Обложка Песни розового озера

Песни розового озера

Марта Милоданович

0% прочитано
Стандартный
Марта Милоданович

Песни розового озера

21. Глава 21

Сообщение пришло на общей частоте, текстом, без подписи. Пиц прочитал его вслух, сбился на имени и начал сначала, медленнее, будто от этого оно могло стать другим:

— «Дарен Гота в обмен на Арвойтус Готу. Рассвет. Берег озера Ильвы. Катер держать на воде, к берегу не подходить».

В кают-компании стало так тихо, что был слышен подшипник обода. Рот первой открыла Фриша, она же раньше остальных его и закрыла, а это само по себе тянуло на событие.

— Я иду, — уверенным, но немного сорвавшимся голосом произнесла Арви.

— Нет, — отрезал Тобиаш.

Она ждала другого: что он встанет, пройдётся до поручня и обратно, начнёт вслух прикидывать, сколько людей у Гаспры на берегу, придумает три плана, сам себе в каждом найдёт дыру и в конце скажет: «Ну, ты капитан». Тобиаш сидел. Руки лежали на столе ладонями вниз, как у человека, который собрался удержать его, если корабль накренится.

— Ты можешь приказать, — сказал он. — Тогда я запишу в журнал, что был против, и пойду готовить катер. Но сначала ты меня выслушаешь. Понимаешь, им не нужен Дарен. Им нужна ты у воды. Ты сама три дня назад лежала на полу, когда они бурили. Что будет, если ты встанешь на берегу, а они снова включат бур?

— Дарен там с этим кашлем…

— Я знаю о его проблемах здоровья, — Тобиаш не повысил голоса. — Арви, первый помощник нужен, чтобы кто-то не соглашался в тот момент, когда согласились все. Вот я и не соглашаюсь.

Она посмотрела на него внимательнее, чем смотрела, пожалуй, весь этот год и формулировала ответ. Мечтательность, с которой он рассказывал про новые модули и про то, как они когда-нибудь выкупят корабль, куда-то делась, и оказалось, что под ней всё это время сидел человек, которому семьдесят восемь лет и которого не так просто сдвинуть.

— Он прав в одном, — сказала Ирма. — Вода опасна. Но не для тебя.

Все повернулись к ней. Ирма сняла очки, сложила их и положила на край стола.

— В программе это знали. Привитое кружево настроено на спящий хор. На колыбельную, если хотите. Пока хор спит, оно работает. Когда хор просыпается и начинает говорить в полный голос, привитое кружево не выдерживает. Оно горит. Так… — она остановилась, совсем коротко, — растворялись носители с одним источником. Кто стоял слишком близко, когда гнездо шевелилось. А вот на Арви это так не действует.

— А охотник? — спросил Тобиаш.

— Тот, кто так разговаривает с людьми, что они расступаются? — Ирма кивнула на Митра, не глядя на него. — У него привитое. И у Митра привитое. Рядом с водой они рискуют одинаково.

Митр ничего не сказал. Арви смотрела на него, пока он не кивнул, едва заметно, одним подбородком.

— А я? — Арви сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Почему у меня не горит?

Ирма помолчала. Потом заговорила ровно, как читают историю болезни на консилиуме.

— Четыре источника в младенце никто не пробовал. Нет, пробовали, конечно, в самом начале, и по одному источнику. Детская нервная система слишком мягкая. Кружево растёт быстрее ребёнка. Ребёнок либо умирает от припадков, либо уходит в хор раньше, чем успевает стать кем-то. После тех попыток… — снова пауза, — детей запретили. Ставили по одному источнику и только взрослым.

— Но меня… — начала Арви.

— К тому времени в программе уже было вещество, которое тормозит рост кружева. Чтобы нервы успевали расти вместе с ним. На взрослых его так и не применили, не понадобилось. А Ильва и Дарен дали его тебе, когда ты умирала. Вместе с четырьмя источниками. Им нечего было терять. — Ирма взяла очки и снова положила. — Сработало только всё вместе. Вещество, четыре источника, которые замкнулись в кольцо, и рой вейров, который не отдал тебя хору. Поэтому у тебя кружево не привито. Оно и есть твоя нервная система. Оно не выцветет, потому что выцветать ему не от чего, оно не чужое.

Арви сунула руку в карман и нащупала блистер. Пластик был тёплый.

— А это?

— Дальние потомки того самого вещества, — сказала Ирма. — Да.

Фриша присвистнула, тихо и неуместно, и тут же извинилась. Арви не рассердилась. Она вытащила блистер, подержала его на ладони и положила на стол перед Ирмой.

— Вечернюю я не пью.

— Да, в целом уже и не надо, — согласилась Ирма. — И утреннюю тоже.

— Тогда так, — сказал Митр, и его голос оказался ниже, чем Арви ждала. — Я веду её сам. Хранитель, которого торопили, наконец выполняет поручение. Он этого ждёт. Он поверит, хотя бы наполовину.

— А на вторую половину? — спросил Тобиаш.

— На вторую половину есть вода.

Тобиаш смотрел на Митра долго. Потом перевёл взгляд на Арви.

— Я по-прежнему против.

— Я приму к сведению.

— Хорошо. — Он поднялся. — Тогда давайте хотя бы делать это по-человечески.

По-человечески было так: Мик остаётся на борту и держит дальний канал, сказал он сам, коротко, и никто не стал спрашивать почему. Ксан берёт ближний и сидит в катере, а Фриша ведёт его и прячет в тени старого причала. Ирма идёт с ними до берега и ждёт у кромки с аптечкой. Пиц нашёл в трюме моток светлого шнура и сказал, что это на всякий случай, и Арви не стала спрашивать, на какой.

* * *

Над озером было ещё темно, только по краю неба тянулась серая полоса, похожая на непромытую посуду. Катер шёл без огней. Фриша держала штурвал и говорила, не переставая:

— Причал справа, вижу, сваи вижу, там тень хорошая, только корка у третьей сваи тонкая, я на ней не встану, я подальше встану, а если они начнут светить, я уйду влево, там мель, они за мной не пойдут, а если пойдут…

— Сто двадцать, — сказал Ксан в канал.

Он сидел за её спиной с гарнитурой, но в ухе у Арви звучал так близко, будто говорил прямо из-за плеча.

— Что сто двадцать?

— Секунд до рассвета. Сто девятнадцать. Сто восемнадцать.

Он считал так, что отставал от настоящих секунд, — в этом Арви была почти уверена. Фриша сначала замолчала, потом начала было опять: «если они пойдут за мной…» — и сбилась на его счёт. Сто десять, следом сто девять. Катер вошёл в тень причала, развернулся носом к открытой воде и встал.

— Глубина под нами полтора, — сказала Фриша уже другим голосом. — Двигатель на холостом. Уйти могу за четыре секунды.

— Хорошо, — сказал Ксан. — Девяносто.

Арви и сама дышала под этот счёт, вдох на одно число, выдох на следующее. В канале было слышно, как Фриша выдохнула и коротко засмеялась.

— Работает, — сказала она.

— Работает, — согласился Ксан. — Восемьдесят пять.

— Что работает?, — немного отвлеклась от напряженной ситуации Арви.

— Ксан как шаман, он читает мантры, чтобы у меня крышечку не сорвало от перевоозбуждения, но мантры он не знает, поэтому просто считает равномерно, — почти спокойно, но с улыбкой от уха до уха произнесла Фриша.

Когда доехали, Митр помог ей сойти на корку. Ирма спустилась сама, с аптечкой через плечо, и осталась у кромки, там, где кончались сваи. Ветер дул с солончака и нёс соль, она оседала на губах и скрипела на зубах. Выше по склону стояла буровая Гаспры, огни на ней горели вполнакала после того, что сделали с генератором Тула и Пиц, и от этого она казалась больной.

Они были там, где сказано. Четверо в куртках охраны Мойнаки держали Дарена за локти небрежно, как мешок, который велено не ронять. Зажатый между ними, Дарен кашлял, но, увидев Арви, умолк и попытался что-то сказать, и один из охранников, даже не повернув к нему головы, встряхнул его.

Пятый стоял чуть впереди. Арви знала, что это он, и всё равно не могла удержать его в глазах: лицо съезжало, как отражение в неспокойной воде, оставалось только впечатление человека, которого надо слушать. Без капсулы это ощущалось острее, чем в прошлый раз, словно кто-то настойчиво трогал её за локоть.

— Что-то вы долго, — усмехнулся он в сторону Митра.

— Ну она не хотела, — ответил Митр.

Он стоял рядом с Арви слишком прямо, будто его плечи кто-то пытался развернуть наружу.

Охотник оглядел Арви с ног до головы, как лавочник пересчитывает сдачу, и про Митра будто забыл.

— Не хотела, а пришла.

— Отец, — сказала Арви. Это было правдой, и она решила, что правды пусть будет побольше.

— Ну конечно, дочерние узы, — проговорил охотник. Голос у него был мягкий, низкий, в нём хотелось согласиться ещё до того, как поймёшь, с чем. — Ладно. Хранитель привёл, хорошо. Только мне мало, что привёл. Веди её к воде. К буру.

— Зачем? — спросил Митр.

— Затем, что я тебе верю наполовину. Вот и посмотрим на вторую.

— Тридцать, — сказал Ксан в ухе.

Митр взял её за локоть. Пальцы были холодные и чуть дрожали. Они пошли вниз по корке, к третьей скважине, к той, что почти у гнезда. Охотник шёл в трёх шагах позади, охрана с Дареном за ним. Арви слышала, как хрустит под ногами у всех семерых, и считала шаги, сбиваясь со счёта Ксана.

У самой кромки вода стояла серая, рассвет до неё ещё не дошёл. Арви остановилась.

— Дальше, — сказал охотник.

Счёт Ксана в ухе дошёл до десяти.

Она высвободила локоть из руки Митра и шагнула в озеро.

Вода оказалась тёплой, теплее воздуха, рассол сразу пропитал ботинок. Арви не стала закрывать глаза. Она прислушалась, не отгораживаясь, не прося тишины.

И хор ей ответил.

Это было не пение. Это было так, словно огромное, давно спящее озеро повернулось на другой бок и узнало её. Звук пошёл от ступней вверх, по позвоночнику, по тому самому, что Ирма называла кружевом и что оказалось просто ею. Арви стояла по щиколотку в воде, и ей было не больно. Ей было громко и, неожиданно, хорошо.

Позади кто-то вскрикнул.

Она обернулась. Охотник держался обеими руками за голову, и под кожей у него на висках, на шее, на тыльной стороне ладоней проступали светлые нитки, тонкие, как трещины в старом стекле. Они вспыхнули и погасли. Сразу же лицо перестало съезжать, и Арви увидела его целиком: тощий старик с обвисшими щеками, с редкими волосами, прилипшими ко лбу. Обычный старик в чужом для этого берега пальто.

Охранник, который держал Дарена, медленно разжал пальцы.

— Ты кто такой? — спросил он, и в голосе было не злое, а растерянное удивление, как будто он проснулся в чужой каюте.

Охотник открыл рот. Голос, который вышел оттуда, был сиплый и тонкий, и в нём не было ничего, чему хотелось бы подчиниться.

— Держите… её…

Никто не двинулся. Охранники переглядывались, и один из них сделал шаг назад, подальше от старика, а заодно от воды.

Митр стоял у кромки, побелев так, что губы стали одного цвета с солью. Пальцы у него подрагивали, но с места он не сходил. По тому, как он склонил голову, Арви понимала: он вслушивается в хор и при всей своей бледности не горит.

— Митр…

— Нормально, — сказал он сквозь зубы. — Выходи.

Арви вышла. Хор не отпустил её сразу, он ещё звучал, тише, как музыка в ушах после концерта.

Охотник опустил руки. Он посмотрел на Митра, на Арви, на охрану, которая смотрела не на него, а недоуменно переглядывалась, повернулся и пошёл вдоль берега, неуверенно, подволакивая ногу. Никто его не остановил. Нитки под кожей больше не светились, но и не пропали совсем, она видела их бледный след у него на шее, пока он не ушёл в серое. Охранники отошли от Даррена, потому что влияние Охотника закончилось и они не очень понимали что им делать дальше.

— Ноль, — сказал Ксан в ухе. — Рассвет.

Вода у её ног порозовела.

Дарен стоял один, без державших его рук, и, кажется, не знал, куда себя деть. Он кашлянул, вытер рот рукавом, посмотрел на мокрые ботинки Арви.

— Дочка, — сказал он.

И сам испугался. Она видела, как он испугался: как человек, который сказал вслух что-то, чего не говорил сорок лет и думал, что уже не имеет права. Он сжал губы и отвёл глаза.

Арви не знала, что на это ответить. Ирма у кромки расстегнула аптечку и ждала, не торопя никого.

— Арви, — сказал в канале голос Мика, далёкий, с орбиты, без всякого выражения. — Над вами. С орбиты спускают тяжёлые буровые.

Она подняла голову. Высоко, над розовой полосой, загорались огни, медленные, тяжёлые, и шли вниз, к озеру. Гаспра больше не играла в тонкости.

22. Глава 22

Тяжёлые буровые встали на корку ещё затемно. Из окна номера их было видно хорошо: огни на розово-сером, длинные тени опор и маленькие фигурки, которые бегали между ними с фонарями. Пиц прижал к стеклу две ладони, а двумя другими держал рацию, настроенную на эфир охраны, и слушал так сосредоточенно, что забыл моргать.

— Греют, — сказал он. — Часа четыре до запуска, может, пять. Опоры ставят на якоря, а не на присоски. Пугать так не ставят.

Номер был рассчитан на одного туриста с чемоданом, и вчетвером в нём было тесно. Дарен сидел на краю кровати, сложив руки между колен, чтобы не было видно, как они дрожат. Митр стоял у двери и не садился, хотя Арви дважды предлагала ему стул. Сама она устроилась в единственном кресле. Блистер лежал у неё в кармане куртки, утреннюю капсулу она не выдавила, вечернюю тоже, и теперь даже сквозь стекло и стены слышала озеро: неровный низкий гул, похожий на дыхание человека, которому снится плохое.

— Будить нельзя, — сказал Дарен, не дожидаясь вопроса, будто давно держал эту фразу наготове. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что они разбудят сами, своими бурами, и лучше уж мы. Нет. Проснувшийся хор заберёт свои куски. Все, до каких дотянется. А что он сделает потом, никто не знает. Даже я не знаю, хотя считал это дольше всех на этой планете.

Он закашлялся и отвернулся к стене. Арви ждала, пока кашель кончится, и чувствовала, как его страх тянет её назад, в кресло, в номер, в капсулу. Честный, понятный — и от этого ещё труднее было не поддаться.

— Его может разбудить только она, — сказал от двери Митр. Он говорил ровно, словно зачитывал расписание челноков. — Не буры. Буры его ранят, и он закричит, но кричать во сне ещё не значит проснуться. Проснуться он может только на её голос. Гаспра это знает. Поэтому охотник и тащил её в воду.

— И поэтому она не пойдёт, — сказал Дарен.

— Я не сказал, что она должна идти. Я сказал, кто может.

Митр тянул иначе, не назад, а вбок, туда, где всё уже известно и посчитано и остаётся только согласиться. Арви знала, откуда у него это знание, и от этого оно не становилось легче.

Тогда она услышала мать.

Не зов. Зов был раньше, весь этот год, даже сквозь капсулы: протяжный, без слов, и от него хотелось лечь лицом в подушку. Сейчас слова были, и голос не звал её, а будто бы остановил рядом и терпеливо, как ребёнку, объяснял, почему горячую кастрюлю берут через полотенце.

— Она говорит, не будить, — сказала Арви вслух. — Попросить. Только ту часть хора, которая сама хочет проснуться.

Дарен поднял голову.

— Ты её слышишь? Сейчас?

— Сейчас.

Он смотрел на неё так долго, что Арви стало неловко. Потом спросил тише:

— А если никакая часть не захочет?

— Значит, не захочет.

— И буры начнут через четыре часа.

— Через четыре, — подтвердил Пиц от окна и, наконец, повернулся к ним. — Только у нас говорят… — Он сказал короткую фразу по-сарнски, щёлкнув на конце языком, и сам перевёл: — Кто просит с пустыми руками, тот требует, только тише. Нельзя идти просить и ничего не нести. Даже к двоюродной тётке нельзя, а тут вон что.

Никто не засмеялся, и в наступившей тишине Пиц смутился, опустил рацию и сказал уже без всякой поговорки:

— Капитан, я серьёзно. С пустыми руками нельзя.

Арви встала, нагнулась и вытащила из-под кровати ящик, замки щёлкнули, в тишине номера очень громко. Под слоем мягкой прокладки лежал кристалл «Ориентира», молочный, с тусклым светом в глубине, тёплый, как всегда, и, как всегда, молчащий. Она взяла его в руки — он был тяжелее, чем выглядел, и тепло от него сразу ушло в ладони.

— Это его кусок, — сказала она. — Люди его всё равно сожгут. Не мы, так кто-нибудь после нас.

Дарен ничего не сказал. Митр отошёл от двери и впервые за весь разговор сел, прямо на пол, спиной к стене.

* * *

На рассвете озеро было розовым до самого горизонта, а корка над ним белой, с тонкими трещинами, как глазурь на старой посуде. Буры вгрызлись в неё, едва поднялось солнце. Сначала Арви услышала их ушами: тяжёлый скрежет, к которому примешивался визг металла по соли. Потом услышала хор. Без капсул он закричал прямо у неё в зубах и в позвоночнике, она остановилась на берегу и стояла, пока Мик не тронул её за локоть.

Мик спустился с орбиты ночью, последним челноком перед тем, как Гаспра закрыла небо, и теперь держал под мышкой сложенное одеяло, серое, из гостиничного номера. Арви не спросила, зачем. Дарен стоял чуть поодаль, спустив наушники на шею, и Арви заметила это, но думать об этом было некогда.

— Иди, — сказал Митр. Он был у самой кромки, там, где соль переходила в мокрое. — Я здесь.

Она пошла, и корка ломалась под сапогами с хрустом, а рассол сначала был холодным, потом перестал быть каким-нибудь. По колено, по пояс. Хор кричал так, что ей приходилось держать рот приоткрытым, иначе ломило челюсть. Она шла, пока ногами не почувствовала твёрдое: старую соляную плиту на дне, широкую, как стол. Тогда она опустила руки с кристаллом в розовую воду и положила его сверху.

Сначала ничего не произошло. Кристалл лежал под водой, светился в глубине, и Арви успела подумать, что Пиц ошибся, что сарнские поговорки годятся для двоюродных тёток, а не для озёр. Потом поплыли края. Не растаяли, как лёд, а размякли, как сахар в чае, и соль снизу потянулась к ним тонкими белыми иглами, проросла внутрь, и свет, который всегда стоял в его глубине, пошёл не наружу, а вниз, в плиту, в корку, дальше. Тепло ушло из её ладоней последним. Под пальцами осталась шершавая соль.

— Я принесла твоё, — сказала она. Говорила вслух и не знала, нужен ли голос. — Это не всё, я знаю. Остальное я не могу. Я не прошу всех. Кто хочет, тот… — Она запнулась, потому что слово «проснись» было приказом, а она пришла не приказывать. — Кто хочет, тот пусть возьмёт.

Хор не замолчал, но изменился. Крик пошёл волнами, и в промежутках между ними было что-то вроде вслушивания. Арви не понимала, что это значит. Зато на берегу заговорил Митр, громко, медленно, по слову, как переводят тому, кто плохо знает язык:

— Это наше. Нас резали, пока мы спали. Её руки тёплые. Мы помним Депот. Мы помним эту воду. Мы не все. Мы те, кто не спит. Своё возьмём. Чужое пусть спит.

Слова были чужие, не его, и Арви вдруг поняла, что Митр впервые переводит не ей и не для неё. Он стоял на берегу и отвечал за них тому, кто спросил. Как тот, кто говорит с живыми.

Скрежет буров оборвался.

Не затих, а именно оборвался, разом, будто кто-то выдернул шнур. На ближней буровой погасли синие окошки переходного блока, и было видно, как от вышки отбегают люди. Охранник, стоявший на гребне берега, смотрел на неё, и рация у него на поясе коротко хрипнула и умолкла посреди слова. Он потряс её, приложил к уху и опустил руку. По эфиру Пица кто-то закричал про орбиту. Связь у него шла через узел Сиваша, а тот стоял на другом кристалле и работал: хор его не тронул.

Арви этого уже почти не слышала.

Холод ушёл совсем. Ног она тоже не чувствовала, и рук, и ей было хорошо, очень спокойно, как не было весь этот год с капсулами и весь прошлый, без них. Там, куда утекал свет кристалла, было просторно, и там была мать. Не голос, не зов, а она сама, целиком, и Арви поняла, что может туда просто пойти, никто не держит, и это будет так же легко, как сесть в кресло после двух вахт подряд.

Кто-то держал.

— Не сейчас, девочка моя, — сказала мать.

Не позвала, не попросила. Сказала так, как говорят, когда решение уже принято и спорить не о чем. Арви упёрлась в эти слова, как в стену, и стена оказалась тёплой.

С этой стороны её держал Митр. Она не видела, когда он вошёл в воду, только почувствовала пальцы на запястье, жёсткие, скользкие от рассола, и услышала его голос, уже свой, без чужих слов:

— Арви. Слышишь меня? Не туда. Стой. Ещё. Стой.

Он повторял это, ничего не добавляя, пока к ней не вернулись ноги. Сначала они просто были, потом заболели от холода, и боль Арви встретила почти с благодарностью.

Позади, на берегу, Дарен опустился на колени у самой воды. Наушники так и висели у него на шее. Он не плакал, он слушал, повернув голову, и лицо у него было такое, будто он пытается расслышать в шуме вокзала, как его окликают по имени. Арви знала, чей голос он слышит, и знала, что впервые без проводов.

— Катер, — сказала Фриша в эфире.

Больше ничего. Ни шутки, ни смеха, к которым все привыкли. Катер вышел из-за мыса низко над коркой, прошёл ровно, не качнувшись, и встал у самой воды так точно, что Митру понадобилось сделать лишь три шага, чтобы довести до него Арви. Фриша не вышла из рубки. Она сидела за штурвалом и смотрела на Арви через стекло, и Арви кивнула ей, потому что на слова сил не было.

Мик развернул одеяло ещё до того, как она дошла до берега. Накинув его ей на плечи, он подоткнул края под подбородком — неловко, словно впервые в жизни укутывал мокрого человека, — и сказал:

— Ну вот. А я думал, зачем я его тащу.

* * *

Потом, уже в номере, Пиц пересказывал то, что успел поймать по узлу, и сбивался, и начинал заново. Погасли все кристаллы с Сиваша в радиусе озёр. На буровых. В рациях охраны. В переходных блоках трёх кораблей Гаспры, которые висели на орбите и ждали, когда буры дойдут до гнезда. Прыгать им было не на чем. К полудню экспедиция Гаспры снялась и ушла маршевым ходом, и ползти ей теперь до ближайшего узла неделями.

— Охотник с ними, — сказал Пиц. — Его видели у трапа.

Где он сейчас, Арви не знала. Она сидела в кресле, завернувшись в одеяло, и слушала озеро. Оно больше не кричало, а дышало ровно, как человек, которому снится что-то хорошее, и в этом дыхании, совсем далеко, был голос, сказавший ей «не сейчас».

На спинке стула сохла куртка, соль проступала на ней белыми разводами, и Арви не стала трогать ни её, ни блистер в ней.

23. Глава 23

Первым вернулся запах. Тёплый, с подгоревшим краем, с луком и чем-то сладким. Арви узнала его раньше, чем открыла глаза, и обрадовалась, что узнала.

Мик стоял в дверях медотсека и держал на весу тарелку, словно вещь, за которую придётся отчитываться.

— Ешь, — сказал он. — Ирма уже разрешила, правда, только сколько влезет.

Пирог был из остатков, это Арви понимала. Корочка, мягкая середина, какие-то зёрна. Она откусила, прожевала и честно попыталась вспомнить название. Мик же его как-то называл, все на борту называли, и было оно глупое. В голове на его месте было гладко, как на соляной плите.

— Мик, — сказала она, — а как он называется?

Мик не удивился, и это было хуже любого удивления. Он поставил тарелку на тумбочку, сел на край соседней койки и произнёс название медленно, по слогам, будто диктовал позывной. Арви засмеялась, потому что звучало оно действительно дурацки и совершенно правильно. Вместе со смехом, без всякого усилия, к ней вернулось, как оно появилось: на пересменке, давно, при всех.

— Вот, — сказал Мик. — Одна ступенька.

Про ступеньки придумала Фриша — идея, которую Ирма подсказала ей самой, так её впечатлила, что теперь она совала их куда ни попадя. Пока Арви спала, Фриша объявила по кораблю, что капитан у них теперь лестница, на которой не хватает перекладин, и каждый должен принести по одной. Арви узнала об этом от Нури и сначала обиделась, а потом подумала, что держалась же Фриша за свою лесенку там, на воде, и ничего, выбралась.

Рядом, на откидном стуле, сидел Митр. Левой он держал её руку, правой листал планшет. Когда Арви проснулась в первый раз, он сидел так же. Когда проснулась во второй, он стоял у терминала медотсека, но, услышав, что она шевельнулась, сразу вернулся и опять взял её за руку, хотя проще было бы дотянуться до экрана, не выпуская.

— Ты спал? — спросила она.

— Немного.

— Врёт, — сказала из-за ширмы Ирма. — Немного — это сколько? Сорок минут за двое суток?

Митр не ответил. Он повернул планшет экраном вниз, на колено, и это было единственное, что Арви за ним заметила. Что там, она не видела. Спрашивать не стала. Он держал её руку так, будто она могла уйти сквозь койку, как тогда в воду, и спрашивать человека, который так держит, было неловко.

* * *

Лица вернулись хуже.

Тула пришла с планшетом, где был список эвакуированных с Оорт Депота, и стала читать фамилии. Арви кивала, а за ними ничего не вставало. Тогда Тула отложила список и принялась рассказывать по-своему: тот, который в шлюзе никак не хотел отпускать сумку, а в ней оказались две банки консервов и фотография собаки. Та женщина, что всю дорогу пересчитывала детей, хотя дети были не её. Старик, который спросил, можно ли курить, и очень расстроился, что нельзя.

Сумку Арви вспомнила, а собаку нет, женщину — по голосу, но лица так и не нашла. Зато старик вернулся целиком, даже то, как он выглядел, когда ему отказали: так обижаются только очень пожилые люди и очень маленькие дети.

— Остальных потом, — сказала Тула. — Их ещё много.

Ирма стояла у шкафа с лекарствами и делала вид, что не слушает. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Это цена, Арви. Я не знаю за что. За каждый раз, когда ты с ними говоришь, наверное. Пропадает мелкое, то, что лежит сверху. Важное пока на месте.

— Пока, — повторила Арви.

— Пока, — согласилась Ирма. — Где кончаешься ты и начинается то, что в тебе растёт, я тебе не скажу, потому что сама не знаю. Снимки у меня есть, а ответа нет.

Митр после этих слов поднял голову, посмотрел на Ирму, и она на него. Ни один ничего не сказал. Через час, когда Арви задремала и проснулась, они стояли у терминала вдвоём и говорили так тихо, что из всего разговора долетело одно её собственное имя, полностью. Митр вернулся к койке и взял её за руку.

* * *

На пересменку её отпустили. Камбуз был словно резиновый, в него всегда набивалось больше людей, чем полагалось, потому что Дарен тоже пришёл и стоял у поручня, не решаясь сесть, пока Мик не сдвинул Гвидо и не показал ему на лавку.

Тобиаш с Пицем сидели в торце над двумя планшетами сразу. Узел открылся ночью, и на «Стриж» свалилось всё, что копилось, пока сети не было.

— Заказы, — говорил Пиц, листая. — Заказ, ещё заказ, и ещё. Это не заказ, это интервью. Это тоже интервью. Капитан, вас хотят на нейросон, целую серию, с вашим участием. Тут написано: «спасательное судно, остановившее Гаспру». Мы остановили Гаспру!

— Мы ничего не останавливали, — сказал Тобиаш. — Гаспра ушла сама, маршевым ходом.

— Это неважно, как она улетела, важно, что про нас пишут! — Пиц тараторил так, что Нури перестал жевать. — Если взять половину заказов, просто половину, мы закрываем долг за корабль к следующей зиме. Если взять две трети, докупаем модуль. Если взять все…

— Сядь, — сказал Мик. — Ты белый.

Пиц сел. Он и правда побелел и держался за край стола, как будто вся жизнь пронеслась перед его глазами.

— Я сейчас упаду, — сообщил он. — От счастья. Тобиаш, ты видишь эту цифру?

— Вижу, — сказал Тобиаш. — Мойнаки открыли узел.

Сказал он это другим голосом, и за столом стало тише. Мойнаки открыли узел утром, без объявлений, будто ничего не было. Сеть пошла, туристам, кто заплатил за солевые ванны, вернули деньги, а про озеро не написали ни слова.

— И Вальд, — продолжил Тобиаш. — Лично, по открытой связи. «Ласпи не дотянулся, но всё видел. У нас к вам много вопросов и предложений».

— Предложений, — повторил Пиц, и было видно, как он уже раскладывает эти предложения по ячейкам в трюме.

— Вопросов, — вернул его на землю Тобиаш. — Они первые.

Про Руса Пиц рассказал в конце, между двумя глотками. Родичи с Сиваша передали: Рус закрыл студию, сидит там один и слушает запись рассвета, ту, что сделали на берегу. Ему звонят, просят прислать, предлагают деньги, а он не отдаёт никому. Может быть, решила Арви, он наконец расслышал, что продавал все эти годы по всему Рукаву. А может быть, и нет. Она этого знать не могла.

Митр сидел рядом с ней, к еде не притронулся, и под столом его рука лежала на её колене.

Тобиаш встал первым, как вставал всегда, когда правой смене пора было на вахту. Фриша вскочила следом и загородила ему проход, что в камбузе было нетрудно.

— Тобиаш, — сказала она. — Вопрос. Вы уже согласны, что я здесь, или всё ещё против?

— Фриша, мне на вахту.

— Вы мне на Тессе сказали, что вы против. При капитане. Я помню. Я, в отличие от некоторых, всё помню.

Арви усмехнулась, потому что это было про неё и потому что было правдой.

Тобиаш посмотрел на Фришу, на Арви, на Пица, всё ещё сидевшего белым над своей цифрой, и вздохнул. Вздыхал он долго, всей грудью. Так бывает с человеком семидесяти восьми, которому и этих лет не хватило, чтобы научиться спорить с молодыми пилотами.

— Я не против, — сказал он.

— Это не то же самое!

— Это то, что есть.

Он протиснулся мимо неё к двери, а Фриша развернулась и крикнула ему в спину, на весь коридор:

— Однажды я услышу от вас «согласен»!

Захохотали все сразу. Гвидо даже икнул немного, Нури закашлялся, Мик отвернулся к плите, чтобы не смеялись над его лицом. Из коридора не донеслось ничего, только шаги Тобиаша, по ходу вращения, чуть тяжелее, чем обычно. Арви смеялась вместе со всеми, хотя смех тоже вернулся к ней не сразу. Сначала она услышала его вокруг и только потом в себе.

* * *

Ксан задержал Фришу в коридоре у медотсека. Арви видела это из двери: она шла обратно, а Митр шёл за ней, отставая на полшага.

— Держи, — сказал Ксан и протянул ей что-то на ладони.

Фриша взяла. Это была заклёпка, старая, с тёмной шляпкой и смятым краем.

— Со стыковочного узла, — пояснил Ксан. — Того, что ты помяла катером у дыры. Я его снял, когда меняли.

— Ты мне даришь заклёпку, — сказала Фриша. — С узла, который я помяла.

— Чтобы проверять, что мир на месте.

Он дотронулся пальцем до шляпки, уже у неё на ладони, так, как сам трогал свою заклёпку на переборке, и убрал руку. Фриша постояла, потом сняла с шеи шнурок от какого-то пропуска, пропуск сунула в карман, а заклёпку продела и надела обратно. Сказала «спасибо» и ушла, не оборачиваясь. Ксан ушёл в другую сторону. Арви ничего не стала спрашивать, ни у неё, ни у него. Ей хватало своего.

* * *

Песню она поймала вечером, когда Нури зашёл в медотсек проверить капельницу, которую Ирма уже сняла, и остался.

Арви сказала ему, без жалобы, просто как факт, что не помнит мелодию. Слова помнит, про гравитационный радиус, линию риска, про твой сингулярный вечный голод. А мелодии нет. Песня Мойнаки, которую она слушала столько раз, что могла бы спеть задом наперёд, лежала в ней без звука, как текст на бумаге.

Нури сел на соседнюю койку, откашлялся и запел. Голос у него был сиплый, низкий, он брал ноту чуть ниже, чем надо, и тянул дольше, чем в записи. Первый куплет Арви слушала, как слушают чужого. На втором, где шло про замедление времени навсегда и про ты моя черная смерть-звезда, Митр, сидевший у стены с планшетом на коленях, вдруг поднял голову и подтянул под Нури, тихо, на полтона выше, и это было правильно.

Мелодия вернулась сразу и вся, вместе с тем, откуда была взята. Не из записи и не из динамика в баре на Тессе, а с берега, с воды, из того, что пело под солью, когда Арви стояла по колено. Мойнаки собрали её там, на мелководье, и она поняла это про себя, без доказательств, сразу, как узнают голос.

Она допела последнюю строчку сама, и Нури замолчал, а Митр умолк ещё раньше.

— Пять, — сказал Нури, считая на пальцах. — Или шесть ступенек. Я сбился.

— Шесть, — сказала Арви.

Он ушёл напевая. Митр остался. Планшет погас у него на коленях, и он не стал его будить. Он смотрел на неё, долго, так, как смотрят на ровный пульс на мониторе после неровного, и не говорил, о чём думает. Потом снова взял её руку.

* * *

Дарена она нашла у себя в каюте. Он сидел на полу, спиной к койке, и собирал полку, которая раньше висела над столом. Полка была разбита. Как это случилось, Арви не помнила и не спросила, потому что подозревала, что это тоже из пропавшего, а пропавшего на сегодня было довольно.

Он вставлял обломанную планку в паз, она не держалась, и он вынимал её, обтачивал ножом и пробовал снова. Руки у него тряслись, нож срывался. Арви села на койку и не стала помогать.

— У тебя клей есть? — спросил он.

— У Бажены есть, но она не даст.

— Тогда так.

Он ещё раз вставил планку, и на этот раз она встала. Дарен покашлял в сторону, в локоть, отдышался и сказал, глядя на полку, а не на неё:

— Я с вами полечу. Если капитан не против.

— Капитан не против, — сказала Арви и поняла, что сказала это голосом Тобиаша, и Дарен тоже это понял, потому что усмехнулся.

— Кассеты я выкину, — сказал он. — Какой от них толк, я их одиннадцать лет слушал, искал её голос. Она теперь… — Он запнулся, подбирая слово, и не подобрал. — Через тебя. Я слышал, там, на берегу.

Арви ничего не ответила. Он был чужой человек, который чинил её полку плохо и неумело, и он был её отец, и от этого обе вещи не становились проще.

— Чем я тут буду заниматься, не знаю, — продолжил Дарен. — Мик сказал, картошку чистить, но вас нет картошки.

— Нет.

— Ну вот. Гаспра меня ищет. Пока ищет, высадите меня на Тессе и я отправлюсь к своим бывшим коллегам, на один из астероидов в районе Феоды. Если ничего не изменилось, то они там до сих пор изучают кружева, но уже не за счет Гаспры… Мне тоже предлагали.

Он поднялся, держась за край койки, и приложил полку к стене, на старые крепления. Полка повисла криво, на одну сторону.

— Завтра выровняю, — сказал он.

В дверях стоял Митр. Арви не слышала, как он пришёл, но знала, что он стоит там давно. В руке у него был планшет, экраном к себе.

24. Глава 24

Вопреки указаниям Ирмы, Арви попросила отвезти ее к озеру. Сама ходить она не могла, поэтому решили взять транспорт.

Соль под ладонью ещё держала дневное тепло, хотя солнце ушло за гряду часа три назад. Арви сидела на той самой плите, на которую Митр выволок её тогда из воды. Она нашла её на ощупь, по сколу на краю, и сама удивилась: название пирога из памяти выпало, а скол остался. Озеро в темноте было не розовым, а серым, как остывший чай с молоком. Пело оно низко, ровно, на одной долгой ноте, и в этой ноте, если не дёргаться, слышался мамин голос. Слов не было, мама просто была там.

Выше по берегу, на гребне, горел посадочный огонь катера. Мик сказал, что посидит в кабине, потому что у него там термос и вообще от соли у него чешутся колени. Врать он никогда не умел, но Арви сделала вид, что поверила.

Митр пришёл без фонаря и сел рядом на ещё тёплую плиту, не касаясь её. Подтянув колени, он долго смотрел на воду, серую в темноте. Арви ждала, что он сейчас скажет что-нибудь лёгкое, повернёт разговор вбок, как поворачивал всегда, и они оба сделают вид, будто ничего не происходит. Он не сказал.

— Гаспра вернётся, — произнесла она, потому что кто-то должен был начать. — Не завтра, так через год. Они теперь знают, что я умею гасить.

— Вернётся, — согласился он. — И ты опять пойдёшь в озеро, и опять погасишь, а они опять вернутся. Это не война, Арви, это качели. А от хранителей ты будешь прятаться, пока не надоест прятаться, и тогда они тебя найдут.

— Можно отдать им то, что во мне. Пусть вынимают и изучают. Может, из меня выйдет что-нибудь полезное.

Он повернулся к ней, и она увидела в темноте, что он не улыбается.

— Из тебя выйдет мёртвая Арви и пробирка с нервами, в которых вряд ли кто-то разберется. Кружево у тебя не привито. Ты из него сделана, тебе Ирма говорила. Вынимать нечего.

Говорил он медленно, будто впервые подбирал слова не для того, чтобы она поверила, а чтобы поняла. Арви слушала, поджав пальцы ног в мокрых ботинках.

— Тогда что?

— У меня есть идея, и мы обсуждали ее с Ирмой и твоим отцом. — Он подобрал камешек соли и покатал его в пальцах. — Те, кто был до нас, большие, старые, как-то перемещались по всему космосу. Те, кого мы сегодня зовём тихими. Ну как минимум кто-то развёз людей по планетам. Задолго до того, как первый кристалл сунули в машину перехода. Никто ничего не жёг, а люди уже жили на Таврике, на Пьорте, и через какое-то время даже на Земле, но связи у них между собой не было. Значит, был другой способ. Не через сожжённых Тихих. Его надо найти, иначе так и будем жечь, пока жечь станет некого.

— И найдёшь, конечно же ты.

— Арвойтус, мы найдем сторонников.

Арви хотела спросить, почему он не обратится к хранителям, их же много, они старые и умные, но спросила по-другому:

— Почему я одна такая? Если это можно было сделать со мной, почему они не делали с другими?

Митр помолчал. Камешек хрустнул у него в пальцах.

— С детьми работать сложно по разным причинам. Даже если отмести этические. Конечно, пробовали когда-то, вживляли кружево маленьким. И либо болезнь, либо хор их забирал, всех до одного. Вот был ребёнок, а утром лежит и дышит, а внутри пусто. — Он стряхнул соль с ладони. — С тех пор прививают только взрослым. У взрослых иммунитет выше, они держатся, но один нюанс — кружево выцветает. Все хранители выцветают, рано или поздно. Я тоже начал, но… не знаю точно, в какой момент, но я почувствовал, что кружево восстановило свою силу внутри меня.

— Я это чувствую.

— А ты получилась из случайности. Твои родители были в отчаянии, у Гаспры были экспериментальные препараты, которые так то нельзя использовать, и где-то в этом всём оказалась ты, ребёнок, которому подсадили сразу 4 источника и все выжили, и ты ребенок, которого хор не забрал. Никто не знает почему. Повторить никто не умеет. Твой отец тоже не успел разобраться во всем, я спрашивал.

Арви засмеялась, коротко и некрасиво.

— Спасибо. Всю жизнь мечтала быть случайностью.

— Ты не дослушала. — Он сказал это без нажима, почти ласково. — Ты можешь ходить, как я. Напрямую через хор, без корабля, без кристалла. Тебе не нужна машина, тебе никто не нужен. Пойдём со мной.

Озеро тянуло свою ноту. Мама в ней молчала, и Арви была ей за это благодарна. Она смотрела на огонь катера на гребне, маленький, жёлтый, и думала, что Мик там, наверное, уже выпил весь термос и сейчас сидит и делает вид, что не смотрит в их сторону.

— Нет, — сказала она.

Митр не спросил почему. Он ждал, и она поняла, что ему правда нужно услышать, а не переспорить.

— У меня корабль. Он в долгах, у него третья ячейка скрипит, и Бажена с Гвидо до сих пор не договорились про замену подкрылков. У меня там четырнадцать человек, и отец, который только что выкинул свои записи. Я не герой, Митр. И не хранитель. Я спасатель, я вытаскиваю людей из дырявых жестянок. Если я уйду с тобой, кто будет их вытаскивать?

— Тобиаш, — сказал он, и это было почти по-старому, почти шутка.

— Тобиаш будет ворчать, что я его бросила, и правильно.

Он кивнул и больше не уговаривал. Не сказал «подумай», не сказал «я подожду». Арви вдруг стало так больно, что она отвернулась к воде. Она ждала, что он попросит, и тогда можно будет обидеться, разозлиться, оттолкнуть. Он не попросил. Он просто уходил туда, куда считал нужным, и звал её, потому что хотел, чтобы она была рядом, и потому, что считал, что вдвоем они лучше справятся, а когда она отказалась, отпустил. За все этапы их общей жизни, за все его недоговорки, кладовые и обходные туннели это был первый раз, когда он ничего от неё не прятал. Она поняла, что любит его сейчас сильнее, чем когда бы то ни было. Это была нежность, с горем, с невыносимым счастьем, что она смогла это испытать.

Она развернулась и обхватила его так, что заныли плечи. Он прижал её к себе, ладонью к затылку, и они сидели на соляной плите, вцепившись друг в друга, как двое на обломке. Никто из них не знал, когда они увидятся, но не было сил думать о том, что никогда.

— Мне надо войти, — сказал он ей в волосы. — Не пройти насквозь, а войти внутрь. Я не знаю как. Мне нужно общаться с теми, кто проснулся, нужно пройти к ним, потому что они уже не здесь и без местного узла я их не найду.

— И как ты их попросишь?

— Через неё. — Он кивнул на воду. — Твоя мама стоит у двери. Она привратница, она решает, кого пускать. Попроси её. И держи проход, пока я иду. Просто держи, не отпускай раньше времени.

— А если я не удержу?

— Тогда я вылезу мокрый и солёный, а Мик скажет, что от меня одни неприятности, и будет прав.

Он поднялся, протянул ей руку. Арви встала, и они пошли к воде вместе.

Рассол был тёплым и тяжёлым. Арви легла в него спиной, раскинув руки, и озеро держало её само, плотное, как кисель. Митр держал одну ладонь под ее головой, второй гладил ее по лицу. Уши ушли под воду, и нота сразу стала громче, полнее, обросла голосами, сотнями голосов, и среди них один, знакомый с колыбели.

«Мама, — позвала Арви. — Пропусти его. Он идёт сам, он будет искать для вас ответы».

Мама ответила не словами. Где-то внизу, под соляными плитами, как будто приоткрылась дверь, и оттуда потянуло холодом, хотя вода оставалась тёплой.

Митр слегка оттолкнул Арви в сторону берега, а сам пошел к центру, медленно, без всплеска, и Арви видела его краем глаза: по пояс, по грудь. Он не оглядывался. Потом темнота и дымка поглотили его, и она перестала видеть его глазами, но продолжала чувствовать. Он шел через плотную воду, шаг за шагом, а она, лежа и не дёргаясь, держала её, и дверь, и его самого.

А потом проход потянул.

Сначала мягко, будто течение, потом сильнее, и Арви поняла, что её тоже несёт туда, вниз, за ним. Тело оставалось на поверхности, на тёплой соли плиты, но то, что было в ней, — нервы, кружево, она сама — уходило следом, как нитка за иголкой. Можно было отпустить. Ей даже показалось, что мама сказала «отпусти», хотя, может быть, это была она сама.

Она не отпустила. Митр был ещё здесь, ещё не внутри, и если отпустить сейчас, дверь захлопнется у него перед лицом. Арви держала. Рассол залился в рот, горький до тошноты, обжёг глаза. Она перестала понимать, где верх. Озеро, которое только что держало её, стало тянуть вниз, мягко и настойчиво, как тянет сон. Нота заполнила всё. Последнее, что Арви чувствовала ясно, был Митр далеко, а потом и его не стало, и не стало ничего.

Сначала были руки. Большие, жёсткие, они дёргали её за ворот, за плечо, и кто-то совсем рядом ругался так, как ругаются только от страха. Потом был воздух, холодный, режущий, и она закашлялась, выплёвывая соль. Потом было колючее, шерстяное, пахнущее камбузом и корицей, и Арви, не открывая глаз, узнала Миков свитер. Её несли вверх по склону, и на каждом шаге Мик тяжело дышал и повторял одно и то же:

— Не смей. Слышишь? Не смей мне тут.

Потом был пол катера, вибрация двигателя под щекой, и снова ничего.

* * *

Дни шли где-то в стороне от неё. Иногда Арви выныривала и слышала голос Ирмы, сухой, деловой: давление, сатурация, ещё пять кубиков. Или видела над собой потолок медотсека с серым пятном у светильника, которое Нури так и не отмыл. Один раз почувствовала, как кто-то держит её за руку, и хотела сказать «Митр», но язык не послушался, а потом вспомнила, что Митр ушёл, и обрадовалась, что не сказала. Ирма сразу же сделала так, что она снова уплыла, и Арви не сопротивлялась.

Когда она проснулась по-настоящему, в медотсеке было тесно. Это она поняла раньше, чем открыла глаза: по дыханию, по скрипу лавки у двери, по тому, как молчали люди, к такому непривычные. Мик сидел на краю койки, сутулый, небритый, в том же свитере, а за ним стоял отец. Тобиаш у переборки, Тула, Пиц, Фриша с заклёпкой в кулаке, Йона и Ленни в дверях, Бажена с Гвидо дальше, в коридоре. Ирма стояла у изголовья, под серым пятном у светильника, и смотрела не поверх очков, а прямо.

— Арви, — сказала Ирма. — Ты меня слышишь?

— Слышу. Где Митр?

— Дорогая, прости… Его нашли. Позавчера. Тело вынесло к южному берегу, рыбаки из Мойнаки увидели с воды. Я сама смотрела. — Она помолчала. — Он мёртв, Арви. Официально тоже. Я подписала.

Арви смотрела на неё и ждала, что сейчас ей станет понятно, о чём это. Ирма не отводила глаз. Отец положил ладонь ей на лодыжку поверх одеяла и так и оставил. Фриша громко сглотнула.

Потом стало понятно.

Арви рванулась сесть, сама не зная куда, к двери, к озеру, вниз, и Мик поймал её. Просто сгрёб в охапку, вместе с одеялом и проводами, прижал к себе и не отпустил, когда она забилась. Он держал её крепко, как держат ребёнка, который проснулся от страшного сна, и покачивал, медленно, туда и обратно, и что-то бормотал, неразборчиво, без слов.

Она уткнулась лицом в его свитер. Шерсть была колючая и пахла корицей.

— Он не смог, — сказала она в свитер, и голос сломался. — У него не вышло.

Мик качал её и молчал, и все стояли рядом, и никто не уходил.

Только отец Арви смог прервать общее молчание.

— Везите меня на Феоду, пора мне вернуться в лабораторию.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге