Песни гибели и утешения

Глава 1

Волны беспощадно били по кораблю, угрожая перевернуть. Под ним, в толще моря, лунный свет скользнул по чешуе — блики в бездонной тьме и сверкающие глаза пары хищников.

С корабля летели ящики и, подхваченные плотной водой, тяжело опускались на дно. Дерево и металл, но ни одного человека не сорвалось в глубину. Два продолговатых юрких силуэта замерли и замолчали, обратив сияющие глаза вверх. Пауза их песни — полая тишина. Вибрация на коже как лезвие ножа на туго натянутой струне.

Не выдержав, одна из них подплыла ещё ближе.

Зычный крик матроса был слышен даже под водой.

ㅤ

ㅤ

Сеть подхватила длинную фигуру, подсекая и вгрызаясь в чешую, заставив биться во все стороны. Морской воздух ударил ей в лицо, провожая брызгами беспокойных волн. Она кричала, поднимая их, но резко замолкла, когда с грохотом ударилась о палубу всем своим длинным подвижным телом. Хвост хаотично извивался и бил по настилу. Моряки прижали сеть, вода стекала по дереву и уходила в щели между досками. Люди кричали и ревели. Гвалт и грохот, стук их взволнованных сердец сбивали с толку. С дюжину человек замерли, навалившись на сети и хвост, не решаясь подобраться к телу. Сверкая глазами и трепыхаясь, сирена беспомощно гудела, пока туман наползал на корабль, окутывая все в непроглядную вату.

В белесой дымке показалась искра, а за ней — страшный человек с раскаленным железом. Он в бешенстве выкрикнул приказ.

Кто-то стянул ее шею веревкой, вытягивая вперед и не позволяя вцепиться в собратьев — сирена с рыком клацнула зубами, но другие схватили ее под руки, прижав грудью к доскам, как получилось. Голая спина с полупрозрачной, чуть сияющей кожей выгнулась в пересечениях сетей. Под истерические крики кто-то подбежал, перерезал сеть и поспешил снова скрыться в толпе.

Шипя, она чуть приподняла голову. С мерцающих волос, облепивших лицо, шею и предплечья, капала морская вода.

Раскаленное железо пронеслось совсем близко, окатив жаром у щеки.

И опустилось ей на спину.

***

Герцог нехотя отложил бумаги и посмотрел на гостя свысока.

— Неужели?

— Совершенно, ваша светлость, — Хескель Зиверт сцепил руки, беспокойным взглядом наблюдая за заказчиком. Оторванный от дел в столь ранний час, тот не выглядел впечатленным. Наконец, поднялся из-за стола.

— Ваше упорство впечатляет. Учитывая баснословные траты на эти экспедиции и немереное количество тюленьих туш, вы ни разу не усомнились, что вам все же удастся раздобыть нечто стоящее.

— Светлость, вы убедитесь, что все это было не зря.

Моряки, выставленные охранять лестницу в подвалах замка, потеснились и замолкли, как только к ним спустились господа. Шепот растекся по темным углам, куда не доставало пламя факелов. Охранник герцога шел впереди, освещая путь фонарем, пока главный алхимик не переставал перечислять меры безопасности:

— Из-за особенностей рва тварь не рассмотреть со всех сторон, но мы натянули довольно мелкую сеть поверх. Хоть руке и не пролезть, все же не подходите слишком близко. Надзорщики, конечно, вооружены, но это не повод ослабить осторожность…

— Хескель, меньше слов, — скучающе осадил его герцог. Тихо цокнув, алхимик обошел слугу с фонарем, прикрикнул на людей, окруживших дверь, и распахнул тяжелую створку, открыв им вид на тюремный зал с низким арочным потолком По периметру располагались пустующие камеры с железными прутьями и от каждой тянулось углубление к резервуару в центре, уходящему вниз, как утопленная чаша фонтана, с сеткой, натянутой вровень с полом. Несколько человек с копьями стояли по его периметру, напряженно всматриваясь в воду. Внутри что-то двигалось. Мягкое туманное свечение скользило, изгибаясь. На поверхности всего на пару мгновений, поймав отсвет факелов, с тихим плеском сверкнули чешуйки.

Заинтересованный, герцог Сванте шагнул чуть ближе. Его охранник не смел преградить ему путь, но держался впереди с опаской, нервно поглядывая на резервуар.

Хескель победно усмехнулся:

— Я же говорил, светлость. Не опасайтесь, силы твари запечатаны клеймом. Ну-ка, парни, расшевелите ее!

Надзорщики приподняли копья, целя в подвижный силуэт, окутанный переливающейся розовато-золотой пеленой. Один из них ткнул наугад — наконечник прошел в ячейку сети и кольнул воду. Вернул, присмотрелся и, немного подождав, ткнул опять.

Когда он попытался вытянуть копье, оно не поддалось. Он ухватился покрепче, чтобы приложить усилие.

Древко рванули вниз.

Потеряв равновесие, парень дико вскричал, упав на сеть плашмя и прогнув вязь, обмакнулся в воду и едва успел отпрянуть — перед самым его носом клацнули клыки, но звенья сети удержали сирену, как трензель, не позволив как следует сомкнуть пасть.

Хескель рявкнул. Опомнившись, надзиратели обошли резервуар и стянули вопящего товарища с навеса за ноги, оттаскивая подальше от воды. Телохранитель герцога не двинулся с места и, казалось, не дышал.

Не отводя глаз от раскосого лица с полупрозрачной кожей в россыпи сияющих волос, что с рьяным отчаянием вгрызалось в сети снова и снова, герцог завороженно произнес:

— Очаровательно!

Подобравшись, алхимик встал рядом с ним.

— В этот раз удалось взять живьем. Довольно молодой экземпляр, хоть и не менее кровожадный.

— Вы упомянули, что запечатали ее силы?

— Одна из моих экспериментальных формул. Видите ли, их не так просто опробовать… Но последние опыты показали, что я двигался в правильном направлении.

— И каков ее принцип?

— О, рад, что вы спросили. Итак, основная сложность в поимке — это пережить этап преследования и рассмотреть существо в буйной воде. Это жуткие ведьмы, светлость. Пением они могут свести с ума, призывать бури и дробить скалы, а море — их инструмент. Но коли удалось схватить такую — дело за малым, лишить тварь связи с Меркурием. Формула делает именно это: загнав распорку между разумом и плотью, запирает голос в теле, как молнию в бутылке.

— А корабль?

— Результат самых масштабных расходов, светлость. Каждый раз перед выходом в воды судно требует тщательной подготовки и ритуалов, начертания символов по всему борту, и, конечно же, дисциплины. Хорошо, что морякам не чужды вощеные беруши. Создание шума для дезориентации твари, конечно, осложняет командование, но после парочки провалов… Скажем так, горький опыт пошел всем на пользу.

— Должен признать, вы меня удивили, — Сайлас Сванте тихо рассмеялся. Алхимик склонился в почтенном поклоне.

— Это величайшая из похвал, светлость. Прикажете перейти к изучению создания? Мои инструменты давно готовы…

Герцог прервал его жестом.

— Опять вы торопитесь, дорогой друг.

— Прошу прощения?..

— Вы раздобыли настоящее чудо и жаждите столь скоро его распотрошить?

Зиверт замялся, не понимая, к чему тот ведет.

— Светлость, это ведь чудовище… Знания об их анатомии не просто развеет миф и обогатит науку, но и вдохновит множество изобретений, о которых мы даже не могли бы подумать…

— Я разделяю ваш ход мыслей. Но не кажется ли вам кощунством заполучить существо из сказок и даже не попытаться воспользоваться его волшебными силами?

— Кажется, ранее я не так выразился… Господин, ее голос все равно что мертв, лишен магии. Дело в том, что печать…

— Вы назвали это «молнией в бутылке». Думаю, раз нечто подобное все же возможно, то существует и способ выпустить ее искры по цели.

Алхимик встал столбом. Его лицо не выражало эмоций.

— Светлость, разработка контр-формул может затянуться на годы.

— Раз вы не сторонник этой гипотезы, поручим ее проверку другому сведущему уму. У меня как раз на примете один со свежим взглядом, превосходный повод взять столь исключительный талант под крыло.

— Но существо опасно! К тому же, не ясно, сколько проживет в неволе. Счет может идти на недели…

— Вы же изучали их, Зиверт. Примите меры, чтобы она пожила подольше, — Сванте чуть склонился, всматриваясь в воду. Пятно розовато-золотых волос переливалось, как перламутр, в облаке которого то и дело скользили проблески гибкой темной чешуи.

Один из надзирателей медленно подошел и, ухватившись за самый край древка, убрал копье, наконечником застрявшее в сети.

***

С тех пор, как ее притащили в низкий каменный грот, беспокойное перемещение кругами с течением дней сходило на нет. Свернувшись в комочек, пристроив плечо и голову на хвост, она все дольше лежала на боку в россыпи потускневших жемчужно-сизых волос, чтобы не касаться камня спиной. Контур огромного клейма болел и кололся, то и дело заставляя сжиматься всем телом. Низкое гудение на дне резервуара стало постоянным, вибрирующим в полу, тревожным стоном загнанного зверя.

Надзиратели, сменяя друг друга и видя подрагивающее пятно вместо разъяренного чудовища, вздыхали с облегчением. Когда они оживлялись, сирена выглядывала, приподнимая сеть макушкой. В нее хотя бы не тыкали палками, но сами звуки в рассеянном воздухе, подхваченные эхом подвала, били по ее заостренным ушам с перепонками, отчего она морщилась, втягивая голову в плечи, и вновь уходила под воду, прячась от резкого шума и сворачиваясь в тугую пружину, пока не наступит тишина.

Голос страшного человека вызывал в ней холодную ненависть. Гудение становилось густым и тяжелым, почти осязаемым кожей.

Услышав его приближение, она высунулась, чтобы не спускать с него взгляда. Ее волосы распространились по поверхности воды, как лучи бледной луны.

В этот раз он снова пришел не один.

Другой был здесь впервые — выше и моложе, ещё и одетый совсем иначе. За всеми ей не уследить, если разойдутся и окружат. Но они благоразумно держались на расстоянии, как и все прочие. Старого звали «сир», и все его слушались. Новый же слушал — но не спешил исполнять его указания. Молча обернулся к ней, гудящей в центре рва.

«Сир» махнул и прикрикнул на дозорных, отчего сирена метнулась в сторону, отпрянув от занесенной палки, не прерывая низкий гул.

ㅤ

ㅤ

— Она выглядела именно так при поимке?

— Сияла, как радуга, — мрачно хмыкнул Зиверт. — Теперь присмирела. Но стоит потерять бдительность, как она откусит вам голову. Так что не забывайтесь.

Макс промолчал, сложив руки за спиной. Один из наблюдателей держал копье над сеткой, направив на сирену, как на ядовитую змею, пока та вяло колыхалась под поверхностью воды.

Гость тихо спросил надзорщика:

— Она всегда реагировала на приближение замиранием?

— А?!

Сирена нырнула под воду, стоило ему издать резкий звук. Макс повторил чуть громче. Тот мотнул головой и ответил, повышая голос из-за ушных затычек:

— Круги нарезала, как сумасшедшая.

Оглянувшись на Зиверта, Макс уточнил:

— Что она ест?

— Человечину, разумеется. Клыками высасывает душу вместе с кровью, а кости из-под обглоданной плоти идут на цацки с амулетами.

— Это факт или ваша догадка?

— Почему, думаете, остальные так ее остерегаются? Она вырвала глотку зазевавшемуся моряку, пока мы возвращались в порт. Его, конечно, оттащили, но уже никак бы не спасли. Крови хлынуло столько, что весь трюм залило.

— Зачем он подошёл так близко?

— Увидел жемчуг, прибрал для жены. Но вернулся с клещами, чтобы вырвать чешуйку.

Макс поднял бровь.

— Так его погубила собственная жадность.

— Тварь, Теймен! Это смертоносное чудовище, которому место в музее в роли чучела!

— Это ваше суждение, сир. Но я вижу затравленное существо, которое гораздо ближе к древним богам, нежели монстрам. Хотите сказать, что это одно и то же?

— Вы ничего не знаете о сиренах, Теймен, — прошипел Зиверт, метнув взгляд на воду с неприкрытой угрозой. Она ощетинилась и загудела еще ниже.

— А вы уходите от ответа. С тех пор ее не кормили?

Старший алхимик гулко рассмеялся.

— Хотите облегчить ее долю? Вперед. Парни поднимут сеть, но только на мгновение — для вашего прыжка.

Вздохнув, Макс покачал головой.

— Даже осужденным на казнь не отказывают в пище. Это глубоководный хищник. Подойдут простые рыбы, рачки или хотя бы водоросли.

— Пока Сванте не даст добро на препарирование, живая тварь — ВАША головная боль. Рекомендую составить обширный список и включить туда все, что потенциально пригодится в ваших изысканиях. До второй закупки дело может и не дойти.

Макс снова взглянул на нее. Заметив, как ее рассматривают, сирена настороженно оторвала глаза от Зиверта, изучая и запоминая новое лицо.

Он вдруг плавно поднял ладонь и замер, ожидая чего-то.

Сирена моргнула, сузив глаза.

Тревожный гул не прервался ни на миг.

Глава 2

Богато обставленную гостиную озарял теплый свет. Сидя в кресле у камина, герцог Сванте с улыбкой махнул гостю:

— Прошу, продолжайте.

— Это должна быть конструкция из Рейнского стекла, чрезвычайно прочного. Края запечатаны смолой, а вдоль граней пройдет металлическая рама, удерживающая решетку сверху. Все нюансы указаны в чертежах, — стоя поодаль, Макс сделал паузу, чтобы писарь успел сделать пометки. Сванте кивнул.

— Замечательно. Что ещё?

— Тюремный этаж…

— Забудьте о темницах, вам покажут подвалы восточного крыла, по соседству с лабораториями старшего алхимика. Просторные прохладные залы без окон. Руки так и не дошли занять их винными бочками.

— Там возможно оборудовать стоки и водопроводящие трубы?

— Как удачно, что Хескель озаботился ими до вас.

Выдержав паузу, Макс осторожно уточнил:

— Если мастер Зиверт использовал свинцовые системы для слива химикатов, то это не подойдет. Трубы придется заменить на чистую медь.

На лице герцога все еще играла легкая улыбка, но внимательный взгляд не выражал и крупицы тепла.

— Чудесно, Теймен. Продолжите в том же духе — переплюнете Хескеля и станете моим самым дорогим проектом за многие десятилетия. Надеюсь, что вложенные усилия окупятся в ближайшие недели?

— Я представлю варианты формул и первые конструкции проводников вскоре после осмотра. Месяц кажется реалистичным сроком, но скорость внедрения будет зависеть от совместных усилий.

— Превосходно. Не терпится ее услышать. На этом все?

Макс сверился с мысленным списком. Вспомнил, как она отпрянула от резкого крика и занесенного копья.

— Никакой вооруженной охраны в радиусе десяти шагов.

— Постоят за дверью, если вам угодно. Но кто-то должен проверять, что вы целы. Будет невероятно жаль всех потраченных усилий.

— Я не против дозорных, но во всем крыле и сопряженных с ним залах наверху должно быть тихо вплоть до наказания за слишком громкий оклик.

— Предпочитаете тишину, когда работаете?

— Вибрация голоса или частых шагов сбивают чуткие устройства для замеров, уже не говоря о том, что громкие звуки могут спровоцировать ее разнести все оборудование в щепки.

— У Хескеля не бывает шумных подопытных, — усмехнулся герцог, вставая, и сказал писарю, отпуская его, — передайте слугам. А мы с вами порадуем старшего алхимика.

ㅤ

ㅤ

Зиверт задохнулся от негодования.

— Здесь?!

— Дорогой друг, не кипятитесь. Неужели вы думали, что вашего коллегу устроят тюремные камеры? Напомните, когда вы в последний раз использовали эти залы по назначению?

Ответ алхимика было сложно разобрать из-за скрипа его зубов.

— Они пошли бы в ход в процессе экспериментов над внутренностями твари.

Герцог оперся на трость, качнув головой.

— Тем более. Если ей все равно суждено было оказаться здесь, какая разница, в какой из комнат?

— Но медь, светлость?! Это просто… Возмутительное транжирство!...

Макс опустился на корточки, склоняясь и рассматривая выводы труб и водостоков в свете масляной лампы. Достал с крепления на поясе металлическую палочку и поскреб их с внутренней стороны. Оглянулся на рабочих, ожидавших команды:

— Разбирайте верхние, а все водостоки в полу промойте алкалией. Если что-то не ясно — лучше уточните у меня, это сохранит всем время и силы.

Стены сотряслись от первых ударов молотами. Вверх вдоль обновленной каменной кладки постепенно проступали трещины. Зиверт бросился к полкам, на лету подхватывая реторты и емкости для веществ, чудом удержав все в руках.

— Идиоты!! Сначала перенесите остатки оборудования в мой кабинет, а потом разносите все к чертям!

Герцог не мог сдержать тихого смеха.

— Остерегайтесь повышать голос, Хескель. Отныне шум в восточном крыле наказуем как штрафами, так и плетью.

Осознавая предостережение, старший алхимик побагровел. Сванте прошагал прочь, призывно стукнув тростью о порог:

— Идемте, тут и без нас управятся.

— Всего пару минут, светлость, — подобрался алхимик, передавая склянки слугам. Выглянув и убедившись, что герцог не ждет и удаляется в сопровождении охраны, Зиверт мрачно навис над Максом, обсуждавшим планировку зала с рабочими. Почувствовав напряжение, те тут же отступили.

— Все, что вы устроили здесь — неслыханная наглость. Но ни ваши заслуги, ни восторги Сванте не значат ничего! Он вгрызается в потенциал ровно до момента, пока не перестанет видеть возможности. Запомните, Теймен: ситуация вскоре перевернется, и хорошо, если вы окажетесь на моем месте — а не на плахе.

Макс смотрел на него прямо, выслушав тираду до конца. Дал ему отдышаться, игнорируя гневные искры во взгляде старшего алхимика.

— Я учту это, сир.

— Вам передали все эскизы печати?

— Да, благодарю. Я сравню формулу с тем, как заживает клеймо. Сквозь стекло будет проще рассмотреть детали.

Пыль от дробящихся камней поднималась заметными облаками и оседала на полу серой дымкой, закручиваясь под ногами рабочих. Металл грохал о металл оголенных труб.

— Удачи, Теймен, — саркастично добавил Зиверт перед уходом. — Она вам понадобится, когда возьметесь переселять тварь в ее хрустальную шкатулку.

***

Ее подцепили сетью, когда сирена дремала. Обычно они галдели и голосили, приближаясь, но в этот раз никто не издал ни звука, что застало ее врасплох. Сеть наслоили и перекрутили прямо под водой, накинув поверх мешковину, пока она трепыхалась внутри. Несколько носильщиков едва подняли плотный кокон над полом за края и вынесли из грота. Тряпье и вязь, потемневшие от воды, оставляли мокрый след.

Сердце бешено грохотало. Ткань перед лицом окрасилась в светло-оранжевый, заставив щуриться и изворачиваться, но в тесном плену едва удавалось двинуть головой. Она вдыхала прохладный сухой воздух, дрожа всем телом, и гудела длинными, нисходящими дугами с короткими паузами, как умирающий тюлень.

После бесконечной пытки светом в крохотных прорехах мешковины, наконец, снова стало темно. Она замолчала и замерла, прислушиваясь. Гулкие звуки шагов. Ни одного голоса.

Это нисколько не успокаивало.

Взбираясь на каменный уступ, моряки с трудом подняли кокон, что уже не дрожал и не подпрыгивал. Ее голова вдруг оказалась выше хвоста, потом снова вровень, потом хвост выше тела, что вынудило ее сжаться в комочек, возобновив отчаянное гудение. Вдруг спина сирены коснулась воды. Треск ткани над макушкой — ее повело вниз. Выскользнув в образовавшееся отверстие, как из длинного узкого туннеля, она метнулась прочь, но почти сразу же уткнулась в плотную воду, преградившую путь в пустоте.

Безликие люди опустили металлическую решетку поверх и поспешили отстраниться от прозрачного продолговатого куба на высоком каменном постаменте, доходящим им до пояса.

Оставшись в одиночестве, сирена ощупала преграду ладонями. Дойдя до самого дна, закопалась в песок, раскидывая его в стороны, и увидела под ним крупные камни сквозь толщу все той же твердой воды с замершими внутри мельчайшими пузырьками. Оглянулась, осматриваясь в тусклом свете, источником которого была сама: темный зал без единого огня. Очертания странных предметов во мраке отбрасывали слабые тени.

Она проплыла вдоль прозрачной стены, касаясь ее по периметру, пока не сделала полный круг. Вода бежала откуда-то сверху. Подняв голову, сирена осторожно высунула голову на поверхность и ухватилась за металлическую решетку. Попыталась толкнуть. В тишине раздался лязг — она тут же нырнула, прильнув грудью к песку. Чуть успокоившись, сделала несколько витков в зачарованной воде и замерла напротив одной из стен, рассматривая запертые меж ними пузырьки и узорные разводы, похожие на шероховатый прозрачный мрамор.

Не двигаясь, Макс стоял в темноте у двери и наблюдал за ней.

Трепещущий люминесцентный свет ее волос, подхваченный чешуйками, как сотней крошечных зеркал, постепенно становился все ярче. Осознав, что здесь чисто и ничто не несет прямой угрозы, она устроилась на подложке из песка, облокотившись на длинный хвост, обвивший ее наподобие змеиного гнездышка.

Решив, что это подходящий момент, Макс плавно отступил от стены.

Она встрепенулась, заметив его, и ощетинилась, но едва перешла на шипение — он сразу же остановился и поднял ладони точно так же, как в первый раз. Выждав несколько ударов сердца, он медленно опустил руки, указывая на пол — небольшие ящики по обе стороны от него. В одном — рыбы, которых бросали ей раньше, но в другой — неужели?! — головоноги. Она облизнулась, впившись в них глазами. Высокий темноволосый человек подхватил одного и, взойдя на первые ступени постамента, водрузил головонога на решетку — кончики щупалец коснулись воды. Сирена дернула за них, втащив лакомство сквозь металлическое оконце, и вгрызлась в него с восторгом и отчаянием оголодавшего аборигена. Ее золотисто-розовые волосы взметнулись в растекающемся облаке голубоватой чернильной крови.

Разделавшись с ним и не оставив ни кусочка, она оглянулась на очередное движение вовне — человек привлек ее внимание, махнув рукой. Сирена прильнула к твердой воде лбом и ладонями, чтобы получше рассмотреть происходящее. Он повернулся, указав на свою спину, и взглянул на нее из-за плеча. Хотел, чтобы она сделала так же? Не желая терять его из виду, она схватилась за свои предплечья, скрестив руки и ссутулившись.

Вздохнув, он снова ткнул пальцем в головоногов.

Вот хитрец! Она издала плавный и гибкий звук, напоминавший смешок, прозвучав как скрипка с прикрытыми струнами.

Человек развел руками, покачав головой. Та еще сделка. Ящик, полный головоногов, вновь захватил ее внимание. Целых три штуки трепыхались в бессмысленной попытке ускользнуть.

Она запела легчайшим гудением, затрепетавшим в воде частой вибрацией. Задумчивая мелодия нерешительно переступала с ноты на ноту и обратно.

Человек медленно ступил ближе, подняв ладони, и осторожно коснулся твердой воды кончиками пальцев. Отпрянув, сирена настороженно всматривалась в него, недвижимого, терпеливо ожидавшего ее действий. Прервав неуверенную мелодию, она так же медленно протянула руку — но не к нему, а вытянув палец на ящик головоногов, точно так же, как сам он делал недавно. Человек оглянулся туда и усмехнулся. Взглянув на нее исподлобья, постучал по задней стороне своего плеча, напоминая про условия.

Закусив губу, сирена осмотрелась, убеждаясь, что никто больше не таится в темноте. Повернувшись боком, одной рукой загребла волосы, перемещая все невесомые локоны к груди, и выгнулась, показывая клеймо, но продолжая настороженно наблюдать за человеком в полуобороте. Он подтащил что-то белесое поближе и быстро скопировал начертания, постоянно сверяясь. Закончив, кивнул ей и отступил — волосы снова окружили ее, как ворох порхающих вуалей.

Щупальца второго головонога даже не успели коснуться воды — она тут же заграбастала его, отправив в клыкастую пасть.

Глава 3

Вскоре и он удалился, оставив ее в покое, предоставив вдоволь изучать новое окружение. Совсем рядом поверхность стола из дерева, необычайно гладкая, как корабельные доски, но в разы толще и тяжелее на вид. Шкафы с открытыми полками, частично заставленные, по большей мере пустовали. Устав рассматривать их, она лежала в песке на боку, обняв хвост и повернув голову к поверхности. Приток воды создавал постоянный трепещущий звук, а воздух выскальзывал из-под него быстрыми подвижными пузырями. Какие чары удерживали точно такие же внутри прозрачных стен? Думая об этом, но не находя объяснения, она в конце концов устала и принялась искать что-то другое, за что можно зацепиться взглядом и мыслями, пока не задремала.

Несколько ритмичных стуков о дерево, звонких из-за пустого воздуха, разбудили ее. Сирена приподнялась, глядя на дверь. Волосы всколыхнулись, скрывая ее в перламутровом облаке, а перепончатые уши дрогнули, навостряясь. Опять пришел высокий, в черном, и прежде, чем подойти, медленно и осторожно вернул створку на место.

Ей не нравилось, что он такой бесшумный. Он мог обмануть ее, подобравшись слишком близко, и снова перетащить неведомо куда — но в этот раз хотя бы предупредил о своем приближении. Проследив за его траекторией, — он принес с собой плоские деревяшки со множеством тончайших пластин, а также перья, и тихо водрузил все на стол подле ее каменного постамента, — сирена осторожно подползла чуть ближе, рассматривая новые предметы.

Мягкий свет ее волос и тела освещал всю поверхность сизым, достаточным для того, чтобы не щуриться в темноте. Человек поднял и переместил стул, чтобы сесть за стол, и разложил хрупкие сборники перед собой, не поднимая головы. Все так же не обращая на нее внимания, будто намеренно игнорируя ее существование, он распахнул несколько собраний белесых пластин и сравнивал их содержимое, дополняя правками пером от руки. Долго не встречая его взгляд, она вдруг почувствовала, будто сама стала невидима и наблюдает за ним в тишине, никак не обнаружая своего присутствия. Его касания о поверхность пластин были легчайшими, но оставляли четкие, тонкие иссиня-черные следы, как глубокие провалы — совсем не требуя усилий, каких стоят видимые начертания на стесанном гладком камне.

Он все черкал, чертил и водил пером то там, то тут, забыв обо всем на свете. Поначалу пытаясь прочесть написанное, однообразие довольно скоро ее утомило. Подложив изгиб хвоста под голову, сирена прилегла в знакомом положении, при котором не тревожила метку на спине, но спать ей больше не хотелось. Находясь необычайно близко, но защищенная твердой водой, она долго рассматривала его лицо. Сосредоточенное, серьезное выражение не пугало, скорее, показалось до боли знакомым и напомнило о сестре. Беззвучно вздохнув, сирена скучающе разгладила песок перед собой ребром ладони и пальцем вывела на гладкой поверхности «ἀδελφή». Заметив, что его движения прекратились, она подняла лицо и встрепенулась, скрестившись с его широко распахнутыми глазами. Тут же ударила по написанному, стирая и скрывшись в небольшой песчаной буре.

На его горле что-то дрогнуло, но сам он больше не двигался, вперившись в нее с шокированным, недоуменным выражением. Настолько не ожидал, что она умеет нечто похожее? Только вот его черточки не понять. А что, если он поймет?...

Нет, это маловероятно.

Песок медленно улегся на дно, вновь уступая воде родную прозрачность и возвращая в зал ласковый сизый свет. Человек порывистым движением переложил несколько пластин, наскоро написал что-то и резко вырвал, подув сверху. Прикрывшись хвостом, когда он поднялся, она оторопело прочла на отрывке, что он прислонил прямо к плотной воде: «ἀληθῆ»?

Настала ее очередь удивляться. Она перевела взгляд со слова «истина» на него, с трудом сдерживающего восторг. Промычала тоненькую мелодию, успокаиваясь и успокаивая его, покачала головой и написала снова, но теперь сбоку от себя — чтобы ему не пришлось читать вверх ногами: «сестра». Прочитав, он отстранился, хватал воздух ртом и глубоко вдыхал, усмиряя сердце. Заинтересованная, она следила, как он вновь склонился над столом, не садясь, и поспешил показать ей на обороте обрывка: «меня зовут Максимос». В сравнении с тем, как все прочие люди слушались «сира», этот, хоть был высок и молод, совсем не производил впечатление «величайшего», что заставило ее усмехнуться. Но, видимо, был ее черед представляться? Только вот ее имя не вырезать на камне.

Сирена вспорхнула в воде, разравнивая больше пространства, и, зависнув по центру зачарованного куба, как в невесомости, не спеша писала: «мое имя можно только спеть». Закончив, она рассмеялась мелодией из коротких дуг от того, как он вжался в твердую воду лицом, вперившись в начертанное на песке, как в сборище исключительно вкусных головоногов, до которых ну никак не мог добраться. Наконец, кивнул, прикрыв рот пальцами и глядя куда-то в сторону. Вновь ринулся к столу, вырвав пластину побольше, и вскоре показал: «хочешь сотворить себе имя?» Она коснулась горла. Наверное, если узнать от него как можно больше, получится договориться. Вильнув хвостом, сирена кивнула, промычав немым голосом в попытке приблизиться к вибрации звука того, как нарекли ее дома, выводя из одной музыкальной фразы небольшую закольцованную мелодию.

Макс вслушался, сосредоточив все силы на ассоциациях: четыре ноты, четыре слога. Попытался повторить мотив шепотом, проговаривая похожие звуки, которые приходили на ум гармоничным созвучием, и после нескольких попыток поспешил крупно записать, что получилось. Она прервалась, глядя прямо на то, что он показывает. В воцарившейся тишине он так же шепотом, чтобы не пугать ее, медленно прочитал дрожащим голосом: «Евгения». О, неужели «благородных» держат в плену и кормят лишь взамен на что-то? Но он выглядел таким восторженным, будто скорее подталкивал к ответу. Подняв брови, сирена усмехнулась и попыталась повторить его речь мычанием, растягивая первые два слога, снова превращая их в мелодию. Он закивал, дописывая новый вариант на весу, чтобы она сразу же увидела: «Эва». Этот пришелся ей по душе не в последнюю очередь потому, что повторить его будет гораздо проще. Закрепляя его выбор, она вновь разровняла песок и написала, выставив кисть с благосклонным снисхождением: «Макс может звать меня Эва». Выждав немного и решаясь, дописала с печальным гудением: «зачем я здесь?» Он взял очередную пластину, составляя ответ, но явно медлил, тщательно подбирая слова. То, что он не вырывал из нее куски, приносил еду и держался на расстоянии совсем не значило, что он не заодно со всеми прочими. Очевидно, он вымерял лишь нужную степень правды.

Что ж, это все же лучше, чем ничего.

Очередное сообщение мелкими, красивыми буквами из-под тонкого кончика пера: «Меня позвали, чтобы вернуть тебе голос. Это потребует времени. Прости за боль».

Лишать сил, чтобы потом биться над возвращением? Оба понимали, что ее бы давно убили. Чей-то приказ решил ее судьбу, но главным здесь явно был не этот. Тогда «сир»? Нет, был ведь еще один, перед которым почтительно расступались…

Устав и больше не пытаясь что-то записывать, она просто обмякла на песке в гнездышке из хвоста, не прерывая тихий гул. Последняя пластинка замерла у самого дна: «Давай говорить буквы руками. Это быстрее».

***

Закончив очередное донесение, слуга поднял глаза на старшего алхимика и невольно попятился, но тот не замахнулся и не рявкнул. Хескель сидел без движения, необычайно мрачный. Тихо уточнил:

— Аспидная доска КАКОГО размера?

— Метра два в длину, так еще в тяжеленной дубовой раме. Эту громадину едва стащили по лестницам, сир. Шесть человек с трудом…

Резкий удар по столу заставил его вздрогнуть и заткнуться.

— Что еще?

Слуга судорожно перебрал все, что успел рассказать, и ахнул, вспоминая детали последнего заказа:

— Он обошел всю библиотеку его светлости в поисках каких-то исключительных книг. Названия мне неизвестны, но, если сир пожелает, он может убедиться по пустующим секциям… Или при случае спросить господина Теймена лично?

Хмурый старший алхимик не ответил, без слов указывая на идиотизм предложенного решения. Поспешив исправиться, слуга добавил:

— Чтение, безусловно, его излюбленное времяпрепровождение. Он постоянно читает, даже у себя в покоях, но теперь еще и практикует некие… Магические жесты.

Хескель чуть наклонил голову.

— И как же это выглядит?

— Как… Быстрые пассы, сир. Не слишком походит на разминку для пальцев после письма. Он беззвучно шепчет, пока обе его кисти порхают, то приближаясь ко рту, то действуя сами по себе.

Беспокойно постучав по столу, Хескель отвел взгляд, размышляя. Работать над вариантами контр-формул наверняка удобнее на большом полотне, где можно легко стирать ошибки, но такого размера? Столь огромное пространство позволяло вместить содержание целой книги, если наносить все тонким ломтиком стеатита. И пассы… Неужели он планирует применить хирономию для усмирения твари? Нужно проверить, какие книги он взял.

Слуга вытянулся в струнку, ожидая указаний. Старший алхимик кивнул:

— Продолжай наблюдать. И, Господи помилуй, зачем тебе пустой мешок?

— А, это одно из первых правил, введенных господином Тейменом еще до переселения. Слугам и охране запрещено входить в лабораторию без маски. Существо хорошо запоминает лица и потому может заподозрить опасность, признав тех, кого видело на корабле или в гроте под замком.

Хескель хмыкнул.

— Оставь эту здесь. Раздобудешь себе другую.

ㅤ

ㅤ

Дымчатый и густой эфир кедрового масла ударил по обонянию, как горящее кострище. За долгие годы, что старший алхимик коротал здесь дни и ночи, этот запах все еще невольно навевал мысли о пыльных архивах академии, где едва хватало средств на столь дорогостоящие средства защиты хрупких томов от пересыхания и вредителей. Герцог Сванте не ограничивался малым, когда речь шла о его бесценных коллекциях.

Ожидаемо отсутствовал «Corpus Hermeticum» о магии Слова, «Тетрабиблос» со всеми звездными сигилами, а также «Уранометрия» Байера с искусными и точными гравюрами главных созвездий. Но все это Теймен взял еще в первые дни заодно с эскизами клейма — ровно то, на что и стоило опираться, отталкиваясь от разработанной Зивертом печати. Еще раз осмотрев секцию напоследок, Хескель пошел изучать все собрание библиотеки сызнова в поисках пустующих разделов, и лишь при третьем обходе наконец обратил внимание на пропавшие художественные сочинения. Искусно оформленные, единичные экземпляры инкунабул «Одиссеи» и «Аргонавтики», содержащие как древнегреческий оригинал с папирусов, так и построчно дублирующие написанное на латыни. Но зачем? Если его интересовало происхождение сирен, то старые сказки очевидным образом ошибались уже потому, что описывали их крылатыми, хоть все еще и ассоциировали с морскими божествами. А доказательство их ненадежности трепыхалось в аквариуме перед самым его носом уже который день. Описание богини Атаргатис от Лукиана, по мнению Хескеля, было гораздо точнее, потому что подтверждалось реальностью и уходило в истоки ещё более древнего мира, а не перевиралась поэтами на потеху зрителям античного театра.

Но это были не единственные отсутствующие старинные книги.

Дабы вспомнить, что было на прочих прорехах книжных полок, пришлось напрячься, но Хескель довольно быстро уловил интерес Макса к греческим классикам. Методом исключения удалось определить исчезновение Сапфо, Пиндара, Архилоха и Симонида Кеосского. Этих поэтов Теймен читал у себя, пока не был в лаборатории? Зачем ему лирика, когда для алхимических формул достаточно общепринятых систематизированных сигилов? Похоже на праздное обогащение словарного запаса…

Или попросту нездоровую одержимость.

Глава 4

Макс привычно показал: «давай следующую пару». Освоив, как проговаривать буквы руками, они постепенно переходили на подбор жестов для целых слов и учили их антонимами, чтобы ускорить процесс. Она быстро запоминала и уже практически не сверялась с доской, где была расшифровка — алфавит и схематическое, упрощенное до иероглифов, положение пальцев у рта или независимо. Ему же пришлось погрузиться в древнегреческий с головой, чтобы набрать не стыдный вокабуляр и больше не путать глаголы по значению или залогу, как было в момент их взаимного открытия.

Он оглянулся, когда в дверь тихонечко постучали, и отошел, отбив руками: «прошу, подожди». Пожав плечом, Эва откинулась в гнездышке из свернутого хвоста, прогудев тремя низкими похожими звуками.

Служанка в маске не решилась зайти и говорила тишайшим шепотом, когда алхимик склонился. Кивнув, он отпустил ее без слов и вернулся к аквариуму.

«Мне нужно идти».

Эва выпрямилась, насторожившись.

«Это главные?»

«Да».

«Будут тебя спрашивать?»

«Хочешь поговорить с ними сама?»

Она скрестила руки на груди и резко вскинула голову, глядя на него искоса. Макс поджал губы, сдерживаясь, чтобы не улыбнуться тому, как мило это выглядело, и на всякий случай уточнил:

«Значит, нет?»

С выражением высокомерного презрения она с расстановкой просигнализировала:

«Эва говорит только с Максом».

Без кооперации все равно не получилось бы продемонстрировать прогресс. Значит, придется ограничиться текущими вариантами формул. Все равно ничего иного от него не ожидалось.

Вспомнив о чем-то, он ненадолго вышел в коридоры и вскоре водрузил на металлическую сетку головонога. Показав «скоро вернусь», ушел совсем.

Эва скучающе пронаблюдала, как создание тревожно ощупывает железные прутья тонкими щупальцами. Подцепила его кончиком хвоста, стащив в окошко и уронив в воду. Осознав, где очутился и на кого медленно опускается, головоног панически задвигал всем телом, выпустив чернильное облако куда-то в сторону, и уткнулся в дно, зарываясь в песок и сливаясь с ним шкуркой. Сирена даже не пыталась его поймать. Все так же апатично наблюдая, легонько ткнула его ногтем и смотрела, как тот вспорхнул и сменил точку для пряток. Беззвучно вздохнув, в конце концов подгребла его хвостом, вздымая песчинки, и прилегла, прижав его к груди.

Тот затаился в ее руках, не понимая, где оказался и сколько это продлится, но через некоторое время все же обмяк, расслабив щупальца.

***

Длинный стол в обеденном зале вовсе не ломился от яств. Блюда на выбор заняли лишь четверть пространства, но даже этого с головой хватало на трех человек. Едва ли поужинав, герцог с упоением раскуривал трубку, придерживая ее тонкой рукой. Седой и высокий, с точеными чертами — было сложно определить его возраст на вид, но несмотря на все богатства и особенности его положения, никто не слышал, чтобы у Сванте были наследники или хотя бы жена.

Алхимики сидели друг напротив друга, по обе руки от хозяина. Неспешно выдохнув очередную порцию дыма, Сайлас любезно улыбнулся, не глядя на своих подопечных, но явно обращаясь к ним обоим:

— Все ли благополучно?

Макс и Хескель переглянулись, координируя порядок отчетности. Хмыкнув, Зиверт отмахнулся.

— Раз тварь под вашим покровительством, начните вы.

— Дорогой друг, — вмешался Сванте. — То, что Теймен включился в работу, вовсе не влияет на ваше положение, и тем более не умаляет ваших заслуг в поимке существа. Я был бы счастлив, случись так, чтобы вы поощрили старания вашего последователя, как бы результат по итогу ни отличался от того, что планировали сделать с ней вы. В конце концов, вмешаться в ваш процесс и развить идею с молнией в бутылке было моей инициативой.

Как тени в театре, слуги поставили перед каждым из них по небольшой чашке с непроглядно-черным напитком. Неспешно вдохнув через тонкий носик белой трубки, герцог выпустил дым. Облако сизой пелены с ароматом пряного табака невесомо распространилось, окутывая гостей и смешиваясь с землянистым запахом крепкого кофе.

— Вам еще не доводилось пить вино ислама? — Спросил он Макса.

— Нет, господин.

— Тогда привыкайте. Раз это снадобье бодрит тело и разум, не стоит пренебрегать его свойствами, чтобы поскорее найти ключ для нашей морской головоломки.

Старший алхимик метнул взгляд через стол:

— Возможно, процесс шел бы быстрее, если бы не трата времени на античную поэзию.

— Теймен! — Искренне оживился Сванте. — Так вы тоже ценитель?

Осознав, как ошибся, Хескель застыл, подавив мученический стон. Сохраняя первородное самообладание, Макс осторожно поднял чашку без ручек и поднес к губам, выигрывая немного времени на размышления. Герцог со сдержанным восторгом развивал излюбленную тему, что при его обычной ровности и безэмоциональности казалось взрывом:

— Что же вам по душе? Гомер, а возможно, даже Пиндар? Учитывая, что вы просвещенный человек, настоятельно рекомендую не обходить вниманием «Всеобщую музургию» Кирхера. Мне прислали эту публикацию среди первых, совершенно замечательные гравюры и редчайшие оды Пиндара, обнаруженные в древних манускриптах с Сицилии.

Прикончив кофе в три глотка, Макс отставил чашицу с влажно-песочной черной гущей и уверенно подтвердил, не мигая:

— Именно работы Кирхера и навели меня на мысль, что разум существа удастся укротить при помощи музыки. Будучи природной певицей, ее фразы даже без слов составляют песни, и в процессе наблюдения они больше всего походили именно на повторяющиеся гекзаметры.

Лицо герцога озарилось.

— Восхитительно!

Совершенно потеряв нить разговора, Хескель уныло тыкал еду, но когда тема вновь коснулась сирены — закатил глаза.

— Ее связь с Меркурием, а следовательно, и с сознанием, перерублена клеймом. Если существо и подает признаки разума, то это ложный след. Уж это-то вы должны были понять еще на этапе деконструкции формулы.

— Мастер Зиверт прав, но лишь отчасти, — мягко возразил Макс, продолжая разговор с герцогом. — Основа его формулы действительно рубит с плеча способность изъясняться речью, но для существа, веками существовавшего вне близких нам цивилизаций, это не первоочередный способ общения.

— Хотите сказать, что она способна понять нас?

— В данный момент я полностью сосредоточен на проектировании формулы-клапана, составленного таким образом, чтобы вернуть ей крупицу сил. Однако, процесс можно сравнить с щелчками огнивом над пороховой бочкой. Если не учесть колоссальное число нюансов, стены замка сложатся внутрь от одного ее вдоха. Вероятно, для фокуса хаотичных волн понадобятся проводники из серебра.

Сванте улыбнулся, по-змеиному сощурившись.

— Конечно, конечно, мастер Теймен. Но если моя гетера запоет поэмами Сапфо и одами Пиндара…

— Осмелюсь заметить, что это не будет прямым цитированием, ваша светлость. Но мы можем рассчитывать на оригинальные и неподражаемые произведения, не слышанные ранее никем — и все благодаря стараниям мастера Зиверта.

Хескель поднял голову. Герцог задумчиво кивал, выпуская дым и представляя нечто совершенно неземное.

— Это гораздо, гораздо лучше. Знаете, что? Я дарю вам свой экземпляр Кирхера. Вы и так приехали сюда без поклажи. Всегда ли вы жили в монашеском аскетизме, как истинный спартанец?

— Наука и алхимия составляют мою жизнь, ваша светлость, а оборудованные кабинеты — привилегия исключительно коллежан и придворных ученых. Мне доводилось обитать лишь среди первых.

— И добиться столь прорывных результатов в трансмутации, будучи в равных условиях со всеми прочими? Вы слишком скромничаете, Теймен. Но я рад. Невероятно счастлив, что сумел заполучить вас первым, — Сванте расплылся в улыбке. — Ваши опыты над сиреной станут невиданным открытием. Надеюсь, вы удостоите меня чести быть упомянутым в вашей великой рукописи?

— Само собой, ваша светлость. Если бы не вы, столь судьбоносной встречи бы не состоялось.

— Остаться в веках через знание, обогатившее мир… Форма истинного бессмертия.

— Именно так, господин.

— И как же вы думаете назвать свой труд?

— Этот вопрос предстоит решить, когда основной пласт работы будет разрешен. Но уже могу обрадовать вас другим именем. Эва, судя по реакции, пришлось ей по нраву.

Расширив глаза, Хескель со звоном выронил приборы.

— Вы назвали смерть во плоти «жизнь приносящей»?!

Герцог осадил его, не глядя:

— Наречение именем для изменения сути. Простейший прием колдовства, Зиверт, а вам даже это в голову не пришло.

Совершенно оглушенный таким замечанием, старший алхимик вперился в пустоту. Макс переводил взгляд с него на Сванте, не позволяя мышцам лица выдать подступающий удушающий ужас.

Очередное облако пряного дыма скрыло их друг от друга на несколько бесконечно-долгих мгновений.

ㅤ

ㅤ

Не смея задерживать подопечных, герцог милостиво отпустил их продолжать работу. Больше не проронив при нем ни слова, Макс откланялся и дождался, пока старший алхимик не покажется в коридорах. Тот шел не спеша, чуть покачиваясь по мере продвижения, и казался настолько растерянным, что невольно навевал ассоциацию с пьяным. Нагнав, Макс поравнялся с ним, тут же переняв его темп:

— Мастер Зиверт…

— Хотите еще посмеяться надо мной? — апатично отозвался он.

— Нет. Хочу принести извинения. Мои ответы герцогу невольно подводили его светлость к ошибочным суждениям.

— Не надо, Теймен, — вяло отмахнулся Хескель на ходу. — Сванте выбрал себе нового любимца. То, что вы настолько благородны, что чувствуете неловкость из-за своего положения, лишь подчеркивает, насколько я забылся в своей самоуверенности. А жалость тем более не делает мне чести.

Макс сцепил руки за спиной.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы таили обиду или пустые подозрения относительно моих мотивов. Такой шанс редко выпадает на долю выходца из рода, не отличающегося богатством. Сирена — и пик, и начало для дальнейшей карьеры, и я искренне благодарю Судьбу за такую удачу, но не питаю иллюзий относительно вашего места. Клянусь, что оставлю этот замок, как только моя часть работы будет окончена — независимо от успеха.

Он взглянул на Хескеля, который так и продолжал идти в сторону лабораторий мимо картин и декоративных элементов арочных проемов. Не засекая никакой реакции, Макс не был уверен, что тот его слышит, и замолчал, раздумывая над иным способом достучаться до старшего алхимика, чтобы сгладить уничтожительный эффект от разговора за ужином. Зиверт вдруг спросил:

— Напомните, сколько вам?

— Тридцать шесть, сир.

— Понятно. Двадцать лет назад и я был точно таким же. Начало моего обучения выпало на поворотные времена. Тогда все опыты и экспедиции казались благородной борьбой, долгожданным свержением закостенелых церковников. Найдя в Сванте покровителя, я чувствовал себя Марко Поло. Но время идет. Прогресс невозможно остановить. По всей видимости, настал мой черед уходить в тень веков, — Хескель замер у окна, зацепившись взглядом за морской горизонт далеко внизу. Волны бесшумно бились о берег из окружения нисходящих скал. Макс встал чуть позади на уважительной дистанции, слушая его настороженно и внимательно.

— Когда я загорелся идеей отыскать сирену, мной овладел раж охоты. Сванте, вероятно, тоже не верил в успех экспедиций, как и все прочие, но моя одержимость его забавляла. Каждый выезд и тщательная подготовка убивали целый капитал, который он выделял вновь и вновь, наслаждаясь то моим волнением, то очередным зубодробительным провалом. Я много лет чувствовал себя актером, забывшим, что лишь изображает смерть, а не гибнет по-настоящему. Представляете, что случилось со мной, когда я сумел выудить создание живьем? Действовать нужно было без промедления, чтобы не сгинуть со всем кораблем, но и довезти — на этот раз в целости. Со всей этой суматохой, убийствами и мучительным перетаскиванием твари до замка я совершенно не успел осознать… Что это не сон.

Он оторопело коснулся стекла и дрогнул, будто обжегся холодом. Напустив ободренный вид, повернулся и сдержанно поклонился.

— Просто делайте, что должны. Я не останусь без занятия, а прочее пусть разрешит его светлость.

Все так же храня молчание, Макс было оставил Хескеля в покое, но почти сразу был окликнут:

— И, Теймен… Не забывайтесь. Эта чертова ведьма убила немало моих людей — лишила несколько семей отцов, сыновей и братьев. Их жертва не должна быть напрасной.

Кивнув в ответ, Макс почтительно отступил.

Глава 5

Лунный свет блестел на влажном берегу, гладком, как зеркало. Накатывающие волны пытались дотянуться как можно дальше, но с каждой безуспешной попыткой коснуться рыбацкой лачуги в отдалении — спадали, разравнивая песок, чтобы набрать сил на новый вдох.

Пустой воздух колол горло и ноздри. Надо привыкнуть. Дышать только носом, медленно впуская по чуть-чуть, пока чуждый холод не перестанет причинять боль, и так же медленно выдыхать ртом.

Ее губы не отличались цветом от бледной кожи, длинные черные волосы закрыли лицо. Хаос звуков в пустоте, шепот подступающей воды, свистящий ветер. Ни тона вибрации, которую можно считать кожей или прощупать голосом. Оглушительная какофония, прибившая к земле — дикая, дезориентирующая.

Надо привыкнуть.

Она лежала на песке, как призрак, и постепенно приучала себя к пустоте, равномерно и неумолимо давящей на тело. Не открывая глаз, прислушивалась, разбираясь в источниках разноголосых звуков.

И застыла, определив приближающиеся шаги.

ㅤ

ㅤ

Геррит сначала подумал, что голая женщина на берегу привиделась ему из-за перебродившего бройхана. Перед тем, как сделать ещё глоток, хмуро посмотрел на кожаную флягу в кулаке и все же отложил ее подальше. Не хотелось покидать согретую лачугу. Он забил трубку и битый час сверлил взглядом белесое пятно через оконце, стараясь убедить себя, что это лунный свет на останках разбитого парусника, пока подступившая волна не приподняла безвольную бледную руку.

Он растряс уснувшего сына и, как обычно, толком ничего не объяснив, потащил его наружу, игнорируя вялые вопросы. Вместо того, чтобы попусту чесать языком, бывалый моряк собирался с мыслями. Выжить в ледяных водах, зимой — сравни чуду. Если это жертва кораблекрушения, ей нужна помощь. Если же мертвое тело — ее следует оттащить, чтобы закопать под утро. Раз Геррит решил что-то сделать, это будет сделано. Много суеты, но раз Бог выбрал их с сыном — не стоило избегать его поручений.

Взрослый сын замолчал, стоило им достичь песочного настила между склонами фьордов. До бледной тени оставалось еще немного. На фоне массивных скал, подпирающих небо, она лежала у подножья крупных черных камней, издалека напоминая тонкое скомканное полотно, вбирающее лунный свет белой кожей.

Геррит коснулся ее распростертого запястья — ледяная, как труп. Присмотревшись в потемках, осознал, что тело облепили вовсе не водоросли с ошметками ткани, но собственные черные волосы девушки, оплетающие ее, как сотни тончайших щупалец. Перекрестившись, он рухнул на колени и хриплым басом затараторил молитву. Чуть постояв поодаль, сын с тревогой заглянул в пустое безжизненное лицо. Сказал, что проверит берег, и ринулся убедиться, нет ли еще кого среди ближайших скал. Пробубнив очередную строку заупокойной молитвы, Геррит вдруг прервался, заметив гудение в тишине между шепотом прибывающих волн. Удивленный, оперся ладонями на песок и склонился к груди мертвой женщины.

Сюда редко приносило останки кораблей. Осмотрев берег до непроходимой скалистой гряды и не обнаружив ни тел, ни обломков, сын вернулся к отцу, присматриваясь к черной сгорбившейся тени. Дурное предчувствие вынудило его замедлиться, прежде чем подойти и похлопать старика по плечу. Он еще тараторил? Очередная волна перекрыла молитву ласковым шелестом, но вскоре отступила, обнажив только треск и чавканье. Вдруг дернувшись, силуэт шатко поднялся, вытянулся и принял форму скрюченной фигуры. Тонкие ноги, длинные руки, растопыренные пальцы. Два желтых глаза в черноте волос, не мигая, смотрели прямо в его душу.

Он рванул прочь.

Тварь в один прыжок повалила его наземь и вонзилась в оголенную кожу, вгрызаясь в теплое мясо.

***

Эва чаще спала, томясь от безделья и однообразия. Застав ее лежащей в полудреме, Макс как можно тише подошел к столу. Когда на край опустился огромный красочный том, она приободрилась и приблизилась, чтобы рассмотреть новый предмет.

«Еще книга?»

«Это самое дорогое, чем я владел за всю жизнь».

Эва окинула его оценивающим взглядом с головы до ног. Пожала плечами.

«Поздравляю».

«Не слишком внушительно?»

Скривившись, ответила с горьким сарказмом, гибко складывая кисти:

«У рабов и пленников нет имущества».

Он беззвучно постучал по столу, размышляя.

«Не сердись. У тебя забрали жемчуг?»

«Жемчуг, золото и бронзу», — прожестикулировав, она плавно и печально провела расслабленными пальцами от макушки вдоль шеи, плеч и до бедер с тонкими вуалями-плавниками. Была усыпана украшениями, от которых не осталось ни камня, ни медной нити.

«Главный подарит тебе другие, если будешь почтительна и поговоришь с ним».

Эва скептически выгнула бровь.

«Хозяин?»

«Наш с тобой господин,» — поколебавшись, поправил Макс.

Она скрестила руки и отплыла в сторону, насколько тесный аквариум позволял выдерживать расстояние. Макс не стал настаивать. Пусть подумает об этом.

Усевшись за стол, он потянулся было к чертежам, но остановился на полпути. Вместо этого набросал на пустой бумаге несколько линий серебряным стержнем, штрихами намечая силуэт по памяти. Если речь зашла о рукописи, понадобятся зарисовки. Анатомические эскизы могли быть у мастера Зиверта — стоит разузнать, насколько те достоверно детализированы, но сформулировать так, чтобы не звучать слишком дерзким. Старший алхимик вряд ли простит герцогу фаворитизм, а Сванте теперь ждал не меньше, чем библейское чудо. Было бы гораздо проще работать с формулой по присланным чертежам, не выезжая из академии. Так вся тяжесть мира обошла бы его стороной.

Вскоре, рисуя, он перестал думать о чем либо. Подвижное, колеблющееся пятно мягкого света, исходящее от сирены и преломленное водой, было достаточно равномерным и не перетягивало на себя внимание, когда скользило по поверхности дубового стола и письменным принадлежностям. Только когда она стукнула по стеклу пару раз, зависнув перед самым его лицом, Макс поднял голову.

Эва показала:

«Хорошо. Я поговорю с ним. Ты будешь переводить».

Опешив, мысленно «сращивая» буквы в слова, а затем и их значение с древнегреческого на латынь, Макс запоздало кивнул.

«Что ему принести для тебя?»

Сирена с деловым видом изобразила диадему на голове, ниспадающие нити ожерелий, браслеты на предплечьях и запястьях. В общем, все, что можно достать.

Ладно, главное — она все же согласилась.

«Это будет разговор с королем. Я не стану переводить дерзости, а то мне снесут голову».

Она снисходительно улыбнулась, смеясь над его наивностью.

«Чтобы просить у господина больше, сначала нужно ему понравиться».

Для существа, «лишенного разума печатью», сирена демонстрировала исключительную прозорливость. Насколько строй их морского общества сохранил этикет и обращение со знатью эталона античности? Плененная принцесса — его госпожа в подземельях лаборатории, тогда как герцог — его хозяин на поверхности. Теперь предстояло представить их друг другу по всем правилам.

Очередной стук по стеклу. Она пропела задумчивую мелодию вопроса, указывая на бумаги перед ним. Макс опустил глаза на рисунок, будто видел его впервые — задумавшись, выпал из реальности и нарисовал ее в полуобороте, какой запомнил. Подняв, обратил лист к ней.

Эва восторженно загудела, коснувшись пальцами рта. Приблизилась, чтобы рассмотреть искаженные тончайшие штрихи, и когда наконец отпрянула, огласила с расстановкой высокородной дамы, не допускающей возражения, будто диктовала приказ: «Я хочу этим владеть».

Макс еще раз взглянул на лист. Затем встал и, вытянув руки к верхнему краю, просунул бумагу в зазор между стеклом и металлической рамой решетки, чуть приподнятой над аквариумом. Сирена гибко взметнулась, подхватывая рисунок: размоченная водой бумага трепетала от движений и вибрации ее немого пения и вскоре начала распадаться на тряпичные куски, как бы бережно Эва ни старалась держать эскиз, тянущийся к поверхности. Осознав, что это не предотвратить, она выпустила лист, позволив ему всплыть, и метнулась к углу аквариума, раскапывая присыпанную песком небольшую аспидную доску, которой пользовалась для письма в самом начале их общения. Потревоженный головоног, что прикидывался холмиком, встрепенулся, быстро перебрал щупальцами и взобрался по руке сирены, устроившись на ее плече, как крупный витой браслет.

Эва вытянулась и протолкнула дощечку из маслянистого камня в тот же зазор над краем аквариума. Приняв ее, Макс вытер поверхность тряпкой с большой доски у стены и вернулся за стол, взяв тонкий ломтик стеатита и решая, повторить ли прошлый эскиз или сделать новый.

Сирена быстро избавила его от сомнений и замерла в статичной позе, отведя взгляд, как античная статуя.

***

Кости бухнулись в воду между скал и затерялись в морской пене. Закончив избавляться от улик, темноволосая девушка присела на обрыв, слушая повторяющиеся взрывы волн далеко внизу. Рубаха, штаны и ботинки, оставшиеся в целости, были ей велики, одежда свисала и трепалась на ветру. Сапоги из добротной кожи, купленные сыном с первой получки. Куртка отца, пропахшая солью, потом и табаком. Холщовый мешочек и трубка остались в карманах.

В лачуге удалось найти моток веревки, но подвязаться ею не получилось из-за негибких кистей. Прополоскав рот светлым пивом из фляги, она выплюнула его и отпила еще, на этот раз внимательнее разбирая оттенки необычного вкуса. Выплюнула снова.

Хоть кровь и мясо вернули силы от бесконечно долгого дрейфования к берегу, пальцы едва слушались. Чтобы развить их подвижность, она накинула петлю на низкую балку и не спеша навязала простой узел-штык. Растрепанные нити кололи между фаланг, где теперь не было перепонок, каждый палец норовил не то застыть, не то скрючиться от напряжения. Ее раздражала медлительность рук. Что отец, что сын делали подобные связки с невероятной быстротой и закрытыми глазами, тогда как ее мышцы казались деревянными. Развязывание тоже требовало координации, но хотя бы сводилось к подцепу нужной петли, что было проще, если стиснуть пальцы в единый «коготь». Намерение о движении опережало вялое тело, тело бесило своей тяжестью, холодный пустой воздух раздирал носоглотку.

Надо привыкнуть.

Приноровившись с простым, она несколько раз связала штык со шлагом в три «обноса». Пальцы побелели, но уже слушались гораздо лучше, хоть мизинцы так и замирали в согнутом состоянии напряженных рук. Оставив основную длину веревки на балке, она отпилила ножом часть, чтобы повязать вместо пояса. Растрепанные концы выглянули из-под куртки, что казалась огромной на худом и длинном теле.

Разобравшись, как правильно подпалить табак, она осторожно вдохнула, пробуя его на вкус. Густой горьковатый воздух приятно покалывал горло, наполняя терпким уютным теплом даже несмотря на воющий ветер в просторе над обрывом. Это ощущение успокоило подрагивающие от непривычного напряжения пальцы.

Она курила, не сводя глаз с острых скал внизу, пока темноту не сместил сизый свет наступившего утра. Один шаг отделял от возвращения.

Но она должна была вернуться не одна.

Глава 6

На разбор всех своих записей ушло около недели. Хескель не отвлекался, достигнув чудесного состояния, когда работа идет будто сама собой, но в один вечер его мысль споткнулась об отчет герцогу — и весь процесс встал намертво.

Он не мог сосредоточиться, в десятый раз просматривая одну и ту же страницу. Заметки перечисляли возможные точки скопления сирен, опираясь на звездные карты. Даже при учете, что они таились глубоко на дне, ему все же удалось раздобыть такую именно в одной из отмеченных областей. Исследование, не просто подтвержденное реальностью, но и принесшее результат. По его позвоночнику скользнула приятная дрожь.

Осознав, что уже давно листает их бесцельно, он захлопнул книгу и отложил в стопку к остальным. Хаотичные записи обо всем на свете — систематизированы, относящиеся к сиренам — отмечены, план давно составлен, но Хескеля тревожила мысль, что живая тварь теперь маячила не в холодных водах в неделях пути от герцогства, а трепыхалась всего через несколько стен.

То, что она не разнесла аквариум в первый же день, казалось странным и пугающим. Стоило отдать должное всем усилиям Теймена по тщательной подготовке места, слуг и грузчиков. Режим тишины в целом крыле пошел на пользу и Зиверту: он давно не работал с таким упоением, не отвлекаясь, вместе с этим отлично осознавая, случись что у Макса — старший алхимик первым услышит его крик. И вот минул очередной спокойный день, но он чувствовал, что тварь затаилась не иначе, чтобы подгадать момент и устроить им новую трагедию.

Заставив себя не думать об этом, Хескель вернулся к заметкам о мифологии сирен, которые собирал десятилетиями. Многое не подтвердилось в реальности и было безжалостно перечеркнуто, но сегменты об Атаргатис и древнем культе богини должны перекочевать в основную рукопись, главный труд его жизни.

Атаргатис, Астрата, Деркето, Кибела, Иштар. Историки постоянно путались в ипостасях богини и аналогичных ей культах, но общие элементы прослеживались. Финикийцы изображали ее как женщину-полурыбу, ее почитали в Гелиополе и Месопотамии, чеканили на сирийских монетах. Служители ее храмов держали пруды со священными рыбами, исполняли песнопения и жертвоприношения во славу ее. Будучи еще более древней сущностью, о ней мало что знали теперь — античные сочинители от души постарались наводнить культуру поэмами о своих покровителях, а историки окончательно перемешали факты и выдумки. Часто это были одни и те же люди. Свидетельства очевидцев тесно переплелись с буйной фантазией. И что мы имеем теперь? Сборник сказок о богах и нимфах, персонификациях земных «чудес» и природных явлений в односложных персонажей, в которых нынешняя аристократия обожает перевоплощаться на маскарадах.

Раздраженный, Хескель встал и принялся расхаживать по кабинету, ни за что не цепляясь взглядом. Его ссутуленная фигура отразилась, искаженная, в завощенных пробирках и прозрачных сосудах, наполненных извлеченными из существ побелевшими внутренностями в спиртовых и травяных смесях.

Как поведать высокой публике, — в первую очередь герцогу, — о культе Атаргатис, не вызвав дремоту, но и не скатываясь в театральный фарс? Ее вотчиной считались живительные, богатые добычей воды, сферой влияния — чувственность и, плодородие, похоть и смерть. И если благостные боги Олимпа воспринимались все же положительными персонажами, не лишенными страстей и предрассудков, то Атаргатис, уйдя в тень эпох и не пользуясь более обширным культом восславления, скорее укрепилась в своей темной ипостаси. Ее новые жрицы, всплывающие с потаенного дна, были вовсе не храмовыми танцовщицами, а настоящими порождениями кошмара.

Кара погибели. Ледяные когти смерти. Вожделенное терзание плоти ради крови, души и костей — вот, чем являлись эти чудовища. Тогда как Сванте больше волновали уточненные и начитанные куртизанки, эти твари славили темных богов и пожирали потомков неверных. Но ведь, даже действуя из весьма примитивных мотивов, им все же был присущ хищнический, так сказать, интеллект — сирены искусно отвечают ожиданиям и обманывают беспечных моряков, неподготовленных к атаке. Их песни кажутся знакомыми и ласкают слух, только вот слова в них — скорее, нелепица, чем известные языки человеческой цивилизации. Хаотичное эхо, преломленное необузданным морем. Искаженное томление проклятой души, которое услыхавший принимает за обещание рая.

Если слова Макса верны, создание могло схитрить и подстроиться под нового тюремщика, а то и повлиять на него, склоняя действовать по своей указке. А если до этого момента ему действительно удастся «приоткрыть клапан» и позволить ей запеть? Кто, кроме Хескеля Зиверта, способен увидеть омерзительную правду за извращенным, кукольным очарованием популярных стереотипов? Стоило проверить и убедиться. Так у него появятся идеи, а то и более весомые доказательства.

***

Дождавшись слугу с едой, Хескель вышел в коридор ей наперерез и перехватил поднос, прогоняя девушку кивком. Выругался сквозь зубы, когда прорези для глаз съехали в сторону. Служанка без слов исправила это, вернув маску из мешковины, как было, и поспешила вернуться к лестницам. Не стала раскланиваться — хорошо, значит, не узнала его в простой одежде. Запрет на шум и разговоры отсек возможность непрошенных вопросов, но прислуга и так неохотно приближалась к комнатам с живым чудовищем.

Доносчик подробно проинструктировал его обо всех ритуалах и правилах, заведенных Тейменом, зачастую позволяя даже не входить в лабораторию, чтобы не тревожить создание. Этот вариант Хескелю не подходил. Он был намерен увидеть сирену и, при возможности, взглянуть на наработки по формуле. Насколько та будет сложна? И как нанести ее, чтобы тварь не воспротивилась? Если процедура потребует повторений, вряд ли пленница усидит смирно. Но на ее теле пока хотя бы хватало пустого места.

Хескель провел подошвой вдоль порога, прежде чем толкнуть дверь. Звук достаточный, чтобы его услышали изнутри, но незаметный из-под водного массива. «Счастливцы», спускающиеся сюда по поручению или для того, чтобы принести алхимикам обед, быстро освоили вощеные беруши вслед за тюремными надзирателями, и потому ни черта не слышали. Это, при запрете на шум, создавало уже другие проблемы. Но то были суеверные глупцы. Он же не хотел упустить ни одной детали.

Добротно смазанные петли двери не издали ни скрипа. Плавно толкнув ее, Хескель удерживал взгляд на полу, пока не оказался внутри, и только теперь поднял голову, осматриваясь. Сирена не кидалась и не рвалась прочь, а спала, сжавшись в комок светящихся волос. Стекло аквариума не было идеально ровным и прозрачным, но все же позволяло рассмотреть ее со всех сторон, как сквозь толщу тающего льда. Сияющая жемчужина на песчаной подложке. Опомнившись, он вперился в тарелки и чашки на подносе, избавляясь от наваждения. Может, дело в тех пассах, усыпивших ее ярость. Хескель вновь поднял голову, нигде не увидев Теймена. Медленно и тихо приблизился к столу, с нетерпением вглядываясь в написанное на многочисленных разрозненных листах под раскрытым томом звездных карт, изо всех сил стараясь не поднимать глаза выше, как бы его ни тянуло взглянуть на нее снова. Чертов стол стоял впритык к аквариуму, под самым ее носом, позволяя видеть все в любой момент работы — неужели Теймен настолько неосторожен?! Ведь он сам настаивает на том, что сирена разумна. Приоткрывать тонкости алхимии порождению тьмы звучало как вызов, но многим ли удавалось обмануть самого Дьявола? Или Макс думает, что он какой-нибудь хитрый герой из сказок, береженый Судьбой? Следовало избавиться от столь восхитительной наивности уже к двадцати, если не раньше.

Разобрав несколько строк, но еще не вникнув в суть или хотя бы к какому сегменту формулы те могли бы относиться, Хескель так и стоял над столом с подносом, когда заметил движение выше. Сизый свет не менялся, но тень над ним скользнула двумя похожими рывками. Оторопев, алхимик стрельнул глазами в аквариум поверх сирены и увидел Теймена на другой стороне. Тот повторил знак, сообщая, чтобы поднос поставили прямо на бумаги. Замедлившись, Хескель изобразил предельную осторожность, тогда как на самом деле пытался охватить как можно больше текста, пока не закрыл его. Все, что удалось выцедить, говорило о детальных расчетах градусов созвездий Девы и положения Меркурия с Луной, но для какого именно периода — оставалось загадкой. Подбор верной позиции для сигил, позже объединенных в рисунок, был самым трудоемким процессом, но какое событие он взял за ключ? Ночь поимки сирены? Сам Хескель начал бы оттуда.

Чтобы не стоять без дела слишком долго, он вновь проверил, где находился Макс — стоя за спиной спящей сирены, что-то писал на весу. Или, скорее, зарисовывал, судя по повторяющемуся шелесту, напоминающему штрихи. Обратив внимание на «слугу», кивнул, отпуская его. Зиверт отвесил неловкий поклон, в очередной попытке выцепить из схем на столе еще хоть что-то, что намекнуло бы на ход мыслей Теймена в разработке, но мгновенно сориентироваться в подробных заметках и схемах под силу только владельцу — уж это он сам знал не понаслышке. Тянуть еще дольше было опасно. Отчаявшись, Хескель развернулся на месте, чтобы уйти, и остолбенел.

Его взгляду предстала огромная доска из черного аспида у стены, полностью заполненная вязью белоснежных, будто бы светящихся в полутьме лаборатории алхимических знаков и комбинаций. Старший алхимик сразу же узнал свою формулу в центре, начертанную более жирными линиями, повторяя реальный масштаб с обозначением искажений и повреждений прямиком с клейма на спине твари. Копию окружали тонкие ветвящиеся многоуровневые структуры, трактующие и «переписывающие» каждый из сегментов клейма на новый манер с педантичностью прядильщицы кружева. Чертежи готического собора на фундаменте землянки. Это зрелище совершенно выбило его из колеи, заставив позабыть, куда и зачем он направлялся.

Теймен коснулся его плеча.

Хескель подскочил на месте, мгновенно выбегая прочь, и плавно вернул дверь на место, оставшись в пустом коридоре.

Вот и все, что удалось выяснить. Судя по его прогрессу, Макс был в своем уме и ясном рассудке. И даже если ведьма умерила его подозрительность, прикинувшись кротким котенком, самое страшное: у Теймена может получиться открыть ящик Пандоры, столь рьяно запечатанный Зивертом с самого начала во избежание катастрофы.

Но время еще есть. Одному Богу известно, как Макс, подогретый жаром кофе и заоблачными ожиданиями герцога, собирался воплощать все эскизы наживую. Стоило поспешить. Приоткрыть ему истоки, чтобы заставить осознать всю опасность и предотвратить апокалипсис.

Тогда, возможно, этого гения еще удастся спасти.

Глава 7

— Кушай, милая, а то одни кожа да кости, — узловатая кисть старухи похлопала ее по плечу. Ахнув, женщина вперевалку прошла через дом и достала несколько лент из простой деревянной шкатулки. Вернувшись, встала за спиной своей гостьи и принялась умело заплетать ее черные волосы в длинную косу.

— Матушки, да такое богатство разве что у цариц сыщется! Как, биш, величали родителей твоих?

Девушка не ответила, вяло уплетая похлебку с кусочками рыбы. Пальцы больше не дрожали.

— Раз не помнишь, ничего. Отдохнешь, поешь, может, голос вернется. А там уже фогд разберется, откуда такая взялась. Ну что за красота, — старушка ласково перебрала концы длинных прядей и затянула плетение лентой.

Снаружи раздался пронзительный зов, рассекающий пустой воздух даже сквозь стены. Девушка встрепенулась, выглядывая в оконце, пока старушка с улыбкой гладила ее по голове, успокаивая.

— Говорю же, не дергайся. Это пастушка зовет коров с выпаса. Ну какая ж ты крестьянка, точно господарская, раз такого в жизни не слышала!

Привлеченные песней, коровы охотно подходили ближе и выстраивались вдоль загона нестройной толпой. Огромные туши с рогами, дергающие ушами и головами, обращенными к маленькой девочке. Новый вдох, новый пронзительный звук — ясная мелодия с резким обрывом, заставляющим пустоту отвечать, отзываться точь-в-точь откуда-то издалека.

— Сейчас соберусь и пойдем, — старушка засеменила за платком, второй накинула на гостью прямо поверх моряцкой куртки.

Дослушав тающее эхо, незнакомка вновь уткнулась в миску с похлебкой, размышляя.

ㅤ

ㅤ

Самый крупный дом в округе — аккуратные ворота, красные стены, стекло в широких оконных проемах. В хибарах моряков и деревенских жителей такое не встретишь. Важный человек.

Согбенная старуха вела ее, придерживая под руку, явно взволнованная грядущей встречей. Перед тем, как постучать, еще раз осмотрела и поправила съехавшую одежду своей гостьи.

— Не волнуйся, моя хорошая. Он хмурый, но добрый человек. Уж кто-кто, а он точно поможет, даст знать, кому надо, — она еще раз похлопала ее по плечу и толкнула дверь. Темный коридор, высокие каменные стены. Большое пространство, не занятое ничем, повторяло шаги глухим отзвуком.

Важный человек глянул на них поверх бумаг, не выпуская пера из рук, и тут же уткнулся обратно.

— Что такое, Йеннеке?

— Вот, пришла утром, ни слова не молвит. Вся одежда в соли просушена, взяла, какую было, да искала, к кому обратиться. Помоги ей, сударь.

— Ты, вроде как, уже справилась. Отправь ее к девкам, пусть помогает.

— Смотри, сударь, — старушка осторожно взяла ладонь молчаливой гостьи, а второй кистью подхватила ее длинную черную косу, демонстрируя фогду. — То руки не работницы. Да оторвись ты от своей кутерьмы, взгляни сам! Авось, это чья потерянная дочь?

Он тяжело вздохнул, отложив письмо, и неспешно поднялся, вперив в них уставшие глаза. Черноволосая девушка стояла ровно и недвижимо. Не прятала взгляд, будто ждала исполнения отданного распоряжения. Дворянка в моряцких лохмотьях. Ее вид заставил его вздрогнуть, чуть согнувшись в приветствии.

— Вот это да.. Откуда, говоришь, шла госпожа?

— С берега, точнее не знаю. Она молчит. Видно, переморозилась на холоде, раз голос пропал. Бедняжке, может, память отшибло. Я ее накормила и сразу же привела, чтоб ты все сделал, как надо.

Девушка слушала их, не ощущая ни желания, ни необходимости включаться в разговор. Судейский приказчик подошел, инстинктивно поклонившись.

— Сейчас пошлю весточку в город, а она покамест пусть остается здесь. Вы ведь не забыли родной язык, госпожа? Понимаете нашу речь, али совсем не здешних мест?

От его голоса хотелось заткнуть уши. Будто, говори он еще громче, его быстрее поймут. Она нехотя кивнула, глядя на него сверху вниз. Фогд бережно подвел ее к столу, выискивая среди распоряжений и запросов чистый лист.

— Раз не говорите, то ничего. Будьте милостивы, напишите свое имя. Так в городской канцелярии быстрее сыщут вашу родню. Вернетесь в милый дом целой и невредимой.

Он макнул перо в чернильницу, подал ей и замер в ожидании. Незнакомка приняла его. Задержала взгляд на пустой бумаге. Моряк хорошо знал библию, но писал не часто и из рук вон плохо, а ее собственные пальцы тряслись, сомкнувшись на тоненьком перышке. Вскоре от напряжения начала дрожать и вся кисть. Да и чтобы так просто выдать тайну имени? Она не рехнулась. Но здесь ее должны были хоть как-то называть.

Склонившись над столом, девушка деревянной рукой вывела целую фразу, чтобы сельским дурням не пришло в голову, что она неученая крестьянка, знающая лишь буквы своего имени. Выходило не особенно ровно, рука онемела уже на третьем слове, кончик пера согнулся и оставлял вместо единой линии — двойные, потолще и потоньше. Сосредоточившись, она не думала больше ни о чем, надеясь, что обрывков памяти и грамотности моряка, усвоенных с кровью, достаточно для того, чтобы не лепить совсем уж грубые ошибки. «Моряки называли меня Алисия».

Местный управитель освободил ее руку, отложив перо на угол стола, и почтительно отступил, склонив лицо. Он поверил? Или нет?

— Спасибо, госпожа. Тогда отсюда и начнем. Садитесь у огня, согрейтесь, а то продрогшие пальцы так и не будут слушаться, как надо. Сейчас попрошу для вас теплое питье.

Девушка подняла ладонь, прерывая его. Затем вытащила из куртки трубку и пустой холщовый мешочек. Подала второй ему. Фогд моргнул, почуяв аромат табака. Потянулся, чтобы забрать у нее и трубку, но она не позволила, снова припрятав трофей в карман. Усмехнулся, взглянув на нее с отеческим укором:

— Научили вас плохому эти черти.

Она выгнула бровь. Это сработало как удар плетью: тут же прикусив язык, мужчина раскланялся, отступая.

— Но как скажете, госпожа. Сейчас раздобуду. Чувствуйте себя покойно.

Наградив его сдержанным кивком, она прошла к креслу у камина в углу приемной и уселась, с упоением вдыхая теплый воздух с оттенком древесных масел после деревенской грязи и навоза.

***

Ящикам, сундукам и сверткам не было конца. Слуги суетились, а на длинном столе в обеденном зале выкладывали не блюда, но редкое сукно с мелкой вышивкой, драгоценные камни на отрезках темного бархата, изящные вазы и шкатулки. Герцог равнодушно распределял посылки, указывая, куда поместить или направить очередной груз. Заметив в руках служанки особенную расшитую ткань, он подманил ее ближе и сам осторожно переложил изделие на стол среди избранных диковинок. Задержал взгляд на рисунке из перламутровых нитей и произнес, не оборачиваясь:

— Каждый визит ко двору начинается с закупок. Королева Кристина весьма избирательна. В этом соревновании из года в год все сложнее выходить победителем. А вас теперь вас толком не застать на поверхности. Когда вы отрывались от работы в последний раз? Даже спите в лаборатории?

Макс выпрямился, когда на него обратили внимание, и приблизился, привычно держа руки за спиной. Герцог махнул на его поклон, отметая необходимость соблюдения протокола:

— Излагайте, Теймен, я слушаю.

— Я принес чертежи контр-формулы.

Не особо воодушевленный, герцог принял рукопись и хотел было отложить, но Макс остановил его на полпути, почтительно склонившись:

— Вам стоит увидеть, как они расположатся на ее теле, и утвердить вариант, на который я буду опираться. Лишь мгновение.

Сванте смерил его взглядом. Следуя подсказке алхимика, поддел нужную закладку, заинтригованный, и раскинул сшитый вручную том, ныряя в наброски. Не меняясь в лице, изучал короткие пометки строгим ровным почерком. Перелистнул страницу с детальными эскизами тела и расширил глаза. Макс с готовностью добавил, указывая в соответствующую область разворота:

— Если угодно, вот этот кажется мне более сбалансированным как по своей задаче, так и эстетически.

Не в силах оторваться, герцог осторожно положил рукопись на стол поверх драгоценностей, сравнивая рисунки с теми, что выведены на оборотной стороне листа.

— В вас гибнет искусный художник, раз вам по плечу столь мелкая работа.

— Благодарю, ваша светлость. Но судьба распорядилась мной иначе.

— Мне нравится вот эта, — тонкий палец скользнул по бумаге вдоль гибкого позвоночника. Плетение формулы, ветвящейся прямо по краю клейма и костному каркасу. Самый болезненный вариант. Макс проглотил возражение. Не стоило перечить перед тем, что именно он намеревался просить теперь.

Герцог продолжил после паузы, любуясь:

— И сколько помощников для этого потребуется?

— Господин, это действительно тонкая работа, требующая знания высших алхимических ступеней. Я намерен исполнить ее собственноручно, и только.

— Такой масштаб не пугает вас как автора и творца?

Зубы и когти. Выдранная глотка непутевого моряка. Кровь, рекой текущая из трюма.

— У меня есть несколько предложений, как склонить ее к сотрудничеству. При вашем содействии она, вероятно, смягчится и позволит делать с тобой все, что мы сочтем необходимым.

Сванте поднял бровь.

— Каким же образом?

— Ее повадки выдают царственную особу. Ни во мне, ни в мастере Зиверте она не признает равного. Вы не будете против нанести ей визит?

— Неужели Хескель похитил царицу? Нам следует ожидать воинствующий полк рыболюдей, осаждающих округу?

— Пока мне удалось устроить ей спокойный быт, не столь напоминающий тюремный. Разговор на равных, а также небольшие подношения продемонстрируют ей, что у нас благие намерения. Все, с чем сирену вытащили на борт, моряки растащили на трофеи. Лишение регалий ударило по ее гордости. Она с большой вероятностью благосклонно примет новые украшения.

Герцог поднял глаза на множество раздобытых диковинок, не оставивших свободного места на столе. Плавно очертил богатство широким жестом:

— Видите все это, Теймен? Мне привычен размах, но насколько именно моя немая певица искушена в таких подарках?

— Опирайтесь на свой вкус. Раз вам по душе античность, не лучше ли украсить ее по греческим канонам? Теплые металлы обрамят мерцание волос, жемчуг подхватит блеск чешуи. Медь и золото, Венера и Солнце, выступят проводниками вашей воли. Я пропишу подавляющие формулы, чтобы мастер ювелирных дел запечатлел их на гранях. Поднесенные ей как подобает, они не вызовут подозрений. Она сама будет рада надеть золочёные кандалы.

Тихий смех герцога заставил его прерваться. Вновь выдержав паузу, Сванте заметил с легкой улыбкой:

— Какое изощренное коварство. Вы прямо волк в овечьей шкуре.

Опасаясь, что перешел грань дозволенного, Макс поспешил опустить взгляд и вскоре почувствовал осторожное постукивание набалдашника трости о предплечье.

— Не смущайтесь. Знаете, чего не хватает выскочкам, выдающим себя за незаконнорожденных наследников? Элегантности. В своей лжи они идут до конца. Признать обман хоть на мгновение для них значит собственноручно подписать себе смертный приговор.

— Вам часто приходится сталкиваться с самозванцами, ваша светлость?

Герцог расплылся в улыбке.

— О, наблюдать, как они балансируют на лезвии, а затем трясутся в петле — мое излюбленное развлечение после театра и оперы. Начало довольно однообразно, конец ясен и неминуем, но промежуток всегда пронизан некоей особенной, неповторимой эмоцией. Предсмертной исповедью отчаявшейся души. Что есть истинная красота, как не секунда перед гибелью? А из вас при таких маневрах, даже несмотря на происхождение, мог бы выйти неплохой советник.

Он меланхолично перевернул страницу, вновь рассматривая рисунки гибкого тела, покрытого мелкими письменами.

— У меня есть пара идей для ее огранки. Обсужу их с ювелиром перед отъездом. Продолжим после моего возвращения.

— Как угодно, ваша светлость.

Глава 8

Макс взошел на постамент с аквариумом и поставил поднос с маслами на решетку. Эва осторожно всплыла на поверхность, но не спешила высовывать уши из-под воды. Они впервые видели лица друг друга, не искаженные стеклом, так близко. Ее темные вытянутые зрачки на темных белках зафиксировались на нем, не мигая. Это заставило его тоже замереть, не прерывая визуального контакта. Ее хвост скользил над песком — обманчивая в своей невесомой гибкости гора мышц, массой и длиной превосходящая человеческие. Холодок пробежал по загривку, но Макс подавил инстинкт дернуться, чтобы не провоцировать агрессию хищника. Такие, как она, способны не только драть добычу зубами и когтями. В мыслях невольно возник образ плотных чешуйчатых колец, стискивающих безвольное тело, бездыханное, но еще живое.

Эва моргнула, нахмурившись. Он опомнился. Осознал, что так и не объяснил, что хотел проверить, и показал:

«Нужно понять, как твоя кожа реагирует на составы».

Тонкие руки поднялись из-под воды, чтобы он разобрал ответ. Ручейки струились вдоль синеватых перепонок между пальцами.

«Для рисунка с доски?»

«Да. Определив масло, я буду наносить формулу».

«Нарисуешь пером?»

Он ожидал этот вопрос. Действуя без резких движений, приподнял рукав, освобождая запястье до локтя, и макнул иглу с подноса в чернила.

Проследив, как он проводит линию точками под собственной кожей, сирена подняла брови.

«И она не исчезнет?»

«Нет».

Эва опустила лицо под воду, навернув несколько кругов внутри аквариума, и не спешила показываться снова. Гул сомнений перерос в низкое недовольное гудение.

Макс вздохнул. Нагнувшись, постучал по стеклу, возвращая ее внимание, и показал:

«Твой голос тоже не пропадет».

Она возразила, скалясь и шипя:

«Позволить калечить себя снова?!»

«Это неприятно. Долго. Но не больно».

Показывая, он задел поднос, чуть не опрокинув склянки с маслами прямо в воду. Вскочил и инстинктивно склонился над решеткой, подхватывая их. Молниеносный рывок — хруст ткани и пронзительная боль. Он вскрикнул, теряя равновесие, и упал с постамента на каменный пол, успев только притянуть подбородок к груди, чтобы не разбить голову. Удар вышиб из него дух, заставив обмякнуть. Кровь хлынула к вискам, конечности заледенели.

Приоткрылась дверь — охранник, сунулся внутрь, но не сказал ни слова. Просто ждал, подаст ли алхимик признаки жизни. Макс поднял невольно дрожащую руку, подавая знак уйти, и увидел обрывки рукава, промоченные кровью из длинных рваных ран на запястье. Чудом не задела вены.

Створка затворилась, вновь оставив их наедине.

Насколько проще было бы вытащить ее сетями и сделать все необходимое? Он продумывал и этот вариант. Убеждение и терпение требовало внутренних сил, которых в нем оставалось все меньше. Постоянное преодоление препятствий — будь это поиск аргументов для герцога или балансирование на позициях ее надзирателя и союзника, выжимали остатки собранности. Продолжая лежать на полу, он закрыл лицо ладонями и стиснул зубы, осмысляя, что делать теперь.

Почему он до сих пор занимается этим? Результаты исследований почти никогда не окупаются. Ни качество и стоимость материалов, ни приверженность канонам, ни острота выдвинутых гипотез не могут обеспечить успех задуманного. Ему удалось спроектировать целую контр-систему на основе устаревшей, прямолинейной и прямо-таки деревянной формулы Зиверта — не идеальную систему, но потенциально позволяющую высвободить кратно больше сил из ее голоса — если так будет угодно герцогу. Никто не страховал его от ошибок. Ничто не гарантировало, что при первой же попытке взвыть в процессе болезненных процедур и сама сирена, и он вместе с ней будет размазан по камням лаборатории от неконтролируемого хлопка неверно проведенного заряда. Или еще хуже — не произойдет ничего, за что его после всех затрат вряд ли вернут в крохотные комнаты академии с добрыми пожеланиями. Зиверт не заступится за него после многократного притеснения на своей территории. Как будто даже казнь — не самое страшное, что может случиться при провале. Гораздо хуже — жизнь с клеймом самозванца, что поставит крест на карьере. Горькая ирония с положением сирены: клеймо тоже лишило ее всего, оставив лишь жизнь в заключении. А он не уверен, возможно ли и по силам ли ему это исправить. Мог попытаться, но ради этого был обязан обещать успех: герцогу, старшему алхимику и ей, после чего старательно не оглядываться на глубину вырытой ямы. Однако, что смотри под ноги, что продолжай иди на ощупь, — угроза свернуть себе шею никуда не пропадет.

Молчание длилось очень долго, но он не двинулся, даже когда услышал стук по стеклу. Сердце и дыхание разогнались так, что у него дрожали пальцы, и он не знал, сумеет ли вести себя спокойно, если сейчас отнимет руки от лица и поднимется на ноги. Все так же скрывая выражение, Макс усмехнулся. Он еще не был осужден, его голова не на плахе и шея не в петле, он даже не заперт в клетке — и все равно чувствовал себя в ловушке.

Еще минуту. Просто считать, пока не пройдет, а сердцебиение не выровняется.

Глухой стук. Тишина. Резонирующее из глубин грудной клетки растерянное гудение где-то наверху.

Она испугалась не меньше, и потому атаковала. Нужно быть внимательнее.

Вставая, Макс наконец поднял и взгляд — она зависла прямо перед ним и молчала, касаясь стекла обеими темно-синими ладонями. Он впервые подумал, что такой окрас напоминал перчатки, исчезающие к локтям и переходящие в светло-голубую полупрозрачную кожу. Должно быть, в морской воде ее не отличить от пенящихся волн. Он мотнул головой, собираясь с мыслями. Зашептал вслух, показывая и игнорируя капающую с руки кровь:

— Это неизбежно. Мы можем тянуть время, пока у хозяина хватает терпения. Оно закончится. И придется отвечать головой.

«Но меня не отпустят! Я умру здесь, в твоей зачарованной воде!»

— Все будет хорошо.

«Ложь! Ложь! Ложь!»

— Послушай! — он повысил голос быстрее, чем подумал о правиле тишины. Она вздрогнула от крика. Застыла и смотрела на него широко распахнутыми глазами, отгородившись рукой, как до смерти перепуганная нимфа.

Его пальцы похолодели и чуть дрожали, но он все еще не чувствовал боли. Дав ей и себе несколько секунд, размеренно показал, вернувшись к шепоту:

— Если не получится, меня казнят. А если удастся, ты сможешь петь. Пусть и в заперти.

Обеспокоенное гудение возобновилось. Глухая мелодия из монотонной по спирали становилась все больше трагически-печальной.

Исчерпав запас слов, Макс коснулся стекла, оставляя алый след.

***

Стоило лишь приоткрыть дверь, как из кабинета дыхнуло приторно-сладкой гнилью и кислотой.

— Мастер Зиверт?

— Теймен! Как хорошо, что вы зашли, я как раз закончил, — старший алхимик оторвался от препарирования. Заметив перевязанное запястье гостя, Хескель мрачно усмехнулся. — Испугались, наконец?

Макс одернул манжету до кисти.

— Всего лишь царапина. Не вовремя отвлекся.

Сделав вид, что верит, Хескель великодушно отстранился от дальнейших расспросов о травме. Привычно поднял остатки чего-то ранее живого лезвием ножа покрупнее и вернул в консервирующий состав, закупорив пробкой, не глядя.

— Неудачи случаются. Вы еще легко отделались. Тогда что же вынудило вас нанести мне визит?

— Я намерен просить о совете.

— Надо же, — он оперся на испачканный стол. Рукава темной рубашки, закатанные до локтей и промоченные смесью из трав с ароматом разложения, облепили кожу. — И с каким же непреодолимым препятствием вы столкнулись, раз решили обратиться ко мне?

— Анатомия. Образец необходимо сохранить, но для верной конструкции проводника нужно знать точно, насколько строение связок соответствует человеческому. Герцог упоминал, что живая сирена — не первый ваш улов?

— Были и другие, — подтвердил Зиверт, но не спешил пускаться в подробности. Подцепил трухлявую ветошь с ближайшего крючка и принялся тщательно вытирать руки. Макс закрыл глаза, смиряясь. Нет смысла провоцировать его. Пусть упивается моментом.

— Раз у подопечного моего господина возникла тяга к столь специфическому знанию, как я могу отказать? — Хескель бросил полотенце на край ведра с чистой водой и посмотрел на Макса исподлобья. — Но прежде, чем бросаться в пучину, скажите, зачем весь этот спектакль? Все герметические трактаты написаны на древнегреческом. Неужели вам пришлось доучивать первоязык алхимии по прибытии в замок? Нонсенс. Мы оба знаем, что мифы — аллегории процессов Великого Делания. Я никогда не поверю, что вы не знаете или не помните их сути, учитывая совершенный вами же прорыв. Вы налегли на поэзию намеренно, чтобы расположить его светлость?

Макс поднял брови. Подозрения неизбежны, как, вероятно, и чуткое наблюдение за его работой — это не удивляло. Прямой вопрос сорвал покровы, что гораздо благороднее, нежели действовать исподтишка вплоть до критического провала соперника. Теперь можно было подумать, что Хескель действительно искренне обеспокоен его судьбой. Объяснять причину погружения в язык ради разговорного казалось излишним. Зиверт не видит в ней личность, только дикое чудовище. Но ведь и необходимость понимания интересов Сванте — не так далеко от истины.

— Герцог исключительно образованный муж. Было разумно предположить, что подобные рассуждения его развлекут.

— Вы и без того произвели впечатление. Светлость ведь пригласил вас после удачной трансмутации? Если я не ошибаюсь, вам удалось очистить медь от серы, получив чистейший из металлов?

— Верно.

— Однако, ваш опыт не открыл секрет превращения любого неблагородного камня в драгоценность? Вы бы стали богатейшим из людей, если бы познали путь к бесконечному источнику благополучия. И все же, вы здесь, в услужении очередного патрона. Из чего я делаю вывод, что все усилия и материалы для той трансмутации многократно превосходили результат.

— Если и существует более выгодный обмен с небесным порядком, мне он пока неизвестен.

— Так окажите милость, приоткройте завесу тайны. Кто же финансировал это предприятие?

Макс уклончиво мотнул головой. Хескель обошел стол, пускаясь в рассуждения:

— При всей моде и повальном интересе аристократии к тайнам мироздания, какие стремится покорить наша с вами наука, далеко не у всякого найдется достаточно средств на подобные опыты. Круг таких лиц всегда довольно мал. Если мне не изменяет память, ван де Вельде обсуждал при мне нечто подобное с герцогом Сванте несколько лет назад. Он по итогу и стал вашим заказчиком?

— Я не буду подтверждать или опровергать его кандидатуру.

Хескель умиленно улыбнулся.

— Это и не требуется. То, что стало с ним вскоре после, подкрепляет мое предположение лучше любых слов. Ван де Вельде не просто разорился, а был втянут в такие долги, что не совладал с желанием поскорее со всем покончить. Но не беспокойтесь. Это не ваша вина. Наоборот, у вас получилось совершить настоящее чудо, получив в награду еще более влиятельного покровителя. Теперь вы видите его расчет? Сванте проверил вас за счет своего коллеги, а получив подтверждение вашим способностям — готов вкладывать еще больше. Чем вы охотно пользуетесь без оглядки на причины.

— У меня одна попытка. Я не готов подвергать бесценный образец риску из-за некачественных инструментов.

— Это рационально. Просто хочу напомнить вам, что пытаться играть наравне со Сванте, а то и пытаться его перехитрить — опасный путь. Он видит людей насквозь. Мы с вами — его источник развлечения, и никогда — равные.

— Разумеется.

Завершив метафорическое копание в костях, старший алхимик наконец вернулся к теме.

— Теперь о сиренах. Публично я не настаиваю на том, что находил их раньше. Все, что осталось с тех пор — зарисовки, сделанные по памяти. И причина элементарно проста: без единой части тела мне никто не поверит. То, что происходит с тварями при декомпозиции, стало для меня весьма неприятным сюрпризом. Помните, я рассказывал вам о кончине жадного матроса?

— Чешуйка.

— Верно. Ему хотя бы пришло в голову взять щипцы из моего полевого набора. Он пересилил животный страх, возможно, даже ввязался во всю авантюру на спор, и расстался с жизнью, чтобы трофей с тела мифического чудовища распался в его руках на пену, песок и глубоководный ил.

Макс расширил глаза.

— И вы все еще хотите разделать ее на части?

Старший алхимик похлопал по закупоренной банке.

— Вы, скорее всего, уже разобрали полное назначение формулы на клейме. Оно перерубило ее «канал связи», но моя гипотеза также состояла в том, что и тело, лишенное возможности проводить магию, не начнет распадаться, как только тварь умрет. О, но это лишь предположение. Его проверка, как вы знаете, всегда чудовищный риск. Именно поэтому я и собирался препарировать ее наживую.

Макс медленно выдохнул, осмысляя сказанное. Это меняло дело. Теперь формулы на украшениях не могут быть просто красивым оправданием для подкупа, а должны выступать декомпрессором. Предстоит уделить им еще больше внимания. Он мысленно заложил время на проектирование, снова жертвуя сном, стараясь не задумываться о подготовке к аудиенции и том, как устал.

Зиверт взял рукопись, все это время лежавшую на краю письменного стола у стены, и поднял за корешок, демонстрируя а затем и подавая ему:

— Знаете, чем я занимался последние недели? Готовил для вас ответы. Вот здесь — не только анатомия, но кое-что и об их культуре. Уделите им внимание, если в вас осталась хоть крупица уважения к десятилетиям моей работы. Я также подробно указал каждый источник, так что будьте вольны перепроверить факты в библиотеке светлости, если возникнет необходимость. Заодно убедитесь, что там нет ни единого слова отсебятины, которую так обожают поэты-выскочки, далекие от канонов настоящих научных исследований. Возможно, хоть это вас вразумит. Я лишил розу шипов — вам осталось ее только сорвать.

Макс принял книгу здоровой рукой.

Глава 9

Толкнув дверь в свои комнаты, Макс ступил внутрь, щурясь и пошатываясь. Служанки-уборщицы каждый раз распахивали шторы. Он так отвык от дневного света, что первым делом поспешил их задернуть, испытав почти физическую боль от теплых лучей, беспощадно пронзающих веки. Оставив книгу старшего алхимика на столе, потащился к постели и рухнул прямо на покрывало совершенно без сил.

Рана на активной руке больше не пульсировала, но при напряжении мышц все же доставляла неудобства. Теперь все привычные дела заставляли рефлекторно морщиться и стискивать зубы, пережидая вспышки боли. Прописывание формул в прошлых объемах стало вызовом не только уму и сознанию, но и телу. Бессильный ускорить заживление, он решил позволить себе выспаться, не оглядываясь на растраченное время. Пока герцог в отъезде, это тем более не вызовет вопросов. Прочтение манускрипта Хескеля и разбор эскизов займут часы, а то и целые дни. Мысль о том, чтобы отдохнуть, приняв вынужденный простой как неизбежность, отравляла ощущением склизкого поражения.

Даже во сне он готовил составы для чернил. Пигменты и растолченные крупицы металлов в тысячах стеклянных сосудов заполонили все свободные поверхности в комнате от пола до потолка: сулема́, ки́новарь, серебро. Проекция намерения, зашифрованная в формуле, должна связать материальное тело, лишенное магических сил, с вездесущим духом. Как меркурианская Ртуть связывает Небо и Землю, Соль и Серу, являя собой триаду первичных веществ.

Во сне он провел бессчетные ночи, очищая реагенты дистилляцией и соединяя их с соблюдением всех необходимых заговоров и ритуалов, а когда пришел к сирене с полученными смесями и запасом игл — увидел пустой аквариум. Только смятые эскизы на письменном столе, перемешанные с илом и грязью, источали прогорклый смрад застоявшейся соленой воды.

Во сне его судили за уничтожение собственности герцога, а он настаивал на том, что хоть и не может доказать наличие души — у сирены все же было имя, и потому она не может считаться вещью. Судья после его аргумента взглянул на Сванте, получил благосклонный кивок и объявил, что таким образом Максимилиан Теймен признает себя виновным в убийстве. Тут же под ним обвалился пол, с оглушительным хрустом сломались шейные позвонки. Он даже не успел вдохнуть, чтобы вскрикнуть, но подумал, угасая, что это к лучшему.

Так он не спугнет ее на том свете.

***

Город гремел и пульсировал, шаркал и гудел, вопил и гнал, шумел и трезвонил, оглушая. Дороги дрожали от тяжелых повозок, люди перемешивались друг в друге, спеша в разные стороны, расталкивая встречных локтями и корзинами. Пустой воздух был переполнен запахами и суетой. Звон разбитой глины. Смех детей. Крики. Безумие.

Как к такому можно привыкнуть?

Внутри очередного большого дома — тишина, треск камина, быстрые перебежки испуганных слуг.

Ее проводник принял от обедающего хозяина мешок с монетами и поспешил махнуть на прощание.

— Бывайте, госпожа! И не теряйтесь больше!

В интонации — искренняя радость от легкой наживы и диссонанс от столь гладкого обмана. Как часто он проворачивал подобное? Как часто у него получалось? По проворным движениям было очевидно, что он торопится скрыться с глаз до того, как все раскроется.

Сидя за огромным столом, полным блюд, лорд обгладывал птичьи ноги, высасывал костный сок и бросал в тарелку одновременно с тем, как тянулся за новым куском. Он что-то говорил и до этого, но вникать в такую словесную мешанину не было никакого желания. Покорившись его команде, вся прислуга поспешила покинуть комнату, оставив их наедине.

— И я не идиот. Ведь моя дочь сидит в своей комнате с самого прибытия в эту чертову страну. Она — мой главный товар, такими сокровищами не разбрасываются. Так что же ты намеревалась получить, выдавая себя за нее? Мои деньги? Мои связи? Мою власть в торговой гильдии? И как только наглости хватило…

Она слушала паузы между его репликами, не вдаваясь в смысл слов. Ждала, пока шаги в коридорах не стихнут.

— Что же. Поздравляю! Ты достигла цели, раз стоишь сейчас здесь, передо мной. Но что дальше? А я скажу тебе. Тюрьма — если я позову страж. Или казнь — если я решу выдвинуть более серьезные обвинения. Этого ты не учла?

Жир тек с его подбородка и собирался на темной бороде.

Снаружи не слышно даже дыхания. Ушли.

Хорошо.

— А ты не из болтливых. Неужели не продумала, как действовать в таком случае? Что ж не начала выворачиваться в отчаянной попытке выжить? Оправдывать подлую ложь своей невыносимой жизнью в нищете, чтобы разжалобить сердце старика? Предложить, в конце концов, что-то на обмен? Будем честны, у тебя не так много вариантов. Например, стать служанкой моей девочки, если все же удастся меня убедить. Я слушаю, — он подпер голову, уступая ей слово, но вскоре вздрогнул, опустив взгляд. Схватился за сердце.

Низкое гудение незаметно нарастало. Стискивая его разум ледяными когтями, все яснее и яснее вибрировало в костях. Он коснулся струйки крови, хлынувшей из носа и капающей с усов прямо в тарелку. Размеренный гул заполонил его череп, отрезав все прочие звуки. Боль вырвала из глотки беззвучный крик. Незримая игла пронзила грохочущее сердце.

Он уронил лицо в обглоданные кости. Обойдя стол, она склонилась за частью крови.

В этот раз мясо придется оставить.

ㅤ

ㅤ

Алисия в отчаянии повисла на дверной ручке. По приказу никто не дежурил у ее комнат, чтобы не поддаться соблазну ее выпустить. И ведь при переправке в этот чертов город у нее почти получилось сбежать! Теперь это казалось невозможным. Любой зевака, завидев, как она выбирается из окна, тут же донесет лорду. Если раньше ещё можно было надеяться… Но она слишком далеко. Это бессмысленно. Теперь ей никто не поможет.

Эхо с лестницы подхватило чьи-то шаги. Ключ вошел в замочную скважину — но ведь он был только у отца. Не дыша, Алисия отступила и быстро отряхнула подол от пыли, чтобы не спровоцировать его неподобающим видом. Ладони вспотели, сердце колотилось о ребра, но чудовищный страх схлынул, как только в проеме вместо дородного предка показалась бледная черноволосая девушка.

Алисия сцепила руки, выдыхая с облегчением.

— Слава Господу…

Незнакомка ступила внутрь, как тень, и тут же заперла дверь изнутри.

— Ты… Ты от Дерека? Пришла, чтобы меня освободить?

Не ответив, да и не пытаясь ничего объяснить, гостья потянула за шнурок своего простого корсета и сорвала с головы платок, высвободив длинную косу. Кивнув на госпожу, равнодушно поторопила ее:

— Меняемся.

Оставшись в одной сорочке, Алисия помогла ей облачиться в свое темное платье и дрожащими от волнения пальцами завернула ее косу в объемный пучок, уподобляя более сложной прическе. Вспомнив о чем-то, метнулась к сундуку с одеждой и выкинула оттуда все ткани, чтобы найти длинную черную вуаль из подходящего кружева. Вернулась к зеркалу, где сидела гостья, и закрепила шпильками, скрывая лицо спасительницы.

— Вот так тебя не сразу узнают. Не зли его. Молчи, кланяйся, и все будет хорошо.

Та кивнула, не ответив.

Закончив с ее нарядом, Алисия подхватила юбку с жилеткой, оставленные на полу, и накинула поверх сорочки. От волнения и страха перед неизвестностью вольной жизни то и дело перехватывало дыхание. Кровь прилила к голове и шумела в ушах, как буйные волны в морской раковине.

Обжигающе-холодный голос со странным акцентом прервал ее:

— Стой.

— Надо спешить. Он ведь заметит, что ключ пропал!

Незнакомка встала напротив. Оказавшись в ее тени, Алисия подняла взгляд, отрываясь от шнуровки, и тоже распрямилась. Гостья была на голову выше, да и не очень-то похожа на нее, но ведь никто из местной знати еще не знал, как она выглядит — а под вуалью, в постоянном полупоклоне перед господами, вряд ли кто-то осознает подмену.

Она откинула вуаль — столь плавно и грациозно, будто исполнила танцевальный жест. Такое необычное, изящное лицо с неземными глазами. Склонилась к очарованной Алисии, будто хотела поцеловать ее на прощание.

Две тонкие иглы вонзились ей в шею.

Осколки девичьих надежд таяли в угасающем сознании. Теплая кровь несла в себе знания и мечты, но не все из них попадались в плен чужой души, и лишь ненадолго показывая себя — все-таки ускользали, разрушаясь и умирая в пустоте. Она подманила их ласковой мелодией, вибрирующей в груди. Языки и каллиграфия. Легенды. Сказки. Ноты. Танцы. Это пригодится. Когда ничего не осталось — опустила безвольное тело на пол, поверх хаоса цветастых одежд, и принялась за мясо и податливые внутренности.

Белые кости одна за другой легли на дно сундука.

Закончив, «Алисия» вернула ткани внутрь и заперла его на ключ.

Глава 10

Макс проснулся глубокой ночью, о чем свидетельствовала непроглядная тьма за окном. Туман сновидений с тающим привкусом соли медленно расступился, оставив дымчатый след, путая мысли. На столе горела одинокая свеча, играя бликами на отполированной посуде: рядом остывал пропущенный ужин и холодный кофе.

Три задачи никуда не делись и ожидали решения: конструкция резонатора, подавляющие формулы для украшений и постановка аудиенции. Размяв кисть, он вскоре застыл, пережидая боль: подсохшие края ран тянули кожу, превращая каждое движение в маленькую пытку. Замотал рукав, подцепил льняной бинт ножом и, сняв, потянулся за деревянной коробочкой с самодельной мазью. Оставив впитываться, сел за стол, куда ранее положил и книгу Зиверта. Разделавшись с едой и не меняя положения, с привычной осторожностью откинул обложку, не планируя в ближайшие часы перемещаться в лабораторию.

Читать это при ней казалось кощунством.

Старшего алхимика интересовало, что именно придает их голосу силу. Помимо магического компонента должен был присутствовать физический, некий адаптивный орган — возможно, совершенно чуждый привычной людской анатомии, но возможно, и просто усиленные связки или иное устройство носоглотки, формирующей исходящие звуки. Так как существа редко выглядывают из-под воды, он закономерно склонялся к первой опции. Сухая заметка о «первом образце» сообщала, что сирена начала рассыпаться прямо в сетях от увечья, что нанесла себе сама, вонзив когти в собственное брюхо. Иссыхая и распадаясь, она уже не пыталась петь или кричать. Расслабленные мышцы продолжали рефлекторно дрожать и сокращаться, что повергло матросов в богобоязненный трепет. Как только удалось разрезать сети и подобраться к остаткам разлагающейся на глазах туши, Зиверт без сомнений вспорол ей глотку и грудину, изучая внутренности. На соседней странице расположился рисунок клыкастой пасти с вырванным языком. Мышцы, разведенные в стороны, обнажали детально заштрихованные связки.

Задержав взгляд на их конструкции, Макс ненадолго поднялся, чтобы достать с полки «Мизургию» Кирхера. Раздел «Устройство извлечения голоса у людей и животных» позволил провести параллели. Изящные гравюры, сравнивающие гортани певчих птиц с человеческой, в одной, и заштрихованная пустота, маскирующая увечье — во второй.

Остывший кофе постепенно разгонял мысли. Без серьезного хирургического вмешательства из нее не сделать живую флейту, и неизвестно, переживет ли она подобную операцию. Но вот подхватить слабое эхо чем-то вроде музыкального треугольника — уже гораздо проще. Вместо того, чтобы извлекать привычные резонаторы, следовало их усилить. Оставалось определить нужное расположение для тончайших серебряных проводников, не травмирующее органы, и ввести их, не задев ни артерий, ни трахею, ни пищевод. Все ещё рискованно, но и гораздо щадяще — с возможностью ускоренного заживления ран, если ее кожа поддастся маслам и мази. По мере погружения в чертежи, он вскоре напал на закономерность. Это подало ему идею.

Окрыленный, Макс заложил их клочком ткани и, покрепче перевязав запястье новым отрезом льна, взялся за перо.

***

Головоног безумно перебирал щупальцами, силясь выпутаться из ее пальцев. Замедленные из-за воды, его мышцы то и дело сокращались, складываясь, и снова вытягивались, чтобы найти опору или зацепиться за что-то еще. Эва меланхолично меняла положение рук, заставляя его карабкаться по бесконечной «лестнице», и время от времени замирала, чтобы прислушаться, не звучат ли в коридоре ничьи шаги. Мягкие касания перепонок отвлекали от скуки, не издавая ни звука. Тишина постепенно стала залогом безопасности, почти привычной пустотой.

Это вселяло чуждый ужас.

Поначалу она пыталась дотянуться зовом до кого-нибудь, кто сумел бы ответить, но голос, способный звучать на далекие расстояния, теперь стал жалким подобием собственной тени. Еще страшнее было думать о том, что она больше не слышит песен Матери. Вместо постоянного всеобъемлющего Зова, успокаивающего, вдохновляющего — непроницаемая тишина. Осознав, что отрезана от него — вероятно, навсегда, — она совершенно растерялась. Тонкое щупальце взметнулось, обвив ее палец; заостренные когти поймали отсвет чешуи и сверкнули мягким бликом. Они сияли еще ярче, когда на них оказалась человеческая кровь. Резкий запах, алый цвет, громкий крик.

Глупый смертный. Почему он не сбежал, спасая свою жизнь? Продолжал говорить с ней, пока кровь лилась на камни. Как будто делал очередное одолжение — ей, запертой в молчании. Как понять, что у него в голове?! У всех них свои мотивы, но при этом ровные голоса и почти неподвижные лица. Чудовищно несправедливо, что их так много, а она осталась совершенно одна.

Оскалившись, она повернула кисти так, чтобы взять щупальца в кулаки, и, растянув в стороны, зафиксировала взгляд на обездвиженном головоноге. Тот беспомощно крутил зрачками, напрягая мышцы. Пустые лица и пустые голоса. Обманы, обернутые в слова. Не знающие искренности, лживые смертные — все равно, что немые мертвецы. И все же, она здесь, в их абсолютной власти. Можно было раскаиваться в собственной глупости, метаться в порыве исправить ошибку, выть от пульсирующей боли и злиться от бессилия сделать хоть что-то, чтобы освободиться. Любые лишения становятся лишь испытанием, если Песня укрывает в плотный кокон ободряющей ласки. Так было всегда, сколько она помнила себя, длилось столетиями, но в абсолютной пустоте ее уверенность стремительно таяла. Тишина и скука оставляли слишком много места для размышлений, а мысли неизменно вели к бездонному страху. Ведь, если она не слышит Песни — значит, ее душе некуда возвращаться. Ее руки ослабли. Воспользовавшись мнимой свободой, головоног поспешил перебраться по ее запястью на сгиб хвоста, чтобы вскоре затеряться в песчаном настиле.

Ощущая оковы парализующего ужаса, Эва закрыла глаза и прислушалась. Кто-нибудь. Пожалуйста.

Ритмичный стук в пустом воздухе. Дверь плавно приоткрылась.

Макс принес с собой огромную охапку плотной ткани и с ощутимым трудом свалил ее на стол. Бархатные складки тут же заняли и полностью скрыли его поверхность, сгрудившись поверх необъятным комом с изгибами и выемками, точно густой коралловый куст. Распрямившись, алхимик показал:

«Как ты? Нормально?»

Эва продолжала сидеть, рассматривая его в недоумении. Почему он снова здесь? Разве он ничего не понял? Глупый смертный.

Но ведь без направляющего Зова — она теперь стала точно такой же.

Уголки ее губ задрожали. Поспешив отвернуться, отмахнулась, мол, «да». Внутри схватились противоположные мысли.

Он обошел аквариум, вновь предпринимая попытку взаимодействия:

«Прости за резкость. Я не хочу тебе навредить».

Как можно доверять пустым словам? Без вибрации не понять, говорит он правду или врет. Но все же он вернулся. Даже несмотря на то, что был ранен, продолжает казаться другом. Она поджала губы, размышляя. Если он не справится со своей работой, его казнят. И что тогда сделают с ней? Пока что оставалось лишь подыгрывать в надежде, что ее не тронут, а мучительная пустота в конце концов отступит. Возможно, он и изменит что-то своими рисунками, но рассчитывать на это казалось слишком наивным… Даже для нее.

Он поспешил добавить, приободряя:

«Главный преподнесет тебе украшения».

Эва выдавила горькую улыбку.

«Какие?»

«Этого я пока не знаю».

«Наш господин очень строг?»

Макс задумался. Сообразив наиболее емкую характеристику, показал:

«Милостив, если заинтригован. Беспощаден, если заскучал».

Как и все мужчины. Но власть хоть что-то изменить была не в ее руках. Уставшая от неопределенности, Эва сменила тему, отвлекаясь на разговор.

«Как вы живете в пустом воздухе?»

«Ты про дыхание?»

«Дышать и я могу. Но все такое… Громкое».

Он чуть улыбнулся.

«Надо привыкнуть. Попробуй еще».

Сирена с опаской взглянула на поверхность. Выглянула, выставив лицо на обжигающий воздух. Кончики ушей приподнялись над водой. Неспешные шаги в хаотичной пустоте — Макс взошел на каменный постамент и облокотился на металлический край решетки. Не прячась, она все же отпрянула и отплыла подальше, чтобы он никак до нее не дотянулся. Собравшись с духом, подняла голову еще выше и застыла, зажмурившись. Объемная пустота множилась и дышала, как легкое размером с целый зал. Постояв некоторое время молча, Макс вскоре что-то зашептал. Беспорядочная песня без мелодии, только обрывки на одном и том же тоне, разбитые паузами — но звучание воды, поступающей сверху, обрамило шелест слов в необычную, странную музыку.

Открыв глаза, Эва разобрала, что он шепчет, дублируя жестами:

«Всего лишь звуки. Ничего опасного».

Так для людей звучит ее язык?

А как — его голос?

Не веря, что просит об этом, она показала:

«Скажи свое имя. Своим голосом».

Он поднял брови. Тихонько кашлянул в кулак, подбирая громкость, и произнес:

— Максимилиан. Максимос.

Эхо скользнуло по поверхности воды, отскочило от каменных стен и забурилось ей в уши. Она терпела. Осознав, что это не причиняет боли — расслабила плечи. Открыла рот, беззвучно прикусив воздух. Мышцы челюсти напряглись от непривычного положения так, что пришлось исказить их в оскале. Эва отвернулась, чтобы не оттолкнуть его угрожающим видом. Вернула контроль над сопротивляющимся лицом. Сжала губы, выталкивая из горла тихое:

— Ммм…

Ничтожная попытка. Передумав пробовать, Эва опустилась в воду по самый нос, соскальзывая в более привычное гудение. Растерянно взглянула на Макса. Он тут же опомнился:

«Больно?»

«Трудно».

«Тогда хватит,» — он спустился вниз и приподнял край тяжелой ткани. Чтобы ничего не упустить, Эва юрко нырнула поближе к столу, припав грудью к песку и присматриваясь.

«Что это?»

«Реквизит».

Глава 11

Сердце замка гудело от оживленных слуг. Новые грузы, сундуки и коробки, помимо скромного личного багажа — очередное пополнение бесценных коллекций и запасов того, что греет сердце аристократа вдали от оживленных приемов. Сайлас Сванте задержался около одной из посылок, указав раскупорить крышку с прикрепленным конвертом, и подал служанке свой сафьяновый кисет. Пока та наполняла его табаком, герцог сломал сургучную печать и пробежался по строкам. Закончив читать, с благодушной улыбкой подпалил послание о ближайшую свечу и положил догорать на подставленный поднос.

Дождавшись его приближения, Макс поклонился.

— С возвращением, ваша светлость. Как прошла поездка?

— На этот раз победа досталась удивительно легко. Что до всего прочего… Дорога всегда изматывает, однако оно того стоило. Столицы пышут действием и полнятся занимательными слухами. Не то, что это захолустье. Но вернемся к домашним заботам. Мастер Леннарт, хоть и сетовал на ваши дополнения к эскизам, все же умудрился перенести их на грани в мельчайших подробностях. Готовы увидеть воплощение наших трудов?

— У меня нет сомнений в искусности ювелира, но возможность перепроверки формул крайне важна. Лучше внести исправления заблаговременно. Надеюсь, вы разделяете мои опасения.

— Ценю вашу педантичность. Приступайте.

Украшения были разложены на дереве, накрытые отрезом шелка. Очертания металлических браслетов, граненых камней и нитей жемчуга выступали из-под тончайшей пелены. Макс стянул ткань, высвободив их, и поспешил сориентироваться в формах, сопоставляя с виденными ранее эскизами. Не выпуская шелка из рук, он брал те, где должны быть запечатлены комбинации из символов, внимательно изучал точность прописи и возвращал на место, не оставляя ни следа на металле.

Наблюдая за ним, Сванте улыбнулся.

— Не позволите себе даже на секунду обомлеть от красоты?

— Мы и так выпали из обещанных сроков. Я не могу вас подвести.

Тот тихо рассмеялся.

— Что ж, прекрасно. Приходите, когда закончите. Проинструктируете меня перед визитом. Все наслышаны о вашей строгости и приверженности правилам. Не хочу вас разочаровать.

***

Разумеется, в случае его светлости было введено множество послаблений, но основные заповеди остались прежними: не издавать резких криков, по возможности сдерживать кашель, высказываться спокойно и не спеша. Сванте говорил по-древнегречески со свойственной дворянам изысканной высокопарностью, изъясняясь преимущественно метафорами и цитатами. Макс не планировал переводить все слово в слово: существо, не читавшее ни Сократа, ни Платона, все равно не поймет отсылок. Вместо этого он хотел сосредоточиться на смысле, надеясь, что ни один, ни другой парламентер не вздумает саркастически подтрунивать над оппонентом. Если с Эвой еще удалось установить границы первого контакта (знакомство, обмен любезностями и сдержанное прощание), то за слова герцога ни единая душа ответственности не несла. Оставалось только рассчитывать на его благоразумие.

Привычно перемещаясь в полутьме коридоров, Макс обогнал процессию из слуг с фонарями и поклажей. Все, кроме него и герцога, надели импровизированные маски, чаще скрывающие голову целиком. Многие поверили, что такая мера безопасности берегла их от сглаза близ сказочного чудовища, отчего и вели себя чуть спокойнее, не создавая лишней суеты. Очередное суеверие, что пошло на пользу. Сырой воздух подземного восточного крыла, куда не доставали лучи солнца, подхватывал любой шорох, будь то частые шаги, шуршание одежд и даже дыхание. Свет из-за спины неизбежно заставлял наступать на собственную тень.

По мере приближения к нужной двери, вся группа замедлилась. Будь что будет. Следуя протоколу, Макс постучал и открыл ее — синхронно с движением створки кто-то из слуг поспешил задержать дыхание. Прямоугольник света пролился на пол, пока в глубине лаборатории густел мрак. Алхимик жестом пригласил всех внутрь, указывая, где лучше остановиться. Не считая непрерывного звучания ручейка воды, расстановка прошла в гробовой тишине. Вооруженные охранники остались за порогом. Все застыли в опасливом недоумении, понимая, что хищник, способный двигаться бесшумно, затаился где-то совсем рядом.

Герцог вошел последним. Макс почтенно указал ему на место по центру перед высоким монолитом, накрытым плотной тканью. Тот встал в довольно расслабленной позе: волнение выдавали лишь пальцы, бесшумно постукивающие по набалдашнику отставленной трости. Перехватив взгляд алхимика, Сванте кивнул.

Заняв свое место у края завесы, Макс подал слугам знак погасить фонари. Дверцы глухо клацнули о металлические рамы, светлячки горящих свечей были без промедления убиты. Когда лаборатория погрузилась во тьму, Теймен ухватил край веревки, закрепленный на бархате, и негромко произнес по-древнегречески с выраженной интонацией вопроса:

— Вы готовы, о, благородная?

Он почувствовал, как кисточка, венчающая край, плавно заплясала в его ладони, не издав ни звука. Мысленно досчитав до трех, уверенно рванул ее. Одним движением бархатные шторы расступились, как театральные кулисы, и собрались на углах металлической рамы, обрамив аквариум: тьма озарилась ласковым сизым светом в дымном облаке скользящих перламутровых волос. Песок медленно оседал, преломляя сияние. Затаив дыхание, все наблюдали, как из жемчужной пелены проступают очертания лица, груди и изящных рук, плавно скользящих в невесомости воды.

Макс видел это десятки, если не сотни раз, и потому единственный, стоя в тени завесы, следил за реакцией герцога. Хоть тот и привык носить маску аристократической скуки в силу привычной сдержанности и статуса, сейчас его глаза расширились в безмолвном восторге.

Когда последние песчинки легли на дно, сирена замерла в полуобороте с пленительной улыбкой рожденной Афродиты. Ее полусогнутые пальцы легко коснулись подбородка. Поза, достойная запечатления не только в памяти, но также в мраморе или хотя бы на холсте.

— Поистине, красота, способная погубить корабли и повергнуть в безумие мудрецов, — прошептал Сванте на безупречном греческом, не в силах оторвать взгляд. Медленно поднял руку и чуть склонился, позволяя ладони плавно опасть. — Возрадуйся же, дочь морской пучины.

Макс быстро показал, упрощая художественную высокопарность до сути:

«Он восхищен и приветствует тебя».

Не снимая улыбки, та легонько кивнула главному гостю, прикрыв веки. Ее кисти выгнулись, сближаясь и исполняя короткий танец, чтобы вскоре замереть вновь, подобно идолу: лик милостивой богини ненадолго заслонила вуаль волос, парящих в невесомости.

Всё-таки без презрительной дерзости не обошлось. Беззвучно усмехнувшись, Макс показал ей «спокойнее», пока ровным голосом озвучил:

— Дитя Песен и Бездны счастлива видеть своего господина.

Новый «первый» контакт был установлен, последовательность — определена. Глубоко вдохнув, Макс сосредоточился, готовясь к передаче следующей витиеватой реплики герцога. Сванте достойно играл свою роль и не планировал сбавлять градус пафоса.

— До меня дошли вести о том, с какой недостойной грубостью обошлись с вами моряки. Ослепленные красотой, они приняли встречу с богиней за испытание, и отвергли нравственность, выдав подлость за подвиг. Невежество часто толкает смертных разрушать то, чего они не могут постичь.

«Те, кто поймал тебя — глупцы. Он встал на твою защиту».

Она прекрасно держалась, не выдавая эмоций оттенками немых мелодий. На это ушло больше всего времени. Почти не пользуясь мимикой, ей привычнее было выражать смех, страх и сомнение тем же гудением на разный лад, тон и ритм. При тренировках они сошлись на том, что тишина не будет отвлекать главного зрителя от представления, а эхо пения, интригующее его сильнее всего прочего, лучше всего оставить на потом.

Герцог продолжил:

— Но поверь мне, оскорбленная Фрина: не все люди таковы. Мы не дикари. Мы исправим их ошибку в надежде загладить вину. К примеру, сей почтенный алхимик — талантливый ученый, и вскоре вернет ваш чарующий голос. Я могу лишь надеяться, что вы не откажете и позволите вам помочь.

«Чтобы вернуть тебе голос, он нанял меня. Для успеха понадобится твое содействие».

— К сожалению, мы были не в силах сохранить ваше убранство, уничтоженное невежами. А потому я осмелюсь предложить то, что могло бы стать заменой, коль придется вам по душе, — он взглядом подозвал ближайших слуг, что по очереди прошагали к Максу, держась теней. Алхимик взошел на первые ступени постамента и ронял в воду переданные браслеты из золота и меди, широкие и тонкие, витые и простые, а также подвески и камни на драгоценных инкрустированных нитях. Тонущие украшения падали, как звезды в темнеющем небе. Она подставила ладонь и поймала один из обручей, взвесив его в руке. Подняв на уровень глаз, любовалась текучим бликом на гладком металле.

— Это лишь самая малость того, что мы можем сделать. Вам столько пришлось перенести. А потому удостойте вниманием еще и эти небольшие безделушки. Считайте их подарками от моих подопечных, что, по недосмотру, причинили вам столько горестей. Не держите на нас зла. Надеюсь, теперь вы лучше понимаете друг друга?

Утопая, тяжелая инкрустированная шкатулка быстрее прочих предметов опустилась на дно, накренившись в песчаном настиле. Приоткрытая крышка трепетала, обнаружив внутри еще несколько бус из бисера, жемчуга и блестящих камней. Сирена с интересом вытянулась, присматриваясь к ним.

Сойдя вниз, Макс показал:

«Все это — его попытка заслужить прощение и твою благосклонность. Будь мила. Никакой. Грубости».

Не меняя величественной осанки, Эва вернула дарителю кроткую улыбку.

Макс уже было подал сигнал заканчивать разговор, но тут же одернул руку, когда герцог внезапно добавил:

— И еще кое-что. Ваш лекарь передал ваше пожелание, и потому сей жест не назвать сюрпризом. А я не могу отказать себе в удовольствии удивить столь важную гостью, вместе с тем убедив в наших возможностях. Плоды знаний, опыта и мастерства, накопленные веками, позволяют нам творить особое волшебство, — последний слуга принял его трость и осторожно вложил в руки герцога последний подарок. — Взгляните же на то, что заставляет нас терять дар речи.

ㅤ

ㅤ

Хескель в ужасе наблюдал сквозь прорези маски, как Сванте после всех изысканных даров самолично подносит к аквариуму баснословно дорогое настольное ртутное зеркало в искусной окантовке, чтобы немая рыбина поглядела на свое отражение. Вода заговорила прежде, чем сирена успела сменить выражение лица: завибрировала частыми дугами нисходящей мелодии, заставив всех, кроме герцога с Тейменом, тревожно попятиться от неожиданности. Осознав, что видит себя, и обомлев, она переводила взгляд с отражения на Макса, совершенно смешавшись, но вскоре, опомнившись, снова затанцевала руками под взошедшей аркой из хвоста.

Алхимик чуть повысил голос в попытке перекрыть звучание затихающей воды:

— Она… Польщена вашей щедростью и поражена земной магией. Ей нужно прийти в себя. До новой встречи она придумает, чем порадует вас в ответ, но пока ее голос спит, силы быстро покидают ее. Вы позволите ей отдохнуть?

Сванте кивнул, оставляя зеркало на столе. Как по команде, хвост сирены пришел в движение, взметая песок со дна и преломляя мистический свет.

Шагнув к другой грани аквариума, Макс дернул за конец второй веревки. Занавес опустился.

Зал потонул в холодной тьме.

Глава 12

Старший алхимик вернулся в свой кабинет, поспешно запер дверь, сорвал маску и застыл. Привычный сладковатый аромат разложения, смешанный с травяными настоями, мгновенно перебил солоноватую вонь морской воды. Хескель медленно выдохнул, осаждая роящиеся гневные мысли. От увиденного у него тряслись руки.

Теймен устроил настоящий спектакль, но действительно ли для того, чтобы втереться в доверие Дьяволу? Она кажется ему безобидной. Скорее всего, это намеренная игра, очередная попытка развлечь герцога, что падок на экзотическую красоту. Возмутительно.

В попытке отвлечься, он стал разбирать многочисленные инструменты. Привычно, но слишком порывисто раскидал по местам вощеные нити и зажимы. Освободил большую часть разделочного стола и разложил рабочие ножи. Тщательно проверил остроту лезвий. Отложил некоторые для заточки. Вытер костяные и деревянные рукояти и убрал в кожаные чехлы. Закончив с ними, сел над ведром с чистой водой, чтобы промыть шприцы от остатков масел, уксуса и спирта. Массивные латунные поршни двигались при ощутимом усилии. На поверхность то и дело всплывали маслянистые пузырьки, постепенно сливаясь в единый сгусток, и прилипали к деревянным стенкам пучком тончайшей пленки. Постепенно его дыхание выровнялось.

Как Теймену удалось ее так быстро надрессировать? Хотя уж, скорее, заметив, как изменилось их обхождение, тварь только счастлива наблюдать за тем, как ей стараются угодить. После пережитого клеймения — лишь почувствовав спокойствие в новом окружении, сирена настолько воодушевилась, что без промедления назначила любезного кормильца своим главным жрецом. А он и рад ей подыграть! И называет себя учёным! Идиот. Следовать привычным для чудовищ сценариям слишком опасно. Ставить себя ниже образца, реликта древних мифов, тогда как миссия науки состоит в их развеивании… Неужели знания, собранные их предшественниками за множество жизней, не произвели на Теймена должного эффекта? Он вообще открывал злополучную рукопись?!

«Дитя Песен и Бездны». Ну, разумеется. Прочитанное и стало его вдохновением.

Когда все инструменты были приведены в порядок, он перешел к полкам. Вызвал служанку, чтобы заменила воду, и перебрал сосуды с составами. Подписал те, что не подписаны. Скисшие, помутневшие и просто испортившиеся слил в сток для отходов. Промыл банки и стекляшки. Нагревая, избавился от восковых следов и вытер насухо для новых смесей. Кипящее возмущение и тревожные мысли, наконец, отступили. Руки больше не дрожали.

Он сделал паузу, окинув взглядом оставшиеся зоны, до которых еще не успел добраться. В походном ящике хранился полевой набор, что сопровождал его в каждой морской экспедиции — несколько пил для костей, набор хирургических инструментов, кожаный пенал с серебряными зондами, защипами и иглами, пояс с креплениями для пороховниц и колесцовый пистолет. Произведение военного искусства, механизм которого требовал регулярной проверки и исключительного внимания к деталям. Тяжелая рукоять привычно легла в ладонь. Хескель поднес его поближе к глазам, провел пальцем по стальному колесу без лишних насечек. А вот камень, вложенный в курок, истерся и требовал замены.

Из мешочка с заготовками Хескель высыпал на стол горсть осколков пирита. Уселся, достал пинцет и принялся перебирать небольшие кубики с острыми гранями, экзаменуя их однородность и откладывая подходящие, без примесей и трещин. По ним то и дело скакал обманчивый блик, выдающий минерал за драгоценность. Золото дураков. Холодный камень, рождающий огонь.

Все образованные люди, соприкасаясь с загадками природы, склонны становиться одержимыми. Сам Хескель — не исключение. Но между одержимостью и одуряющим фанатизмом все же проходит черта. Кому под силу вовремя осознать то мгновение, когда собственная мысль пересекает опасную грань?

Невозможно. Пусть развлекается, как хочет. Судит всегда большинство, а вот время расставит все на свои места. Театральные пляски сами по себе не возымеют ритуального эффекта, но одна единственная мысль никак не оставляла его в покое. Теймен осознанно включил герцога в свою игру. Ведьма окончательно спутала ему мозги. Не удивительно — при том, что он проводит с ней наедине целые сутки напролет. Одно дело — строить карьеру на эффектных представлениях, но разыгрывать поклонение, а тем более втягивать Сванте в подлинные ритуалы служения монстру… Это уже слишком.

Орудуя напильником, Хескель перешел на заточку отложенных экземпляров. Аккуратно заменил пирит на новый осколок, закрепив в зажиме при помощи молоточка. Закончив, снова взвесил пистолет в руке.

Уговоры бессмысленны — так он в очередной раз выставит себя идиотом. Предоставленный базис о происхождении и устройстве тоже не возымел эффекта. Но в Теймене, как и в любом ученом, все же есть страх забвения. Как и в любом человеке, в нем живет страх смерти. Невозможно объяснить слепцу, что такое свет; важнее — показать зрячим, чем так опасна Бездна.

Поднявшись, Хескель погасил все свечи щипком, чтобы проверить спусковой механизм. Взял сплюснутый ключ-рычаг с пояса с креплениями для пороховниц, надел на ось и как слепой часовщик привычно завел механизм до упора: тяжелый нарастающий скрежет сдавил тишину. «Зуб» пирита прижался к краю пороховой полки — напряженная челюсть голодного зверя.

Хескель положил палец на крючок и спустил его с цепи.

Лязг сдвинутой крышки, щелчок камня о сталь. Звук рассыпался снопом белесых искр, что быстро растаяли в воздухе вместе с оранжевым следом догорающей пыли.

Остаток вспышки задержался в его зрачках еще на несколько мгновений.

***

Жемчуг и граненые бусины новых ожерелий полностью захватили ее внимание. Уже второй день Эва не спеша рассматривала и перебирала свои новые богатства, пока Макс, привычно склонившись над бумагами, переносил чертежи с черновика, выравнивая линейкой и циркулем. Когда раздался стук, оба встревоженно оглянулись на дверь.

Не дожидаясь приглашения, Хескель переступил порог. Сказал, подавая поднявшемуся Максу ладонь для рукопожатия:

— Доброе утро, Теймен. Как ваше самочувствие? Неужели потеряли счет времени, снова позабыв про сон?

Эва ощетинилась, низко загудев. Макс выдержал настороженную паузу, прежде чем пожать ему руку. Ответил значительно тише:

— Лучше говорить в другом месте.

— Всего пара минут, — мотнув головой, Хескель взглянул на аквариум. — Она уже приносит вам мячик?

Устало вздохнув, Макс отступил, чтобы взять накидку со спинки стула, но тревожное предчувствие заставило его помедлить. Собравшись с духом, он вновь повернулся к старшему алхимику, что стоял у выхода со странным выражением спокойного умиротворения. Вода позади пришла в движение, выплескиваясь на камни в сопровождении бурлящей и вибрирующей злобы. Нужно было внести ясность, чтобы избежать катастрофы.

— Зачем вы здесь?

Ответ вызвал у Теймена дрожь.

— Я пытался вас вразумить. Безуспешно. Остается только надеяться, что это удастся ей.

Хескель выхватил пистолет. Макс застыл на месте, готовясь к боли, но дуло было направлено гораздо выше — на сирену.

Щелчок камня о сталь.

Оглушительная вспышка.

Мгновение — и паутина трещин разбежалась по грани аквариума сотнями хлипких швов.

Стекло лопнуло. Огромный пузырь воды хлынул с постамента и сбил Макса с ног. Дубовый стол приподняло, снося в сторону и завалив на бок. Дверь захлопнулась, подобно клетке.

Эву выбросило хаотичной волной — распластавшись на полу, оглушенная выстрелом, она кое-как оперлась и взметнулась, выгнув тело, облепленное мокрыми волосами. Вновь найдя Макса, бросилась к нему, как огромная змея, ранясь об осколки и сверкая безумными глазами. Он успел только хватнуть воздух в ужасе — не желая слышать его крик, Эва сжалась калачиком и упала вперед на инерции, уткнувшись головой и плечом ему в грудь, дрожа. Осознав, что всё ещё жив, он оторопело поднял пальцы, глядя на светлую макушку. Осторожно коснулся ее, но, заметив подступающий шум из коридоров, поспешил бережно закрыть ее уши ладонями.

Подняв дикий гвалт, в лабораторию во главе с Хескелем ворвалась толпа из моряков с факелами, копьями и сетями наизготовку. От грохота ног и гула шумело в голове, но вид двоих, сидящих на полу в объятиях среди осколков и смятых бумаг, мгновенно заставил всех окаменеть, подавившись тишиной. Остатки соленой воды уходили в стоки, растягивая по влажному камню следы голубоватой крови.

Вскоре все расступились, пропуская герцога.

Оценив мизансцену, он поднял бровь. На обычно пустом безэмоциональном лице постепенно расцвела восторженная улыбка. Перекинув трость на сгиб локтя, он по-театральному медленно аплодировал. Эхо зала подхватывало хлопки, кутая их в тающий след затухающих оваций.

— Потрясающе, господа! Бесподобно!

Шкатулка, поваленная на бок, приоткрылась, выпустив еще немного влаги. Тонкое щупальце неуверенно тронуло поверхность пола и, передумав, вновь закрыло крышку изнутри.

Глава 13

Тишину герцогского кабинета прерывали неспешные росчерки пера, скрип очи́на и редкое шуршание бумаг. Нагнетающая, давящая пустота. Молчание Сванте не давало никаких намеков. Стоя перед его столом, Хескель апатично дожидался, пока господин не соизволит освободиться и обратить на него внимание.

Высокие напольные часы отсчитывали секунды до его наказания.

Не стоит питать иллюзий. Не предъявив всем растерзанного Теймена и сирены, уткнувшейся в скользкие внутренности, Хескель, конечно же, проиграл, но не сдался. Первичный шок прошел, а в душе лишь крепло осознание, что тварь гораздо умнее и опаснее, чем он предполагал. Ошибкой было недооценить ее способность к мимикрии. Но судит всегда большинство. Они увидели создание, которое хочется пожалеть, а его самого — ее главным мучителем. Время расставит все на свои места.

Застанет ли он момент, когда сирена сорвется с цепи?

Вряд ли.

Сванте спокойно перебирал письма и поручения, в упор игнорируя старшего алхимика. Ровно так же он вел себя, когда Хескель возвращался с провальных экспедиций и ждал момента своего распятия, вяло пытаясь предъявить хоть что-то, что сошло бы за сносные результаты. Сейчас же Зиверт крепко стоял на ногах, думая о незаконченных проектах. С его смертью от всех составов и экспонатов попросту избавятся, не дождавшись нужных кондиций. Стоило оставить что-то вроде завещания или последней воли. Но кто бы исполнил указания после его смерти? Ни учеников, ни детей. Никого, кто будет горевать о нем на этой земле. Так тому и быть. Слишком поздно для сожалений, и тем более — для раскаяния.

Сванте закончил с очередным посланием и обвел стену блуждающим взглядом. Не выходя из потока мыслей, положил перед собой чистый лист и вывел начало приветственной фразы, уронив бесцветное:

— Подумать только, посреди белого дня. Просто немыслимо.

Хескель смотрел на него без эмоций. К чему это было? Пространная реакция относилась к прочитанному или к тому, что случилось утром?

Не важно. При всей благодарности за предоставленные возможности, Хескель больше не чувствовал вовлечения и порядком устал играть в его игры. Пусть господин развлекается, как пожелает. Нет смысла оттягивать неизбежное.

— Был рад служить и работать под вашим покровительством, светлость. Ни одним из своих поступков я не помышлял подвести или опозорить вас. Я ни о чем не жалею. И не рассчитываю на ваше милосердие.

Сванте выдержал паузу и произнес, не прерывая письмо:

— Несмотря на это, вы поставили меня в весьма неудобное положение. И, хотя я не могу проигнорировать случившееся, я не могу не отметить, что своими действиями вы обличили нечто поистине важное. К тому же, у меня не так много людей, кому я мог бы действительно доверять.

Что?

Зиверт сосредоточился.

Наконец-то закончив, герцог отложил перо и посмотрел прямо на алхимика. В его голосе не было теплоты. Скорее, насмешливая ирония:

— Дорогой друг, ну неужели вы разуверились во мне? Неужто подумали, что после всех вложений я смогу так просто от вас избавиться?

Хескель прикрыл глаза, чувствуя себя набитым мешком, которому в очередной раз присвоили стоимость. Неприятно порядком сбавить в цене, но важнее — что отказываться от него пока не спешили.

Сванте сцепил пальцы, откинулся на спинку стула и продолжил чуть тише:

— Вы же видели сцену дарения. Будь это бездумная постановка, незапланированный жест с моей стороны поставил бы их в тупик. Реакция повлекла сигналы, а сигналы — действия, что я не могу назвать иначе, как подлинным общением. То, что вместо возможности для атаки она теперь ищет его защиты, подтверждает их взаимное доверие. Да, Хескель, они общаются. И мне следует знать, о чем именно.

Зиверт с трудом проглотил ком в пересохшем горле.

— Я разберусь, светлость.

— Не сомневаюсь. Только отныне обойдитесь без актов спонтанного терроризма. Умоляю, Зиверт: не действуйте, не поставив меня в известность. Конфликты между алхимиками влекут за собой чудовищные траты, — он подписал очередной перечень материалов и привычно закрепил конверт личной печатью, после чего снова поднял холодный взгляд. — Настолько катастрофические, что мне придется заняться возобновлением капитала. Кстати, до вас уже дошла новость о кончине де Арена?

— Торговца?

— Благодаря удачной партии он умер дворянином. Точнее, был убит. Достаточно уважительная причина, чтобы пропустить наше регулярное состязание при дворе ее величества. Но у него осталась наследница. Как мне передали из столицы, она даже поспешила избавиться от старых слуг, опасаясь сговора. Несмотря на траур, для защиты интересов ей необходим новый покровитель.

Пауза подразумевала вопрос, что тоже являлось элементом его излюбленной игры. Тихо вздохнув, Хескель покорно произнес, заполняя паузу:

— И как вы планируете поступить?

— Раз дорогая леди Ранцау самоотверженно вызвалась представить ее обществу на своем ближайшем балу, — тон голоса Сванте совсем не менялся, хоть краешек его губ и изогнулся в ироничной улыбке, никак не затронув глаз. — Стоит поскорее выразить несчастной сиротке свои искренние соболезнования.

***

Голос Софии Ранцау сочился вязкой искренностью. Приходилось сосредоточиться, чтобы не увязнуть в патоке из сочувственных слов. Красивые фразы лились, как нерифмованная песня. Отточенные интонации и оттенки эмоций, пересвеченные участливой симпатией, единогласно служили тому, чтобы расположить Алисию и заслужить ее доверие.

Она впервые слышала настолько естественную ложь.

Пустые звуки и неясные мотивы. Как ей удавалось вкладывать в речь все и ничего единовременно? Непонимание заставило насторожиться и наблюдать за знатной гостьей ещё внимательнее. Из-за того, как София обезоруживала теплотой и бережностью, она казалась особенно опасной. Будто между слоями смысла прячутся лезвия — стоит только отвлечься, они разом отсекут тебе голову. Не в прямом смысле, конечно же. Настолько влиятельные аристократы обожали изъясняться «метафорически». Фигуры речи. Многослойные образы. Ложь, опутанная мириадами правд — что делало из обмана абсолютную истину. И наоборот. Все зависело от задачи.

Леди София увлеченно посвящала ее в дела города, возмутилась отсутствием слуг, уступила пару своих камеристок и настоятельно убедила Алисию покинуть «проклятый дом», перебравшись в небольшой особняк Ранцау, простаивающий с осени. Пришлось на время отказаться от привычной подпитки, чтобы не вызвать подозрений. Навык нравиться тем, у кого ещё больше ресурсов, казался полезным, а близость к даме сулила новые знакомства. Одна Алисия потратила бы слишком много времени и средств на поиски, не обещавшие успеха. Дуреха все еще не звала на помощь. Либо не могла, либо пыталась — безуспешно. Только бы не сдавалась. А если с ней покончили… Нужно выяснить, как, и избавиться от улик.

Возможно, поэтому Алисия приняла приглашение на бал, хотя отголоски воспоминаний об этикете указывали ей вести жизнь затворницы — что ее полностью устраивало. А также позволила Софии уговорить себя на уроки танцев. Несмотря на знание па, фигур и ритмов, ее тело требовало оттачивания движений.

Мужчина в полном парадном облачении невесомо отрывался от земли снова и снова, требуя того же от ученицы в черном платье. Оценив, как она двигается, оба визитера единогласно настояли на том, чтобы избавиться от вуали на время тренировок, погрешив на то, что девушке будет проще, если в процессе она увидит, куда и как ступает. Исполняя даже простейшие шаги, ее вялые конечности кое-как привыкали к менуэту и сарабанде.

Прыжкам и поклонам не было конца.

— Вверх и вниз, вверх и вниз, раз-два-три, раз-два-три, выше! Выше! Раз-два-три, раз-два-три…

Указка взметнулась к ее подбородку.

— Не роняйте голову. Еще раз. Раз-два-три, раз-два-три. Быстрее!

Алисия повторяла движения его рук в зеркальной точности: плавный изгиб кисти в приветственном замирании, легкий поклон. Как бы уставшее тело ни тянуло вниз, корсет не позволял ей согнуться. Ступни ныли от узких туфель.

— Вы снова забываете про ноги!! С самого начала. На исходную позицию, пожалуйста.

София наблюдала за ними, сидя в кресле неподалеку, и задумчиво покачивала веером.

— Как же странно вы ходите, дорогуша… Будто отталкиваетесь от воздуха, едва ли не падая на каждом шагу. Вы должны нести себя так, будто вас несет гребень волны…

Француз закатил глаза и в очередной раз постучал указкой по боковой части колена ученицы.

— У юной госпожи легкие руки, но глупые стопы.

— Галлард, что за душераздирающая честность! — Рассмеялась леди Ранцау. — Она же стоит прямо перед вами! Будьте милосерднее.

— Вы просили достойно подготовить госпожу де Арен, а закрывать глаза на ленность — ниже моего профессионального достоинства. Чтобы дебютантка опозорила вашу честь…

— Она вовсе не ленива, — София примиряюще покачала головой. — Можете быть покойны, мою честь не затронут такие мелочи. Алисия большую часть вечера воздержится от танцев, соблюдая траур.

Учитель взглянул на даму с недоумением.

— Тогда к чему все это?

— Я должна была увидеть ее в деле и убедиться, сколь она прелестна! А теперь обязательно потренируйте павану.

Галлард снова закатил глаза.

— Павана давно уже не в моде.

— О, там соберутся господа, заинтересованные не столько в моде, сколько в исторической ценности и мастерском исполнении, — София закрылась веером, но в ее голосе была слышна игривая улыбка. — Доверьтесь мне.

Он переглянулся с Алисией. Та оставалась бесстрастна. Вздохнув, идеально-прямой Галлард встал рядом в роли ведущего партнера и с привычным изяществом воздел руку, подняв и удерживая ее ладонь. Она поморщилась от касания костлявых пальцев с теплой кожей.

— Павана — танец королей, медлительный и исключительно величественный. Может, хотя бы его скольжение не заставит вас терять опору на каждом шагу. Уж не посрамите наследие своей родины. И, раз-два-три-четыре…

Глава 14

Пока отливали новые пластины для аквариума, сирену посадили в ванну с морской водой. Для дальнейшей работы в лаборатории расставили свечи, фонари и светильники на столе и у полок. Эва глазела во все стороны, изучая окружение, больше не искаженное разводами и пузырьками внутри стекла. Все казалось оглушительно-новым — буквально, потому что умещаться под водой целиком вместе с головой стало ощутимо сложнее. Пришлось быстро привыкнуть к пустому воздуху. Ощутив разницу после оглушительного выстрела, повседневные звуки, ограниченные громкостью спокойной речи, больше не доставляли ей неудобств. Напротив, ей хотелось скрести поверхность ближайшей каменной стены и медной ванны, чтобы создать собственный, контролируемый шум: шуршание, скрежет и клацанье. Браслеты с формулами плотно прилегали к запястьям, тонкие — обвили предплечья, но вот бусы и кулоны издавали тихий перезвон, стоило ей двинуться. К счастью, надев, Эва даже не думала их снимать.

Теперь гораздо лучше удастся рассмотреть и клеймо, и особенности ее кожи. Гладкие, казалось, полупрозрачные зоны с мраморным переплетением тончайших вен чередовались с уплотнениями на поверхности: местами кожа-шкура формировала небольшие плавники — над локтями и загривке под волосами. Прикосновения переносились ею нехотя, с дрожанием и попыткой отстраниться, но довольно тесная для сирены ванна не позволяла и этого — хвост так вообще не помещался целиком и лежал на полу, лишь изредка смачиваясь в воде. Чтобы она не вертелась, пришлось ее занять. Положив небольшую доску поперек ванны, Макс устроил ей нечто вроде туалетного столика, водрузив шкатулку, остатки украшений и зеркало прямо перед Эвой. Вновь увидев свое отражение, она замерла, поглядывая на него с опаской, но вскоре уже переключилась на прихорашивание: вплетение нитей бус в пряди и просто красование. Объяснив все и убедив откинуть волосы со спины, Макс сел позади, тоже отразившись в темной ртутной зеркальной глади. Такое положение ее устроило, позволяя не выпускать его из виду.

Черты клейма застыли угольными обрывами-ранами на светло-голубой, почти небесной шершавой коже, излучающей мягкий свет из-под символов. Как чернила на листе, если поднести его к огоньку свечи. Точно так же будет и с вязью татуировок. Одними маслами здесь не обойтись, подобная неравномерная текстура потребует обработки. Колкая и фактурная кожа при ближайшем рассмотрении напоминала акулью шагрень. Закаленные граверные иглы из стали будут ломаться и тупиться, но хотя бы не так быстро, как обыкновенные. Присмотревшись еще тщательнее, сравнивая «огарки» на гранях клейма с «живыми» местами, Макс заметил, что текстура ее кожи-чешуи преломляла внутренний свет, словно светляки, застывшие в толще льда. Чтобы начертания мелких символов легли, как надо, без искажений, потребуется шлифовка. Многоступенчатая подготовка, чтобы только наметить фрагмент и алхимическую фразу. В сравнении с такими работами — клеймение действительно и быстрее, и точнее, и практичнее, но пока времени и материалов хватало, лучше оставить себе право на ошибку.

Гудение, вне воды похожее на тихое ворчание, вырвало его из размышлений. Макс отчетливо ощутил вибрацию чешуек, осознал, что слишком долго держит ладонь у нее на плече, и поспешил убрать руку. Молчание возобновилось.

Рассматривая его сосредоточенное выражение, Эва попробовала нахмуриться и опустить уголки рта. Экспериментируя, перешла на откровенные кривляния, восхищенно реагируя на утрированно-грустные, радостные или глупенькие лица, меняя их, как маски. Вскоре ей надоело и это. Она продолжала следить за ним в зеркале, но теперь придумала новую забаву: показывала слова и ждала, пока он не произнесет их, запоминая звучание. Это длилось бесконечно. Совершенно растеряв фокус из-за постоянного отвлечения на ее руки, Макс в конце концов отстранился и показал перед тем, как подняться и сделать заметки:

— Довольно.

Вывернувшись в ванне, Эва схватилась за бортик и свободной рукой повторила, будто поторапливала:

«Ну скажи же!»

— Научил на свою голову, — посетовал он на родном и снова перешел на древнегреческий, дублируя сказанное жестами. — Я устал. Мне нужен перерыв.

Она надулась. После тренировки с зеркалом получилось гораздо выразительнее: глаза и надбровные дуги включились в мимику, усиляя эмоцию без слов. Выдержала его непреклонный взгляд. Вновь села прямо, все еще наблюдая за ним в отражении, склоненным над столом с разложенными просыхающими бумагами под множеством прессов, а также стопкой новых. Дождалась, когда он закончит и подойдет снова, чтобы заявить с вящим недовольством на лице:

«Ты слишком тихий. Любой другой гремит, когда двигается, а ты — никогда».

— Это плохо?

«Это… Страшно. Ты ведь не охотишься…»

Она прервалась, взглянув на него с неуверенностью. Быть незаметными и бесшумными, не создавая неудобств и не привлекая внимания — обязанность слуг, к которой он привык с детства. Для господ же охота перестает быть необходимостью, постепенно став лишь видом состязания или банально развлечением. Но как объяснить скачок, колоссальный прогресс цивилизации и смену нравов в паре фраз? Аристократический взгляд на мир будет для нее полезнее, учитывая предстоящие встречи с герцогом и, возможно, его приближенными.

Подумав немного, он показал:

— Теперь охотятся иначе. Состязаются в остроумии и завоевывают внимание, не выдавая истинных намерений.

Она скривилась.

«Лжецы и обманщики».

— В вашем обществе все иначе?

«Песне незачем врать. Мы всегда слышим… Слышали друг друга,» — она снова заколебалась. Но по итогу все же закончила мысль: «Если не звучишь — ты все равно, что мертв».

Вот она, ее главная уязвимость. Макс перетащил стул, садясь напротив и показывая:

— Ты дышишь. Твое сердце бьется. Значит, ты не мертва.

Эва усмехнулась.

«А ты жив, но не звучишь. Ты знал, что проклят?»

Он насторожился.

— Почему именно «проклят»?

«Те, кто услышал Зов, не могут остаться прежними,» — загадочно просигнализировала она, не давая прямого ответа. — «Он меняет тебя навсегда».

Что-то вынудило ее отстраниться от задней стенки и вздрогнуть, перекосив плечи. На поверхности показалось тонкое щупальце. Заставив сирену дернуться еще пару раз, вскоре за ее плечо зацепился и угрюмо повис головоног, откинувшись и удерживая свое тело под поверхностью воды. Всему виной теснота и невозможность спрятаться, но в аквариуме он не доставлял ей таких хлопот — что запустило столь острую чувствительность? Первое, что пришло в голову — разница температур. Стоило запастись льдом. Его понадобится очень и очень много.

Эва взяла головонога двумя пальцами, как тряпочку, оторвала от плеча и поднесла к своему лицу. Макс поднял брови.

— Так и не съела его? Может, дашь ему имя?

Она нахмурилась.

«Зачем?»

— Он ведь… Твой питомец. Разве нет?

«Это мой пленник».

Помедлив, Макс заключил:

— Тогда… Принести что-то еще на роль пищи? Вам обоим.

Скосив глаза на сжавшийся трепещущий клубочек, что успел пойти пятнами от ужаса, Эва кивнула. Разжала пальцы, с бульком уронив головонога обратно в воду. Тот сразу же расправился и, как тонущая рваная простыня, поспешил спрятаться в складках ее хвоста, пока та не передумала.

Глава 15

Все гости роскошного приема носили маски: глянцевые и текстурные, белые и расписные, украшенные драгоценностями и вензелями на манер венецианского карнавала. К пустым словам прибавились пустые лица. В ярком свете и шуршании шелка, бархата и атласа, Алисия скользила сквозь толпу в траурном облачении. Высокий воротник до подбородка с плотным рядом пуговиц, россыпь вышивки и черного жемчуга на юбке и объемных рукавах из парчи, тонкие пальцы в перчатках — ни единого открытого участка кожи. Те, кто замечал мрачную незнакомку, охотно задерживали на девушке заинтересованные взгляды, но черное кружево длинной вуали надежно скрывало ее лицо.

Когда София представляла де Арен, каждый мужчина перед ними норовил поцеловать пол. Сказывалось влияние леди Ранцау: не сомневаясь, она безошибочно обращалась к ним по имени, убивая весь смысл маскарадного действа, а выведя из роли — тут же подчиняла своей власти благодушной просьбой познакомиться как следует. Ее спокойная уверенность многих восхищала, а некоторых откровенно выводила из себя без права сорваться на хозяйку вечера. Это забавляло госпожу еще пуще.

Несмотря на высокие потолки и пустое пространство над головами, душный зал напоминал узкую расщелину, набитую живностью. В таком шуме сложно разобрать даже собственные мысли. Сумасшествие. Безумие. Хаос. Голова гудела и кружилась. Заметив, что Алисия покачивается на каждом шагу, София отвела ее в сторону, на ходу подозвав слугу.

— Вы совсем ничего не едите, дорогуша. Так не пойдет. Силы вам еще понадобятся, — она приняла тарелку с крошечными закусками: фигурный марципан с засахаренными фиалками. Оставив Алисию наблюдать за танцами, София уверила ее, что скоро вернется, и удалилась. «Скорбящая дочь» отступила в тень, к ажурным стенам, сохраняя почтительную дистанцию. Раззадоренные вином и плясками, никто и не рвался составить ей компанию или — будь они прокляты! — как-то ее коснуться. Одинокая вдова на празднике жизни казалась и напоминанием о бренности, и просто плохим предзнаменованием. Но даже в тени колонн, поодаль от пьющих и говорящих, было невозможно оградиться от их глупых комментариев.

«Вы что, не слышали? Его убили за обедом, прямо в нанятом доме!»

«Не удивлюсь, если это месть униженных Абенсераги за то, как быстро он сжил со свету их несчастную Эдель».

«Что за никудышная охрана…»

«Разве он когда-то тратился на телохранителя? Де Арен только и думал, как бы прибрать к рукам лишнюю крону».

«Потому его дочь донашивает наряды покойной матери? Прошлый век, в здравом уме такое теперь никто не наденет...»

«Это урок всем нам. К слову, если решите нанять кого-то, знаю я одного первоклассного монтантеро…»

Пользуясь одиночеством и зазором, отделяющим ее от гадких смертных, Алисия закрыла глаза и сосредоточилась на вибрациях. Хотелось дать взору хоть немного отдохнуть от цвета, света и непрекращающихся мельтещащих движений броских нарядов и безликих лиц с пустыми улыбками. Даже их пища вызывала отвращение.

Бессмертной душе тесно в человеческом теле. То, что можно было «услышать» кожей и чувствами, отмерло, оглушив и ослепив. Надо привыкнуть. Кое-как двигаться во мраке на ощупь и учиться фокусам с пустыми словами. Наблюдать, слушать и угадывать. Повторять. Обманывать. Столько сил, чтобы просто держаться на ногах…

Скривившись, она все же взяла украшенный ломтик марципана. Отвернулась, чуть отведя вуаль, и поднесла ко рту, сразу же глотая. Крупицы сахарной пудры растаяли, кутая язык сладким сиропом. Невольно осознавая вкус, Алисия задержала взгляд на остальных. Убедилась, что за ней не наблюдают. И быстро доела оставшиеся.

Упорядоченные вибрации танцевальных шагов сошли на нет и смешались с вольным перемещением по залу. Хаос голосов и их правдивой лжи разом стих. Люди в масках перешли на шепот, когда в пустом пространстве перед оркестром встала хозяйка вечера. После небольшой паузы в затишье по ее команде заиграла аляпистая музыка, но никто не пустился танцевать.

Она четко определила вибрацию странных, тройных шагов, прежде чем кто-то приблизился и встал рядом. Алисия повернула голову, но он прервал ее, подняв ладонь.

— Не стоит. Наслаждайтесь представлением.

София запела, уверенно рассекая пустой воздух. Хрустальный голос, полный неистового отчаяния и пудровой пыли, искрил от надрывный тоски. Итальянский чередовался с музыкальными фразами духовых и вплетался в действие, как самостоятельный инструмент, поддерживая душераздирающий диалог об измене, томлении и неумолимом роке горестной судьбы. Слушатели кивали головами с пустыми улыбками. Точно сборище коров, замерших у ограды.

Когда партия примы закончилась, оркестр исполнил репризу, обрамляя ее молчание. Чуть склонившись к Алисии, незнакомец заговорил:

— Венецианский Лебедь. Сенсация, задушенная на пике. Когда она пела в Риме, кастраты изнывали от зависти. За чарующий голос поклонники прозвали ее La Sirena, а сплетники заклеймили чародейкой. Короли и принцы падали к ее ногам. И что в итоге? Украдена у публики мелким дворянином с далёкого севера. Обречена на тихую жизнь в крохотном государстве, где никогда ничего не происходит.

Если последнюю неделю о чем-то и говорили, так это о приеме леди Ранцау. Совсем не похоже на затворничество, а София так тем более не напоминала страдалицу. Но кто знает, что творилось в ее душе? Алисии так и не удалось почувствовать резонанс лжи. Идеально настроенный инструмент: что в пении, что в речи. Этот господин говорил так же складно, но… Иначе. В его спокойном голосе так вовсе не было выраженного цвета. Если другие гости стремились опутать благоговением, то он не делал лишних усилий. Штиль над гладкой водой. Полый человек.

Алисия все же взглянула на него: черный костюм, белый воротник, короткий плащ на плече и голое лицо без маски.

— Кто вы?

— Нас представят чуть позже, — неизвестный положил руки на набалдашник трости. В отличие от всех прочих мужчин, он носил перчатки.

Оркестр умолк. Зал наполнился звонкими хаотичными рукоплесканиями. Алисия стиснула зубы. Незнакомец перекинул трость на сгиб локтя и охотно присоединился к ним.

На ходу принимая слова восторга и обожания, София триумфально ступала сквозь толпу. Гости расступались, освобождая ей путь, и отворачивались, стоило ей миновать, возобновляя шелестящие разговоры.

— Как вам не совестно, милый друг! Я хотела вручить ее вам сама!

— Душа моя, не томите. Познакомьте нас с этой таинственной особой.

— Ах, значит, все-таки дожидались меня, хитрец. Тогда, ваша светлость, — впервые за вечер леди Ранцау присела в глубокий реверанс. Алисия повторила за ней, не задумываясь. — Позвольте представить: Алисия Эдельтрауд де Арен. Дорогая, это герцог Сайлас Сванте, давний друг и коллега вашего отца в торговых и политических делах.

— Ни больше, ни меньше, — Сванте сдержанно кивнул, даже не пытаясь отвесить хозяйке нелепый поклон. — Примите мои соболезнования, юная госпожа. Столь внезапно оборванная жизнь… Заставляет содрогнуться.

— Благодарю, — тихо процедила она в ответ.

— Но вы все еще живы! Не стоит забывать об этом, — он улыбнулся уголком губ. — Отпразднуем это, совершив скандальную дерзость. Если оковы горя затащат вас на дно, вернуться в мир живых будет совсем не просто. Вы подарите мне павану? Никто не дерзнет обвинить вас в легкомыслии. Даю вам слово.

Он подал ей ладонь. София сияла от восторга, чуть ли не толкая ее вперед. Неохотно, — что сторонний наблюдатель признал бы за робость, — Алисия приняла его руку. Ткань их черных перчаток сошлась, невесомо, совершенно не стремясь к касанию ни с одной, ни с другой стороны.

ㅤ

ㅤ

Скользящие неспешные шаги. Танец, больше напоминающий прогулку, нежели нелепую распрыжку «суетящихся ангелов». В процессии из пар в кремовых шелках и светлых масках мрачно ступали два черных лебедя. Оркестр дополнился флейтой и приглушенными барабанами, а часть светильников приглушили, превратив цветастый зал в полутемные пространства замков из прошлых веков.

— Что вы почувствовали, когда узнали о смерти отца?

— Облегчение.

Сванте взглянул на нее с вежливой улыбкой.

— Насколько мне известно, у него отказало сердце. Но разве это случайность?

— Божественное воздаяние.

— Ходят слухи, что де Арен встречал гостей, среди которых была самозванка. Она-то с ним и покончила. Что же имело место на самом деле?

Шаг, шаг, поворот и зеркальный поклон. Его детальная осведомленность вселяла опаску. Никто из слуг, кто нашел тело, теперь не мог ничего рассказать.

— Мне это неизвестно. По его распоряжению, я находилась взаперти. Кто бы ни был моим спасителем — неведомая гостья или провидение — могу лишь поблагодарить их за спасение.

— Он был отпетым мерзавцем, — герцог качнул головой. — Но исключительно прозорливым дельцом. Что никак не помогло ему стать достойным родителем. Ведь он вспомнил о дочери, лишь когда осознал возможность продать ее подороже. Вам разве не хотелось вернуться на родину?

— Нет, — Зов подсказывал, что цель ее поисков точно была на этих берегах. Но его вопросы содержали те же неочевидные намеки, путающие следы в слоях обмана. Шаг, шаг, поклон, второй круг. Осознавая возможные цели, в которые метил его вопрос, Алисия инстинктивно ощетинилась. — Хотите обвинить меня в убийстве?

— Ну что вы. Скорее, предложить альтернативу бурной светской жизни. Видите ли, мой досуг хоть и составляют необходимые разъезды, сам я исключительно одинокий человек. Если вам не по душе каждый день надевать маски… В моих силах устроить для дочери друга свободную жизнь, не омраченную лицемерием порочной аристократии.

Так это союз? Интересно. Но не стоило спешить.

Процессия из пар развернулась друг к другу лицом. Герцог поклонился ей вместе со всем рядом мужчин, все дамы синхронно с Алисией сделали почтительный реверанс.

— Танцевать с вами — большая честь. Вы так грациозны, — добавил он, удерживая ее руку. — Эта красота сравнима, пожалуй, лишь с природной грацией сирен.

И снова — фигура речи. Очередной вздор, навеянный легендами. Она порядком устала от ложных следов в пространных выражениях.

— Вы до сих пор верите в сказки?

— Поверьте, я знаю, о чем говорю, — он тихо рассмеялся, и по ее позвоночнику пробежала лёгкая дрожь. Не может быть, чтобы он сказал это всерьез… Так ведь? Алисия повернула голову в попытке прочесть это если не в вибрации голоса, то хотя бы по выражению.

Но его лицо, как и смех, были совершенно пусты.

Глава 16

Длинный отрез бархата покрывал большую часть ванны, спускаясь на пол широким бугристым ореолом. Тихая мелодия, пропетая мычанием, вплеталась в паузы между скрипом инструментов, дыхания пары рабочих и резонирующей железной решеткой, приставленной к стене.

Человек, что смолил края аквариума, то и дело цеплялся смущенным взглядом за сказочно длинные жемчужные волосы на каменной кладке — закрученные влажные локоны тянулись к той, что отдыхала в воде в тени лаборатории. Саму же робко напевающую даму загородила спина алхимика, сидевшего на краю ее ванны. Чуть поодаль, на полу под тканью то и дело что-то двигалось. Должно быть, кошка странной госпожи. Очень… Длинная кошка.

Будто почувствовав, что за ней наблюдают, девушка откинула голову, выглядывая из-за спины своего сторожа, и оскалила зубастую пасть.

Работник взвизгнул от ужаса. Макс тут же цыкнул, одернув неуместный шум. Затем оглянулся, строго посмотрев на нее сверху вниз. Не скрывая хитрой улыбки, Эва погрузилась в воду по самую переносицу.

ㅤ

ㅤ

Мастера поспешили закончить последние приготовления и направили трубу с морской водой внутрь нового хрустального куба, возведенного на своем привычном постаменте. Новый аквариум сумрачно поблескивал в свете ламп. Если бы сирена не рассматривала мраморные разводы и пузырьки в стекле изо дня в день, то не отличила бы этот от прошлого.

Когда рабочие собрались накинуть решетку, Макс прервал их жестом и отпустил без слов. Любопытный стекольщик метнулся на выход и перекрестился, лишь оказавшись за порогом, опасаясь оглядываться. Сирене стало немного жаль, что он не поддался. Воспоминание о нелепом лице, вытянутом от ужаса, как надутая рыба-капля, снова вызвало у нее улыбку.

Макс оттолкнулся от края, распрямляясь, и вновь поставил поднос на поперечный столик, где раньше стояло зеркало и шкатулка, а теперь аккуратными рядами — масла, стеклянные сосуды с крышками и ароматные жидкости в крохотных мисочках. Все последние дни они долго экспериментировали с составами, нанося густые и жидкие смеси на ее запястья стеклянными палочками, туда, где кожа была не такой цепкой, и вместе наблюдали, как крохотные чешуйки то покрываются странной пленкой, то зудят, жгут, но чаще — просто блестят без какого-либо эффекта. Изменяя составы и пропорции, алхимик смог добиться того, чтобы некоторые все же начали холодить и покалывать, размягчая поверхность ее кожи до гладкости шершавой бумаги.

Его касания были очень осторожными.

Раньше теплота его рук ощущалась как ожог. Казалось, что от жара его ладони она растает, превратившись в сгусток бесформенной слизи, не оставив после себя ничего. Это было неправильно, неестественно и опасно. Но ничего не происходило, когда он осторожно переносил густые капли на ее кожу. Или когда он поддерживал ее локоть, соскальзывающий с края ванны, пока рассматривал подсохшие участки и произведенный эффект, свободной рукой уточняя: «не больно?».

«Нет,» — мотала она головой, передернув плечами от слабого жжения.

Определившись с жидкостями, он начал втирать растолченный порошок на тыльную сторону ее запястья. Поначалу она не сводила глаз с его пальцев, но быстро отвлеклась, когда заметила, что поверхность ее руки заблестела, подобно глади темного зеркала. Свет свечей и ее волос скользил по этому пятну и сиял, распыляясь в мутном отполированном серебре, перескакивал на браслеты и играл на поверхности окрашенных чешуек, возвращаясь.

Сам процесс в свою очередь не блистал разнообразием. Эва привычно выставила руку и легла, запрокинув голову на бортик и сосредотачиваясь на ощущениях. Касания возобновились: вдоль мышц к суставам, избегающие пережимать места близ костей и плавников.

Слабый поток воды, бегущий по медной трубе, покрыл дно нового аквариума тонким слоем. Несколько луж, скопившихся по его углам, наконец-то соединились, собираясь с силами так же мучительно-медленно наращивать высоту, будто море цедили откуда-то сверху по каплям. Тлеющее масло и вощеные фитили пахли горечью. Здесь было абсолютно нечем заняться, кроме прощупывания пустого воздуха дыханием, хлопками и немым пением, но если его не отвлекать — он закончит быстрее. По крайней мере, она на это надеялась. Отпустив работников и возвращаясь к экспериментам с ее кожей, Макс казался рассеянным и уставшим, под глазами пролегли круги темнее обычного. Ей самой хотелось спать, но ведь он — всего лишь человек, им жизненно-необходимо отдыхать и видеть сны. Для смертных душ это единственный способ коснуться Бога. Сама она больше не видела сновидений. Только пустоту бескрайней, равнодушной тишины — на смену которой пришли шуршание писчих инструментов, ткани, бумаги и размеренное дыхание, пока он находился поблизости.

Устав смотреть на его сосредоточенное лицо, Эва нашла на новом стекле узор, напоминающий знакомое созвездие, и следила, чуть повернув голову, как дрожащая вода нехотя достигла его нижней точки. Вода набегала в аквариум так медленно, что граница трепещущей поверхности, казалось, совсем не росла.

Это заняло вечность.

Как бы истово она ни молилась, у нее так и не получилось пробиться сквозь пустоту. Клеймо саднило, напоминая о себе, стоило неосторожно его задеть или коснуться. Было страшно думать, что смертные люди, хрупкие и слепые, все же отыскали способ лишать их божественности. Но даже если у одного получится вернуть ей крупицу сил — могла ли она, оскверненная их ритуалами, надеяться на прощение и вернуться домой?

Макс прервался, выпустив ее руку, и потянулся к пузырькам с чернилами на полу. Эва приподнялась, чтобы ничего не упустить. Раскосый взгляд впился в длинную и тонкую черную иглу в его пальцах. Таких игл с завитком на конце было много, они все стояли там же, внизу, в высоком стекле с раствором, который пах так же остро и чудовищно жегся, стоило пролить его на кожу. Тревожно загудев, Эва схватилась за края ванной, когти скрипнули по меди. Хвост сирены беспокойно заходил туда-сюда между полом и покрывалом, елозя плавниками по камню.

«Только первую линию,» предупредительно показал Макс, замерев в ответ на ее оживление. Она выгнула спину, колеблясь, но чем дольше выжидала, тем беспомощнее себя ощущала. Его рисунки изменят ее, покроют вражьими заклинаниями, еще больше искажая ее суть. Обратной дороги не будет.

Но ведь «пути обратно» нет и сейчас.

Ничего… Не изменится.

Выждав немного, он прикрыл веки и присоединился к ее тревожной «песне», взяв более удобную для себя ноту, еще ниже. Удивленная, Эва слушала их созвучие беспокойства, смятения и тревоги. Затем подняла руку. Медленно и осторожно приложила ладонь к его груди, чувствуя дрожь вместе с биением сердца, резонирующими в костях сквозь ткань, кожу и мышцы. Кончиками когтистых пальцев ощутила вибрацию задушенного страха расплаты, намеренно спрятанного так далеко, чтобы не выдать собственной слабости.

Совсем как у нее.

Продлив затихающую ноту, Эва постепенно умолкла. Макс тоже замолчал, подняв на нее уставшие глаза. Без лишних слов и жестов сирена вновь подала ему запястье.

Он макнул иглу в чернила и поднес к сверкающей коже.

Первый укол — беззвучный скрип, будто трещина на тончайшем слое льда. Эва скривилась, но не дрогнула. Точка за точкой, алхимик вывел тонкую линию первого сигила. Затем прочертил вторую, формируя законченный символ. После третьей — отвернул голову, медленно вдохнул и продолжил, теперь отвлекаясь лишь на то, чтобы набрать еще пигмента на острие.

Грань воды в аквариуме медленно, но неумолимо приближалась к следующему пузырьку в мутном стекле.

ㅤ

ㅤ

Закончив с первым элементом, он стер излишки и кивнул ей. Эва подняла руку, всматриваясь. Тонкая линия оплела запястье браслетом из странных слов, присоединившись к золотому кольцу чуть выше. Начертание утопило крупицы порошка по контуру букв внутрь ее кожи вместе с чернилами, придав каплям пигмента свойство отражать. Фрагмент заклинания, написанный на ее теле, подхватывал жемчужное сияние волос и чешуи, и будто светился изнутри с собственной волшебной силой. Один смертный нарядил ее в драгоценности, чтобы другой облачил в заклятия.

Но это было только начало — судя по его рисункам, предстояли долгие часы нанесений, прежде чем она попробует спеть. Мысль о желании разнести чертово логово быстро сменилась страхом: а если он ошибется? Или не успеет закончить?

Вытерев руки и иглы о тряпку, он оглянулся на аквариум, что вырвало ее из раздумий.

«Полный?»

Макс кивнул, поднимаясь. Она прервала его, пригрозив пальцем. Показала размашисто, как отрезала:

«Никакого мешка!»

Осознавая, что она имела ввиду, он задумался, а вспомнив — усмехнулся, покачав головой. Встав совсем близко, Макс протянул ей ладони. Что ж, это уж точно лучше внезапной западни. Поколебавшись немного, сирена оперлась на бортики, приподнялась в воде и вытолкнула себя повыше, в прыжке обхватив его за шею. Он пошатнулся, но устоял. Ее длинный хвост тут же выскользнул из-под накидки, рефлекторно собрался вокруг и быстро оплел его ноги.

Распрямившись вместе с ней на руках, Макс вздохнул.

— Эва…

Она недовольно загудела, расслабляя мышцы. Кольцо за кольцом, хвост высвободил его, теперь позволяя сделать шаг, и обмяк, волочась следом, как длинный подол, оставляя мокрый след.

Первое осторожное движение вперед, второе, третье. Ощущая, как ее тело качает и тянет вниз невидимыми гирями, она покрепче ухватилась за складки его одежды, чтобы не шлепнуться наземь.

Взойдя на постамент, Макс посадил ее на край железной рамы. Она отпустила его, балансируя, мельком оглянулась и уверенно нырнула в воду, тут же закручиваясь в жемчужный ураган, разминая плавники.

Откинутая решетка так и осталась стоять в стороне.

Глава 17

Старший алхимик слушал донесение с каменным лицом.

— Вернется с женой?

— Госпожа де Арен, все-таки, пока еще в положении невесты. Вы же знаете господина. Он не любит устраивать шумные празднества. Да и траур молодой госпожи диктует ей проводить время в уединении. Скорее всего, они по-тихому обручатся… Здесь.

У Хескеля задергался глаз. Но чем дольше он думал о сложившейся ситуации, тем больше ему хотелось расхохотаться, представляя, как в этом проклятом месте оглашают священные клятвы, пока внизу копошится Дьявол.

Подавив дрожащую улыбку вместе с иронией в голосе, он уточнил:

— Ну так и что, уже послали за священником?

Слуга отвел глаза, сцепив руки. Раскланялся так, будто извинялся за Сванте:

— Вы же знаете, что господин, хоть и негласно, не отличается набожностью… Я к тому, что, э… Достоверно известно, что из столицы прибудет пока только юрист.

— Ах, вот оно что. Возобновление капитала, значит. И как только вокруг него все всегда так чудесно складывается?..

— Простите?

— Ничего. Иди.

Помимо общего положения дел во владениях герцога, внимание старшего алхимика бдило за прогрессом тайных опытов. По спискам реагентов, прибывающих еженедельно, довольно легко представлялось отследить этап исследования. На смену кислотам и маслам пришли пигменты: кадмий, киноварь, шварцтит и висмут, сурьма и аурипигмент. Хескелю льстило, сколько труда и усилий требует возвращение хотя бы тонкой ниточки связи с Меркурием: все это, являясь экспериментами, только доказывало, сколь эффективно сработала его собственная разработка. После того, как приглашенные рабочие восстановили аквариум, Зиверту пришлось лишь пару раз пресечь неуместные перешептывания среди слуг. Немногие посвященные и до того мирились с многочисленными условиями и требованиями, призванными хранить порядок в алхимических лабораториях, а потому быстро приняли и новые ритуалы за обыденность.

ㅤ

ㅤ

Прибывшая госпожа оказалась хоть и молчалива, но очень хороша. Строгое платье и слои драпировок-шалей, опутав, скрывали ее от холода скалистых высей и любопытных взглядов. Черные волосы под черной вуалью. Как бы Хескель ни пытался выведать у слуг хоть что-то, кроме ее имени, все было тщетно.

Но что важнее — герцог казался вполне довольным. Он распорядился обустроить для нее восточное крыло целиком, за исключением, конечно же, лабораторий. Хескель сомневался, что Сванте когда-либо расскажет ей, что на самом деле творится под землей, раз даже слугам, допущенным до тайны, настрого запрещено распространяться о сирене во избежание излишнего внимания со стороны.

Пока не настал момент демонстраций, с громкими заявлениями стоило повременить.

ㅤ

***

ㅤ

Стоило их карете оказаться в этих землях, как Зов, ведущий ее к цели, утих до едва различимого шепота. Сбитая с толку такой переменой, она еще не знала, насколько это благоприятный знак.

Под высокими потолками клубилась темнота. Длинные переходы между холодными комнатами, изредка освещенные факелами, казались бездонными и неразличимыми. Узоры, высеченные в камне, повторяли рисунок с невероятной дотошностью на протяжении всего пространства, заковывая каждую комнату в идентичную витиеватую раму, как и коридоры. Черный камень, редкие статуи на фасаде и углубления теней под арками, утопающими в величественной громаде. Сооружение, зовущееся замком, изнутри напоминало огромный грот с десятками ответвлений. Здесь эхо что поспешной, что размеренной поступи тут же попадало в ловушку и терялось, закольцованное, не зная, куда все же отбросить свой затихающий шлейф. Слуги шныряли тут и там совершенно невидимые, маскируя свои движения и шум в отзвуках хозяйских шагов. Приходилось запрещать себе оглядываться, как бы инстинкты ни требовали выяснить, кто, где и почему промелькнул то в стороне, то за спиной.

Пройдя вглубь гостиной, где перед шикарными низкими креслами потрескивал камин из черного мрамора, Алисия скинула накидку с плеч. Герцог вошел следом, но остался неподалеку от дверей.

— Смею надеяться, что эти залы придутся вам по душе. Чувствуйте себя здесь полноправной хозяйкой. Если понадобится уединение в молитвах, неподалеку есть церковь — любой слуга с радостью покажет дорогу или позовет исповедника сюда.

— Я не верю в вашего бога.

— Какое совпадение, — не без иронии обронил он. — И я не могу в полной мере назвать себя лютеранином.

Отбросив накидку на ближайшую поверхность, Алисия обернулась.

— Что еще мне предстоит?

Сванте отмахнулся с привычной небрежной грацией.

— Я не имею на вас других планов. После церемонии будьте вольны делать что угодно — в тайне и без последствий. Я лишь озвучу предпочтение быть осведомленным в вашем выборе. Некоторые избранники могут нанести как вашей, так и моей репутации определенный ущерб, чего я любой ценой хотел бы избежать. Или же, если будет угодно, предложить вам несколько достойных и безопасных кандидатур?

О чем он? Наверняка нечто омерзительное. Что бы это ни было, она прибыла в людские земли не за этим.

— Мне не нужно ничье внимание. Пусть только ко мне не приближаются и не трогают.

Он улыбнулся.

— Чудесно. Меньше головной боли. Я лишь укрепляюсь во мнении, что не прогадал! Но, увы, женское сердце непостоянно, а вы — ужасно молоды и, скорее всего, невероятно любопытны. Сочту за акт высшего доверия, если все же лично и заблаговременно уведомите меня о своих планах. Так вас проще будет защитить.

Алисия присмотрелась: сквозь вуаль его силуэт почти сливался с темными стенами.

— У меня не может быть своих тайн?

— Не от меня, дорогая. К сожалению или к счастью, от меня ничего не скрыть. Пользуйтесь этим.

ㅤ

ㅤ

В отличие от простой одежды, избавиться от которой самостоятельно не составляло никакого труда, знать не гнушалась прятать тело под слоями самых разных тканей. Дождавшись освобождения, а также пока другие не натаскают достаточно ведер, Алисия прогнала служанок мрачным взглядом и, лишь оставшись одна, ступила в воду. Она вовремя пресекла все их попытки как следует прогреть котел. Не успевшая набраться тепла, ванна не мешала содержимому тут же остудиться. Схватившись за края, Алисия впервые расслабила плечи и откинулась на борт, чувствуя ломоту в костях. С ногами бы не выдалось столько неудобств, не будь она вынуждена носить «туфли». Каблуки отрывали от пола, мешая чувствовать вибрации, и так гремели о камень и плитки, что возвещали о ее приходе задолго до того, как она бы достигла комнат. С сапогами на тонкой подошве не было столько хлопот — достаточно как следует подвязать их на лодыжках, чтобы не спадали через шаг. Стоило уличить момент и скинуть обувь, когда с очередным туром одеваний будет покончено. Босиком ей не придется озираться, как безумной. Возможность передвигаться бесшумно казалась не менее желанной.

Голод в очередной раз напомнил о себе режущей болью. В дороге выдалось слишком мало времени и еще меньше удачных моментов для охоты. Здесь придется действовать еще аккуратнее, ведь это не временное прибежище для странствующих господ. Местные слуги знают друг о друге все. Любой неосторожный бросок вызовет череду тревог, смятения и вопросов. Для восполнения сил придется не только улучить момент одиночества, но и выбраться за пределы высоких ворот. У нее найдется удачный предлог, осталось подумать о маскировке. Так много хлопот…

Скривившись, она протянула руку к своим вещам на столике рядом и подпалила табак. Рыбацкая трубка не преминула помочь и приглушила отвратительную слабость. Коченея, человеческое тело слушалось хуже, а то и вовсе переставало подчиняться: остывшая вода сняла боль и сделала его невесомым, а умеренное тепло наполняло умиротворением с каждым вдохом пряного дыма, помогая поддерживать комфортный баланс. Протяжный выдох: густое облако закружилось над головой и устремилось к высокому своду потолка. Песня затаилась где-то далеко и не спешила вести дальше.

Не смея «прощупывать» комнату голосом, чтобы не выдать себя, Алисия отставила трубку над краем, опасаясь намочить, а торсом и головой плавно скользнула под поверхность, прислушиваясь.

Разреженный гул беспокойного шепота вел во все стороны разом. Алисия пропела низкую ноту, вибрируя глубоко в груди, чтобы проредить его: смазанные намеки и бессмысленные детали сгрудились вокруг ее сигнала, будто притянутые магнитом, не внося ни капли ясности. Раздраженная, она резко вынырнула на воздух и привычно приложила носик трубки к бледным губам. Среди ее догадок было не так много сценариев, объясняющих смятение в Песне: или что-то в замке мешало Зову пробиться, или же он отступил намеренно, чтобы не оттягивать ее внимание, не позволить упустить ни единой подсказки среди окружения.

Так или иначе, она уперлась в особую преграду, а значит, была на верном пути.

Глава 18

Пока одна из девушек сушила ее длинные черные волосы, несколько других втащили в комнату сундуки с вещами и платьями де Арен. Не двигаясь, Алисия следила за ними взглядом в отражении мутного зеркала. Женщины действовали слаженно, общались знаками, двигались почти бесшумно и тревожно озирались, опасаясь услышать приказ или замечание госпожи. Стайка глупых рыбешек. Ей незачем утруждать себя словами, пусть лучше заканчивают и убираются поскорее.

Скрип петель, шорох тканей, стук вешалок и трепетание лент. Сортируя вещи по полкам и шкафам, одна из женщин задержалась над сундуком, перебирая ключи, но ни один не подходил — нужного и не было на связке. Алисия зафиксировала на ней взгляд. Как будет действовать? Та дождалась товарку, что закончила с рубашками, и тронула ее за руку, не произнеся ни слова. Перебирая в памяти, как сказать на их языке «прочь», Алисия молча встала и развернулась. Служанка, что разбирала ее волосы, поспешила отойти в сторону, чтобы не мешать ни пройти, ни видеть целиком комнату. Две другие застыли на местах в поклонах и ждали распоряжений.

Госпожа окинула их взглядом, как бы оценивая проделанную работу, и вместо ответа махнула рукой к двери, прогоняя всех.

Лучше им не знать, как в точности звучит ее голос.

Та, что замыкала расторопную процессию, чтобы не толпиться в дверях, почувствовала, как что-то легонько тянет ее за шиворот, подцепив пальцем — оглянулась и вздрогнула, заметив нависшую над собой госпожу. Стоя вплотную, Алисия коснулась замочной скважины ногтем и требовательно развернула перед служанкой открытую ладонь. Она принялась оправдываться:

— Госпожа, но мне велено помочь вам приготовиться утром… И уборка…

Алисия хищно прикрыла веки, силой воли придушив рокочущий горловой рык. Колеблясь, припертая к стене, служанка все же поспешила отцепить ключ от комнаты, подавая обеими руками и согнувшись в три погибели:

— Прошу, госпожа… Мы знаем, какого вам пришлось, но в замке, правда, безопасно: здесь никто не причинит вам зла… Но если вам угодно, госпожа, пожалуйста, лишь бы вы были спокойны… Доброй ночи, ваша…

Схватив ключ, Алисия захлопнула дверь перед ее носом и заперлась изнутри.

ㅤ

ㅤ

Подождав, пока они не разойдутся — прислушиваясь к вибрациям в полу, запоминая темп и расстояние, чтобы распознать их в следующий раз — Алисия положила ключ от комнаты в сумку-узелок и достала оттуда ключ поменьше, перемотанный тканью — от сундука.

Кости на дне глухо стучали, когда она рылась внутри. Сапоги из мягкой кожи отложила к стенке, выудив плотную темную ткань и по очереди обернула ей ступни, подвязав бархатными шнурами. Так подошва не проглотит значительную часть дрожи, позволяя как следует осмотреться, не рискуя испачкаться и оставить следы. Слуги редко двигались по центру проходов, держась преимущественно теней каменных сводов и господ. Надо делать так же. Наскоро заплетая косу, замотала чуть влажные волосы в пучок и накрыла голову платком, подогнув на лбу и создав тень над глазами. Те, что купали и раздевали ее, знают госпожу в лицо — их следует избегать. Хорошо, если они отправились отдыхать, пока «и хозяйка спит», но она еще не знала обычаев этого дома. В столь огромных владениях всегда есть работа. Алисия замерла, прислушиваясь к тишине — никого за дверью, ни одного сердца за ближайшими стенами. Значит, можно предпринять кое-что еще.

Рыбацкий нож спал среди костей. Рукоять обмотана полосками кожи — стертая, бахромистая по краям и блестящая из-за влаги и пота, но лезвие остро. Алисия выложила его на пол, где было посвободнее, и перешла к останкам своей предшественницы, подбирая подходящие. Вскоре на полу образовались кучки тонких косточек, разобранные по формам и размерам, прямые и изогнутые. Закончив, она на ходу взяла с комода пустой медный таз для мытья рук и зачерпнула ледяной воды из ванной.

Кости той, чье имя и душу она забрала и присвоила себе, образовали на круглом донышке таза вытянутую симметричную руну, края которой загибались в направлении к центру, как соцветие из острых крюков Каждый раз, погружая руку в воду, чтобы добавить новый элемент, Алисия замирала над поверхностью, чтобы не позволить бесполезному смертному телу ошибку. Последние круги разошлись из центра, где вода удерживала ее пальцы, будто умоляя повременить с расставанием. Капли скользнули на пол, когда Алисия взяла нож и привычно поднесла к ладони, но, едва успев бережно обхватить лезвие, заставила себя прерваться. Царапины и порезы выдадут ее, служанки усилят надзор. Это не главный шаг, но менять многовековые традиции из-за ничтожных чужаков… Закатив глаза, она приложила кончик ножа к языку.

Кровь цедилась из надреза слишком медленно, неизбежно разбавляясь слюной. Соль жизни предвещала укус и мягкую плоть. Голод и жажда вцепились в нее с новой силой и сбили бы с ног, если бы она не сидела на коленях, чуть покачиваясь в такт молитвы — низкому ритмичному гудению. Чтобы направить голос в пустом воздухе, требовались силы, которых у нее недоставало. Сплюнув кровь в таз, она склонилась над водой, возобновляя напев. Костяная руна, накрытая черной тенью, чуть светилась; без единого помешивания и даже касания розоватая жидкость пришла в движение, образуя водоворот, но не смещая ни единой кости на дне, будто те вросли в металл. Дождавшись, когда поток нагонит и поравняется в скорости с молитвой, Алисия опустила в воду лицо.

Песня клубилась за мутной стеной, бессильная прорваться в полный голос. Далеко внизу в черноте, сквозь пол и стены, пульсировали бесцветные провалы, замыкая неидеальный круг. В легких расцветал огненный цветок, воздух стремительно заканчивался. Глупое человеческое тело и здесь создает ей помехи. Получится запомнить их расположение лишь примерно, но у нее хотя бы появится направление. Приметив ближайшие пустоты, Алисия вывела завершающий куплет, не сбивая ритм, как бы ни кололо в груди, и лишь когда стало тихо — вырвалась из морока, шумно вдыхая полной грудью. Придя в себя, встала, переложила кости на ткань для просушки, а черную воду из таза вылила обратно в ванну. Густая муть тут же разошлась, исчезая, как капля чернил в быстром потоке.

Сменив длинную сорочку на рубашку, Алисия подогнула и перетянула рукава шнурами вдоль рук, чтобы не топорщились. Брюки заканчивались под коленями, так что она подвязала ткань импровизированных ботинок повыше, скрывая участки белой кожи. Простецкий полукорсет и черная куртка окончательно превратили ее в пятно. Подыскав длинный пояс из темного шелка, Алисия перекрыла глаза, наслоив побольше ткани на нос и губы, чтобы не стать бледным лицом во тьме.

Гулкий коридор ласково объял ее тенью.

ㅤ

***

ㅤ

На кухне дребезжали котлы, летели перья и не прекращались споры.

— Я не виновата! Он сам вытек!

— Ты мне еще вякни, сам вытек. Ложку кто держал?

— Да я его ни размешать, ни коснуться не успела!

Главная кухарка вырвала половник из ее дрожащей ошпаренной руки, швырнула на стол и вернулась к ощипыванию дичи, методично отбрасывая пух.

— Иди, перемотай и уберись. Ничего доверить нельзя…

Молодая служанка захныкала от обиды, пошла за тряпьем и, кое-как забинтовав руку, нырнула на пол, собирая бульонные лужи. Кое-как закончив с уборкой и стерпев всю брань за свою нерасторопность, заплаканная Магрете к собственному облегчению была послана прочь. У дверей и в проходе перед кухней высились мешки с мукой, ящики с продуктами и приправами доходили чуть ли не до потолка. Она на мгновение отвлеклась от своего горя, принюхалась к корице и сахару где-то в стороне. Кожу на запястье закололо. Лишь бы не остался след... Пройдя между грузами боком, чтобы ненароком не задеть ничего и здесь, выскочила в темный зал, привычно ускоряясь по знакомому пути, баюкая ноющую руку.

Большинство девушек, обычно помогающих на кухне, в панике готовили комнаты для гостей. Слухи о свадьбе в этих стенах, как и любом празднике, казались сном, лихорадочным бредом перепившего охранника — но грузы, предназначенные для стола в хозяйском доме, а никак не для грядущих хозяйских поездок, подводили под все догадки довольно ясную почву. Чтобы Магрете не наделала хлопот, ее спрятали на кухне при злой Биржит, а грузов и дел там было столько, что ломило спину и безумно хотелось, наконец, поспать. Тут у любого бульон выкипит и хлестнет из чана. Как объяснить, что он дрожал-дрожал, но вдруг как хлынет волной, как обезумевший кот. Она отвлеклась лишь на секунду, чтобы прислушаться к очередному указанию — и едва успела отгородить лицо. Недовольная Биржит наговорит о ней плохого, и хорошо, если распорядитель отправит Магрете не восвояси, а хотя бы оставит на стирке и мытье посуды. Рука не будет так болеть, в ледяной воде она перестает ощущать свои пальцы. Магрете тяжело вздохнула, заранее примиряясь с судьбой. А ведь ей так хотелось быть при залах, взглянуть на новую госпожу…

Тьма за ее спиной шевельнулась. Не осознав, чего именно испугалась, Магрете застыла на месте, ввинчивая взгляд в непроглядный мрак.

— Кто тут?

Она задержала дыхание, прислушиваясь. Вспомнила, что надо перекреститься, и поспешно сделала это несколько раз всей ноющей ладонью — ослабшая перевязь металась следом, выскользнувший из-за края кончик льна несколько раз мазнул нитями по носу. Кивнув самой себе, мол, теперь-то все в порядке, Магрете уверенно шагнула к двери на улицу и вскрикнула, столкнувшись с мужчиной в накидке. Не разобрав толком, кто это, отстранилась и согнулась в поклоне, лепеча извинения. Старший алхимик цокнул, недовольный помехой, но быстро сменил тон на более снисходительный.

— Куда собралась?

— Д-домой, сир…

— Поднимись.

Она выпрямилась, все так же прижимая руку к груди и избегая смотреть ему в лицо. Зиверт хмыкнул.

— Что с рукой? Порезалась?

Озвучивать причину значило признаться в собственной никчемности. Но врать господам — еще постыднее.

— Ошпарила… Супом.

Отведя фонарь со свечой, он вошел внутрь, прикрыл за собой дверь и кивнул ей вглубь замка.

— Уже поздновато идти до деревни. Ночуй в общей.

— Нет, сир, пожалуйста! Биржит меня отпустила! — Испуг и дрожь заставили ее повысить голосок прежде, чем она осознала, что почти что кричит ему в лицо. Расширив глаза, снова рассыпалась в извинениях и, чувствуя его тяжелый взгляд, бочком подступала все ближе к двери. Алхимик-чародей всегда был хмур и чаще говорил со старшими слугами, вхожими в подвалы. Узнав, что надо, он быстро терял интерес, но сейчас не уходил.

— Стой. Что случилось? Рассказывай подробно.

— Я только черпак занесла, а он как хлынет, сначала кипел, потом задрожал, о стенки бился туда-сюда, я отвернулась, чтобы расслышать, что Биржит мне говорила, а он разом выпрыгнул, полчана растеклось, но я клянусь, я его не касалась, — оттарабанила она, из последних сил сдерживая вырывающийся плачь. Ей было стыдно за неловкость, но почему она должна быть виновата, если в том и правда не было ее вины? Но сказанное Магретой и для нее самой не звучало убедительно. Проще признать, взять на душу грех, ведь она и впрямь косорукая неумеха. Все равно не поверят.

Но Зиверт слушал ее, не прерывая, и оставался серьезен.

— Когда это произошло?

— С полчаса назад…

— Покажи руку.

Она размотала перевязь, морщась от боли. Тот, не касаясь, присмотрелся к алеющему следу, который стал лишь темнее.

— Кроме супа что-то вытекло?

— Н-нет… Не знаю, сир…

— Под бутылками, бочками не было луж?

— То в погребе, сир, а я туда не хожу…

— Ты ведь Магрете, дочь Вальда? — Пошарив в подкладе накидки, он вытащил сверток с мазью и вложил ей в здоровую руку. — От боли, тонким слоем. Это все? Только суп тебя переполошил? Почему не хочешь оставаться?

Магрете боязливо глянула ему за спину. Очередная правда, в которой любой увидит лишь глупую детскую ложь. Она понизила голос до богобоязненного шепота, уже готовая падать на колени и раскаиваться:

— Здесь, во мраке, ходил кто-то… И пропал. Я сама… Слышала…

Старший алхимик молчал, размышляя. Ровный свет из торца фонаря сделал его лицо пугающе-серьезным. Едва подняв глаза, Магрете снова уставилась на свечу, испугавшись густого мрака за его спиной.

— Слушай внимательно, — спокойно сказал он. — Злой дух даст о себе знать, если приложишь руку к груди. В ушах пропадут все звуки, в голове начнется писк, а сердце примется часто-часто дребезжать. Сейчас слышишь мой голос? Хорошо. Но если все признаки сойдутся — беги прочь, с кем бы ни была, и немедленно доложи мне. Рисланд знает, куда идти. Запомнила?

— Запомнила. Уши, голова, сердце.

Смерив дрожащую девчонку взглядом, Хескель вручил ей фонарь и выудил монету из кошеля.

— Иди через конюшню, пусть Свенд отвезет тебя домой. А я проверю погреб.

Не сразу найдясь, что ответить, Магрете в панике бросила ему в спину вместо благодарности:

— Сир, в темноте опасно!

Алхимик не ответил и даже не оглянулся, будто не слышал, мгновенно забыл о ее существовании. Эхо его шагов гасло в глубине коридора.

Глава 19

Он взял факел с ближайшей стены и ткнул во мрак винного погреба. Пробки неспешно плавали в лужах среди осколков, влажный и липкий пол цеплялся за подошвы. Хескель осторожно склонился рядом с ближайшим ящиком — чтобы ни одна шальная бутылка запоздало не выстрелила ему в глаз. Большинство уцелело. Взорвались лишь те, что в процессе брожения накопили излишки газа: бракованные, не прошедшие спонтанную проверку качества. Взболтнуть их мало, а вот двинуть втиснутый воздух частой вибрацией…

Сверху послышалась бабья брань.

Вздохнув, старший алхимик вернул факел на место.

ㅤ

ㅤ

Кухарка вжалась в стену и отчаянно крестила приоткрытую дверь. Хескель поймал ее испуганный взгляд, приближаясь, и замедлился, чтобы издавать как меньше шума. За коробками и грудами мешков, под сводом лестницы, ведущей в залы, не было слышно движений или скрипов, но вдруг раздалось шуршание мелкой крупы, как будто опрокинулся распоротый мешок. Сахар хлынул под ноги Биржит короткой хрустальной рекой — она взвизгнула, подпрыгнув на месте. Алхимик глянул в закуток и перевел вопросительный взгляд на кухарку.

— Дьявол, — кивнув, она поставила диагноз не дрогнувшим голосом. Хескель вкрадчиво возразил:

— Дьяволу нет до тебя никакого дела.

— Так а кто мешки без спросу выпорсал?!

— Поставили криво, вот и опрокинули.

Кухарка сморгнула, сопоставляя факты, и затянула разом поникшим голосом:

— А-а-а, вот же мерзавка… Задела, уходя, мне назло…

Это было емким и понятным объяснением, поэтому Хескель не стал ее разубеждать. Скомандовал ей возвращаться к работе и пообещал прислать в помощь кого-то, кто бы подволакивал мешки к котлам, но умолк, заметив движение воздуха где-то на краешке ощущений, и развернулся, бросив резкое:

— Стоять!

В пятне света на полу не было никого, но скользящий отсвет застыл бликами на лакированных, черных пуговицах, будто парящих в темноте у стены. Шагнув ближе, старший алхимик сощурился, присматриваясь.

— Кто ты? Отвечай.

Выдержав паузу, тонкий силуэт поклонился ему вместо ответа. Высокий и худой — нет, худая. Голова замотана в платок.

— Не помню тебя… Ты приехала с де Арен?

Силуэт кивнул, не поднимая лица. Молча. Иностранка, еще не знавшая язык, но признавшая в услышанном имя госпожи? Он сказал по-испански, используя самые примитивные фразы, чтобы в лексику по привычке не проскользнула латынь:

— Твое имя, девушка.

Молчание продолжалось неуважительно-долго. Теряя терпение и не заботясь, что опосредованно нанесет оскорбление ее госпоже, хотел было приказать ей идти и помочь на кухне, как незнакомка глухо прошелестела: «София». Ну, хотя бы не немая. Имя настоящей католички, это объясняло ее чужеродность — но в приглушенном голосе ему почудился присвист человека, прижимающего язык к небу. Рана на щеке или боль в зубах, потому голова и закутана?

— Почему шепелявишь, спрятала лицо? Ты больна?

— Траур, — ответила тень-София на превосходном датском, все еще согнувшись и потупившись в пол. Кухарка опасливо выглянула из-за его спины. Не хватало задерживаться еще и ради чужих слуг…

— Накорми ее, Биржит, — кинул он кухарке, уходя. Минуя выпрямляющуюся чужестранку, Хескель почувствовал таящий аромат корицы и сахарной пудры, но его мысли уже вернулись к последствиям «инцидента».

Эти части замка, как и погреб, не относились к восточному крылу, но сам импульс, направленный из-под земли, вполне мог задеть еще большую область, расходясь в пространстве. Значит, те двое делают успехи. Как бы Теймена не раздавило хаотичной волной… Впрочем, пусть. Тогда весь этот фарс закончится еще быстрее.

ㅤ

***

ㅤ

Каждый лист, незакупоренная чернильница и писчий инструмент на столе промокли насквозь. Свет из аквариума отражался в пролитой воде, струями стекающими с дерева на пол. Лужицы, поблескивая, уходили в ближайшие стоки. Когда волна хлынула из-за края, опустошив хрустальный куб почти на треть, алхимик отшатнулся, но никак бы не увернулся от соленого потока, и теперь, с мокрыми волосами и в сырой, тяжелой от влаги одежде, поспешно развешивал клеклые листы на перекинутой между шкафами веревочке.

Он сильно злился, но не кричал, даже не повысил голоса. Сказал только, подняв испепеляющий взгляд и привычно дублируя жестами: «Что на тебя нашло?!» И больше не проронил ни слова. Эва чувствовала его досаду и раздражение кожей даже сквозь воду и пустой воздух. Ровно так же, как немногим ранее ощутила закручивающийся вихрь вместе с темпом и силой знакомой молитвы. Инстинкт заставил сирену ответить, но жгущее клеймо тут же задушило ее вдох, и Эва оттолкнулась от дна, всем телом закручиваясь в водовороте, пропуская через себя не Зов, но его отзвук, слабое эхо напряженного вопроса.

Макс первым делом подхватил со стола книги, защищенные обложками и смоченные лишь по краям, среди которых был и его собственный, лишь на треть заполненный манускрипт — возможно, текст внутри и не задет. Закончив развешивать выцветшие эскизы с вязью сигилов, он подошел снова, чтобы забрать и просушить рисунки, пустым взглядом оценивая масштаб катастрофы. Частая штриховка превратила большинство новеньких портретов сирены в цветущие пятна серых клякс. Вздохнув, он молча убрал их в сторону, даже не надеясь спасти, и ушел, так и не подняв на нее глаз. Они успели татуировать обе ее руки почти что до плеч, нанося элемент за элементом по очереди, симметрично, чтобы не разбалансировать стороны — постепенно подбираясь все ближе к клейму и запирая его в ловушку. Не чувствуя тока силы, но еще ощущая жжение и удушье при попытке запеть, она была уверена, что причина импульса — не внутри, а вовне, причем неподалеку. Но алхимик пусть думает, что это вина Эвы. Всего-навсего каприз, глупая выходка заскучавшей пленницы.

Вовсе не опытной жрицы, напавшей на ее след.

Глава 20

Тряхнув подкрученными усами, низкорослый юрист Эйрик Альмгрен склонился, переступив порог герцогского кабинета ранним утром. Сванте вышел из-за стола, сдержанно приветствуя его.

— Ваша светлость, — не разгибаясь, гость клюнул воздух снова, выражая крайнюю степень почтения. Хедвард наблюдал дядю со спины, но по приторным интонациям мог в точности представить его лицо: искаженное любезной улыбкой до ушей и глазами, сузившимися до нелепых щелок. Крайне редкое для хищного дяди состояние. От этого Хедварду сделалось жутко.

Герцог Сванте оказался копией своего портрета: высокий и тонкий, с острыми скулами; гладко выбритый, седой до белизны, но стариком его не назвать; холеные руки с длинными пальцами и парой перстней — и высокородная стать, незримой властью пронизывающая само пространство вокруг без единого слова. Не делая лишних движений, взглядом Сванте скользнул на помощника.

— Ваш протеже?

— Да, ваша светлость. Хедвард Альмгрен, мой племянник и ученик.

Хедвард поклонился, опустив корпус ровно настолько, чтобы выразить нанимателю уважение, но при этом не потерять ни капли собственного достоинства. Сванте не стал заострять на нем внимание, тут же переходя к делу и возвращаясь за стол.

— Я слушаю, Эйрик. Вам удалось все выяснить?

Юрист на ходу нацепил очки на крючковатый, как у коршуна, нос, и вытащил из нагрудного кармана сложенное вдвое письмо со сломанной герцогской печатью, оглашая прямо по списку:

— Как вы и предполагали, фамильное гнездо Абенсераги пребывает в плачевном состоянии. Доход с земли не покрывает содержание, однако выкуп де Арена за невесту все еще капает на испанских счетах, а проценты позволяют сводить концы с концами.

Пока дядя декламировал итоги расследования, Хедвард встал у него за плечом и приоткрыл чемодан с документами, по мере рассказа находя и подавая ему нужные бумаги. Испещренные мелким шрифтом серые, желтоватые и цвета слоновой кости листы с отметками поверенных на самых разных европейских языках постепенно закрывали герцогский стол.

— Далее — по нюансам наследования… Ваша светлость, не имея пересечений с родом Абенсераги по крови, не сможет принять имение в непосредственное владение, но сможет управлять им от имени жены после заключения брачного договора. Согласно все тому же испанскому майорату, имение также не представляется возможным разделить или продать, но если на то будет воля наследницы…

— Пока оставим эту линию. Меня больше интересуют незаконченные дела де Арена.

— Конечно-конечно, ваша светлость. Говоря об активах, в виссельбанке Амстердама…

Хедвард привычно отсчитал бумаги, несущие сводную информацию по счетам и векселям на голландском. Как именно дядя добыл их — все еще оставалось для него загадкой, но столь чувствительная информация однозначно не должна доставаться третьим лицам без доверенности. Проще притвориться, что все это — бессмысленные слова на обычных бумагах. Исполнять указания, не задумываясь о последствиях. Так будет спокойнее.

Не позволяя себе углубиться в преступные схемы, Хедвард передал охапку Эйрику, чтобы тот с приторной торжественностью вручил ее Сванте прямо в руки. Герцог, ранее не притронувшись ни к одному документу, со сдержанным интересом приступил к их изучению.

Проще не думать о грязных делах обедневших аристократов, жадных, обманутых и опозоренных, и что предстоит им теперь под таким пристальным взглядом. Это всего лишь бумага. Просто бессмысленные слова.

— Когда речь заходит о деньгах, голландцы упрямей англичан. Таким образом, необходимо следующее: сначала госпожа де Арен подпишет специальный прокурасьон, передавая вам право на их обналиченье. И уже после этого ваш покорный слуга, будучи вашим поверенным, сумеет собрать урожай… А вы — золото, векселя и ссуды на преинтереснейшие имена…

Вчитываясь в перечень должников де Арена, Сванте поднял бровь, после чего позволил себе улыбку.

— Имена и правда впечатляющие. Прекрасная работа.

— Рад служить, — юрист снова согнулся пополам. Хедвард отвел взгляд. — Тогда наконец перейдем к брачному договору. Я позволил себе составить предварительный вариант, предусматривающий… Наиболее простой расклад для будущей герцогини.

Под «наиболее простым» раскладом при таком состоянии могла подразумеваться только гражданская смерть. Когда Хедвард привычно пролистал до нужной заготовки, его палец задела старая куцая бумажка с помятым краем. Он достал ее, всматриваясь и бегло переводя про себя, после чего без задней мысли выложил на край стола.

— И еще одно незаконченное дело, сир.

Дядя зашипел на помощника, но герцог благосклонно кивнул:

— Излагайте.

Хэдвард выпрямился, восстанавливая события и пересказывая содержание по памяти:

— Его удалось найти случайно, пока мы сортировали архив с купчими. Это прошение от настоятельницы базилики Святой Марии в Антверпене, направленное де Арену. В нем она выражает беспокойство по поводу смерти Эдель Абенсераги де Арен, которая покровительствовала храму и приходу. Оно осталось без ответа более чем на десятилетие…

— Светлость Сванте вряд ли интересуют мертвые испанки, — процедил юрист сквозь зубы. Сам герцог молчал. Хедвард застыл, ощущая на себе пронизывающий взгляд бесцветных глаз, и заставил себя смотреть в окно за спиной нанимателя, выдерживая пытку тишиной.

Наконец, Сванте отложил бумаги, перевернув текстом вниз:

— Благодарю за дополнение. Вы готовите себе достойную замену, Эйрик. Внимательность к деталям следует поощрять. В таких делах все узлы должны быть подвязаны.

— Разумеется, разумеется, — залепетал юрист.

— Помимо договора и всевозможных поручительств напишите заверение, что уход Эдель случился по болезни, что ее жизнь угасла тихо и мирно под чутким присмотром юной дочери, и что с тех пор она не имела возможности продолжить благое дело матери, к которому отец остался безразличен. От ее же имени укажите, что дальнейшее покровительство невозможно в силу убеждений ее мужа. Приложите, однако, небольшое подаяние от меня в качестве извинения за столь поздний ответ.

Хедвард сразу же фиксировал структуру письма в блокноте на весу, нацарапывая черновик вечным пером. Дядя не унимался в своем умасливании:

— Как это великодушно, ваша светлость…

— Позвольте, — игнорируя теперь уже Эйрика, Сванте повелительно протянул руку закончившему писать Хедварду. Тот без лишних слов отдал ему блокнот, даже не думая извиняться за поспешный почерк, но герцог прочитал все без помех и сказал, возвращая:

— Весьма трогательные обороты. Так и впрямь могла бы писать скорбящая дочь. Но уточните, что дар католической церкви Алисия выделяет хоть и с моего позволения, но все же из собственных средств. Я не могу быть замечен в подобной жертвенности, но могу закрыть глаза на каприз молодой жены.

Хедвард сдержанно кивнул.

— Будет сделано, ваша светлость.

— Чудесно. Что ж, остались только формальности. Покажите мне брачный контракт.

ㅤ

ㅤ

Проговорив все необходимые исправления в каждом из пунктов, герцог посчитал все предпринятые усилия вполне удовлетворительными. Под приемную юристов выделили отдельный кабинет, где Хэдвард расположился со всеми писчими принадлежностями, бумагой и сургучом. Эйрик Альмгрен доверил чистовую перепись документов ученику, чтобы подключиться позже. Герцог не возражал, пригласив его на разговор в уютной хозяйской гостиной.

Старший слуга подкинул дров с ровным срезом в камин и удалился, чтобы вскоре вернуться с подносом закусок и бутылкой, припыленной крошками опилок и сена. Сванте принял ее и сам разлил по двум низким бокалам:

— Последняя поставка, едва сошедшая с торгового корабля. Вершина андалузского мастерства. Отметим ваш испанский период.

— Благодарю почтенно… Ваша светлость так щедры…

Эйрик отпил и довольно крякнул, располагаясь в глубоком кресле.

— Позвольте все же поздравить вас! Женитьба… Откровенно говоря, светлость, мало кто ожидал, что вы решитесь на подобный шаг. Поговаривали, нежели появится сама возможность передачи, вы скорее решите вопрос, кхм, окончательно, нежели позволите кому-то… Претендовать на получение.

Сванте кивнул со сдержанной улыбкой.

— Видит Бог, вы предпримете все, что в ваших силах, чтобы мне не пришлось марать рук.

Гость поддержал его вежливым, но не вполне уверенным смехом.

— Молодая жена — большие траты…

— Ленты и конфеты — не те расходы, о которых следует беспокоиться.

— Да, да… Женские штучки… Но, слава богу, отец ее не был беден. Вы и так, позвольте выразиться просторечно, раздели бедняжку догола.

Герцог безразлично пожал плечом.

— Если пожелает, вернется на родину. Душевное спокойствие мне дороже.

— Вы уже озвучили ей такую возможность?

— Сделаю это подарком на очередную годовщину. Столь скорый скандал ни к чему.

— Ах, ну коне-е-ечно, — когда подлинный смысл возможной судьбы госпожи наконец-то дошел до Эйрика, он беззвучно, но с досадой хлопнул себя по лбу и вновь припал к бокалу. — Мудро, ваша светлость, очень дальновидно…

— Вы проделали отличную работу, за что я выражаю огромную благодарность. Можете даже остаться на ужин, среди лишь самых близких.

— Неужели, — присев на край, юрист весь подобрался, от волнения не зная, куда деть руки. Герцог не шевелился, гипнотизируя его пустым, холодным взглядом затаившейся рептилии.

— Не сомневаюсь, ваш юный протеже сделает все безупречно. А вы, как мой поверенный, проинспектируете каждое слово и каждый штрих с не меньшей тщательностью, как если бы все это относилось к возвещению вашей последней воли.

Эйрик мгновенно протрезвел. Ощущая незримое давление, задергал воротник, чтобы как следует вдохнуть.

— Разумеется, ваша светлость. Каждый штрих. Я вас не подведу.

ㅤ

***

ㅤ

Госпожа, несущая траур, пришла в кабинет раньше оговоренного. Хэдвард поднялся и отодвинул для нее стул, помогая устроиться за столом. Он не успел привести абсолютно все в готовое состояние, но он нее здесь требовались лишь подписи и никакого участия сверх того, а потому многое можно было доделать и постфактум.

Понимая, зачем пришла, Алисия де Арен взяла перо тонкой кистью в черной перчатке и макнула в густые чернила. Он положил перед ней письмо, затем банковскую выписку, мысленно решив перейти к договору в самую последнюю очередь и надеясь, что все эти формальности ее утомят, и госпожа предпочтет не вчитываться в их суть. Но девушка даже не пыталась читать то, под чем раз, затем второй и третий ставила подпись. Ощущая себя ее палачом, его сердце взвыло от того, как легко и с каким безмятежным достоинством невиновная приближала свою казнь. Прежде, чем она в очередной раз коснулась листа, Хэдвард в последний момент вытащил лист из-под чернильного кончика, уточняя:

— Вы ведь понимаете, что это?

Алисия подняла голову. Ну конечно же, она знала, что это. Она же не идиотка — в чем на его счет начала порядком сомневаться.

— Бумаги.

— Нет! — Он не выдержал и, схватив за кончик, дернул перо из ее руки, только теперь осознавая свою дерзость. Стал оправдываться:

— Эти бумаги — ваша погибель.

Госпожа склонила голову на бок, как огромная хищная птица, изучая его пристальным взглядом сквозь вуаль. После паузы — озвучила непреложную истину, будто строгая мать рассеивает глупые детские выдумки:

— Бумага не может убить.

— Еще как убивает! Бумага несет угрозы, фиксирует условия и выносит приговоры!

Он указывал оперением на разложенные перед ней письма и договора, спрятав смоченный чернилами кончик в кулаке, чтобы не оставить клякс:

— Вот это — отречение от веры вашей матери. Это — отказ от права выбора, ну а это — ваши оковы. Поверьте, при оформлении брачных союзов мне приходилось видеть всякое, но такое… Эти формулировки чудовищны. Его предусмотрительность, без преувеличения, лишает жену права на волю. Подписав все, вы не сможете покинуть эти стены без распоряжения Сванте. Не читая это, вы, сами того не ведая, запираете на себе кандалы.

Не двигаясь, Алисия де Арен не проронила ни слова. Молчание осадило его порывистость. Нужно действовать — но ни местные законы, ни собственные права ей неизвестны. За напускной холодностью дворянки ему виделось бледное, хрупкое и растерянное лицо. Ее дни сочтены. Хэдвард сделал глубокий вдох.

— На счетах вашего отца… Наверняка он не планировал допускать вас до своих дел, и потому держал это в секрете абсолютно ото всех. Но, если я буду знать больше дяди, если мне удастся опередить его… Нет, вряд ли вы знаете фразу, которой де Арен защитил все вложения. Но вы же и единственная его родня, ближе всех прочих. Не могли бы вы хотя бы предположить, что это может быть?.. Слово или фраза… Это бы все изменило…

Алисия опустила голову, погружаясь в раздумья. Молодой юрист не рассчитывал на ответ, но даже это бы облегчило его совесть. Всего лишь призрачный шанс, наивная попытка диверсии — которая, провалившись, не приведет ни к чему и убережет его от должностного преступления.

Мертвенно-спокойный шепот скользнул из-под вуали:

— Я не произнесу это вслух.

Хэдвард вскинул голову. Безропотно подал ей отрывок бумаги вместе с отнятым пером. Госпожа макнула его в чернила, черные пальцы в перчатках вывели фразу на нидерландском: он прочел ее вверх ногами, а затем и прямо, когда она отстранилась, позволяя забрать листок. Это могло быть оно…

— Вы уверены?

— От его души осталось лишь самое сокровенное.

Не зная, как интерпретировать странную формулировку (наверняка, нюансы языкового барьера), Хэдвард свернул кодовую фразу в тонкую трубочку и осторожно положил на дно нагрудного кармана. «Волшебные слова» дадут ему ощутимое преимущество. Если она права, он должен ей довериться. Шансы переплетались, формируя планы, а планы перекидывали натяжные мосты к островкам возможностей. Можно сомневаться, выбирая, как поступить. Но знать, что делать в тех или иных обстоятельствах — суть его профессии.

— Вот, как мы поступим, — он тщательно вытер руки, затем быстро разложил отработанные бумаги, садясь за стол рядом, и принялся подбирать самый тонкий лист, проверяя на просвет и переходя к написанию нового документа. — Мы вложим в бельгийское письмо еще одно поручение. Когда я поеду в Антверпен, то открою счет на ваше имя и вложу средства, которые Сванте передаст в дар базилике. А если и фраза сработает, в виссельбанке удастся спасти порядочный кусок… Так у вас появятся независимые деньги и, если вы решите, — он проглотил «бежать», чтобы не пугать ее внезапной диверсией. — Уехать на время. Скажем, отдохнуть в родовом имении. А может, и переехать туда насовсем, чтобы поправить дела фамилии… У вас будет такая возможность. Некоторые пункты контракта тоже придется изменить. Вы… — Он прервался, снова подняв на нее взгляд. — Вы ведь ничего обо мне не знаете…

— Я знаю, что ты не лжешь.

Ее, казалось, все это ничуть не смущало, но он чувствовал, что должен предоставить ей выбор. Тем более при том, как все остальные стремились лишить ее автономии.

— У нас нет времени на долгие биографии… Вы готовы мне довериться?

Молчаливый кивок — кружево вуали едва шелохнулось. Наделенный ее благосклонностью, уверенный, что действует правильно, он ощутил недюжую внутреннюю силу.

— Обещаю, госпожа, я все устрою, — сказал Хэдвард и вскоре добавил, будто утешал ее. — Ничего не бойтесь. Все будет хорошо.

Она долго и безропотно выслушивала предлагаемые правки и дозволила ему действовать в своих интересах.

Глава 21

Сопроводив юриста до нужного коридора, старший слуга Рисланд заметил перебежки невысокой фигуры и, освободившись, сделал плавное движение, преграждая ей путь.

— Магрете?

— Я закончила, — это не было ложью, потому ее голос не дрогнул. Помогло и то, что они переговаривались слабым шепотом, чтобы случайно не потревожить господ.

— И почему ты здесь?

Вот теперь она намеревалась солгать. Заученная фраза началась бойко, но по мере всплывающих подробностей начала расхлябываться и растекаться под весом причин-нагромождений:

— Девушкам в западном крыле нужна помощь… В гостевых комнатах… С тканью, и…

Рисланд прислушался к повисшей паузе, позволяя ей в полной мере ощутить жгущий стыд, расходящийся по всему телу крапивницей гадкой дрожи. Наконец, заключил:

— Не умеешь врать — промолчи.

Она потупилась, больше не смея подать голос. Раскаявшийся зверек, везде тыкающийся не к месту, Магрете старалась, пожалуй, слишком усердно, редко получая что-то взамен. Вздрогнула, когда он вновь вкрадчиво обратился к ней:

— Поставишь у комнаты госпожи, постучишь и исчезнешь, — старший слуга подал ей небольшую корзину, не отрывая от Магрете напряженного взгляда. — Тихо. Как тень. Чтоб ни одна душа тебя не заметила. Ясно?

Она бодро закивала, стиснув плетеную ручку пальцами до бледности и демонстрируя всем своим существом, что справится.

— Вперед.

Магрете сделала шаг одновременно с ним, и они разошлись в разные стороны бесшумно, как призраки.

ㅤ

ㅤ

К моменту, когда Эйрик Альмгрен добрался до кабинета, Хэдвард уже упаковал все в дорожный чемодан и собирался уходить на его поиски.

— Рано, племянник. Что там с договором… И, кажется, была еще весточка для церковников?..

Его язык немного заплетался от выпитого, но общее состояние дяди не вызывало нареканий: кончики усов смотрят вверх, нахмуренные брови, цепкий взгляд. Помощник опустился на колено прямо в коридоре, пошарил в сумке и c готовностью продемонстрировал письмо, отмеченное сургучной печатью с гербом Абенсераги.

— Дурак! — прошипел Эйрик. — Зачем сразу запечатал?!

Приняв вид святой непосредственности, Хэдвард опешил. Как верная собака, которую пнули ни за что.

— Но ведь герцог сам проверил формулировки… Даже одобрил тон обращений, предложенный мною… Я подумал, раз сам его светлость…

— Мало ли что ты там думал! Меньше мыслей, больше дела! Ломай печать и дай его сюда.

— Сломать?.. Но ведь тогда госпоже придется ставить новую, — искренне и с каким-то детским ужасом проговорил племянник. — Стоило только упомянуть о ее почившей матушке, как она разразилась столь дикими рыданиями, заливалась такими горькими слезами… А взглянув на текст, так чудовищно взвыла, что стены дрожали. Я уж было подумал, что сам потеряю сознание, — Хэдвард пошатнулся, отворачиваясь, и взялся за голову, кое-как подавая запечатанное письмо. — Не думаю, что выдержу это снова… Нет, я решительно отказываюсь подвергать ее такому испытанию! У вас, дядя, нервы покрепче моих, и рука не дрогнет даже от самого пронзительного крика…

Колеблясь поначалу, Эйрик примерился, чтобы вырвать лист из беспорядочно раскачивающейся ладони. Наконец, потерял всякое терпение и рявкнул, влепив Хедварду пощечину:

— Хватит! Возьми себя в руки! Раз тебя подкосила женщина в трауре, задумайся хорошенько, насколько тебе нужна эта работа!

Потирая раскрасневшийся след, тот пролепетал с покорством и отчаянием:

— Так что же мне делать с письмом, дядя?..

— Убери пока. Займусь ими в пути, нужно как можно скорее продвинуть дела. Мы еще вернемся. Его светлость пригласил нас на семейное празднество. Там будут его немногие, но зато самые влиятельные друзья. Он даже сказал, что предложит мои услуги испанскому барону, известнейшему фехтовальщику на континенте. Представляешь, дурья ты башка, что это за возможности?! Я должен, нет, обязан быть в наилучшей форме! Так что приведи себя в порядок, — он брезгливо махнул и на Хэдварда, и на письмо, и на весь его чемодан. — Веди себя смирно и не смей позорить меня внезапным помутнением рассудка.

— Да, дядя, — он свесил голову и низко поклонился, чтобы скрыть неуместную улыбку.

ㅤ

ㅤ

Дождавшись, когда они, наконец, покинут коридор, Магрете выскользнула из-за поворота и тихонько посеменила в сторону восточного крыла вслед за госпожой. Раз на ее долю выпало такое страшное расстройство, наверняка ей до ужаса одиноко, но указание Рисланда было неумолимым. Магрете разыщет, но не попадется на глаза горюющей госпоже. Если повезет, возможно, даже сможет рассмотреть ее чудесное платье. В замке редко бывали гостьи, и само имя Алисии де Арен казалось именем заморской принцессы.

Быстро пробравшись на нужный этаж, девушка замедлилась, пытаясь угадать поворот. Это заставило ее нервничать. Не настолько она задержалась, чтобы потерять госпожу из виду, Магрете уже должна была ее нагнать. Мешкая и не решаясь сделать ни шага, она услышала справа тишайший шелест юбок и повернулась к высокой фигуре темноте. Потеряв дар речи, Магрете грохнулась на колени, не смея поднять головы:

— Д-добрый вечер, госпожа… Не серчайте, я пр… Просто хотела…

Де Арен плавно, будто под водой, подняла руку и чуть отвела вуаль. Тонкие губы, казалось, что-то произнесли, но Магрете не разобрала странный шепот.

— Ч-что?..

Госпожа махнула ей, повелев следовать за собой. И как она ходила так тихо? Отперев комнату, пустила служанку вперед, зашла сама и закрыла дверь. Магрете завороженно осмотрелась, желая хотя бы мельком увидеть другие ее нарядные платья, но взяла себя в руки и встала у стенки, потупив взгляд и ожидая распоряжений — гордясь, что действует, прямо как взрослые и обученные компаньонки. Передвигаясь плавно и бесшумно, Алисия прошла в центр и отколола от корсажа жемчужную брошь.

— Твое имя?

— Магрете.

— И все?

Служанка быстро прочистила горло. Сцепив дрожащие руки, представилась: «Магрете Вальдоттир, ваша светлость» и сделала неловкий реверанс.

— Отныне ты будешь моей служительницей, Магрете Вальдоттир.

Девчушка улыбнулась такой странной фразе, но жаловаться не смела. «Служительница» звучало гораздо почетнее «служанки». Как будто вместо стирки в студеной реке ей доверят проводить священные обряды.

— Как угодно вашей светлости.

Заморская принцесса говорила величественно и грозно, совсем как гордая и воинственная царица:

— Сайлас Сванте не желает, чтобы я обладала волей. Он готовит западню и не заслуживает доверия. Ты же отныне принадлежишь мне. Подойди, встань на колени и произнести три клятвы.

Магрете подняла восхищенный взгляд. Прекрасной госпоже угрожает опасность? Она ищет союзников и выбрала Магрету! В попытке доказать, что ничего не замышляет против нее, служанка поспешила исполнить приказ. Камни вновь холодили колени. Ледяная рука коснулась ее подбородка, приподнимая лицо.

— Открой рот.

Все таинство настолько походило на причастие, что Магрете по привычке сцепила ладони и закрыла глаза, послушно выставив язык для ломтика облаты. Острием броши Алисия проколола свой палец.

Плотная капля пьянила не хуже вина. Крупица нектара, превосходящая все на свете.

Госпожа произнесла спокойным, торжественно-молебным тоном:

— Клянись, что будешь хранить мои тайны.

— Клянусь, что буду хранить ваши тайны.

— Клянись, что вверяешь мне свою душу.

— Клянусь, что вверяю вам свою душу.

— Клянись, что будешь верна мне — только мне — до самой смерти.

В сердце Магрете, в глубине ее существа расцвела умиротворяющая, всеобъемлющая, бессмертная любовь. Так чувствуют себя страждущие, на чьи молитвы ответил Господь.

— Клянусь быть верной вам — только вам — до самой своей смерти, милая госпожа.

Только теперь Алисия перевела взгляд на принесенную корзину. Магрете заметила это и, предупреждая излишние усилия, взяла плетеное донышко и с тихой торжественностью подала госпоже на ладонях, будто подносила жертвенного ягненка. Под темным платком покоились мешочек табака, изящная коробка сладостей с марципаном и корицей, а также послание, выведенное на плотной бумаге:

ㅤ

«Когда завершите подписание и все необходимое, непременно навестите меня в главной гостиной.

С.С.»

ㅤ

***

ㅤ

Герцог пребывал в благоприятном расположении духа. Поднявшись, вместо привычной холодной сдержанности он приподнял руку в приветствии, приглашая ее присесть рядом. Легкая улыбка не покидала его — все еще пустого — лица. Ей подумалось, что это напускное веселье, но, оказавшись рядом, Алисия разобрала в его тембре несвойственные тона — тень предвкушения, умиротворения и почти бережность, когда он поинтересовался:

— Вам нравится новый дом? Все ли благополучно?

Она кивнула, черное кружево плавно качнулось вперед.

— Прекрасно. Но вы совсем не едите. Как подсказывает опыт, это признак либо болезни, либо гнетущей тоски.

Она осталась безмолвна и недвижима. Сванте продолжил, махнув главному слуге удалиться.

— Я не могу допустить, чтобы вы чувствовали себя скверно. Если в моих силах это исправить, я устрою все возможное, лишь бы угодить вашим вкусам. Как бы ни казалось иначе, но на одном сахаре долго не продержаться.

Снова бесцветный намек, который мог быть простым совпадением. Из всех жалких смертных, кого ей доводилось встречать, этот мог бы достичь недюжих высот в предсказаниях. То, как он маскировал свои намерения, окутывал каждую фразу чутким вниманием к собеседнику, вызывало подобие мрачного восхищения. Лживые ничтожества.

Но что-то в его настрое было не так. Не похожее на опьянение или помутнение рассудка, и все же ее настораживало его безмятежное спокойствие. Будто во все прошлые встречи он видел ее, прячущей за спиной искривленный кинжал, а теперь наблюдал безоружной и совершенно безвредной.

Что ж, пусть думает так и впредь.

Он жестом предложил ей вина — она отказалась, мотнув головой. Цель его призыва оставалась неизвестной. Очень хотелось курить.

— Вы наверняка гадаете о причине моего приглашения, — он возобновил беседу, безоблачно, будто не следовал за ее мыслями, а готовился поведать секрет. — Дело в том, что я планирую устроить… Прием. Ничего подобного приемам леди Ранцау! Как и вы, я предпочитаю уединение шумным балам. Тем не менее, театр остается моей главной слабостью. Нам следует отпраздновать… Точнее, почтить память вашего отца прелестным представлением. Все же мы с вами прекрасно обвели его вокруг пальца, обыграв на его же поле, — ни капли сожаления или сочувствия, исключительно радость предвкушения. — Подумаю, когда лучше пригласить труппу: вам непременно понравится. Но вернемся к делам насущным… Наш прием ограничится небольшим кругом моих избранных друзей. Для меня будет особой радостью, если вы решите доставить нам удовольствие и развлечь, скажем, песней. Леди София намекала, что в вашем голосе, запертом за кротостью, таится недюжинная красота, а я склонен доверять ее опыту. Это стало бы великолепным аперитивом… К главному событию вечера.

Разве суть грядущего приема не заключалась в том, чтобы отметить его брак? То, как он сформулировал сказанное сейчас, заставило ее сомневаться. Сванте был известен свету аристократии именно за то, как держался холостячества, отсекая любые попытки авантюристов выдать себя за герцогского бастарда.

Чувствуя, как он передал ей ход, позволяя произнести свою реплику — словно оба репетировали его авторскую пьесу — Алисия нехотя подала голос:

— О чем вы?

— «Равноценный обмен», как говаривают мои подопечные. Вы так великодушно одарили меня своим безграничным доверием, что я не могу остаться в долгу. Позвольте разделить с вами тайну, граничащую с величайшими из откровений нашего бренного мира. А также убедить, что вы не ошиблись в могущественном покровителе.

Он поднялся, излучая довольство, и без тени пренебрежения подал ей ладонь.

Путь не был долгим, но казался весьма запутанным — проходил мимо тех дверей и коридоров, что она успела исследовать, в новые, запрятанные ходы и лестницы по ту сторону каменных стен, о которых она и не догадывалась. Не чувствуя привычных перебежек позади, было ясно, что никто за ними не следил, но именно это и вызывало смутную тревогу. Алисия не выдала ни намека на свое волнение, как бы инстинкт ни велел ей загудеть, комом вставая в горле. В отличие от похищенной сестры, она умела держать себя в руках.

Показалось, что из-за стен звучат знакомые тона: она подумала о близости моря. Ступени вели все ниже и ниже; все ближе к зонам необычных пустот, поглащающих импульсы. Осознав это, ее охватил азарт разгадки, а временное — человечье — сердце невольно забилось чаще. Глупое смертное тело немело, превращая любой шаг в шаткий и неустойчивый. Алисия прикусила язык до крови — солоноватая горечь успокоила лучше любой песни, заставляя обострить чувства. Лестница в очередной раз вышла на плато, обозначая очередной уровень, и Сванте наконец-то ступил в узкий проход.

За ними никто не шел. Ничто не мешало ей впиться герцогу в глотку, пока он шел впереди, показывая дорогу.

Рано. Смирно. Его пропажа спровоцирует панику.

Сначала — понять следующий шаг.

В одной из стен показалась низкая дверца. Он поднес палец к губам, призывая хранить тишину, и плавным движением пригласил ее внутрь. За небольшой створкой была крохотная комнатка со стулом и небольшим столом. В стене, примерно на уровне глаз, была врезана небольшая заслонка с набойкой. Переглянувшись с ней, Сванте указал на механизм открытой ладонью. Сдерживая инстинктивное хищное проворство, Алисия сдвинула заслонку, приникла ближе, припадая к глазку — ресницы коснулись медной окантовки.

Всмотрелась и увидела сестру.

ㅤ

ㅤ

На перламутровых волосах — венец, скрученный из цепочек и ожерелий. Когтистые пальцы на краях медной ванны, из которой, выскальзывая на пол, виднелся и длинный блестящий от влаги хвост: плавник беспокойно елозил по камням. Чужие украшения. Лицо, искаженное проглоченной болью, темные дорожки слез на высохших щеках. Но самое ужасное — ее руки, плечи, тело и шея, испещренные десятками, сотнями знаков незнакомого, чуждого и сложного волшебства. Тот, кто нанес их, сейчас сосредоточенно выводил новые на ее спине. Осколки и глыбы льда, расходящиеся в воде у самой груди сестры, дрожали от слабой вибрации ее жалостливого гудения. Позор.

Даже пыток эта дуреха не могла вынести с достоинством.

Глава 22

Лишь вернувшись с ней на поверхность, герцог поинтересовался:

— Что скажете?

Следовало сыграть набожное неверие. Ступор. Вероятно, страх? Интонации и запинки Магрете пришлись к месту, сами всплыли в памяти, нехотя облекая ее голос в подобие восхищенного отупения:

— Я… Я не знаю. В это сложно поверить…

Вуаль лишала ее необходимости искажать лицо для пущей убедительности. Алисия только прибавила к звучанию модуляцию испуганной дрожи, превосходно контролируя силу вибрации. Если перестараться — его органы пустятся в пляс, а кровь вскипит. Рано, еще слишком рано для необдуманных шагов. Сначала она поймет, как пробраться в его пыточную.

Сванте чуть склонился, понизив голос до скользящего шепота:

— Я владею такими секретами, о которых сильные мира сего даже не догадываются. Теперь вы понимаете, с кем обручены?

Его усердие в возвышении и утверждении власти отталкивало, вызвало в ней искрящее презрение. Надо привыкнуть, ни в коем случае не дать маске упасть. Оступившись, будто вот-вот потеряет опору, Алисия отстранилась, сцепила руки на груди в молитвенном жесте поверх черной вуали, шепча — как будто бы — Богу, но вскоре робко проронила:

— Тот человек… Кто он?

— Теймен? Один из моих алхимиков. — Последовал тихий, будоражащий смех. — Между божеством и мужчиной спросить о мужчине… Все же девичье сердце неисправимо.

ㅤ

***

ㅤ

Макс толкнул дверь в свою спальню только ранним утром. Работа близилась к завершению и в преддверии демонстрации он не мог позволить себе сон, сутками выводя болезненные татуировки на сиреньем теле, груди и между черными провалами клейма. Слабость и истощение так выжимали его, что он, прервавшись ненадолго, с трудом держал глаза открытыми. Но Эве было не легче. Больно. Стараясь выводить сигилы и фразы без искажений, он чувствовал, как она напрягается, скулит, проглатывает слезы, изо всех сил пытаясь не дернуться — и к собственному ужасу, проводя сутки за сутками в монотонной работе, настолько свыкся, что почти привык этого не замечать.

Бросив накидку на пол подле постели, Макс опустился на спину и заложил ладони за голову. Позвоночник требовал укрепления. Редкий ученый привык к перетаскиванию русалок с места на место — смешно всю жизнь провести над книгами и при этом обладать недюжинной силой. Проекты и заказчики никогда не баловали его разъездами и экспедициям, неизбежно совершенствующими как ум, так и тело. Руки дрожали от переутомления. Нужно поспать.

Прогнав застой в суставах, сняв ломоту в шее и костях, он коснулся покрывала, чтобы вскоре рухнуть на постель, как раздался робкий, но настойчивый стук.

За дверью стояла совсем юная девушка: светлые косы и большие глаза, рука перевязана льняной повязкой.

— Сир Теймен? — Она поклонилась. — Я ждала, как вы вернетесь, сир. Я Магрете, слу… Служанка госпожи. Она велит вам явиться к ней немедленно. Я провожу.

ㅤ

ㅤ

По дороге он поспешно перебирал в уме имена и варианты, предполагая, кого увидит. Неужели объявилась герцогская родственница? Чем его персона могла ее заинтересовать, раз Макс сутки проводит в подвалах, выбираясь на поверхность, чтобы лишь изредка поспать не на столе и не на камнях, а все же в теплой постели? Слишком поздно расспрашивать о последних сплетнях, чтобы вникнуть в суть происходящего, но узнать хоть что-нибудь помогло бы убавить растерянность.

— Госпожа — родня герцога?

Магрете оглянулась.

— Госпожа Алисия де Арен его невеста!

Сонливость как рукой сняло. Прикинув, во сколько обходятся такие мероприятия знатным особам, у Макса закружилась голова от возможного притока гостей в отдаленном замке — как раз под конец его собственных работ. Осталось всего ничего: только шея и спицы, но из-за болезненности процесса он не был уверен, сколько займут финальные штрихи. А тем более, действительно ли его изобретение сработает? В этот раз ни на практику, ни на постановку времени не осталось. Напряжение вернулось в пальцы, сковало его плечи и виски давящей болью. Если герцог ожидает впечатлить их всех своей диковинкой…

По спине пробежала леденящая дрожь.

— Значит, ожидается большой праздник?

— Не-е-е, сир. Вы как с луны свалились, — юная служанка глянула на него с усмешкой дворовой задиры. — Испанский барон, оба алхимика да юрист с учеником — вот и все гости.

Как гора с плеч. Макс вытянулся, делая глубокий вдох и приводя мысли в порядок. Привычно коснулся подбородка, ощущая колкую щетину. Сейчас ничего не поделать, но перед демонстрацией следовало вернуть себе достойный вид. Надо попросить у Эвы зеркало.

ㅤ

ㅤ

Он даже не успел переступить порог, как черная фигура накинулась с вопросом:

— Это вы поймали чудовище?

Макс поднял бровь.

— Боюсь, вас ввели в заблуждение пересуды набожных слуг, госпожа. — Чувствуя, как она гневно смотрит на него из-под завесы черных кружев, он прикрыл глаза и смиренно поклонился, представляясь. Что бы она ни думала о нем, это не повод быть непочтительным.

— Максимилиан Теймен, алхимик из Праги.

— Отвечай на вопрос, — в тихом голосе звучала гневная сталь. Он тихо вздохнул, распрямляясь и глядя в пустоту перед собой.

— Я не понимаю, о каком существе вы говорите. Прошу, внесите ясность, что именно вы…

— Не притворяйся. La Sirena. Я знаю, что вы держите ее здесь. Сайлас Сванте сам открыл мне эту тайну.

Он давно привык к повелительному тону господ, не принимающих отказ, но голос де Арен превзошел их все. Мешая акценты в речи, эта мрачная вдова казалась пантерой, напряженной перед смертоносным прыжком. Если герцог и впрямь доверил ей секрет, возможно, показал рисунки... Или привел, пока сам алхимик не был в лаборатории? Нет, Эва бы рассказала об этом. Ведь так?

Макс сцепил руки за спиной, решив не вдаваться в подробности. Так будет безопаснее.

— Доля поймать ее выпала моему старшему коллеге. Я только исполняю поручение герцога.

— Какое поручение?

— Боюсь, что не могу раскрывать детали без его дозволения.

— Он дал согласие. Говори же. Или я открою ему, как ты отлыниваешь от работы.

Макс перевел на нее пустые, уставшие глаза со следами темных пятен. Что за детская угроза? Ответил бесцветным голосом:

— Я отвечу на все вопросы в присутствии его светлости.

Ему показалось, что он услышал рык голодного зверя, тут же сошедший на нет, стоило ей снова заговорить.

— Послушай, «алхимик». У герцога нет времени на подобные встречи. У меня времени еще меньше. Скажи мне главное, и будь свободен. Сайлас Сванте не станет возражать.

Вслушиваясь в ее речь, акцент и паузы между фразами, Макс наконец понял, что его смутило. Госпожа явно делала вдохи ртом, что вынуждало бить предложения на более короткие. Хотя, это же могло быть банальным волнением при говорении на неродном языке. Он сам знал это непонаслышке. Но ее датский акцент был безупречен. Только вот отдавал… Деревенским присвистом. Совсем как у скандинавских моряков, с которыми он путешествовал сюда от самой Балтики. Подумав об этом, Макс одернул себя. Где де Арен, и где простолюдины. Магрете точно не прислуживала бы ей, не будь на то воля хозяина. В конце концов, сам алхимик не сильно интересовался бурной жизнью замка.

— Она не может петь. Причина этому — клеймо, поставленное при поимке. Моя работа заключается в возвращении ее голоса.

Госпожа отшатнулась от него, как от вспыхнувшего пламени в тихом жертвеннике, но не произнесла ни слова, ни звука. Пауза, от которой по спине пробежал леденящий холод. Он на мгновение увидел в ней уязвимое, напуганное существо, и было сделал шаг навстречу, подавая ладонь для опоры, но она быстро взяла себя в руки.

— Все эти письмена. На ее теле. В чем суть? — теперь Алисия де Арен стояла перед ним чуть отклонившись, ожидая ответов в высокомерном нетерпении. — Они сдерживают ее волю? Подчиняют воле хозяина? Почему она не воет от боли и унижения?

Он мог бы все объяснить: как они договорились и объяснялись жестами, как клеймо заглушило магию голоса сирены, что татуировки вернут ей часть, а спицы усилят звук, и все это — пока формулы на украшениях отводят ее истинную мощь, чтобы не допустить коллапса до завершения всех работ.

Мог, но должен ли?

Раз герцог показал ей сирену, пусть он же и решает, сколько деталей ей дозволено знать. У Макса на это нет ни права, ни сил, ни терпения.

— Я не буду посвящать вас.

Повисла холодная, колкая тишина. Теперь ее шелестящий, сдавленный голос спаивал слова и слоги, превращая фразу в угрозу разъяренной змеи:

— Смеешь ослушаться приказа своей госпожи?

— Госпожи, но не хозяйки, — возразил он с нажимом. Перевел дыхание, добавляя, — Сейчас я удаляюсь. Герцог Сванте ожидает результатов. Если вас беспокоят его секреты, обсудите это с ним, и я покорно выполню его новые указания.

Привычно согнувшись в поклоне, алхимик вышел, стремительно, не проронив больше ни слова. Алисия стиснула подол платья в ладони: обострившиеся когти натянули ткань до скрипа рвущихся нитей.

ㅤ

***

ㅤ

Магрете самозабвенно уплетала хозяйский завтрак, сидя за столиком в приемной госпожи. Проследовав за Тейменом до спуска, стража не пустила ее дальше, не позволив проскочить в холодные подвалы с их темными делами и вынудив вернуться ни с чем. Алисия всматривалась в окно, не выпуская теплой трубки из напряженных пальцев. Далеко внизу волны бились об отвесные скалы. Белая пена, взмывая вверх, сливалась с сизым небом и, падая, снова распадалась в обсидиановой пустоте.

Клеймо, отсекающее силы. Это объясняло, почему сестра не отвечала и не звала на помощь. Раз смертные научились делать такое, то корабль спрятали и защитили точно так же — что в ту роковую ночь и сбило с толку их обеих.

Но вот отнять голос, а затем столь отчаянно пытаться вернуть его… Самозабвенная глупость. Теперь «Алисии» не было нужды цепляться за шансы или, как сказал бы де Арен, марать руки. Если герцог желает услышать их священные песни — долгожданная демонстрация станет последним, что достигнет его души. Та же участь постигнет его приближенных, с которыми он жаждет разделить откровение. Тайны Бездны будут в сохранности, а то немногое, что они успели записать или зарисовать, превратится в изощренные сказки без толики доказательств, которым не поверит ни знатный вельможа, ни богобоязненный простолюдин. Оставалось только ждать, осаживая слабость тела.

Заметив, что госпожа подходит все ближе к ней, Магрете без лишних слов подцепила повязку с руки и покорно подала голое запястье, обожженное ранее, но теперь только усеянное веснушками парных тонких проколов.

Немного крови — лучше, чем ничего.