Песни из трещин. Часть 2. Ветер

Из старых писем. Коза и Колючка.

Ну, здравствуй!

Ты даже не представляешь, как я рада была получить письмо от тебя! Я танцевала по комнате, словно мне отшибло мозги, и мне хотелось петь и кричать от счастья! Если бы я могла, я всем разболтала бы, я бегала бы за ними и орала им в уши: она написала мне, ура, ура, я так счастлива, слышите! Но я помню, мы договорились. Так что не переживай, пожалуйста! Я могила. Рот на замок. Только ты решишь, когда это перестанет быть тайной!

Так странно скрывать тебя от всех. Мне кажется, всё поменялось, мир встал на голову и сделал сальто. Но я вернулась домой, и здесь всё как было, и все ведут себя, как раньше. Это я поменялась! Иногда мне кажется, будто раньше здесь жила другая девочка, а я приняла её облик и выдаю себя за неё. И все верят. Так смешно и так глупо!

Отвлекусь. Помнишь того потного мальчишку с дискотеки? Фу, он и правда нашёл мой номер! Наверное, в телефонной книге… Поднял папа, ужас, мне было так стыдно. Я растерялась и просто блеяла в трубку, как коза: "Дааа… Привеееет… Конееечно, поооомню…" (представила? Надеюсь, ты улыбнулась!). Мне вдруг стало его ужасно жалко. Это потом, вечером, я выдала ему такую отповедь, что сама собой восхитилась. Так смело, так решительно и остроумно! Но, конечно, я уже лежала в своей постели, и никто ничего не слышал, даже сверчки!

Правильно бабушка говорит, нельзя быть для всех хорошей, а то станешь плохой для себя. Теперь придётся в сентябре идти с ним в кино! Надеюсь, он не будет опять хватать меня за руки своими мокрыми пальцами-сосисками. Фу, фу, фу. Надо сразу сказать ему, что это никакое не свидание! Но я боюсь, что снова буду блеять.

Эх, хоть бы увидеться с тобой поскорее! Может, получится встретиться в городе?

Завтра я напишу ещё. Готовь самую большую сумку для моих писем, я буду теперь писать часто-часто!

Твоя самаялюбящая в мире сестра.Буду подписываться как К. — Коза (нам нужно, нужно придумать шифр и позывные!)

***

Привет из одинокой башни!

Я тоже рада. Твои письма — мой глоток свежего воздуха. Даже больше. Знаешь, мы с ней опять вчера скандалили, из-за полной ерунды, но она визжала так, что дрожали стёкла. А я стою, слушаю, и вдруг понимаю, что мне всё равно. Уже всё равно. Пусть визжит. Всё, что она кричала, стекало с меня, как вода. Я вспоминала тебя и думала: вот теперь у меня есть ты, а она не знает, а пока не знает, мы неуязвимы. Она не сможет залезть своими грязными руками в тот кусочек моей души, который у нас с тобой один на двоих. Ты — только моя! А я — твоя.

Пусть так и будет. Если кто-то узнает, у нас даже писем не останется. Может быть, твои и не против (как ты говоришь), но если они ей доложат? Не хочу рисковать.

После вчерашнего я под домашним арестом почти на неделю. Даже на крыльцо не выйти. Как назло, снаружи хорошая погода, были дожди, а теперь жара и солнце. Дома душно, все окна закрыты, вечный этот траур, как в могиле сидишь. Так устала. Иногда я её просто ненавижу.

Прости. Всё письмо ною. Хотела бы написать о чём-то хорошем, но сегодня был ужасно тоскливый день. И я даже раньше пятницы не смогу добраться до почты. Сама отправлю охапку писем и, надеюсь, получу охапку от тебя. Только этим и держусь.

Мальчишка был противный. Вообще, ты можешь просто не приходить на это "не свидание". Это ведь намного проще, чем прийти? Даже не нужно тратить время. Я бы не пошла. Он не заслужил твоего времени! Ни секунды. Серьёзно, просто не приходи.

Выбраться в город без неё — это целая военная операция. Но у меня есть идеи. И много свободного времени. Ха-ха, она сама дала мне время! Я использую его против неё. Вот, подумала об этом и мне уже веселее!

Я тоже хотела подписываться К. — Колючка. Но две "К." перебор. Давай тогда буду какой-нибудь птицей. Когда-нибудь я точно улечу отсюда, как птица, так что будет на вырост.

Только не могу выбрать что-то одно. Стриж, синица или сокол? Пока даже не знаю.

Пока просто С.

1. Стайка

— Правда, не злишься?..

— Я хоть раз говорила, что злюсь? — удивилась она.

Сердце трепетало, точно я взлетаю на качелях, всё выше и выше, и вот-вот сделаю полный круг. И солнце дрожит в ресницах.

— Я правда не хотела, — выдохнула я. — Не хотела вас пугать. Прости, пожалуйста.

Она улыбнулась и положила мне подбородок на плечо. Потом обняла. Её щека, руки были тёплыми, и мягкие каштановые волосы щекотали мне шею. Мне стало так хорошо и безмятежно — как в детстве, как вечером в конце праздника, как после длинного летнего дня на пляже, когда, накупавшись и набегавшись, просто сидишь на песке, жуёшь мамин бутерброд и бездумно смотришь, как тонет в воде большущее красное солнце.

От берега долетел смех; я подняла голову. Раск и Ацлав, негромко разговаривая, жарили рыбу в костре.

Просто сон. Мысль об этом кольнула меня сожалением, но совсем легко. И другая, за ней: вот бы ещё пришла Лиска. Чтобы Раск…

Ещё через секунду я открыла глаза. На деревянном потолке покачивались обрывки паутины; мурлыкал дождик. Теплота в груди не исчезла, и в домике тоже было очень-очень тепло, почти жарко, и спальник, укрывавший меня, казался мягким, как каштановые волосы Рыськи.

Жаль, что всё сон.

По крыльцу поднялись, со скрипом распахнулась и хлопнула дверь. Я неловко села на кровати, поджав ноги.

— Привет, — голос Раска звучал чуть хрипло. — С утром.

Я кивнула. Его пальцы включили газ в стоявшей на столе газовой плитке, щёлкнули, вздохнуло и растеклось пламя; он поставил джезву. Тогда я решилась поднять глаза.

Он быстро улыбнулся мне уголком рта. Взъерошенный, мокрый и без футболки — только полотенце на плечах.

— С утром, — отозвалась я, старательно глядя ему в лицо. И тут же снова уставилась на жилистые, загорелые руки: придерживающие джезву над прозрачным газовым огнём, привычно смахивающие пыль со стола, подкручивающие радио. Женский голос негромко, но очень радостно и мелодично начал рассказывать прогноз погоды.

— Кофе?

Я кивнула. Затем спохватилась, что он не смотрит.

— Да.

Пока он готовил, мы молчали. Я, обняв коленки, смотрела, как сбегают капли по той стороне стекла, как собирается лужица на облупленном подоконнике — капало с верхнего откоса. Пахло мокрым деревом и горящим газом, постепенно расходился аромат кофе; кажется, было ещё очень-очень рано — то ли мне сказали об этом тени и рассеянный пасмурный свет из окна, то ли радио, в бормотание которого я не вслушивалась. Раск сел в изножье кровати, и я теперь видела его длинную спину, плечи, и никак не могла отвести бесстыжих глаз — точнее, отводила, но раз за разом снова залипала на его лопатки, на то, как ходят мышцы под гладкой кожей. В вечных своих футболках Раск выглядел просто очень худым, а так…

Всего лишь чуть-чуть податься вперёд, протянуть руку — и можно притронуться. От этой мысли кровь бросилась в лицо, и я сцепила ладони, опять отводя глаза в сторону. Но подушечки пальцев всё равно щекотало и жгло, словно они и впрямь касались горячей кожи.

Что он подумал, когда, проснувшись, обнаружил меня рядом?..

Сняв джезву, Раск сходил к печке, поворошил там угли. После чего всё-таки накинул хотя бы рубашку.

— Нормально спала? — бросил он, заглядывая в шкафчик.

— А? Да. — Я нервно ему улыбнулась и снова опустила глаза. Пальцы сами собой разглаживали складки на покрывале. — Слушай, я это… Ну…

— Что?

И объяснять неловко — я и себе толком не могла объяснить, почему осталась; и молчать — может, даже хуже.

— Ночью так полило, — сказала я. — Лень было… возвращаться в дом. Я переживала, как ты тут, и…

— А. — Раск слабо усмехнулся. — Это.

— Я же… не помешала?.. — я покосилась на него. Наверное, красная уже, как варёный рак.

Пожал плечами.

— Чем? Ты не пинаешься.

Я отвернулась, улыбаясь себе под нос. Вот это мне в Раске нравилось — когда он вдруг расколдовывал для меня сложные вещи, и они становились простыми.

Жаль, так не выходит с тобой самим.

Раск молчал, разливая кофе.

— Как ты? — осмелилась я наконец. — После… вчера?

Не жалеешь, что рассказал?.. Но этот вопрос я оставила у себя.

Тихо. Позвякивала, размешивая сахар, ложечка.

— Как… — Раск протянул мне кружку, и я взяла, не сводя с него глаз. — Вывернуто… наизнанку.

— Ну… — я уткнулась в кофе. — Добро пожаловать… в мой мир.

Ответом была ещё одна косая улыбка. Как будто печальная.

Кровать заскрипела. Он устроился на второй её половине, скрестив ноги, откинулся на стену спиной, задумчиво посмотрел вверх, на лампочку и паутину под дощатым потолком.

Между нами теперь было чуть больше метра пространства — и смятый спальник.

— Что, чувствовала себя так же? — спросил Раск. — Когда рассказывала мне.

— Мне казалось, ты смотришь на меня, как… ученый на мышь. Перед вскрытием. — Я тут же прикрыла глаза рукой. —Прости. Я тебя… ужасно боялась вначале.

— Знаю, — невесело отозвался он. — Сам виноват.

— Ну нет. Просто я боялась всех. — Вспомнив кое-что, я встрепенулась. Взглянула на Раска, прищурилась как можно хитрее. — Помнишь? Ты тоже не центр мира.

И замерла. Обидится, расстроится, улыбнётся? Хотелось, чтобы улыбнулся.

Он улыбнулся.

— Свежая мысль, — ответил с лёгкой иронией. — Принято.

— Обдумай, — посоветовала я.

— Постараюсь. — Раск задумчиво проверил карманы, вытащил зажигалку. — Слушай, я покурю здесь? Не хочу выходить.

— Это же твой дом, — удивилась я. — Зачем спрашиваешь?

— Ты же сейчас здесь.

Но сказал он это, уже поджигая кончик зажатой в зубах сигареты.

Почти осеннее утро хлынуло в распахнутое окно волной: сырость, прохлада, шепоток дождя, шум ветра в облетающих кронах, взволнованный птичий гомон где-то вдали. Я опустила веки, глубоко и счастливо втягивая носом воздух. Мокрая трава, грязь, свежесть, знакомый запах сигаретного дыма. Кофе.

И Раск рядом.

Удивительно хорошо.

— Мне, наверное, пока молчать? — неловко уточнила я, не открывая глаз. — Лучше… не расспрашивать тебя?

— Смотря о чём.

— О прошлом.

Секундное молчание. Со скрипом качнулась кровать — потянулся к пепельнице?

— Почему нет? Спрашивай.

Я всё-таки заморгала. Но не могла оторвать взгляда от кружки, в которой болтались остатки кофе.

— Не хочу… чтобы тебе было больно.

Он хмыкнул.

— Знаешь… молчать восемь лет — это больно. — В распахнутое окно легко дунул влажный ветер, и меня обдало дымом от сигарет. — А говорить… ну, видимо, смотря кому.

Я подняла глаза, не зная, как расценивать эти слова. Как комплимент?.. Наоборот? Нет, вряд ли наоборот, но…

Раск ответил очередным взглядом искоса, очередной горьковатой усмешкой. Но глаза у него улыбались, так что он даже стал немного похож на того мальчишку с фото — пусть и старше, выше и сумрачней, и с утренней щетиной. Тайная радость узнавания вспыхнула во мне, точно крохотный фейерверк.

— Давай свои вопросы, — сказал он. Затянулся, выдохнул, рассеянно щурясь на дым. — Больше бегать не буду. Что ты хотела знать?

Я даже растерялась.

— Что, так сразу?

— Можно не сразу. Завтра ничего не изменится.

— Мне надо привыкнуть, — созналась я.

Он пожал плечами и отхлебнул кофе.

— Мне тоже. Но лучше так, чем как было.

С этим я не могла не согласиться. Вот уж точно: лучше.

…Его мать звали Отала. Она правда была альпинисткой — да какой! Мастер спорта международного класса, четыре восьмитысячника. Или больше? Тут Раск замялся, а потом признал, что уже не помнит. Но после тридцати, когда спортивная карьера уверенно ползла вверх, она вдруг сошла с дистанции.

— Просто… бросила всё?

— Не всё. Только… — он промолчал, раздумывая, — горы как спорт. Как жизнь, конечно, они остались.

— У вас и правда династия.

— Да уж. Только мы с Вранкой подкачали.

Отала приходилась Отану сестрой. Старше его на целых семнадцать минут: они были двойняшками.

— Значит, — я понуро смотрела в опустевшую кружку, — он забыл родную сестру?

— Тебя это удивляет? — без выражения спросил Раск.

— И Вранка — твоя двоюродная сестра?

— Да. — Он не переставал курить. — И она забыла меня.

Он приехал сюда автостопом — дорогу он знал хорошо. Ровно восемь лет назад стоял жаркий август, жужжали пчёлы, золотились убранные поля вдоль трасс, и небо было большим и синим — всё оглушало, как взрыв телерекламы посреди старого тихого фильма. Водителям врал, что шестнадцать, что едет повидаться с девчонкой, пока не начался учебный год: кто-то в первый же день, сам того не желая, подкинул идею, осталось лишь подхватить. Ему верили, высокий рост и рано надломившийся голос помогли. Сочувствовали, подтрунивали, давали тошнотворные советы, но главное — везли. В конце дальнобои передавали его с рук на руки по рации.

"У меня сын вот как ты, только змеюка моя не пускает, орёт, дурная она, вот верь этим девкам, а? Но зато сын, это она смогла. Красивая хоть твоя? Не видел? Ну, дело молодое, я в шестнадцать тоже дурак был".

Ему то и дело казалось, что он видит краем глаза опустевший город, белый от снега. Будто всё это яркое, суетное, громкое, вся жара и август, грохот фур и ночные огни, придорожные магазины, калейдоскоп заправок — просто мелькает и крутится перед глазами, как цветная пыль, заслоняя молчаливую белую пустоту. Сейчас он обернётся — и увидит. Сейчас откроет глаза — и проснётся там. Сейчас пыль осядет — и проступит тот мир, настоящий. Тишина, запах гари, следы сестры на снегу.

Но ничего не происходило.

Вранка позвонила в полицию в первый же вечер. Он сам виноват, сорвался. Когда понял, что и они ничего не помнят — ни Отан, ни Вранка, вот совсем ничего — его вдруг так развезло, что всё вылилось в безобразную, нелепую истерику. Он разрыдался, как сопляк, кричал на них, упрекал. Назвал предателями. Да вообще — как только не назвал.

Потом было стыдно. Потом, конечно, он такого себе не позволял никогда.

— Мне… — Я кусала губы, не зная, что сказать. — Раск, я даже… Я представить не могу, как тебе…

— Как раз ты, — усмехнулся Раск, — чертовски хорошо представляешь.

Я то ли вздрогнула, то ли поёжилась.

— У меня… ты был рядом.

— Ну да, — сказал он саркастично. — Подмога так подмога.

— Да я без тебя не выжила бы!

Он неопределённо повёл плечами: мол, не знаю, не знаю. Тут же погасил очередную сигарету, потянулся.

— Ещё кофе?

Окно было приоткрыто, и огонь в печке уже прогорел, так что в доме стало зябко; укрыв ноги спальником, я делала вид, что рассеянно листаю тонкую цветную брошюрку "Юному туристу". А сама незаметно посматривала на Раска из-под ресниц: как он двигается, как с досадой откидывает падающие на лоб волосы — они чуть вились от сырости — и привычно хмурится над джезвой.

Хоть я и ощущала себя почти вне закона, разглядывая его вот так, исподтишка, прекращать не хотелось.

— Ты голодна?

— А что у тебя есть?

— Галеты. — Он взглянул на часы. — Или можешь дойти до столовой. Романа уже…

— Галеты, — решительно перебила я.

— Ладно.

Я прикрыла брошюру. Некоторое время изучала обложку: мальчик и девочка, взявшись за руки, оба улыбчивые и с рюкзачками, стоят на фоне совершенно сказочного леса.

— Тебе… трудно было в приюте?

— Да так… Плохо помню. — Раск задумчиво потрогал щетину на подбородке, поморщился. — Тот год… вообще в башке фрагментами. То ярко, то провал. Но Отан довольно быстро придумал эту… аферу. Выдать себя за отца.

Мои пальцы опять бездумно листали страницы, одну за другой. Лишь бы был повод не поднимать глаза.

— А он… знает? Хоть что-нибудь?

— Нет.

Я зачем-то кивнула, разглядывая картинки в главе "Разводим костёр".

Закончив с кофе, Раск убрал плитку, поставил ко мне поближе коробку галет, ногой — привычным движением — выдвинул из-под стеллажа ящик с удлинителями, рассеянно выпутал один из змеиного клубка. Незаметно, предмет за предметом, на столе возникли кусачки, плоскогубцы, салфетки, бутылка с чем-то вонючим, изолента, коробочки с крепежом. Паяльник. Мелкий технический мусор.

Я так же незаметно перебралась поближе к столу, кутаясь в покрывало. Мне нравилось смотреть, как Раск работает. Ещё и это утро, тихое, облачное, казалось таким особенным, и совсем не хотелось, чтобы оно менялось или заканчивалось. Всё, что там за окном — огромный мир, волшебный и страшный, полный боли и красоты — пока что было далёким, спрятанным за бормотанием дождя, шорохом высокой травы за окном, тем, как негромко напевает радио, иногда сбиваясь на треск.

Если бы так и осталось. Если бы могло остаться.

Я всё равно всем телом ощущала, как время проникает сквозь стены. Вгрызается в тишину, как разбушевавшаяся после дождей Лувна подмывает берег. И тревожные шепотки незаданных вопросов всплывают, будто перемолотые в щепки деревья — как бы я ни хотела отложить сложные разговоры на потом.

Кто снял тот фильм?..

Поёжившись, я подтянула покрывало выше.

— Растопить печь? — прозвучало рядом.

Длинные пальцы отложили пинцет, которым что-то выправляли. Снова ухватили паяльник.

— Если хочешь. — Я почти заворожённо следила, как тонкой струйкой вьётся дымок над раскалённым жалом. — Раск?..

— Что?

— А ты нашёл… что-нибудь? Что искал? Ну, в тех книгах.

Он склонился над пайкой: сосредоточенный, с упрямо сжатыми губами.

— Ничего полезного.

— Ты их все прочёл?

— И не раз.

Я не удержалась от разочарованного вздоха.

Раск отложил паяльник. Дернул вилку из розетки, вытянул из пачки последнюю сигарету, покрутил ее в пальцах.

— Вопрос ведь… что искать, — сказал он. — Ты иначе мыслишь. Может, у тебя выйдет.

— Думаешь? — вырвалось у меня.

А что я ищу? Я и сама толком не понимала, просто почему-то была уверена: стоит только найти — сразу пойму. Что искал ты?..

— Не знаю, — рассеянно ответил Раск. — Почему нет.

Но думал он уже о чём-то своём. Ушёл в себя так, что лицо выцвело, а так и не зажжённая сигарета застыла в пальцах.

Я тоже притихла. Уткнулась в книжку: раздел о том, как беречься диких зверей в походе, — по глоточку тянула остывший кофе, ждала. Снаружи ненадолго вышло солнце, блеснув в мокром окне и заглубив тени; потом так же быстро спряталось, налетел ветер, и дождь простучал по крыше, как просыпанный горох. Тогда Раск очнулся.

— Нужно… — он взглянул на меня. — Всё-таки нужно пересмотреть. Помнишь, как назывался фильм?

Он нервничал — пытался скрыть, как всегда, за дымовой завесой безразличия, но волнение всё равно проступало. А может, просто я слишком хорошо уже научилась видеть его эмоции.

— Я пересмотрела, — сказала я тихо. — Дважды.

Раск беспокойно хмурился.

— Когда?

— Ночью. Ты уже спал… — Я смотрела в его глаза — недоверчивые, озадаченные. Сейчас они казались прозрачно-зелёными, как вода в тени — прохладный утренний свет делал их светлее. — Я потом спрятала кассету, чтобы никто… Но выписала имена из титров.

— Ясно. — Он тяжело сглотнул. — Хорошо.

Но не отвернулся. Молча изучал моё лицо, словно пытался что-то найти, понять или прочесть. Я тоже молчала, беспомощно чувствуя, как краснею. Счастье, что ты не можешь читать мысли.

— Дать список? — выдавила наконец.

— Н-н-нет. — Раск слегка тряхнул головой. Перевёл взгляд на окно. — Нет, наверно… Вранка.

— Что?..

— Ты ей говорила, что будешь здесь?

Секунда молчания.

— Нет! — ужаснулась я. — Забыла!..

Мне пришлось почти лечь на стол, чтобы высунуть нос наружу. Вранка быстро шагала по узкой тропе, вооружённая сверкающим, как россыпь цветных зеркал, зонтом, и уже через миг наши взгляды пересеклись. Её лицо немедленно сделалось свирепым.

Я юркнула назад.

— Мне сейчас влетит? — испуганно шепнула я Раску. Он, всё ещё будто заторможенный, пожал плечами.

— Или мне.

Глухо простучало по крыльцу; решительный бой в дверь смахнул меня с кровати и выдул к порогу, будто пушинку.

— Не заперто, — буркнул Раск, открывая.

Вранка возвышалась в дверном проёме, грозная, как дракон — вот-вот дохнёт пламенем.

— Котёночек. — Прожгла меня взглядом: сверху донизу, от босых ног до всклокоченной головы, от старых Расковых штанов до покрывала на плечах. — С добрым утром.

— Прости! Я должна была предупредить!

— Я там чуть полдома на уши не подняла! Ещё немного, и тебя искали бы с авиацией! Сложно оставить записку?!

— Я не… Я просто…

Я беспомощно оглянулась на Раска, но он был занят: смотрел в сторону с тем терпеливо-раздражённым выражением, которое у него всегда появлялось, когда Вранка рядом шумела или сердилась. Был бы у него кошачий хвост — нервно дёргал бы полосатым кончиком.

— Ты! — Вранка уже переключилась на него. — Тебе от Ромашки!

Она ткнула ему в грудь бумажным свёртком, точно боксёрской перчаткой; Раск забрал. Но оба остались стоять почти нос к носу — клюв к клюву, две большие сердитые птицы. Раск чуть сгорбившись, Вранка выпрямившись, так что разница в росте совсем сгладилась, и у обоих зло сузились глаза.

— За кого ты меня принима-а-аешь? — почти пропела Вранка ему в лицо. — Так, значит?!

— Именно, — процедил Раск. — Так.

— Вижу, вижу!

— Да ни черта ты не видишь.

— Ребят, вы чего? — я всполошилась. — Не ругайтесь!

Они, как ни странно, услышали. Ещё с секунду сверкали друг на друга глазами, а потом Вранка отступила, и колкое электричество в воздухе угасло.

Тонкий палец легонько стукнул меня по кончику носа — как мотылёк крылом задел.

— Останешься здесь, котёнок?

— Можно?.. — я покосилась на Раска, потом подняла взгляд на Вранку. Та фыркнула, но уже скорее смешливо, а не сердито.

— Кто запретит! Хорошо, что обошлись без вертолёта.

— Прости, — я покаянно зажмурилась. — Я больше так…

— Ай, проехали! Один раз извинилась — хватит!

Терпко пахнуло травянистым шампунем, Вранка быстро обняла меня одной рукой, хлопнула Раска по плечу и выскочила. Хлопнула дверь.

Как тихо стало.

— Ураган промчался, — сказала я. Помолчала. — Что в пакете?

Раск, снова тонущий в чём-то холодном и мрачном, с трудом вынырнул. Зашелестела бумага.

— Выпечка.

— Я поставлю чай. — Я продолжала наблюдать за его лицом. — От третьей чашки кофе, наверное, мы с тобой оба взлетим и пробьем крышу.

Он вымученно улыбнулся.

— Ты. На мне плохо работает.

— Плохо работает, но в столе снотворное?

— Чтобы не видеть сны.

Точно, вспомнила я. Он ведь вчера говорил о снах. Надо расспросить.

Не прямо сейчас.

— Переоденусь. — Я вручила ему покрывало и стянула свои джинсы со стула. — А зачем тогда кофе, если не работает?

Раск ушёл за стеллажи, обратно к окну.

— Привычка. — Пауза. — Это папина джезва.

У меня перебило дыхание, как от толчка в грудь. Свисающая с дивана рука, прыгающая камера, цветные пятна…

— О, — едва выдавила я, дрожащими руками натягивая джинсы. — Вот как.

Он уже прибрал на столе, соскребал ножиком очередное пятно, оставшееся от пайки. Подойдя, я слегка толкнула его плечом.

— Дай лапу.

— Зачем?

— Дай.

Странички из блокнота Вильи легли ему в ладонь — помятые, всё так же сложенные вчетверо. Раск смотрел так отрешённо, словно ни эти бумажки, ни ладонь не имели к нему отношения.

— Что?..

— Имена из титров. — Я всё ещё держала его за запястье. — Список.

— Зачем?

— Не хочешь прочитать? Ты сам не свой с того момента, как я тебе про него сказала.

Рассеянно кивнул, но больше ничего. Так и стоял, оцепеневший, со сбитым дыханием, и не мог, похоже, заставить себя шевельнуться.

Тебе страшно. Я не сводила с него глаз, и чувство было такое, словно рядом с треском рушится стена высокой башни. Это сейчас я наконец вижу — сколько раз не замечала раньше? Думала, ты ничего не боишься. Мальчик, который почти умер там, в опустевшем городе, совсем один — и часть его навсегда осталась у огромного костра, разведённого для матери и сестры, под рассветным ледяным небом с сияющим гало. Да что я вообще понимаю в страхе?..

"Мне всё время страшно". —"Вижу. Что с того? Ты справляешься".

— Раск?..

— Не знаю, — медленно проговорил он, — что окажется хуже. Если там нет знакомых имён… или есть.

— Даже если нет, мы найдём… Ты не один. — Я заглянула ему в лицо. — Разве это плохо? Что выжил кто-то ещё?

Раз я справляюсь, справишься и ты.

— Если из-за меня он всех потерял? — Раск усмехнулся. — На его месте я хотел бы меня убить.

— Ты не знаешь…

— Если бы.

Я сама не заметила, как потянулась, встала на цыпочки — чтобы наши глаза были хоть немного ближе. Обхватила его лицо ладонями, стараясь не обращать внимания на то, как моё собственное сердце заходится от такого простого прикосновения: запах, теплота его кожи, колючая щетина… Это не обо мне сейчас.

— Раск, — сказала я тихо. — Всё будет в порядке. Даже если… Ждать и бояться — это ведь ещё хуже, чем знать, правда? Замираешь, не можешь вздохнуть… а потом совсем вмерзаешь в лёд. И уже не шевельнуться, даже если хочешь. Понимаешь? Я всю жизнь чего-то боялась и так замирала.

Он прикрыл глаза.

— Не ты… одна.

— И ты не один. — Я придерживала дыхание, чтобы не выдать, как волнуюсь, но от этого только голову кружило, а мысли превращались в кашу. — Я имела в виду… Мы все боимся, ты, я, кто угодно. Каждый своего. Я всё время… Я думаю: а если бы Ацлав?.. А что сказал бы мне ты? И страхи сразу меньше. Вранка ещё… Омела… Вы — как моя армия, просто в голове. Да, я не одна такая, но я и не одна. И ты. Ты тоже не один.

Я осторожно отняла руки. Сцепила их за спиной — пальцы ещё казались мне горячими, точно под кожей тлели угольки. Припоздавшее смущение бурлило в груди, вскипало ключом — вот-вот плеснёт наружу. Раск приоткрыл глаза, и я быстро улыбнулась ему, чуть качнувшись назад на пятках.

— Да дурацкий этот список, — сказала. — Только без меня его не смотри!

Ответа дожидаться не стала: схватив чайник, как была, без дождевика, в чужих резиновых сапогах на босу ногу, я всё-таки выскочила наружу, в мокрое свежее утро. И только там смогла перевести дух.

2. Раск

Сухой шорох шин по раскрошенному асфальту. Пикап дёргается, всё дребезжит на выбоинах, скрипит руль. Мелко щёлкает поворотник.

Стайка чуть не подпрыгивает, когда я дёргаю вверх ручник.

— Уже приехали? — удивляется она.

Её глаза переливаются и мерцают, лицо подсвечивается голубым, перецветает в бледно-розовый — я даже как-то подвисаю на секунду. Потом соображаю, что это сияет реклама над местным баром. Ну как баром — пивнушкой с игровыми автоматами. Центр ночной жизни в Шурхе, иллюминация соответствует.

Глушу двигатель.

— Уже.

— Так быстро?

— Надо было долго? — усмехаюсь я.

Стайка, смущённо улыбнувшись, отстёгивается и стаскивает с заднего сиденья свою куртку и рюкзак. Начинает копошиться по карманам. Я включаю в салоне свет, чтобы ей было проще.

Один из фонарей над парковкой чуть моргает, два не горят совсем. Из ярко освещённого супермаркета доносится нехитрая рекламная песенка, в пивной играет что-то потяжелее. Где-то не очень далеко угрожающе орут коты.

— Вот будет смешно, — нервно бормочет Стайка, обыскивая карманы уже по второму кругу, — если я его забыла.

— Съездим назад, — отвечаю я. — Один чёрт, магазин круглосуточный. Не переживай.

Она всё равно сопит, не очень-то утешенная. Но не спорит.

— Нашла! Вот! — и разворачивает листок. На вид такой же, как тот, со списком чужих, ничего не значащих имён — и я, дёрнув уголком рта, перевожу взгляд на приборную панель. — Так, значит, сливки… такие, чтоб хорошо взбивались. Это на крем. Какао…

— Какао точно есть в кухне. И у Романы он лучше, чем здешний.

Стайка вскидывает на меня укоризненные глаза.

— Ну мы же не можем там шариться ночью!

— А где готовить будете?

— Готовить ладно, но воровать!..

В её голосе столько возмущения, что я не могу удержаться от смешка. И Стайка сразу улыбается, глядя на меня. Довольно забавное сочетание — остатки воинственности на лице и эта беззащитная улыбка.

— Ладно, — говорю. — Но я тебе обещаю, утром Романа вам скажет то же самое.

— Пусть! А у нас всё уже будет готово.

В магазине она носится между рядами, как таракашка: быстро и беспорядочно, не уследишь и не предугадаешь, где будет через секунду. В конце концов я забираю у неё часть списка.

Мне-то самому нужны здесь только сигареты. Ну, может, печенье ещё, чтоб мелкой было что заточить с чаем.

— Поздно вы спохватились, — говорю, когда мимо в очередной раз пролетает тень. — На пару часов раньше — успели бы в нормальный магазин.

— Так Айка никому не говорила! — в тележку летят две пачки масла. — Даже Птахе!

— Вот как.

Я всё-таки нахожу на самом верху стеллажей неразобранную коробку с горячим шоколадом, который Стайка хотела взять для себя. А то она уже успела расстроиться, что ценник есть, а шоколада на полке нет.

— Хорошо быть высоким! — радуется она, прижимая к груди добычу. — Спасибо!

— А вы уверены, что Айка вообще хочет что-то праздновать? Раз не говорила?

Стайка застывает, испуганно распахнув глаза.

— Думаешь, не хочет? — спрашивает она. — День рожденья?

— Не все любят свои дни рождения.

Она озадаченно молчит. Смотрит в тележку.

— Но торт, — говорит. — Сладкое же она любит?

— Не знаю.

Откуда бы мне знать. Никогда не интересовался.

— Я знаю. Любит. Торт её всё равно порадует. — И смотрит на меня внимательно, оценивающе, будто разговор уже и не об Айке совсем. Но ничего такого не говорит. — Слушай, а здесь есть свечки? Для торта, чтоб задуть?

Пожимаю плечами, и через пару секунд Стайка снова убегает: видимо, искать раздел со всякой праздничной ерундой. Я, громыхая тележкой, тащусь следом.

Свечи, как ни странно, находятся быстро.

— Их тут по семь. — Стайка держит в руках сразу несколько упаковок. — Взять три пачки? Или четыре? Сколько Айке лет?

— Без понятия.

Она размышляет какое-то время.

— Возьму четыре.

На выходе из магазина Стайка вдруг залипает на недавно появившийся там кофейный автомат: "Ух ты, как это работает?". Я, не удержавшись, вручаю ей горсть мелочи и почти заставляю взять нам пару стаканчиков с кофе. Очень уж забавно наблюдать за её восхищением и любопытством, когда мелкая изучает что-то новое — настолько у неё живая мимика.

Кофе не слишком хорош, явно жжёт ей пальцы сквозь тонкий стаканчик, но она улыбается до ушей. Чуть не мурлычет, смакуя осторожными глотками, пока я завожусь и выезжаю с парковки.

— Мы прям всё купили! Так здорово!

— Теперь всю ночь будете готовить? — Я кошусь на неё. — Не обожгись.

— Всю ночь. И девочки хотят ещё гостиную украсить, но это днём, чтобы Айка не заметила слишком рано.

— Извини, помочь не смогу. У Отана опять великая стройка с самого утра.

— Ты уже помог! Где бы мы всё купи… ой!

Раздосадованно выдыхаю сквозь зубы.

— Ну вот.

Я сворачиваю к заправке на окраине — пусто, все огни погашены, закрыто на ночь — и ставлюсь на ручник. Стайка уже нашла в рюкзаке какие-то салфетки и ожесточённо трёт ими футболку. Улыбается виновато и быстро, поймав мой взгляд.

— Всё хорошо, — говорит. — Прости.

— Чёртова яма, не заметил в темноте. — Молчу. — Сильно обожглась?

— Да я немного пролила. И там молоко сверху. Совсем не обожглась.

Кажется, она краснеет; на всякий случай я отвожу глаза.

Мы не так много успели проехать, но всё равно уже тихо. Очень тихо. Слышно, как перелаиваются дворовые собаки, и где-то далеко гудит то ли ветер, то ли вода. Скорее всего, в узком ущелье выше Шурхи — там всегда ревёт река и гуляет эхо. В такую мирную ночь, возможно, звук долетает и сюда.

Горы черны, как провалы. Только на одной вершине горит огонёк ретранслятора.

— Давай постоим, — предлагаю я. — Допьём кофе спокойно.

Она колеблется.

— Ну… Там девочки ждут…

— Пять минут погоды не сделают. Мы и так вроде идём… с опережением.

Смотрит на меня большими глазами.

— Я думала, ты торопишься.

— С чего бы? — Беру свой кофе. — Серьёзно, пей. А то остынет, пока доедем.

Изучает моё лицо — опять, что ли, чего-то боится? Но я не успеваю ничего сказать, потому что её вдруг отпускает. Видно, как расслабляются плечи.

— Тогда, — она весело щурится, — за день рожденья Айки!

Мы чокаемся бумажными стаканчиками.

— Чтоб у вас всё получилось, — говорю я.

— Чтоб у нас всех всё получилось, — поправляет она.

Паршивый, конечно, кофе в этом автомате. С другой стороны: можно подумать, я варю сильно лучше. Разве что крепче…

Молчим. Собаки почти замолкают. Потом вдали ухает сигнализация — должно быть, вообще на другом конце Шурхи — и лай снова перекатывается от двора к двору, то тише, то громче, как прибой.

Стайка вздыхает. Рассеянно, туманно смотрит поверх стаканчика в ночную темноту.

— Раск?

— А?

— Что там? Наверху?

Я прослеживаю её взгляд. А, ну да.

— Вышка. Для связи.

Она кивает, не сводя глаз с далёкого огонька.

Я мысленно перебираю, о чём заговорить — не всё же ей отдуваться за двоих — но, как назло, именно сейчас в голове пусто, прям шаром покати. Ночь, Шурха, которую я, в общем, недолюбливаю, день рождения Айки, которую едва знаю. О погоде говорить? О покупках? О плохом кофе?

— А я так и не сходила в горы. — Стайка, конечно, находит слова первой. — Ну, наверх.

— Так ещё не поздно.

— Да как-то… некогда всё время. И там же вроде холодно наверху?

— Ночью, — говорю. — Да. Бывает холодно.

Размышляю, уставившись на приборку. Может, позвать её? Бросить дела на несколько дней и устроить ей поход? Отан слова против не скажет, Вранка тоже. А она сама? Ей нравится на горы смотреть, а вот понравится ли ходить?

Надо подумать. Хотя бы подобрать погодное окно, чтоб обойтись без нежданных метелей на перевале. Всё-таки почти конец сезона. И что-то попроще для первого раза: на Каменное озеро сводить, на смотровую над верхней базой, а там до ледника рукой…

— Тебе ведь скоро ехать, да?

Меня вытряхивает из мыслей о горах, как мусор из кармана, вывернутого наизнанку.

— Что? — поднимаю голову.

— В Кровницу, — говорит Стайка. — Обратно к учёбе. Да?

Ох, чёрт. Это.

Киваю.

— Да.

— Когда… уезжаешь?

— Не знаю. — Правда не знаю. — Пока не решил.

Обычно в это время я или собираюсь, или уже в пути. Только как ей это скажешь? Ещё распереживается, что я из-за неё меняю планы. Ну, так и есть: из-за неё, потому что — да как я тебя-то оставлю? После всего, что было. Как?

Только её вины в этом нет.

Я уже думал. Вроде и можно уезжать: мелкая теперь не пропадёт. Есть Вранка, Отан, с кем-то на турбазе она вполне сдружилась — все её опекают, как младшую, а она перестала всех бояться. Это хорошо. В конце концов, Стайка и меня больше не боится — случись что, напишет, позвонит. Да, наверное, и просто так, без "случись что"… Не потеряемся.

Проблема в другом. Я сам без неё не хочу. Привык, что ли.

Впервые за столько лет разделить с кем-то самое темное, самое страшное — это, оказывается, освобождение. И тайна уже не такая тяжёлая и ледяная, и не так болит. Даже в голове стало яснее: будто годами жил с ноющим зубом, а теперь его вырвали.

Стайка притихла рядом.

— А ты что решила? — спрашиваю я, так и не взглянув на неё в ответ. — Как будешь дальше?

Она неловко пожимает плечами.

— Я пока тоже… То есть… Вилья сказала, у нее знакомая девочка снимает комнату в Горно, ищет соседку. Может… Попробую поработать, привыкну жить сама, подкоплю. Через год попробую… поступить куда-нибудь.

— Хорошо, — говорю. — Хороший план.

Хороший словарный запас. Да ты, Раск, просто блестящий собеседник.

Значит, Горно. Я продолжаю смотреть на приборку. Вранка живёт в Горно — поддержит. Расскажет ли мне, если будут проблемы, а сама Стайка постесняется? Скорее расскажет, чем нет. Да и до турбазы не так далеко — меньше трёхсот километров по хорошей трассе… Надо поговорить с Отаном — если у мелкой будут проблемы с жильём, если…

Чёртова Кровница всё-таки страшно далеко. Раньше это расстояние казалось куда меньше.

— Если что… — Мне хочется закурить, но машина не моя. Вместо этого, открыв окно, начинаю поправлять боковое зеркало. — Знаешь, в доме зимой пусто. Отан зимует здесь, но тропы закрыты, заняться особо нечем, так что гости… редко приезжают. Просто пожить, обычно это свои. Иногда Вранка…

Стайка тихо прыскает со смеху, и я удивлённо смотрю на неё, забыв о зеркале.

— Она мне в таких красках рассказывала, как однажды застряла на перевале перед праздниками! Его правда закрывают?

— Когда большой снегопад, — отвечаю бездумно. — Или буран. Дорогу переметает, так что…

— Звучит довольно страшно.

— Это обычно день, два. Редко дольше. — Я открываю и тут же закрываю пепельницу — пустая; включаю магнитолу — слышен только шелест и комариный писк. Не сразу понимаю, что звук прикручен. — Слушай, если будет нужно, не геройствуй, приезжай сюда. Зимой, осенью… неважно. Зимой ходит рейсовый автобус, а Отан заберёт тебя из Шурхи. Ладно?

Боковым зрением я замечаю, что она снова не спускает глаз с того огонька.

— Ладно, — говорит тихо.

— И если захочешь, тоже приезжай. Просто так. Отан… он обычно только рад компании. — Я тут же понимаю, что понятия не имею, нравится ли он Стайке. Она не говорила. — Но он не будет навязываться. Дом большой, можно вообще не разговаривать.

— А ты?

— Что — я?

— Ты приедешь? — спрашивает она. — Хотя бы на Новый год?

Никогда не приезжаю на Новый год.

— Приеду, — обещаю я.

— Тогда и я.

Кофе допит. Пикап сдаёт назад, вбок, свет фар скользит в темноте: выщербленный асфальт, высокая трава, "песок", "ветошь", "не курить". Стайка оглядывается напоследок — кажется, опять туда, на красную точку ретранслятора посреди черноты. Похоже на странную большую звезду.

Вот, думаю уже почти как она.

Внутри спокойно, почти до безмятежности. Только за солнечным сплетением ощущаю что-то вроде щекотки, будто там бурлит аквариумный аэратор.

Трасса пуста — уже далеко за полночь. Сразу за Шурхой исчезают даже редкие подслеповатые фонари, и я включаю дальний. Стайка рядом зачарованно смотрит в окна: могу только гадать, что она видит. Я сам начинаю приглядываться, насколько позволяет дорога. Блеск отбойника, тяжёлые еловые лапы, вспышка дорожного знака. Прижим к отвесной скале и отсвет бурной воды под обрывом. Жёлтые окна на том берегу — отсюда они не крупнее светлячков. Белая разметка разматывается вперёд и вперёд, как нить путеводного клубка.

Километр за километром.

Всё-таки надо успеть сводить её наверх, думаю я; она листает радиостанции: болтовня ведущих перетекает в оперную арию, потом белый шум, потом заунывный романс. Может, и лучше ближе к сентябрю: на тропах спокойней, реки тише, склоны красочней… Кровница подождёт, если уж на то пошло. Было бы к чему торопиться…

— Эту оставлю? — неуверенно спрашивает Стайка. — Вроде… красиво.

Я прислушиваюсь. Гитарные рифы, ударные, виолончель переплетается со скрипкой. Знакомые ноты, и песня чертовски старая: не удивлюсь, если её когда-то давно подбирала на гитаре мать.

— Красиво. — Дорога ныряет вниз, чтобы тут же взлететь. — Тебе понравится.

— Слышал, да?

Я киваю и, не сводя глаз с дороги, делаю погромче — как раз в тот момент, когда скрипку сменяет глубокий женский голос. Он заполняет салон, Стайка с наслаждением жмурится и запрокидывает лицо, сквозь приоткрытые окна рвётся свежий ветер. Я улыбаюсь себе под нос.

Кровница подождёт.

Хорошо, что я встретил тебя в том парке. Кто же знал.

Кузнечики сегодня орут, как сумасшедшие, вся степь дышит их сухим треском — вдох, выдох, вдох. Ни ветерка, зной к вечеру стал почти нестерпимым. Только и спасает, что все стёкла опущены, и пикап продувает насквозь.

— …Видела бы ты его, когда он входит в раж. Он только кажется спокойным, потому что обычно витает в облаках. — Я начинаю высматривать подходящий поворот. — Как они спорили с отцом! Надо было видеть.

— Спорил? — то ли удивляется, то ли огорчается Стайка. — Они ругались?

— В каком-то смысле, — посмеиваюсь я, и она смотрит на меня совсем озадаченно. — Когда мы приезжали сюда все вместе, они становились неразлучниками. Везде вместе. И говорили, говорили, говорили…

Я сворачиваю на грунтовку, резко уходящую вниз. Машина подпрыгивает на ухабах, и Стайка хватается за ручку над окном.

— Мама и Яска даже… Знаешь, мама-то за словом в карман никогда не лезла, а Яска — в кого, думаешь, пошла Вранка? В общем, они обе их подкалывали: может, вы уже поженитесь? Отец ржал, Отан смущался, извинялся, но это ничего не меняло. Отлепить их друг от друга было невозможно.

— А о чём… — Стайка смахивает прилетевшую на лицо пушинку, чешет нос. — О чём они спорили?

— Если бы я понимал хоть слово, — говорю, — в этой их метафизике. Философия, мифы… стихи. Всё такое.

— Отан, кажется, это любит.

— Мама говорила, он с детства был на этом сдвинут. — И ещё один поворот, на узкую грунтовку вглубь луга. Высокие стебли качаются вокруг, шурша по обшивке. — А она нет. И никто в семье, в общем-то, нет. Так что она смеялась, что вышла замуж, чтобы у брата появилась хоть одна родственная душа. Всё, приехали.

Когда пикап останавливается, позади золотой завесой висит пыль — длинное сияющее облако вдоль дороги.

Стайка озирается. Щурит глаза, пытаясь разглядеть что-то в траве, смотрит вдаль, вверх, на чистое небо и пестреющие склоны гор.

— А что здесь?

Я кошусь на неё с усмешкой. Не ответить ли её же любимой игрой "попробуй угадай"? Особого смысла нет, всё равно не угадает, но…

— Есть идеи? — всё-таки пробую я.

Она округляет глаза. Молча задумывается; я жду, искоса наблюдая за её лицом. Ошарашенная улыбка сменяется вопросительной, мягкой и потерянной, неуверенно-радостной, брови взлетают, потом хмурятся. Ну точно: тени от облаков на плато в ветреный день, течение ручья…

В конце концов она вдруг начинает смущённо розоветь. Я в своих мыслях спотыкаюсь, будто перед носом внезапно выросла скала. Чёрт, наверное, слишком пристально смотрел?..

— Н-н-не знаю, — выдавливает. — Здесь есть… что-то очень красивое?

Я пожимаю плечами, оглядываясь вокруг.

— Да нет. Поле как поле. — Ладно, хватит загадок. Всё равно не умею в это играть. — Вставай. Меняемся местами.

Стайка подскакивает прямо на месте, как ужаленная.

— Что?!

— Ты же хотела научиться водить машину? Сама сказала вчера. — Я обхожу пикап и открываю дверь. — Вот.

Не двигается, смотрит на меня огромными глазами. В ярком свете вечернего солнца они даже не такие чёрные, как всегда — я вижу расширенные зрачки.

— Ты серьёзно? — протестующе лепечет Стайка. — Я же… я не умею!

— Ну да, — говорю, словно удивившись. — В том и суть. Разве нет?

Возразить ей нечем. Мнётся ещё пару секунд, но всё-таки пересаживается. Я показываю, как отрегулировать кресло. Приходится повозиться, чтобы найти положение, при котором удобно выжимать сцепление.

Машину ещё не завели, а она уже искусала губы.

— А вдруг я что-нибудь сломаю?

— Тут нечего ломать.

Нервный смешок:

— Это ты меня недооцениваешь.

— Ну, починю. — Я похлопываю приборную панель. — Я до универа из гаража почти не вылезал. Ломай смело, хоть былое вспомню.

Смотрит на меня почти жалобно.

— Если я съеду куда-нибудь? В реку?

Ну нет, так мы никуда не уедем. Даже на сантиметр не сдвинемся до заката.

— Река далеко. — Я протягиваю руку и берусь за ключ. — Давай. Левую педаль в пол.

Пискнув, Стайка выжимает сцепление. Я завожу машину.

А дальше — всё как я и думал: страх постепенно слабеет, любопытство растёт. Вначале она боится касаться коробки передач и говорит, что никогда не запомнит, как переключать скорости, но, когда пикап первый раз слушается её и медленно трогается с места, глаза у Стайки вспыхивают. О да, я помню это чувство. Давай, пробуй ещё. И ещё раз.

Кажется, я и сам заражаюсь радостью от её "ух ты, получается!".

Солнце сползает ниже, западный хребет сначала укрывают густые облака, а потом они медленно начинают гореть изнутри. Тягучий вечерний свет заливает плато, окружённое горами, как мёд чашу. Мы останавливаемся — Стайка уже довольно уверенно навернула несколько кругов по полю — делим на двоих кусок холодного пирога, запивая холодным чаем, и смотрим на закат.

— Красота, — говорит она заворожённо. — Как же здесь красиво.

— Обычно, — зачем-то возражаю я. Хотя и сам любуюсь небом. — Поживёшь здесь дольше — перестанешь замечать.

— Никогда не перестану. И не привыкну.

— Это сейчас так кажется.

Свет постепенно уходит, выцветают тени. Огонь над горами слабеет, в облаках дотлевают красные угли, вокруг появляется синева. В глубокой долине-расщелине, пробитой одним из притоков Лувны с гор, с минуту ещё что-то сверкает алым — будто осколок солнца застрял. Затем гаснет и он, расщелина становится тёмной.

Быстро налетает ветер. По высокой траве идут волны, поле шипит по-змеиному; я закрываю окна и заодно включаю обогрев. Забыл сказать Стайке, чтобы взяла куртку, а сама она, как обычно, и не вспомнила.

Надо бы поменяться местами и ехать назад. В животе уже урчит от голода. И скоро совсем стемнеет — вспомнить бы ещё, как выехать с поля на дорогу по всем этим пересекающимся колеям. Можно, конечно, напрямик, по азимуту, но мало ли, что там в траве — промоины, острые камни…

— Раск, а ты… — Стайка запинается. Быстро смотрит на меня. — Можно спросить? Личное.

— Я же сказал. Спрашивай, что хочешь.

Внутри я всё равно напрягаюсь: это почти инстинктивно, как в ожидании физической боли. Не так уж просто привыкнуть к откровенности. О каких-то вещах мне нравится говорить и вспоминать, о каких-то — не очень. Но ещё меньше мне нравится пугать Стайку.

— Это… — она сглатывает, — ну, немного другое.

— Какая разница? Спрашивай.

Как бы отучить её танцевать вокруг меня на цыпочках, будто я хрустальный и от неудачного слова могу разбиться вдребезги? Улыбнувшись ей уголком рта, открываю бардачок, перебираю карты, старые кассеты. Сам себе язвительно отвечаю: наверное, просто надо перестать быть хрустальным. Вот уж, правда, не помешало бы.

Иногда раздражает быть собой.

— Если бы ты мог, — начинает Стайка, — отменить, вернуть всё как было… вернуть всех. Как будто этой жизни никогда не было, а была только другая, прежняя. Ты вернул бы?

— Конечно, — говорю я без раздумий.

Ответ лёгкий, но от вопроса всё равно заныло сердце. Противно, тоскливо — до отвращения привычно.

Как мне не хватает вас.

— Даже если бы… пришлось всё забыть? Потерять память?

— Особенно, — усмехаюсь я, — если пришлось бы забыть.

Она молчит, потерянно глядя на тахометр. Рассеянными движениями поглаживает руль.

— И ты не жалел бы? Совсем?

— Ну, — я уже начинаю сомневаться, что понимаю суть разговора, — я ведь потерял бы память, так? Трудно жалеть о том, чего не помнишь.

— До того, как потерял. Например, вот об этом, — она кивает на почти угасший горизонт. — Так красиво. А этого ведь не было бы.

— Почему? Остались бы и горы, и закаты. — Что им до наших маленьких жизней. — Всё это было бы тоже.

— Но не с тобой…

— Может, и со мной. Я же приезжал сюда и раньше.

Стайка чуть опускает голову, и чёрные волосы прячут от меня её лицо. В них запутался сухой листик.

— Ясно, — говорит она тихо.

Я молчу. Пытаюсь сообразить, где что не так сказал — точнее, что её могло расстроить.

— А ты? — спрашиваю осторожно. — Ты разве не вернула бы? Не хотела бы, чтобы брат был снова жив?

Она пожимает плечами. Наконец-то убирает волосы за ухо, смотрит на меня — я с облегчением понимаю, что хоть не плачет. Оказывается, я успел занервничать, что плачет.

— Я не могла бы его вернуть, — объясняет Стайка. — Он ведь раньше… ушёл. До всего.

Я чуть не хлопаю себя по лбу с досады. Чёрт. Ну да.

— Извини. Я забыл, что это… было раньше.

— Ничего. — Она снова опускает глаза, рассматривая приборную панель. — Но я правда не знаю, что я выбрала бы. Вроде бы правильно хотеть, чтобы… Но Рыська… И её брат… куда их обратно-то сунуть? Я не хочу, чтобы она исчезла.

— Она не твоя сестра.

— Неважно. Она же живая. — Вздыхает. — У тебя просто по-другому. Совсем по-другому.

— Да, — говорю я, внимательно глядя на неё. — По-другому.

Закат совсем погас. Только самые верхушки хребта — и языки ледников чуть ниже — ещё призрачно белеют в густеющих сумерках.

— Есть хочется. — Стайка сосредоточенно гладит свой живот. — Наверное, пора ехать?..

— Пора.

— Меняемся обратно?

— Не знаю. — Я откидываюсь на спинку, сцепив пальцы на затылке. — Мне что-то лень, не довезёшь? У тебя уже неплохо получается.

Она смеётся, и у меня отлегает от сердца. Ладно. Вроде не сильно расстроилась.

После недолгих скитаний в поле я всё-таки нахожу колею, которая ведёт к асфальту. Стайка, не обращая внимания на тряску и качку, вполне уверенно возится с магнитолой. Выбирает вроде ту же радиостанцию, что накануне — да как бы не ту же, что обычно слушаю я сам за работой.

— Зайдёшь со мной в столовую? Раск?

— Зачем? — спрашиваю больше из любопытства. — Могу, наверно.

— Ромашка будет рада тебя видеть. — Она судорожно хватается за ручку над дверью, когда пикап, взревев, выпрыгивает с поля на трассу. — И я тебе сберегла кусочек торта!

— Он хоть вышел?

— Он был ве-ли-ко-ле-пен! Роскошен. Омела всё сердце вложила.

— Ну ладно.

— Айка даже плакала!

— Это хорошо? — подозрительно уточняю я.

— Она сказала, её никогда таким красивым тортом не поздравляли. И что она вообще не думала, что кто-то будет ради неё так стараться.

Я хмыкаю. Звучит неплохо.

Выходит, не зря катались ночью.

— Могу зайти, — говорю. — Там ещё кто-то будет?

— Только Ромашка. — Стайка задумывается. — Девочки должны уже спать, они же всю ночь… А я поспала утром. Я вообще не хотела, — тушуется, — но я сначала уронила нож, потом другой нож… Скалку…

Меня пробивает на смех.

— Ну ясно, — бессовестно ржу. — И выгнали?

— Выгнали. — Она смотрит на меня почти восхищённо: будто я только что сказал, что умею летать на облаках. — Сказали, им не нужен киллер в кухне.

— Я зайду, — обещаю ещё раз. А потом, после паузы: — Что?

Стайка мгновенно смущается, давит улыбку.

— Ничего, — и прячет сияющие глаза. — Ничего.

Мы дальше едем молча. Только играет музыка, и Стайка, продолжая тихо улыбаться себе под нос, то делает погромче, то наоборот.

Я уже поворачиваю к турбазе, когда она вдруг говорит:

— Просто первый раз слышала, как ты смеёшься. Ну, по-настоящему. Тебе идёт.

— Давай!

Щёлкаю рубильником. Уже отсюда ясно, что всё получилось: в окне вспыхнул свет.

Покачиваются ветви сосен — небо видно клочками, голубыми, белыми, серыми. Ветер тащит быстрые облака там, в вышине.

— Выключи ещё раз! — кричит Отан.

— Что не так?

— Панель отрегулирую!

Вырубаю снова. Жду.

В конце концов он выходит из домика, вытирая ладони о видавшую виды рубашку. Глаза весело сверкают.

— Ну что, — говорит. — Теперь точно всё. Дочь меня сегодня отчехвостить не сможет, это успех.

Вранка-то? Сможет. Но я киваю.

В его бороде всё больше седых волос. И нервная дрожь в пальцах теперь заметна чаще, чем раньше.

— Раск, а не сходишь со мной к седьмому и девятому? Там вообще электрик делал на днях, но лучше бы ты тоже глянул. Мне будет спокойнее.

Опять кивнув, я закрываю ящик с инструментами. Отан тут же срывается с места.

Я иду по тропинке следом.

— Ты со мной ещё успеешь сходить на верхнюю? — он оборачивается на секунду. — Хочешь? Или тебе ехать скоро?

— Не скоро. Я в этот раз… — мешкаю, выбирая слова. — В этот раз, наверное, задержусь до сентября.

— А университет?

— Не убежит.

— На уборку останешься?

— Если сложится.

Он замолкает, стремительно шагая вперёд.

У седьмого домика подклинивает замок на электрощитке. Отан возится с ним долго, мягко и терпеливо: только что вслух не уговаривает открыться.

— А девочка? — спрашивает у меня словно между делом. — Она поедет с тобой?

Я смотрю на него с лёгким удивлением. Раньше он вообще не упоминал о Стайке.

— Нет, — отвечаю. — Она хочет пожить в Горно.

Он кивает и замолкает опять. Но я чувствую, что так и наблюдает за мной вполглаза.

Мне странно. Будто Отан снова меня сканирует: надо меня лечить, не надо? Как он всё время делал раньше: таскал меня за собой, подсовывал работу, находил, что починить, куда сходить, чем занять голову, — иногда казалось, что половину дел он придумывает специально для меня. Он немного успокоился с этим, когда я достроил сарай и отселился, совсем отстал, когда я уехал в Кровницу. По крайней мере, внимательно изучающего взгляда больше не было, а работу мне приходилось просить самому. Сейчас — зачем? Я давно не подросток.

Щиток наконец открывается, и какое-то время я занят. Отан не вмешивается и ничего не советует, просто стоит рядом. Рассеянно наблюдает за облаками, как я несколько минут назад.

— Хочешь забрать пикап? — спрашивает он вдруг.

— Зачем он мне?

Сунув руки в карманы, он задумчиво покачивается, как ветка на ветру.

— Вдруг захочешь приехать. То планировать надо, а то… Мне он не особо нужен.

— Где я его там в центре припаркую? Около универа парковки всегда битком. — Одну клемму всё-таки можно протянуть лучше. — А он огромный. Нет. Не надо.

Кивает, продолжая покачиваться.

Молчим.

— Я сказал Стайке, — говорю, — чтобы ехала сюда, если будут проблемы с жильём. Мало ли. Ты же не против?

Отан покачивает головой. Но я не понимаю, как это трактовать: согласие, отказ?

— Нет, нет, не против, — уточняет он, поймав мой вопросительный взгляд. — Ты только позвонишь мне, чтобы я комнату протопил?

Я киваю, захлопывая щиток.

— Пусть приезжает, как захочет. — Отан протягивает мне ключ. — Славная девочка.

— Ага, — отвечаю я.

Рука у него коричневая, будто покрытая морилкой под орех, и сухая от загара; широкое серебряное кольцо на безымянном пальце ярко бросается в глаза. Я который раз вспоминаю, как шипела на это Вранка: "Снял бы уже, предатель, не позорился!" — и внутри всё темнеет и съёживается.

А Стайка ещё удивлялась, почему я отменил бы эту жизнь без сожалений.

К себе я возвращаюсь в поганом настроении. Но на крыльце уже сидит с книгой в руках Стайка, и мне становится легче.

— Привет, — говорю я, встав перед крыльцом. Она широко и радостно улыбается мне и сдвигается к краю, чтобы дать пройти.

— Привет!

Снова утыкается в книжку.

Я отпираю дом, ставлю кипятиться чайник, убираю на столе. Она всё читает: видимо, что-то забавное, потому что я слышу иногда смех.

— Тебе чай делать?

— Делать!

Когда я тоже сажусь на крыльцо и протягиваю ей горячую чашку, Стайка опять смеётся.

— Что читаешь? — Я машинально заглядываю в книгу.

"Госпожа Летта попрекнула меня, что я напрасно избегаю зеркал. По её мнению, с аристократическою бледностию моего лица и склерами, красными от ночных чтений, это сочетается странным образом, и люди низкого ума…"

Что-то смутно знакомое.

— Да это так, я в городе в библиотеку записалась, вот…

"Я объяснил ей, что зеркалам доверять нельзя: они лишь из учтивости показывают нам то, что мы хотим видеть. Зеркало же неучтивое, в котором пробудились брыкливость и бунтарство…"

Я наконец вспоминаю, кто автор, и вмиг кривлюсь, будто глотнул уксуса.

— Господин Жук!..

Стайка, прикрыв книгу, проводит пальцами по золотым буквам на обложке: "Записки о Сновидцах, или Гибельные…". Остальное прячется под её ладонью.

— Ты тоже читал? — Она улыбается. — Я увидела название и как вцепилась!

Я морщусь.

— Пытался. Там ничего о сновидцах.

— Да, я уже поняла. — Стайка смотрит на меня озорными блестящими глазами. — Зато ужасно смешно.

— Смешно? Он же индюк надутый.

— Да, — она прыскает, — правда, немножко индюк. А кто без недостатков?

Пожалуй, против этого у меня аргументов нет.

Вечереет и холодает, скоро мы перебираемся в дом. Я опять за столом — мне от нечего делать взбрело в голову перебрать старый армейский трансивер, который последний раз включался при деде. Стайка устраивается с книгой на кровати: лежит, обхватив обеими руками подушку и болтает в воздухе ногами в шерстяных носках. Читает взапой.

Носки ей велики. И кусаются — иногда она морщится и тянется почесать ногу. Ну, извини, других неношеных в моем шкафу не нашлось.

За окном поют сверчки.

— Всё-таки тут есть про сновидцев.

— Что? — Я поднимаю голову.

Стайка шуршит страницами, листая назад, потом снова вперёд. Потом садится на кровати, скрестив ноги, и начинает читать вслух.

— Будто бы колдуны эти снят себе другое измерение, чтобы заменить гнусным конструктом нашу естественность… Бла-бла… В щель между их отвратными, низменными хотелками и миром разумным и живым… Извини, — она бросает на меня виноватый взгляд. — Он нас не очень любит… Как между досками в неухоженном доме, кой долго не чинился и рассохся весь, как рассыхаются от чревоугодия, лености и светских сплетен мозги…

— Стая, — прошу я, — ты можешь своими словами? У меня самого сейчас рассохнется мозг.

Она смешливо фыркает. Задумывается, бегая взглядом по строчкам.

— Ну… Он о том, что вроде бы есть щель между тем, что человек хочет, и тем, что есть… по-настоящему есть. И вот в эту щель у колдунов — у нас с тобой, то есть — всё проваливается. И мусор, и сокровища… Да. Потом это уносят мыши. Дальше он философствует про мышей… — перелистывает страницу, — …и про способы использования мышиного помёта в курительных… фу! Это я не буду пересказывать.

— Да, — говорю я. — Спасибо. Я тоже предпочёл бы об этом ничего не знать.

— Ну, в общем, и всё… Ещё господин Огарь ему рассказывает, что сновидец — это что-то вроде закрытого котла, который взрывается, если… если… А, это вроде скороварки? "Только если не сбросить вовремя давление внутри котла того, но продолжать греть, он может подорваться, как бонба, и кухня нерадивой и глупой хозяйки непреодолимо приобретёт цвет, вид и запах того, что в котле содержалось". Ну… образно. — "Какая гадость", говорит её лицо. — Похоже на правду. И не скрывает ли чего господин Огарь от нашего господина Жука?..

Молчу.

Для меня это не похоже ни на правду, ни на враньё: так, пустые слова. Понятные в целом, но к себе не приложишь.

Стайка рассеянно смотрит мне в глаза — кажется, сама того не замечая. Продолжает размышлять о чём-то.

— Про щель между досками, — говорит медленно, — тоже… интересно. Я где-то это уже читала, ну, из твоей коробки… Что сновидец чего-то хочет, но никак не может получить, и от этого…

— Трещина.

Она задумчиво перебирает волосы между пальцев. Чуть наклоняет голову.

— Трещина?..

— Отец так сказал. Давно.

— Ты с ним говорил? — удивляется Стайка. — Об этом?

— Давно. — Я силюсь вспомнить, что он тогда объяснял, но к горлу резко подкатывает тошнота. Зелёное пятно, слепящий свет, воняет чесноком и резиной… Я с силой встряхиваю головой, чтобы скинуть морок. — Не помню уже.

Всё быстро возвращается на свои места. Поцарапанный стол, сонные сумерки за окном, сверчки. И пахнет не как тогда — всего лишь железом, растворителем и подгоревшим флюсом. Это было давно.

У Стайки немного встревоженный взгляд.

— Всё хорошо? — спрашивает она.

— Нормально, — говорю я. И тянусь за сигаретой. — Покурю только.

И всё же, что тогда рассказал отец?.. Тот разговор тонет в памяти, будто в топкой черноте трясины — как и месяцы жизни после его смерти. Какие-то фрагменты, обрывки, ничего целого. Болючие, острые осколки…

Впервые за годы я жалею, что воспоминания так смазались.

"Один лишь ветра вздох", всплывает в голове. "Жизнь — череда дождей"…

— Что? — переспрашивает Стайка, и я понимаю, что беззвучно шевелю губами.

"Ветер из трещины, ветер разлома"… В самом-то деле — раз уж Стайка способна получить удовольствие, читая господина Жука, то, может, и поэтические шарады поймёт лучше моего…

Продолжая курить, встаю, нахожу книжную коробку на стеллаже. Стайка её порядком проредила: почти половину уже утащила к себе, но прочитанного пока не вернула. Я даже начал подозревать, что брат прозвал её мышкой не только за чёрные глаза и маленький рост.

— Если ты ещё не унесла… — бормочу я, одной рукой перебирая книгу за книгой. — Он сказал, с этого как раз… Советовал мне. Ага. Вот.

Не унесла. Невзрачная обложка с невзрачным "Избранные сочинения" и блёклой вязью по краям. Копия того томика, что дал мне отец когда-то.

Вручаю книгу Стайке.

— Попробуй. Для меня перебор с поэзией, но отцу нравилось, может, и тебе… — Я неожиданно теряюсь под её слишком серьёзным взглядом. — Там вроде как раз… про трещины. Трещины и пряхи, глянешь сама…

Стайка гладит обложку.

— Я прочту, — обещает она. — Спасибо.

— Да было б за что.

Молчим. Стайка всё разглядывает книгу, но пока не открывает. Я ставлю на плиту остывший чайник и, убрав подальше бутылку с растворителем, включаю газ.

— Я, наверное, завтра опять в город, — тихо произносит Стайка. — С Вранкой.

— Она говорила, что уедет. — Осторожно выдуваю пыль с платы. — Когда вернётесь?

— Не знаю. День, два… Пока не знаю.

— Я, может, уйду с Отаном наверх, — говорю. — Тоже пока не знаю, когда.

— Но ты вернёшься? В смысле, потом не уедешь сразу?

— Нет. — Бросаю на неё взгляд. Серьёзно, после всего она ещё боится, что я просто уеду, не предупредив? — Конечно, нет.

Чайник скоро вскипит, я достаю заварник. Стайка, свесив ноги с кровати, связывает волосы в короткий хвост: только сейчас замечаю, что на ушах у неё блестят серебристые серёжки — в виде маленьких пауков, надо же. Потом она застёгивает толстовку, встаёт.

— Чай не будешь? — недоумеваю я. Как-то уже почти привык, что обычно Стая сидит до ночи. — Темно, давай провожу.

— Да я до туалета! — она смеётся и смущается одновременно. — Туда не надо провожать!

Мог бы догадаться. Книги-то остались на покрывале.

— А! — Я чувствую себя глупо. — Фонарик не забудь.

Она топчется у порога где-то за моей спиной. Скорее всего, натягивает старые резиновые сапоги — её ноги в них болтаются, как в двух вёдрах, зато ночная роса не так страшна.

Замирает.

— Раск?

— М?

— А тебе потом ещё снилась та женщина? Хоть раз?

Оборачиваюсь. Зачем опять эти расспросы?

— Нет. А что?

Стайка уже накинула капюшон и держится за ручку двери. Но стоит неподвижно, глядя в пол.

— И у тебя… даже мыслей нет, кто она? Кто она может быть?

— Вряд ли она вообще настоящая.

— Ну… мне же снилась Рыська. Она настоящая. — Всё-таки поднимает глаза. Пытливо смотрит на меня. — Но у тебя как-то иначе. Не понимаю, как.

Я пожимаю плечами. Эти разговоры наводят на меня тоскливое, горькое раздражение. Всё, что касается фильма, наводит — но Стайка вцепилась в него, будто это про её жизнь, а не мою. Может, и к лучшему, раз сам я в поиске улик и разгадок показал себя трусливым тюфяком. Но…

— Чёрт разберёт эту магию, — говорю. — Есть ли у неё вообще правила?

Единственное, в чём мы сходимся с господином Жуком — во мнении о колдовстве.

— Мне кажется, — отвечает Стайка, — есть. Надо только вникнуть.

— Оптимистка, — усмехаюсь я.

— Может. — Размышляет, задумчиво водя по ручке двери ногтем. — Просто, если мне ответят… Ну, на то письмо… Я про остальное хоть примерно придумала, как спрашивать, потому что оно в фильме было, но про сны…

Отвернувшись, выключаю плитку. Чайник уже пыхтит, выплёвывая горячие брызги на стол.

— Значит, не спрашивай.

— Но… это ведь тоже важно. — Её голос звучит растерянно. — Нет?

Я снова смотрю на неё.

— Стая. Не пытайся объять… всё сразу. Если тебе ответят — ладно, разберёшься на ходу, не ответят — да чёрт с ним… Что было там в прошлом… Это даже не твоё прошлое.

— Но оно твоё, — как будто возражает она.

— Вот именно. Моё. И мне бы с ним и разбираться, а не тебе… тратить свою жизнь.

— Так я же сама хочу!

Я вздыхаю, сжимая в руках крышку от заварника. Чтоб тебя, проклятый фильм… Кто бы мог подумать, что в маленькой неуверенной Стайке притаилась ищейка.

Да как же ей объяснить?..

Кручу в руках крышку.

— Не стучись… в дверь головой, если она окажется закрытой, — в конце концов прошу я. — Не пытайся сделать идеально, всё равно… Там уже нечего ни чинить, ни ломать. Хорошо, если ты что-то узнаешь, но, может быть, это вообще… ведёт в никуда. Или не стоит выделки. И тогда чёрт бы с ним, пошло оно в…

— А ты? — Стайка смотрит на меня с упрёком. — Ты как будешь жить, если так ничего и не узнаешь?

— Как-нибудь буду. Раньше ведь справлялся.

Так себе ответ, если честно: она уже знает, что справлялся плохо.

— Не притворяйся, что тебе всё равно.

— Да не всё равно, — говорю я сквозь зубы. Лезу в карман за зажигалкой, чуть не роняю её, ловлю на лету. Раскуриваю сигарету. — Но ещё больше не всё равно, чтобы ты жила нормально. Я же об этом, понимаешь?

С её лица сползают и обида, и упрямство, и вызов: просто смотрит на меня во все глаза, высоко заломив брови. Я под этим взглядом нервничаю, чувствую себя дурак дураком. Наговорил, чтоб его… меня. Зачем она так смотрит?..

— Иди, — бросаю я ей, таращась на сигарету в своей руке. — Ты же в туалет хотела. Чаю выпьешь и я тебя провожу.

Шорох. Вроде отмерла.

Я сажусь за стол. Что-то скрипит, я даже радуюсь, что Стайка уходит — а потом не успеваю обернуться. Она обнимает меня за плечи со спины: осторожно, так удивительно нежно, прижавшись горячей щекой к моей щеке.

У меня перебивает дыхание. Сигарета застывает в отведённой руке.

Вроде бы это неправильно. Она девчонка, совсем ещё мелочь, доверчивая, наивная. Даже не понимает, как это выглядит со стороны. Как это для меня выглядит, если хоть на секунду позволить всякой чуши лезть в голову — а чушь иногда, чего там, лезет. Сто раз себе скажи, что это как младшая сестра, что ты случайный человек, который оказался рядом, а она отчаянно ищет тепла, что воспользоваться таким доверием — всё равно что предать, и сам же потом изведёшься. На сто первый…

Стайка не произносит ни слова. И я не знаю, что сказать. Нужно?..

Но у неё такие мягкие руки. И так тепло. И здесь нет никого другого: ни Вранки с её кривым зеркалом в глазах, ни чужих, ни своих. Только мы. Она всего лишь обнимает — кому от этого плохо?

Длинно вздохнув, я просто закрываю глаза.

Из старых писем. Вниз по реке

Привет!

Прости за эти два месяца. Всё как обычно. С той поездки у неё новый бзик: что я "принесу в подоле" (судит по себе!). Всё время меня подозревает, роется в вещах, а классуха и бабка из дома напротив (просто удивительно, как легко ей все верят!) отчитываются ей, во сколько я пришла и ушла. Так что мне было сложно даже вынести письмо из дома, не то что дойти до почты.

Но ты же понимаешь, раз ты читаешь письмо, то я победила. Я отвоевала себе свободу молотком! И не только им, а ещё той штукой, которой ковыряют гвозди, отвёрткой и пассатижами.

Звучит кровожадно. Но пострадало только дерево и мои руки (три занозы, царапина и мозоль).

Она так уверена, что я безрукая и ничего не могу, что и не пыталась спрятать папины инструменты. Я нашла их на антресолях. Пришлось повозиться, к тому же я боялась, что кто-то услышит и расскажет ей, или что я выбью решетку вместе с окном. Но сосед как раз что-то строит на своём участке, много стучит и пилит, а за ёлками и забором мое окно никому не видно.

Теперь я могу снимать решетку изнутри, когда захочу, без лишнего шума. А чтобы она не упала от ветра, я незаметно притянула её шнурком к гвоздю. Свобода! Главное, чтобы она не узнала, и чтобы меня никто не видел снаружи. Поэтому я обычно ухожу ночью, когда она спит, и иду к реке. Не вверх, потому что там открытая местность и пляжи — всегда кто-то есть, — а вниз, к болоту. Это почти как спускаться в пещеру под землёй, так глубоко река уходит между берегов.

Там странно. Кажется, что уже совсем лето, на деревьях почки, а в низине у воды до сих пор глыбами лежит снег. Грязный, слоистый, я даже вначале подумала, это камень. Там всегда тень в этом месте. И холодно даже днём. А ночью — страшно.

Но мне почему-то нравится ходить именно туда. Может быть, как раз от этого. Когда вокруг всё красивое и цветущее, мне кажется, что я сама такому месту не подхожу. А там всё тёмное, неприятное, полумёртвое. Как и я: не такая мёртвая, как этот дом, как она, но и не живая, как ты. Лучше вписываюсь.

И всё-таки даже там уже пробивается кое-где трава. Поют птицы. И как удивительно встречать на свободе рассвет!..

Одна проблема, с непривычки я очень быстро устаю. Но я каждый раз вспоминаю о твоих тренировках и заставляю себя проходить чуть больше, чем вчера. А утром, когда болят ноги и трудно даже встать с постели, говорю себе: это растут мышцы. Буду такой же выносливой и сильной, как ты!

А ещё я думаю: там, на антресоли, ещё лежит пила, может, мне подпилить лестницу или перила? Не пугайся, конечно, это шутка. Хотя, в каждой шутке… Может, если бы она посидела дома, прикованная к постели, и я бы решала за нее всё, она бы наконец поняла что-то.

Нет, всё-таки это шутка, не переживай. Я просто опять злюсь и жалею себя. Больше не буду.

Все письма, что я писала и не отправляла два месяца, в отдельном конверте. На них есть номера, но ты можешь читать не по порядку. В основном там нытьё. И немного мрачной философии.

С огромной любовью,

твоя Колючка.

P. S. Я теперь буду отправлять письма как прежде. А ты высылай до востребования на почту на Васильках. Я найду способ их забрать.

***

Привет, привет, привет, моё солнце!!!

Как здорово, что у тебя получилось! Я так беспокоилась. Конечно, я понимала, что, скорее всего, опять дело в ней, и гнала всякие ужасы из головы. Но ужасно ощущать свою беспомощность: ни узнать ничего, ни помочь. Мне даже снились всякие глупые смешные сны: например, как я еду тебя вызволять на дельтаплане! Это мы все вечером смотрели старый фильм про приключения археологов в тропиках, вот и…

А ещё мне снилось, что мы уже взрослые, обе учимся в университете, и снимаем вместе чудесную квартирку, всю белую, полную солнца и цветов. Такой чудесный сон! Я проснулась и просто улыбалась всё утро. Мама даже спросила, не влюбилась ли я? Но это она так дразнит. Я ей сказала, что просто хороший сон, но не стала рассказывать.

За одну только вещь я тебя немножко поругаю. Ну как ты можешь такое про себя писать? Ты живая, ты чудесная, ты живее всех живых! Если бы я могла, я бы обняла тебя сейчас крепко-крепко, чтобы ты даже не думала такое про себя. Ты даже не представляешь, какая ты замечательная!

Просто тебе постоянно плохо. Это как будто жить с недостатком кислорода или постоянной болью — у человека меняется мышление (я читала). А потом, когда-нибудь в будущем, ты вспомнишь всё это и сама удивишься: "Как же я могла так ошибаться?". Потому что тебе уже не будет больно.

Но, пожалуйста, будь осторожна. Хотя бы возьми с собой нож или баллончик? Наверное, я не смогу отговорить тебя гулять, если ты от этого счастлива, я правда понимаю. Но так опасно ходить одной ночью. Тем более, у вас совсем рядом город и трасса.

Ох. Я начала это письмо два часа назад, и тут кое-что произошло… Даже не знаю, как рассказать.

Прости, пожалуйста, мне так стыдно. Нашу тайну теперь знает бабушка. Она поклялась, что никому не расскажет, и если бы ты только знала бабушку — ты бы тоже поверила! Она на нашей стороне. Всё будет хорошо. Но я всё равно прошу прощения! Я очень виновата.

Но расскажу по порядку.

В общем, я попыталась сама проявить наши "городские" фото. С ними всё так затянулось! Сначала я долго доставала папу, чтобы он меня научил. Он же никак не мог понять, зачем такая срочность, а я так хотела наши фото, что неделя казалась годом! И я не запомнила с первого раза, хотя всё записала. Но это полбеды, а второе — мне нужна была "тёмная комната" (фотолаба у нас в чулане — он правда тёмный!) на несколько дней, и чтобы никто не заходил. Тут уже даже дедушка удивился.

Ужасно стыдно, но я наврала, что готовлю фотосюрприз на годовщину свадьбы мамы и папы (до неё ещё далеко, я успею что-нибудь придумать!), поэтому нельзя, чтобы кто-то увидел его раньше. Это сочли уважительной причиной (как же стыдно!), и мне отдали ключ.

Только бабушка… Мне кажется, она поняла, что я вру, она всегда всё видит — и испугалась, что я нафотографировала что-то стыдное… и поэтому стесняюсь и скрываю. И она всё-таки решила проверить, и зашла. А я как раз проявила фотки, и они сохли на прищепках.

Не знаю, как, но она почти сразу тебя узнала. Точнее, подумала, что это то ли твоя мама, то ли бабушка… сказала, будто призраки взглянули на неё с фото.

Она плакала! Очень расспрашивала про тебя, как ты живешь. Про твою маму, конечно. Она, оказывается, даже читала про твоего брата в газете, знала про суды и про всё. Дедушка звонил твоей маме, но она совсем не хотела с ним говорить, просто наотрез! А ещё, оказывается, твой папа говорил с ним иногда, и не отказывался от денег (хоть кто-то!), и только от него они знали, что ты родилась. Но с ним они потеряли связь давно. И вот теперь она впервые увидела, как ты выглядишь сейчас. Бабушка сказала, ты очень красивая (я с ней совершенно согласна!).

Я не знала, что можно рассказать, и сильно растерялась. С одной стороны, она так плакала и так хотела знать больше, а с другой — это как будто отдать что-то, что мне самой дали взаймы. Если бы я могла посоветоваться с тобой!

В общем, я рассказала ей только, что ты не очень-то счастлива, и что твоя мама запирает тебя и очень не любит нашу семью. И поэтому нельзя, нельзя, чтобы она узнала! Так что я взяла с неё клятвенную клятву, что она не расскажет дедушке (если только ты не разрешишь). Потому что дедушка, конечно, не удержался бы и позвонил твоей маме, а то и приехал бы.

Вот так. До сих пор руки дрожат… Я всё-таки надеюсь, ты простишь меня. Прости…

Но ещё бабушка сказала, что очень рада, что ты не одна. В смысле, что мы с тобой дружим! И что она хотела бы помогать нам, и будет на нашей стороне, всегда. Так что, не сердись, но я всё-таки думаю, может, это даже неплохо, что бабушка знает?

Не сердись, пожалуйста. И не грусти! Всё ещё будет прекрасно.

Мне кажется, тот сон про квартиру будет вещим. И не так уж до этого далеко.

Обнимаю изо всех сил, обожаю, люблю-люблю!

Твоя Коза.

P. S.Или сон про дельтаплан! Не могу перестать мечтать о том, как мы улетаем на нём вдвоём в бесконечное синее небо!

3. Стайка

"Привет! Я Йеше Нага, и я этому фильму режиссёр, сценарист, продюссер и половина пиарщика (всё как указано в титрах — и немного больше). Готов ответить на любые ваши вопросы! Что именно вы хотели узнать? (:"

Замерев, я таращилась в экран. Страшно было даже моргнуть — не то что начать писать ответ.

Админ — сегодня это был бледный сонный парень с бейджиком-прищепкой на кармане голубой рубашки — кашлянул за своим столом. Я вздрогнула, быстро оглянулась — нет, на меня не смотрит, отхлёбывает что-то из большой белой кружки — и снова впилась взглядом в монитор.

Шуршал вентилятор. Запищал светофор на улице, за распахнутым окном; там, снаружи, несмотря на утренние часы, город уже выпекался под солнцем: в собственном соку, в асфальтовой корочке. Прямо подо мной хлопали тяжёлые двери почтамта. Но здесь, на втором этаже, никого пока не было — только я да засыпающий админ.

Йеше Нага. Я помнила это имя, оно несколько раз встречалось в титрах. Но Раску оно ничего не говорило.

Кто ты?.. Откуда ты знаешь эту историю?

Я занесла дрожащие руки над клавиатурой.

"Приве…"

Не слишком фамильярно?..

"Доброе утро!"

Но он может увидеть письмо вечером!

"Здравствуйте! Меня зовут…"

Зачем ему моё имя?

Стёрла. Переплела пальцы, глядя в экран, снова и снова перечитывая уже выученные наизусть полторы строчки.

Кто ты, Йеше? Друг или враг? Будущий союзник? Равнодушный чужак? Откуда ты знаешь историю Раска? Любые вопросы — как по минному полю ходить, потому что я-то о тебе точно ничего не знаю.

Кусая губы, я открыла другую вкладку и запустила поисковик.

Спустя час я прочла довольно подробную биографию писателя Йеше Нага — только к концу длиннющей статьи поняла, что он уже семнадцать лет как умер; предвыборную кампанию позапрошлого года и биографическую сводку политика Йеше Ноги, лысого старика с кустистыми бровями; историю жизни генерала Йешера Наги, повешенного за госизмену и оправданного после смерти в прошлом веке. Еще нашлось с дюжину невразумительных страниц в соцсетях — почти все они выглядели пустыми. Только на одной была хотя бы фотография — чей-то каре-зелёный глаз крупным планом — и чья-то переписка на виртуальной стене.

Экран затемнился, смазался, поверх замигало уведомление: время вышло. Я откинулась на стуле, только сейчас ощутив, как ноет напряжённая спина, устали глаза, пересохло горло. В кабинете было уже жарко, от раскрытого окна тянуло горячим воздухом, как из духовки. Сзади кто-то быстро щёлкал по клавиатуре — я и не заметила, что пришёл кто-то ещё.

Админ поднял на меня опухшие красные глаза. В его кружке оседала молочная пенка на капучино.

— Ещё три часа, — попросила я, протягивая купюру. Он вздохнул и, открыв ящик под столом, начал искать размен. — А тут… вы где-то здесь кофе берёте?

— В конце коридора автомат, — неохотно ответил он. — Но за компом нельзя.

— Пять минут, — я улыбнулась как можно дружелюбнее. — Вы пока продлите, тот же компьютер, ладно?

Он заторможено кивнул.

В коридоре было прохладнее. Я выгребла из кармана рюкзака горсточку мелочи, чтобы скормить автомату. Бессмысленно заулыбалась, когда он загудел, зашипел, наливая кофе — сразу вспомнился тот, другой автомат, в Шурхе. Вот волшебная штука память: такая была тёмная, безлунная ночь, но помнится свет, ужасно много света… И даже день рожденья Айки как-то смазался, а поездка в супермаркет…

Я всё ещё летала в облаках, пока пила кофе, пока умывалась в туалете — и собственное лицо в зеркале, раскрасневшееся и мокрое, вдруг показалось мне даже хорошеньким: глаза горят, и отросшие волосы в красивом пучке, как у взрослой, и новые серёжки — так что глупая улыбка сменилась уверенной. Хотя, когда я вернулась в компьютерный зал, сердце в груди всё равно беспокойно трепетало.

Ладно. Когда-то давно, лет в тринадцать, вслед за подружкой меня затянуло в школу юных журналистов, и первые полгода мне даже нравилось. Я, конечно, потом сбежала: всё было прекрасно, пока можно было писать статьи на свободные темы, но потом нам дали задание взять интервью, и тут-то я поняла, что в журналисты не гожусь. Подружка тогда выручила, смело задала все вопросы, а я просто сидела в кресле, обомлев от страха, вцепившись в подлокотники и уткнувшись взглядом в одну точку, и не могла ни слова выдавить. Нет, никто меня не ругал даже, не смеялся, и подружка не выдала, но как же было стыдно…

Я теребила серёжку, глядя в экран.

"Готов ответить на любые ваши вопросы…"

Йеше Нага тоже не знает меня. И мне уже не тринадцать, и я уже не та перепуганная девочка, и столько раз уже оказывалось, что люди вокруг совсем не такие, как показалось на первый взгляд, а я сама не глупая и слабая, как привыкла думать… Студенческий кинофестиваль — и какая-нибудь студенческая газета готовит сентябрьский выпуск… Даже не нужно притворяться, что я в штате этой газеты — просто первокурсница, какой я могла бы быть в другой жизни, восторженная энтузиастка, которая хочет сразу принести интересный материал. И почему бы не взять интервью по электронной почте?..

Я снова открыла поисковик. В Выжге был только филиал педагогического и горстка училищ, а вот в Горно… Да. В Горно есть полноценный университет с кампусом — и, конечно, есть газета. "Университетский вестник", классика. Мне подойдёт.

Я ещё раз сбегала к автомату — теперь за горячим шоколадом — и даже сходила подышать вниз, в жаркую суету проспекта, где взяла пережареный сладкий пирожок и сок. Почтамт, казавшийся тихим пару часов назад, наводнился людьми, забурлил, хлопали дверцы телефонных кабинок. Через полтора часа у меня были готовы и легенда, и короткое, вежливое, в меру восхищённое письмо с аккуратным списком вопросов: про то, как родился замысел фильма, про вдохновение, про… Я прочла его ещё раз десять, придирчиво оценивая каждую запятую. И наконец, задержав дыхание — была ни была! — нажала "отправить".

От волнения покачивало и мутило. А может, от пирожка или жары, а может, от всего сразу.

Оплаченного времени оставалось больше часа, и я сама не поняла, как начала просто копаться в интернете, загипнотизированная ссылками, ссылками, ссылками, которые никак не кончались. Незакрытая страничка про генерала Йешера привела меня на исторический форум, исторический форум — на поэтический альманах с ужасными стихами, с альманаха я перепрыгнула на сайт о болезнях попугаев, на форум по вышиванию, на рекламу какого-то особенного пылесоса, на длиннющий сборник анекдотов… В конце концов, чувствуя, как голова становится квадратной, я заставила себя закрыть всё. Пять минут до конца.

Почти машинально я обновила почту — и дёрнулась, как от ожога.

Одно входящее.

Уже! Он ответил так быстро! Я чуть не заскулила вслух: мне-то казалось, я теперь до следующей поездки в город свободна от сложных решений! Йеше Нага, ну куда ты так торопишься?! Я ещё от первого письма не отошла!..

"Привет, Стая! Давай на ты! Слууууушай, у меня почта прям подтупливает, сегодня открывается через раз с подковыркой! Давай через трельку? Всё отвечу, вообще не вопрос! Очень рад, что тебе понравился фильм, а то мне иногда за него прилетает, не все поняли! Мой номер…"

Я ошарашенно поморгала. Снова полезла в поисковик: "трелька это что".

Через две минуты опять закончилось время. Краснея, бледнея, на негнущихся ногах я подошла к админу — он выглядел уже более живым, чем с утра, и взгляд стал куда острее — отсчитала деньги на ещё два часа и промямлила, что мне нужен мессенджер "Трель".

— Да она предустановлена, — буркнул он, пересчитывая деньги. — Только выйти потом не забудьте, чтоб не увели.

Я беспомощно оглянулась на компьютер.

— А как?..

— Зелёная птичка на столе. Да найдёте. — Парень протянул мне сдачу, наткнулся на мой несчастный взгляд и вдруг улыбнулся. — Да ладно, чего ты? Сейчас покажу.

Семь минут спустя у меня был новенький аккаунт. И два новых контакта в нём: Филин — оказывается, прозвище админа — и Йешешешеше.

"Придумай имя, — написал Филин. — В самом верху щёлкни дважды где номер. Пока ты 1785403".

"Любое имя?" — медленно набрала я.

"Любое. Его если что можно менять".

Кто-то подошёл к столу Филина, чтобы продлить время. Я едва успела всё-таки написать ему: "Спасибо!" — и тут упало первое сообщение от Йеше. Йешешешеше.

С аватарки на меня хитро посматривал уже знакомый каре-зелёный глаз.

<Йешешешеше>

так я тебя всего на три года старше!!! ахаха

тогда точно на ты

а то я чувствую себя стариканом

<Мышка>

Хорошо.

<Йешешешеше>

мне ток через час бежать надо

но пока есть время

блин почта опять не грузится

какой там первый вопрос)))

<Мышка>

Как вообще возникла идея снять этот фильм? :)

<Йешешешеше>

о

ща

один сек кофе сделаю

<Мышка>

Конечно :)

<Йешешешеше>

история на миллион

миллион знаков))

Пауза затянулась. Я с тоской посматривала на таймер внизу экрана.

Час. У него всего час! А я-то зачем оплатила два?! Но кто знал.

И дался же ему этот кофе…

<Йешешешеше>

вернулся

короче

есть у меня товарищ оператор, ему надо было думать дипломный проект

мне типа курсовую, но вообще тоже с заделом на диплом

девчонка художница, у них там свои мульки

и вот мы как-то собрались вечером все у меня

и грустим

Я с трудом сдерживалась, чтобы не барабанить пальцами по столу. Да не то, не то, я спрашивала не об этом!..

Йеше продолжал сыпать сообщениями — по три в секунду — и всё невпопад. Как они с друзьями начали думать, как соединить проекты, как почти случайно собрали отличную команду, начали подготовку, но у каждого были какие-то свои темы, каждый тянул одеяло на себя, и всё начало сыпаться… Как на нервах разругались вдрызг и разбежались на три месяца… А потом одним вечером случайно собрались на чужой вечеринке, глянули друг на друга и не поняли: а чего ругались? И помирились.

Как…

<Йешешешеше>

ну тогда-то и оказалось

все таскали эту идею в себе все три месяца, ахах))

один сестре мелкой роль обещал, она изнылась

уже видела себя великой актрисой;))

Лерыч уже световые схемы во сне видит

это оператор наш

художница дом идеальный нашла, у нее там рядом с дачей

никого не отпустило короче

вот она, мощь правильного сценария)))

Я подалась вперед, на несколько секунд забыв дышать. Йеше продолжал строчить.

<Йешешешеше>

ну я тогда и сказал, ребята

давайте просто для себя снимем, учеба учебой

не все упирается в учебу

мы огонь, идея огонь, жизнь одна

<Мышка>

А откуда взялся сценарий? Он уже был написан?

<Йешешешеше>

ну и все такие а чо, правда

и решили снимать независимое

а

я его тыщу лет как написал

не помню уже когда)))

ждал своего часа

Я сощурилась, тихо начиная сердиться. "Тыщу", как же! Уж точно не больше восьми лет назад. Ну что за скользкий угорь этот Йешешешеше, больше пятнадцати минут прошло из часа — а я всё ещё ничего не узнала!..

Сколько ему было тогда? Тринадцать? Почти ровесник Раску… Мог он жить в том же городе?

<Йешешешеше>

еще долго искали кто поможет со спецэффектами

ты наверное думаешь какие спецэффекты

на самом деле много

один пожар чего стоит!!!

кто даст нам спалить дом???

можно обойтись костром, но это не то

<Мышка>

А расскажи побольше именно про сценарий? Меня сильно впечатлил сам сюжет фильма. Что тебя вдохновило на него?

Йеше неожиданно замолчал. Отвлёкся? Почуял неладное? Я вмиг вспотела от страха и, нервничая, едва попадая пальцем по клавишам, торопливо принялась сочинять лесть.

<Мышка>

Неловко признаваться, но я плакала, когда смотрела. Очень тяжёлая история,

но в ней есть глубина. Красиво и страшно.

По общению здесь ты кажешься довольно жизнерадостным человеком :)

Что заставило тебя написать такую мрачную историю?

Я туго сцепила пальцы на коленях, не сводя напряжённых глаз с экрана. Ну же, возьми наживку. Поверь мне. Я просто девочка, начинающая журналистка, и ничего такого…

И кто ещё тут скользкий угорь, проскочила мысль, и жар бросился мне в лицо. Я попыталась отмахнуться. Подумаю об этом потом.

<Йешешешеше>

ахах прости))) не хотел доводить до слез ;)))

обычно девушки от меня не плачут, честно-честно;)))

как-то пошло прозвучало, тьфу)))

слушай

ну даже не знаю

на самом деле это немного личное

про сценарий

я пока не готовый)))

Ах ты… уж на сковородке! Я чуть не ругнулась в голос — в последний момент прикусила язык.

<Йешешешеше>

слушай, вопрос в ответку, можно?

кинцо правда мрачное получилось, что есть то есть

не прибедняюсь, мы его таким и делали

но почему тебе зашло???

На несколько секунд я растерялась.

<Мышка>

А почему мне могло не зайти?

:) это хороший фильм

Два ужа. Ну, давай, кто кого?

<Йешешешеше>

ну не то чтобы я тоже думаю, что снял фигню))

просто

чисто интерес

ты вот молодая красивая девочка

<Мышка>

Ты же меня не видел :)

<Йешешешеше>

ну молодая, девочка, остальное достроил))

ладно, не настаиваю;))

короче, я не то что думаю, что все девочки смотрят только про любовь

а мальчики про войну

конечно нет

я вот люблю про любовь)) хотя точно мальчик, проверял

ну и девочки тоже разные. это норм

но, короче, в том и суть

когда по стереотипам, то вопросов меньше

не по стереотипам — сразу интереснее

что именно тебя зацепило?

почему?

именно тебя?

Тишина. Где-то за спиной кто-то быстро-быстро набирал текст — наверное, с такой же бешеной скоростью где-то далеко-далеко, по ту сторону интернета, печатал Йеше. Не то что я, неуверенно и тремя пальцами.

<Мышка>

Мне надо подумать :)

Точнее, сформулировать. Собрать мысли в пучок :)

<Йешешешеше>

нагрузил, да?)))

простиииии

жду)) я пока за кофе схожу))

<Мышка>

Я тоже. Не теряй! Обязательно скоро отвечу :)

Кофейный автомат гудел на весь коридор. Я переминалась с ноги на ногу, покачивалась с пятки на носок, то и дело убирала за уши невидимые прядки волос. Что ответить? Это проверка — или он просто так спросил? Вдруг о чём-то догадывается?

А тот ли он вообще, за кого себя выдаёт?..

У кофе не было толком ни вкуса, ни запаха. Разве что чуть не обожглась.

Когда я вернулась к компьютеру, "трелька" уже моргала уведомлениями о непрочитанном.

<Йешешешеше>

так, кружку донес даже почти не разлил

блин, времени все меньше

как твой кофе?

<Мышка>

Я уже выпила :)

<Йешешешеше>

быстро ты))

<Мышка>

Здесь запрещено просто. Вдруг пролью.

<Йешешешеше>

а ты не дома что ли??

<Мышка>

На втором этаже почты. У меня нет дома компьютера, к сожалению.

<Йешешешеше>

а блин, ты вечером значит не сможешь договорить?

<Мышка>

Нет :(

<Йешешешеше>

ох черт

я что-то думал времени больше

ща все-таки попробую открыть почту

гляну твои вопросы, чтобы ответить по-нормальному

а то я болтолог еще тот))) легко отхожу от темы)))

Ага, угрюмо подумала я. Заметила уже.

<Йешешешеше>

но ответ на мой вопрос я жду!;))

от этой темы так просто не уйти)))

не забуду не прощу!)))

<Мышка>

Сейчас всё напишу :)

Думай, Стайка, думай. Как рассказать, ничего при этом не рассказав?

Как вот Раск это иногда делает? Вот кто мастер уклонения. Йеше, впрочем, тоже хорош, только как-то иначе. Один молчит, другой забрасывает градом слов.

Вспомнив о Раске, я улыбнулась; улыбнувшись, немного успокоилась. Ладно, была ни была.

Рискнём.

<Мышка>

На самом деле, наверное, я просто люблю все страшное и грустное.

Фильм получился очень атмосферным.

Он как будто перетекал в реальность с экрана, и это было жутко.

Даже если не понимаешь, что происходит, трудно не сопереживать.

И мне было очень жаль главного героя :(

Вообще меня очень цепляет тема сновидцев, их магии, с детства ещё :)

И всё, что на эту тему, хватаю без разбору. А тут такой подарок :)

Очень интересная и непростая интерпретация их образа :)

Я выпрямилась в кресле, почти гордая собой. Что там Омела говорила про фильм? Может, тоже вставить? Поумничать. Что-то про работу с цветом…

<Йешешешеше>

падажжи падажжи

какие сновидцы о_О

а

сам спросил, сам сообразил

эти сказочные чуваки что ли???

прикольно)))

а где они там???

Я притихла, чувствуя, как ползёт из-под ног земля. В ушах поднялся шум.

Что?..

<Мышка>

Мне показалось, там явные отсылки. К мифологии, к сказкам

Главный герой сновидец, и стирает всех вокруг, сам того не желая.

Разве нет? :(

<Йешешешеше>

нуууу

ты только не думай, что я смеюсь!!!

это дико интересно

я же поэтому и спрашивал!!! все видят разное

вот ты увидела про сновидцев о_О

мне самому это в голову не приходило

<Мышка>

Правда? Чувствую себя немного глупо :(

Увидела то, чего нет.

<Йешешешеше>

наоборот, это круто!!!

я просто не мифологический человек ;)))

проще сказать неуч))

блин, мне кажется я тебя обидел

я дурак

<Мышка>

Нет, что ты. Просто как-то неожиданно.

<Йешешешеше>

понимаешь, на самом деле это вообще лучшее

ты видишь в фильме одно, кто-то другое, я третье

на самом деле там есть все

типа ты сделал шкатулку и положил в нее что-то одно

закрыл, отпустил

в ней зародилось гораздо больше, чем ты оставил

и это все тоже настоящее.

так что не обижайся и не расстраивайся

ты нашла новую глубину

я почитаю про сновидцев)) мне теперь интересно

Я поймала себя на том, что самозабвенно грызу палец. Испуганно покосилась на админа — но, к счастью, он моего позора не видел.

<Мышка>

А что в фильме видишь ты сам? Какой смысл ты закладывал?

<Йешешешеше>

нууууууу

так сразу ;))

быстрая ты ;))

быка за рога))

один сек мне звонят

не теряй

В туалете, уперевшись дрожащими руками в край раковины, я снова взглянула на себя в зеркало. Хорошенькая? Взрослая? Ты дрожащая маленькая дурочка, Стайка. Вон как размазало, а ведь это всего лишь переписка в интернете.

Как же он мог не думать о сновидцах? Врал? Через мессенджер не посмотришь в лицо. Но всё-таки… врал?..

Мысли путались и метались. И девчонка в зеркале с каждой секундой казалась всё более растерянной и бестолковой.

Неловко натянув на лицо безмятежную улыбочку, я заставила себя вернуться в кабинет.

<Йешешешеше>

ну в общем откровенность за откровенность

короче, я вообще думал это типа о потере

ну

как пространство вокруг тебя сжимается, когда в депрессуху уходишь

когда плохо

сначала перестаешь видеть дальних, потом близких

потом никого не остается

только ледяная пустота, ты в ней точка

такая метафора.

<Мышка>

Ой :(

<Йешешешеше>

а потом исчезает точка.

вот.

как-то так)

<Мышка>

Кажется, я понимаю, о чем ты.

<Йешешешеше>

не то чтобы я сам хотел понимать))

лучше бы в жизни без такого опыта)

<Мышка>

Наверное :(

Пальцы зависли над клавиатурой. Потом я спрятала лицо в ладонях.

Тоскливо подперла кулаками щёки.

Что сказать? Как вообще расспрашивать его дальше? Я совсем не знала, что делать дальше. И, кажется, ещё меньше понимала, с кем разговариваю, чем до перехода в эту дурацкую "трельку". Йеше — он вообще кто?..

Какое отношение имеет к истории Раска? Вообще хоть какое-то — имеет?

Но он даже не скрывает, что сам написал сценарий.

Хуже всего было то, что он казался… таким безобидным. Дружелюбным. Смешным. Открытым. И то, что он написал про смысл фильма, меня неожиданно тронуло. Он так гениально притворяется и врёт? Водит меня за нос? Да как это у него получается?!

Внутри росла какая-то несуразная обида. Да что такое, даже тут не справилась! Стайка, Стайка, навоображала себе, а как дошло до дела… И времени все меньше. С чего я вообще решила, что могу распутать, разобраться…

<Йешешешеше>

нет, реально, буду теперь гордый ходить

у меня ОТСЫЛКИ

я культурный сноб

печатаю оттопырив мизинчик

эй? ты там как? жива?)

<Мышка>

Жива :) просто размышляю.

<Йешешешеше>

у меня подгрузилась почта. смотрю на твой список

чувствую себя свином

<Мышка>

Почему?

<Йешешешеше>

вопросы хорошие

на них бы ответить нормально

а я бездарно потратил твое время

осталось 10 минут(((

<Мышка>

Можно договорить завтра. Я могу так же прийти на почту.

<Йешешешеше>

нельзя(((

я улетаю

я могу вечером выйти на час, если в аэропорту будет интернет

<Мышка>

Ох :( надолго?

<Йешешешеше>

что кстати вообще не факт

а потом вообще не до того пару недель

дома только второго буду, с самолета на учебу

хотя

так

есть мысль

<Мышка>

Как жаль :((

<Йешешешеше>

тебе же к сентябрю это все? материал

<Мышка>

Хотелось бы. Чем быстрее, чем лучше, если честно.

<Йешешешеше>

я чо подумал

ты же из Горно??

Я подвисла на пару секунд. К чему это он ведёт?..

<Мышка>

Вообще из Выжги. Но сейчас в Горно.

<Йешешешеше>

ну ты живешь там да?

<Мышка>

Да. У друзей. А что?

<Йешешешеше>

ты свободна в понедельник? ближе к вечеру

Я лихорадочно соображала. Сегодня пятница, Вранка возвращается на турбазу то ли в субботу вечером, то ли в ночь на воскресенье… Если задержаться… Наверное, она не будет против. Можно снять кровать в хостеле — это я уже выясняла, не очень дорого… Или даже Вранка даст пожить у себя — она всё сокрушается, что соседская девчонка совершенно разгильдяйски поливает её цветы. Да, скорее всего…

<Мышка>

Свободна :)

<Йешешешеше>

ахаха, отлично

короче! предлагаю эксклюзив

я в пн буду в Горно

до утра вторника

давай просто живьем тогда?? и все твои вопросы отвечу норм

Спина покрылась ледяной испариной. Я с трудом проглотила ком в горле, не сводя с экрана глаз.

Встретиться?.. С ним?..

Он это серьёзно?!

<Йешешешеше>

чо я сразу не сообразил не знаю

а то писать замотало

печатаю одной рукой одним глазом запятые жать неудобно

чемодан собираю ногой

а так я ноут возьму, все покажу, скину распечатаю чо хошь

фотки раскадровки планы

сценарий

черновики

у меня все на ноуте оцифровано

часиков в семь наверно

посплю после перелета чтоб не такой вареный

ау?

Я заставила себя вдохнуть. Медленно начала печатать.

<Мышка>

А где?

<Йешешешеше>

можно прям в отеле

старый город

там рестик внизу

вроде недорогой

ну можно где-то еще, просто там проще

ааа опять звонят

по делу

пять мин и вернусь

решайся короче)))

В коридоре у автомата стояли какие-то две девушки. Я нырнула в женский туалет.

Открытое окно туалета выходило на внутренний дворик почтамта. Внизу с грохотом разгружался огромный грузовик: мешки, коробки, ругань грузчиков, бум, бам-м-м. Где-то подальше выла дрель, что-то гремело, дребезжало — наверное, стройка. Кавардак снаружи, кавардак в моей голове. Что же делать, что же делать?..

Меня трясло. И руки, и коленки — только что зубы не отбивали нервный ритм, и то потому, что я стиснула их покрепче.

Согласиться? Когда ещё выпадет такой шанс. Но как, как?.. Я за этот час несколько раз чуть в обморок не хлопнулась! Даже через "трельку" не справляюсь с разговором, а лично, лицом к лицу — да я же через минуту сползу под стол! Весь ресторан напугаю…

И можно ли вообще доверять этому Йеше?

Я сунула руки под холодную воду. Прижала ледяные ладони к щекам, глядя в глаза своему отражению.

Семь вечера, ресторан — звучит не так уж страшно. Но я всё ещё ничего не знаю об Йеше. Он правда такой, как в переписке? Как рассказывает о себе? Если подумать, за аватаркой с глазом может скрываться кто угодно. Я же наврала про себя, с чего бы и ему не сделать то же?

Что же делать, что же делать?..

Если бы только Раск был рядом. Если бы мы могли пойти на встречу с Йеше вместе, если…

В "трельке" уже толпилось полтора десятка новых сообщений. Видимо, звонок Йешешешеше оказался совсем коротким.

<Йешешешеше>

вернулся

перечитал, подумал

ты ток не думай что я клинья подбиваю)) а то

мало ли))

у меня если что девочка есть ;))

красивая! ревнивая!!! связан по рукам по ногам, сердце на замке))

мы на выхи как раз в Эрле вдвоем летим, ррромантика))

ночью вылет

в Горно тоже вдвоем

может с нами посидит

если что познакомлю)))

и ты с собой кого хошь бери

по времени может и раньше можно

мы прилетаем утром, но пока доберемся

и надо поспать

Раск говорил, что может уйти наверх на днях. Ушел или нет?..

<Мышка>

Вообще, звучит очень заманчиво :)

<Йешешешеше>

еще бы не звучало )))

соглашаааайся

(у меня первое интервью, я уже сам волнуюсь!))

ахаха

<Мышка>

Я просто ещё почти не брала живые интервью :)

<Йешешешеше>

верю в тебя больше чем в себя))

возьми диск под запись

или флешку

я тебе тогда сканы сброшу))

<Мышка>

Хорошо, возьму :)

Если бы я только помнила телефон турбазы!.. Тогда можно было бы позвонить прямо сейчас, с почты, и попросить Раска приехать. А теперь только вечером, когда я увижусь с Вранкой… Если он уйдёт к тому времени… Если…

Если я сяду на автобус до Шурхи вечером, то буду там к утру. В субботу кто-нибудь точно пойдёт наверх — я смогу передать сообщение. Раску, кажется, нужен день, чтобы спуститься пешком… или больше? А если он уйдёт с какой-нибудь группой?

Я что-нибудь придумаю. Должна придумать.

В одном я только не сомневалась: Раск согласится. Он точно не хотел бы, чтобы я виделась с Йеше без него. Неправильно, нечестно не позвать его на встречу — да и, что говорить, я сама хочу, чтобы он был рядом! Вдвоём мы как-нибудь справимся. Я справлюсь, если он будет у меня за спиной.

<Мышка>

А во вторник вы уже уезжаете?

<Йешешешеше>

дааааа

друзей дождемся, возьмем автобус и укатим в горы толпой))

<Мышка>

О, здорово!

<Йешешешеше>

сеструха домик там сдает, она меня давно звала))

я тупил, я как-то не горный человек

но друзья захотели и вспомнил

типа "а у меня ж скидка есть"))

и все такие "и ты молчал?!!"

<Мышка>

Да, скидка — это всегда приятно :)

Тогда до понедельника :)

<Йешешешеше>

огонь))

свяжемся там))

все, ухожуууууу

довольный как слон в закат

<Мышка>

Хорошо! Счастливой дороги!

Ещё несколько секунд он был онлайн.

Потом контакт выцвел. Мне показалось, что у меня от лица отодвинули оголённый провод под напряжением — дышать стало чуть легче. Но тревога никуда не делась.

Отлично, Стайка. Вот и поиграла в журналистку.

Только сама ещё больше запуталась.

— Можно пройти? Извините… извините…

Автобус качнулся на повороте, и я качнулась с ним, панически уцепившись за спинку кресла. Девушка, сидевшая там, дёрнулась и ойкнула.

— Простите!.. — оказывается, я случайно захватила прядку её волос.

По ту сторону запотевших окон мутно зеленело, синело, желтело, плыл туман. Не разобрать, что там.

Я переступила через сумку, рюкзак, связку вёсел, обогнула гигантский арбуз в проходе. Сквозь лобовое стекло увидела знак: руч. Серебрушка. Значит, совсем рядом.

— Выпустите перед мостом? Я без багажа.

Водитель — помятый седобородый дядька — кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

Почти сразу, как я вышла, заморосил дождик. Мелкий, очень тихий, но уже знакомая грунтовка, изгибами уходящая к вантовому мосту через Лувну, вмиг сделалась липкой и скользкой.

Как же успокаивало снова оказаться здесь! С облегчением вдохнуть холодный влажный воздух, почуять едкий запах горной степи: чабрец, шалфей, полынь. Этого так не хватало в городе. Ночь прошла почти без сна: я страшно боялась проморгать свою остановку. Клевала носом, чтобы тут же подпрыгнуть и вглядеться в окно: проспала? Проехала? Уф, нет.

У моста всё было в тумане. Одним сплошным молочным облаком.

Вранку я вчера огорошила, едва мы встретились вечером в центре: срочно надо позвонить! Позвонили из её квартиры через полчаса, и тут уже огорошили меня: и Отан, и Раск ушли наверх еще днём, около полудня. Даже если бы я позвонила прямо с почты после разговора с Йеше, я не успела бы.

Спасибо, конечно, Вранке: как только выяснилось, что на ночной рейс до Шурхи билеты раскуплены, а следующий в шесть утра, она позвонила в знакомую турфирму. Мне нашли местечко в заказном автобусе, который выезжал в десять вечера. Хватило времени и сходить в душ, и поужинать, и спокойно доехать до точки старта.

— Котёнок, тебя там кто-то под хвост кусает? — Вранка насмешливо покосилась на меня на очередном светофоре. Тикал поворотник, где-то играла музыка. — Да не егози так. Я от твоих нервов сама скоро чесаться начну.

Я сцепила пальцы покрепче.

— А если он уже дальше ушёл? Как его найти?

— Раск будет, где Отан. А Отана не потеряют. — Машина тронулась. — Там вроде новая группа в субботу пойдёт вверх. Передашь записку, скажешь, срочно. Там разберутся.

Она крепко обняла меня, прежде чем отпустить в автобус.

Когда я добралась до главных ворот турбазы, солнце уже ложилось на них розовыми отсветами. Нежно загорался туман.

Встретила меня, зевая, очень сонная Айка. У неё заканчивалось ночное дежурство.

— Наверх сегодня ещё никто не уходил? — спросила я. Внутри всё замерло: только бы нет, только бы…

— В такую рань? — она лениво махнула рукой. — Не…

— А не знаешь, когда пойдут?

— Омелу спроси. Она что-то говорила про конюшню… Скачет тут с пяти… Бодрая такая, аж завидно.

Я кое-как успела сказать ей "спасибо", а ноги уже несли меня дальше.

На веранде большого дома всё ещё горел свет — кто-то забыл выключить. На тропинках лежали опавшие за ночь листья. Как крохотные осколки стекла, в траве блестела роса.

Омелу я и правда нашла на конюшне. Она негромко напевала — Омела отлично пела — и возилась с Рыжиком. Кажется, чистила.

— Привет! — я ещё никогда не была так рада её видеть. — Ты не знаешь, сегодня кто-то пойдёт наверх?

Омела, задумчиво склонив голову, вела по шерсти щёткой.

— Ну, я пойду…

Я подобралась.

— До верхней базы?..

— Ага.

— Ты можешь передать записку?

— Записку?

— Мне… — я замялась, вдруг смутившись. — Очень нужно, чтобы Раск спустился. По делу!

— Важному делу? — Омела наконец взглянула на меня. — Что-то ты, мать, пожёванная.

— Из города срочно ехала. Очень важному!

— Хм… — она вернулась к работе. — Ну…

Я прислонилась к стене, обняв себя за плечи. В конюшне с утра было прохладно — а может, меня просто начало знобить с недосыпа.

— Пожалуйста, Омел! Это очень срочно.

— Ну не знаю… — Щётка продолжала двигаться, мерно, мягко. — Искать его там… Ловить… Он же, скотина, на месте никогда не сидит. Сильно длинноногий…

Мои радость и облегчение таяли, как сейчас таял туман над рекой. Нет-нет-нет, я ведь была так близко!..

— А ты сама-то наверх чего не ходишь? — Омела снова бросила на меня взгляд. — Лето уже почти прошло.

Я неловко пожала плечами, потирая мёрзнущий нос.

— Просто… Не знаю. Не получается…

— А хочешь?

— Так-то да. Просто… — Я сделала свои самые умоляющие глаза. — Омела! Ну просто записка! Пожалуйста! Пусть кто-нибудь Отана найдёт, а он уже…

— Груша, Зая или Рябка? — лениво перебила меня Омела. — Не, думаю, Рябка. Лучшая в мире девочка, если не пугать. Нежная, послушная… Тебе часа хватит?

— Что? — я застыла с открытым ртом.

— На сборы.

— Сборы?..

Омела продержалась ещё секунд пять. Потом из неё всё-таки проступила дурашливая лисица — это её выражение, с которым она всегда кого-то разыгрывала — и она, ухмыляясь, отвернулась к лошади. Я так и стояла, замерев, хотя в груди уже вскипал восторг.

— Ты… возьмёшь меня с собой?..

— А почему нет? Сама там найдёшь своего Раска. Всем же проще.

— Я тебе не помешаю?

— Да с чего? Так и так Рябку тащить в поводу. — Весело покосилась на меня. — Не поняла, ты чего ещё не бежишь? Не надо? Так я передумаю.

Я подпрыгнула и козырнула:

— Уже лечу!

Омела, звонко хохоча, всё-таки успела шлёпнуть меня пониже спины, когда я проскочила мимо.

— Час! — донеслось вслед. — Ровно!

4. Раск

Дерево крошится и мнётся под пальцами — чёрное, мокрое, прогнившее в труху. Но за другие доски держится на удивление цепко, и гвоздей в него набили до чёрта. Я ковыряюсь уже минут двадцать, выдирая гвозди один за другим, временами просто откусывая проржавевшие шляпки, и начинаю злиться. Хоть выпиливай по кускам. Только пила осталась в балагане, а мне не хочется туда возвращаться: опять отвлекут.

Остро пахнет грибницей.

За шумом ручья хотя бы не слышно, что происходит в лагере. Наверняка опять уже поют. Рыжий мужик с гитарой умеет играть, но голосом так фальшивит, что у меня от его воя вчера под вечер сводило челюсти.

Я подцепляю в трухе ещё один гвоздь. С тоской думаю, что и этот вечер надо как-то пережить — а он, чтоб его, длинный и только начался. Никто не устал, поднявшись от верхней базы к балагану, не то расстояние… Дальше им идти сегодня нет смысла: впереди перевал и нет достаточно больших стоянок; на радиалку поздно. Разве что в лес за грибами. Значит, будут кутить.

Сбежать, что ли… Бросить мостик как есть и свалить, а завтра, когда балаган поутру опустеет, вернуться и закончить работу… Мысль кажется мне заманчивой.

Гвоздь лопается. Я пробую расшатать доску. Ага, начала поддаваться.

— Эй! Привет! Там это…

Я поднимаю голову, и смуглый, тонкий, как щепка, парень лет пятнадцати резко останавливается, не дойдя пару шагов. В руке у него рулон туалетной бумаги.

— Там это… — он запинается. — Раска к костру… Сказали, вроде сюда… Ты?

— К костру?

— Ну там… — машет рукой. — Мужик с бородой… Сказал, посылка тебе. Тебе же?

Тут уже я озадачен.

— Посылка?

— Да я не знаю, — сознаётся парень, озираясь по сторонам. — Что там за посылка… Ты же Раск?

— Я, я. — Ополаскиваю руки в ручье. — Ясно. Схожу.

Парень всё ещё озирается, нервно сутулясь. Я выпрямляюсь, вскидываю на плечо сумку с инструментами и тогда вопросительно смотрю.

— А где, — его голос падает до шёпота, — посрать?..

Я показываю направление к временным туалетам. Мелкий убегает неловкой трусцой.

Странно, думаю я, шагая по тропе к балагану. Мужик с бородой — Отан, что ли? Он же не планировал сегодня идти выше. И какая к чёрту посылка?

В лагере, конечно, уже поют, но голоса женские; в глубине души я надеюсь: может, рыжий вчера сорвал голос? От костра несёт тушёнкой и дымом, все галдят, стучит поварёшка о край котелка. И Отан там — точно, он, в оранжевой кепке набекрень.

Он тоже видит меня издалека. Машет, привстав, и расплывается в улыбке.

— Раск!..

Я дёргаюсь, потому что этого голоса здесь не должно быть, не может — откуда?.. И в тот же миг вижу её саму.

Стайка прыгает, я и подумать не успеваю, просто хватаю в ответ, так крепко, будто под её ногами обрыв. Она висит у меня на шее, прижавшись всем телом, и я слышу, как сбилось её дыхание. В голове проносится что-то растерянное: откуда, как?.. И, чёрт возьми, все же видят. Тут половина группы у костра, а мы сцепились, как два репейника, как липкая лента, как… Но мне не хочется её отпускать.

От неё пахнет лошадиным потом.

В конце концов она сама разжимает руки. Я осторожно опускаю её на землю, но обхватываю ладонями запрокинутое лицо, а Стайка цепляется за мои запястья потными дрожащими пальцами и смотрит.

Огромные всё же у неё глаза. Блестящие и чёрные, как мазут.

— Ты откуда?.. — ничего умнее, конечно, мне в голову не приходит.

— Снизу! — Смеётся. — Это Омела! Она не захотела везти записку, и…

— А, — говорю. Хотя ничего не понимаю.

— …решила привезти меня. — Пальцы на моих запястьях сжимаются. — Нам надо в Горно! К понедельнику!

— В Горно?

Она оглядывается на костёр. Я тоже. На нас посматривают, Отан вообще как под гипнозом, и Стайка наконец смущается. Я почему-то нет, одна моя ладонь всё ещё на её щеке, я чувствую биение пульса в пальцах. Не разобрать — её или моего.

Стайка понижает голос.

— Он ответил. — Снова глаза в глаза. — Тот режиссёр. Йеше, Йеше Нага.

— Что ответил?..

— Мало что, я… Я тебе расскажу. — С трудом переводит дыхание. — Он предложил встретиться. В понедельник, вечером, он только один вечер в Горно.

— Ты согласилась?

— Если только с тобой. — Жадно всматривается мне в лицо. — Съездим?..

Я киваю.

Хочется погладить её щёку, отвести выбившиеся из пучка волосы. Или обнять ещё раз.

Вместо этого я спрашиваю:

— Ты голодна?

Проходит всего минут двадцать, Стайка едва успевает перехватить чашку растворимого кофе со сгущёнкой, погрызть каких-то сушек — и уже тянет меня идти. Торопится, страшно волнуется; я пытаюсь объяснить, что у нас почти двое суток — этого с запасом хватит и чтобы спуститься, и чтобы доехать до города. Бесполезно. Её почти колотит от нервного напряжения.

В конце концов я соглашаюсь, что можно выйти сейчас же. До сумерек часа полтора, успеем сколько-то пройти, а найти по дороге место для маленького лагеря не проблема.

Хорошо, что я не ставил палатку заранее.

Стайка ненадолго убегает к туалетам. Я курю и допиваю свой кофе, примостившись на край скамьи у костра; туристы галдят, рыжий пока жуёт, отложив гитару — ну спасибо тебе, мужик, от всего сердца. И какая всё-таки удача, что кошачий концерт сегодня слушать не придётся.

Натыкаюсь на задумчивый взгляд Отана. Смотрим друг на друга.

— С мостиком не закончил, — говорю. — Там прогнили две доски. Одну отодрал, вторую…

— Я сделаю, — обещает Отан. — Всё равно уже ночую здесь.

— Ага.

Замолкаем. Он чешет затылок, кепка сползает сильнее, Отан стягивает её с головы.

— Своди её на Белогривку, — советует он вдруг. — Верхняя тропа хорошая сейчас.

Я хмурюсь, глядя в костёр.

— Время…

— Небольшой круг. Сверни на Синеокое, потом вдоль Шумов даже быстрее спуститесь. Ну, зачем вам той же дорогой назад? Кони так всё размешали, грязи по колено.

Я раздумываю. Насчёт грязи он прав, и Белогривка — это, конечно, интереснее. Первый подъём крутоват, зато потом — тихая узкая тропа, которая в августе, когда отступают ледники, становится совсем лёгкой. Группы там редко ходят: стоянки на одну, две палатки, не больше; конных отрезает крутой каменистый подъём и шаткие верёвочные мосты.

Виды Стайка точно оценит.

— Что завтра по погоде? — спрашиваю рассеянно. И тут же спохватываюсь: — Погоди, мост не на Шумах обвалился?

— Мы с Яном тросовую переправу перекинули. Рядом. — Он мнёт кепку. — А погода сносная. Больших дождей не обещали.

Я не могу сдержать усмешку, представляя реакцию Стайки на тросовую переправу. Хотя, если подумать, старый висячий мост над глубокой и узкой стремниной был не намного лучше.

Стайка уже летит обратно — лицо горит, волосы взъерошены, глаза что блюдца.

— Мы идём? Идём?

Хуже ребёнка.

Я заставляю её съесть немного хлеба с сыром и распихать по карманам орехи, а с собой беру, кроме воды, термос с горячим чаем. Что-то мне подсказывает, что на чистом адреналине она продержится уже совсем недолго.

— Мы же… мы не оттуда пришли?.. — она растерянно оглядывается, когда я веду её мимо балагана, к ручью; где-то там, куда она смотрит, устье тропы с верхней базы. — Я думала…

— Пойдём другой дорогой.

— Другой? — догнав меня, Стайка заглядывает мне в глаза. — А успеем?

— Успеем. — Я на миг ловлю её за плечо, чтобы придержать. — Да не беги. Смотри под ноги.

Она весело прыгает через переплетение толстых корней. Лёгкий городской рюкзак на её спине подпрыгивает тоже.

Как только мы отходим достаточно далеко от лагеря, Стайка начинает щебетать. Тропа, широкая, натоптанная, пока идёт через лес, и здесь она пологая, набор высоты совсем небольшой. Достаточно, чтобы у не слишком опытного человека сбилось дыхание, но не настолько, чтобы перебороть волнение и желание всё выплеснуть как можно скорее.

Довольно скоро я знаю даже, с какими начинками были пирожки в ближайшем к почте киоске. И в то же время — ни черта не знаю.

— Этот Йеше, — замечаю я между делом, — может оказаться кем угодно.

— Да. — Она больше не прыгает: бредёт, склонившись вперёд и придерживая рюкзак за лямки. — Я тоже подумала… Фух. Жарко. Если я ему вру — он ведь тоже может. Да?

— Ещё как.

Вечереет, низкое солнце окрашивает всё в рыжий. Сквозь шелест леса и вечернюю перекличку птиц уже пробивается шум реки — где-то справа, я ещё помню, отвесные обрывы, вода внизу кипит, разогнавшись на склоне, и грохот отражается от скал. А впереди, уже недалеко, должен быть родник и маленькая стоянка со старым кострищем — у самой границы леса. Дальше нам сегодня нельзя.

Давно я не ходил по этой тропе. Когда-то, много-много лет назад, она была одной из первых, что мне показали здесь Отан и мать; одна из любимых ими коротких, на два-три дня, троп, а до того любимая дедом, а до того, может, и прадедом.

Зачем-то делюсь этим со Стайкой. А она слушает, и глаза у неё становятся мечтательными.

— Сколько тебе было?

— Да не помню. Десять, двенадцать…

Ещё и на верхней базе почти не стояло построек — пара домиков да наскоро сбитая кухня — и вообще было куда меньше суеты.

— А мы однажды ездили на море, — говорит Стайка. — Я и мама. Ей подарили путёвку на работе, и она… Вообще она не очень хотела меня брать, но…

Лес впереди начинает редеть, и я краем глаза высматриваю поворот: где-то здесь тропинка должна незаметно ответвиться.

— Но что? — спрашиваю.

— Ацлав отказался наотрез. Он тогда как раз нашел себе подработку на лето, копил… Мы ещё не знали, на что. — Она устало улыбнулась. — Да и глупо как-то, это он уже мне сказал… Большой уже, чтоб с мамой в санаторий… Пришлось взять меня.

— Пришлось? — Я искоса смотрю на неё.

Всё-таки наши семьи были разными.

— Ну, я же была маленькая, — Стайка смущается, — выпрашивала… А путёвка была на двоих, так что…

— То есть ты ещё и просила?

Очень разными.

— Ну… Просто… Так хотелось поехать…

Она будто оправдывается — голос звучит странно виновато. Я успеваю это с недоумением отметить, но, не сумев сходу расшифровать, пока молчу. Небо начинает синеть, и если пропущу поворот, придётся потом шляться по лесу с фонарями — не то, чего хотелось бы…

А. Вот же.

— Сюда. — Я ловлю её за руку; Стайка послушно тянется следом.

Хвоя и мох пружинят под ногами, как подушки. Тропинка едва видна, вьётся тонким ложем между деревьев — всё-таки уже темнеет. Я достаю фонарик.

— Ещё немного, — говорю, чуть сжав безвольную маленькую кисть в пальцах. — Скоро отдохнёшь.

Стайка лениво кивает. Кажется, с наступлением сумерек у неё резко кончается завод. Так-то удивительно, что только сейчас: день у неё был сумасшедший, а ночью она почти не спала.

Она даже не рвётся помогать, пока я ставлю палатку. Просто сидит на пенке и медленно моргает, а когда я сую ей в руки термос, сильно не сразу соображает, что это и зачем.

— Куда ещё вы ездили? — я опасаюсь, что, если не говорить с ней, Стайка уснёт прямо сейчас, выронив чашку. — Кроме моря.

— А? Д-да. Ну… — потирает лицо. — Кроме… На речку. В зоопарк… К бабушке… по папе, у неё был домик, виноград, цыплята… Но это пока маленькие, а потом…

— Потом? — подбадриваю я.

— Потом бабушки не стало. А домик папа продал.

Вот так подбодрил.

— Я свою бабушку по отцу и не помню. Где-то… дома осталось фото. У папы в фотоальбоме.

Я прохожусь вокруг палатки, закрепляя растяжки, приоткрывая окошко. Стайка молчит, но я замечаю краем глаза отсветы её фонарика. Вроде ещё не уснула.

— Я вот на море особо не бывал. Может, пару раз… — Я морщусь, почти сразу понимая, как это звучит — всё равно что хвастанул. Раск, да что ты несёшь… — Почти не помню. Родители всё-таки больше были по горам. Но путешествовать всегда любили. А я — не очень.

— Правда? — удивляется Стайка за спиной.

— Мелким я был домосед. — Я распускаю стропы на компрессионном мешке своего спальника. — Где-то в младшей школе. Даже если в поездке было всё отлично… даже если ездили сюда, к Отану. Всё равно рвался домой.

С чего я вспомнил именно это?

— Почему? — спрашивает она.

— Без понятия. — Пожимаю плечами. — Давно было. Только помню, что успокаивался, когда мы въезжали на мост. За мостом вроде как начинался дом.

Стайка так и сидит на пенке, скрестив ноги, задумчивая, баюкая завинченный термос.

— А я наоборот… — говорит. — Боялась возвращаться домой… Но уезжать сама не решалась. Не как Ацлав…

— Нам бы поменяться тогда, — усмехаюсь я. — Как в этих фильмах про близнецов.

— Только мы не очень похожи, — о, уже улыбается.

— Думаешь? — отвечаю. — Разве что голос. Но я мог бы говорить потоньше.

Приятно её смешить. Приятно и легко, даже такую, засыпающую, вялую.

Отан, похоже, отдал ей свой лучший спальник: пуховой, невесомый, совсем новенький. Стайке, конечно, длинноват, но всё равно в нём сложно замёрзнуть, даже если утром выпадет снег.

— Как мягко! И тёпленько…

Она чуть не мурлычет, устраиваясь внутри — стонет, если уж быть честным, и меня простреливает, встряхивает, будто голой рукой поймал утечку тока. Очень дурацки и некстати, конечно, нам ещё в одной палатке спать. Ну хоть проходит быстро.

— Удобно? — спрашиваю, глядя в темноту леса.

— Очень!

Когда несколько минут спустя я напоследок осматриваю стоянку, проверяя, всё ли внутри — вдруг ночью дождь — палатка уже тёмная и тихая, ни звука. Уже спит, думаю я, и внутрь забираюсь совсем осторожно, боясь издать лишний звук.

Но Стайка всё равно приоткрывает глаза.

— Воды наутро набрал, — зачем-то сообщаю ей. — Пить хочешь?

Едва заметно качает головой.

— Не. — И улыбается. — Не похожи.

— Что?

Я, как всегда, туплю.

— Не похожи. — Шуршит нейлон, маленькая ладонь гладит меня по плечу. — Совсем.

— А, — говорю с облегчением. — Это. Ну как знать. — Я пакуюсь в спальник, а в голове крутятся нелепые шутки, одна глупее другой. — Ты просто меня в платье не видела.

Как будто я себя видел.

Стайка поворачивается набок и утыкается мне в плечо лбом.

— Всё равно тебе не понравился бы мой папа, — сонно говорит она. — Не то что он ужасный… Просто…

Просто вёл себя с тобой по-скотски, ага. Да и к матери твоей у меня накопилось вопросов.

Я смотрю в серебристый потолок палатки, не моргая.

— Зато ты понравилась бы моим, — бормочу. — Насчёт тебе — не знаю, но им…

Она уже спит. Провалилась в сон, как в омут, за полторы секунды; почему-то мне становится весело: а ведь метко всё-таки Вранка прозвала её котёнком.

Вытянув руку, я выключаю подвешенный к пологу фонарик.

Конечно, не могло же всё просто пойти гладко.

Я просыпаюсь рывком — с неясной тревогой и пересохшим горлом. Очень темно, ещё ночь, это я понимаю в первую секунду; во вторую — что Стайка рядом едва дышит. Она всё так же вжимается мне в плечо, но вся судорожно скрючилась, скукожилась, как гусеница, которую проткнули.

Меня обваривает страхом.

— Эй?.. — Язык плохо слушается. Шарю рукой там, где должны быть её плечи, шея. — Что?..

Ни звука. Из спальника наружу торчит кончик носа и кончики волос. Но она чуть обмякает, когда я осторожно обнимаю её, и жмётся ещё крепче; я с облегчением чувствую жаркий выдох мне в ключицу.

— Ты что? — Я глажу её, как щенка. — Замёрзла?

Но вроде не холодно. И нос у неё горячий.

— Гремит…

— Что?..

— Гроза… — драматично шепчет спальник.

Ночь вспыхивает серебристо-зелёным — как раз вовремя, чтобы и до тугодумов дошло. Медленно нарастает рокот, по земле прокатывается дрожь, и Стайка сжимается и вздрагивает под моей рукой.

Но грохочет довольно далеко. Отзвуки просто катаются от скалы до скалы, по обеим долинам.

— Ну гремит. — Дотянувшись до фонарика, я включаю свет. Из спальника вслед за носом неуверенно показывается лицо — и такие огромные испуганные глаза, что я с трудом сдерживаю смех. — Чего бояться? Далеко же.

— Вообще не далеко, — неуверенно возражает Стайка. — А до того, как ты проснулся, знаешь, как бахнуло?..

— В горах всё громче. — Я с трудом подгребаю её ближе — спросонок она кажется тяжёлой. Тяжёлый, тёплый, сопящий тюк. — Ну что? Сама посчитай.

Стайка шёпотом отсчитывает секунды от новой вспышки. Я лежу, слушаю и изо всех сил сжимаю губы, чтобы не рассмеяться. Обижать не хочется, решит ещё, что над ней потешаюсь… Да я сам не понимаю, отчего смешно: оттого, что так струхнул вначале, оттого, что Стайка так серьёзна, оттого, что повод всё-таки дурацкий…

— Три километра, — подсказываю я, когда снова гремит. — Далеко.

— А вдруг сюда придёт?

— Погремит и уйдёт.

Несколько секунд молчит.

— А вдруг в нас ударит?

— Не, — говорю. — Не ударит.

— Точно?

Я мысленно прикидываю. Пожар, особенно если гроза сухая — возможно. Редкость они тут в конце августа, но, в общем, и просто грозы уже редкость… Сель, камнепад — вряд ли долетят до этой стоянки, но мало ли… Рухнувшее прямо на палатку дерево, если с грозой навалится буря, град размером с голубиное яйцо… И после сильного дождя будет скользко и опасно подниматься утром на перевал — это уж к бабке не ходи, ясно как день.

Но молния? В лесу, в окружении скал? Вряд ли.

— Точно. Никаких молний.

Вроде верит. Хотя, когда снова вспыхивает свет, а потом катится грохот, она опять сжимается. Ну, значит, так и лежим в обнимку. Как её такую отпускать?

А гроза и правда идёт сюда.

— Прости, — блеет, жалобно и не слишком разборчиво, откуда-то со стороны подмышки.

Ну началось. Никогда не было и вот опять.

— За что?

— Я трусиха.

— Да ну? — спрашиваю насмешливо. — А то не замечал.

И тут же глажу по спине, чтобы не расстроилась.

Стайка возится, шебуршит. Из капюшона спальника всё-таки выныривает голова.

— Я не специально… боюсь. Честно.

И смотрит мне в глаза. Совсем близко. У меня отчего-то ещё сильнее пересыхает во рту.

Через секунду я обратно натягиваю ей на голову капюшон, взъерошив волосы, и ворчу:

— Будешь извиняться — опять начну щёлкать пальцами. На каком счету мы закончили?

Затихает.

Я переворачиваюсь на спину; голова Стайки на моём плече. Опять вспышка — раз, два, три, четыре…

— Папа всегда ругался на меня. Что я такая трусливая… нерешительная. Слабая.

Сволочь твой папа, думаю я зло.

— Ну, он был неправ, — говорю вслух.

— И мама считала так же. Что я вся… ну, в книжках, в облаках, вечно мечтаю… Непрактичная, оторванная…

— Вот прям недостаток.

— Ну ведь правда. — Стайка задерживает дыхание — и я почти уверен, что она зажмурилась у себя в спальнике. — Чего хорошего?

Гром взрывается всего через пять секунд после молнии. Ему оглушительно отвечает эхо, земля вибрирует, как посудина в шкафчике после хлопка, и я слышу, как нарастает ветер — пока только наверху, над кронами.

— Ты… просто другой человек. Слушай, ну… — Чёрт, да как сказать?.. — Котов же не ругают, что они не гавкают? У тебя свои плюсы.

— Какие плюсы? — спрашивает Стайка.

Вот встрял. Я тут же чувствую себя беспомощным онемевшим дураком. Какие? Поди озвучь.

Я из-за тебя снова начал замечать стрекоз — только одно и залипает в голове. Но как объяснишь, почему это вообще важно? Я и себе объяснить не могу.

— Тебя даже не бесит господин Жук, — брякаю я наконец. — Слушай, ну…

Замолкаю, пережидая рокот, и покрепче обхватываю её плечи одной рукой, пока она прячет лицо в складках спальника. Второй рукой, дотянувшись, поглаживаю затылок — вот, хорошо, немного расслабилась. Вроде помогает.

— Слушай, ну вот я практичный. Мне не нравится.

— Мне нравится, — тихо отвечает Стайка.

— А мне нравится твоё в облаках. Не вижу минусов.

— Правда?

— Нет, сочиняю. Правда.

Ветер бросается на палатку так, что скрипят дуги и вздуваются бока. Полог торопливо и шумно хлопает, снова сверкает молния.

Раз, два, три, четыре… Ближе.

— Как тогда, — говорит Стайка. — В мотеле.

А? Точно. Тоже была гроза.

— Только там лило, как из ведра.

— Ага, снаружи и внутри. — Она смущённо фыркает в спальник. — Я добавила…

— Что? Мне опять щёлкать пальцами?

— Нет, — возмущается, — нет! С чего бы?

— Смотри у меня.

Раз, два, три. Рокот, кажется, рождается глубоко в земле. Низкий, тяжёлый и долгий.

— Раск, а ты… — Стайка замолкает, мнётся. Я слабо пожимаю её плечо: мол, говори, не бойся. — С чего у тебя всё началось? Можешь рассказать?..

— Что — всё?

— Ну… то, что у Жука — про скороварку, а у других… В сказках — про костёр, про огонь, который расходится, искры… Ещё до этого…

— Какой костёр?

Она приподнимает голову.

— Ну… как же! Это везде одинаково. Нет?

Я непонимающе смотрю на неё.

— Что именно?

— Ну вот это чувство, когда… Когда у тебя случилась… эта магия. Было же? Искры взлетели и рассыпались, точно человек был костром… Она так и встала в пестроте рынка, мир был прежним, пахло пряностями и цветами, звучала музыка и кричали торговки, прохожие задевали её плечами, но жаркий ветер уже разметался вокруг, стирая, смывая… А у Жука бомба-скороварка, которая взрывается — вух! — и вся кухня… Помнишь?

Она продолжает увлечённо цитировать, навалившись мне на грудь и глядя в глаза, книгу за книгой, забыв даже о грозе — я только удивляюсь мельком: это она столько уже прочла? И всё запомнила?

Да кто тут ещё в облаках витает.

Но то, что она говорит, звучит для меня бессмыслицей. Поэтические загадки, поэтические шарады. Метафоры, накрученные одна на другую ради красоты.

Стайка вдруг осекается.

— Раск? — она настороженно, чутко изучает моё лицо. — Прости… Тебе неприятно слушать, да?.. Не надо было…

Я мотаю головой, мягко сдвигаю Стайку с себя и сажусь.

Всё равно обоим не уснуть, пока гроза.

— Да нет. — Тянусь за термосом. — Просто… это всё интересно, конечно. Но это всего лишь литература.

Она тоже садится, кутаясь в спальник. Наблюдает, как я наливаю чай в крышку.

— А что не так с литературой?

— Всё так, — говорю. — Только какое отношение она имеет к реальности?

Сначала предлагаю чай ей. Он ещё тёплый, не слишком остыл.

— Большое, — говорит она. И взгляд такой удивлённый — будто я ляпнул, что земля плоская или дважды два равно семнадцати. Раск-несмышлёныш. — Огромное.

Бьёт гром, она дёргается, я тоже дёргаюсь — придержать её руку, пока не расплескала чай в спальник. Но не расплескала.

Уже не поймёшь, насколько близко гроза — и, тем более, в какой стороне. Раскаты и эхо сливаются в один непрерывный, густой гул.

— Хочешь сказать, у тебя так и было? — интересуюсь. — Вот все эти невидимые костры, искры и скороварки?

— Ну, — смущается она. — Про скороварку — это смешно, Жук же… Но… ну да. Я так… ощущала.

— Прям так?

Когда она возвращает мне крышку, вид у неё совсем потерянный.

— Я думала, ты тоже.

— Нет. Ничего подобного. — Пожимаю плечами. Но Стайка кажется такой ошарашенной, неуверенной, огорчённой, что мне становится не по себе. — Слушай, что такого? У меня все органы… восприятия этой поэзии атрофированы, я так не умею. А ты поэт, как они, все те авторы. Это же хорошо, что ты умеешь понимать больше.

Как-то не очень работает. Она не выглядит ни утешенной, ни приободрённой.

— Просто… Везде похоже, я была так уверена… — Вскидывает глаза. — А как тогда? Как ты ощутил… момент, когда магия случилась? Не вообще, а вот внутри тебя? Помнишь?

— Не знаю. Никак. — Понимать бы ещё, что вспоминать. — Может, забыл. Это было давно.

— Я своё никогда не забуду.

С очередным порывом ветра по палатке шелестят первые капли дождя. Я напрягаюсь — как же неудачно, если ливанёт, с утра идти вверх по мокрым камням… Зря послушал Отана с его Белогривкой…

Ветер стихает, как не было. И дождь с ним.

Следующий раскат тише, глуше.

— Я читала все эти сказки… истории. — Стайка кутается в спальник, застёгивается до горла; так она снова похожа на большую синюю гусеницу — только вставшую на дыбы и с очень симпатичной человеческой головой. — И мне казалось, что это меня… будто в меня заглянули и рассказали. Что я чувствовала… И везде описания… разными словами, образами, но они об одном и том же. Сводятся к одному…

— Может, так принято описывать? — предполагаю я. — Все привыкли и повторяют друг за другом.

— Может. Но всё равно… — Гусеница задумчиво покачивается из стороны в сторону. — Так точно… Я ведь и ухватилась сначала именно за это, за образ… Как будто ты думаешь, что твоего опыта просто не могло быть, и вдруг кто-то показывает его со стороны и говорит: могло. И видишь, что кто-то пережил то же самое и тоже… не мог рассказать по-другому. Понимаешь?

Не очень понимаю, если честно. Но на всякий случай киваю.

— А чего ты хотел?.. Какая у тебя была… трещина? — Она смотрит на меня так печально, с таким сочувствием, что я опускаю глаза. — Я не могла принять, что Ацлав… А ты?..

В чае на дне крышки плавает блик от фонарика.

— Не знаю. — А я вообще чего-то хотел тогда? — Правда, это было давно.

— Прости. Я никогда не спрашивала…

— Просто злился, как дурак, — говорю я. — Постоянно.

— Так сильно?..

— Ну, — вымученно усмехаюсь, — раз этого хватило…

Распустив молнию до пояса, Стайка обеими руками накрывает мои, всё так же сжимающие крышку с чаем. Какие бледные, слабые на вид, тонкие пальцы на фоне моих — но очень горячие. Ещё бы, после пухового спальника, комфорт до минус десяти…

Гроза всё-таки уходит. Почти отгремела или потащилась дальше, в другие долины, неважно. Подступающая вместо неё тишина кажется неестественной, будто заложило уши.

— Наверное, — говорит Стайка, поглаживая мою кожу подушечками больших пальцев, — вообще глупо пытаться понять эту… магию по книжкам. Есть ли у неё закономерности, правила…

— Может, и нет никаких правил. — Я всё смотрю на её руки поверх моих — странно ужасно, будто это происходит с кем-то другим. Но нет, не раздражает, совсем. — Не знаю, что вообще можно понять из всей этой… поэзии.

— Ну, просто там всё на эмоциях… образах… Но ведь и само колдовство — оно тоже…

— А я для этого слишком сухарь.

— Практичный, — деликатно поправляет она, всё-таки забирая у меня чай. — Но, возможно, поэтому ты и ощущал иначе? Сновидцы обычно… ну, скорее, как я. В смысле, в книжках…

С её футболки на меня таращится недовольная толстая кошка. Написано что-то про кофе.

— Летают в облаках?

— Да. — Стайка улыбается. — Или похуже. Мечтатели, чудаки, безумцы…

— Так это про нас с тобой, — киваю. — Ты мечтатель, я чудак, Вранку спроси — подтвердит. Для полного комплекта осталось найти безумца.

Наверное, только ей это и может показаться удачной шуткой — да и то, в сравнении с обычной моей мрачной рожей. Но Стайка искренне заливается смехом, а мне, глядя на неё, становится хорошо и спокойно. Гроза почти ушла и уже забыта, никакой растерянности и печали в глазах, что ещё нужно.

Мы уже засыпаем снова, утром рано вставать — и снова она укуталась и ткнулась лбом мне в плечо, и дыхание уже выровнялось, спит — и в моём полусонном мозгу всё вертятся, вертятся обрывки её болтовни. Трещина, трещина, бонба-скороварка, костры… Всё на эмоциях…

Слова отца вдруг звучат так ясно, что я чуть не вздрагиваю. "А если человек ничем не горит, ему нечем менять мир". Волоски на руках встают дыбом — я почти забыл его голос. "Если принимает всё как есть…". Трещины, трещины, ветер из трещины, ветер разлома…

Чего я вообще хотел тогда? Чтобы взлетел автожир, чтобы в следующем году снова по хребту Тука, с новым рюкзаком, и получить уже первый разряд, чтобы мать разрешила Лиске кота, а я выучил его носить носки и перчатки, подавать лапу… Хоть убей, не вспомню другого. Ни горя ведь не было, ни беды, пока всё не случилось, всё было нормально, нормально, так хорошо до тех снов…

Тоска сжимает так, что хоть вой. Но Стайка доверчиво посапывает рядом, и я только задерживаю дыхание, жмурюсь до цветных пятен под веками. Пройдёт. Почти прошло. Всего-то не оглядываться, не смотреть назад, не вспоминать…

Я только хотел, чтобы всё было по-прежнему. Всё было хорошо. Меня всё устраивало.

Так почему?..

Из старых писем. Своя темнота в кармане

Привет, привет, мой нежный свет, мой нежный друг— привет-привет!

Это я сейчас пропела! Ты пропела со мной?

Помнишь, прошлым летом, когда Семила еще не узнала про решётку, мы с тобой вместе пели песенки, встречая рассвет — я у реки и ты у реки? В одно время, и мне всегда казалось в такие моменты, что ты ближе. Ведь все реки соединяются.

В общем, я сейчас тихо пою по утрам. Мои соседки, наверное, уже считают меня чокнутой, но всё равно!

На самом деле, они неплохие. Да и в целом тут не ужасно, только тоскливо. В палате нас сейчас четверо: я, Ириска (ей 16, она хорошенькая и очень славная, но скучает по родным и много плачет), Вея (учится на юриста, городская фифа! Но привезли её сюда тоже из деревни) и Лу (все время хочет худеть, и нянечка шепнула по секрету, что от нас её сразу переведут к психам, бедненькая!). Врач сказала, что через пару дней, если я буду хорошо себя вести (я вся, включая кровь, сердце и остальное!), мне можно будет выходить погулять. Жду не дождусь. За окном так зелено, так радостно и солнечно, и у меня ломит ноги от тоски! Вышла бы и бежала, бежала, пока могу дышать!

Но я всё равно пока не могу бегать, да и надо вести себя хорошо: я так хочу хотя бы в больничный дворик! И папа с мамой тоже смогут туда прийти, и вообще все смогут. Устроим семейное собрание! Ты ведь приедешь тоже?

Здесь решётки на окнах! Я смотрю на них и думаю о тебе, о твоём доме. И мне становится больно: как же ты жила? Я немного несвободы переношу с таким трудом, а как же ты? Всё-таки ты намного сильнее меня, если пережила это и не сломалась.

А ведь со стороны твой дом выглядел таким безобидным. Даже милым: весь этот хмель, заросшая тропинка через сад, уютное кресло на крыльце, красивая крыша. Жаль, мама так и не выпустила меня из машины. Кто бы мог подумать, что в таком симпатичном месте могли так мучить человека? И соседи — назови меня пристрастной, но, мне кажется, все они соучастники! Я их почти ненавидела в тот момент… Как они могли не замечать, не смотреть…

Важное! Папа сказал, ты меня спасла!!! Если бы ты вовремя не заметила, я могла умереть (дотерпела, дурочка!). Так что это чудо, что ты уже была с нами в то утро. Со мной! Как жаль, что мы успели побыть вместе так мало. Но ещё наверстаем! И, наверное, я ужасно тебя испугала. Всех испугала… обещаю так больше не делать!

Ещё мне сказали, меня везли на вертолёте! Даже обидно: как можно забыть вертолёт?! Он же такой шумный, и я обожаю вертолёты!

Но я совсем ничего не помню, представляешь?

То есть, я помню, как папа забирал меня с поезда утром и завёз на почту к самому открытию — срочно, срочно, я не могла ждать! — и я достала из ячейки целую стопку писем. А потом, как знала, начала с последнего — и как у меня волосы зашевелились на голове от страха за тебя!

Помню, как влетела в дом, не снимая ботинок, и сразу потребовала — срочный сбор! Семейный совет! И все послушались.

Как дед гремел, что никогда, никогда! Слышите, никогда! Пока он жив, никто больше не будет бить никого в его семье, ни за что! Он просто кричал это и тараном шёл к машине. Папа с трудом уговорил его, хотя бы не садиться за руль (потому что деда все-таки водит похуже из-за зрения и руки — а еще потому что он был слишком взвинчен, но мы опасались говорить ему вслух!). А потом дед просто замолк и молчал всю дорогу, и я даже сама его немножко боялась, потому что, если честно, он хотя и очень добрый, но когда по-настоящему разозлится — ух!

Как я изгрызла пальцы в машине, потому что было так страшно! Я даже лавины так не пугалась… Мне казалось, что сейчас будут крики, драка, пожар, взрыв, скандал, что-то ужасное… Но все было тихо, а от этого еще страшнее! И такое счастье, когда ты наконец вышла — гордая, прямая, не-сги-баемая! — и я смогла тебя обнять!

(мама с папой шутят, что всю дорогу мы были как сиамские близнецы — так сцепились, что не разберёшь, где кто!)

И как мы жарили сосиски и ставили палатку на заднем дворе, тоже помню. Как же было чудесно! Мне уже тогда было немножко нехорошо, но я думала, это от нервов.

Смутно помню, как становилось хуже… А потом какую-то суету утром. Шум, все волнуются, голоса… И почти сразу — как я открываю глаза в палате. Это уже после операции. Я даже не поняла, как я там оказалась. Мы же с тобой только что были на море и передразнивали чаек! Потом я поняла, что это мне снилось.

Как я хочу поскорее вернуться! Показать тебе всё-всё-всё. Все тропинки, все дорожки, все мои любимые места. И чтобы у тебя появились свои собственные любимые места, а ты поделилась ими со мной!

Братец (вот кто свин, написал мне всего одно письмо за неделю!) сказал, что ты расстроена и почти не выходишь из комнаты. Я надеюсь, ты не из-за меня грустишь? Я уже в порядке, я очень скоро вернусь. Всё заживает, как на собаке! Пожалуйста, бери любые вещи, всё, что в моей комнате — твоё, и вся библиотека тоже твоя. Если тебе что-то нужно купить, просто скажи родителям (или мне, если стесняешься, а я скажу им, или брату — он дуралей, но добрый! Или бабушке, она вообще всегда за нас). Я всё переживаю, что ты приехала к нам только с одним рюкзаком, и тебе не хватает любимых вещей. Когда я выздоровею (выздоровлю?), если хочешь, мы снова съездим к тебе домой, и ты соберёшь, что нужно. Семила не помешает. Я буду защищать тебя, как медведица — ар-р-р! А деда с папой будут защищать меня. Никто никогда тебя больше не тронет!

Пожалуйста, не грусти! Теперь-то уже точно всё будет хорошо! Мы вместе, а вместе мы со всем на свете справимся!

Всё, надо ложиться и делать вид, что я паинька — у нас начинается обход! Мне пока положено чуть больше лежать в кровати, чем у меня получается. Утром передам письмо с папой.

Люблю тебя ужасно, обнимаю изо всех сил!

Твоя весёлая горная Коза (пока не попрыгушка, но скоро снова буду!)

***

Здравствуй, сестра!

Рада узнать, что тебе лучше! Тут все волновались за тебя. Мне самой до сих пор кажется, что я впервые вдохнула, только когда твой папа сказал по телефону, что тебя прооперировали и опасности больше нет. Это, конечно, глупость, я дышала всё время, но субъективно… Ощущение неприятное.

Сейчас приготовься к нагоняю.

Во-первых. Я готова тебя побить (да, что бы ни говорил наш дед!) за то, что ты терпела так долго! Как ты могла? Зачем?! Никакой "праздник" не стоил того, чтобы скрывать, что тебе плохо! Да, мне тоже сказали, что я "тебя спасла". Это ужасно! Я не могу не думать о том, что я могла совсем тебя потерять, навсегда. Никогда, никогда больше так не притворяйся! Я буду злиться и обижаться, и второй раз я тебя не прощу!

Сейчас все говорят, что я "спасла", но представь, как бы я себя чувствовала, если бы узнала, что ты умерла из-за того, что я не спасла? Что ты притворялась так долго ради меня, а я всё проморгала? А я так себя и чувствовала: ты почти умерла из-за меня!

Никогда не делай так снова!

Во-вторых, даже не смей за меня волноваться. Тоже мне, придумала! У меня тут всё в порядке! Твой брат ошибся, я не расстроена. Он просто привык к тебе, а я, ты же знаешь, совсем не такая улыбчивая. Мне кажется, он меня вообще боится.

Мне не нужно никаких вещей из того дома. Пусть они все остаются ей! Пусть хоть сожжёт. Я бы и сожгла, вместе с домом! Но в нём она… ладно, пусть стоит. И пусть она в нём и дальше давится своим горем, и упивается своим одиночеством, и тем, какая она самая несчастная в мире. Подальше от меня.

Со мной тут все очень вежливы. Непривычно. Мне приходится напоминать себе, что это твои родные, а значит, в них есть немного от тебя? Или в тебе от них? Значит, не стоит ожидать подвоха, и если они добры — значит, правда добры, и улыбаются не для того, чтобы потом сделать больнее. Но ведь в ней та же кровь… Это, значит, кровь моей бабки такая отравленная? То, чего нет в тебе. Но, значит, она есть во мне. Я стану как она? Не хочу.

И думать об этом пока не хочу.

Знаешь, там, дома, она сказала твоему деду, что заберёт меня всё равно. Что вернёт меня, потому что я — её, хотим мы того или нет. Но пока ничего не слышно. Затаилась или бросила затею? Мне страшно, что она что-то готовит. С другой стороны, всего через полгода мне восемнадцать — главное, дотянуть. После она уже ничего не сделает, я перестану быть её собственностью.

Скорей бы.

Твой папа кажется довольно весёлым, всё время шутит, когда приезжает, а ещё привёз мне книгу про историю костюмов. Твоя мама — как снежинка среди угольков, зато, глядя на неё, я понимаю, в кого ты такая тёплая и мягкая. Твой брат меня шугается, всё время молчит и сидит в своей комнате (удивительно, что он то же самое сказал про меня!). Бабушка очень деликатна и внимательна, как всегда. А дед, конечно, немного пугает, но совсем не такой, как рассказывала она. С другой стороны, что она вообще о нём знала? Это я сейчас понимаю: ничего. Он вчера посадил меня за стол и рассказал наконец часть своей истории, и там почти ничего не совпадает. Всё, что говорила она — враньё. Кое-что ты рассказывала раньше, но я даже не думала, что она врала мне так много. Хуже всего, кажется, то, что в это враньё поверила и она сама.

Твоя бабушка и мама зовут меня съездить в магазин. Кажется, если я не соглашусь опять, они решат, что я тоже болею. Вечером допишу письмо.

(на обратной стороне листа, другой ручкой)

Ладно. Он всё-таки прав. Я расстроена.

Только не переживай из-за этого. Ты приедешь и мне сразу станет лучше. К тому же, это не твоя вина. Глупая вещь: самыми виноватыми в твоей беде всегда ощущают себя именно те люди, которые виноваты меньше всех! Даже наоборот, сделали всё, чтобы тебе было лучше. Поэтому не смей чувствовать себя виноватой за это!

Мне просто нужно поделиться. И мы обещали быть честными друг с другом.

Знаешь, на днях его годовщина. Подумать только, его нет уже девятнадцать лет — почти восемнадцать из них у неё есть я, но это неважно. Все эти годы у неё один ребёнок. Не я. Никогда не я.

Каждый раз на его годовщину она берёт отгул или отпуск, запирается, плачет. Последние лет шесть — ещё и пьёт. Когда я была маленькой, я пыталась её веселить, отвлекать, ластиться, капризничать — что угодно, лишь бы перетянуть внимание на себя. Но она только злилась. А потом я перестала, и тоже только злилась. Иногда мы ругались, а иногда мне даже нравилось, что она пьёт: она становилась невнимательной, много спала, и я могла делать, что хочу.

Год назад что-то изменилось. Я изменилась. Она опять плакала — на загаженной, прокуренной кухне, заваленной грязной посудой, в полутьме, среди окурков, крошек и дохлых мух, и мне было ужасно стыдно за эту грязь, а ещё противно, будто смотришь на полураздавленную гусеницу, которая ещё шевелится. А потом я вдруг подумала о тебе — и будто проснулась. Взглянула на неё другими глазами.

Мне стало её жаль. До боли. Даже не как человека, а вот как побитую собаку жалко, представляешь? Жалость, нежность. И я просто подошла и обняла её, и она заплакала уже в меня.

Она извинялась в пьяном бреду. Называла меня своей девочкой. Мы просто сидели, обнявшись, как две дуры, и плакали обе. И я вспоминала всё-всё хорошее: о том, как летом они меня иногда брала в поездки на выходные, как однажды неожиданно обняла меня, когда я вернулась из школы в слезах. Как на неё иногда вдруг находило и она становилась другой: шила мне новое платье, пекла блинчики с вареньем, покупала книжки или кукол. Пела… Как однажды защитила перед бабушкой… Это всё такие крошки, но у меня нет ничего другого. Наверное, именно поэтому я так за них цепляюсь.

Потом я довела её до постели, помогла раздеться и уложила спать. И смешно вспоминать сейчас, но мне показалось, что между нами треснул лёд. Что я ей всё-таки нужна, важна, она просто не до конца поняла! Но я обниму её ещё раз… Я засыпала окрылённой. Наивная дура, как легко меня обмануть.

Наутро, конечно, всё было как всегда. Пусто. И я — неудачная дочь, неблагодарная тварь. Плохая замена К.

Теперь я думаю, что она будет одна на эту годовщину. Рядом не окажется даже меня. И это хорошо, правильно, она заслужила! Но и я не услышу даже этого "моя девочка".

А ещё я вижу, как совсем по-другому у тебя дома. Одно дело знать, другое — видеть глазами. Как они ласковы с твоим братом, когда он всё-таки изволит выползти из своей комнаты (и он ведь даже не ценит). Как они ждут тебя, как говорят о тебе. Это какой-то огромный фонтан любви, которой забрызгивает даже меня, случайно. А мне странно и страшно: потому что это вообще-то не для меня, потому что я боюсь и захлебнуться, и привыкнуть, и потерять, и это вообще не моя горькая пустынная вода, а я хочу ту, ту воду, свою, но вдосталь. Но той воды никогда не будет вдосталь, потому что источник пересох. Я никогда не была достаточно хорошей для неё и никогда не буду — как можно тягаться с К.? Он умер, а я живая, я заранее проиграла.

Только не уговаривай меня, что меня тоже любят, что я надумываю, что я тоже заслуживаю хорошего. Я знаю. Я сто раз себе это сказала. Но надо ещё научиться с этим жить. А пока у меня как будто связки перебиты.

В общем, вот так. Выздоравливай поскорее, хорошо? И проведи меня по всем своим местам. Ещё половина лета впереди, мы всё успеем.

Люблю тебя и скучаю,

твоя пустынная Колючка.