизнь.

Караван измученных и мучителей – вот и всё, что осталось от мира.

На коротком привале пленникам побросали безвкусные лепешки из каких-то корней. Сардан влил в рот Ашаяти немного воды и заслушался холодной тишиной снежной пустыни.

– Сколько мы уже идем? – вдруг спросил он Джэйгэ.

– Пять южных дней, – сказал ооют, а потом добавил: – Но ночь была лишь однажды.

Сардан долго укутывал Ашаяти потеплее, грел ей лицо своим дыханием и всё обдумывал плохо работающими мозгами – как так может быть, чтобы за пять дней прошла всего одна ночь.

Вскоре небо посветлело, серые облака потихоньку разошлись и в небесной синеве появилось наконец бледное солнце.

С вернувшимся ощущением тела пришли боль и голод. Жестокий мороз пробирался сквозь рваную доху, дергал за кости, леденил сердце. От холода у Сардана закружилась голова и снова начался жар.

Люди молча тащились сквозь снег, покачивались, будто их болтало игривым ветром. Но ветра не было.

Сардану показалось, что прошло несколько суток, прежде чем он понял, что солнце не стоит на месте и всё же ползет к горизонту. Где-то в сизых небесах замелькал силуэт белой птицы с тонкими крыльями. Она висела над караваном и не шевелилась, будто прилипла к небу. Агыыры заволновались. Прежде замыкавшие караван спешно проезжали в голову процессии, совещались, озирались с тревогой, таращились в небо. Сардан не мог разобрать ничего из их кашляющей речи. Он никогда не слышал таких слов.

– Что случилось? – прошептал Сардан. – Что они забегали?

– Волки, – сказал Джэйгэ.

Сардан оглянулся в недоумении, присмотрелся, но не увидел вокруг ничего, кроме снега.

Через несколько часов, когда на небе вспухли темно-фиолетовые шрамы, агыыры остановили караван, собрали пленников в кучу и окружили кольцом.

Люди толкались и затравленно косились по сторонам, когда Сардан увидел волка – тот неторопливо шел вокруг лагеря и надменно демонстрировал свое огромное, покрытое белой шерстью тело. Когда волк останавливался, то словно бы таял в снегах и сугробах. Вот почему я ничего не увидел, подумал Сардан. Еще несколько волков встали на ноги с другой стороны от лагеря. Они были всюду, куда ни посмотри – сидели, разглядывали перепуганных людей, бродили кругами у лагеря, исчезали где-то за сугробами и не всегда появлялись обратно, громко зевали, выли устало и валялись в снегу. Агыыры пустили несколько стрел, но ни одна не достала до сомкнувших окружение хищников. Звери ждали.

Сардан протолкался сквозь дерганую, стонущую толпу. Силы покидали его, голова раскалывалась, а от холода хотелось прыгнуть в костер. Он присел возле Ашаяти и с болью подумал о том, как должно быть замерзла она, и, быть может, хорошо еще, что она ничего не чувствует. Но что же делать? Он снова смахнул с ее лица снег и поплотнее завернул Ашаяти в кокон из шкур. Из глаза ее выкатилась капелька крови. Сардан стер ее ногтем и, стиснув зубы, вздохнул.

В ожидании ночи агыыры разожгли несколько костров. Стражники беспокоились, орали, пинали друг друга и пленников, а за место у огня устроили настоящую драку.

– Хотели дойти до следующих копей засветло, – сказал Джэйгэ. – Топлива у них мало, на всю ночь не хватит. Агыыры боятся.

Невольники сбились толпой на границе темноты и слушали недобрую тишину степей. Агыыры не отходили от костров, и мимолетная ночь обещала затянуться на годы. Сардан посмотрел в небо. Большая золотая луна Саяни наполовину высунулась из-за темных облаков в россыпи сияющих фиолетово-красным звезд. Руни не было видно совсем, и, когда Сардан нашел у самого горизонта крошечную лазурную Инашани, – небо вдруг исчезло, словно кто-то наверху выключил звезды! Весь мир накрыло черным, непроницаемым куполом мрака.

И в тот же миг отовсюду взвыли волки, как демоны, призывающие конец света!

Сидевшие у костров агыыры вскочили на ноги – но и только. Из ночной тьмы метнулось что-то большое, и на снег в коленях Сардана брызнула кровь.

– Упади! – воскликнул Джэйгэ. – Сделайся мертвым!

Краем глаза Сардан успел увидеть волка размером, наверное, с лошадь. Громадный зверь мелькнул мимо, на ходу ухватил агыыра в зубы и канул во тьму.

Сардан нерешительно посмотрел на Ашаяти и рухнул сверху, надеясь своим телом прикрыть ее от волков. Он подумал, что если сожрут его самого, то, может быть, насытятся достаточно и не обратят внимания на девушку. Отовсюду завопили, что-то бухнуло, взорвался снег. Звякнул меч и захрустели кости. Зачавкало. Захрипел кто-то разорванным горлом, другой заорал от ужаса над самым ухом Сардана, и вопль этот резко стих, что шлепнулось в снег по частям. Злобный рев огромных хищников складывался музыкой ненависти.

А мгновение спустя всё затихло…

Обрушилась замогильная тишина, и в тишине этой где-то то ли рядом, то ли нет – хрустел снег…

Кто-то зашептал, зашуршали одежды. Потом раздался еще один сдавленный, писклявый возглас, а следом шаги – уверенные, шаркающие, человеческие.

– Я говорил вам уходить из Ооюта, музыкант. Я говорил вам не возвращаться никогда, – раздался знакомый, уставший и немного надменный голос. – А вы пришли на север быстрее меня, оказывается.

Сардан перевернулся на спину. Рядом с ним, опираясь на палку, стоял Устыыр.

2

2

Волки ленились. Пока немногие побежали во тьму преследовать удравших агыыров, остальные расселись у костра, зевали, почесывались. А когда Сардан открыл глаза после побоища обнаружилось, что разбежались и невольники. Серый снег выкрашен был темно-красной с фиолетовым отливом кровью.

Устыыр покряхтел, присел у костра и стал потирать руки. Где-то вдали завыли волки, а на небе сквозь мрак проступили пестрые звезды и кусочек Руни – остальные луны скрывали облака.

Сардан оглянулся. Из живых в лагере остался Джэйгэ и еще несколько побоявшихся сбежать пленников. Замешкавшиеся агыыры были мертвы, а удравшие – тоже скоро умрут.

– Вы всё знали, Устыыр, – сказал Сардан, косясь на маячившие во тьме силуэты. – Знали еще на юге и ничего нам не сказали.

К кострам нерешительно подошли трое пленников и протянули закоченевшие руки к огню. Волки их не трогали, но и возвращать сбежавших не собирались.

– Не знал, – возразил Устыыр. – Я думал одно, другое, думал о разном. Много мыслей в голове было. Много забытых слов. А вы не думали, поэтому так быстро пришли.

– Вы знаете, что с ней? – Сардан посмотрел на красноватое в свете костра лицо Ашаяти. – Она не просыпается несколько дней.

Устыыр запыхтел устало и придвинулся к носилкам. Он небрежно взял в руки голову Ашаяти, повертел туда-сюда без особенного интереса, приоткрыл шею. Сардан внимательно следил за действиями шамана. А тот вытащил из пояса длинную иглу – и внезапно вонзил ее Ашаяти в шею!

Сардан аж подпрыгнул и хотел было навалиться на Устыыра с кулаками, но и руки его до сих пор плохо слушались, и ноги не поспевали за смутными командами заторможенного ума.

Ашаяти вдруг села! Бешено вытаращилась на потрясенного музыканта и засопела.

– Живая! – воскликнул Сардан и на радостях потянул к Ашаяти руки. – Иди ко мне, я тебя расцелую с ног до головы!

– Да я лучше убьюсь назад! – перепугалась девушка и бессознательно подалась назад, но тотчас упала и скорчилась от боли.

Онемевшими пальцами она дотронулась до шеи, нащупала торчащую там иглу.

– Что это?! – в панике закричала Ашаяти.

Устыыр ловко выдернул иглу, и из крошечной ранки на шее потекла капелька крови, но сразу же замерзла, не коснувшись снега.

– Что это было?! – всё вертелась Ашаяти, но перехватила взгляд Сардана и застыла в недоумении.

Музыкант таращился на нее свирепо, как на врага, на лбу выступили морщины. Ашаяти отодвинулась. В тишине ночи Устыыр заметил, что сидевшие у костра волки повернули головы и смотрят на музыканта.

– Чего тебе надо? – голос Ашаяти дрогнул. – Отстань!

Но Сардан не отстал. Скривившись, сжав в напряжении губы, он пялился куда-то в подбородок Ашаяти, а потом вдруг поднял руку, схватил девушку за шею и стал душить! После нескольких дней на санях у Ашаяти не было сил высвободиться из хватки.

– Рука сама двигается! – прошипел покрасневший от усилий Сардан. – Пальцы разжать не могу!

Ашаяти захрипела и выпучила глаза. Устыыр сдвинул белые брови, прошептал что-то, посмотрел в лицо музыканта и быстро ущипнул того за непослушную ладонь. Сардан одернул своевольную руку, попятился от саней и виновато взглянул на откатившуюся в свою очередь Ашаяти. Она вспылила, схватила разом два брошенных агыырами меча, но они оказались настолько тяжелыми, что один она вышвырнула в снег. Ашаяти громко дышала, с трудом стояла на ногах и пугливо таращилась на музыканта.

– Что за колдовство?! – воскликнул Сардан. – Кто управляет моим телом?!

– Посох, – сказал Устыыр. – Ваши глаза видели тангыыр в Хин Сык, оказывается. Иэзи внутри вас делают, как велит им посох.

– Посох, который был у шамана?

– Меня не было с вами в Хин Сык.

– Что это такое? Этот посох двигает моими руками?

– Иэзи вашей сути слушают тангыыр. Посох имеет над ними власть.

Сардан озабоченно глянул на свои руки, сжал ладони в кулаки (одну ладонь, на самом деле, потому что искалеченные пальцы второй сжимались не до конца) и посмотрел виновато на Ашаяти.

– Что теперь делать? – спросил Сардан. – Как мне избавиться от этих иэзи?

– Умереть, – был ответ.

Не успел Сардан удивиться, как шаман сунул руку ему в грудь, ткнул пальцем куда-то у сердца и, приблизивши лицо, прошептал несколько непонятных слов. Сардан побледнел и замертво шлепнулся в снег. Ашаяти оторопела, резко посмотрела на Устыыра, потом опять на Сардана – музыкант не дышал.

– Что с ним? – спросила Ашаяти с плохо скрываемым волнением. – Сдох наконец?

Шаман не ответил. Из ушей, рта и носа Сардана пополз темно-синий пар, и вскоре, извиваясь рассыпающимися змеями, он объял тело музыканта, как дым окружает тлеющие угли. Устыыр скривился и оглянулся. Он крякнул устало, не спеша поднял с земли палку, на которую опирался при ходьбе, и принялся разгонять ею исходящий от Сардана дух.

– Это всё отравленное вино, – сказала Ашаяти. – У него вместо головы кружка.

Несколько минут спустя, когда музыкант перестал дымить, шаман снова коснулся его груди и грозно рявкнул. Сардан вздрогнул, захлебнулся воздухом и закашлялся. Он взглянул на шамана круглыми от страха глазами, отстранился и пошевелил пальцами, ногами – тело слушалось его как прежде.

– Я что-то видел сейчас, – прошептал Сардан. – Уродливое, серое…

– Ваши глаза видели Дырдан, – пробормотал мрачно Устыыр. – Если бы не вернулись обратно, то стали бы вечным пленником абааса Йангау.

– Дырдан? – не понял Сардан.

– Загробный мир, – пояснил Джэйгэ. – Улусы смерти.

– Больше я туда ни ногой.

Сардан стал на колени, а потом кое-как приподнялся и сделал несколько упражнений, чтоб размять мышцы.

– Вы можете помочь Джэйгэ? – спросил он шамана и присел на сани. – Его глазам.

Устыыр прищурился и посмотрел на почтальона – тот сидел в тени, куда не доставал свет костров. Две минуты шаман разглядывал клубящиеся черным дымом глаза Джэйгэ и не шевелился, потом тихо вздохнул и отодвинулся к костру.

– У этого парня больше нет глаз, – сказал наконец Устыыр. – Я могу прогнать иэзи, но парень умрет.

3

3

На рассвете к потухшим кострам вернулись волки, всю ночь охотившиеся за беглецами, а Устыыр пошел по разбитому лагерю – обыскивать припасы погибшего каравана. К месту стоянки сходились и разбежавшиеся во время нападения пленники. Они толпились на отдалении и боязливо поглядывали на громадных хищников с окровавленными мордами, на шамана и птиц, круживших над головами.

– Что творится в Хин Сык? – спросил Сардан, пока Устыыр неуклюже навьючивал волка.

– Вы там были, не я, – сказал Устыыр. – Баардыр нашел посох тангыыр иэзи, наверное. Или научился делать его сам.

– Иэзи – так в Ооюте называют духов?

– Можете мыслить так. Но ваши мысли скользят мимо наших и не видят их. Вы смотрите мыслями на пустой мир. Вы ищете разумом и знаете только то, что видите, но у вас нет мыслей о том, что внутри. Шаманы постигают суть мира внутренним состоянием.

– Мы в артели предпочитаем подходить к решению задач осмысленно и последовательно, изучаем не одни следствия, но и причины. Что же это за посох? Как он работает?

– Никто не знает. Тангыыр – старое слово, музыкант. Его не говорят, но его помнят. И каждый помнит по-своему. Всякий шаман знает о тангыыр, и всякий шаман знает свои мысли, непохожие на мысли других. Предки шаманов говорили о тангыыр шепотом. Одни говорили, что посох скручен из шкур демонов великим абааса Йангау, чтобы покорить людоеда Рахы Чыгырыын-клыка. Другие говорят, что посох сплел из жил айыы великий хаасан Верхнего Мира Беркы Баардек, который хотел вернуться хозяином в Средний Мир. Древние иэзи жили в тангыыре, а когда посох был разбит – свободными стали и заполнили все три мира. Эту историю мои уши слышали от старых шаманов еще тысячу зим назад. Никто не видел посох, как глаза не видят ветра, но все знают о нем. Он касается всех, но нельзя прикоснуться к нему. Он всюду, и сила его безмерна, но никто не в силах владеть им. Если Баардыр держит тангыыр в своих руках, грязных и костлявых, как скелет мертвой собаки, то все три мира стоят перед ним на коленях. Иэзи абааса и хаасанов протягивают закованные цепями руки дикому зверю Баардыру.

Сардан задумался, почесал было пальцем висок, но сразу одернулся – палец был ледяной.

– Нельзя доверять легендам, пересказанным через пятьсот поколений, – сказал музыкант. – Если начитаться старинных артельных свитков, то можно подумать, что наши предки жили в парах гашиша. Но какой-то силой посох из Хин Сык обладает, и артельные инженеры, думаю, с интересом покопались бы в его устройстве. Инструмент, который в мгновение залечивает тяжелые раны, может принести много пользы всем людям.

– Только шаману под силу справиться с тангыыр иэзи, музыкант.

– Я не хочу с вами спорить, Устыыр, но тысячу лет ооюты верили, что никому кроме шаманов не излечить пораженного духом. А двадцать лет назад один музыкант исцелил вождя, которому многие шаманы пророчили смерть.

– Настоящие шаманы не облако, но солнце. Шаманов не бывает много.

Освобожденные волками пленники о чем-то громко шептались и с опаской посматривали на Устыыра.

– Люди в Хин Сык странные, – задумчиво сказал Сардан. – Ходят они как во сне, как будто не люди, а рогатый скот. В волосах черви ползают, пауки.

– Это мертвецы, – бросил Устыыр.

Сардан вздрогнул от неожиданности.

– Как мертвецы? Они же ходят, они живые.

– И горы ходят, музыкант. Много зим назад возле Эрээсина было озеро. Сейчас оно ушло на восток. Вы видели языки тех людей?

– Я не разглядывал.

– Тангыыр повелевает иэзи в мертвых телах, как и теми, что живут внутри вас. Мертвые полны иэзи. Живые меньше. В мертвых они живут, а живые сами зовут их. Мертвым ничего не нужно, а живые жаждут общего. Иэзи дают им общее, а музыканты отбирают обратно своими инструментами.

– Получается, у Хин Сык бесконечная армия мертвецов?

– У меня нет таких мыслей. Глаза мои не видели тангыыр, я не знаю его власти. Смотрите, – Устыыр кивнул на освобожденных из плена ооютов, голодные и боязливые, они ходили вокруг мертвых агыыров и искали еду. – Скоро здесь ничего не останется. Ооюты выживут, это их земля. А вам нужно идти белой пустыней. На западе ледяная река, ступайте туда. По реке пройдете на юг. До третьей ночи вы встретите деревню. Там будет еда. Поспешите.

– А куда пойдете вы? – спросил Сардан.

– Дальше, – сказал Устыыр и наконец закончил подвязывать вьюки на спине волка. – В Хин Сык.

– Я пойду в Хин Сык, – Джэйгэ выступил из-за спины музыканта, от клокочущего в его глазах черного дыма на лбу шевелились волосы. – За Сююрин.

– И когда увидишь ее – умрешь.

– Мне незачем жить.

– И я не собираюсь на запад, Устыыр, – сказал Сардан, а сам поглядывал на разлегшихся в снегу волков. – В Хин Сык остались мои инструменты. В Ооюте их и так не сыскать, а в артели за пропажу с меня окончательно снимут шкуру, я уже в штрафном списке.

– Мне тоже надо выдумывать причину? – подала голос сидевшая у саней Ашаяти.

– Как знаете, – равнодушно сказал Устыыр.

– Что вы задумали? – спросил Сардан. – Дюжина громадных волков – хороший аргумент, но Хин Сык окружен стенами, это целый замок с сотнями воинов. У них еще и луки есть, наверняка.

– Можно застать их врасплох ночью, – предложила Ашаяти.

– Баардыр видит нас этими глазами, – Устыыр показал на Джэйгэ. – Он знает наши слова и мысли. Он ждет нас.

Сардан задумчиво глянул на мрачного Джэйгэ. Тот отвернулся и отошел.

– Были бы у меня мои инструменты, – сказал музыкант.

4

4

Окруженная облаком снега волчья стая с грохотом пронеслась по белой пустыне и еще до полудня достигла поселка с копями, куда вчера днем привели новых пленников агыыры. Кровожадные волки сходу ворвались в трущобы изо льда и навоза. Наружу, в снежные сугробы, полетели перепуганные стражники – целиком или по частям. От многоголосого рева посыпался с горы снег, а по ледяным дорожкам потекли струи крови. Бой был закончен еще до того, как ошеломленные стражники схватились за оружие. Джэйгэ с Ашаяти спустились в казармы – освободить пленников. Мстительные, доведенные отчаянием до полного исступления рабы похватали копья и мечи агыыров и с молчаливой яростью присоединились к волчьему войску – много десятилетий измученные беззаконием Хин Сык жители соседних деревень прятали в сердцах надежду на избавление от гнета и теперь, вдохновленные присутствием грозного шамана, готовы были расквитаться за всё – или умереть. Устыыр тем временем, усевшись на пеньке, отрешенно и терпеливо допрашивал выживших агыыров.

А Сардан не мог найти в себе сил заняться хоть чем-нибудь и минут двадцать просидел в сугробе, разбитый и растоптанный. Неистовая гонка на волчьей спине, где ни седла, ни ремней уздечки, размесила ему мягкие места и едва не выплеснула из ушей последние мозги. Лишь когда он почуял, что зад начинает прилипать ко льду, он вскочил и поплелся обыскивать хижины и бараки. Он надеялся отыскать хоть какие-нибудь музыкальные инструменты, хоть что-то способное издавать управляемое звучание. Он перевернул лавки, столы, кадки, перековырял пол, разворошил печи, но в завалах трущоб и среди разбросанных волками внутренностей некогда живых существ нашел только пару барабанов, если это вообще были барабаны, а не какая-то посуда. В грязных шкурах валялась палка с торчащими у вершины гнутыми лезвиями, издававшими любопытные трели, но был ли это музыкальный инструмент или орудие пыток Сардан не знал. И как эта штуковина может помочь делу тоже не придумал.

Целый час он мучился с барабанами, лупил их и так, и эдак, тер, царапал, стучал по ободу, колотил палками, ложками, плетками, даже кидал в них снежки и плевал – но ничего разумного не добился. Впервые он не смог извлечь из инструментов сколько-нибудь подходящую для борьбы с духами волну. Тогда, с помощью двух пленников, Сардан снял с одного из барабанов толстенную кожаную мембрану и нацепил ее на бочку. Простукивая и потирая ее всеми известными ему способами, он натер кожу жирным маслом, добавил угля, потом всё разобрал и навесил внутри медных привесок, собрал снова и, после череды неудач, – разобрал опять. Он натянул в глубине бочки вторую мембрану и намазал какой-то зловонной лекарственной мазью медь, прибавил привесок и пересобрал всё снова. Полученный небанальный инструмент он колотил чуть не до посинения – и не достиг никакого результата.

Освобожденные волками пленники толпились на краю деревни. Собрав мечи, копья, ножи и мотыги, они хохотали и переругивались, как будто хотели лихостью бесед скрыть от окружающих страх перед тем, что предстояло сделать. Безучастный к шуму Устыыр о чем-то разговаривал с Джэйгэ и волками, а Ашаяти сидела на толстом горшке и жевала лепешку. Устыыр мрачно посмотрел на гневно пинавшего барабан музыканта и послал Джэйгэ узнать, чем тот занимается и когда будет готов выступать. Сардан отмахнулся и опять полез копаться в развалинах. Он обошел поселение по кругу и в большом доме с массивной дверью наткнулся на гору золотых самородков. В полумраке комнаты без окон они походили за самые обычные булыжники. Сардан закрыл дверь и пошел дальше. В круглой юрте, которая раньше была то ли кухней, то ли столовой, он отыскал здоровенный берестяной горшок, вымазанный изнутри глиной. Снаружи береста была покрыта смолой, – такой же мазали стены и малых деревенских домов, и деревянных исполинов в городах. С помощниками Сардан выломал у горшка дно и натянул с обеих сторон содранную с бочки мембрану. Несколько раз пришлось подтягивать ее, отцеплять и закреплять заново, настраивая и подстраивая. Сардан долго и беспощадно колотил громадный барабан, указывая подмастерьям где что подкрутить, где чего налепить, или наоборот – отколупать. Потом на обод и мембрану капнули немного жира и еще немного угля, который пришлось сразу же отскребать обратно. Сардан натащил со всей деревни инструментов и терзал ими пузатый барабан – шлепал мембрану лезвием ножа плашмя, лезвием меча, лопатой, сопел на нее, дышал, шептал и ругался, а потом попросил одного из помощников ее облизать – но тот отказался.

Солнце щекотало горизонт и красило небо яркими красными мазками. Толпа мстительных ооютов нетерпеливо поглядывала на возившегося непонятно с чем музыканта и ворчала, хоть и с некоторой надеждой на то, что опасное предприятие теперь без лишних угрызений совести можно отложить на завтра. Устыыр всё посылал Джэйгэ поторопить Сардана, а в последнем сообщении и вовсе передал музыканту горстку «грязных ооютских слов».

– Скажи ему, чтобы катился в бездну, – отмахнулся раздраженный музыкант.

Сардан раздобыл размеченную палку, которой пользовались в строительстве копей, и принялся дотошно перемерять барабан. Потом уселся на пенек вырисовывать какие-то каракули углем на коре. Ашаяти, которой надоело сидеть и объедаться, заглянула музыканту через плечо – он выписывал столбцы цифр и каких-то незнакомых ей знаков, что-то перечеркивал, брал в скобки, обдумывал, шептал, а потом записывал снова.

Полчаса странной писанины спустя Сардан подскочил и вместе со своими помощниками и болтающейся тут же Ашаяти стал снова настраивать инструмент. И наконец через час всё как будто было готово.

Барабан выкатили перед поселком. Сардан задумчиво покрутился вокруг него, а потом врезал по мембране увесистым пестом с кухни. Барабан загудел. Истеричный ветер с визгом поднял облако снега. Метрах в десяти от пошатнувшегося Сардана почернела земля. С неба посыпались кристаллики льда, зашуршали в сугробах – и вскоре всё прекратилось.

– Вы закончили? – произнес недовольный заминкой Устыыр. – Можно ехать?

Сардан удрученно почесал подбородок.

– Надо бы врезать посильнее, – сказал он.

Люди поспешили спрятаться за сугробами и стенами домов. Один из волков, самый прыткий и нетерпеливый, отбежал за деревья, разогнался оттуда и, повернувшись в прыжке, боком влетел в барабан. Глухой гул отбросил волка метров на пять обратно. Ветер опять взвизгнул, и над крышами взметнулся потемневший от комьев ледяной грязи снег. Туча накрыла разбежавшихся по деревне людей, а стены домов покрылись паутинками трещин. И несмотря на то, что произведенный волком удар дал весьма впечатляющий эффект, было решительно непонятно каким образом это приспособление может помочь в битве.

– Теперь всё? – спросил Устыыр.

– Надо ударить еще сильнее, – упрямо заявил Сардан.

– Насколько сильнее? – вздохнул Устыыр.

– Намного. Если бы можно было приложить о мембрану всех волков разом…

– Она разорвется от такого удара.

– Пес с ней, это одноразовый инструмент.

Шаман некоторое время разглядывал барабан и о чем-то размышлял.

– Есть длинная мысль, – сказал он после паузы. – Но от удара ваш инструмент разлетится на куски.

– Этого я и добиваюсь, – кивнул Сардан.

5

5

Пыхтя, тяжело опираясь на посох, Баардыр выбрался на крышу дворца и стал у прибитого к краю щита.

– Идите к остальным, – сказал он караульным, и те поспешили вниз по лестнице.

Безучастный к людским страстям ветерок сметал снежинки с крыши и уносил их в серое небо. Позади шамана кривилась и покачивалась узкая башня.

Баардыр глянул вниз через щиты. Войско Хин Сык вяло выползало из ворот и выстраивалось перед стенами на заснеженном поле. В центре собирались вооруженные луками и мечами агыыры, а люди со старыми копьями нестройными порядками, еле ворочая ногами в сугробах, расходились к флангам. Агыыры выхаркивали из себя команды и пытались построить крестьян в две сколько-нибудь ровные шеренги. Те, мертвенно-бледные, с трупными пятнами и часто с закрытыми глазами, подчинялись молчаливо и без сопротивления. Войско Баардыра оказалось куда больше того, что ожидал Устыыр.

В нескольких сотнях метров от стен Хин Сык видны были серые крапинки – вражеское войско, ставшее через поле, у сугробов. С расстояния казалось, что снести эту горстку волков и бродяг можно легким плевком, но Баардыр нервничал и скользил пальцами по посоху.

Твердыня Хин Сык выдержала не одну осаду, думал он. Но Устыыр, несомненно, пойдет на хитрость, Устыыр что-нибудь придумает, и, если ждать, неизвестно чем всё закончится. А в чистом поле крошечный отряд можно просто расстрелять из луков.

Позади Баардыра на крышу поднялась Кюимеи и задержалась у входа, чтобы поправить выбившиеся из-под шапки волосы.

– Отец, зачем вести в бой всё войско? – сказала она, встав за спиной Баардыра. – Пусть часть стражи останется за стенами. Противник может прорваться в Хин Сык с другой стороны.

– Нет. Они пойдут только здесь.

Кюимеи никак не удавалось разглядеть вражеский отряд – ледяной ветер лизал глаза, а белые волки были неразличимы на снегу.

– Вы знаете их мысли? – спросила она.

– Они сами не знают.

Шаман провел пальцем по древку посоха и сдвинул брови.

– Тангыыр еще слаб, – сказал он. – Слишком мало солнце бродит по небу. Слишком беден Ооют. Устыыр – пустота. Устыыр ничто против тангыыра. Но тангыыр слаб. Когда земля даст ему крови, весь Ооют будет Хин Сык, а Тылгук Ханадай и Саркана Сета исчезнут во тьме времен.

Такой Ооют будет полон кошмаров, – подумала Кюимеи и спохватилась – а что, если отец умеет читать мысли?

От внезапного порыва ветра обитые шкурами щиты на краю крыши забились в припадке, а Кюимеи схватилась за ухо шапки. В напряженной тишине выстраивались для боя солдаты, и даже редкий лай агыыров не долетал до вершины дворца.

– Открой подвалы, – сказал Баардыр.

Дочь с тревогой смотрела ему в затылок.

– Нужно ли? – спросила она после некоторой паузы. – Врагов так мало…

– Чтобы убить человека – хватит одного клыка.

– Но тангыыр не имеет всей силы, та сам говорил такие слова, отец. Будут ли они его слушаться?

Баардыр ничего не сказал, но повернулся наконец и так сердито посмотрел на дочь, что она поспешила откланяться, сбежала с крыши, торопливо прошла темными коридорами, спустилась по двум винтовым лестницам и выскочила на улицу. Сдерживаемая тревогами и сомнениями, Кюимеи замедлила шаг и на несколько мгновений задержалась перед дверью в подвал, но сумела побороть себя, а скорее ее саму поборол страх перед отцом.

Она так порывисто сошла по заледеневшей лестнице в темноту подвала, что едва не поскользнулась, зажгла факел и двинулась узким сумрачным коридором. Сквозь щели сочился колючий ветерок, а стены были влажными и сверху капало с резким звоном, будто капля долетала до земли уже льдинкой. Кюимеи пугливо пробежала мимо запертых дверей и остановилась у последней – двустворчатой, с толстым замком и цепями вокруг него. Из-за двери раздавался тихий свист.

В груди похолодело. Сзади капнуло, а где-то далеко, в самом начале темного коридора, заскрипел дверью ветер. По подвалу гадко зашипело, что-то хрустнуло, как будто лопнули кости.

Звякали цепи на чуть подрагивающей двери. Кюимеи знала, что увидит, но какое-то мерзкое, самоубийственное желание влекло ее вперед. Она приблизилась к дверям и заглянула в щель. В бесконечной темноте неясно сверкали десятки красных глаз.

6

6

Гонимый ветром снег рисовал на поле неровные зигзаги и насмешливо трепал выстроившиеся вдали друг от друга войска, даже как будто и не войска, а банды. Сардан сидел на спине большого белого волка, который, помимо музыканта, тащил за собой еще и сани. На санях, опасно накренившись, лежал огромный самодельный барабан. Расписанный хаотичными мазками угля, дикий этот инструмент пошатывался на ветру и рисковал в любой момент завалиться и перевернуть не только сани, но и встревоженного волка.

Ашаяти устроилась с удобствами: поджала ноги и, лежа на волчьей спине, отмахивалась ладонью от летящего в глаза снега, как благородная дама с веером. Она вглядывалась в собирающееся впереди войско и пыталась хоть что-то разглядеть.

Волки ждали терпеливо, презрительно косились по бокам и многозначительно молчали. На их спинах беспокойно ерзали освобожденные в копях ооюты, мучимые жаждой возмездия, скованные страхом от предстоящего сражения.

У ворот улуса зашевелились черные букашки – это левый фланг вражеского войска менялся местом то ли с центром, то ли с правым флангом. И все вместе потихоньку двигались навстречу волкам.

– Сколько их там? – спросила Ашаяти. – Ничего не вижу… Штук двести?

– Не меньше трехсот, – сказал Джэйгэ.

Ашаяти прищурилась – как будто так было лучше видно…

– У них пальмы, луки и копья, – мрачно добавил Джэйгэ.

– Да и мы не на ишаках, – парировал Сардан.

Он вообще почти не различал вражеское войско, тем более, что более-менее объективную картину мира мог наблюдать лишь одним глазом, отчего расстояние скрадывалось, и порой ему казалось, будто враг уже пошел в наступление.

– Вот у тебя конкретно вообще никакого оружия, – сказала Ашаяти.

– Мое оружие – мудрая голова и острый ум.

– Где ты их прячешь? – фыркнула Ашаяти. – Ты вообще когда-нибудь был на войне?

– Видел издалека.

– И что?

– Не понравилось, – скривился Сардан.

– То есть, ты просто стоял и смотрел?

– Я музыкант, а не убийца.

– А сколько сказок рассказывал… Кстати, я слышала, что в матараджанском войске есть музыканты.

– То не музыканты, а дешевые куртизанки.

– Ты любишь куртизанок.

– Я презираю тех, кто травит лечебными зельями, кто душит повязками вместо того, чтобы перевязывать ими раны.

– Ну они же воины.

– Я так и сказал. В любом случае, пользы от этих потаскух не больше, чем вреда. В бою их прячут куда-нибудь в палатки и разве что руки за спинами не связывают, лишь бы они чего не дунули и своего же принца не порвали на лоскуты. Потому что звуковым волнам плевать куда лететь и с кого снимать голову. Понятно, всегда найдутся умельцы обмануть природу, но такие не ходят в армию убивать незнакомых людей ради того, чтобы озверевший от роскоши хозяин набил себе карманы бриллиантами.

Ветер с насмешливым свистом повел вокруг волков хороводы. Джэйгэ поспешил опустить голову, а Ашаяти сказала что-то неразборчивое, кашлянула и прикрыла от снега глаза.

– Волнуешься? – спросил Сардан.

– Ха, – огрызнулась Ашаяти и отвела взгляд, – как будто мне не всё равно…

– Держись позади, – посоветовал Сардан. – Всё решится без нас.

– За себя переживай. У самого голова на плечах еле держится, – насупилась Ашаяти.

Сардан прикусил губу и несколько секунд смотрел на щеку Ашаяти, наконец похлопал волка по голове. Тот дернулся раздраженно и медленно пошел по полю – прямо на врага. Ремни натянулись, выдернули прицепленные позади сани с барабаном из сугроба. От толчка инструмент снова накренился и едва не грохнулся в снег.

– Что у него в мыслях? – спросил Джэйгэ. – До сих пор не понимаю, что нам от этого горшка.

– Я тоже, – отозвалась Ашаяти, – но догадываюсь, что плохо сейчас будет и своим, и чужим. А хуже всего тем, кто сегодня позавтракал.

Устыыр исподлобья поглядывал на небо. Там, в серых облаках, метались черными снежинками птицы. Они кружили над полем боя небольшими стаями, бросались друг на друга и сыпали на землю черные перья. После коротких потасовок птицы рассеивались и потихоньку снова собирались в стаи – для новой драки.

– Твои глаза видят Баардыра? – спросил Устыыр у Джэйгэ. – Он смотрит на нас?

– Да, стоит на крыше.

– Отсюда и дворца-то не разобрать, – усомнилась Ашаяти.

– Его глаза – иэзи, – сказал Устыыр. – Они многое видят, а многое – нет. Баардыр с посохом?

– Да, – ответил Джэйгэ.

Устыыр что-то пробурчал и нетерпеливо облизал нижнюю губу.

Сардан верхом на волке одиноко тащился по белому полю и озабоченно поглядывал на раскачивающийся на санях барабан. Под ногами текло тонкое покрывало снега. От холода и ветра волчья шерсть покрылась крупинками льда. Сардан поежился и обернулся – Ашаяти позади уже почти не разглядеть. Весь мир притаился и молчал, один ветер не мог остановиться, сдерживался, но свистел под ногами, и хрустел снег. Волк замедлил шаг, перебираясь через сугроб, как вдруг из вражеского войска взлетело несколько стрел. Они попадали далеко впереди, сильно не дотянув до музыканта с санями. Вот тебе и ориентир, подумал Сардан. Если его не сбивают с толку, стреляя не в полную силу...

Джэйгэ изо всех сил натянул тетиву своего лука. Он целился так долго, что у Ашаяти разболелась от напряжения голова, и наконец выстрелил со звонким хлопком. Стрела мелькнула над головой музыканта и вонзилась в снег близко к шеренге вражеских лучников, пролетев таким образом где-то раза в два больше, чем стрелы агыыров. Войско Хин Сык нестройно отступило на несколько шагов к стенам.

А тем временем из парившей над черным улусом стаи вынырнула горстка птиц. Стремительно снижаясь, они помчались на одинокого музыканта.

– Сбей их! – воскликнул Устыыр.

Джэйгэ выпустил одну за другой несколько стрел – времени прицеливаться теперь не было. Четыре птицы завертелись в воздухе мятыми комками перьев и попадали в снег, а последняя заболталась с пробитой грудью и поднялась обратно в небо. Восхищенная Ашаяти так широкого раскрыла рот, что туда мигом навалило снега.

– Ну ничего себе, мясо на ужин, – пробормотала она.

– Эти птицы умерли давно, – сказал Устыыр. – В их костях нет мяса.

– Вообще не представляю, как вы здесь живете, – произнесла Ашаяти.

– Разве мы живем? Мы скитаемся по мертвой земле, съеденные червями тысячу зим назад, – сказал Джэйгэ.

– Бродим в пустоте по воле живых, вместо того, чтобы гнить в земле, – добавил Устыыр.

– Да, – после паузы сказала Ашаяти, – жизнелюбия вам не занимать.

Сардан остановил волка метрах в двадцати от рассыпанных по сугробам стрел. Откуда-то из глубины вражеского войска прилетело еще несколько штук, но эти новые упали совсем далеко.

– Айэку, Баардыр, – прошептал Устыыр, сдвинул брови и сполз с волка в снег. Он прошел вперед, поднял бубен и что-то тихо забормотал.

Но тотчас остановился, еще и выругался про себя, вернулся к волку, взял из поклажи кривую палку, на которую опирался при ходьбе, и, осмотревшись, вонзил ее в землю. И тогда уже, довольный сделанным, начал камлание. Устыыр сгорбился, медленно закрутился на месте, стал постукивать в бубен с легким крещендо и запел что-то неясное. Неразборчивые слова его заклинаний то и дело прерывали какие-то фырканья, хрюканья, иногда шаман, комично крякнув, падал на землю и продолжал свою унылую песню лежа на спине.

Сардан стал спускаться с волка, но зацепился за ледышки в шерсти и рухнул в снег лицом. Кое-как отряхнув шубу, он посмотрел на зверя осуждающе и покачал головой. Волк не почувствовал себя виноватым, и обиженный Сардан пошел к саням. Он аккуратно развязал ремни, легко подтолкнул барабан, но вместо того, чтобы съехать в снег, инструмент накренился и глухо бухнул о землю ободом. Сардан пошатнулся и сел в сугроб, а испугавшийся волк извернулся и выскользнул из кое-как висевшей на нем упряжи.

– Что они ждут? – нетерпеливо сказал Джэйгэ. – Шаман Хин Сык видит мир моими глазами. Он знает, что мы делаем.

– А что мы делаем? Я и сама хотела бы знать, – ответила Ашаяти. – Наверняка даже этот дурной, – она кивнула на Сардана, – не представляет, что у него сейчас получится.

Музыкант поставил барабан мембраной кверху, снял зацепившиеся ремни, осмотрел всю ненадежную конструкцию и после этого, всё еще чем-то недовольный, пошел к волку. Зверь успел немного отойти. Еще полдюжины стрел робко устремились к музыканту и угрожающе захрустели в снегу у самых ног. Сардан подпрыгнул и бросился бежать – в грозной тишине войско Хин Сык пошло вперед!

Джэйгэ проскакал мимо Устыыра, спешно вскинул лук и выстрелил несколько раз. Двое агыыров с пробитыми головами потонули в человеческой лавине. Сардан вспрыгнул на волка и тот так резко рванул обратно к своим, что музыкант выдрал из шеи хищника клок заледенелой шерсти и едва не кувыркнулся в сугроб. Небо затягивали клубящиеся щупальцами тучи, а от замогильного гула движущихся войск дрожала земля. Сардан обернулся и разглядел в бурлящей черноте небес мчащуюся на него птицу. Клюв ее был размером с двуручный меч.

– Я собью, – заявила взволнованная Ашаяти, схватила скорее лук, пока никто ее не опередил, и выстрелила.

Стрела сшибла шапку с головы музыканта. Сардан вскрикнул и так зверски выпучил глаза, что еще чуть-чуть – из орбит полезут. Ашаяти задумалась, скосила подальше взгляд и почесала затылок.

Позади размеренно и механически хлопали крылья – всё громче и громче. Сардан невольно обернулся и вжал голову в плечи – птица раскрыла клюв, полный клыков, и каждый с человеческий палец размером! Они были настолько большими, что не влезали в рот и мешали клюву закрываться. От самой птицы, впрочем, осталось не так и много. На гнилом скелете нищенским тряпьем висели слипшиеся перья, а из ломанных костей торчали гнутые шипы. Сардан пригнулся к затылку волка и зажмурился в ожидании удара.

В этот миг Устыыр взмахнул руками, ударил в бубен и закричал. Стоявшая перед ним витиеватая палка неожиданно вспыхнула темным огнем от самого основания. И одновременно с тем что-то блеснуло в небе. Разрывая вздутые тучи промчалась молния и с грохотом врезалась в барабан посреди поля.

Степь взорвалась!

Весь устилавший ее снег разом поднялся в воздух непроглядной, бушующей пеленой, такой непроницаемой, что в ней не разглядеть было пальцы на согнутой руке. Снежная пустыня взревела яростной метелью и загудела, и завыла на весь мир, раздирая на части пространство.

Встрепенулись вялые волки и рванули вперед, в клокочущий туман. Устыыр запрыгнул на спину вожака и на ходу вытащил меч.

Порывом снежного ветра Сардана сорвало-таки со спины его скакуна, и он снова шлепнулся физиономией в сугроб, а когда поднялся – волк удрал и вокруг уже было ничего не разглядеть. Музыкант ошалело оглянулся, панически застучало в ушах. Он помнил, что перед тем, как подорвался барабан, на него двинулось вражеское войско. А теперь кругом буйный снежный туман и грохот, топот, вопли и визг. Сардан понял, что потерялся и не знает с какой стороны враги, а с какой союзники, и если остаться на месте – то первые, скорее всего, доберутся раньше. Он прислушался, надеясь распознать неприятеля по звуку, но вместо этого увидел в серой стене снега темный силуэт, падающий ему точно на голову, а еще точнее – в переносицу. Из тумана уже вынырнул здоровенный зубастый клюв и безглазая мертвая морда злобной птицы, как вдруг рядом сверкнул золотом меч. Птица развалилась напополам, а сквозь туман скользнула Ашаяти на волке – и тут же скрылась опять.

– Что? – не понял Сардан, обернулся. – Что?

Отовсюду гудело, бухало, лязгало, рявкало, но никого не было видно. Сардан подумал, что окружен войском призраков. Он замечал мечущиеся в тумане силуэты волков с наездниками, но, когда бросался к ним, – они испарялись в ледяных облаках.

А потом где-то неподалеку зашипело и вместе со снегом по полю пронеслись жуткие вопли…

В вихре снежной тучи волчья армия нарвалась на передние ряды рассеявшихся по полю недоуменных врагов. Агыыры не видели дальше своих носов и не успевали ничего поделать, когда прямо перед ними возникали из бурлящей серости пасти волков. В снег полетели козлиные головы и окрашенные темной кровью внутренности, полные червей и пауков. Беспощадные звери когтями и клыками раздирали ослепленных и растерянных агыыров на части. Вожак стаи, на спине которого из последних сил удерживался Устыыр, обрушился на ошеломленного стражника, схватил в зубы и поскакал со своей болтающейся ношей сбивать всех, кто попадался на пути. Джэйгэ вообще ничего не различал, кроме волчьих ушей, а сквозь туман ему в лицо брызгала кровь, и где-то близко хрустели кости.

Авангард войска Хин Сык не успел и дрогнуть, как был раздавлен и уничтожен, а оставшиеся бойцы, разрозненные и потерянные в тумане, в ужасе глазели на снующие повсюду кровавые силуэты и не знали куда бежать – стены родного улуса исчезли в снежных вихрях. Серый снег краснел в колючем тумане.

Агыыры с левого фланга отступали к воротам Хин Сык, но быстро заблудились и наткнулись на волков.

Баардыр стоял на крыше дворца, сопел, пучил глаза и смотрел на своих воинов внизу, в беспорядке отступавших за ворота улуса. Шаман стукнул по крыше посохом и заскрипел зубами от досады. Вся оборона рассыпалась в одно мгновение! Что же это такое?! Откуда в них, в этих бессердечных агыырах, страх? Откуда в этих цепных крестьянах, безжизненных и давно утративших искру человечности, чувства? Откуда в них сомнения?! Робость, ужас?! Откуда в них боль?! Марионеткам неведом стыд. А сломанные инструменты не плачут! Всё потому, что он так и не успел наполнить тангыыр! Баардыр ругался беззвучно и махал посохом, чтоб разорвать снежную пелену.

Ехидный ветер носился туманной степью, стучался в оконные ставни, швырялся снежной крошкой. Сардан не знал куда спрятать лицо. Снег валил отовсюду разом, сыпался за шиворот и кусался там, жалил. Рядом мелькнул силуэт волка, исчез в тумане, но вскоре вернулся. Волк был без наездника, и Сардану показалось, что это тот же зверь, на котором он притащил барабан. Хищник остановился, глянул музыканту в глаза, будто бы не сразу узнал кто перед ним, свой или чужой, и, быстро развернувшись, умчался сквозь метель туда, где звенели мечи.

И тотчас над ухом музыканта пролетела стрела. Пущенная наугад, она свистнула по залитой снегом степи, промахнула над головами сражающихся и с глухим хлопком вонзилась в ребра волка, на котором, лихо размахивая мечом, неслась Ашаяти. Волк дернулся, ноги подкосились. Его повело всем телом, и Ашаяти вышвырнуло в снег. Когда вскочила на ноги, ее окружили четверо – три длинноногих агыыра и один человек с червивой раной на лице. Понадеявшись на свою ловкость, Ашаяти скаканула назад, но упала на одно колено – в тяжелой дохе, в больших меховых штанах и сапогах из шкур каарзымов она с трудом ворочала ногами.

Физиономия подступившего ближе остальных агыыра, несмотря на пустые, стеклянные глаза, искривилась в какой-то пародии на улыбку. Изо рта брызнули пауки и зарылись в шерсти. Остальные нападавшие были бесстрастны, как бесстрастны могут быть одни мертвецы. Все четверо, уверенные в своей победе, шагнули вперед; Ашаяти снова попробовала отступить, но нога застряла в твердом сугробе. Девушка пошатнулась, стала падать, удержалась все-таки на ногах, но выпустила один из мечей. Пользуясь замешательством жертвы, мужчина с раной на лице вскинул искривленный короткий меч и бросился на Ашаяти. Но когда занес ногу для первого шага – из тумана появилась волчья морда. Клацнули зубы, и морда исчезла – вместе с нападавшим мужчиной и еще одним агыыром.

Ашаяти мигом выровнялась и мощным ударом второго меча сшибла с плеч голову озадаченного случившимся стражника. Последний агыыр отпрянул и выронил оружие. Ашаяти смерила врага презрительным взглядом и фыркнула. Глядя на девушку бесцветными глазами и роняя извивающихся червей, агыыр потянулся рукой к утонувшему в сугробе мечу. Ашаяти шагнула вперед и кончиком ступни аккуратно обрушила снег над вражеским оружием, закопав его совсем. Агыыр вытянулся и вытаращился на Ашаяти с совершенно непонятным выражением, уверенный, что пришел его конец, но не слишком этому опечаленный. Однако Ашаяти выдохнула устало и опустила меч. Агыыр отступил и скрылся в тумане.

Что-то протопало рядом, и Ашаяти спешно обернулась. Пролетела стрела, нарисовался и пропал чей-то силуэт. А где-то шагах в двадцати метался невидимый Ашаяти Джэйгэ. Его волк своевольничал, носился в гуще вражеских войск, бросался на беглецов и не обращал никакого внимания на болтавшегося на спине человека. Джэйгэ, впрочем, не мешал зверю, а всё глядел вокруг, прислушивался и пытался понять в какой стороне ворота улуса. Мимо скользнула какая-то фигура, и Джэйгэ тотчас снял с плеча лук, выстрелил непонятно куда и, может быть, даже попал. И тогда, повернувшись снова, он увидел темную громаду ворот. Джэйгэ вцепился в волчью шерсть и ткнул пальцем на стены улуса. Волк огрызнулся и непокорно завертелся на месте. Джэйгэ ударил его пятками и выругался по-ооютски. Волк зарычал, выкрутил шею, чтобы заглянуть через плечо, но увидел что-то другое и кинулся к стенам. В воротах он сбил с ног какого-то одинокого беглеца и рванул дальше.

В живом, дышащем и вихрящемся тумане плыли черные силуэты домов. Джэйгэ вскинул голову и разглядел Баардыра далеко на крыше дворца, взгляды встретились. Джэйгэ тут же, не целясь, пустил в шамана стрелу, но та вонзилась в щит у карниза. Лицо Баардыра, едва различимое под огромной бородой, покраснело от гнева. Он поднял посох и в ярости врезал его тупым концом по крыше.

Стены дворца задрожали. Гулкий рокот протолкался по душным мрачным коридорам, встряхнул визжащих рабов и рухнул ниже, в подвалы, где Кюимеи трясущимися от ужаса руками срывала цепи с двустворчатой двери. А там, за дверью, что-то гадко постанывало и пищало, и стоны эти облизывали ледяные стены. Кюимеи думала, что от страха остановилось сердце. Замерзшие руки не слушались, а ей всё казалось, что в этих подвалах невыносимая жара, и на ледяных ладонях выступил пот. Последняя из цепей осталась намотанной на ручки дверей, и те, почти свободные, поскрипывали глумливо на ветру. Кюимеи не могла найти в себе силы сорвать и эту цепь. Щель между створками тянула Кюимеи к себе, как затягивает человека ужасом смерти темная бездна.

Снова грохнул по крыше нетерпеливый посох.

Сквозь сосущую воздух щель между дверей в коридор вдруг вылезла тонкая серая лапа!

Как ветка колючего куста, разве что сделанного из костей…

Кюимеи вскрикнула, отпрянула и поскользнулась. Падая, она подвернула ногу и завалилась набок, в угол у двери. А страшная лапа резко опустилась вниз по щели и с легкостью срезала остатки цепей…

И снова гром пронесся залами и коридорами дворца, просочился сквозь ставни и окна и вырвался в туманную степь, где Устыыр старательно и не слишком точно махал коротким ооютским мечом с длинной рукоятью, который здесь называли пальмой. Он редко попадал и так устал, что не чувствовал руки. Услышав грохот, Устыыр оглянулся, чтобы понять откуда идет звук, и принялся гортанным, хриплым голосом произносить непонятные слова. Бесившийся под ним окровавленный волк опомнился и, быстро разгоняясь, понесся к воротам улуса.

Снег шевелился вязкими тучами, а когда вдали снова бухнуло, пелена на мгновение разошлась. Целясь в Баардыра на крыше, Джэйгэ привстал на волчьей спине, но не удержался и свалился на землю. Он быстро вскочил и пока искал утонувший в снегу лук и рассыпавшиеся стрелы, волк растворился в снежной буре. Расталкивая плечами и коленями мечущихся повсюду людей и агыыров, Джэйгэ устремился к главным воротам дворца. Кто-то из стражников вырос было у него на пути, замахнулся копьем и исчез в тумане. Свернув за угол, Джэйгэ обернулся в поисках входа во дворец, но вместо него заметил низкую дверь в подвал. Он видел ее много раз, но никогда не заходил внутрь и подумал сейчас, что, может быть, это какой-то черный ход.

Сквозь шум битвы прорывался непонятный треск – будто сотня ножей скребла по стеклу, сотня ложек тарабанила по тарелкам. Джэйгэ насторожился. Звук шел как раз от двери, у которой он остановился. Кто-то напоролся позади на его спину, упал, вскочил и побежал дальше – Джэйгэ даже не успел обернуться, чтобы узнать кто это был. Звук становился всё громче.

Джэйгэ невольно отступил на несколько шагов – и вдруг дверь в подвал распахнулась, грохнула с силой о стену и скосилась!

Из черного проема в волнующийся серый мир бросились здоровенные черные пауки – размером с крупную собаку! Неудержимой тучей помчались они по снегу, по стенам и крышам, по деревьям и сквозь сугробы, набрасываясь на всех – своих и чужих. Впрочем, у этих вряд ли были свои…

Один из пауков метнулся к Джэйгэ по дуге, подпрыгнул и поймал круглым пузом стрелу. Она врезалась в волосатое тело паука с такой силой, что отшвырнула его обратно на дюжину шагов.

Туман полнился тенями. Отовсюду звенело, топало, хрустело и чавкало. Беспорядочная битва превратилась в грязную свалку.

Пока Ашаяти искала потерявшийся в снегу меч, мимо нее, чуть не сбив девушку с ног, проскочил волк, где-то позади прорисовался и тут же снова пропал силуэт крестьянина с топором, а потом показался агыыр с копьем, отшатнулся в изумлении и стал в боевую стойку. Что-то заскребло рядом. Агыыр обернулся. Из штормящего тумана выскочил паук и вцепился стражнику в грудь. Тот вскрикнул, зашатался и, выпустив копье, повалился в снег. Ашаяти подскочила от неожиданности, а сердце рухнуло в пятки и замолотило там как проклятое. Паук впился кончиками острых, как кинжалы, лап в агыыра и буквально в несколько секунд разгрыз тому горло и лицо. Ноги Ашаяти попятились сами собой, она оступилась и упала задом в снег, выронила теперь еще и второй меч. Паук повернул к девушке свою омерзительную морду, уставился десятком темных глаз и быстро подобрал ноги для прыжка.

Всё помутилось в глазах Ашаяти.

Она и не заметила, как из тумана неподалеку вынырнул Сардан, как паук замер в нерешительности, сбитый с толку появлением еще одного неприятеля. Дрожащий от холода музыкант остановился, вытаращился на чудище, а потом медленно поднял с земли оброненное агыыром копье. Снег кружил угрюмые танцы. Где-то неподалеку хрустело и царапало, в тумане протопал волк. Паук тихо пискнул, зашипел и сиганул на взвизгнувшую Ашаяти, но в полете нарвался на наконечник копья. Ударом оружие вырвало из рук музыканта. Копье со свернувшимся на нем дохлым пауком отскочило и грохнулось в ногах Ашаяти. Та взвизгнула еще раз и отползла в сугроб.

– А что за матерь вашу к демонам еще такое?! – истерично вскричала она и затыкала пальцем в мертвого паука. – Да чтоб вас всех с вашими пауками на куски разорвало! Сто лет нужна мне такая жизнь! Задаром отдам – всё равно никому не надо!

Где-то неподалеку завыл волк, а следом диссонирующим дуэтом кто-то заорал, но быстро затих. Мир наполнился шуршанием.

Когда после блужданий в тумане Устыыр вышел наконец к воротам, он остановил волка и прислушался. Шелестел под ногами снег, а шум резни переместился несколько вперед, но резкий шорох привлек внимание шамана. Что-то мчалось по снегу. И только Устыыр переложил оружие в другую руку, как из тумана появился громадный паук! Волк скаканул в сторону, но шаман смог удержаться у него на спине и вонзил небрежным ударом пальму в физиономию паука. Тот, уже мертвый, промахнул мимо и бухнулся в забор позади. Волк нервически дернулся, и шаман съехал в снег, чтобы не вывалиться вниз головой. Он оглянулся в поисках своего оружия, оставшегося торчать в голове паука, а когда обернулся к волку – тот растаял в тумане.

Где-то рядом снова зашуршал снег. Устыыр обернулся. Еще один паук вынырнул из снежных облаков, вспрыгнул с сугроба и врезался шаману в грудь, и тот, попятившись, свалился на черный ствол тонкого дерева.

Острые лапы паука впились в предплечья Устыыра, а жуткая морда с россыпью темных глаз вывернулась почти наизнанку, выпятив шесть рядов челюстей с крошечными зубами. Шаман заскрипел от боли и отвернул лицо, как вдруг изо рта паука с хрустом выскочил кончик стрелы. Устыыр вздрогнул и отстранился. Из тумана вышел Джэйгэ с луком, сбил неловким ударом ноги мертвого паука с кряхтящего шамана, насторожено пригнулся, уловив где-то рядом шаги, и машинально потянулся за новой стрелой. Но колчан оказался пуст.

Джэйгэ выругался, вынул дрожащими от волнения руками кинжал и растворился в тумане, так и не сказав шаману ни слова. Устыыр кое-как приподнялся. Раненую пауком руку жгло, а снег под ней вымазался черным. Устыыр отыскал свою пальму – меч вывалился из морды паука, когда чудище врезалось в забор, и валялся в сугробе. Ветер наверху стучал щитами о крышу дворца, бились ставни на окнах. Устыыр поднял голову и увидел окутанную струями тумана фигуру Баардыра. Шаман Хин Сык хмуро смотрел вниз и не шевелился. Ветер притих, прекратил свои необузданные танцы снег. Всё остановилось. Мир застыл в напряжении.

Устыыр прошипел что-то невежливое и потянулся наконец к завалившемуся в снег мечу, но не сумел его поднять – пальцы на изрезанной пауком руке не сгибались, густая черная кровь стекала по ним и беззвучно капала на землю.

Позади отшатнулся от мертвого паука волк. Поднятый взрывом барабана снег потихоньку оседал, но ветер по-прежнему давил стены дворца, носился по улусу пьяными вихрями. Белоснежное покрывало с темно-красными пятнами затягивало павших в бою ледяной коркой.

Ашаяти почувствовала холод в ногах и вскочила. Снег насыпался в сапоги.

– Как меня всё это достало! – бубнила она, разыскивая в сугробах свой меч. – Как меня достали все эти твои гады, все твои жуки! Ненавижу всех до единого! Чтоб их всех волки съели! Всех ненавижу! А жуков, которые в тысячу раз больше того, какими они должны быть – в тысячу раз больше ненавижу! Холод дикий! Кормят навозом! Ничего вокруг – снег один! Ни одной золотой монеты нету! Надоело! Еще один такой урод – пойду домой! Хоть как есть!

Она отыскала свои мечи и, продолжая ругаться, вместе с робко помалкивавшим музыкантом двинулась туда, где сквозь слабеющий туман можно было различить темные силуэты ворот. Но они не прошли и половину пути, как остановились опять. В снегу перед ними валялся волк. Даже как будто и не волк, а волчья шкура, разодранная, осевшая. Шкура шевелилась тут и там, что-то ворочалось под ней, и сквозь жуткий разрез в волчьем брюхе наружу вылез пухлый ядовито-зеленый паук.

– Всё! – взорвалась Ашаяти и так взмахнула руками, что едва не вышвырнула мечи обратно в сугробы. – Я свое сказала! Еще один выродок – и всё! Хватит! Достали! Пошли вы все к демонам! Иду домой! Без меня разбирайтесь!

Паук прыгнул.

Ашаяти криво дернулась, но, разгоряченная истерикой, оступилась и упала на землю. Паук пролетел было мимо, но тотчас встал на ноги и снова метнулся к девушке, завертелся рядом, зашипел и оплевал снег. Он крутился вокруг Ашаяти, хотел укусить за лицо, но никак не мог подобраться ближе из-за беспорядочно сыплющихся в его сторону ударов.

– Отстань от меня! – визжала Ашаяти. – Пошел вон, ущербный! Ухожу я, всё! Отстань, гадина дефектная!

В бешенства она сама набросилась на паука, схватила его щетинистую голову руками и сжала изо всех сил. Паук удивленно пискнул, дернулся – и свернул лапы.

Ашаяти прорычала что-то непристойное, вскочила на ноги, пнула труп и, заведенная, стала запихивать мечи в ножны.

– Всё, я домой! – выкрикнула она. – Счастливо оставаться! Не болейте без меня!

Сардан боязливо ткнул мертвого паука копьем. Наконечник зазвенел о жесткую броню на спине. Раздавить такое чудище голыми руками, это же как кувалду согнуть, подумал Сардан.

– Аши, – позвал он.

Она резко обернулась, вся красная и бесноватая.

– Что тебе надо?! – крикнула сердито. – Пошел вон!

– Аши, куда ты пойдешь? – сказал Сардан. – У тебя нет дома.

Ашаяти недоброжелательно посмотрела на музыканта и хмыкнула.

7

7

Кюимеи подвинула спрятавшую ее в углу створку двери, и та предательски заскребла по ледяному полу. Шаманка вздрогнула и притихла. Далеко наверху что-то грохотало, топали отрывисто шаги, поскрипывала дверь где-то впереди, а иногда доносились слабые крики, от которых хотелось забиться подальше в угол. В темноте коридора, куда не заглядывал и ветер, стоял вечный мороз.

Стараясь не оглядываться в черноту распахнутой двери, Кюимеи выбралась из укрытия и пошла во мрак. Пауки как будто разбежались, но что, если хоть один притаился в тени? Кюимеи брела медленно, с трудом шевелила замерзшие, непослушные ноги – лишь бы не шаркать и не звенеть привесками шаманской одежды. Поначалу она опиралась на стену рукой, но ей почудилось, что она коснулась чего-то колючего; Кюимеи оторвала ладонь от стены и пошла быстрее.

Взволнованная она пробежала по коридору, но когда добралась до лестницы наверх, услышала треск. Позади что-то защелкало, и звук этот, похожий на сыплющиеся кости, быстро нарастал. Кюимеи запрыгала по ступенькам. Ей стало до невозможности жарко, взор затуманился от ужаса, а звук всё нарастал – и нарастал скорее, чем она поднималась.

Шаманка схватилась за дверь, толкнула ее и оказалась лицом к лицу со здоровенным красным волком – красным от крови. Кюимеи едва не поскользнулась, едва не укатилась по ступеням обратно во тьму холодного подвала. Ноги ее подкосились, и вдруг, не отдавая себе отчета в том, что делает, Кюимеи обратилась облаком сиреневатого дыма, просочилась мимо свирепого волка и вместе с ветром рванула прочь. Волк склонил голову и зарычал. Что-то двигалось на него из темноты. Дверь в подвал скрипнула и захлопнулась потоком ветра, а мгновение спустя ее с грохотом пронзили восемь лап, восемь острых ножей.

Волк подскочил, отпрянул и чуть не сбил с ног пробегавшего рядом Джэйгэ. Тот не обратил на зверя внимания и, занятый своими мыслями, добрался наконец до главного входа во дворец. По стене рядом, щелкая лезвиями по дереву, пронеслась какая-то тень. Джэйгэ не спеша взошел по ступеням, заглянул в приоткрытую дверь. В темноте вестибюля кто-то копошился. Полоска света снаружи падала на вздрагивающую на полу руку. Джэйгэ подтолкнул дверь. Один паук грыз валявшегося на шкурах агыыра, аппетитно хрустел костьми, другой ходил по стене, а еще один в углу меланхолично плел паутину.

Всё трое – вместе со скрипом двинувшейся внутрь двери – подняли морды. Джэйгэ схватил висящий у входа факел. Дверь не открылась до конца, а ударилась в другое, невидимое снаружи тело у порога, и, когда она остановилась, один из пауков рванул по полу с такой скоростью, что Джэйгэ потерял его из виду и лишь машинально выставил перед собой факел. Паук, однако, врезался в ноги. Джэйгэ повело, он завалился плечом на стену и, зарычав от боли, съехал на пол. Паук полез дальше, намереваясь схватить жертву за лицо, но вместо это сам получил факелом в глаза. Зверь зашипел, подскочил и помчался, как ненормальный, по стене, по потолку, налетел на второго, которого подвела решительность. Обожженный факелом набросился на своего собрата и стал как будто в отместку за свою неудачу грызть его. Оба они завертелись клубком, зафыркали, заскрипели и заплевали весь пол.

Не теряя времени, Джэйгэ вскочил на ноги, проскользнул мимо драчунов и нырнул в ближайший коридор.

– Сююрин! – негромко позвал он.

Его неуверенный голос услышал поднимавшийся на второй этаж Устыыр и остановился на миг, но всё же поспешил дальше. На ступеньках ему попался мертвый стражник. Устыыр снова замер. А что, если бы стражник был живым? Шаман попытался сжать ладони в кулаки, но от боли в раненых предплечьях помутилось в глазах. Где-то под одеждой по коже побежала кровь. Меч висел на поясе, но Устыыр не в силах был обхватить его рукоять пальцами.

Шаман оглянулся, потом посмотрел на свою шубу и, подумав, содрал с пояса привески, вытащил из креплений нити и веревки. Он намотал их удавкой на ладони и после этого выглянул наконец в коридор. Из глубокой тени торчали ноги еще одного мертвого агыыра. Стояла зловещая, почти живая тишина, и в тишине этой казалось, что всё буйство жизни осталось снаружи дворца. Устыыр посмотрел на окно у лестницы – где-то там, под стеной, только-только входили в ворота Хин Сык Сардан, тащивший в руках тяжелое ооютское копье, и Ашаяти.

Они не спешили, прислушивались к странным шумам и пытались хоть что-то разобрать в потихоньку рассеивающимся снежном тумане. Смолк грохот прокатившегося по улусу сражения. Серый мир успокоился и дремал, лишь изредка что-то потрескивало, пощелкивало то тут, то там, да раздавались пугливые шаги. Уставшие вертеться снежинки опускались на красно-черный снег.

Сквозь пелену проступил мрачный силуэт длинного ооютского дома. Он прихотливо искривлялся змеей у невысокой ограды, а на крышах и стенах, как яблоки на дереве, сидели пауки. Они не шевелились и не проявляли интереса к окружающему миру. Один плел огромную паутину между дымовой трубой и голым деревом во дворе, тщательно, спокойно. Тихо шуршали острые лапы.

В приоткрытых ставнях окна показался и тотчас исчез призрачный силуэт.

Ашаяти засопела и потупилась.

– Слушай, а у тебя есть дом? – несколько смущенно спросила она.

– Надо же, – удивился Сардан, – на какие мысли тебя вдохновляет этот пасторальный пейзаж!

– Есть или нет?

– Куда мне?.. Я и в штанах-то чужих хожу.

– И не хотелось бы? – Ашаяти мельком взглянула на него и поспешила отвернуться.

– Свои штаны? – сказал Сардан. – Конечно, хочу.

– Дом, придурок.

– А кому бы не хотелось? Дворик, лесенка корявенькая, дымок вонючий из трубы, мягкая кровать, жена, тоже… такая, сын, дочь, кому бы не хотелось? Корова в хлеву, кровожадный пес в будке и бочка вина в погребе. Две бочки. Большие, все три…

– И что тебе мешает? Кроме страхолюдной физиономии.

– Нормальная у меня физиономия.

– Ей бы демонов пугать.

– Много лет назад я у одного человека и похуже физиономию видел. И не злорадствовал. Дело ведь не в физиономии, ты меня и таким любишь.

– Тьфу!

– Дело в том, что мне с этим домом делать? С семьей я ведь больше не смогу быть музыкантом, не смогу месяцами пропадать в странах заморских и городах чужестранных.

– И в борделях.

– Нет, ну ты обо мне какого-то непонятного мнения, хотя аргумент, конечно, существенный. Но я хочу сказать, что ходят некоторые слухи, сам-то я не знаю – правда это или нет, – что детей надо кормить. А что я заработал за последний год? Один баклажан да два огурца. И еще штаны выменял.

– То-то я смотрю от такого завидного жениха все как от чумного шарахаются.

– Не коли меня в сердце… Но ведь и правда, что с меня взять? Я только и умею, что свистеть. В избытке у меня только слезы, а слезами не наешься… Что мне, бросить всё? Пойти гнуть спину на толстопузого хозяйчика где-нибудь в черном поле, в черных стенах черной мануфактуры? И каждый день смотреть на своих голодных детей, в их несчастные, укоряющие меня глаза?.. И представлять этого не хочу, нет уж... Зачем и для чего будут жить эти нищие дети? Чтобы кормить толстосумов и лить слезы? Не хочу я им такой жизни… Никому не хочу, – он надолго замолчал. – А кто его знает, бывает ли другая жизнь? Бывают ли счастливыми честные люди? Да и нечестные тоже? И еще, если подумать, мимо скольких измученных духами людей мне придется пройти ради этих слез? Мимо сотен? Тысяч?.. Нет уж, пусть я погибну в одиночку… Вместо того, чтобы плодить несчастья и боль, не лучше ли сделать этот бесцветный мир хоть чуточку лучше, Аши, чуточку красочнее… Ведь если бы каждый из нас в своей жизни создал бы хоть что-нибудь хорошее, полезное – как прекрасен был бы этот мир! Нас – миллионы! И если каждый бросит каплю – выйдет почти море. Сейчас же это море слез. И мы не живем эту жизнь, а смотрим на то, как она проходит мимо… А вообще, конечно, и я хотел бы иметь добрую жену с милой улыбкой… Да что там мелочиться: две жены, три, десять, и все – богини красоты!

– Но им бы не хотелось иметь тебя, – отрезала Ашаяти.

– Так я и говорю – в отвратительном мире мы живем, – пожал плечами Сардан.

Джэйгэ быстро шагал сквозь сумрачные коридоры дворца – лишь трепещущее пламя факела да узенькие бойницы освещали ему путь. Он волновался, метался неуверенно от стены к стене, от окна к окну, дышал рывками и звал Сююрин, но голос его тонул в мраке, и никто не отзывался. Джэйгэ споткнулся обо что-то, но рванул дальше не оглядываясь, отшвырнул тяжелый полог, заглянул в одну комнату, в другую, третью, потом вернулся обратно. Он вбежал в комнату Сююрин, но там было пусто и темно.

Спотыкаясь на каждой ступеньке, Джэйгэ поднялся по лестнице на этаж выше и вломился в зал для пиршеств. Посуда, шкуры, подсвечники валялись в беспорядке на полу вместе с мечами и копьями. Под троном, разбросав на полкомнаты руки и ноги, лежал безразмерный старший слуга. Пятка одной его ноги касалась свисавших с потолка тканей, а голова в другом конце комнаты вывернута была задом наперед на миске с объедками. В дальнем углу что-то копошилось под шкурами, а наверху в паутине сидел паук.

Что-то скребануло и звякнуло под ногой. Джэйгэ отступил. По полу рассыпаны были золотые монеты, сотни джагыр. Джэйгэ никогда не видел и десятой доли такого богатства. Монеты тускнели в полумраке, темные и никому уже не нужные. Джэйгэ невольно потянулся было схватить горсть, но остановился. Сжал до боли кулак дрожащей непонятно от чего руки. Паук в паутине не шевелился, и только шкуры вздрагивали в углу.

Отступив обратно в коридор, Джэйгэ услышал сдавленный вопль, хлопок и несколько слабых ударов. Джэйгэ рванул по коридору и выставленным на согнутой руке факелом опалил себе лицо. Ветер свистел надрывно сквозь щели и распахнутые окна, и резкими ударами отзывались шаги между стонущих стен. Опять что-то попалось под ноги, что-то зазвенело, и опять Джэйгэ не обратил на это внимания, а ввалился в большую комнату, врезав плечом по массивным дверям. Сквозь большие окна с распахнутыми ставнями внутрь летел снег, кружился и холодной пылью оседал на дорогой мебели из светлого южного дерева, на пестрые ковры и золоченые кубки на полу. Стены украшены были шкурами белых волков, вкривь и вкось торчали золотые подсвечники и висело декоративное чужеземное оружие – покрытые драгоценностями мечи и алебарды. Почти половину помещения занимала кровать с красными шкурами каких-то небывалых зверей, а с карнизов свисал балдахин из легких, расписанных грубым орнаментом с позолотой тканей. Между кроватью и разломанным ночным столиком лежал на заляпанных вином шкурах князец Хин Сык, а у него на пузе сидел зеленый паук. Князец расплескал по полу свое дряблое тело и брыкался, силился высвободиться из объятий зверя, а тот потихоньку кромсал острыми кинжалами лап руки и ноги визжащего правителя и медленно взбирался к его лицу, к его дрожащим губам и выпученным от ужаса глазам.

В другом углу бесформенной массой скомканы были останки стражников, а над ними сидел еще один паук – черный и с длиннющими лапами.

Князец застонал и захрипел сквозь визг. Его руки и ноги, истыканные кинжальными лапами паука, кровоточили, и кровь смешивалась с пролитым вином.

– Спаси, – прошипел князец и посмотрел на вошедшего по привычке нагло, требовательно, презрительно, а потом, увидев страшную злобу в глаза спасителя, едва не разрыдался.

– Где Сююрин? – прорычал Джэйгэ.

Князец вскрикнул – острая лапа вонзилась ему в грудь и застряла где-то в жире. Большой черный паук осторожно пошевелился.

– Спаси, аяахлы… Спаси меня, собака!..

Джэйгэ шагнул через порог с факелом перед собой на вытянутой руке. Рука дрожала и трепетало пламя.

– Где Сююрин? – повторил он.

Паук прекратил терзать свою жертву и поднял морду к огню. Князец стонал.

– Спаси же…

– Где она?! – рявкнул Джэйгэ.

Губы правителя беспрерывно шевелились, он пытался думать через боль и ужас.

– Не знаю я. Кто это?.. Нет такой, – быстро залепетал он. – Увезли ее.

– Куда?!

– Не знаю я!.. В Ургылур! Продавать…

Не отрывая зачарованного взгляда от огня, паук вытащил одну лапу из руки правителя. Из раны поползла густая темная кровь.

– Спаси же, аяахлы, – заскрипел князь. – Любых женщин тебе дам, зачем тебе одна? Эйээх, золото дам, зверей, шкуры… Стражем моим будешь, молоко пить… Эйээх, – князец взвизгнул. – Спаси же меня, подлый нокоо!

Ургылур! Это слово топором врезалось в ум и сердце Джэйгэ. Город разбойников и работорговцев… Город на востоке, до которого целая жизнь пути, и город, в котором обрываются жизни…

Джэйгэ отступил обратно к двери. Глаза князьца округлились от ужаса. Паук выжидал.

– Куда?.. – заскулил князец.

А Джэйгэ поднес было факел к белой шкуре на стене, но остановился. Мерзавец умрет, умрет непременно – и никому его не спасти. Так нужно ли впускать в душу черный яд ненависти и зла? Нужно ли отравлять свое сердце возмездием, если оно свершится так или иначе? Сопровождаемый ошеломленным взглядом правителя, Джэйгэ неловко сбил со стола горшок с вином и, выскочив из комнаты, закрыл за собой дверь. Его трясло, и, ко всему прочему, он так был раздражен своим мягкосердечием, что не обратил внимания на проскочившую мимо Кюимеи.

Она пробежала по коридору, поднялась по лестнице и остановилась. Проход впереди был затянут паутиной от пола до потолка, еще дальше, в темноте, покачивались силуэты коконов, из которых торчали шерстяные лапы агыыров. А вокруг черными пятнами сидели пауки и зловеще сияли глазами. Кюимеи осторожно отступила, вернулась на этаж ниже и поспешила к другой лестнице. Но на полпути столкнулась с Устыыром. Тот грузно ковылял во мраке и не увидел притаившейся у стены женщины. Или увидел, но не придал этому значения. Шаман прошел мимо, а Кюимеи тенью последовала за ним.

Когда Сардан и Ашаяти добрались до входа во дворец, кругом стояла тишина, постанывающая ветром, потрескивающая морозом тишина. Какие-то минуты назад всё здесь грохотало, звенело и ревело, а теперь затихло и пропало, как будто в случившемся кровавом побоище пали все, и одинокий ветер развеивал унылый прах.

У невысокой лестницы крыльца топтались в нерешительности заляпанные кровью белые волки и поглядывали с опаской в черное отверстие между дверей. У крыши тучками собирался серо-сиреневый дым, что-то пылало на верхних этажах.

– Сейчас всё сгорит, – сообщила Ашаяти.

Она подумала, что именно поэтому волки не спешат внутрь.

– Не сгорит, – сказал запыхавшийся Сардан, он так устал таскать тяжелое копье, что уже стучало в ушах. – Ооютское дерево никакой огонь не берет. Оно и на ощупь как камень.

Ашаяти поднялась по ступенькам и концом клинка подтолкнула дверь, которую после Джэйгэ прикрыл ветер. Дверь поддалась с трудом и даже согнула лезвие меча. И не успела она еще раствориться полностью, как из черноты вылетел паук. Ашаяти отшатнулась с перепугу, засеменила по ступенькам задом наперед. Сардан вскинул копье, паук нарвался брюхом на лезвие и разом свернулся. Перепуганные волки загрохотали тяжелыми лапами, рассеялись вокруг и остановились только за невысокой насыпью, а Ашаяти, соскочив по лестнице, села в снег. Промычала что-то бранное. Удар паука оказался таким сильным, что музыкант не удержал копье, оно снова вывалилось из рук и зазвенело по лесенке, как раз в ноги Ашаяти.

Звон этот далеко наверху расслышал шаман Баардыр, впопыхах собиравший по мешкам свои вещи. Шаман прислушался, а потом стал срывать со стен золотые украшения. Он накидал их в красивую матараджанскую шкатулку с жемчугом и серебристым орнаментом и швырнул ее в мешок. Туда же отправился красочный бубен, после чего Баардыр побежал сматывать шелковые простыни, но плюнул на них и раскрыл шкаф. Его комната, прежде не уступавшая в роскоши покоям князьца, превратилась в свалку. Вещи были разбросаны кучами по полу, висевшее на стенах содрано, а то, что никак было не всунуть в мешки – свалено в углу.

Баардыр сгреб в руки амулеты со стенной полки и выглянул в окно. Внизу у дерева стояла черная повозка, а на месте драгоценных белых лошадей остались кровавые пятна. Шаман выругался. Пора было рвать на голове волосы. Он и подумать не мог, что когда-нибудь ему придется удирать из Хин Сык, сила посоха, сила, подчинившая этот улус, казалась ему нерушимой. Впрочем, пусть оно всё провалится в когти Рахы Чыгырыын-клыка…

Шаман обернулся, дернулся было к следующей полке и застыл.

На пороге стоял Устыыр, свирепо смотрел на Баардыра и тяжело дышал от усталости.

Баардыр выпустил из пальцев амулеты, и они бесшумно посыпались в кучу тканей на полу. Устыыр краем глаза заметил стоящий в углу посох, желанный тангыыр. Баардыр перехватил этот взгляд и, не помня себя от гнева, бросился к кинжалу на столе. Устыыр выпучил глаза и прыгнул наперерез, сбил Баардыра с ног, и два старых шамана, оттолкнув стол, грохнулись на пол грузными мешками, зазвенели привесками на шубах.

По завороженному тишиной дворцу покатился гул.

Сардан и Ашаяти остановились посреди коридора и переглянулись. Они отыскали комнату, где оставили ящик с инструментами, и музыкант быстро осмотрел содержимое.

– Шамейху утащили, – пожаловался он.

– Поносную, что ли? – Ашаяти выглядывала в коридор.

– Да. На шее висела.

– Ха, прищучат тебя твоим же оружием!

– Пф, мне-то что? На меня она не действует, а вот дурак, который в нее дунет, оскандалиться до конца своих дней.

Ашаяти глянула внутрь и нашла на кровати свои золотые с рубинами мечи, сгребла их в руки, прижала к груди и зацвела улыбкой.

Сардан скосил на нее взгляд, потом повесил ящик с инструментами на плечи и подумал, что без него ощущал себя каким-то неполноценным. Вышли в коридор. Ашаяти быстро оглянулась, прислушалась и собралась было идти обратно – к выходу.

Под потолком ползли робкие струи дыма, а темнота зашевелилась волнами. Где-то в дальних коридорах недобро скрипнуло.

– Подожди, давай еще посмотрим, – сказал Сардан.

– Досмотришься сейчас. Дерево, может, и не сгорит, но тут все стены завешаны шкурами и тряпками, – ответила Ашаяти. – Скоро от дыма будет не продохнуть.

– Мы быстро. Вдруг где-то в комнатах заперты слуги? Не одни ж козлы тут живут.

– Слуги… Так и скажи – танцовщицы.

Сардан задумался.

– А, танцовщицы! – мечтательно сказал он. – Замечательное какое слово, правда?

Ашаяти покачала головой, а сверху опять грохнуло – это шаманы катались по полу, ломали столы, стулья и пытались выцарапать друг друга глаза. Баардыру удалость спихнуть с себя пыхтящего Устыыра, он привстал, но тут же снова рухнул, стукнувшись обо что-то затылком. От удара свалился крепившийся к стене череп какого-то зверя с ветвистыми рогами и задел краем спину Устыыра.

Тот охнул, дико выпучил глаза. Баардыр отступил было, но Устыыр поймал его за шиворот, взобрался сверху и накинул на шею веревку. Баардыр захрипел и нащупал среди тряпья на полу лезвие. Он неудачно схватил кинжал и порезал себе пальцы, а потом, вместо того, чтобы ударить Устыыра, перерубил сдавливавшую горло удавку.

Устыыр отпрянул в угол комнаты. Выставив кинжал перед собой, дрожащий и задыхающийся Баардыр кое-как поднялся на ноги и, сопя на весь замок, уставился на Устыыра. Две седые бороды пыхтели на морозе. Устыыр завертел головой в поисках какого-нибудь оружия, крякнул и попробовал схватить ножку от разбитого стула, но пальцы на порезанных пауком руках почти не шевелились и никак не хотели смыкаться. Баардыр замахнулся кинжалом. Устыыр отшатнулся, но споткнулся об обломки мебели и, падая, врезался лицом в полку. Баардыр, человек древний и не слишком ловкий, не сумел затормозить, запутался в безвольных ногах своего недруга и полетел в другую сторону. Впрочем, недалеко – он тотчас бухнулся в стену. Устыыр забарахтался, содрал со стены шкуру и невольно выломал подсвечник, но всё же сумел снова встать. Он наспех пошарил в разбросанных всюду тряпках, схватил скатившийся со стола флакон с какой-то едкой жидкостью и швырнул в Баардыра. Несмотря на два метра расстояния, Устыыр умудрился промазать. Флакон разбился о стену, а Баардыр с колен сиганул на врага. Устыыр вскрикнул, увидев нацеленный в печень кинжал, выставил перед собой руки. Но удара не случилось. С гневным воплем сквозь болтающиеся ставни окна в комнату ворвалась птица – белая с темным узором – и полоснула когтями лицо Баардыра.

Шаман вскрикнул, отвалил обратно к стене. Он выставил перед собой руки, спасаясь от цеплявшихся за бороду когтей, и дважды ударил птицу кинжалом. Та разоралась пуще прежнего, и Баардыр решил, что промазал, а потом зацепил разбросанный по полу мусор, завалился на спину и выпустил кинжал. Устыыр отпихнул птицу и бросился на врага, выхватил из кармана дохи сверток, небрежно его развернул и, взяв Баардыра за бороду, швырнул ему в рот грубо отесанный красный камень. Баардыр выпучил глаза от беспредельного ужаса…

Он болтал в воздухе руками, дергался и извивался, но ничего не мог поделать – Устыыр зажал руками его рот и что-то забормотал. Странные слова гадкой, изодранной в клочья песней расползались по комнате, и глаза Баардыра закатились. Он весь обмяк, лицо его скукожилось и потекло смердящей темной жижей. Густым месивом разлился по полу могущественный шаман Хин Сык…

Устыыр поспешил встать на ноги, вытер руки о шкуру на стене, обернулся – и вскрикнул. Стоявший в углу посох – пропал! В звериной ярости Устыыр заорал на весь замок и так топнул ногой, что едва не проломил пол. Не отдышавшись после драки, он выскочил в коридор.

А где-то внизу, в полумраке, пробиралась к лестнице Ашаяти, следом за ней из последних сил тащил копье Сардан. Эти двое ждали неприятностей, поэтому шли медленно, с тревогой замирали от каждого шороха, с опаской заглядывали за углы и в двери. Грохот и скрип, сотрясавшие замок последние полчаса, наконец прекратились, а впереди, у поворота, что-то зашуршало, и в тусклом свете крошечного окошка метнулась фигурка с посохом.

– Видел? Мерзавка! – Ашаяти узнала промчавшуюся мимо Кюимеи и поспешила следом. – Уже два раза меня заколоть хотела, грязная засранка! Сейчас я ее быстренько вздрючу – справа налево, и наоборот!

Но когда Ашаяти добежала до угла, Кюимеи нигде не было, зато где-то в противоположной части коридора взвизгнула женщина, а потом глухо бухнуло. Ашаяти остановилась и в нерешительности завертелась на месте. Снова раздался женский крик, резкий, как укол шпагой. Сардан промчался мимо Ашаяти и устремился на вопли.

– За мной, скорее! – крикнул он.

Ашаяти цыкнула, недовольная тем, что Кюимеи снова останется без награды.

Сардан прогрохотал по коридору и вбежал в душную комнатушку. В углу сгрудилось десятка полтора перепуганных служанок. Прижавшись друг к другу, они повизгивали слаженным хором и неотрывно следили за бешеным пауком, который носился по полу, стенам и потолку, пытаясь цапнуть танцовщицу посреди комнаты. Та, молниеносная и сосредоточенная, злобно махала палкой от швабры и ругалась по-ооютски. Паук шарахался от каждого взмаха, на каждый его рывок, на каждую атаку непременно следовал удар. Сардан сорвал копьем полог над дверью и только ввалился в комнату, как на него налетела тучная служанка средних лет и что-то заорала ему так пронзительно, так заливисто, будто хотела голосом своим вышвырнуть его обратно – туда, откуда он приперся. Сбитый с толку Сардан отшатнулся к стене и сшиб копьем со стола какое-то шитье.

– Что тебе надо?! – опешил музыкант. – Чего ты лезешь, психованная?!

Толстуха орала на ооютском, и Сардан не понимал претензий.

– Подозреваю, что мужчинам в эту комнату нельзя, – сказала остановившаяся в дверях Ашаяти.

– Да я же помочь пришел! – запротестовал Сардан.

Женщина замолкла на миг, прислушалась к незнакомой речи, ничего не поняла и заорала опять.

– Отстань ты от меня, истеричка! – выпалил Сардан и наградил большую служанку критическими эпитетами.

Он хотел сказать что-то еще, но в это время обозленный неудачами паук рванул по потолку к нему. Сардан сделал неловкий театральный выпад копьем, однако зацепил бедром стол. Музыкант покатился кубарем по полу и сломал макушкой табуретку. Выскользнувшее из рук копье вонзилось в стену у плеча танцовщицы со шваброй, а паук, ловко увернувшийся от снаряда, который в него, впрочем, и не попал бы, сиганул на расслабившуюся у порога Ашаяти. И она прозевала удар… Паук царапнул Ашаяти по рукам и выбил из пальцев золотые мечи. Ашаяти откатилась к кроватям. Паук промахнул рядом, пробежал по стенам, по потолку и прыгнул снова. Ашаяти ухватила легкий стол и прикрылась им, как щитом. Паук врезался в крышку всеми восемью лапами – и восемь острых кинжалов выползли с обратной стороны стола перед носом ошарашенной Ашаяти. Паук застрял всего на мгновение, но этого мгновения хватило боевой танцовщице, чтобы сориентироваться, размахнуться и так врезать по пауку, что напополам разделило и жуткого зверя, и стол, и палку от швабры. Отломанный кончик ее взлетел и стукнулся о потолок. От разрушительного удара Ашаяти припала к стене и ошалело уставилась на обломки стола.

– Этой девке медведей душить, – выдохнула она.

– Ты и посильнее дать можешь, если тебя без одежды застать, – сказал Сардан.

– Ты и не заставал.

– Просто ты не заме… А впрочем, да, конечно, не заставал.

– Что?!

Ашаяти двинулась было на музыканта, но в дверях появился грозно сопящий Джэйгэ и невольно встал между ними. Джэйгэ осмотрелся и о чем-то спросил женщин. Ответ его не обрадовал – Джэйгэ опустил голову и выругался.

– Ты нашел Сююрин? – спросил Сардан после паузы.

Джэйгэ вздрогнул, пугливо покосился на музыканта и отвернулся.

– Ее здесь уже нет, – ответил он шепотом. – Увезли на восток несколько дней назад.

Джэйгэ сверлил злым взглядом пол, как будто тот был в чем-то перед ним виноват.

– Нужно вывести женщин из дворца, – сказал Сардан, когда Джэйгэ развернулся уходить. – Тут сейчас всё затянет дымом. И хорошо бы найти остальных слуг.

Джэйгэ посмотрел на музыканта мутными глазами и машинально кивнул. Смысл сказанного ему, похоже, был неинтересен.

– Шаман говорил, что все эти люди мертвы, – произнесла Ашаяти, косясь недоверчиво на сгрудившихся вокруг дохлого паука женщин.

– Эти женщины не мертвые, – сказал Джэйгэ ровным безжизненным голосом. – Они не местные. Они пленницы из соседних деревень.

Джэйгэ снова что-то спросил у женщин. Отвечала в основном та, самая крупная из них, которая мгновения назад хотела разорвать на куски музыканта. Она и теперь поглядывала на Сардана с хищным неодобрением.

Ашаяти первая вышла в коридор. И хотя она внимательно смотрела вокруг и готова была к нападению в любой миг, но всё равно не заметила мелькнувшую далеко в полумраке фигуру Устыыра.

Шаман промчался сквозь темноту, сбежал на первый этаж и так спешно выскочил на крыльцо, что поскользнулся на ступеньках. Он бросился было к волкам, но они, как назло, разбрелись в тумане. Устыыр зарычал зверем и взглянул на мятые сугробы кровавого снега. Где-то в этом месиве оставила следы Кюимеи.

8

8

Слуги собирались перед крыльцом дворца – измученные, затравленные, в изношенных серых шубах. Спохватившись, некоторые из них бросались обратно – успеть спасти от огня хоть что-нибудь из нищенского имущества, и никто никого не останавливал, не хватал за рукава, не отговаривал в слезах.

Окруженный клубами черного дыма дворец был похож на вымазанный грязью кусок черствого хлеба. Дым сочился изо всех окон прерывистыми струями, тянулся к небесам. Ближе к крыше бесновались острые языки пламени, выскакивали то тут, то там, исчезали и появлялись снова – в другом месте.

Беглые рабы, освобожденные в копях и пришедшие в Хин Сык мстить за многие годы унижений, устало сидели у насыпи вокруг дворца и под деревьями. Месть свершилась, но боль осталась рубцами в оскорбленных сердцах.

Дворец горел, люди молчали. На вопросы не было ответов.

Поднятый взорвавшимся от молнии барабаном снежный туман почти осел, и чудовищный мир, скрытый его пеленой, проявился во всей своей кровавой обыденности. Дороги улуса, ворота и поле за ним завалены были мертвыми телами агыыров, волков, пауков и людей. Снег выкрасился темно-красным, почти черным цветом, но светлел по мере того, как ровным слоем ложился туман.

Спасшиеся из пожара жались друг к другу, окруженные принесенными ради них жертвами.

Гнилыми ягодами висели на стенах и крышах домов пауки. Толстая паутина едва колыхалась на ветру, и узоры ее изящно и пугающе гармонировали с орнаментом, который рисовал на окнах снег. Пауки не шевелились и то ли выжидали, то ли отдыхали, пресытившись пищей. Пауки стали частью пейзажа.

– Нажрались и ждут, – проворчала Ашаяти.

Колючая и холодная, она стояла возле Сардана и ощущала скользящие по ней косые взгляды, слышала боязливый, а временами и угрожающий шепот на ооютском языке. Сардан подумал, что облепившие дома пауки и люди с козлиными головами вызывают у ооютов больше доверия, чем он и его подруга, и если бы не Ашаяти, то он бы сейчас, вероятно, задохнулся от одиночества здесь, на краю земли. Сардан снова осмотрел ящик с инструментами и нашел там уже буквально окаменевший кусок хлеба, потом подвязал сбоку, где обычно крепились большие струнные, несколько просмоленных факелов, которые на всякий случаи стащил из дворца. Ноги утопали в растущих сугробах и совсем заледенели.

Некоторое время Джэйгэ стоял рядом и бессмысленно переминался с ноги на ногу. Он как будто спал и ходил на месте прямо во сне. Что-то звякнуло, он замер и дрожащей рукой в большой теплой рукавице вытащил из внутреннего кармана шубы семь золотых джагыр. Их тусклое сияние так ошеломило Джэйгэ, что целую минуту, а то и больше, он простоял неподвижно, как ледяное дерево рядом с ним. Внезапно лицо его исказилось от злобы. Он поднял руку, чтобы швырнуть проклятые монеты куда подальше – но не швырнул. Он согнулся, словно расставание с золотом вызывало боль во всем теле, сунул монеты обратно в карман и принялся с ожесточением, с ненавистью собирать разбросанные у дворца стрелы и кинжалы.

Когда он набрал два колчана, кто-то у крыльца окликнул его и Джэйгэ подошел к ооютам. Они окружили его и о чем-то долго перешептывались. Сардан подошел ближе.

– Надо уходить отсюда, пока пауки не проголодались, – сказал музыкант.

– Там в домах еще люди, – Ашаяти кивнула на ближайшее окно. – Ждут непонятно чего. Как и все.

В темноте полуприкрытых ставен видны были силуэты двух человек. Они стояли у окна и как будто смотрели на столпившихся у дворца беглецов. Зловещая, безжизненная неподвижность фигур сочеталась с угрожающей неподвижностью пауков. Ашаяти отвернулась.

– Там одни мертвецы остались, – сказал Джэйгэ.

– Да ну? Как ты их отличаешь? – пробурчала Ашаяти.

Сардан посмотрел на Джэйгэ исподлобья, а потом, нехотя, – на окно. Мало что можно было разобрать в полумраке, но что-то подсказывало Сардану, что люди эти уже не живые, что они стоят там, в темноте, не дышат и не моргают. Может быть, его гнало скрытое не так и глубоко малодушие, подталкивало удирать скорее из проклятого улуса, бросив на произвол судьбы живых…

– Люди много говорят, – снова подал голос Джэйгэ. – Тут все давно умерли. Людей не осталось. Одни черви и мертвецы ходят по велению тангыыра.

– Кстати, а где шаман? – вспомнила Ашаяти и оглянулась. – Наш, Устыыр. Опять удрал, что ли?

– Наверное, ушел с волками, – предположил Сардан. – А посох?

– Баардыр мертв, – сказал Джэйгэ. – Шаман мог забрать тангыыр.

Сардан задумался. Этого еще не хватало. Что теперь делать?..

Когда последние слуги покинули дворец, беглецы нагрузились тем немногим, что удалось спасти из огня и, поглядывая тревожно на засевших кругом пауков, двинулись короткой улицей мимо господских хотонов, вышли через окровавленные ворота, и, обогнув стены, – поплелись потихоньку на север. Сардан снял с себя тяжелую медвежью доху, полученную в награду за изгнание духов из бидсэха, и остался в легкой шубе – эту он получил в артели на юге и последнее время таскал привязанной к крышке ящика. Доху он протянул танцовщице, сокрушительно владевшей палкой от швабры. Беспощадный ледяной ветер пополз колючками по ногам музыканта. Девушка что-то сказала с легкой улыбкой и украдкой посмотрела на Сардана. Мороз отступил, правда, всего на миг.

– Герой мечты, – сказал Ашаяти. – Сейчас опять соплями покроешься с головы до ног.

Сардан виновато улыбнулся и подошел к Джэйгэ.

– Куда мы идем? – спросил музыкант.

– Пленники возвращаются домой, – Джэйгэ задумался и добавил поспешно: – У кого еще есть дом.

Сардан глянул на бредущую сквозь снег толпу. На ходу люди делились шапками, рукавицами, утеплялись как могли, а вскоре разделились на группы. Сардан поймал на себе угрюмые взгляды и отвернулся.

– Некоторые зовут вас с собой, – сказал Джэйгэ. – В ооютах много добра. Они благодарны вам за спасение.

– Да я-то ничего и не сделал, опозорился перед дамами в основном. Как всегда. А куда пойдешь ты?

Джэйгэ нахмурился, стиснул зубы и отвернулся в бесконечную серую даль.

– В Ургылур, – сказал он. – За Сююрин.

– Это далеко?

– Далеко. Весь Ооют.

Сардан поежился от холода. Ветер совсем пропал, и мороз налетал не порывами, а неподвижно стоял в воздухе. Сардан втянул голову в плечи, поправил меховую шапку и спрятал руки в заледеневших карманах.

– Недолго мы так проходим, – сказал он. – Еды и на день не хватит, стрел мало, а кругом снег и лед.

– Попробуй подозвать каких-нибудь зверей музыкой, – предложила из-за спины Ашаяти.

– Каких? Ни одного зверя не вижу, а если тут что и водится, то такие чудища, каких я в жизни не видел, и что за звуки им интересны – не представляю. Разве что возле улуса птица была, но тут такие птицы… Кости с червями. И вообще, на таком морозе попробуй еще что вытяни из инструментов, и так половина с трещинами.

– До первой деревни дойдем быстро, там будет еда, – сказал Джэйгэ. – А дальше вам идти незачем.

Сардан заметил, что ооюты с интересом прислушиваются к разговору.

– Без проводника нам с Ашаяти из этих снегов не выйти, – сказал Сардан. – Я много месяцев ходил по жарким пустыням юга и знаю, что это такое, когда просыпаешь утром и не видишь вчерашних следов. А здесь вообще не всегда понятно где юг, а где север.

– Эти люди помогут вам.

– Они не знают языка.

– Я иду за Сююрин. Я не пойду с вами.

– Это смотря куда мы идем. Я не знаю. И Ашаяти не знает. Ты пришел в Хин Сык за Сююрин, Джэйгэ, но у меня были свои цели. Что-то ходит по землям Ооюта, что-то такое, чего я никогда прежде не видел. Духи появляются там, где им нет места. Наш мир полон страданий, и страдания порождают духов. Но не здесь, в Ооюте, где всё наоборот. Здесь мир стоит на голове, здесь мысли рождают разум, а следствия – причины. Кто знает, что случится, если так продолжится дальше? Что если весна так и не наступит для Ооюта? У меня много вопросов, и я думал, что в Хин Сык найду на них ответы, но вместо этого я нашел новые вопросы. Куда подевался Устыыр? Почему мертвые люди ходят словно живые? И где этот проклятый посох?

– Какие у вас мысли? Как искать тангыыр в пустыне? – сказал Джэйгэ.

– Возможно, Ашаяти не так и далека от истины, когда называет меня первым из идиотов…

– «Возможно»? – фыркнула Ашаяти.

– Да… так вот, я многому научился за годы скитаний. Справа от нас, шагах в двухстах или чуть больше, сквозь сугробы проступают волчьи следы. Снег уже припорошил отпечатки лап, да и то не везде, а с кровью ему справиться сложнее.

Джэйгэ оглянулся, отошел и некоторое время бродил среди высоких сугробов неподалеку, потом вернулся и кивнул музыканту.

– Не знаю, почему я их не увидел, – виновато сказал он.

– У тебя свои заботы.

Снег лился по земле, то поднимался шелковым покрывалом, то исчезал в белизне. Сквозь серые облака блеснул солнечный луч, коснулся сугробов, и солнце, выглянувшее на мгновение, тотчас спряталось обратно.

Сардан засунул подбородок под хилый воротник и обернулся. Хин Сык пропал из виду, даже силуэт на горизонте нельзя было разглядеть, лишь извивающийся столб смоляного дыма тянулся где-то там к небесам, но таял, так их и не достигнув.

9

9

Каарзым косился красным глазом на привязанный к боку посох и мычал. Раздраженной поведением зверя Кюимеи не сиделось у него на спине. Она шла рядом, нервно прыгала по сугробам и тащила ноющего каарзыма за упряжь. Затравленным взглядом, почти таким же затравленным, как у животного, смотрела она по сторонам, ежилась от порывов ветра и временами внезапно для себя растворялась облачком темного дыма, но, успокоившись, появлялась снова. Каарзым, впрочем, не обращал на взволнованную хозяйку особенного внимания – ни когда она вдруг исчезала у него из-под носа, ни когда возникала вновь; он, зачарованный ужасом, без устали таращился на посох и стонал.

В бескрайней снежной пустыне не за что было зацепиться взору. Поэтому, когда на сером полотне мира проступали трещинами черные, окаменевшие деревца, мертвые уже тысячу лет, потрясенные цветами смерти беглецы невольно замедляли шаг.

Кюимеи никак не могла собраться с мыслями. Посох проникал в ее страхи и желания, притягивал и страшил. Она хотела посмотреть на него, взять в руки, но отводила взор и даже идти старалась слева от каарзыма – потому что справа висел посох.

Ей виделись тяжелые тучи над головой. Они складывались в пухлые черные руки, в жирные пальцы с длинными когтями, тянулись к ней, кружили, колдовали что-то и всё темнели и темнели. И лишь в отражениях льда Кюимеи замечала, что на светлом сером небе – ни облачка.

Она поднимала голову – и снова видела тучи, и в груди нарастала боль, хотелось схватить посох, разломать на части, чтобы пропали тучи и исчезла боль. А может – властно поднять его над головой и приказать тучам подчиниться… Приказать всему миру… Чтобы мир стал тучей, и чтобы исчезла боль… Ведь посох может сделать это. Он может сделать вообще всё! В руках отца он мог изменить мир. И в ее руках, может быть, тоже. И в ее руках он может сделать мир лучше – хотя бы для нее одной. А остальные, люди безоблачного неба, пусть увидят эти тучи над головой – остальные не задыхались всю жизнь, как она!

Вскоре Кюимеи подошла к наполовину замерзшей реке – в полыньях журчала прозрачная вода. Шаманка склонилась над ней, чтобы набрать бурдюк – и отшатнулась так резко, что едва не соскользнула в поток. В отражении она увидела лицо отца!

Кюимеи поспешила дальше.

Сверху что-то свистнуло. Шаманка взглянула в небо и сжала ладонью упряжь. Ремни натянулись, каарзым недовольно зафыркал. Далеко над головой, среди серых неподвижных облаков, висела большая белая с черными пятнами птица. Она то кружила, то зависала надолго и не шевелилась, и как будто разглядывала человека внизу чужими глазами.

Кюимеи обошла каарзыма и попыталась прикрыть посох шкурами вьюков, но веер острых кинжалов всё равно выступал за хвостом животного. Кюимеи остановилась, глянула мимоходом на клинки и сразу отвела взор. А потом схватила каарзыма за упряжь и поспешила дальше, сквозь пустыню.

Ошеломленный зверь не сопротивлялся. Кюимеи же опустила голову и еле слышно забормотала заклинания.

10

10

Слабый ветер струился, как кровь, по вечному океану ослепительной белизны, и в безжизненной тишине оглушительно хрустел под ногами снег. Тучи в небесах иногда расползались клочьями, обнажали стыдливую синеву небес, но неизменно слипались обратно, закутывали мир монотонной серостью, сквозь которую изредка проступало пятном солнце. Так и уныло тащившиеся через сугробы скитальцы рассеялись по безбрежным просторам снежной пустыни, и когда первые останавливались на привал, последних ждали часами.

До самого горизонта не было видно ни деревца, ни холмика. Лишь кое-где сквозь снег лезли хилые травинки, белые, или, скорее, прозрачные.

Сардан поначалу старался идти ближе к голове развалившейся колонны, но потихоньку отставал и на привалы добирался одним из последних. Ноги замерзли до невозможности. Ему казалось, что они покрылись ледяной коркой. Он часто останавливался чтобы потереть ладонями бедра, колени, и с большим трудом сгибал пальцы на руках.

Порой в снегу что-то двигалось. Похожие на кроликов зверьки с крошечными ушками шныряли среди сугробов, разглядывали людей, встав на задние лапы, и, не найдя в пришельцах ничего интересного, спешили дальше по своим кроличьим делам. Ооюты от вида зверей только уныло вздыхали и качали головами – лук остался у одного Джэйгэ, но, когда тот в первый же раз натянул тетиву, заледеневшее оружие треснуло в плечах и развалилось на три части. Сардан пробовал приманить грызунов звуками инструментов, но успеха не добился – животные были равнодушны к музыке. Мало того, для игры на инструментах нужно было снимать рукавицы; Сардан еле двигал пальцами по отверстиям флейт и струнам, а инструменты, расстроенные и замерзшие, отзывались сиплой какофонией безумия. Сардану не удавались даже самые простые звуки.

День казался бесконечным, а когда пришла ночь, небеса закружились танцем цветов, разукрасили снег пестрыми, зеленовато-оранжевыми волнами.

На следующий день Сардан увидел тонкую струйку пара, прорывавшуюся с чуть слышимым свистом сквозь снег. Ооюты бросились к ней и, расталкивая друг друга, принялись ожесточенно ворошить сугроб. Под снегом оказался темно-серый куст с изломанными колючими ветками, а вокруг росли как будто прозрачные грибы – как ни приглядывался Сардан, он так и не смог определить их цвета. Грибы были теплыми от пара, сочившегося сквозь трещинки в земле.

Ооюты накинулись на грибы, и дело едва не дошло до драки. Джэйгэ тоже собрал немного и протянул горсть музыканту и Ашаяти.

– Но много не ешьте, – сказал Джэйгэ, – от них бывает дурная голова.

– Мертвый смерти не боится, – прокомментировал Сардан.

Ашаяти усмехнулась и откусила от гриба шляпку. Вкуса, как и цвета, у нее не было, но голод отступил.

Ооюты же, напихав полные карманы грибов, не остановились на достигнутом и продолжили раскопки. Они расковыряли землю и докопались до червей под грибной колонией. Оголодавшие скитальцы хватали их, извивающихся, пригоршнями, оттирали от теплой земли о снег, а потом жадно пихали в рот, чавкали и блаженно улыбались. Огрызки червей сыпались им на колени и всё шевелились, всё дергались, насмешливо, весело. Кто-то доброжелательный протянул полную ладонь червей Ашаяти. Та позеленела и удрала подальше.

– Ну уж нет, – она даже рукой махнула. – Да я лучше сама себя съем, чем вот такое!

А разочарованный жизнью музыкант наблюдал за тем, как милая ооютская девушка кокетливо слизывает с ладошки червей – одного за другим, с большим аппетитом. Один, впрочем, застрял в зубах, и девушка с легкой улыбкой пропихнула его внутрь ноготком. А потом облизнулась и посмотрела на музыканта с игривым прищуром.

– Только что девушки Ооюта потеряли для меня всё свое очарование, – приуныл Сардан.

– Ооюты привыкли, – пожал плечами Джэйгэ. – Лучше привыкнуть, чем умереть.

– Ну да, – проворчала Ашаяти, – объелись червей – и довольны! Никто и пальцем не пошевелит. Закончатся черви – можно и навоза откушать. Все привыкли! А если на всех не хватит навоза – друг другу глотки перегрызут… Кому нравится мерзкое – тот сам мерзкий, – заключила она.

– Злая ты, – сказал Сардан. – Кто тебя покусал?

– Тебе тоже всё нравится? – ощетинилась Ашаяти. – Червей поешь.

– Ничего мне не нравится, – отмахнулся музыкант, но спохватился, – кроме тебя, конечно. В пустыне на юге приходилось есть живых скорпионов, а недовольные остались лежать в дюнах грудами костей.

Ашаяти прищурилась, отвернулась и ничего не сказала.

За следующие дни они не нашли ничего другого, кроме безвкусных грибов и червей, да и этого не хватало на всех. Колонии прятались под сугробами, часто неразличимыми на расстоянии. Вырывавшийся сквозь трещины в почве пар был не таким и горячим и не всегда у него хватало сил растопить затянувший землю лед. Скрытое тучами солнце волшебными красками сияло сквозь вуаль облаков – сиреневыми, красноватыми, а короткими ночами небо пылало мчавшимися с востока на запад узорами.

С каждым днем путники всё больше сторонились друг друга. Кучки, на которые в самом начале похода развалилась толпа бывших пленников, всё дальше рассыпались по пустыне, на короткие привалы ооюты собирались отдельными группами, между которыми временами вспыхивали перебранки и потасовки. Заледеневшие, измученные люди смотрели друг на друга голодными волками.

В конце концов во время очередной перепалки полилась кровь, и к драке поспешили присоединиться даже зеваки. Остальные пугливо избегали скандалистов и не вмешивались. Джэйгэ поглядывал на происходящее холодно, отрешенно и лишь с некоторой неприязнью ждал окончания грызни, чтобы продолжить путь. Какого-то мужчину всей оравой таскали за бороду и били ногами, и прекратили расправу только когда заметили бредущего к ним усталого музыканта. Словно бы перепугавшись, хулиганы потупили дикие взоры и рассеялись по пустыне. Сардан остановился и с ожесточением вытер мокрый нос.

– Чего они воюют? – спросил он у Джэйгэ.

– Много причин, – ответил тот и решил, что сказал достаточно, но перехватил недовольный взгляд музыканта и добавил: – Некоторые хотят в деревню на севере. Это близко, но там, говорят, агыыры Хин Сык. Другие дальше собираются, за холмы, в другую деревню другого улуса. Между этими улусами давно спор идет. Одному голову снимут, второму, потому и ссорятся. Обид много, все кому-то мстят. Те, что впереди, не хотят никуда идти. Эти, – махнул рукой Джэйгэ, – идут в свою деревню и никого к себе не зовут. Те, в стороне, тоже куда-то хотят, но слов не говорят. У каждого своя дорога, и не все хотят пускать на нее других. А те, что в конце, говорят, чтобы за ними никто не ходил, потому что в их деревне мало еды, своим не хватает. Много причин.

Сардан зло посмотрел на бредущих по снегу людей.

– Свои какие-то, не свои, – прошипел он. – Грызут друг друга, как черви мертвеца. Все в одних цепях закованы были, всех одной плетью били, и все одним хлебом выживали… Все люди, все ооюты… У вас и физиономии-то одинаковые, как будто одна мать родила, но нет: свои, чужие, наше, не наше. Самих не отличишь друг от друга, где кто не поймешь подчас, все живут одними мечтами, желаниями, надеждами, а всё равно – враги, а всё равно не свои! Людоеда и последнего мерзавца грудью защищаете, потому что сосед, живет под боком, а хорошего человека убить готовы, потому что его дом через две улицы. Эх, черви вы все, люди, карты в колоде!

Пару дней спустя Сардан проснулся от жара. Тело ломило, дрожали руки. Он никак не мог разглядеть сидевшего рядом с горстью грибов Джэйгэ. Ашаяти с другими женщинами спала в шкурах поодаль от мужчин. Сардан покряхтел и кое-как приподнялся. Рядом, в небольшом углублении в снегу, остались следы разложенных шкур, отпечатки ног – ночью несколько человек, никому не сказав ни слова, ушли на север. Ооюты не обратили на это внимания, а безразличный Джэйгэ на прямой вопрос ответил, что люди пошли домой. После полудня от колонны откололась еще одна группа. Лишь случайно Сардан увидел, что шестеро человек постепенно отдаляются от остальных и исчезают в серых сугробах. Вскоре следы ушедших занесло снегом. Следующей ночью ооюты не досчитались еще девятерых.

К полудню вышли к реке. Она была покрыта толстым слоем ледяной брони и припорошена снегом, поэтому Сардан не сразу понял, что вот уже некоторое время идет над водой. Он разгреб снег ногой. Внизу сплетались изощренные темно-синие с зеленым оттенком узоры. Вдруг Сардану показалось, что кто-то промелькнул в воде, может быть, какая-то рыба. Ашаяти долго всматривалась в лед рядом с музыкантом, потом достала из-под шубы обломанное ею копье – по размерам немногим больше предплечья – и стала бить лед наконечником. После нескольких ударов наконечник затупился и погнулся, а на льду всего-то нарисовались легкие царапинки. Проще было камень расколоть.

11

11

Снежная равнина была словно скомканный лист – она дыбилась хребтами наползавших друг на друга холмов. Высоченные, с пологими склонами, они походили на могилы древних великанов, и кладбищу этому не было конца. Расступаясь иной раз, холмы образовывали широкие бугристые долины, все в непроходимых сугробах.

Волки взбирались на вершины и скатывались в овраги и расщелины не сбавляя скорости, невысокие насыпи они огибали, извиваясь всем телом, другие пробивали головами насквозь. Сугробы взрывались снежными брызгами. Устыыр с трудом удерживался на спине вожака стаи, но молчал и скрипел зубами на поворотах.

Стая сбежала в широкую долину. Сугробы здесь были небольшие, но такие твердые, что волки, врезавшись в снег на полной скорости, застревали внутри лапами. Скуля от негодования, они выпрыгивали обратно и торопились догонять умчавшихся товарищей.

Даже пышные облака походили на сугробы.

Взбежав на невысокий холм, волки внезапно остановились. Только вожак замедлился не так скоро, чтобы не стряхнуть со спины шамана – падая, тот разодрал бы пальцами зверю всю шею. Устыыр в замешательстве бросил волкам несколько ооютских слов, но вспомнил с досадой, что звери не понимают этого языка, и перешел на древний, гортанный, названия которому он и сам не знал. Волки не отреагировали и на эти слова. Они ждали и смотрели на горизонт.

Устыыр пробурчал что-то непонятное, выругался и, пыхтя, сполз с волка в снег. Стая развернулась и метнулась обратно – вниз по склону, а спустя несколько минут скрылась между сугробов. Шаман постоял еще немного. Крошечные светлые крапинки показались на противоположном склоне ущелья и исчезли за нескладным хребтом. Шаман снова выругался и пошел дальше пешком. Он подумал, что в ооютском языке не так и много ругательств, но, в то же время, каждое слово можно сделать ругательным, произнеси ты его с должной интонацией. И теперь он поймал себя на мысли, что самым грязным из слов для него стало: «Женщина», – которое он говорил так, будто хотел выплюнуть его из себя навечно.

Тени облаков текли по земле серыми пятнами, а солнце, как будто скованное цепями, неподвижно висело на небосводе. Устыыр кряхтел и чертыхался, проваливался в сугробы, но со злой решимостью шел дальше, с ненавистью к этим снежным холмам, к этому унылому солнцу и ко всему миру вообще. Ноги болели, и болели всегда, сколько он себя знал. Раз он разглядел вдалеке дымок и утопленную в снегу крышу. Где-то там была деревня. Устыыр остановился на мгновение и, косясь с тревогой по сторонам, пошел прочь, подальше от людского жилища.

К вечеру шаман добрался до небольшой насыпи и устало прислонился спиной к сугробу – снег был твердым, как дерево. Устыыр взглянул на небо и в красках заката увидел большого орла. Птица плавно спустилась к земле и выронила из клюва тушку ушастого зверька.

Устыыр скривился, недовольный угощением, и снова произнес то же самое слово, которое с некоторых пор стало ему до невозможности неприятным. И как разогреть мясо? Он оглянулся. Ни деревца вокруг, ни кустика. Шаман достал из внутреннего кармана нож и разрезал тушку. На шубу закапала кровь. Он спешно смахнул ее и стал грызть мясо сырым.

12

12

Поначалу Сардан подумал, что поселение, на которое они наткнулись рано утром, давно погибло и затерялось навеки в бескрайних снегах – из-под сугробов торчали лишь крыши домов, и не было видно ни души. Измученный лихорадкой музыкант не заметил робкие струйки дыма из труб, сидевших в углублениях людей, большие сани и даже каарзыма. Домов в деревне было не больше полудюжины, но, как и везде в Ооюте, каждый вмещал множество семей, хлева, сараи, кладовые и мастерские. Здесь, на далеком севере, люди старались не выходить наружу без большой надобности. А за домами, что удивительно, рос лес – черный, мрачный, наполовину затонувший в снегах. С краю от деревни текла река, но почти круглый год она покрыта была льдом такой толщины, что его не расколотила бы железными латами и армия Великой Нимы. Ценой немалых усилий и недюжинной изобретательностью местные умудрились понаделать во льду прорубей, возле которых днями и ночами пропадали рыбаки обоих полов. Впрочем, мимолетные часы небесного буйства сложно было назвать ночью.

Лишь чуть больше десятка ооютов из более чем полусотни бежавших от Хин Сык добрались до деревни – остальные разошлись кто-куда за последние дни, и никто из ушедших не предупреждал о своем уходе, никто не прощался.

Сардан устало уселся в снег. Из домов выбирались люди и несмело, с недоверчивой радостью спешили навстречу вернувшимся после многих лет разлуки, но, завидев смуглого музыканта и волком глядящую на мир Ашаяти, косились с тревогой не только на пришельцев, но и на своих соотечественников, приведших незваных гостей. В ответ на эту просительную тревогу взгляд Ашаяти становился совсем уж зверским, Сардан ловил в голосах напряжение. Бородатый старик в остроконечной шапке, державшийся самоуверенно и властно, громко плевался, басил и беззастенчиво показывал пальцем на музыканта и его товарищей. Сардан что-то пробурчал, покопался в карманах в поисках какой-нибудь еды, но последние грибы закончились еще вчера. Или позавчера?.. Одни падишахи знают сколько дней беглецы тащились по этой серой пустыне, питаясь грибами и надеждами. Впрочем, некоторые еще жевали червей…

Скандалить бородатому помогал другой, долговязый, с безумными глазками и болтающейся ритмично головой. Одна из вернувшихся из Хин Сык женщин не выдержала, толкнула длинного холуя в грудь, и он позорно рухнул задом в снег, смешался и замолк. Это была танцовщица, которой Сардан отдал шубу. Хорошо еще, что не сломала беднягу пополам…

– Что у них опять? – спросил Сардан у Джэйгэ. – Чего теперь дерутся?

– Старейшина не разрешает нам остаться на ночь.

– Всем?!

– Нам троим.

– Не слишком-то гостеприимный у вас народ, – буркнул Сардан.

– Люди как люди, но земля здесь мертвая, – сказал Джэйгэ. – Места бедные, и много лет их грабит Хин Сык. Здесь и без нас голодают. Люди встревожены. Старейшина говорит, здесь видели ныргырашей.

– Это еще что такое?

– Северные люди, так говорят. А другие говорят, что не люди. Я их никогда не видел.

– Куда уж севернее?!

– Кто знает? Ооюты не ходят далеко. Люди говорят, встреча с ныргырашем несет большие беды. Старики рассказывали, что раньше здесь был большой город. Мимо него прошел ныргыраш. На следующий день город провалился под землю, так говорят.

– Так кто они? Демоны? Абааса?

– Одни говорят, что ныргыраши – иэзи. Другие говорят, что они айыы, сошедшие в Средний Мир украсть что-то чужое. А кто-то думает, что они родственники Нижних могусов. Все знают настоящие слова, но не люди. А люди боятся ныргырашей. Встреча с ними всегда приводит беду, и вот бежавшие из Хин Сык привели нас. Кто знает, что пришло вместе с нами?

Перепалка продолжалась минут двадцать. Всё это время Ашаяти сердито поглядывала на ооютов, тыкала снег наконечником копья и прекратила только тогда, когда танцовщица, замахнувшись напоследок на старейшину ладонью, выругалась и, в сопровождении других беглецов, вернулась к Сардану и Джэйгэ.

– Старейшина – гнилой ягель, – сказала женщина через Джэйгэ и так печально посмотрела на Сардана, что тот почувствовал себя виноватым за угрызения ее совести. – Он набит кишками беззубого зайца и жжеными палками, а на голове у него рваный пузырь. Но все-таки он старейшина. Его слово последнее, поэтому ооюты не могут пустить путников в дом. Они дадут в дорогу одежду, стрелы и каарзымов. И покормят, конечно.

Ашаяти подскочила на последнем слове, но, увидев приготовленную гостям пищу, побледнела и закатила глаза. В густую кашу с жирным мясом добрые ооюты накидали для аромата подземных червей. Черви были сухими, хрустели на зубах и вкусом напомнили Сардану сухие лепешки из артели. Приятные воспоминания помогли ему сосредоточиться, потому что пришлось долго и придирчиво вынимать червей из блюда Ашаяти, которая падала в обморок и билась затылком о стены и пол от одного вида этого своеобразного блюда.

Сардан поблагодарил за еду, попрощался с танцовщицей, и, сопровождаемые молчанием ооютов, трое путников с новыми каарзымами, вьюками и рукавицами покинули деревню. Джэйгэ шел первым. Перебравшись замерзшую реку, они сперва двинулись в обход редкого леса. Деревья торчали из сугробов голые, с обломанными ветками. Лес был похож на заледенелую паутину и оказался куда больше, чем представлял себе Джэйгэ. Деревья стали появляться со всех сторон, они настырно лезли сквозь лед, а сугробы вокруг засыпаны были непонятно откуда взявшимися булыжниками. Солнечные лучи сияли на ледяных камнях, а черные деревья обвивали крупные валуны, растопыривали когти ветвей, сыпали льдинками. Сардан попытался взобраться на один из камней, хотел осмотреться, но лишь порезал себе ладони.

Молодые каарзымы, никогда прежде не покидавшие родной деревни, пугливо дергали поводки, как будто намекали ведущим их сквозь каменный лес людям, что пора поворачивать обратно.

Угрюмые валуны нависали над пустыней серыми громадинами, а в тени их сталактитами скапливались сосульки. Ашаяти сшибла одну копьем – сосулька была твердой, как железо. Такую можно прицепить к стреле вместо наконечника.

Сардан озабоченно смотрел по сторонам. После стольких дней пути по безбрежной равнине стиснутая валунами дорога смущала и вызывала тошноту. Что угодно может таиться за любым из этих камней.

– Несколько дней не вижу волчьих следов, – сообщил Сардан.

– Волки пошли на юг, наверное, – сказал Джэйгэ. – Там тяжело для людей – горы. Волкам проще. Всё равно ближайший город востока – Ургылур. Больше идти некуда.

– Ближайший? – переспросил Сардан с надеждой. – Выходит, до него уже недалеко?

– Два или три месяца пути. Или больше…

– Что?! – Сардан остановился и выпустил поводок каарзыма. – Два месяца?! И это ближайший город?!

– Ближайший на востоке, – сказал Джэйгэ. – В Ооюте мало городов, раньше совсем не было. Мы живем для своего рода, своего улуса, чтобы приносить ему пользу и возвышать над другими. Мы не любим чужих, поэтому часто враждуем, бывает, что со всеми разом. Но в городе живут люди разных родов, в городе все чужие. Туда приходят из других улусов и других земель. Старым ооютам это непонятно. Для старых все чужие – враги… нет, есть другое слово в вашем языке… Это не вражда, но каждый ооют живет, чтобы прославить себя и свой род. Мало кто хочет другого, поэтому мало и городов. За Ургылуром есть еще один город, очень далеко на востоке, но я там никогда не был. Туда мало ходят. Ооюты на востоке тысячу лет ведут войну с племенами красных моргеров.

– И эти два или сколько там месяцев мы будем идти по ледяной пустыне? – сокрушенно проговорил Сардан.

– Нет, но южные леса не многим лучше северных степей – там ходят люди. Хорошо еще, что сейчас лето, не холодно. Может быть, получится дойти быстрее.

– Лето? – уныло переспросил Сардан и тяжело вздохнул. – Прошлым летом я сидел на берегу реки в одних трусах и пытался поймать удочкой русалку. Вот что такое лето.

На ночь, которая собиралась дольше, чем обещала продлиться, остановились у сваленных полукругом камней. Сардан наломал веток с оплетавших валуны деревьев и поспешил разжечь костер. Джэйгэ каждый раз с удивлением и трепетом наблюдал за тем, как музыкант издавал какие-то непонятные шипящие звуки и появлялся огонь. Джэйгэ думал, что так не умеют и шаманы.

Впервые за многие дни пути Сардан руками ощутил колючее тепло огня. Жавшиеся к камням каарзымы отступили еще дальше в тень.

Ашаяти уселась рядом, нахохлилась и втянула голову в шубу до самых глаз.

– Снег под задом тверже камня, – сообщила она.

Сардан задумчиво посмотрел на нее, а потом подвинулся и прислонился плечом. Теплее стало разве что в душе. Вопреки ожиданиям, Ашаяти не отскочила, не выхватила мечи, а как будто еще и прижалась посильнее, но он всегда готов был себя обмануть.

Среди ночи Сардан подскочил. Он услышал шаги, или просто какой-то треск – сам не понял что. По небу разливались розовые, сиреневые и кислотно-зеленые волны, сплетались узорами сложного орнамента, расписывали снег под ногами и плясали красками на камнях. Собираясь с мыслями, Сардан заморгал, высунул голову из-под шкур и вдруг увидел сидящего на валуне впереди человека. Его пупырчатая, как у ящериц, белая кожа покрыта была маленькими наростами, и, приглядевшись, Сардан понял, что это крошечные шипы. Крючковатые, они торчали по всему его совершенно голому телу – на таком-то морозе! Сардан поежился вместо пришельца и увидел, что Джэйгэ тоже не спит и тоже смотрит на таинственного гостя. А вскоре из-под присыпанной снегом шкуры показалась и голова Ашаяти.

Джэйгэ двинул ладонью, призывая Сардана молчать и не шевелиться. Музыкант сглотнул слюну. Шипел между камнями ветер, швырял в небо снежные брызги, а белый человек прошел по валуну и отломил от дерева рядом ветку. Затем, постояв на краю, он повернулся к людям у затухающего костра и сел. Ветер продолжал стонать свою сиплую песню. Никаких больше не было звуков. А голый белый человек сидел на ледяном камне и смотрел на тех, кто смотрел на него.

Сардан стиснул зубы от боли – пальцы его здоровой руки, неаккуратно высунутые из рукавицы, совсем закоченели в снегу. Замерзло даже дыхание. Слезинки в глазах заледенели так, что больно было моргать, и Сардан не решался смахнуть их. И только по прошествии десяти минут голый человек встал, обернулся небыстро и, спрыгнув с камня в темноту, исчез. Ашаяти приподнялась, и Сардан обратил внимание, что она сжимает рукоять меча. А он от страха позабыл в каком кармане кинжал…

– Кто это был? – спросил Сардан после долгой паузы, но всё равно шепотом.

– Ныргыраш, – еще тише ответил Джэйгэ, пришибленно глядевший себе в ноги.

– Он был без одежды…

– Плохо, – проговорил сквозь зубы Джэйгэ. – Очень плохо. Что-то случится. Ныргыраши метят смертью, – Джэйгэ набрал снега в сжатые кулаки. – Кто-то из нас умрет.

13

13

Встревоженный каарзым пучил красные глаза на спутанные ветви деревьев у себя над головой, капризно ревел и всё норовил вырвать поводок из пальцев Кюимеи. Черные стволы мерно покачивались, зловеще скрипели, цепляли друг друга ветками, и когда ветер качал одно дерево – шевелился весь лес.

Под ноги падали шишки с замерзшей смолой, и снег казался пеплом. Небо скрыли пухлые сумрачные тучи. Пейзаж был нарисован углем.

Спустившись по каменному ущелью, Кюимеи резко остановилась и подвернула ногу на острых булыжниках, чуть не упала. Из-за толстого дерева виднелся огромный столб. Кюимеи никогда таких не видела – высотой он был метров под тридцать, и ствол его скручивался многократно вокруг себя, как сжатая пружина. Наверху сэргэ, за угловатыми ветвями деревьев, был прицеплен высокий шпиль в несколько ярусов, а подножье расписано было символами и узорами. Кюимеи пригляделась к рунам, вздрогнула и поспешила дальше, силой потащила недовольного каарзыма вокруг сэргэ. Она узнала символы, но не стала читать написанное. Живущему в Среднем Мире лучше не знать языка Нижнего, думала она.

И снова пришлось петлять в лабиринте искривленных, будто изгрызенных кем-то деревьев. Кюимеи части замирала, прислушивалась и, сорвавшись с места, спешила дальше, подгоняла навьюченное животное. Лес незаметно сполз в низину, а далеко в стороне показались серо-голубые камни островерхих скал.

Кюимеи опять встала, насторожилась. Отовсюду скрипело, а позади жалобно выл каарзым. Шаманка обернулась и шлепнула зверя поводком по лицу, потом с опаской глянула вокруг, привязала каарзыма к дереву, вынула из поклажи посох и пошла через кусты. Шипастые ветки царапали доху, тянулись к шапке, кололи выставленные перед лицом руки. Кюимеи перебралась через груду камней и снова полезла в кусты. Снег становился всё тверже. Кюимеи запуталась и рванула вбок, выскочила из паутины ветвей и остановилась. Дальше идти было некуда.

Черный лес впереди расступался и окаймлял такую необъятную впадину, какую, наверное, проделает какая-нибудь из лун, свались она с небес. До противоположного края обрыва было километра четыре, а может, и пять – кромка деревьев там казалась не толще волоса. В зовущей пустоте ничего нельзя было разглядеть – из бездонной ямы на мир смотрела бесконечная чернота. Увиденное так ошеломило Кюимеи, что она невольно отступила обратно к колючим кустам и почувствовала одновременно с тем, будто ее тянет ко впадине, засасывает вниз неодолимым потоком странной энергии.

Кюимеи схватилась за ствол скошенного к бездне дерева и стала задыхаться. Она закашлялась и осмотрелась. Ничто не шевелилось вокруг. Небо было черным, как и земля под ним. Лишь из каких-то непостижимых далей доносился гул, глубокий и разъедающий. Гудело из-под земли.

Кюимеи взглянула на посох в руках – и пришла в себя. Напрягая последние силы, она скрутила с толстого древка посоха веер с лезвиями. Древко было полым, а внутри трубы насыпаны были небольшие черные шарики – в три раза меньше куриного яйца. Кюимеи никогда не видела их прежде и теперь растерялась от страха, задрожали руки, а от непонятного ей самой ужаса зашевелились под шапкой волосы. Пальцы заледенели, и Кюимеи тяжело было ими шевелить. И всё же, стиснув зубы, она сунула ладонь в отверстие трубы и попыталась вытащить шарик. Получилось только с третьего раза. Аккуратно удерживая шарик кончиками пальцев, Кюимеи шагнула ко впадине. Всё померкло в глазах. Черный лес, черная впадина, черный снег и черные тучи – всё смешалось, и вряд ли шаманка осознавала, что эта черная вуаль пала на весь ее мир и на всю ее жизнь. Ноги сами вели ее к бездне, а она видела кругом лишь тьму и не понимала, что делает, не понимала даже, что вообще существует. Она взмахнула рукой и шарик полетел во впадину. Кюимеи встрепенулась. Мир вокруг обрел очертания, из тьмы появились тучи, колючий лес и бездонная яма. Кюимеи посмотрела на руки. Шарика в пальцах уже не было, лишь темные пятна остались на ладонях.

Шаманка развернулась и помчалась обратно, на бегу привинчивая к посоху лезвия. Колючие ветви царапали лицо; она споткнулась и свалилась с каменных ступеней, снова прокатилась сквозь обжигающие кусты.

Когда Кюимеи добралась до каарзыма, он ревел как слон, вставал на задние лапы и пытался сорвать с дерева поводок. Со второго раза шаманка сумела взобраться на перепуганного зверя – и тогда на весь лес грохнуло!

Как будто тысячи боевых рожков загудели одновременно…

Как будто миллионы обездоленных заголосили о справедливости…

Как будто весь мир, вся земля зарыдала от боли и ярости…

Шарик добрался до дна.

Каарзым подскочил в диком ужасе, задергался в воздухе и рванул сломя голову через лес, увлекая вместе с собой прижавшуюся к его спине Кюимеи.

14

14

Устыыр споткнулся, оцепенел и пошатнулся от чудовищного вопля, обрушившегося на снежную пустыню. На небе зашевелились тучи, задрожали деревья в лесу – весь мир превратился в рев! Как будто все волки подземного царства взвыли от ненависти! А следом загремело так, что снег на равнине подбросило в воздух. Устыыр втянул голову в плечи и судорожно обернулся. Далеко на севере горизонт темнел полоской леса, а дальше копьями стояли горы. Звук шел оттуда. И когда он начал глохнуть, Устыыр сделал было несколько шагов к лесу, но в нерешительности остановился. Заревело опять.

Шаман невольно отступил.

– Дура! – процедил он сквозь зубы и повернул на юг, надеясь обойти черный лес стороной.

15

15

Земля коробилась цепями снежных холмов, как смятая одежда складками. Ветер метался у вершин и сбрасывал снег в долины и расщелины, где росли высоченные деревья – прямые, без веток, они касались верхушками низких облаков и подпирали их, словно колонны. Похожие на жуткие тотемы древних времен, на гигантские сэргэ давно погибших богов, деревья разламывали заледеневшую землю и непонятно было, как глубокого уходят их корни.

Утопая в сугробах, три человека и три каарзыма кое-как волочили ноги по склонам бесчисленных холмов, спускались в долины и взбирались снова, измученные и еле живые.

Джэйгэ шел первым. Последние силы оставили его много дней назад, но он всё равно брел сквозь снег и лед, питаемый уже только злостью и отчаянием. Следом тащился Сардан. Изнуренный, он часто вскидывал голову, потому что боялся потерять Джэйгэ из виду. Перед глазами всё плыло и темнело. Он не видел даже собственные руки. Его лихорадило, лицо опухло, и голова болела так, будто в нее, прежде пустую, набросали лягушек, и те квакают там внутри и раздуваются, давя на черепную коробку. На коротких привалах он падал от жара или вообще терял сознание. Сардан ко многому привык за годы странствий, поэтому гнал прочь ненужные мысли и не обращал внимания на меркнущий мир. Ашаяти брела последней, но часто опережала медленного Сардана. Тогда она останавливалась, чтобы помочь ослабевшему музыканту выбраться из очередного сугроба, а он этого не замечал, не ощущал прикосновений ее рук, и если бы спросили его после, сколько раз он проваливался в снег, то он ответил бы, что ни разу.

Спускаясь с крутого склона, Джэйгэ замер, и Сардан, видевший перед собой лишь серые пятна снега и темные очертания своих ног, наступил на роскошный хвост вставшего перед ним каарзыма. Зверь странно забулькал.

– Что случилось? – чуть слышно спросил музыкант. – Что там?

– Волчьи следы, – проворчал Джэйгэ, немного вернулся назад и осмотрелся.

– Хорошо, – сказал Сардан. – Значит, мы идем правильно.

– Нет, следы ведут в обратную сторону.

Сардан наконец поднял голову и обернулся в недоумении.

– Волки прошли южнее нас, – сказал Джэйгэ. – Вернулись на запад.

Джэйгэ потоптался и спустился обратно к своему каарзыму.

– Шаман мог пойти с ними. Может быть, вам больше не надо идти в Ургылур, – сказал Джэйгэ и спросил: – Что теперь? Вернетесь с волками?

Сардан пытался сосредоточиться, но не мог найти в себе сил осмыслить вопроса. Почему он спрашивает его такое? И что он вообще спрашивает?

– Идем дальше, – выдавил из себя Сардан.

Солнце больше не заходило за горизонт, и лишь изредка проносившиеся по небу цветастые всполохи напоминали о том, что где-то в этом мире бывает ночь. Холмистая пустыня со столбами деревьев временами темнела, накрытая сумеречными облаками, а потом снова заливалась солнечным светом. Сардан и Джэйгэ давно перестали чувствовать время и не знали, как давно длится день. Неделю? Месяц? Впрочем, мир в глазах музыканта нередко исчезал совсем, заполнялся мраком темнее ночи. Сардан часто оборачивался к Ашаяти, потому что ему казалось, что она где-то отстала, и он потерял ее навсегда, но и глядя в упор, видел позади только ее неясную фигуру, закутанную в меха. Лишь глаза Ашаяти различимы были под одеждами, ее резкий, как молния, взгляд.

Иногда Джэйгэ удавалось добыть дичи с помощью подаренного ооютами лука. Он подолгу уходил за снежные холмы, медленно целился, а поразив жертву, аккуратно вынимал драгоценные стрелы и очень расстраивался, если при ударе повреждалось древко или наконечник. Мясо приходилось жевать почти сырым. У торчащих повсюду деревьев не было веток, а ледяные стволы были тверды, как гранит, и не хотели гореть.

Но звери в снегах попадались всё реже и всё меньше в них было мяса. Дошло до того, что оголодавшая Ашаяти, красная от смущения и злости, взяла из рук Джэйгэ червей и, скривившись, как покосившийся старый сарай, проглотила одного с каким-то утробным звуком и зашмыгала быстро-быстро носом. Сдвинула брови. У переносицы поналезло морщин. Ашаяти кашлянула, отвернулась и сунула в рот еще несколько червей.

– Нравится? – глухо спросил Сардан.

– Я бы сейчас и грязной тряпкой позавтракала, – буркнула Ашаяти, но через несколько минут добавила: – На сухари похоже. Может, у них здесь и навоз со вкусом пирогов?

– Попробуй, потом расскажешь, очень интересно. А вообще, конечно, девушки в Ооюте очаровательные…

Однажды во время привала, когда солнце приблизилось к горизонту и пустыня дремала в сумерках, все трое вскочили ото сна. Над холмами тысячью голосов разносился странный, зловещий вопль. Сардану он напомнил рев примитивных валторн, как если бы десять тысяч их одновременно заиграли невпопад. Под ногами зашевелился снег. Все вскочили, схватили ошалевших каарзымов и припустили вдоль гребня холма. И вдруг огромный пласт льда и снега, по которому они бежали, пополз вниз, в далекую низину, и уже грохотал там, взрывался острыми льдистыми валунами, градом, обволакивался шипящей пеной снега. Тогда Джэйгэ повернул своего каарзыма против движения сходящего льда, спотыкаясь, падая, сиганул на торчащие из земли камни у вершины. Остальные поспешили за ним.

Половина холма с оглушительным грохотом обвалилась в ущелье, выбросив в небо тучу мечущегося снега. Зашевелились потревоженные стволы стометровых деревьев, а некоторые со стоном и треском медленно падали куда-то в пенящийся снегом туман.

Позже, когда солнце, вновь не добравшееся до горизонта, снова поползло наверх, в небе зависли чернильные тучи. Плоские и тяжелые, они были настолько непроницаемо черными, что казались дырами в небесах. Вокруг них проплывали потрепанные серые облака, но эти черные тучи, похожие на ожоги на теле небес, не шевелились и не менялись.

Когда поднятый обвалом снег наконец осел, Джэйгэ сбавил шаг и задумчиво посмотрел в небо.

– Что там? – спросил шедший следом музыкант.

– Не знаю, – сдавленно ответил Джэйгэ. – Ничего хорошего.

Много часов взбирались они по крутому склону очередного холма и когда добрались до вершины, то оказались на краю обрыва. В долине внизу рос густой голый лес. Он простирался до далеких скал на горизонте и глубоко в своей чаще расступался вокруг колоссальной темной дыры. Впадину хорошо было видно с вершины горы, хотя, чтобы добраться до нее, пришлось бы идти не один день. Казалось, эта чудовищная яма с гулом и воем всасывает в себя мир, или мир сам сползает в нее, как одеяло с кровати. Налипшие на небо черные тучи висели точно над впадиной.

Джэйгэ с торжественным ужасом смотрел на дыру в земле. Осознание собственной ничтожности перед сакральной безличностью бытия ошеломило его. Он почувствовал себя снежинкой, падающей в горячий океан вечности, и это чувство было переполнено отчаянием в объятиях пустоты.

И вдруг мир снова сотряс рев – куда громче, чем в прошлый раз. Теперь и Сардан не мог придумать, с чем можно сравнить этот кошмарный вопль – ничто в мире не ревело так обреченно и неистово, разве что гром от молнии, ударившей ровно в ухо.

У Джэйгэ подкосились ноги. Он машинально дернул поводок каарзыма и помчался по краю обрыва, помчался прочь от этой жуткой впадины, от этих туч и этого вопля. Сардан потерял из виду пятно спины Джэйгэ и стал озираться по сторонам. Он что-то сказал, но слова захлебнулись в грохоте. Тогда пролетавшая мимо Ашаяти схватила музыканта за руку и потащила следом за Джэйгэ, пропавшем где-то на заваленном камнями склоне.

А тот и сам не разбирал дорогу и не осознавал, что делает. Он поскользнулся на булыжниках, упал и выпустил каарзыма. Животное загрохотало копытами, ударилось рогами в дерево. Джэйгэ вскочил, снова схватил каарзыма, спустился по узенькой дорожке меж валунов и влетел в густые кусты. Он бежал и бежал сквозь ломкую, высокую траву, сквозь лес, дальше, прочь от всего и остановился лишь когда выбился из сил. Ашаяти и Сардан сумели нагнать его через час и с трудом отыскали среди деревьев.

Где-то за спиной опять загудело. Джэйгэ пошатнулся, посмотрел затравленно и устало на кусты вокруг. Ашаяти подошла к нему и сердито схватила за меховой воротник, будто боялась, что он опять сбежит.

Сардан упал в снег, чтобы перевести дух. Уши так заложило от бега, что он не слышал даже ревущий грохот впадины.

– Что там такое? – задыхаясь спросил он. – Что случилось?

Джэйгэ долго молчал.

– Там вход в Нижний Мир, – наконец прошептал он.

16

16

Отчаянные порывы ветра ломали заледенелые кусты и швыряли их ветки по бескрайней степи. Холма и лес остались позади, и пустыня снова стала монотонно серой и гладкой, как безмятежный океан, хотя кое-где всё же выглядывали темные деревца, изломанные и больные. Холодный ветер колол глаза и щеки, лез щупальцами за шиворот и в рукава, отчего все трое плелись сквозь сугробы низко опустив головы, спрятавшись за каарзымов. Грубые порывы насмешливой метели сбивали с ног то одного, то другого, пугали жалобно ревевших животных.

Сардан плелся позади остальных и отставал. Он с трудом различал даже темные пятна, и Ашаяти часто оборачивалась, чтобы убедиться, что музыкант еще тянется следом. Бывало, что она останавливалась совсем, хватала его за руку и вела до тех пор, пока они не нагоняли Джэйгэ. Каждая такая остановка, каждый поворот головы давался Ашаяти с трудом. От голода зверски разболелась голова. Она никак не могла унять свои руки, всё шарившие по карманам в поисках чего-нибудь съестного. Черви закончились, и при такой метели немыслимо было отыскать новых. Ашаяти силилась вспомнить, когда ела в последний раз, и с печальной улыбкой замечала про себя, что это, без сомнения, было сегодня. Но сколько недель длится этот немыслимый день?

Ашаяти отвлеклась и задумалась над этим вопросом

– Сколько мы уже идем? – спросила она Сардана, когда тот подошел поближе.

Музыкант поднял голову, он услышал голос, но не мог разглядеть Ашаяти. Впрочем, и она едва видела Сардана за сыплющимся в глаза снегом и за волосяной опояской, которую то натягивала до носа, то в раздражении снимала совсем.

– Года три, – промычал Сардан.

– Больше, – сказала Ашаяти. – Лет пять.

– Десять.

Солнце спустилось к горизонту и, вопреки обыкновению, не двинулось в обратный путь, а прикоснулось краешком к далеким холмам. По небу поползли алые полосы – такие же были на обуви Ашаяти. Солнце остановилось, как будто воткнулось в землю где-то вдали. А кругом было уже темно. Черные тучи бушевали на севере, набухали мрачными бутонами, собирались исполинскими кулаками и рассыпались на части. Метель гнала колючий серый снег то в одну сторону, то в другую, и шедший первым Джэйгэ, поднимая голову, ничего не видел перед своим носом.

Внезапно он наткнулся на темную стену ооютского дома. Еще шаг – и он врезался бы в нее лбом. Джэйгэ остановился; шедшая следом с опущенной головой Ашаяти уперлась макушкой в бедро каарзыма.

Среди пустыни торчали из снега печные трубы, серели обвалившиеся крыши. Из сугроба выглядывали куски какой-то оградки и ручка ведра, немного поодаль мерцал силуэт низкого деревца, а за ним еще одного дома, как будто затерянное во льдах поселение никак не могло прорисоваться на волнах пляшущего снега, то появлялось на гребнях, то таяло в воздухе.

Джэйгэ двинулся по деревенской дороге на поиски людей, а Ашаяти и Сардан забрались в ближайший дом через скошенные двери в надежде переждать метель. Музыкант без сил завалился на лавку у стены и сполз с нее только для того, чтобы помочь Ашаяти разжечь огонь в камельке. Джэйгэ тем временем влез через крышу в засыпанный снегом дом и – с кинжалом в руке – пошел осматривать комнаты. В темноте трепал шкуры под потолком ветер, стучал ставнями и дверьми. Под ногами шуршала мерзлая земля и рассыпались какие-то щепки. Лавки, столы, стулья, полки – всё было расколочено, стены кое-где изуродованы были трещинами от ударов топорами, на полу валялись разорванные тряпки, а в одной комнате Джэйгэ наткнулся на скелет. Видно было, что на деревню кто-то напал – и давно. В хотоне, под разломанным дощатым полом, также виднелись скелеты животных. Инструменты в сарае были переломаны, и даже старый лук был разрублен напополам. Джэйгэ нашел лишь несколько в спешке брошенных шкур и целую шубу, но не решился их взять. Он выбрался наружу и наскоро осмотрел другие дома, а после взобрался на невысокую башенку над хотоном. Сквозь мечущийся снег он увидел могильные насыпи на краю деревни, а потом, обернувшись, заметил у деревьев белую человеческую фигуру с шипастой кожей. Джэйгэ в ужасе отшатнулся и рухнул с башни в сугроб. Вскочив на ноги, он поспешил в дом, где укрылись Сардан и Ашаяти. Снова ныргыраш…

Ветер еще долго шумел под крышей, выл, стонал, рвал и грохотал. Хлопала в соседней комнате дверь.

Метель скоро ослабла, и Сардан, сам чуть живой, стал торопить остальных продолжать путь.

– Здесь и так хватает мертвецов, – сказал он.

Тучи еще закрывали небо, кружился в танцах снег, но ветер уже не гнал его прочь, не сбивал с ног людей. Утопая в сугробах, путники с каарзымами выбрались на бескрайнюю равнину.

А когда после долгих часов пути рассеялись тучи, солнце вновь засияло на вершине небосвода. Облака пожелтели, и Джэйгэ разглядел далеко наверху птицу. Он вынул спрятанный под шкурами вьюков лук и долго целился, но всё никак не решался пустить стрелу – уж больно высоко парила птица. Сардан снял с каарзыма ящик с инструментами и попробовал привлечь животное звуками, но у тонкой рассары от мороза лопнули колки, «флейта весны» погнулась и треснула, а лауфон, несмотря на все усилия музыканта, зловеще молчал. Джэйгэ наконец решился и выстрелил: стрела не достала до птицы и упала далеко в снег. Джэйгэ пошел ее искать, а в это время лук взяла в руки Ашаяти, в жизни своей никогда никуда не попадавшая, прицелилась небрежно и спустила тетиву. Птица вздрогнула и рухнула в сугроб.

Ашаяти победоносно расхохоталась и без сил свалилась на спину.

Вскоре солнце опустилось за горизонт и на два часа стало темно.

Утром по ледяному ущелью вышли к опушке хвойного леса. Мягкая, затененная облаками зелень вызывающими мазками раскрашивала вечную серость снежной пустыни, а Сардан подумал, что в последний раз видел зеленый лес в прошлой жизни. Высоченные, невозмутимые ели торчали из засыпанных иголками сугробов, пошатывались и поскрипывали, словно разговаривали.

– Я, кажется, вернулся домой из преисподней, – сказал Сардан.

Он до того расчувствовался, что прилип к ближайшему дереву в надежде уловить запах смолы, но тщетно – дерево пахло снегом.

Ашаяти и Джэйгэ некоторое время бродили вокруг в поисках следов каких-нибудь животных, но так ничего и не нашли. Ни одной птицы не было в небе, ни одной белки в ветвях, ни одного муравья. Зато где-то в чаще Джэйгэ отыскал черные ягодки, робко и редко висевшие на небольших, по колено, кустиках. Вкуса у ягод Сардан не обнаружил, во рту они вязли и похожи были на слизней. Тем не менее все трое набрали полные карманы, потому что одной пригоршни этих ягод хватало утолить голод.

Тучи совсем растаяли, и теперь лишь пухлые облачка висели на небе, как заблудившиеся овцы. Сквозь иголки елей и можжевельников скользили солнечные лучи. Ближе к сумеркам Джэйгэ увидел в кустах деревянный столб с небрежно вырезанным орнаментом. Джэйгэ ничего не сказал, а Сардан столба не заметил. Но вскоре они встретили еще один такой же, а спустя несколько часов – третий. Музыкант, пробиравшийся сквозь вязкую чащу, ткнулся в столб лбом. Он протер глаза, провел рукой по дереву.

– Что это? – спросил Сардан. – Сэргэ?

– Нет, – сказал Джэйгэ, – указательный столб. Здесь идет дорога.

Сардан оглянулся, но не нашел никаких признаков дороги. Снег лежал такой чистый, будто никогда не видел людей.

И всё же к вечеру они вышли на опушку леса и на берегу замерзшей реки наткнулись на деревню.

17

17

Возле леса мужики на подбитых шкурой лыжах рубили сухие ветки, собирали хворост и складывали в сани. Стоявший рядом каарзым уныло таращился на людские спины и украдкой подгрызал кору, подворовывал щепки.

У прорубей, на заледенелой реке, сидели рыбаки, перекрикивались весело, с хохотом, показывали друг другу кулаки и пальцы, топотали в каких-то полупьяных танцах, короче говоря, изо всех сил распугивали рыбу. Почесав затылок, Джэйгэ отправился к ним и долго о чем-то разговаривал, а Сардан с нездоровой легкостью в сердце разглядывал столбики дыма, мирно струившиеся из домов у опушки. Ашаяти неприлично жестикулировала своему каарзыму, с которым у нее никак не складывались отношения.

Сардан подумал, что еще не видел в Ооюте таких больших деревень. Издали он насчитал почти три десятка домов у реки. По краям поселения стояли две сторожевые башни – этажей в пять, а где-то ближе к центру скромный дворец, куда меньше того, что был в Хин Сык, но всё же дворец. На другом берегу реки дымили большие белые юрты, вокруг которых свободно разгуливали каарзымы.

Порывом ветра кого-то из рыбаков свалило с ног и провезло по льду к краю проруби. Остальные поднялись со своих мест и с тревогой уставились в небо, где собирались тяжелые тучи с резкими, будто обрубленными краями.

Во дворе неподалеку бегали с воплями дети, расхаживали какие-то мужики в легких не по погоде шубах и в замызганных копотью передниках, а в дверях, за неприкрытым пологом, видны были женщины, разламывавшие в ступах бересту на пищу оголодавшим от нескончаемой зимы каарзымам.

Вернулся Джэйгэ.

– Пойдемте, – сказал он, – здесь есть станция и постоялый двор.

– Да ну?! – удивился Сардан. – Постоялый двор среди льдов? Там, наверное, не протолкнуться…

– Это большой улус. Здесь много деревень. Старейшины родов собираются в этой деревне. А с юга едут торговцы на Ургылур. И обратно.

Постоялый двор был устроен в массивном двухэтажном доме за торговым складом и почтовой станцией. Стоило открыть дверь, как изнутри важно повалил ароматный пар. От кислого запаха жареного мяса Ашаяти зашатало влево-вправо.

В полумраке большого зала гремели кубками и галдели на нескольких языках караванщики, оставившие каарзымов за рекой. Хозяева разместились отдельно, поближе к свету, и, невольно макая лохматые бороды в булькающее содержимое тарелок, переговаривались сквозь зубы – кажется, торговля последнее время шла неважно. Последнюю тысячу лет. В самом дальнем и самом темном углу, попивая бидсэх и жадно разглядывая купцов, таилась кучка личностей бандитской внешности. И, наконец, ближе всего к очагу одиноко сидел за пустым столом мужчина средних лет с сильно морщинистым лицом и редкой бородкой. Джэйгэ опознал в нем кого-то из знакомых почтальонов и нехотя сел рядом. Сардану и Ашаяти ничего не оставалось, как составить этим двоим компанию, чтобы была возможность объясняться с хозяином постоялого двора. Впрочем, как выяснилось позже, тот прекрасно понимал матараджанский – в конце концов, караваны в Ургылур ползли отовсюду.

В большом горшке плевалось какое-то варево, а рядом с очагом ребенок крутил на вертеле тушу жилистого зверька, похожего, в общем и целом, на обыкновенную крысу. Но мясо пахло так сладко, что Ашаяти опять едва не вывалилась с лавки в обморок, до того она была голодна.

Вытирая замазанные жиром руки о слипшийся фартук, к столику двинулся хозяин постоялого двора – и случилось неожиданное. Сардан вспомнил, что у него нет денег!

Он выразительно посмотрел на Ашаяти.

– Чего тебе? – нахмурилась та. – Нечего меня взглядом облизывать.

– У тебя были монеты, – с надеждой сказал Сардан. – Тебе немало подарили в Эрээсине.

– Ничего у меня нет, – расстроилась Ашаяти. – Эти козлы с пауками мне все карманы разорили.

– Плохо, – Сардан опустил взгляд. – Что еще у тебя есть? Может, хозяин согласится покормить нас за поцелуй.

– Бе, собрался с мужиком лобызаться? И представлять не хочу, до каких извращений ты додумаешься завтра. Тебя в клетке держать надо.

– Подразумевалось, что целовать будешь ты.

– Я скорее насажу на вертел твою печень.

– Ох, – Сардан совсем расстроился, – думаю, у меня ее нет. – Он повернулся к Джэйгэ. – Может, твой товарищ одолжит нам пару монет?

– Вряд ли у него что-то осталось, – сказал Джэйгэ.

– Не потратил же он всё, может, хоть монетка осталась…

– Похлебка из заболони и кубок прокисшего бидсэха стоят шесть кынгы, у нас говорят – тхык. Это немного для севера, но почтальоны получают десять ары в год. Сколько можно купить таких похлебок? Нельзя просить в долг у бедняка, когда не можешь вернуть. Для нищего и шесть кынгы – кровь и слезы.

Хозяин постоялого двора встал у стола и разглядывал посетителей. Он беспрестанно облизывался, моргал, косил глаза туда-сюда, фыркал, хрюкал, улыбался и недобро скалился, как будто никак не мог определиться, радоваться ему гостям, печалиться или плюнуть им на макушки. Жесткие прутья бороды прикрывали большую часть его смуглого, совсем не ооютского лица, спускались до пояса. Ашаяти недовольно засопела и принялась шарить по карманам, залезла внутрь дохи и едва не запустила руку прямо в штаны, как уже однажды исполнила в артели, но вдруг воскликнула и бросила на стол бронзовую монетку. Это была шами – матараджанская деньга самого мелкого номинала, настолько мелкого, что в большинстве регионов ханасама вышла из употребления и стала большой редкостью. На юге шами называли «черной» монетой.

– Что дашь за такое сокровище? – самодовольно усмехнулась Ашаяти.

Хозяин наконец сосредоточился, прекратил гримасничать и, подняв монету, с интересом стал вертеть ее в ладонях. Очевидно, раньше он не видел шами.

– Матараджанская ары? Джагыр? – спросил он, и Сардан с Ашаяти подскочили от удивления.

Они не знали, что этот человек понимает их язык.

Ашаяти кивнула.

– Много ценится? – поинтересовался хозяин.

– Много! – воскликнула Ашаяти, положила на стол локоть и самодовольно закинула ногу на ногу, но запуталась где-то там в одеждах. – Там же харя… лицо ханараджи!

Мужчина сощурился и стал искать профиль правителя Матараджана на монетке, покрытой одними орнаментами. Размещать изображение ханараджи на деньгах такого номинала считалось оскорблением.

– За такую деньгу в Матараджане дадут дюжину острых мечей, – продолжала Ашаяти. – Или двух жирных коров, – она попыталась изобразить это количество пальцами, но показала три.

– У, – промычал что-то недоверчивое хозяин постоялого двора, погрыз монету зубами, потом вообще засунул ее в рот, пожевал, выплюнул на ладонь, кивнул и заковылял, наконец, к своим вертелам.

Маловероятно, что этот человек, привыкший иметь дела с самыми бессовестными жуликами из племени купцов, поверил басням Ашаяти, но матараджанскую монету даже самого мелкого калибра в Ооюте можно было выгодно обменять на тридцать-сорок кынгы. А если подобрать правильные слова, то и на целую ары.

Бандитской внешности посетители в темном углу жадно разглядывали торжествующе хохочущую Ашаяти и многозначительно молчали. Не меньший интерес вызывал у них и ящик, который музыкант поставил в ногах.

– Что слышал, Джэйгэ? – сказал наблюдавший за происходящим почтальон.

– Ничего не слышал. А ты что слышал?

– Зачем ты на севере? Рваные тойоны почты опять что-то напутали? В этом улусе я собираю товары.

Ооюты говорили на своем языке, поэтому ни Сардан, ни Ашаяти не поняли ни слова, да и не старались понять – все их мысли и желания занимало предчувствие скорого наполнения пустых желудков.

– Я больше не ношу письма, Чолур. Мне надоели слова, – сказал Джэйгэ и повернул голову, чтоб не встречаться с товарищем взглядом.

– Аяахлы, Джэйгэ! А что случилось?

– Слова – ветер, а ноги ведут в преисподнюю. Я прошел весь Ооют – и никуда не пришел. Я был нищим, и остался нищим.

– Главное ведь, что живой. Ходишь – ешь.

– Все люди живые. Мертвые не бродят.

– Всякое видели. Что же теперь?

Джэйгэ покачал головой.

– Куда-то иду, – сказал он неуверенно, – а зачем – и сам не знаю…

Вернулся хозяин с тарелками густой серо-коричневой каши со сметаной и мясом. Блюдо было полито жиром не по-ооютски скупо, ведь постоялый двор посещали чужеземные торговцы – не подготовленные жизнью к местной кулинарии, они с радостью раздавали пощечины поварам и поварихам, и те, наученные болезненным опытом, осторожничали и жадничали. Вскоре хозяин принес еще и сосуды с каким-то пойлом.

Сардан сладко облизнулся и посмотрел на безумно улыбающуюся Ашаяти. Похоже, вид горячей пищи добил ее рассудок.

Помогая себе зубами и углами стола, Сардан с трудом стащил с рук тяжелые рукавицы и озабоченно уставился на посиневшие пальцы. Они до сих пор не отогрелись в тепле и были холоднее льда. Он попробовал взять ложку, но пальцы не шевелились, пришлось помогать им зубами и подбородком.

Когда Ашаяти уже чавкала и рычала, как голодный зверь, Сардан всё возился с ложкой. Рассерженный и уставший, он поднял глаза:

– Аши, помоги, сунь мне в рот ложку – пальцы вообще не гнутся.

Ашаяти замерла и так злобно посмотрела на него, будто он у нее еду забрать хотел.

– Сейчас суну, – резко кивнула она. – С размаху.

– Вот злая… Хоть полизать бы дала. Ложку, я имею в виду.

– Не мешай мне, – с набитым ртом пробубнила Ашаяти и глянула на пойло. – Это что?

– Грибной чай, – сказал Сардан, а сам пальцами здоровой руки аккуратно сгибал пальцы покалеченной.

– Вкусный?

– Вкусный. Я такой пил лет двадцать назад, до сих пор не попустило.

– По тебе видно. И что будет?

– Попробуй – узнаешь.

– Дурной не стану?

– Я ведь не стал.

– Ты родился дурным, – Ашаяти наконец принюхалась к жидкости и хлебнула немного. – Ого… Бе, гадость какая-то… Вкусно, впрочем.

Съев куда меньше, чем им бы того хотелось, все трое поднялись в комнаты на втором этаже. Недобрые косые взгляды из темноты провожали их по лестнице.

Хозяин выделил гостям две спальни – одну Ашаяти и одну для Сардана и Джэйгэ, соседние комнаты в длинном темном коридоре второго этажа. Кроме спальных лавок внутри были полки для шкур, столик и плохо подогнанные ставни на окнах. Ашаяти остановилась на пороге и со счастливой улыбкой разглядывала свою постель.

– Уже и забыла, что в этом мире бывают мягкие теплые кровати, – сказала она. – Даже если это просто гора вонючих шкур.

Сардан рухнул на лавку и тотчас заснул. И почти тотчас же проснулся. В комнате за стеной пискнуло, звякнуло и бухнуло! Затрещало дерево. Сардан подскочил – грохот доносился из комнаты Ашаяти!

В дырявом исподнем он сиганул в коридор и врезался плечом в стену. Напротив открытой двери в спальню Ашаяти валялся без сознания мужчина. Сардан его, конечно, не узнал, но сразу подумал о темных личностях из угла столовой. По коридору рассыпана была разбитая дверь. В комнате Ашаяти кто-то рыкнул, кто-то нервически хохотнул, и только взволнованный Сардан шагнул вперед, как в коридор вывалился спиной вперед еще один негодяй, врезался задом в лицо своего приятеля, и вместе они пробили дверь напротив и завалились в комнату.

Из своих покоев на грохот повыскакивали караванные стражники, прислуга, купцы и всякий прочий сброд. Сардан с Джэйгэ влетели в комнату Ашаяти.

Вооруженная двумя золотыми мечами девушка стояла посередине, вся растрепанная, запыхавшаяся, красная, с выпученными глазами на вспотевшем лице, но великолепная в своем злорадстве. Из одежды на ней была одна холщовая накидка, спускавшаяся с плеч до колен, но весьма открытая по бокам. По сторонам от Ашаяти, выставив длинные кривые кинжалы, топтались двое очумевших бандитов. Они нерешительно поглядывали то на дверь, то на окно – и не знали куда удирать.

– Надо же, у тебя посетители, – сказал Сардан.

– Пришли меня повеселить перед сном, – проворчала Ашаяти.

Резким выпадом меча она выбила кинжал из руки ближайшего головореза, и пока тот недоуменно смотрел на свою пустую ладонь, Джэйгэ сбил его с ног и завалил лицом в пол. Второй нерешительно мотнулся было к запертому ставнями окну, потом к двери, но навстречу ему уже лезли охранники торгового каравана. Негодяя схватили, помяли и связали по рукам и ногам.

Сардан с восхищением разглядывал тонкие голые ноги Ашаяти и нескромно облизывался.

Ашаяти перехватила этот плотоядный взгляд, вздрогнула и покраснела.

– Отстань! – взвизгнула она.

– А что я могу поделать? – Сардан пожал плечами. – Будь я полуголым – ты бы смотрела на меня с таким же обожанием!

– Да я бы тут же в обморок упала!

– Перед раздетым мужчиной?! Случилось бы весьма неоднозначное романтическое положение!

– Которое ты бы не пережил!

– Жизнь можно отдать ради того, что стоит жизни.

– Попробуй сначала думать, а потом говорить!

– Я всегда сначала думаю, прежде чем что-то сказать, но не всегда говорю то, что придумал.

– Тихо! – вдруг прошипел позади кто-то из купцов. – Слышите?

Все замолкли. В тишине, среди напряженных взглядов, слышен был грохот ветра за окном, царапали стену ветви деревьев, угрожающе скрипело. Сардан прошел к окну и взялся за створки ставен.

– Подожди! – воскликнул Джэйгэ, но поздно.

Сардан растворил ставни, и в комнату ворвалось облако снега. Злой ветер отпихнул музыканта к полкам и загремел досками под козырьком, заскрипел дверьми в коридоре. Колючие ветви растущего под окном дерева изломанными когтями полезли в комнату. Джэйгэ и Сардан бросились к окну и, навалившись плечами, снова заперли ставни. Снаружи загудело, заходил пол под ногами, и под ударами метели скосились стены. Ветер проникал в комнаты сквозь щели в окнах, визжал у пола, путался в шкурах на дверях, крюках и полках, свистел у лестницы и дышал снегом.

Пока все напряженно переглядывались и не знали, что сказать, Джэйгэ придвинулся к запертым ставням, пригнулся и заглянул в щель.

Внезапно снаружи грохнуло – будто гора обвалилась, и кто-то дико заревел, дико и злобно. Джэйгэ отпрянул и свалился в кровать Ашаяти.

Перепуганные люди рассыпались по комнате и припали спинами к стенам. Сардан обернулся в замешательстве, на цыпочках прошел к окну и прижался к узкой щели между ставнями, сквозь которую искрил снег. У соседнего окна елозил толстым пузом один из купцов и силился разглядеть что-то в темноте среди бивших по глазам снежинок. А за окном ревела метель, швыряла лохматые тучи снега, гнула строптиво деревья. Еще дальше, за ледяной рекой, за сияющим в ночи снежным полем и около далекого леса шевелился громадный силуэт – выше деревьев ростом!

– Абааса! – прошептал в ужасе купец, отступил от окна, посмотрел на всех так, будто его окатили ледяной водой, и снова просипел: – Абааса! Абааса!

18

18

Нависавшие на Устыыром черные скелеты деревьев скрипели и трещали костьми веток от хлестких ударов ветра. Шаман шагал непроглядным ночным лесом, тонул в мягком снегу. Он хотел обойти лес стороной, но сбился с пути из-за ночной метели и сам не заметил, как оказался в чаще.

Устыыр пыхтел, чертыхался, искал тропу без сугробов – и не находил. Ветер с визгом носился над головой, дергал шапку и сыпал с веток снежные слезы.

Из мечущейся снежной каши прямо перед носом шамана порой возникали какие-то сучки, колючки, лезли в глаза, царапали щеки.

Устыыр остановился и прислушался. В стенаниях ветра он уловил непонятный рокот. Устыыр оглянулся и, согнувшись, взобрался на засыпанный снегом бугор. В свирепой метели ничего нельзя было различить, но снова раздался прежний рокот, ближе и яснее. Устыыр вздрогнул, спешно скатился с бугра и не придумал ничего лучше, как влезть, подобрав полы шубы, в вырытое корнями повалившегося дерева углубление.

С веток над головой дождем посыпались комья снега. Грохот всё нарастал, перекрикивал вопли метели и превратился в грузные, разламывающие землю шаги. Ударами страшной поступи срывало с сугробов снег, подбрасывало его в воздух шипящими бурунами.

Громыхало где-то совсем близко. И когда Устыыр вжался в землю – всё стихло, настала шумящая тишина. Над головой шамана вязко зачавкало, рядом свалилась густая, с комками чего-то извивающегося в ней, зловонная жижа. Устыыр подобрал ноги, но углубление было настолько мало, что подол шубы торчал наружу.

Над головой развеялось облако смрадного пара и что-то гадко хрюкнуло.

Мгновение спустя бухнуло опять, да так сильно, что сдвинулось валявшееся возле Устыыра корнями наружу дерево. Когда шум шагов стал потихоньку отдаляться, порывом лукавого ветра дернуло край шаманской шубы!

Медные привески звякнули пронзительно и ехидно.

И весь мир превратился в гром!

Что-то огромное покатилось на Устыыра. Визг метели прорезал скрипящий рев, и в землю у самых ног шамана обрушилась громадная лапа с гнилыми когтями.

Устыыр выскочил из убежища и, ничего не разбирая, побежал сквозь темноту и метель. Лапа вновь вынырнула из пустоты ночи, скользнула по воздуху в сантиметре от макушки шамана и разломила напополам дерево! Земля дрожала и бултыхалась под ногами, и бегущего шамана швыряло из стороны в сторону, как последнего забулдыгу.

Он споткнулся, не разглядел в темноте склон и, неловко перевернувшись, полетел физиономией вниз, врезался в снег, в какие-то сучья, покатился по земле, поехал на животе и вывалился, наконец, в яму. Застонав от боли, он тотчас вскочил и поспешил дальше. Сзади заревело пуще прежнего, ухнуло так, что с деревьев посыпался снег – резкий склон оказался неожиданностью не только для шамана. Ночное чудище закувыркалось по лесу, земля задрожала, и шаман не удержался, снова упал, но поднялся и побежал.

Устыыр перебрался через сваленные грудой камни и на мгновение запутался в жесткой траве. Шаман машинально обернулся, но поскользнулся, свалился и руками ударился в лед – под ногами оказалась замерзшая река.

Позади хрустели ломающиеся ветки. С потрясающим грохотом из черного леса на черный лед вывалилась неясная в ночи фигура – выше деревьев высотой. Фигура эта двинулась было к шаману, но что-то хрустнуло под ногами, вздыбился лед, брызнули осколки и снег, и темная громадина провалилась в морозную реку.

Яростный рев захлебнулся в воплях метели.

Шаман попятился. Лед под ним побежал узорами трещин, а сверху сыпались выброшенные падением чудища ледяные брызги.

Устыыр приподнялся, поскользнулся, пополз на карачках, поскользнулся снова, но с третьего раза все-таки встал и нырнул в кусты на берегу реки. Он помчался сквозь колющий лицо снег, сквозь темноту и ночь, а позади всё орало и бабахало, еще громко, но с каждым шагом тише.

19

19

Смущенная своим внешним видом Ашаяти забилась в самый темный угол комнаты и оттуда исподлобья поглядывала на понабившихся в ее комнату мужчин. По голым ногам бегали ледяные мурашки.

Купец у окна обернулся и, дрожа всеми своими подбородками, пропищал: «Абааса!» – нижняя губа заболталась, как мокрая тряпка на прищепке.

– Что там? – Сардан сделал вид, что не понял, сдвинул брови и снова попробовал разглядеть что-нибудь в щелочку между створками окна.

Но опять ничего не увидел. Метель, ночь и деревья за полем, как клыки.

– Тихо! Господа, тихо! – зашипел купец, и слова его так перепугали остальных, что они выпучили глаза и застучали зубами.

В тишине лупил по стенам ветер и хищно тыкались в закрытые окна ветки деревьев.

Охранники каравана поспешили загасить факелы, и мир погрузился в тьму. За скрежетом и стуком с улицы, за треском гнущихся досок, за свистом ветра не слышно было тяжелого, захлебывающегося дыхания столпившихся в дамской спальне мужчин.

Где-то прокатились по стене обломки крыши, сорванной с соседнего дома, зашелестели, как птичьи когти. Кто-то шаркнул в темноте, скрипнула незапертая дверь в коридоре.

И вдруг бахнуло!..

Задергались в ужасе ставни, задребезжали стены. Сардан отскочил от окна – и тотчас в его рукав вцепились мертвой хваткой пальцы Ашаяти. Она так перепугалась, что не могла и моргнуть. Кто-то в комнате перецепился через чьи-то ноги, упал, кто-то застонал.

Скрипел ветром ночной мир.

Сардан взял Ашаяти за руки и потащил в свою комнату, к ящику с инструментами. Они поочередно стукнулись в темноте о незапертую дверь и едва добрались до коридора, как что-то заскрежетало по крыше! С потолка в комнаты посыпались разломанные доски кровли, куски глины и навоза, крыша затрещала и прогнулась. Под весом навалившийся снаружи массы набок скосило весь дом! Скрежет пересек крышу постоялого двора наискось, из угла в угол, и загрохотали чудовищные шаги. Один, два… С каждым шагом мертвое дерево у окна Ашаяти билось о стену ветвями и верхушкой ствола.

Внезапно всё стихло.

Только ветер и дальше завывал, взвизгивал сдавленно, царапался, как кошка в закрытую дверь.

А Сардан слышал еще и резкое, прерывистое дыхание Ашаяти – они стояли, обнявшись, в дверях, слушали скрипы и не смели пошевелиться. Время шло. Отстукивала секунды и минуты цепь коновязи снаружи.

– Всё? – прошептала Ашаяти.

Сардан вздрогнул и попытался было закрыть ее губы пальцем, но в темноте попал в нос.

Музыкант прислушался, потом снова взял Ашаяти за руку и повел по коридору, задел плечом кого-то из стражников и заглянул в щель у большого окна с видом на улус. Темно было повсюду. На фоне сияющего лунным светом снежного поля чернели крыши домов со скругленными углами. Ни свечки не видно было в окнах, ни лучины. Улус погрузился во мрак вместе с постоялым двором и так же напряженно, пугливо ждал.

В тишине коридора шаркнули чьи-то шаги, скрипнула было лестница. Сардан потерял счет времени, по ощущениям прошло не меньше пятнадцати минут с тех пор, как снаружи прекратились топот и рев. Лишь метель всё буйствовала за стенами. Ашаяти медленно разжала пальцы и стояла теперь возле музыканта сконфуженная своим поведением. Где-то сквозь шум ветра прорвался вздох облегчения. Шуршание, наконец. И ругань – это стражник, схвативший одного из напавших на Ашаяти бандитов, с трудом удерживал того на земле. Затем кто-то упал на стену. Топнули шаги. И с кошмарным звоном в мрачной тишине на пол свалился меч…

Оглушительный вопль пронзил постоялый двор!

Здоровенный кусок крыши над коридором рассыпался в щепки! В черную дыру полезли длинные изогнутые когти. На фоне ночных туч проступил неопределенный силуэт. Метель, мигом рассеяв доски кровли, трепала облепленную снегом шерсть глазастого чудища с бугристой физиономией!

Люди с воплями и визгом бросились по комнатам и коридорам, грохоча сталкивающимися лбами, тараня стены, спотыкаясь о пороги и стулья. Кто-то из стражников врезался в закрывшуюся перед его носом дверь, обернулся и даже вскрикнуть не успел – огромная волосатая лапа подцепила беднягу когтями и с легкостью подкинула к потолку. Сверху зачавкало, заскрежетала между зубов броня и захрустели кости.

Ашаяти остолбенела от страха и только пучила глаза на клыкастую рожу в проломе крыши. Сардан схватил девушку за предплечье и в третий раз потащил в свою комнату. Нужно было во что бы то ни стало добраться до инструментов. Пол под ногами ходил ходуном.

Мимо по коридору пробежал Джэйгэ, а следом за ним кто-то из караванщиков, неразличимый во мраке. Эти двое вскинули луки и по очереди запустили в отверстие наверху несколько стрел. Рожа заревела от негодования. Стены задергались, как бумажные. В проем вновь сунулась когтистая лапа, Джэйгэ и караванщик вовремя кувыркнулись вглубь коридора, и когти расколошматили стену, к которой те прижимались ранее.

Обломки досок завалили прятавшихся в кладовке людей. По коридору с писклявым ором протопали обезумевшие головорезы, устремились было к лестнице, но там, навстречу им, с факелами поднимались засидевшиеся в столовой охранники каравана. Два разнонаправленных людских потока столкнулись на узких ступеньках, завязалась безобразная драка коленями, пятками, плечами и факелами. Затряслась несчастная лестница.

Страшным ударом снаружи разворотило часть стены. Влезшие в дыру когти сгребли мебель в одной из комнат, вывернули брошенные в углу сумки. С накренившихся ступенек посыпались отчаянные драчуны, на первый этаж со второго обвалилось несколько комнат, и всё здание с треском и стоном скосилось на бок и не рассыпалось совсем потому, что уперлось в мощное дерево во дворе. Джэйгэ с трудом удержался на ногах и, скользя по просевшему полу коридора, выпустил еще одну стрелу.

Караванщик позади удержался за дверной угол, он уже опустошил своей колчан и схватился за копье. И когда он замахнулся для броска, дом вновь содрогнулся от удара – и брошенное как попало копье вонзилось в стену. Тащивший за собой оторопелую Ашаяти Сардан проскочил под заболтавшимся перед носом древком и вошел в свою комнату.

Джэйгэ перекатился к стене, уклоняясь от лезущих в разлом когтей. Лапа бахнула с такой силой, что разрубила в коридоре пол. На первый этаж попадали обломки досок, увлекая за собой Джэйгэ и бросавшего копье караванщика.

А в столовой всё никак не могли найти общий язык караванщики и бандиты. Последние, объятые ужасом, поскакали по столам, через очаги и огонь, снося опорные козлы. Они распахнули входную дверь и шарахнулись по углам от посыпавшегося в столовую снега. Метель запечатала выходы из здания! Ожесточенный ветер перевернул кадки и вертела, стал рвать пламя последних факелов!

Не растерявшиеся разбойники поспешили обратно к лестнице, понадеявшись выпрыгнуть наружу со второго этажа – пока от него хоть что-то еще есть. Но когда они взбежали до середины лестницы, в столовую протиснулась волосатая лапа, разбив стену и сметая всё на своем пути. Она сходу ухватила за ноги кого-то из беглецов и так врезала по поручню и косоуру, что лестница разлетелась на куски и все взбиравшиеся по ней полетели вверх тормашками по углам.

Сардан как раз отыскал ящик с инструментами, когда постоялый двор скособочило так, что спальная комната, где разместили музыканта и Джэйгэ, наклонилась и наполовину провалилась на первый этаж. Чтобы стоять ровно, нужно было поместить одну ногу на стену. Раскорячившись кое-как, Сардан стал спешно перебирать инструменты, а Ашаяти истерично озиралась по сторонам и силилась собрать рассыпавшиеся в голове мысли. Мимо дверей, по косому коридору, беззвучно прокатился кто-то из стражи.

Постоялый двор ходил туда-сюда, как грудь задыхающегося. Доски измученных стен жалобно стонали. Провалившийся на первый этаж Джэйгэ спихнул придавившее его бревно, встал и, пошатнувшись, вытаращился в разбитые створки окна. Оттуда на него смотрел огромный черный глаз. Глаз моргнул.

Джэйгэ схватил с пола лук и сунул руку в колчан, но стрелы рассыпались при падении. И пока Джэйгэ размышлял о том, как теперь быть, стена развалилась на куски и в комнату влезла лапа. Джэйгэ машинально увернулся, а лапа сунулась дальше, пронзила насквозь жавшегося к стене купца, остановилась и, сметая наваленные и висящие всюду доски пола и стен, стала шарить по комнате в поисках новой жертвы. Джэйгэ прыгнул на пол, прокатился под брызгающим кровью когтем и пополз было к дверям, но проход засыпало обломками. Разозленное неудачей чудище взбесилось окончательно и стало лупить по стенам беспорядочно, в надежде расколошматить постоялый двор в щепки.

В скошенной комнате наверху Сардан вытащил из ящика ратиранг, но не удержал и выронил на пол. Откуда-то с первого этажа поднялась лапа и процарапала стену над головой музыканта – раньше эта стена была потолком. Когти вонзились в перевернутую кровать. Сардан пошатнулся – он и так еле удерживался между полом и стеной. В разбитом отверстии появилась помятая волосатая физиономия. Она постоянно меняла свою прыщавую форму, перебирала лица, как хозяин постоялого двора перебирал гримасы.

Ратиранг свалился в угол к торчащим изо рта чудища клыкам. Ашаяти подскочила, оттолкнулась от стены и швырнула в гадкую физиономию меч. Визгливый рев разбросал обломки мебели и сбил Ашаяти с ног. Сардан прыгнул на пол и поднял ратиранг и, пока чудище болтало мордой, пытаясь вышвырнуть застрявший в носу меч, поспешил играть. Для таких случаев у артельных музыкантов был придуман хорошо зарекомендовавший себя метод практически мгновенного перебора всего звукового спектра инструмента, похожий на хроматическую гамму, но без привязки к нотной системе. Наблюдая за реакцией духа на отдельные участки спектра можно выстроить звуковую палитру. Мгновенный перебор позволил найти подход ко множеству духов, но имел существенный недостаток – воздействие на окружающих. Неконтролируемые звуки инструментов, тем более таких мощных, как ратиранг, могли нанести неподготовленным слушателям немало вреда. И хотя до сих пор не было известно о смертельных последствиях игры на ратиранге, давно ходили легенды о том, что этот вычурный инструмент при неосторожном обращении может свести с ума, а артельные знахари рассказывали о том, что один принц, после скорого перебора звуков, уснул бесконечным сном. Впрочем, к счастью для всех.

Поэтому Сардану пришлось отбросить теорию и искать подход интуитивно. С поспешной небрежностью он стал наигрывать стандартные звукосочетания и базовые музыкальные формулы, не забывая при этом следить за поведением морды в проеме.

Чудище с подозрением покосилось на музыканта, а потом вдруг фыркнуло и грохнуло в стену кулаком. Сардан отшатнулся и сменил ритмическую конструкцию, заиграл более широкими интервалами. Взбешенное чудище врезалось физиономией в дыру, задергалось, захрюкало. Не дотянувшись до Сардана клыками, оно полезло внутрь лапами – истерично, сквозь боль.

Что-то где-то близко, думал Сардан. Он прищурился, немного сгладил ритм, еще расширил интервалы и приподнял тон. В проеме клацнули зубы. Зацарапали рядом когти – и остановились. В угол пола потекла вязкая слюна.

Чудище отодвинуло морду от дыры в стене и, едва видимое в полумраке, жалобно завыло на небеса. Звезды и луны совсем пропали за тучами. Сардан придавил смягчающий звук бурдон под ратирангом и выстрелил резкими, высокими нотами. Жесткая шерсть страшилища стала дыбом! Чудище заревело с клекотом и выпучило плавающие в неясной физиономии глаза. Где-то рядом блеснула молния – и сразу грохнул такой гром, будто молнией разорвало на куски всю деревню. Музыкант упал. В комнату через отверстия в стенах залетело густое облако снега. Заскрежетали доски, и весь второй этаж постоялого двора – с музыкантом и остальными – грохнулся вниз, увлекая за собой стены.

20

20

Вдали, где сизые вершины гор прикасались снежными пиками к облакам, плыл неспешно сиреневый туман. Высоченные сосны то исчезали в нем, то появлялись, как будто из пустоты. Темные надутые тучи потихоньку расползались по небу, но еще скрывали притаившееся где-то солнце и холодную синеву утреннего неба. Они растекались мрачными кляксами пролившейся туши, скручивались потихоньку в сложные узоры с белыми, разодранными краями, и казалось, что им недолго осталось царствовать на небе. Так казалось уже несколько дней.

Каарзым, на спине которого сидела Кюимеи, спускался по извилистой тропе со склона сопки. Под ногами шелестела короткая трава, в которой рассыпаны были нефритового цвета бутончики, похожие на шишки. Через неделю или две они раскроются, и грустная зелень зацветет алым и солнечно-желтым. Но сейчас залитый недавним дождем мир был резок и угрюм.

Животное зафыркало и встало.

Задремавшая Кюимеи встрепенулась, порывисто обернулась и краем глаза увидела в траве тело: агыыр с пробитой стрелами грудью валялся на краю дороги. За ним, в зарослях полевых цветов, – еще дюжина мертвецов, не только агыыры, но и люди. В яме у тропы темнели останки двух каарзымов с упряжью, и повсюду разбросаны были вьюки, рваные одежды, мешки, посуда из глины и бересты. На вьюках и каарзымах стояло клеймо Хин Сык, а агыыры были одеты в знакомую форму стражи улуса. Кюимеи отвернулась и цыкнула от разочарования. Она наткнулась на останки каравана, который князец и ее отец отправили в Ургылур. Агыыры везли товары и невольников, среди которых была Сююрин, но тел рабов Кюимеи не нашла. Лежавшие между убитыми агыырами мертвые люди, вероятнее всего, были разбойниками. После гибели улуса, смерти князьца и шамана именно она, Кюимеи, стала главой рода. Но теперь весь ее род – она сама да ее каарзым. Она так надеялась догнать караван, эти остатки былого могущества, где были воины, золото, слуги, а нашла трупы в траве!

Ничего не осталось… Две монеты в кармане, кинжал и посох, за которым гонится беспощадный шаман.

Она ощутила к себе жалость. От одиночества ей казалось даже, будто жирные тучи над головой поднимаются всё выше, и мир вокруг, бесконечная ооютская степь, – всё больше. И нигде ни души.

Каарзым топтался на месте, тяжело дышал и пугливо таращился на побоище. Кюимеи взяла поводья, но куда ехать? Ей нигде нет места. Она снова посмотрела на разбросанные в грязи шкуры. Земля и трава растоптаны были множеством ног, и следы уходили по дороге. Расправившись с караваном, разбойники пошли дальше. Скорее всего – в Ургылур. Куда еще идти с рабами и награбленным, как не в город работорговцев и грабителей? Но и что с того? Кюимеи посмотрела на торчащие в груди агыыра под ногами стрелы. Ветер трепал оперение. Кюимеи вспомнила о посохе и задумалась. От собственных мыслей по коже побежали мурашки.

Но много ли выбора? Да и получится ли у нее, бездарности, повторить то, что сумел сделать отец, выдающийся, хотя бы по нынешним меркам, шаман? В глубине души она надеялась, что нет.

Непослушными руками Кюимеи вынула посох из-под шкур. Веер лезвий поглощал свет и казался почти черным. Шаманка поспешно отодвинула ножи от лица каарзыма и от этой поспешности едва не выронила посох. Она держала его с брезгливостью и страхом, раздражающим ее, вызывающим презрение к самой себе. Она направила посох на агыыра, прислонила лезвия ко рту мертвеца и зашептала какие-то слова – так тихо, что беспокойный каарзым ничего не услышал.

Подул ветерок. Кюимеи перепугалась и отвернулась, но краем глаза с ужасом и сладким трепетом власти над бытием смотрела за тем, как вздрогнул мертвый агыыр, как с хрустом и каким-то жутким чавканьем пошевелил руками, как он стал приподниматься, грузно и неестественно, как будто не понимал еще, зачем ему все эти висящие руки. Как будто ему мешали разломанные внутри тела кости.

Мертвый агыыр встал на ноги. В лице – дыра с кулак, шерсть наполовину вырвана, один глаз висит у носа. Кюимеи посмотрела прямо на него, и внутри нее стала разгораться злоба, искра за искрой. Она перевела взгляд на остальных павших воинов и двинула каарзыма к ним. Теперь у меня будет свое войско, подумала она и сжала губы.

21

21

Уже рассвело, когда Сардан вывалился из-под обломков постоялого двора. Солнце бледно-розовым бутоном висело над деревьями и топило их утренним светом. Следы ночного чудища темным ямами пересекали наискось весь улус и исчезали в лесу. На память о пришельце остался разбитый постоялый двор, раздавленные сени, разрушенные хотон и колодец. На одном из домов скосилась задетая громадной ногой крыша, где-то рассыпалась стена, где-то пропал забор.

Сардан сидел на руинах с закрытыми глазами и без особого успеха собирался с силами. Было бы еще что собирать… Холодный ветерок звенел разбитой посудой, которую вынимал из-под завалов хозяин постоялого двора. Он тяжко вздыхал и кого-то жалобно поносил. Джэйгэ о чем-то разговаривал с местными ооютами у разбитого забора. В другой стороне наматывал круги выживший после вчерашнего нападения купец. Утром выяснилось, что вчерашние разбойники, выбравшись первыми из-под завалов, увели с собой половину караванных каарзымов с санями и всеми товарами – и наследили при этом, как пятитысячная армия. С самого рассвета разоренный купец истерично кружил вокруг философски ухмыляющихся стражников и размышлял о том, как быть дальше, – спешить в погоню или бежать прочь из этих проклятых земель. А если ночное чудовище вернется? Да еще и родственников позовет? Купец воздевал руки к небу и просил совета.

А еще среди развалин бродила задумчивая Ашаяти. Первым делом она нашла свой позолоченный меч, пущенный в нос ночного пришельца, а когда хозяин постоялого двора отвлекся на переговоры со старейшиной деревни, она отыскала руины кладовой и, не слишком таясь, стала таскать к вьюкам своих каарзымов лепешки, сухари, вяленое мясо, кровяную колбасу, какие-то съедобные корни и много такого, что еще предстояло опознать. Сардан поглядывал на нее сквозь пальцы и понимал, что занимается она самым настоящим грабежом, но у него не были ни сил, ни желания ее останавливать. Ашаяти осунулась, как демон из последней преисподней, торчали скулы, на шее и щеках появились какие-то нездоровые пятна, на губах кожа высохла, выпятив некрасиво зубы. Ему было так жалко на нее смотреть, что он скорее сорвался бы помогать грабежу, чем останавливать его. В конце концов, он был из той редкой породы людей, кому больнее видеть чужие страдания, чем переживать их самому. Тем более страдания близких.

Да он и сам выглядел так себе – мятая борода, растущая комками куда попало, растрепанные длинные волосы. Больной глаз последнее время почти не открывался, чего раньше с ним не случалось. Хоть жар ослаб, и то хорошо! А еще он подумал, какой долгой была прошлая ночь – и каким коротким день. Сардан вынул руку из рукавицы. И холода уже не те. Совсем недавно, во льдах, они вынуждены были заматывать лица шерстяными поясами, настолько невыносимым был мороз, на глаза натягивали волосяные опояски. Теперь же можно лепить снежки голыми руками. Снег сейчас похож на легкую кашицу, а не на камень. Сардан посмотрел на небо. Время на севере Ооюта как будто течет не так, как на юге, а на западе не так, как на востоке. Понятно, почему каждый здесь ощущает его по-своему.

Когда Джэйгэ распрощался с местными и со своим товарищем-почтальоном, Сардан прицепил ящик с инструментами на спину каарзыма, и все трое, бросая усталые взгляды на разбитый улус, потащились дальше на восток. Снова не получилось отдохнуть в теплой постели.

Они долго шли по берегу замерзшей реки, временами ехали на каарзымах верхом, а потом повернули к холмам, где сквозь легкий снег торчала щетиной жесткая трава с синими цветами.

За несколько часов не сказали друг другу ни слова, и музыканту надоело молчать – слишком много тревожных мыслей рождала тишина.

– О чем говорили ооюты? – спросил Сардан.

– Купцы приехали из Ургылура, – сказал Джэйгэ. – По дороге встретили несколько караванов. Последний шел из Хин Сык, говорят. Агыыры вели рабов, так они увидели.

– Давно это было?

– Дня три назад.

– Тогда, может, еще и догоним. Нас меньше, и идти должны быстрее.

– Так они и вышли дня на три раньше нас, – напомнила Ашаяти. – Ничего мы не догоняем.

– Они двигались караванными тропами на юге, – сказал Джэйгэ. – Здесь кругом холмы, плоскогорье. Караваны обходят склоны низменными лесами и долинами. Дорога там длинная и непростая. По холмам мы должны пойти быстрее их. Придется подниматься в гору, лезть через завалы и болота, но надеюсь, мы догоним их на входе в Ургылур.

Сардан задумался и некоторое время молчал. От размышлений его отвлек выглядывавший из снега цветок – синий, с сиреневой сердцевиной. Сардан свесился на ходу и попытался сорвать цветок. Каарзым заволновался, мотнул головой, потянул поводок, и Сардан упал в снег. Ашаяти ухмыльнулась. Музыкант прокашлялся, деловито отряхнулся, поднял все-таки с земли цветок и протянул Ашаяти. Та покраснела и отступила.

– Держи, – произнес Сардан. – Цветок, достойный твоей красоты.

– Лучше бы подарил что-нибудь съедобное, – смутилась Ашаяти, но цветок взяла.

– Не ешьте его, – сказал, не оборачиваясь, Джэйгэ. – Этот цветок ядовитый.

– Кто бы сомневался, – кивнула сама себе Ашаяти.

– Он не опасный, – добавил Джэйгэ после некоторой паузы. – Но можно заснуть на несколько дней.

– Надо же, какая полезная штука, – задумался Сардан.

– Вообще больной, – сказала Ашаяти.

– Что?! – растерялся Сардан.

– Ничего.

– Что ты себе напридумывала?

– У тебя на лице всё написано. Слюни сотри.

– Какая безнравственная женщина… Успокой свое воображение! Я надеялся хоть раз в году нормально выспаться и почти ничего другого не имел ввиду. По крайней мере, пока ты не начала фантазировать. Теперь-то уж, конечно, пеняй на себя! – Сардан скривился и проворчал. – Надо же, раньше меня додумалась…

– Не бурчи там, ничего не понятно.

– И мне непонятно.

– Что тебе понимать? У тебя одни похабности в голове.

– Всё вокруг мне непонятно. Что это за цветы такие? Что это за Ооют? Сколько мы по нему ходим – ничего не понимаю. Как будто весь мир наизнанку вывернулся. Как будто все кошмары людей юга здесь превратились в повседневную рутину и наоборот. Что это вообще такое? Здоровенные пауки, лесные чудища ростом с корабельные мачты, волки размером с лошадь, на которых танцуют бородатые шаманы и ходячие мертвецы, если я ничего не напутал, сейчас сложно вспомнить что и как было. У вас даже солнце садится, когда ему вздумается. У нас о таком и в анекдотах не рассказывают.

– Об абааса поют в старых сказаниях, рассказывают в сказках, – произнес Джэйгэ. – Такое говорят, что и дети не верят. В сказках всякое бывает – люди летают по ветру, поднимаются по облакам в Верхний Мир, чтобы спорить с хаасанами, каарзымы сделаны из золота, а богатыри сокрушают вражеские войска одним ударом пальмы. В сказках шаманки оживляют умерших, а злые люди превращаются в животных, в мух и волков. Женщины в сказках – белые журавли, айыы ходят по земле, борются с могусами, а абааса шатают леса. Я никогда прежде не видел абааса. А теперь они бродят рядом со мной – и где правда? Быть может, и я могу обратиться в зверя? Быть может, и Сююрин – белый журавль… Какой мир правильный? Где нищета, серые стены и вечная смерть?

Сардан покачал головой:

– Где женщины с цветами в волосах, а в детских глазах сияет солнце.

– И кабаки, – проворчала Ашаяти.

– И кабаки…

22

22

Еще лет сто назад Ургылур был не более чем постоялым двором для редких караванов, огибавших непроходимые скалы юго-востока Ооюта. С развитием торговли здесь появились почтовая станция, склады, таверны и богатый деревянный замок, быстро обраставший комнатами, башенками и неровными галереями. Торговцы с юга застраивали окруженную вечнозелеными лесами долину рынками, мастерскими, торговыми лавками и амбарами. Приезжие не спешили проникаться ооютскими обычаями, они редко селись в душном и темном замке и возводили вокруг Ургылура привычные для себя дома в бесчисленных южных стилях. Замысловатые чужеземные строения кипели жизнью в хаосе Ургылура.

А вдали от замка, на склоне холма, тонули глубоко в траве покрытые глиной и навозом ооютские землянки – подальше от достопочтенных чужеземных торговцев селились нищие ооюты, рабы, бандиты и головорезы самых приземленных смыслов; отсюда расползались эпидемии и отсюда же пополняли тающие в бесконечных стычках с северными улусами войска.

Но к тому времени, когда Кюимеи в окружении своего не самого оживленного отряда добралась-таки до взгорья, с которого виден был Ургылур, неказистый и прежде город стал особенно жалким. Чужеземные окраины его затянул едкий темный дым. Целые улицы были разрушены, и обглоданными костьми проступали в тумане силуэты трактиров и мастерских. От некоторых построек осталось лишь черное пепелище, а уцелевшие чудом дома, с выбитыми окнами и распахнутыми дверьми, были пусты. Вокруг, во дворах и на дорогах, валялись кувшины, бочки, разломанные лавки и разодранные одежды. Город походил на покинутое сражающимися поле боя, как будто ни победители, ни побежденные не отважились остаться в этом проклятом месте и, когда закончилась схватка, сбежали по своим делам.

Струи дыма поднимались и от черного замка в центре Ургылура, но это был дым внутренних очагов, выводившийся наружу хитрой системой вытяжек. Замок был похож на решето. На искривленных стенах виднелись следы попадания снарядов каких-то осадных машин, выбоины, и в целом вся исполинская конструкция зловеще клонилась на бок, будто что-то утягивало ее под землю. Похоже было, что жители Ургылура заперлись от напавших на город в замке и, несмотря на то, что осаждавших уже нигде не было видно, до сих пор боялись выйти наружу.

Со взгорья Кюимеи не могла рассмотреть происходящего в далеком нищенском пригороде, но и там потихоньку дымило в мертвой тишине.

Полдюжины подгнивших агыыров первыми спустились к городским улицам. Кюимеи шла следом, а вокруг плелось еще полтора десятка мертвецов, поднятых посохом с поля битвы за караван, остальные агыыры замыкали шествие. Тяжелый дым от пожарищ вязким туманом гулял между обугленных руин, и ветер ничего не мог с ним поделать. Иногда в дыме развалин возникали одинокие фигуры бредущих непонятно куда и откуда людей – и, возникнув на миг, растворялись опять. Кюимеи проехала мимо скосившегося помоста, где еще вчера выставляли на продажу невольников, мимо сырой тюрьмы в землянке, мимо развороченных мастерских, где мелькали языки пламени, обошла сваленные грудой обломки упряжи у загона, прошла возле опустевшего трактира и остановилась у конюшен, где раньше обменивали лошадей на каарзымов приезжие с юга. В клубах дыма ничего нельзя было разглядеть, но вскоре вернулся один из агыыров и протянул лоскут с изображением паука – эмблемой Хин Сык. В конюшнях валялись мертвые каарзымы и разодранные тюки с инструментами, шкурами и посудой, которые разбойники отбили у каравана. Мерзавцы недалеко ушли – на город напали, как только они добрались до конюшен. Не успели даже утащить награбленное…

Но еще во вьюках должны были быть монеты – много монет. Караван посылали закупить в Ургылуре товары из Ланхрааса и Ан Цина. Мертвые агыыры обыскали конюшни, обошли соседние дома, но ничего не нашли. Кюимеи сжала гриву каарзыма, разочарованно опустила голову. Мешочек монет – это не то же, что объемистые тюки со шкурами. Завидев вражескую армию на холме, налетчики могли схватить золото и удрать на все четыре стороны… Если, конечно, перед нападением Ургылур не был окружен. Но поди его окружи – понадобятся тысячи человек. Ооюты никогда не собирали таких многочисленных войск.

Что же теперь делать?..

Кюимеи задумалась, повернула каарзыма и долго смотрела на плывущий по улице дым. Нужно уходить из города, думала она. Бежать, как можно скорее. Она подозвала стоявшего без дела агыыра и открыла было рот, как вдруг откуда-то с холмов заревел боевой рог. Сквозь клубы дыма Кюимеи разглядела собирающуюся на склонах армию – всадники на каарзымах, а некоторые и на южных лошадях. Похоже, осаждавшие Ургылур вернулись с подкреплениями.

Шаманка дернула поводья и поспешила через улицы к лесу, но и там уже двигались силуэты. Кюимеи остановилась и нервно обернулась. Можно рвануть на восток, через трущобы. Вряд ли вражеские войска добрались и туда. Но до трущоб придется ехать открытым полем несколько минут, а от всадников на лошадях удрать на каарзымах невозможно.

Кюимеи прикусила губу от досады и осмотрелась.

– Сиреэдрээх, как всегда, – прошептала она и сказала стоящему рядом агыыру: – Идем в Ургылур.

Скорым шагом, не оборачиваясь, отряд двинулся к черному замку. Вопли боевых рогов позади заливали город злобной какофонией.

Грохнул барабан и где-то далеко, на невидимых в дыму холмах, взревела толпа. Кюимеи была метрах в тридцати от ворот замка, когда в землю у ног ее каарзыма вонзилась стрела. В бойницах замка показались головы лучников в остроконечных шапках, другие поглядывали на происходящее из-за щитов крыши.

– Откройте ворота! Мы прибыли из Хин Сык с торговым караваном! – крикнула Кюимеи и беспокойно обернулась, посмотрела на темные силуэты на склонах.

Лучник на башне что-то сказал, но Кюимеи не разобрала слов. Тогда в крошечную бойницу наполовину вылез другой и заорал во всю глотку:

– Бросьте оружие!

23

23

Вопящая орда скатилась со склона холма и врезалась в городские окраины. Потрясая мечами и копьями, всадники пронеслись широкими дымными улицами Ургылура и тотчас едва не погибли от посыпавшихся с замка стрел. Лучники прятались в каждом окне, в каждой бойнице и за каждым щитом на крыше и башнях, стреляли не целясь, не высовываясь из укрытий. И орда на улицах вспенилась, забурлила, откатилась волной обратно и расплескалась по развалинам городских предместий. Попрятавшись в укрытия, осаждающие открыли ответную стрельбу из перекошенных окон, из-за обугленных балок и стен, из-за развороченных повозок. Стрелы барабанили назойливым градом по стенам плохо различимого в тумане замка, носились в вязких клубах черного дыма без цели и причины; едва начавшийся бой превратился в вялую и никому не интересную перестрелку.

Внезапную тишину волновали редкие выкрики, улюлюканья и нерешительный смех. Порой в тумане разносились не самые остроумные насмешки, брошенные непонятно кем – непонятно в кого, ругань самого неизобретательного характера. Стрелы робко и нечасто бились о стены, ставни, о сгоревшие коновязи и незапертые двери, о разбросанные по дорогам бочки и покосившиеся заборы, о столбы для казней и железные решетки тюрем, в которых укрывались нападавшие.

Потом кто-то выстрелил в замок горящей стрелой. Она вонзилась в стену и сразу потухла. Злорадные защитники Ургылура расхохотались и с гадостными комментариями принялись плеваться из окон и с балконов, но все их плевки падали в неглубокий ров под стенами. В ответ на слюни засвистели в дыму стрелы, и кто-то печально завыл. Этот вой придал стрелкам мотивации. Унылая стрельба стала чуть энергичней, но успокоилась так же скоро, как и прежде, не возымев никакого эффекта. Временами стрелы еще скользили в тумане, перелетали дорогу и ров между замком и городом, стучались где-то и во что-то, но, как правило, не во лбы. В конце концов, уставшие караулить врага защитники Ургылура спрятались в стенах на перекур и вообще перестали отвечать на провокации.

Однако через какое-то время после начала занудной битвы туман из центра города переполз на окраины, а на крышу полуразрушенной лавки выбрался шаман. На вид ему было лет пятьсот – до того он был ссохшийся, морщинистый, беззубый почти, с горсткой вьющихся до пола волосков вместо бороды. Один его глаз был совсем черный, а другой совсем белый, но оба – навыкате. На голове волос было несколько больше, чем на физиономии, а шаманская доха с привесками сияла золотом и медью. Шаман так скоро и проворно завертелся на месте в камлании, что казалось сейчас разлетится на куски, как выброшенная смерчем грязь. Его вялое бормотание гадким потоком влезло в замок, и тихие слова шаманского шепота слышны были в каждой комнате, в запертых темницах и в глубоких подвалах. Слова слышали все, но никто не знал их смысла.

С холмов спустился холодный ветер и просочился в город, закружился у замка. А где-то глубоко под землей ухнуло – и вздрогнула земля. Вздрогнула не сильно, зарябив воду в кадках, разволновав деревья и заболтав светильниками в коридорах, но каждый знал, что последнему, сокрушительному толчку всегда предшествует первый.

На крышу замка поспешил вылезти местный городской шаман. Этот был совсем невпечатляющий – ему едва перевалило за тридцать: коротко стриженый, с наглыми глазками, туповатой улыбочкой и щеголевато уложенной бородой. Он походил не на шамана, а на жулика, что со слащавой улыбкой отбирает последнюю монетку у старухи. Городской шаман был обвешан привесками как дерево листьями, и они звенели от каждого движения его так, будто кто-то рылся растопыренными клешнями в переполненном драгоценностями сундуке. Шаман пугливо обернулся было к столпившимся на крыше лучникам, но, не найдя поддержки, забубнил что-то про себя и заплясал так неловко, так неуклюже, как будто делал это первый раз в жизни. Лучники вздыхали, качали сокрушенно головами и прятали взгляды. Любому ясно было, что этот человек не более чем переодетый в шамана артист, готовый примерить любую шкуру, лишь бы за это его карманы заполнялись золотом. Пляски и кривляния ряженого проходимца не произвели никакого впечатления и на врагов внизу, и последовавшим вскоре новым подземным ударом, сильнее прежнего, закономерно и звонко стукнуло щитами о стены.

И пока беспомощный шаман Ургылура молил небесных хаасанов о помощи, Кюимеи и ее небольшой и не слишком свежий отряд протиснулся в ворота замка, где сразу же был окружен стражей. Вооруженные короткими мечами защитники Ургылура ошалело таращились в серые лица гостей – лица, изуродованные жуткими ранами, с разорванными щеками, разбитыми подбородками, вывороченными глазами. Прятавшаяся первое время за спинами своих невозмутимых бойцов Кюимеи выступила вперед, напряженно стройная и высокомерная, как все настоящие шаманы. А пальцы ее судорожно царапали ногтями посох.

После некоторой заминки, когда уже отгрохотало два подземных удара, сквозь волнующуюся толпу стражников протолкался какой-то начальник: человек затрепанный, с натужно открывающимися от усталости глазами, с запущенной бородой и небрежно напяленной кожаной броней.

– Кто такие? – спросил он, а сам стал боком, чтобы в случае чего отскочить.

– Обращайся ко мне с почтением, затухающий человек, если не жаждешь стать сном Рахы Чыгырыын-клыка, – надменно произнесла шаманка. – Я Кюимеи, дочь великого шамана клана Хин Сык.

– Что вам нужно? – начальник стражи насупился и отступил.

Кюимеи обратила внимание на то, как он резко и пугливо шаркнул ногами по полу.

– Ты кто такой, человек? – сердито спросила она. – Веди меня дорогой к тойону. У меня есть для него слова. А для таких как ты я молчу.

– Мое имя Дахсын, шаманка, и в Ургылуре мне отвечают те, кого я спрашиваю. Зачем ты здесь стоишь? Что хочешь ты в Ургылуре? Пока ты молчишь для меня – ты не увидишь тойона. Не смотри на меня с небес, женщина. Стрелы спускают с облаков даже птиц.

Кюимеи усмехнулась. Этот Дахсын поглядывал на нее косо и явно опасался встречаться взглядом. Его слова были всего лишь словами.

– Ты издаешь много звука, человек, – с насмешкой сказал Кюимеи. – И стрелы твои один звук. Наверное, ты не можешь отвести меня к тойону потому, что не знаешь дороги.

Дахсын прищурился и скривился, как будто проглотил тухлое яйцо.

– Зато я знаю дорогу в темницу, шаманка, – сказал он. – Там ты сможешь молчать сколько захочешь.

Под землей грохнуло, в светильниках заболтался огонь. Встревоженные стражники завертели головами.

Кюимеи разочаровано прикусила губу. Она не умела льстить и не любила угождать, а не во всякой драке можно победить. Да и воины ее хоть уже и не боялись смерти, но были безоружны. Только посох остался.

Стражники повели Кюимеи и ее молчаливое войско темными коридорами Ургылура, а потом, растянувшись колбасой, стали подниматься по узкой лестнице. Прямо на ступеньках толпились лучники, выглядывали из бойниц, загораживали дорогу страже. Где-то в голове принялись выяснять кто важнее, кто кому должен уступать дорогу, быстро распалились, разорались, и вся процессия остановилась. Кюимеи протиснулась к бойнице и выглянула наружу, но ничего особенного не разглядела – вражеские воины прятались в руинах от стрел и любопытных взглядов.

Что-то хлопнуло рядом, а мгновение спустя мимо окна с легким звоном мелькнуло человеческое тело – со стрелой во лбу. По одежде Кюимеи узнала молодого шамана Ургылура. Дахсын что-то прорычал, подошел к бойнице и, высунувшись всем телом из отверстия, заглянул вниз.

Под землей зарокотало. Замок вздрогнул, в светильнике скосилась свеча.

– Эйээх, человек, стрела спустила с облака твоего шамана, – саркастично-надменным тоном прокомментировала Кюимеи. – Есть ли в Ургылуре еще один?

Дахсын скосился на нее неприязненно и не ответил. Впрочем, молчание и было его ответом.

– Тогда город скоро падет, – заключила Кюимеи и аккуратно улыбнулась. – Айэку, к вечеру в моей армии будет много новых мертвецов! Кто станет спасать Ургылур? Хватит ли у тойона смелости попросить помощи у могущественной шаманки-лисицы?..

Она не закончила. Дахсын посмотрел на Кюимеи округлившимися глазами и спешно отвел взгляд. Возможно ли такое? Легендарная шаманка-лисица, что может вынуть из человека душу одним взглядом? Шаманка-лисица, что говорит с айыы на одном языке и которую страшатся абааса? Шаманка-лисица, что ходит под землей и на облаках и прикосновением пальца рушит целые города? Бывают ли вообще такие люди, такие шаманы, или это просто ооютские сказки для запугивания вредных детей? Дахсын так разволновался, что опять ничего не ответил и поспешил дальше наверх, а лучники вокруг, слышавшие сказанное Кюимеи, прилипли к стенам и таращились на нее как на священное чудище.

Тойон валялся в куче разбросанных по широкому залу шкур. Болезненно жирный, потный, обвислый, с маленькими пухлыми ножками, с толстенными искусанными губами, везде покрытый грязными спутавшимися волосами – его не так и просто было разглядеть среди шкур диких животных. Из того же вороха торчали части тел смертельно пьяных мужчин и женщин с мутными улыбками и пустыми глазами. Повсюду катались кувшины из-под бидсэха и южного вина, а большой стол у стены был засыпан объедками и рвотой. От каждого подземного толчка кувшины перекатывались через весь зал, бились о стены и головы, путались в руках и ногах.

Где-то снаружи ветер баловался с занавесками, они похлопывали ритмично, и так же ритмично грохотало сердце Кюимеи. Будто кто-то тянул его непонятно куда. Кюимеи вдруг захотелось поднять посох, и пусть тангыыр скроет всё – всех этих упившихся развратных тойонов, всех этих пресытившихся сладостями и издевательствами баев и лебезящих прислужников, всех тех, кто золотом в своих карманах и удовольствием своих рыхлых тел оправдывает муки несчастных людей в темных, душных коридорах где-то внизу – пусть тангыыр скроет это всё, утопит во тьме, чтобы не осталось ничего. И вместе с бесконечными страданиями, которые зовут из неведомых миров полчища иэзи, пропадет навсегда боль в сердце…

Но Кюимеи не подняла тангыыр. Откуда в ней столько робости? – она и сама хотела бы знать ответ, на этот вопрос.

Беспрестанно кланяясь, Дахсын шепотом рассказал тойону о произошедшем, и тот сел, хрустнул позвоночником, крякнул, прокашлялся и, мигом протрезвев (насколько это было возможно для человека, родившегося пьяным), уставился на Кюимеи так, будто в комнату уже ворвались враги. Кюимеи угрюмо подумала, что почтенный властитель Ургылура волосат, как зад каарзыма – волосы космами падали с макушки, подбородка, щек, даже из носа и ушей лезли длинные косы, болтались игриво. Ему было всего чуть больше двадцати, а выглядел он на шестьдесят; в безразмерное пузо влезло бы три обычных ооюта. Тойон, человек весьма разложившихся нравов, перевел взгляд на не до конца разложившихся бойцов шаманки и весь затрясся от ужаса и благоговения. Ходячие мертвецы куда сильнее убедили его в могуществе Кюимеи, чем слова начальника стражи.

– Ничтожнейший правитель Ургылура нижайше кланяется перед всесильной шаманкой-лисицей, – быстро заговорил тойон, выбрался из шкур, встал кое-как на ноги и действительно поклонился, насколько позволило круглое пузо. – Пусть благоволят ей высокие хаасаны и остерегаются кровожадные абааса, пусть Верхний и Нижний Миры, где она ходит, не касаясь земли, склонятся перед ней.

Кюимеи подняла посох и все в зале в страхе попятились к стенам.

– Ваш несчастный шаман шагнул в Нижний Мир и исчез, – сказала она. – И прежде, чем солнце коснется земли, Ургылур пойдет следом за ним. Дряхлый шаман ваших жалких врагов поет песню грома. Я могу заставить его проглотить свои кости, если мне будет от этого польза.

– Требуй что угодно, небесная хатын, – тойон говорил в поклоне и исподлобья смотрел на шаманку, а слюни его текли на пол.

– Зачем мне что угодно? У меня есть всё. Земля и небо принадлежат мне.

Тойон растерялся и еще ниже опустил голову.

– Несчастные смертные готовы отдать тебе свои души, – сказал тойон.

– Ваши души и так принадлежат мне, – громко и величественно сказала Кюимеи и в зале наступила такая тишина, что стал слышен шепот стрел снаружи. – Я покину Ургылур, когда желтый бутон солнца поднимется над лесом после темной ночи. Вместе со мной пойдут десять каарзымов. Вьюки их будут полны золота и яств, тканей и шкур, как зима полна снегом и как смерть полна тишиной.

– Ничтожнейший правитель Ургылура слышал твои слова.

Тойон украдкой глянул на Кюимеи, и по его перепуганному, но злобному взгляду она поняла, что несмотря на весь ужас, который она ему внушает, он ни за что не расстанется добровольно хотя бы и с одной монеткой, с одной несчастной ары. Этот взгляд говорил, что ей придется применить всё свое искусство, чтобы получить награду – искусство, которым она, в общем и целом, не владела.

Кюимеи презрительно улыбнулась, развернулась и вышла из зала. А сама сжалась в душе, попыталась спрятаться в глубинах бешеного сердца. Просто покинуть эти мрачные стены куда желаннее любого золота и прозрачных шелков. А пока ей придется стиснуть зубы и играть свою роль. Как она делала это всю жизнь.

Дахсын поспешил за шаманкой, но смешался и зашагал несколько позади, угрюмо поглядывая в темную пустоту. Стражники держались на расстоянии, тонули в тенях коридора.

Где-то рядом сновали сумрачные силуэты и слышался совсем тихий шепот. Кюимеи сдвинула брови.

– Сверните налево, хатын, – сказал Дахсын. – По лестнице вы пройдете на крышу.

– Не говори куда мне ходить, человек. Я иду своей дорогой, – заявила Кюимеи и со всей высокомерностью, на какую была способна, взглянула на начальника стражи. – Покажи, где мои покои, а после возврати оружие вернувшимся в Средний Мир.

– Кому? – не понял Дахсын.

– Моим слугам.

– Ах, – только и сказал Дахсын.

Он закрутился на месте и, поглядывая косо на бесстрастных агыыров, принялся суматошно и сбивчиво раздавать приказы, а стражники шаркали в тенях и прятались за его спиной. Когда Дахсын закончил, он повел Кюимеи и ее отряд мерцающими коридорами Ургылура дальше. Они спустились по лестнице, протолкались сквозь толпу воинов и зевак, скорым шагом прошли мимо не слишком оживленного во время осады рынка, повернули к коридору у большого зала с помостом, где прогуливались у каких-то бледных цветов бездельники, и долго брели возле нескончаемых лавок и трактиров.

Повсюду, у стен, на углах, у жаровен и кадок, стояли и сидели люди в изодранном тряпье, смотрели на процессию во главе с шаманкой мутными глазами и перешептывались тихо – то ли без сил, то ли чтобы никто не услышал. Лавочники зазывали посмотреть на свои товары еле слышно, с пугливым стеснением, будто боялись, что на них и вправду кто-то обратит внимание. Проходя мимо столба, поддерживавшего потолок в широком коридоре, Кюимеи внезапно вздрогнула – ей показалось, что она увидела свое отражение в зеркале. Но это мимо прошла другая женщина, – похожая, с затравленным каким-то, замученным взглядом. Кюимеи разозлилась. Сначала на весь мир, потом на саму себя.

– Ты хочешь поселить меня среди черни? – с горькой насмешкой поинтересовалась шаманка.

– Что вы, хатын! – смутился Дахсын. – Здесь короче дорога.

Грохнула дверь одного из кабаков и наружу с хохотом и песнями высыпалось несколько пьяных ооютов. Перепутавшись руками и ногами, они шлепнулись перед отрядом Кюимеи. Та не обратила было на это внимания, но, когда один из забулдыг поднял голову и всмотрелся в лицо нависшего над ним мертвого разбойника из отряда шаманки, он вдруг подскочил от ужаса, попятился и пропищал:

– Туугун! Ты же умер!

Пьяница вскочил на ноги и бросился бежать.

– За ним! – скомандовала Кюимеи стоявшим рядом с ней агыырам.

24

24

Всего за сутки Джэйгэ трижды пришлось уводить остальных от рыскающих по степи разведчиков. Устав от пряток по кустам, путники спустились в заросшую хвойными рощами долину и двинулись тихим пролеском. Около полудня Джэйгэ услышал в зарослях голоса и поспешил укрыться в чаще, сбился с пути и после этого долго искал тропинку среди сосновых и можжевеловых иголок, среди сухого валежника и тусклых цветов. А когда ближе к вечеру они вышли наконец на вершину холма, в Ургылуре мелькали стрелы и грохотали шаманские заклинания. Сардан перехватил каарзыма Джэйгэ, и все трое спрятались в кусты.

Ашаяти забрала навьюченных зверей и увела дальше в лес, чтобы те не привлекли своим ревом бандитов. Джэйгэ и Сардан остались наблюдать за перестрелкой, но за тридцать минут таких наблюдений ничего особенного так и не случилось – стрелы взмывали в воздух не часто, и еще реже что-то урчало глубокого под землей. С веток над головами сыпались иголки и сладко пахло смолой.

Вернулась Ашаяти.

– Тут не пройти, – сказала она. – Придется ждать, пока надерутся.

– У них такая вялая драка, что длиться ей еще лет пятнадцать, – произнес Сардан. – Что это вообще за битва такая? Они такими темпами больше от старости умрут, чем от стрел и мечей.

– Воины любят убивать, но не любят, когда убивают их, – мрачно сказал Джэйгэ, потом подумал и добавил. – Я не стану ждать, музыкант. Сююрин в Ургылуре, а Ургылур скоро сгорит. Никто больше не ранит ее. Ни одна слеза не смочит ее лица.

– Это непростое обещание.

– Я найду ее в Ургылуре.

– Как ты туда пролезешь? Когда выйдем на склон – в нас полетят стрелы.

– Ночью.

– У вас тут ночами не очень-то и темно. Если нас увидят …

– Ночью нас не увидят. Ночью ооюты спят.

– Воины? Во время боя? – Сардан с сомнением покачал головой. – Понаставят постов…

– Воины тоже ооюты, – не понял иронии Джэйгэ.

25

25

Агыыры поймали не одного, а троих. Четвертому удалось уйти.

Пленников связали, усадили напротив Кюимеи, а они, и без того перепуганные шаманкой-лисицей и ее холодным взглядом, в ужасе таращились на ходячих мертвецов, которых знали живыми. В дверях наблюдал за происходящим любопытный Дахсын со стражниками, а в тенях вокруг выстроились серые агыыры. Сама Кюимеи пренебрежительно смотрела мимо всех, бесстрастно, но многозначительно, попивала травяной чай и временами перебирала пальцами по древку жуткого посоха, отчего вздрагивали даже мертвецы.

В комнате вяло горела свеча в светильнике, стоял стол с парой лавок и, может быть, что-то еще, невидимое в полумраке.

– Мы никого не убивали, всемогущая хатын, – мямлил, глядя в стол, один из пленников. У него был сырой взгляд водянистых глаз и грубо срезанная борода, под глазом кровоточил порез, но заработал он его, похоже, в кабаке. – Твои люди были мертвы, когда мы встретили караван. Мы думали мысли, что мертвым золото ни к чему.

– Я знаю слова, что ты говоришь. Не вы ограбили мой караван. Не вы убили моих людей. Не вы ушли, оставив золото лежать под облаками, – сухо произнесла шаманка.

– Кто-то напугал разбойников, и они ушли, ничего не взяв, наверное. Мы просто подобрали то, что упало в траву, хатын, – пленники уставились в пол.

– А ваши сердобольные товарищи, что вернулись из пустоты мрака и стоят за вашими спинами, умерли от огорчения, что не могут вернуть золотые мешки их владельцам?

– Выходит так, всемогущая хатын, – пролепетал пленник и косо посмотрел на стражу.

– И где же теперь мое золото? Мои шкуры?

– Погибли, великая хатын, – совсем тихо сказал второй. У этого борода странным образом торчала вперед, как сухой куст, а дышал бедняга так тяжело, что нос надувался свиным пятаком. – Когда мы вернулись в Ургылур, на город напали хазиты. Мы бежали за ворота, великая хатын, а шкуры и золото остались врагу.

– Все?

– Да, всемогущая хатын, – сдавленно прошептал после некоторой паузы первый пленник.

Кюимеи посмотрела на идущий от чая пар и ничего не сказала. Снова из-под земли донесся рокот. Стены замка задрожали, зазвенели светильники на стенах. Дахсын задумчиво глянул на струи пыли, посыпавшейся с потолка.

– Хорошо, – после долгой паузы сказала Кюимеи, – где остальное?

Пленники недоуменно переглянулись.

– У хазитов, хатын, – виновато пробормотал тот, у которого торчала борода. – Всё забрали враги.

Кюимеи двинула посохом, да так резко, что перепуганный бандит едва не свалился на пол вместе с лавкой.

– Я не люблю плохие ответы, исчезающий человек, – сказала Кюимеи. – Где товары, что вы унесли в Ургылур?

– Мешки на втором этаже, – пропищал третий пленник. – В кладовой.

Волосы у этого третьего росли пучками, как кусты в степи. Нос у него искривлялся на переносице, а взгляд был полон трусливой наглости, что вела его скользкой дорогой к смерти.

– Сколько вас? – спросила Кюимеи.

– Двенадцать.

Кюимеи бросила взгляд на своих слуг.

– Где рабы из каравана? – спросила она.

Снова под землей грохнуло. Так сильно, что со стены свалилась шкура белого каарзыма, а кружка Кюимеи подпрыгнула и, разбрызгивая теплый чай, свалилась на пол.

В соседней комнате что-то обвалилось, зашумели голоса.

Кюимеи скривилась от боли, краем глаза посмотрела на разлитый на полу чай и убрала ногу с лужи. После этого она повернулась было к пленникам продолжить допрос, но загремело опять. Кто-то из агыыров не удержался, припал к стене и поцарапал дерево мечом. А пока все прислушивались к воплям в соседних помещениях, в комнату бесцеремонно вломился стражник и что-то зашептал на ухо Дахсыну. Тот кивнул.

– Удары становятся сильнее, – сказал начальник стражи. – Смиренный тойон просит великую шаманку-лисицу помочь защитить Ургылур, пока город еще цел. Я отведу вас на крышу.

Кюимеи цыкнула и раздраженно посмотрела на Дахсына, но спохватилась. Раздражение – это слабость. Нужно держать себя в руках. Нельзя ломать образ.

– Закончим позже, – сказала она и неспешно вышла из комнаты.

По крыше мели холодные ветра. Они вертелись вокруг замка, бросались туда-сюда, как голодные волки, стучали плохо закрепленными досками, болтали копьями и рвали с голов шапки. Древний шаман всё бормотал свои заклинания далеко внизу, вертел хилой бородой и теребил в руках бубен, а дым недавних пожарищ потихоньку поднимался по склонам холмов.

Дахсын первым выбрался на крышу и растерялся, не зная, как поступить, – подать руку шаманке, чтобы помочь взойти по крутой лестнице, или просто отвернуться. Что она подумает? Дахсын поторопился согнуться в легком поклоне, но руки не протянул. Кюимеи взглянула на него исподлобья.

Она остановилась у прибитых к крыше щитов, загораживавших защитников замка от вражеских стрел, и стала следить за тем, что вытворяет шаман внизу. Она угадывала некоторые слова его камлания, отчетливо слышимые даже сквозь закрытую шапку на буйных ветрах, но никак не могла уловить смысла. Она прежде не слышала таких заклинаний. Кюимеи вообще слабо разбиралась в шаманском камлании – отец так и не удосужился заняться ее обучением. Он был ооютом старых порядков. Для него женщина значила не многим больше, чем хороший каарзым, и, несмотря на легенды о всесильных шаманках древности, он не собирался отступаться от своих убеждений. Кюимеи многое постигла самостоятельно – наблюдая за отцом, разгадывая его странные свитки, полные изображений и лишенные слов, но так и не разучила толком ни одного боевого заклинания. Она с интересом обучалась знахарству, знала, как изгонять некоторых иэзи и могла подняться над землей на высоту до полуметра. А еще она умела обращаться в дым. Но какой от всего этого прок в бою? Может быть, прав был отец… А впрочем, никто другой не научился бы превращаться в дым одними догадками и фантазией.

Но и что с того? Хорошо прикрываться маской и за рисованной самодовольной улыбкой скрывать слезы, но рано или поздно кто-нибудь маску сорвет – и что тогда делать? Кюимеи прикусила губу и сосредоточенно, со сдвинутыми в напряжении бровями, размышляла о своем положении.

А шаман внизу увидел ее и насмешливо гавкнул. Сначала зашевелились без ветра верхушки деревьев на холмах, затем под землей прокатился рокот и тогда уже содрогнулся весь Ургылур. С крыши сорвалось несколько щитов, лучники попадали на спины.

Кюимеи поспешила отойти от края и обернулась:

– Уйдите с крыши! – приказала она, но вышло не слишком грозно.

Прорвавшаяся в ее голосе неуверенность не ускользнула от Дахсына.

Стражники спрятались в коридорах, а их задумчивый командир остался на последних ступеньках лестницы и внимательно смотрел что будет.

Кюимеи медленно подняла посох. Шаман внизу насторожился, повернулся другим боком и снова рявкнул, а потом завертелся так, будто его сунули в костер. Под землей прокатился зловещий рокот. От порыва ветра загрохотали цепи где-то внизу, по крыше понесло рассыпанные лучниками стрелы. Кюимеи кое-как удержалась на ногах, но всё же отступила на пару шагов и опустила посох. Тогда грохнуло опять, и весь замок словно подпрыгнул. Кюимеи споткнулась и упала на одно колено, по лестницам позади нее покатились люди. Дахсын вцепился ногтями в доски крыши и растянулся на ступеньках.

Внизу загорланила злорадная толпа, захохотали вражеские лучники, в шаманку полетели стрелы, но ни одна не дотянула до крыши. Самые нахальные из воинов выползли из укрытий, чтобы показать защитникам Ургулыра кулаки, а один не постеснялся продемонстрировать голый зад. Уверенный в легкой победе пятисотлетний шаман самодовольно усмехался. В конце концов, враги выставили против него какую-то женщину…

Кюимеи встала и снова подняла посох. Толпа внизу не унималась и поливала ее гнусными эпитетами. Шаманка закрыла глаза. В небо заструился ее голос – она пела шепотом. Кюимеи не стала выделывать танцевальные трюки, она вообще не шевелила ногами, а просто раскачивалась из стороны в сторону, как набегающая на берег волна, раз за разом откатывающаяся обратно в море.

Дахсын остановился у крыши и обнаружил, что ему стало тяжело двигаться.

Древний шаман далеко внизу притих и затаил дыхание. Он наклонился вперед и слушал слова песни, и то ли никак не мог их разобрать, хоть тихий шепот и был отчетливо слышен по всей долине, то ли пытался что-то вспомнить. Наконец он выпрямился, заболтал бубном и завертелся, будто под ногами у него забегали пауки, на которых он боялся наступить. Довольные воины взревели от радости. Метнулось несколько стрел.

Шаман растопырил ноги и рявкнул слово, после которого с грохотом сотрясалась земля. На этот раз ничего не случилось…

Шаман побледнел.

Толпа замолкла.

Озадаченные лучники переглядывались, разводили руками и нехорошо косились на шамана. Тот, чувствуя напряженное неодобрение, снова принялся камлать. Минуту спустя застыл как прежде – и рявкнул! И вновь ничего не произошло. Шаман взбесился! Он пробовал одно и то же раз за разом – и ничего не выходило! Песня Кюимеи обезвредила его шаманство!

Раздосадованный неудачей шамана лучник выбежал из укрытия и пустил в шаманку на крыше стрелу. Мимо Кюимеи мигом скользнул один из агыыров и загородил госпожу грудью. Стрела с гадким хрустом вонзилась ему в глаз. Наконечник вылез из затылка. Как ни в чем не бывало, даже не пошатнувшись, агыыр отступил обратно к лестнице.

Толпа в ужасе ахнула.

Шатавшиеся по дороге воины, осмелевшие после недавних успехов древнего шамана, попрятались в домах и подвалах, хотя стрелы и так не могли до них дотянуться.

Кюимеи поставила посох на крышу и открыла глаза. Тангыыр сделал всё за нее, но в груди ломило, будто что-то хотело вырваться наружу. Горло заболело так, как если бы в нем застрял кинжал, и Кюимеи не сразу сумела восстановить дыхание.

Из темных окон внизу таращились оробевшие враги. Один старый шаман оставался на виду и зло глядел на соперницу. Кюимеи бросила на него холодный взгляд и уловила какое-то движение далеко на вершине холма. Ей привиделись там фигуры людей и каарзымов, спешно скрывшиеся в кустах.

Солнце медленно падало к горизонту.

– Дахсын! – властно позвала Кюимеи, и капитан стражи поспешил на крышу. – Приготовьте свои жизни! Когда уйдет солнце, вы покинете Ургылур и убьете шамана!

26

26

Ночь наступала долго. После случившегося на крыше, после неудачи старого шамана и бессмысленной стрельбы, битва совсем стухла. А когда над деревьями появились первые звезды, Сардан спрятал в кустах возле привязанных к дереву каарзымов ящик с инструментами и следом за Джэйгэ и Ашаяти спустился со склона. Они обошли переругивавшихся часовых, пробрались через разбитый забор и вошли в город.

Где-то гукала ночная птица и что-то стучало на ветру.

Они быстро пробежали через покинутые дворы окраинных трущоб, через разграбленный рынок и мимо обгоревшей стены невысокой купальни. Избегая шумных кустов, передвигались рывками и зигзагами от одного укрытия к другому.

На углу Джэйгэ резко затормозил и протянул назад руку, призывая остановится следующего за ним, и едва не поймал Ашаяти за грудь. Та отшатнулась и с негодованием вытаращилась на Джэйгэ. Впереди что-то шевелилось. Джэйгэ и остальные поспешили спрятаться за перевернутой набок телегой, вокруг которой валялись тряпки и сено.

В темноте показались силуэты – не меньше трех десятков человек, целый отряд. Они крались дворами, одеты были в черное и старались не шуметь так же, как и Джэйгэ. Перебравшись через забор, неизвестные рванули по дороге, но на перекрестке остановились, переругались и стали пихать друг друга кулаками. Так и не передравшись, они разделились на две группы – одна поползла дворами дальше, к большому дому, где мерцали свечи, а другая побежала в обход. Перед тем как скрыться в темноте, эти вторые залезли в лужу, зашлепали по воде и снова чуть не передрались.

Не скрылись еще последние силуэты во мраке, а Джэйгэ выбрался из убежища и, увлекая за собой остальных, пошел дальше. Только перешли дорогу, как со стороны освещенного дома раздалось шарканье, оборвавшийся мигом звон и утонувший в ночи сдавленный хрип.

Джэйгэ поспешил прочь. Теперь он уже не крался, а шагал в полный рост, и, хотя по-прежнему старался не шуметь, перескочив дорогу, вошел в заросший шуршащей травой сад. Перебежав на узенькую каменную дорожку, он миновал опаленные пожаром деревья, прошел сквозь домик в южном стиле и спустился с крыльца, перебрался, не оглядываясь, через двухметровый забор и двинулся тропинками огородов. Туча всего на мгновение прикрыла сияющую в ночи Саяни, самую большую из лун, но этого хватило Джэйгэ, чтобы споткнуться и врезаться в колодец. Спасаясь от падения, он схватился за ворот, тот провернулся и дернул ведро. В темноте звякнуло. Ветер подхватил этот звук и унес непонятно куда. Джэйгэ напрягся и прислушался. Тишина повсюду.

Бегом они пересекли дорожку внутреннего дворика и выскочили на площадь, где раньше торговали лошадьми и каарзымами – всюду стояли коновязи.

Джэйгэ побежал со всех ног, как вдруг в потемках нарвался на людей – десятка полтора человек. Одна из прежних групп.

Все разом остановились, как будто в болоте увязли, застыли. Могли бы не дышать – и не дышали бы. Только ветер елозил по крышам домов да облака играли с лунами в небе. В клокочущей напряжением тишине прошло не меньше минуты.

Оказавшийся ближе всех к Джэйгэ незнакомец пригнулся и, выпучив глаза, потянул руку к висящему на поясе мечу. Ашаяти сделала то же самое.

Джэйгэ втянул голову в плечи и беспокойно оглянулся. Легкий вскрик – и сбежится всё войско!

Незнакомец взял ножны одной рукой, а второй аккуратно и бесшумно вытянул меч. Джэйгэ отступил в нерешительности. Ашаяти сжала рукоять своего меча и уже готова была выдернуть его – и будь что будет, но Сардан схватил ее за руку.

Он вышел вперед и принялся жестикулировать – сначала показал на себя, потом на Джэйгэ, помахал ладонью и ткнул пальцем куда-то в холмы.

Незнакомцы обменялись взглядами и поняли показанное по-своему. Недобрые глаза засверкали во тьме. Сардан покачал головой, кивнул на вражеский лагерь и скрестил руки перед грудью, желая сказать этим, что не имеет отношения к врагу. Но привычные ему жесты в Ооюте имели непривычный смысл.

Ночные пришельцы снова переглянулись, еще несколько человек достали мечи. И толпа дружно шагнула вперед…

Сардан замахал руками. «Вы идиоты? Что непонятного?» – значило его негодование. Он машинально отпрянул от нацеленных в него клинков и споткнулся о раскуроченное корыто. Падая, он задел бочку и загремел в канаву. Бочка грохнулась сама и завалила другие, приставленные рядом.

Ночь вздрогнула от шума!

Джэйгэ мигом выхватил лук, повернулся и выстрелил в свечу на окне дома через дорогу. Там что-то звякнуло, свеча погасла, заголосило отовсюду разом, заколотил барабан, и на улицы посыпались изо всех щелей полуголые люди!

Ночная шайка бросилась в рассыпную, дворами и кустами, Джэйгэ же рванул к замку, да с такой скоростью, что шарахавшиеся от каждой тени Сардан и Ашаяти не поспевали следом.

Они прорезали насквозь какой-то большой склад, перепугав затаившихся там воинов, и выбрались на дорогу к замку тогда, когда в окнах его стали зажигаться огни, а в бойницах и на балконах зашевелились головы лучников. Джэйгэ помчался еще скорее, позабыв про не таких расторопных Сардана и Ашаяти, свернул у главных ворот, пробежал у невысокой насыпи, за которой прятался хилый ров с вонючей жижей, обогнул замок сбоку и со звериной ловкостью сиганул на его стену, взбежал по ней, как пантера, и завалился в открытое окно примерно на высоте третьего этажа. Возмущенный Сардан аж запыхтел от увиденного. Ему и Ашаяти потребовалось несколько минут, чтобы решиться перепрыгнуть ров, а потом повторить путь Джэйгэ по небрежно выступающим из стены доскам.

И когда они добрались наконец до окна, в лагере позади вспыхнуло пламя.

27

27

По крыше скользили холодные ветра, а небо опять затекало тучами.

Ночная вылазка превратилась в какую-то непонятную потасовку с неясными результатами, и до самого утра между замком и предместьями летали огненные стрелы.

Когда всё затихло ближе к рассвету, осаждающие принялись разгребать новые руины. Они вынимали тела из сгоревших домов, раскладывали на дороге, а в центре лагеря еще дымил пожар. Воины лениво бродили вокруг и изредка швыряли в пламя воду из ведер.

Кюимеи с посохом стояла на крыше замка и с надменным видом разглядывала происходящее внизу. Вокруг нее стеной выстроились мертвые агыыры и разбойники. С трудом протиснувшись в самую широкую дверь, на крышу вывалился тойон Ургылура. При каждом шаге тело его бултыхалось, и казалось, поверни он вбок – его потянет силой так, что не остановишь.

Вместе с семенящим позади Дахсыном и горсткой стражников тойон подошел к Кюимеи и стал рядом. Кто-то из слуг поспешил стереть с физиономии хозяина пот. Тойон еле дышал от напряжения, круглое, как шар, тело его то сморщивалось, то раздувалось.

Кюимеи не повернулась к хозяину Ургылура. И глазом не повела в его сторону. Высоко вздернув подбородок, она величественно и несколько рассеяно смотрела на возню во вражеском лагере, выглядела властно и неприступно.

Солдаты внизу вытащили из-под развалин тело пятисотлетнего шамана и столпились вокруг, глядя на него с ужасом и злорадством одновременно. Никому не хватало смелости прикоснуться к мертвецу, и тело его, казалось, источало отравляющие пары. Только через полчаса солдаты притащили грязные, заляпанные чьей-то кровью шкуры и забросали ими убитого. Этим суета не закончилась. Воины отыскали телегу и спорили кому погрузить на нее мертвого шамана и кому везти его до могилы.

– Хазиты уйдут, когда солнце станет на вершине небес, – сказала Кюимеи и подумала, что можно было сформулировать фразу туманнее, внушительнее.

– Шаман мертв? – через силу спросил запыхавшийся тойон.

– Он мертв, – ответила Кюимеи. – Но он шаман – и проживет еще много зим.

Тойон покосился на нее с недоумением. Кюимеи не шевелилась.

– Великая шаманка-лисица с душой и печенью айыы Касынгыры и могуществом неукротимого абааса Йындау, – говорил тойон, но Кюимеи его почти не слушала, – ничтожнейший тойон и прославленный владыка непобедимого Ургылура склоняет перед тобой колени и называет себя твоим слугой. Твое желание не знает себе равных. Тойоны Среднего Мира отдают тебе свое дыхание и…

– Приготовь моих каарзымов и еще двух юанаров, человеческий хозяин, – прервала тойона шаманка. – Я покину Ургылур до заката. Не оставляй мои карманы пустыми.

– Я твой жалкий раб, – пролепетал тойон и кивнул.

А после этого украдкой взглянул на Дахсына. Тот побледнел. Этот взгляд и реакция на него ускользнули от внимания Кюимеи.

28

28

За утро Джэйгэ обежал половину Ургылура. Когда первые лучи солнца хоть сколько-то осветили небо, он поспешил на базар, где долго терзал вопросами торговца заморскими тканями, который то ли видел какой-то караван, то ли не видел, то ли из Хин Сык он был, то ли из Эрээсина, то ли это был караван, а то ли военный отряд, пришел он три дня назад или три недели. Ничего не добившись, Джэйгэ накинулся на торговца каарзымами, потом на продавщицу каких-то сладостей, заглянул к уличному предсказателю, но никто не мог сказать толком приходил ли вообще из Хин Сык какой-нибудь караван. А один разорившийся торгаш, еще три дня назад хозяйничавший на рынке в пригороде, махал руками, плевался и уверял, что из Хин Сык в Ургылур уже давно никто не заявлялся.

На некоторое время Джэйгэ задержался у темного помоста, где и во время осады не прекращалась торговля невольниками. Он сосредоточенно изучал полуголых, измученных людей, сбившихся в мрачном углу, но не найдя среди них Сююрин, прошипел что-то и помчался дальше.

Всё это время Сардан и Ашаяти старались держаться в тени, подальше от светильников и окон. Они не знали языка, не могли ничем помочь и не хотели обращать на себя внимания зевак, хотя предосторожности были, в общем и целом, излишни – в Ургылуре повсюду расхаживали чужеземцы и никому не было до них дела.

Так ничего и не выяснив на базаре, Джэйгэ обошел ремесленные лавки, а потом и кабаки, где за полчаса поучаствовал в нескольких потасовках. Но никто ничего не знал, и только в одном зловонном трактире какой-то плешивый жулик в одежде промотавшегося тойона посоветовал Джэйгэ обратиться к хозяину харчевни под названием «Ээхва».

– Зачем? – грубо спросил Джэйгэ. – Что он знает?

– Побольше вашего, – был ответ.

Харчевня эта воровато таилась в полумраке тупика, куда не доставали светильники и где не было окон. Чтобы отыскать вывеску Джэйгэ вынужден был украсть со стены свечу. Внутри было темно – некоторые дела лучше делать во мраке.

В низкой комнате был камелек из глины, плохенькие столы и лавки у стен, а потолок подпирали два толстенных бревна с орнаментом. Стены были покрыты узорами копоти от светильников – такой же копотью, наверное, покрыты были и легкие жителей Ургылура, что объясняло, почему ооюты не спешат перебираться в свои странные города. В тени шевелились силуэты – Сардан насчитал на менее десятка, но точно сказать затруднялся. У камелька на лавках сидели трое, рядом курил массивную трубку и недружелюбно глазел на пришельцев хозяин таверны. Это был упитанный и весьма длинный мужчина лет под пятьдесят, с мускулистыми руками, умными и безжизненными глазами, с искривленными в неприятной улыбке губами, и от этой улыбки его угловатая челюсть казалось скошенной, впрочем, возможно, причину и следствие тут следовало бы поменять местами. На нем был дорогой ситцевый кафтан ниже колен с цветным орнаментом, пояс с серебром, браслеты на руках и одна большая золотая серьга в ухе. Богатая одежда прекрасно сочеталась с бандитской физиономией. Звали этого человека Кутахаан.

– Спрашивай в другом месте, нокоо! – громыхнул он, когда Джэйгэ заговорил о караване из Хин Сык.

– Почему не здесь? – огрызнулся Джэйгэ.

– Потому что иди в преисподнюю, парень, – ответил Кутахаан.

– Дороги не знаю.

– Сиреэдрээх, тебе показать?

– Часто по ней ходите?

Кутахаан плотоядно усмехнулся.

– Нету каравана, – сказал он. – Как приехали в Ургылур – напали хазиты. И разгрузиться не успели. Не ищи ничего, нокоо, и возвращайся в преисподнюю.

– А рабы где? – не отставал Джэйгэ. – С караваном были рабы.

Ничего радостного не было в улыбке Кутахаана, а теперь она и вовсе пропала с лица. Он сверлил Джэйгэ таким грозным взглядом, будто намеревался через глаза вытащить из него мозг и изучить содержащиеся в нем мысли.

– Откуда мне знать? – сказал Кутахаан после затянувшейся паузы, говорившей красноречиво о том, что этот человек лжет. – Иди дорогой в преисподнюю, нокоо! Ты откуда такой родился, сиреэдрээх? Зачем ты по земле ходишь и что тебе до Хин Сык?

Сардан увидел скользнувшую у стены тень и обернулся. Входную дверь загородили двое широких мужчин зверской наружности. Еще пятеро или шестеро выстроились полукругом позади Джэйгэ и положили руки на рукояти своих мечей. Несмотря на дорогие кафтаны, на щеголеватые цветастые штаны и чужеземные пояса с драгоценностями, лица у всех были в таких шрамах, будто они два дня физиономиями вперед лезли сквозь колючие кусты. Кто-то говорил, кажется, что в некоторых ооютских улусах лица преступников уродуют жуткими шрамами – чтобы всем было понятно, с кем имеют дело.

Джэйгэ обернулся. Все замерли и в тугой гнетущей тишине мучили друг друга хмурыми взглядами. Джэйгэ посмотрел на рукояти мечей, по которым елозили пальцами окружившие его бандиты. На навершиях был отчеканен угловатый паук – знак улуса Хин Сык. Джэйгэ понял, что не ошибся – негодяи как-то связаны с пропавшим караваном.

Кутахаан прошагал мимо лавок и камелька, спокойно вынул из ножен изогнутый южный меч и медленно, демонстративно медленно положил его на стол возле себя.

– Кто вы за люди? – спросил Кутахаан, глядя на то, как сияет на лезвии меча отражение пламени из камелька.

Джэйгэ потянул руку к своему оружию на поясе. На лицах окруживших его бандитов появились кровожадные улыбки, а Кутахаан наклонился и дотронулся пальцем до стола возле рукояти своего меча. На пальце надето было серебряное кольцо с изображением орла, эмблемой улуса Тылгук Ханадай.

– Чем больше слов вы скажете, тем дольше… – начал было Кутахаан.

Но не успел он закончить фразу – Джэйгэ резким ударом ноги сшиб ножку стола, на котором лежал меч. Стол наклонился, и оружие, соскользнув, зазвенело о пол. Джэйгэ прыгнул вбок, перекатился, ловко поднял упавший меч за рукоять – и сразу же двинул лезвие к горлу Кутахаана, но тот отпрянул, да еще швырнул в Джэйгэ стоявший на лавке кувшин с водой. Джэйгэ не смог уклониться, и кувшин врезался ему прямо в лицо. Выронив оружие, Джэйгэ грохнулся на пол.

Ашаяти потянула меч, но поздно – один из заслонявших дверь шагнул к ней из тени. Ашаяти прыгнула и рукоятью скрытого в ножнах меча врезала нападавшему в нос. Тот взвизгнул и утонул в полумраке, а на его месте нарисовались двое других головорезов. Сунув так и не выпущенное оружие обратно в ножны, Ашаяти ринулась вперед и полоснула ближайшего из неприятелей ногтями по горлу. И пока несчастный, заливая свет кровью, таял во тьме, его товарищ так зверски засадил Ашаяти пяткой по животу, что она подлетела над землей, завалилась спиной на растерявшегося Сардана и вместе с ним грохнулась на пол. Бандит выхватил меч и шагнул вперед. Придавившая музыканта Ашаяти скривилась от резкой боли в животе. Самодовольный головорез что-то прорычал и поднял клинок, намереваясь пронзить обоих разом. Девушка в панике забарахталась руками, и в эту неприятную секунду хрипящий внизу Сардан сунул ей в пальцы кинжал. Ашаяти выгнулась как смогла и швырнула кинжал в противника, но сделала это так неуклюже, что лезвие ударило бандита по глазам плашмя. Тот отшатнулся всего на мгновение, а Ашаяти скатилась с гостеприимного музыканта и снова попыталась вытащить меч – но снова не успела! Ее обступили темные силуэты…

Девушка тяжело дышала и дико озиралась по сторонам.

Джэйгэ попробовал приподняться, но удар по голове сшиб его обратно на пол.

Он зарычал от ярости. Как окруженный охотниками волк, готовый, несмотря на неминуемую гибель, броситься к горлу врага.

– Кто вы такие?! – нетерпеливо воскликнул Кутахаан и наклонился подобрать свое оружие. – Зачем вы здесь ходите? Кто вас сюда привел?

Джэйгэ перевернулся на спину и сел.

– Где рабы из Хин Сык? – процедил он и взялся за трещавшую голову. – Что тебе за них надо?

– Что мне надо? – усмехнулся Кутахаан. – Всё золото Среднего Мира, нокоо! Кому нужно меньше? У тебя столько есть, парень? Эйээх, и того мало будет! Рабов не заводили в Ургылур. Их повели на юг. Там золота больше, там его никому не жалко. Все знают Хин Сык. Кто станет торговать их рабами в Ооюте? Только кому себя не жалко.

– На юг?! – ошеломленно воскликнул Джэйгэ и сжал кулаки. – Куда на юг?!

– Зачем тебе знать, нокоо? Ты ведь мертвый, – произнес несколько неуверенно Кутахаан, а сам отступил на шаг, посмотрел краем глаза куда-то вбок, в темноту, где как будто зашевелились стены, где клубился просачивавшийся сквозь доски дым и полз кругом вместе с мраком.

Джэйгэ с ненавистью уставился на Кутахаана.

А тот отступил еще на шаг, потому что ему почудилось, что вздрогнул пол, что сквозь щели в комнату поползло нечто темное, колючее, ядовитое. Весь воздух, всё пространство стало неясным, будто было лишь рисунком на ветру.

– Рабов повели в Ланхраас, куда еще?! – сказал Кутахаан таким тоном, будто извинялся. – А там – откуда мне знать? Рабы не мои.

Джэйгэ встал на ноги. Безудержная злоба изуродовала его лицо. Черные глаза пылали черным пламенем – пламенем ненависти, расползавшимся по харчевне. Он опять опоздал! Бесконечная дорога сквозь белоснежную пустыню мрака, бесконечные дни и недели мучений – всё напрасно! Сююрин ускользнула… Измученная и истерзанная. Закованная в цепи… А он, жалкий и бесполезный, снова никак ей не помог… Сколько еще мук нужно ей вытерпеть, прежде чем он, убогий трепач, что клялся ей в вечной любви, сможет прикоснуться к ней, сможет защитить ее от этого кровавого мира?

Кутахаан отошел к стене, словно пытался спрятаться от испепеляющего взгляда Джэйгэ. Бандит нерешительно поднял меч.

Неожиданно в дверь постучали.

Кутахаан вздрогнул. Никто не обернулся, никто и глазом не повел в сторону двери. Все таращились друг на друга и ждали…

Снова удары.

Тук. Тук…

Боясь отвернуться от Джэйгэ, Кутахаан кивнул, и один из скрывавшихся в тени бандитов открыл наконец дверь. В узкий проем тотчас всунулась дюжина человек со светильниками. Огонь разогнал темноту по углам. Лица вошедших были серыми, изодранными, мертвыми, а в некоторых бандиты с ужасом узнали погибших несколько дней назад товарищей. Последней, сжимая в руках тангыыр, вошла Кюимеи и, холодно взглянув на обескураженных людей, остановилась у порога. Один из агыыров закрыл за ней дверь. И снова настала тишина…

– Ты! – выпалила Ашаяти, узнав противную шаманку.

Та вздрогнула и увидела в темноте несчастного Джэйгэ с черными глазами, неугомонного музыканта и его буйную подругу. Кюимеи покраснела, но быстро собралась с мыслями и надменно вздернула подбородок.

– Эйээх, – сказала она, – помню, мои глаза видели тебя раньше, чумазый парень… Или девка? По тебе не угадаешь.

Ашаяти презрительно улыбнулась.

– Бросайте оружие, – спокойно сказала Кюимеи.

Кутахаан таращился на одного из погибших товарищей. Меч подергивался в руке.

– Кто вы такие? – заикаясь промямлил он. – Чего тут ходите?

Окруженные бандиты оторопело кидали оружие на пол, опускались на колени.

– Где мой караван, парень? – спросила Кюимеи, ковыряя Кутахаана ледяным взглядом.

– Твой караван? Откуда мне… не знаю…

Кюимеи требовательно смотрела на него и ждала ответа. Кутахаан поежился, отвернулся. Тогда шаманка небрежно махнула рукой, и безмолвные агыыры пронзили мечами нескольких бандитов. Остальные завопили в ужасе и припали к стенам.

– Эйээх, зачем вы убегаете? – кровожадно улыбнулась Кюимеи. – Поболит немного и перестанет. Ваши мертвые товарищи будут мне слугами. Для них больше нет радости, но нет и страданий. Но для вас у меня много боли, грязные нокоо. Говори свои слова, парень, или я сама найду их в твоей голове. Где мой караван?

– Спроси этот вопрос меня, лисица, – раздалось в дверях.

Кюимеи резко обернулась. В проходе стоял и чуть пошатывался жирный тойон Ургылура, а позади него – Дахсын и едва ли не половина городской стражи. Воины вбежали в харчевню и быстро окружили мертвецов шаманки. Тойона пришлось проталкивать внутрь силой – его неохватное тело никак не пролазило в узкую дверь.

– Не стесняйтесь, конечно, – вздохнула Ашаяти и отошла к стене, пока ее не задавили совсем. – Тут еще полгорода влезет.

– И пара матараджанских слонов, – добавил Сардан.

– С толстыми яйцами.

– Ну, – музыкант покосился на Ашаяти, а та только руками развела.

– Зачем ты говоришь вопросы ничтожным слугам, лисица? Скажи их хозяину, – тойон хрюкнул, запыхтел от усталости и добавил: – Нищая самозванка.

Кюимеи попятилась и пугливо оглянулась.

– Ты прав, человеческий тойон, – сказала она не слишком уверенно. – В любом из миров виноватый тот, кто имеет больше других. Я позабыла это, коротконогий тойон. Ты удивил меня. Я видела Ургылур до того, как родился твой толстый дед. Тогда Ургылур был гнилым хотоном с дохлыми каарзымами, а посмотри на него сейчас. На востоке Ооюта нет города больше. Страдания жалких людей Среднего Мира принесли тебе много золота. Разбой – жирное ремесло. Любимое ремесло человеческих тойонов.

Стража с копьями и мечами встала вокруг Кюимеи и мертвецов – теперь и птице от них не упорхнуть. Сардан подошел к Ашаяти и героически заслонил ее плечом. Девушка снисходительно улыбнулась, но ничего не сказала.

– Разбой – большая работа! – кивнул тойон. – Без разбоя нет власти и нет богатства. Так устроено. Только пролитой кровью становятся тойонами, и только в крови вязнет золото, шаманка. Все хотят власти, всем надо чужого. Эйээх, нищий Ооют, где взять силы? – тойон фыркнул и вытер сопливый нос меховым рукавом. – Не думай плохих мыслей, самозванка. Мы – честные люди. Мы честно льем кровь. А ты честная притворщица, лиса, хорошо стояла на крыше. Но шамана убили мы, а не ты. Ты хорошо говорила, высоко и лживо, как тойон. Стража добра к тебе. Тебя убьют сильно, но быстро. Если сумеют, лисица… Они неловкие, дурные, ничего не умеют. Люди говорят много слов о том, что могучего шамана тяжело убить. Чтобы он очень умер и исчез, его нужно разрубить на все части, чтобы ни одна к другой не цеплялась. Это, должно быть, больно, шаманка. Но говорят всё же, что так умирают могучие шаманы. А шуты умирают легко.

Кюимеи сжалась, втянула голову в плечи, пошатнулась и коснулась плечом кого-то из мертвецов. Ее молчаливые слуги, вероятно, сумеют справиться с двумя, даже с тремя десятками стражников. Но что это будет за драка?! В тесной комнатушке, где не махнуть мечом так, чтобы не задеть соседа. Возможность оказаться в центре кровавого водоворота лезвий так напугала Кюимеи, что она подумала обратиться дымом и скользнуть прочь, сквозь щели и окна. Но тангыыр на рассеется вместе с ней. А ей нельзя его потерять.

– Мертвый шаман не скован болезненным телом, – сказала Кюимеи, но в надменные интонации ее закралась предательская дрожь, голос сорвался. – Стража не спасет тебя от мертвого шамана!

Тойон усмехнулся.

– Эйээх, ты теперь играешь анекдоты, лисица? – сказал он.

Стражники взялись за оружие. Позабытая в углу Ашаяти украдкой вынула из ножен один из своих драгоценных мечей, а потом сощурилась и собралась, как будто для прыжка. Державшийся одной рукой за ушибленную голову Джэйгэ вынул из внутреннего кармана изогнутый кинжал. Шаркали по полу ноги. Скрипела жаждавшая крови сталь. Клубился дым от светильников, колкий и пахучий.

Тойон медленно поднял руку. Стражники приготовились. У Сардана подогнулись от слабости ноги. Он невольно прикоснулся к груди, где всегда висела спасительная шамейха. Один вопль «поносного» свистка – и вся эта толпа разбежалась бы по туалетам. Но шамейхи у него давно не было.

Тойон скривился.

И тотчас под землей что-то грохнуло!..

От удара волнами пошел пол, раскрылись запертые ставни на окнах, из светильника выплеснулось масло. Стражники по углам попадали на стены. Оглушительный грохот разодрал напряженную тишину! Мертвецы Кюимеи воспользовались замешательством и закололи нескольких стражников; в клубы дыма брызнула кровь – и отовсюду заорали!

Едва завязалась драка, как от нового удара все посыпались на пол. Кюимеи схватилась за голову и со стоном села на колени. От грома заложило уши, и в неверном свете мечущегося пламени светильников показалось, будто накренились стены. Тойон бултыхал животом, в ужасе озирался по сторонам и держался за толстое бревно, подпиравшее потолок.

Казалось, Ургылур разваливается на куски.

Дверь в харчевню распахнулась так, что едва не слетела с петель. В проеме согнулся запыхавшийся стражник.

– Там, – сказал он и несколько раз глотнул воздух, – там, внизу, новый шаман!

Тойон в ужасе вытаращился на Кюимеи. Та выпрямилась и язвительно усмехнулась.

– Тойон, куда ты потерял свою улыбку? – сказала она. – Ты сейчас так хорошо смеялся.

29

29

Кюимеи протолкалась сквозь шумную толпу в коридорах Ургылура и вышла на крышу. Следом за ней увязались Дахсын и тойон, но последний сильно отстал, ему пришлось протискиваться мимо опередивших его стражников и подгнивших агыыров, комично пучивших друг на друга глаза.

– Ничтожный тойон нижайше кланяется перед всемогущей шаманкой-лисицей, – стал лебезить тойон, догнав Кюимеи, когда та собиралась с силами у последней ступеньки и смотрела на пролетающие у крыши стрелы. – Ничтожный тойон признает, что был кое-где неправ. Ничтожный тойон просит великодушную шаманку простить его грехи и не держать на него зла. Не все мысли известны ничтожному тойону, и многого он не знает, а что знает, многого не понимает, а что понимает, не всегда знает. Слова просто бродят по миру, и в них нет мыслей.

Кюимеи отмахнулась от толстяка и осторожно двинулась к краю крыши, но только выглянула из-за щитов, как резко отпрянула обратно и врезалась в тойона спиной. Она так перепугалась, что стукнула тангыыром о пол. Тойон взвизгнул и выругался, посмотрел на ошеломленную шаманку с недоумением и, вместо того чтобы подойти к краю самому и понять, что ее так перепугало, послал туда Дахсына.

Повсюду стучали стрелы. Вражеские лучники носились в развалинах пригорода и так усердно расстреливали замок, что защитники не могли даже высунуться из бойниц. А примерно посредине этого мечущегося улья на плоской крыше двухэтажного дома стоял человек в черной дохе и в черной шапке из паука. Шапка эта сверху была увенчана деревянной остроконечной короной, тоже черного цвета. Шаман не шевелился и что-то бормотал – бормотал тихо, но звук его голоса перекрикивал вопли бойцов.

Кюимеи узнала в шамане Устыыра и задрожала.

Но почему на нем черная корона, какие носят князьцы шаманов-людоедов? Устыыр никогда не был… Впрочем, шаманы всегда любили маскарад.

Устыыр разглядел Кюимеи на крыше и громко вздохнул. Он взмахнул коротким мечом и проговорил что-то неразборчивое. А потом вдруг рубанул мечом воздух сверху вниз – и тут же, разрывая тучи, с небес на Ургылур обрушилась черная молния. Она врезалась в крышу и выбила в ней огромную дыру, где сразу же вспыхнуло темное пламя. Нескольких стражников у невысокой башни расшвыряло по полу, а двое и вовсе улетели куда-то вниз. Брызнул фонтан горящих досок. Одна ударила тойона по лицу и до крови разодрала щеку. Крыша вокруг дыры подломилась и накренилась, увлекая в расщелину тех, кто стоял неподалеку.

Тойон заорал от ужаса, упал на живот, и тушу его потянуло вниз по склону – в рвущееся из дыры пламя на последнем этаже. Тойон забарахтался, попытался уцепиться за неровные доски, но переломал себе ногти и пальцы и скрылся в огне.

Кюимеи же шатнуло в другую сторону. Она ударилась рукой о скошенный щит на краю крыши и выронила посох. Порывисто, лихорадочно, не вставая с колен, бросилась его поднимать и когда снова встала на ноги, Устыыр, с лица которого не сходила полубезумная улыбка, взмахнул мечом, чтобы врезать по Ургылуру второй молнией. Кюимеи нервно вскинула руки, закачалась, запела, как делала вчера, в надежде расстроить шаманское камлание. Молния прорвалась сквозь рокочущие тучи и шарахнула по крыше, и та, зашипев миллионом колючих осколков, с оглушительным грохотом обрушилась на этаж ниже, утаскивая за собой в пламя ошеломленную шаманку.

Зарокотали темные коридоры Ургылура, задребезжали стены.

Горящие осколки крыши посыпались дождем на головы осаждавших, и те, вдохновленные успехами Устыыра, пошли на приступ! Не обращая уже особенного внимания на вялую стрельбу из бойниц, толпа озверевших от жажды крови воинов ринулась к стенам Ургылура, и пока одни тащили лесенки, телеги, бочки – всё, с чего можно было влезть в высокие окна, – другие запрыгивали внутрь с разбега, по стене, подчас сразу этаж на третий, а то и четвертый! Некоторые, впрочем, фонтанируя кровью, тут же вываливались обратно и шлепались в ноги менее расторопных, но более живых товарищей. В окнах сверкали мечи и копья.

Покончив с камланием, Устыыр спустился с крыши и заковылял к воротам Ургылура. Вокруг бесновалась толпа, свистели стрелы, сыпались из окон и осаждавшие замок, и его защитники. Нападавшие хазиты, немытые и полудикие, совсем свихнулись в боевом запале – они визжали, скакали на месте, орали не пойми что. Устыыр растолкал бойцов мечом и прошел ко всё еще запертым воротам. И стоило ему приблизиться, как ворота растворились, и наружу из замка высыпала горстка довольных собой воинов – они проникли в окна первыми и открыли проход в город изнутри. Устыыр шагнул в ревущую темноту гибнущего замка.

По сумрачным коридорам, среди дыма и воплей, носились обезумевшие от страха люди, мчались без цели и надежды, как будто искали во мраке капельку света. Уже лезли в окна нагруженные убогими пожитками чужеземные купцы и караванщики, в возбуждении распихивали прущих навстречу врагов, а где-то стучали топоры – это горожане ломали стены первого этажа изнутри и, проделав дыры, бежали в леса, пока городская стража из последних сил сражалась у ворот.

Разбитые стены Ургылура дрожали, а взволнованный Сардан с удивлением смотрел на просачивающийся сквозь щели ядовитый дым. Помимо него, Джэйгэ и Ашаяти, в харчевне снова остались одни лишь бандиты. Все смотрели по сторонам, озадаченные непонятным грохотом, и не шевелились.

Кутахаан закашлялся и распахнул невидимые в темноте ставни. Солнечные лучи осветили харчевню. Бандит выглянул наружу – из окон внизу выбрасывались горожане с мешками и котомками, удирали в рощицу на холме.

– Хазиты вошли в Ургылур, – сказал Кутахаан. – Нужно уходить из города.

Разбойники как по команде повернули головы и молча уставились на Сардана.

– Уходите, – растерялся тот. – Мы что, вам мешаем?

В ответ бандиты достали мечи. Джэйгэ отрешенно сидел на коленях и держался за разбитую голову.

– Чего они дуются? – не поняла Ашаяти. – Как будто мы у них сундук с золотом унесли.

Кутахаан шагнул к очагу. Джэйгэ вскочил на ноги и врезался ему в грудь плечом. Он надеялся таким образом вышвырнуть Кутахаана в раскрытое окно, однако прорезь оказалась слишком мала, разбойник с глухим стуком ударился о раму, осел на пол. Джэйгэ выхватил у него меч и развернулся к остальным.

Кто-то из бандитов в полумраке замахнулся на Ашаяти зазубренной пальмой. Девушка неловко уклонилась и парировала удар с такой силой, что выбила меч из рук нападавшего. Но неудачным ударом она вывернула ладонь и выронила и свое оружие тоже. Бандит отступил, но тут же снова полез в драку. Он решил, что в кулачном бою против женщины ему не проиграть. Ашаяти, вопреки ожиданиям, побежала навстречу, подскочила и в воздухе врезала негодяю обеими ногами в грудь. Ударом ее саму кинуло к столбу по центру комнаты. Бандиту пришлось и того хуже – он подлетел в воздух, задергал руками, как тряпичный, и спиной расколошматил входную дверь. Харчевня наполнилась воплями из коридора, заблистало где-то во тьме пламя пожара, полезли внутрь клочья дыма.

Разбойники взбесились, и началась подлая свалка. Ашаяти вертелась среди мельтешащих клинков и лупила куда дотягивалась то мечом, то ногами, то руками, скользила по полу, скакала у потолка, отталкивалась от стен и столбов. Раз даже вспрыгнула на стол, но тот сломался под ней, и Ашаяти ловко перекувыркнулась в воздухе, зарычала и сбила пару бандитов на пол. Джэйгэ увернулся от скользнувшего рядом лезвия, споткнулся и рубанул в полумрак наугад. На свет вывалился один из бандитов. Его цветастый кафтан был залит кровью, руки с серебряными браслетами судорожно дергались, и Джэйгэ отпрянул в растерянности. Такие же браслеты он видел раньше у богатых купцов и тойонов, такие же цветастые одежды носили высокомерные и власть имущие чиновники почты, все те люди, которые смотрели сверху вниз на подобных Джэйгэ. И хоть человек в залитом кровью кафтане видел теперь разве что свои руки, пучил от ужаса глаза, Джэйгэ снова почувствовал себя жалким, никчемным оборванцем, которому надо выпрашивать у вышестоящих право на жизнь и счастье. Пальцы ослабли, меч едва не выскользнул из рук.

Что я такое? – думал Джэйгэ. Сорняк в степи, сухостой. Как смею я поднимать руку? Как смею я глядеть? Мимо промахнул меч, и Джэйгэ задрожал, вспылил, пошел рубить во все стороны с такой злостью, что ему уже всё равно что было резать, хоть уши музыканта. Пусть, думал он, пусть! – и вы туда же! – и вы сорняки, цветущие сорняки, все до единого!

Сардан отскочил от озверевшего Джэйгэ. Оружия у музыканта не было, последний кинжал он отдал Ашаяти и теперь отбивался как мог – швырялся кружками, шапками (впрочем, в единственном числе), поломанными стульями. Он метнул в толпу горящую головешку из очага, а потом принялся разбрасывать миски и горшки, пока не наткнулся на кувшин, полный до краев настоящим южным вином! Сардан замахнулся кувшином в бандитов вокруг Джэйгэ, но остановился. Принюхался и размяк от удовольствия. Один из разбойников поспешил воспользоваться этой заминкой, взмахнул мечом – и тотчас закувыркался в сумрак, сбитый коленом пролетавшей мимо Ашаяти. Она перекатилась, отпрыгнула от стены, расквасила кому-то нос пяткой, а потом схватила обалдевшего музыканта за руку и потащила из харчевни. Кувшин разбился и погибло вино…

Кюимеи оттолкнула придавившую ее доску и с трудом высвободила ноги из-под завалов. Рядом бушевало, шипело и стреляло темное пламя. Кюимеи закашлялась и закрыла глаза от колючего дыма, но вспомнила про тангыыр. Она подползла на коленях к посоху, вытащила его из кучи горящих обломков, пока из коридоров собирались ее мертвые слуги. У нескольких агыыров от пламени вспыхнула шерсть, но они, горящие вовсю, продолжали растаскивать завалившие шаманку доски.

Она встала на ноги и коснулась плечом пылающей стены коридора. Кюимеи отпрянула и оглянулась. В клубах черного дыма скользили человеческие силуэты, иногда совсем голые, а иногда нагруженные вьюками, как животные. Где-то недалеко звенели мечи. Кюимеи заковыляла как могла быстро по коридору, а в ноге что-то кололо так, будто кусала собака.

Из всего отряда мертвецов она встретила только четверых – они пробивались сквозь толпу мечущихся по дымным проходам ооютов следом за ней. Когда Кюимеи добралась до большой лестницы через все этажи, из дымной вуали вынырнули обезображенные яростью и кровью хазитские воины. Кюимеи отступила, напоролась на чье-то плечо и пошатнулась от боли в ноге. Мертвецы сшибли врагов обратно на ступеньки и утянули их за собой в клубы дыма. Кюимеи видела лишь неясные силуэты, блеск клинков, и на волнующуюся толпу горожан из темноты брызгала кровь.

Враги захватили главную лестницу и сейчас пробивались в коридоры через стражу Ургылура. Кюимеи протиснулась через толпу и поспешила дальше – прочь от битвы. Она увидела ооютов, ловко выскользнувших в узкие окна и быстро спускавшихся к земле по выступам в стенах. Другие, нагруженные пожитками, толкались в поисках свободных лестниц. Кюимеи поспешила за одной из таких групп по коридору, но быстро потеряла ее в дымном тумане. Тогда она пошла было наугад, но на первом же повороте столкнулась лицом к лицу с Устыыром.

Он вынырнул из тумана так внезапно, что Кюимеи успела лишь вскрикнуть. Шаман махнул узким кинжалом, метя Кюимеи в лицо, но лишь поцарапал ей скулу. Кинжал вонзился в стену. Шаманка отпрыгнула – по щеке потекла черная кровь. В глазах у Кюимеи всё помутилось от ужаса. А Устыыр с устрашающей легкостью вынул кинжал из стены, задрожал и снова пошел на шаманку. Кюимеи машинально дернулась и врезала Устыыру в колено тупым концом посоха. Шаман что-то вскрикнул и завалился в темноту.

Перепуганная Кюимеи заковыляла по коридору, но добралась лишь до поворота, когда услышала позади шаги. Плюясь кровью и чертыхаясь, Устыыр быстро нагонял раненую шаманку. У той на глаза выступили слезы. Устыыр выставил перед собой руку и тянул окровавленные пальцы к волосам Кюимеи. Она нервически взвизгнула, обернулась и швырнула в шамана крошечный нож. Устыыр отбился медной привеской на локте, но не заметил, что следом за первым ножом в него полетел второй. Устыыр не сумел уклониться, и лезвие вонзилось ему в предплечье.

Шаман не вздрогнул и не поморщился. Он пошел на Кюимеи, а та панически выставила перед собой посох веером лезвий вперед. Она задыхалась и с хрипом глотала ртом едкий воздух. Устыыр остановился на мгновение, решив, что Кюимеи произносит какие-то шаманские заклинания, потом схватил тангыыр и попытался вырвать его из рук шаманки.

Кюимеи в ответ на это толкнула посох от себя, и ножи на его верхушке врезались Устыыру в лицо.

Шаман взревел, замахал руками и отшатнулся к стене. Порезы на щеках, лбу и подбородке набухли жирными волдырями. Устыыр заорал от боли, отступил в затягивающие коридор клубы дыма, а когда вышел обратно – шаманка уже скрылась.

Кюимеи бежала по опустевшим коридорам, в дыму проскользнула мимо Сардана, не разглядев ни его, ни Ашаяти, ни Джэйгэ. Те тоже спешили и вскоре таким же образом разминулись с ковыляющим и рычащим Устыыром, а потом повернули на более широкую улицу и различили в дыму силуэты торговых лавок большого базара. Они прошли по разбросанным в панике шкурам, по растоптанным овощам, обогнули разрушенную черной молнией мастерскую и спустились на этаж ниже, встретив при этом всего двоих заблудившихся стражников. Миновав горящий трактир, они вышли в широкую залу и столкнулись здесь с тойоном Ургылура. Он вылетел из тумана широкий, как фрегат, несущийся по реке навстречу хрупкой лодчонке, и едва не задавил всех троих.

– Стража! – вопил тойон, не обращая внимания на брызжущую из головы кровь. – Стража, ко мне!

Увидев Сардана, Джэйгэ и Ашаяти, тойон подскочил и стал хлопать себя по одежде в поисках оружия. Джэйгэ отступил и выхватил кинжал. Но тут же наверху затрещало и в расколовшийся потолок посыпались сундуки из хранилища этажом выше – сундуки полные золота и драгоценностей. Поток монет, жемчуга, бриллиантов и горящих досок обрушился на тойона, и мгновение спустя там, где он стоял, уже насыпана была горящая золотая гора. От тойона не осталось и следа.

– Как нравоучительно, – прокомментировал Сардан. – Награбленное на роскошную жизнь золото подарило ему разве что роскошную смерть.

Ашаяти оттолкнула музыканта и кинулась набивать карманы монетами и драгоценными камнями.

– Аши, не разбойничай, – произнес Сардан. – Таким темпами и мы тут костей навалим. А я свои люблю больше всякого золота.

Несмотря на сказанное, музыкант и сам украдкой запихнул в карманы две жмени золотых монет, что не избежало внимания Ашаяти. Она злорадно усмехнулась и вынула из завалов корону. Та сияла красным и переливалась по ободу блеском рубинов и изумрудов. На зубцах были отчеканены угловатые руны.

Ашаяти быстро уложила корону себе на голову и с довольной улыбкой посмотрела на музыканта.

– Ну как? – спросила она. – На колени, смердина поганая!

– Аши, поверь мне, хорошие люди такую фигню на голову на надевают, – сказал Сардан.

– Зато надевающие – живут хорошо, – парировала Ашаяти.

– Я бы с этим поспорил, но где попрохладнее. Мне вообще кажется, что тяжело жить на свете, осознавая, что ты последняя гадина, отъедающая себе пузо за счет слез и смерти других, несчастных, голодных и обездоленных.

– Они не осознают, уж не сомневайся. В любом случае, рано или поздно всё поменяется, и голодные будут ходить в коронах, а пузатые – гнуть ради них спину.

– Не надо такого, – сказал Сардан. – Хорошие станут плохими, а плохие хорошими, и всё будет как раньше. Море повсюду ровное.

Один Джэйгэ смотрел на драгоценности равнодушно и даже с презрением, с таким презрением, что и плюнуть на них со злости считал проявлением излишней симпатии.

Наверху загрохотало и на гору золота посыпались новые балки. Огонь влез в сундуки.

– Идем, – сказал Джэйгэ и потащил за собой Сардана и коронованную Ашаяти.

Кюимеи остановилась. Ей казалось, что где-то на углу должна быть лестница, но среди дыма и пепла ничего нельзя было разглядеть. Шаманка закашлялась и обернулась. В коридорах позади гремело, в темноте мелькало пламя. Часть стены Ургылура обрушилась, и дым рванул было куда-то вместе с ветром, но сразу снова повис в воздухе. Кюимеи свернула за угол и заковыляла по коридору. Она тяжело волочила раненую ногу и щурилась от едкого дыма. Внезапно из темноты вынырнула фигура. Кюимеи в ужасе припала спиной к стене. Среди дымных облаков появился залитый кровью хазитский воин. Увидев Кюимеи, он пригнулся. В темноте блеснула и пропала мерзкая улыбка. Воин узнал шаманку и, выставив руки, попятился в страхе, наткнулся на стену, пошел вдоль нее задом наперед и быстро исчез во мраке. Кюимеи задышала тяжело и опять закашлялась.

Среди клубов дыма впереди скользили солнечные лучи. Шаманка побежала по коридору и вскоре припала к узкому окошку. До земли далеко – у самого окна покачивалась верхушка высокой сосны. Нестройным потоком по разбитым улицам пригорода убегали к лесу горожане с котомками и чужестранцы в пестрых одеждах.

Кюимеи попробовала протиснуться в окно, но оно было таким маленьким, что пролезла одна голова. Шаманка стукнула пару раз по раме, надеясь выломать доски, и, ничего не добившись, нерешительно обернулась.

Вдруг из дыма вынырнуло лицо Устыыра.

Он схватил Кюимеи за подбородок и с силой ударил затылком о стену возле окна. Кюимеи вскрикнула, захрипела и перехватила вторую руку шамана, в которой тот держал нацеленный в шею женщины кинжал. Кюимеи стонала – сил у нее совсем не осталось. Тонкое, заляпанное кровью лезвие прикоснулось к ее коже. И снова по Ургылуру прокатился шум. Как гром, который начинает свой рокот издалека и, приближаясь, проносится над головой, так и теперь вопль раздираемого на части замка, раздавшись где-то в другом конце здания, добрался до сражавшихся из последних сил шаманов. Вся неказистая конструкция затрещала, и Кюимеи почувствовала, что стена, о которую ее хотел раздавать Устыыр – исчезла! Всё – и стена, и пол, и потолок – всё разом накренилось, и Кюимеи увидела удивленное лицо Устыыра, а потом небо над головой, пламя и сыплющиеся доски. Она не почувствовала, как вывалилась в разлом разрушившейся стены, как пролетела с четвертого этажа до самого низа, не почувствовала, как спиной рухнула в горящие руины, но краем глаза заметила бревно, которое сорвалось откуда-то сверху и грохнулось на голову упавшего рядом Устыыра. Окровавленный шаман пополз в груде пылающих досок, попытался выбраться из заваливших его обломков. Он рычал и что-то бормотал сам себе, а руки быстро шарили вокруг, как будто искали жертву, но скорее – брошенный шаманкой посох.

Расколотый замок трещал и стрелял огнем, испускал последние вопли. Кюимеи выползла из-под свалившейся на нее лавки и встала на ноги, но зацепилась за что-то и упала опять. Она обернулась и увидела вцепившегося ей в лодыжку Устыыра. Кюимеи застонала и стала извиваться. Пламя горящих рядом досок и шкур настырно совалось к ее волосам. Устыыр второй рукой потянул доху Кюимеи, сорвал медную привеску и полез дальше, к шее. Кюимеи дернулась, схватила пылающую ножку разломанного стола и треснула шамана по голове. Тот покачнулся, но пальцев не разжал. Кюимеи никак не удавалось высвободиться. Она повернулась к шаману и увидела теперь, что в его предплечье до сих пор торчит брошенный ею нож. Кюимеи изогнулась, вырвала нож из Устыыра и стала ожесточенно бить его лезвием в грудь. Шаман завалился на спину, а на лице его было недоумение – и злоба, и разочарование в глазах. Кюимеи била и била его ножом, пока не закончились силы, а потом снова попыталась встать, снова упала, провалившись ногой сквозь горелые доски. Устыыр медленно потянул вверх руки – после всех ударов! Кюимеи заскулила и еще трижды врезала ему в грудь ножом, туда, где у обычного человека сердце.

А потом перерезала шаману горло…

Но вместо крови из ужасающей раны медленно поползла какая-то черная жижа.

Кюимеи отпрянула, села на беспорядочно наваленные доски, отыскала посох и, кое-как приподнявшись, бросилась бежать.

30

30

Ургылур шипел, болтал огненными щупальцами, сгустки дыма валили из его израненного тела. Горожане рассеивалась по лесам, а те хазиты, что не успели попасться в ловушку горящего замка, пятились и спешили убраться подальше, пока пламя не перекинулось на пригород. Внутри, в дымном тумане и мраке, продолжались осторожные потасовки.

Горстка стражников и местных баев в подранных платьях и кафтанах, покинув Ургылур и прикрываясь зарослями, отступала к нищенским трущобам. Беглецы из последних сил тащили спасенные из огня сундуки с золотом и драгоценностями, а позади них ковылял и сокрушенно качал головой начальник стражи Дахсын.

Джэйгэ выбрался из замка через пролом в стене, споткнулся, прокатился по засыпанной пеплом траве и поднялся на ноги, когда из дыма позади выскочили Сардан и Ашаяти. Втроем они рванули было к слону холма, где в кустах наверху спрятали своих каарзымов, но Ашаяти замедлилась и ткнула пальцем в сторону.

– Вон она! – воскликнула Ашаяти. – Та пьяная дура!

Кюимеи ковыляла по заросшему степными травами полю к окружавшим Ургылур лесам.

Сардан не сразу сообразил, о чем речь. А пылающий гневом Джэйгэ сорвал с плеча лук.

– Не стреляй! – перепугался Сардан. – Мы ее догоним!

Но поздно – стрела мелькнула в небе и с безобразным хрустом врезалась в ключицу Кюимеи. Шаманка охнула и завалилась в высокую траву. Джэйгэ выхватил кривой кинжал, перепрыгнул через разбитую повозку и помчался в поле. Кюимеи стонала и, напрягая последние силы, ползла к опушке, но при каждом движении боль сдавливала ее тело, а глаза видели лишь темноту.

Джэйгэ налетел на шаманку и рывком перевернул на спину. Древко стрелы сломалось, а наконечник прошел в тело и вылез из плеча спереди. Кюимеи закричала от боли, застучала по земле ногами, а по щекам побежали кровавые слезы. Она открыла глаза и уставилась на Джэйгэ, но не узнала его, не смогла даже различить его лица. Джэйгэ сел на колени и занес для удара кинжал, а тело Кюимеи на мгновение поблекло, но тотчас снова обрело прежние черты и цвет – она хотела сбежать, обратившись дымом, но не хватило сил.

– Стой! – заорал Сардан.

Но Джэйгэ уже опускал кинжал, когда музыкант врезался в него плечом, сбил на землю, и оба закувыркались среди полевых цветов. Джэйгэ вывернулся в ярости и сначала влепил Сардану в челюсть, а потом отшвырнул ударом ноги. В глазах Джэйгэ пылало черное пламя ненависти. Он вскочил и, охваченный злобой, набросился с кинжалом на музыканта. Сардан перехватил было руку, но силой он уступал бывалому охотнику Джэйгэ и готов был уже сдаться, когда наконец подоспела Ашаяти. Она выкрутила руку Джэйгэ так, что тот вынужден был выронить кинжал, а после повалила озверевшего почтальона на землю и придавила коленом. Джэйгэ задергался в попытках высвободиться, но этим едва не вывихнул себе плечо, так крепко держала ему руку за спиной Ашаяти.

Сардан вскочил на ноги, весь растрепанный и взвинченный.

– Что ты делаешь!? – закричал он и ткнул в Джэйгэ пальцем. – Бросаешься на всех подряд, как собака бешеная!

– Всех подряд?! Она – убийца! – возмутилась Ашаяти вместо Джэйгэ.

– Кого она убила?! Где?! Когда?! Мы вообще не знаем кто она такая!

– Что?! – Ашаяти резко встала, бросив Джэйгэ на произвол судьбы, и злобно посмотрела на музыканта. – Ты дурной?! Она хотела мне горло перерезать!

– Когда мы впервые встретились, ты тоже меня ножом тыкала!

– Ну ни фига себе! Я тебя вообще-то кашей накормила и пиво дала! Всего-то лишь!

– О, да это каша была!? Я думал ты мне в тарелку овцу постригла да опилок накидала! Той кашей гвозди забивать можно было! А про пиво я и вспоминать не желаю, лучше бы сразу меня ножом зарезала!

– Так и не поздно еще! Я тебя хоть сейчас из шкуры вытряхну! – Ашаяти надвинулась на Сардана, и тот поспешил отступить.

– Да мне твои тумаки и без того по ночам снятся!

Ашаяти хотела продолжить, но сбилась с мысли и взмахнула беспомощно кулаком.

– Нас схватили из-за нее, – сказала наконец Ашаяти. – Она ударила меня в шею!

– А ведь могла убить…

– Ну спасибо вам, гадина, за такое благородство!

– Лисица она! – Джэйгэ зло посмотрел на Сардана. – Шаманка Хин Сык, и у нее проклятый посох! Что тебе еще надо, музыкант?! Не люди они все! Могусы они гнилые – и она, и ее отец, и князец. Они издевались над жизнью Сююрин! Они мучили ее своими голодными клыками! Они… Все они, все вместе. И эта лисица тоже! Я уничтожу ее музыкант! Я верну ей всё, что она сделала с Сююрин! Верну горстями! За нее – и за ее отца!

– Ты не поднимешь руку на женщину, пока я жив! – выпалил Сардан и грозно сдвинул брови. – Мужчина ты вообще, в конце концов?! Ты же хороший человек, Джэйгэ! В этом мире и без тебя хватает зверей! – Сардан махнул рукой на беснующихся вдалеке воинов. – Она расскажет нам, что знает – и о Сююрин, и об этом посохе, а потом…

– Мы ее убьем!

– Потом мы подумаем, как быть дальше! – закончил мысль Сардан. – И что бы мы ни надумали, мы ее не убьем! Потому что нельзя поднимать руку на женщину!

– Ой, ну жмантальон героический! – презрительно фыркнула Ашаяти. – Зато она поднимет на тебя не задумываясь.

– Ты тоже в этом специалист, – сказал Сардан и развел руками. – Мужчине живется трудно! В любом случае, надо скорее найти каарзымов. Не хватало еще нарваться на каких-нибудь бандитов или мародеров.

Джэйгэ гневно уставился в глаза музыканту, будто хотел взглядом этим сказать, что разговор не окончен. Сардан не пошевелился и не отступил. Застонала в траве Кюимеи, и этот стон схватил Джэйгэ за горло. Он отвернулся, сплюнул и пошел к холму. Сардан напыжился и с трудом поднял Кюимеи на руки.

– Посох захвати, – прокряхтел он Ашаяти.

– Лучше я его сейчас об колено, – предложила та.

– Потом.

– Зачем таскать, если потом всё равно об колено? – проворчала Ашаяти.

Она нагнулась над посохом, но остановилась в нерешительности. Ей показалось, что воздух вокруг какой-то колючий, пышет то ли жаром, то ли холодом – тангыыр одновременно и манил, и отталкивал. Ашаяти передернуло, она отошла, надела большие рукавицы с мехом наружу, которые носила в снегах, и только после этого взяла посох в руки.

31

31

Когда развалины Ургылура перестали дымить и разочарованные победители вынесли немногое уцелевшее в пожаре, они наткнулись наконец на тело шамана. Его завалило досками на самом краю замка, где ничего ценного найти и не ждали. Хазиты долго обходили мертвеца стороной, косились на него с плохо скрываемым ужасом, а потом столпились вокруг, не зная, как поступить. Воинов пугало, что кто-то умудрился одолеть такого сильного шамана, а еще больше они взволнованы были тем, как поведет себя убитый после смерти. Ходили кровавые легенды о не похороненных должным образом шаманах, которые скитались по землям Ооюта и пожирали без разбору всех, врагов и друзей.

Только ближе к вечеру воины собрались с духом и отнесли тело Устыыра в лес. В ложбине они соорудили лабаз, набросали на него листьев, траву, постелили шкуры, поверх которых насыпали монет, будто хотели откупиться от мертвеца, уложили Устыыра – и сбежали.

Вскоре лес замолчал.

Не скрипели тополя и осины, не шелестела ломкая осенняя листва; не кричали птицы и не шуршали насекомые – сгинули звуки, будто их никогда и не было. И если бы не ползущие по небу угрюмые тучи, то можно было бы решить, что остановилось время. Но вскоре пришла ночь – куда раньше, чем должна была. Тьма сгустилась липким туманом вокруг арангаса, и из этой вязкой тьмы вынырнула птица. Даже не птица, а скелет – груда костей почти без перьев и мяса. Птичий каркас. Кости усеяны были изогнутыми шипами – и совсем крошечными, и огромными, как волчьи клыки.

Птица беззвучно села на грудь мертвого шамана и уставилась пустыми глазницами в его лицо. Так она просидела почти всю ночь и ни разу, как будто, не шелохнулась за это время. Она разглядывала Устыыра, словно пыталась взглядом вернуть его к жизни. Но Устыыр был мертв.

Тогда птица склонила голову и выклевала шаману глаза. Потом посмотрела в небо. И пустые глазницы страшной птицы заполнились клубящейся чернильно-черной массой. Вверх потянулись ядовитые испарения.

Птица взмахнула костлявыми крыльями и скрылась среди туч.