Песни черного ворона

Песня первая. Дыши

Сергей вышел на лестничную клетку, и дверь за спиной захлопнулась с тем же звуком, с каким закрывал её двадцать лет подряд — с лёгким скрипом. Ключ провернул дважды, дернул дверь и пошел вниз медленным шагом.

На улице было серо. Не то чтобы дождь, а так — морось, висящая в воздухе, как пыль. Пакет с мусором, который он держал в левой руке, был тяжёлый и тёплый снизу, с резким запахом. Он перехватил его поудобнее и пошёл через двор, стараясь дышать ртом. Кашель подступал волнами: то отпускал, то вдруг сжимал горло, и тогда он останавливался, сгибался пополам, упираясь ладонью в колено, и хрипел, выталкивая из себя воздух. Соседка с третьего этажа, тётя Люба, выглянула из-за занавески — он заметил краем глаза, как шевельнулся тюль. Сергей выпрямился и пошёл дальше, делая вид, что всё в порядке.

Мусорная площадка находилась в углу двора, между ржавыми гаражами и старой липой, которая каждую весну засыпала всё липкими лепестками. Сейчас липа стояла голая, чёрная, и на её верхушке сидел ворон.

Сергей бросил пакет в бак, но промахнулся — пакет шлёпнулся на землю и лопнул по шву. Из него вывалились картофельные очистки, пустая банка из-под кукурузы и что-то ещё, склизкое и бесформенное, завёрнутое в бумагу. Он чертыхнулся, хотел поднять, но кашель снова скрутил, и пришлось стоять, опираясь на крышку бака, и ждать, пока отпустит.

Ворон на липе шевельнулся, наклонил голову, посмотрел вниз. Потом — резко, без разбега — сорвался с ветки и сел на край бака, в метре от Сергея. Птица не боялась. Она смотрела на него блестящим чёрным глазом, в котором не было ни страха, ни любопытства — только деловитое внимание.

— Чего уставился? — прохрипел Сергей. Голос прозвучал глухо, как из бочки.

Ворон, не обращая внимания, спрыгнул на землю и начал деловито раскапывать рассыпавшийся мусор. Клюв у него был толстый, мощный, и он орудовал им, как маленьким ломиком: подцепил газету, отбросил в сторону, вытащил кусок хлеба с зелёным пушком плесени, подержал, потряс, отбросил. Нашёл что-то ещё — кажется, рыбьи кости — и начал долбить по ним с таким звуком, будто кто-то стучал карандашом по столу.

Сергей прислонился к стене гаража. Грудь горела. Он достал телефон, чтобы отвлечься, но экран показал только бесконечную ленту новостей: «новый штамм», «закрытие границ», «нехватка коек». Он пролистал, не читая. Задержался на одной заметке: «Врачи назвали главные симптомы…». Открыл. Сухой кашель, высокая температура, боль в груди. Всё сходилось. Он почувствовал, как внутри что-то холодное сжалось, но тут же отпустило — то ли усталость, то ли пофигизм. Ну, сходится. И что теперь?

Ворон тем временем закончил с рыбой и теперь стоял, переступая с лапы на лапу, и смотрел на Сергея. Не улетал. Будто ждал чего-то.

— Живёшь ты долго, — сказал Сергей, сам не зная зачем. Мысли путались. Вспоминалось только что по человеческим меркам если посчитать то лет триста что ли — А мне и пятидесяти нет, и всё, разваливаюсь.

Ворон склонил голову набок. Потом каркнул — коротко, отрывисто, как будто кашлянул в ответ. И взлетел, тяжело махая крыльями, исчез за гаражами.

Сергей постоял ещё минуту, глядя в то место, где скрылась птица. Потом развернулся и пошёл домой. Подъезд пах хлоркой и почему-то жжёным луком. На лестнице он дважды останавливался, чтобы отдышаться.

Дома он не стал раздеваться. Стянул только куртку и ботинки, прошёл на кухню, включил чайник. Чайник зашумел, забулькал, и в этом шуме было что-то успокаивающее. Сергей сел за стол, положил голову на сложенные руки. Где-то в груди, под левой лопаткой, сидела тупая ноющая боль, похожая на застрявшую занозу. Он подумал, что надо бы позвонить дочери, но телефон остался в куртке, а вставать не хотелось. Потом. Завтра. С женой он давно развелся и жил на съемной квартире, а друзей как то особо и не было - так, коллеги по работе.

Ночью ему стало хуже.

Он проснулся от того, что не мог вдохнуть. Будто на грудь положили бетонную плиту. Воздух проходил в лёгкие с трудом, со свистом, как через мокрую тряпку. Температура подскочила, он чувствовал, как горит лицо и как липнет к телу простыня. Попытался сесть, но голова закружилась, и он упал обратно, ударившись затылком о подушку. В глазах плавали красные пятна.

Он лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и думал о том, что надо бы добраться до ванной, намочить полотенце, положить на лоб. Но тело не слушалось. Оно было чужое, ватное, наполненное горячим киселём. Каждый вдох давался с усилием, как будто он тащил на верёвке тяжёлый груз в гору.

Где-то в третьем часу ночи он начал бредить. Ему казалось, что в углу комнаты сидит ворон — большой, размером с собаку, и смотрит на него. Ворон открывал клюв, но не каркал, а говорил голосом соседа сверху, который по ночам сверлил стены. «Кости лягут, ветер подхватит — говорил ворон. — Тебя уже посчитали». Сергей пытался ответить, но изо рта выходило только сипение.

К утру он умер.

Смерть пришла не как в кино — не с ярким светом и не с туннелем. Просто в какой-то момент он перестал бороться. Лёгкие сдались. Сердце сделало ещё несколько неровных толчков, как перегретый мотор перед тем, как заглохнуть, и остановилось. Последнее, что он увидел, — серый прямоугольник окна, за которым начинался обычный пасмурный день.

Острая боль пришла изнутри.

Он не понял, сколько прошло времени — секунда или вечность. Сначала была темнота, глухая и вязкая, как дёготь. Потом темнота начала ломаться, трескаться, и в эти трещины хлынул свет — режущий, невыносимо яркий. И вместе со светом пришла боль.

Она была не такой, как в груди. Та была тупая, давящая, изматывающая. Эта — острая, как будто кто-то взял раскалённый гвоздь и медленно, с наслаждением, вгонял его под левую лопатку. Боль пульсировала, расходилась по спине, по шее, отдавалась в затылке, и Сергей — или то, что от него осталось, — попытался закричать.

Из горла вырвался хриплый, каркающий звук.

Он открыл глаза. И не понял, где верх, где низ. Мир качался, дёргался, переворачивался. Перед глазами мелькало серое небо, потом — тёмная земля, потом — снова небо, но уже под другим углом. Ветер бил в лицо, задувал в глаза, свистел в ушах. Он чувствовал, как что-то огромное, живое, бьётся у него за спиной, поднимая и опускаясь с равномерностью мельничного колеса.

Крылья.

Он не знал, откуда взялось это слово, но знал, что это они. Он чувствовал их — не как руки, а как что-то чуждое, прикреплённое к телу, но слушающееся лишь отчасти. Правое работало исправно, мощно рассекая воздух. Левое — то самое, под лопаткой, — ныло и отставало, и от этого его мотало, как пьяного на велосипеде.

Он попытался выровняться, сосредоточиться, но мысли путались. В голове звенело. Внизу, под ним, расстилался город — не его, не этот, с бетонными коробками и рекламными щитами. Другой. Низкий, серый, с острыми крышами, с узкими извилистыми улочками, с башнями, вонзающимися в небо, как каменные копья. Дым поднимался из десятков труб, стлался над крышами, смешиваясь с утренним туманом.

Он не успел ничего понять. Земля рванулась навстречу.

Удар вышиб из него весь воздух. Он врезался во что-то мягкое, но колкое, и это что-то смягчило падение, но не спасло от боли. Перед глазами всё померкло, потом снова вспыхнуло. Он лежал, распластавшись, чувствуя, как под боком что-то чавкает и пружинит. В нос ударил запах — резкий, едкий, тошнотворно-сладкий. Навоз. Тухлая солома. Гниль.

Он попытался встать. Тело слушалось плохо, но всё же удалось перевернуться на живот и подогнуть под себя ноги. Ноги — это было что-то новое: тонкие, покрытые чешуйками, с длинными пальцами, заканчивающимися кривыми когтями. Он смотрел на них и не узнавал.

За стеной, слева, кто-то фыркнул. Лошадь. Он слышал, как она переступает копытами по деревянному настилу, как жуёт сено, как хлещет себя хвостом по бокам. Пахло конским потом и тёплой кожей.

Сергей поднял голову.

Над городом, в бледном утреннем небе, парил коршун. Широкие крылья его были неподвижны, распластаны, как натянутая ткань. Он кружил, не взмахивая, ловя восходящий поток, и в этом кружении было что-то завораживающее, почти гипнотическое.

Сергей — теперь уже не совсем Сергей — смотрел на него, и в его маленькой, стремительной, птичьей голове медленно, как сквозь туман, проступала одна простая мысль.

Он тоже теперь птица.

Песня вторая. Дары Системы

Мир был чужой. Он видел его иначе — резче, контрастнее, но в то же время плоско, без привычной глубины. Предметы справа и слева расплывались, и приходилось вертеть головой, чтобы рассмотреть их. Шея двигалась странно, рывками, будто на шарнирах, и от этого тошнота подкатывала к горлу.

Он лежал на боку, уткнувшись клювом в мокрую солому. Клювом. Не щекой. Он чувствовал, как гнилые травинки царапают восковицу — ту самую кожистую полоску у основания клюва, о существовании которой он в прошлой жизни даже не задумывался.

Сергей попытался встать. Лапы — тощие, чешуйчатые, с длинными пальцами — подогнулись, но удержали. Он поднялся, покачиваясь, как пьяный, и впервые огляделся.

Задворки. Грубые доски, покрытые зелёной плесенью. Телега без одного колеса, опрокинутая в грязь. Куча перегнившей соломы, в которой он лежал. И стена конюшни — тёмная, в подтёках, с узкими щелями, сквозь которые пробивался тёплый пар.

Попаданец, подумал он. И тут же скривился — мысленно, потому что клюв не умел скривиться. В прошлой жизни он читал пару книжек про таких. Ну, как читал — листал в телефоне, пока ехал в метро. Обычно там герой очухивался в теле юного аристократа или могучего мага. Как минимум — человека. У него были руки, ноги, возможность говорить, идти, спрашивать дорогу. И система, конечно. Система в этих книжках была всегда.

Мысль о системе заставила его дёрнуться. Он расправил крылья — левое отозвалось болью под лопаткой, прострелило от плеча до кончиков перьев, — и захрипел. Вернее, попытался выдать что-то вроде «блин», но из горла вырвался сиплый каркающий звук, резанувший уши.

Система. Статус. Меню. Характеристики.

Он не знал, как это вызывается. В книжках обычно герой просто думал «статус» — и перед глазами всплывало окно. Сергей тоже так сделал. Зажмурился, сосредоточился, мысленно произнёс: «Статус».

Ничего.

Он открыл глаза. Та же куча соломы, та же телега, та же стена конюшни. Никакого окна. Даже намёка.

— Статус, — каркнул он вслух. Собственный голос прозвучал чужеродно, деревянно, как будто кто-то ударил палкой по пустому ведру.

И на этот раз что-то произошло.

Не перед глазами — внутри. В голове, за глазными яблоками, будто кто-то развернул полупрозрачную ткань. Строчки проступили медленно, как пятна сырости на потолке: сначала бледные, едва различимые, потом всё ярче.

Имя: Сэр

Раса: Ворон

Возраст: 48 лет

Уровень: 1 (0/100%)

Мана: 5/10

Здоровье: 3/10

Сила: 1

Ловкость: 2

Мудрость: 2

Сэр. Его зовут Сэр. Ворон по имени Сэр. Было бы смешно, если бы не было так паршиво.

Здоровье — три из десяти. Оно чувствовалось в каждой клетке: боль в крыле, саднящая рана на лапе, тяжесть в груди, как будто лёгкие наполовину забиты мокрым песком. Мана — пять. Пять из десяти. Он не знал, куда делись остальные пять, но чувствовал боль в затылке, и рану сзади похожую на удар коршуна.

Доступные заклинания:

Лезвие Ветра — уровень 1

Стоимость: 3 маны

Перезарядка: 7 секунд

Оценка — уровень 1

Стоимость: 1 маны

Перезарядка: 10 секунд

Лезвие Ветра и Оценка. Он проговорил это про себя. Настоящие заклинания. В прежней жизни он бы отдал многое за магию, а теперь она просто есть, встроено в это маленькое птичье тело, как ещё один орган.

Он закрыл глаза и попробовал его почувствовать. И почувствовал: в груди, прямо под килем, свернулся какой-то узел — холодный, тугой, вибрирующий, будто гудящий электрический провод. Он мог развязать этот узел. Мог выпустить его наружу. Нужно только захотеть.

Писк раздался слева.

Сергей развернулся так резко, что шея хрустнула. У основания стены, возле щели в фундаменте, сидела крыса. Крупная. Очень крупная. Серая, с облезлым хвостом и чёрными глазами-бусинами. Она смотрела на него, приподняв морду, и шевелила усами, втягивая воздух.

И снова это странное, незваное знание. Не окно — просто понимание, всплывшее откуда-то из глубины, как будто он всегда это знал и только сейчас вспомнил -

— Оценка (-1 маны):

Раса: Городская крыса

Уровень: 2

Здоровье: 15/15

Отношение: агрессия

Пятнадцать из пятнадцати. В пять раз больше, чем у него. Второй уровень против первого. И агрессия — не любопытство, не страх, а именно агрессия. Крыса смотрела на него, как на еду. Как на добычу, которая ещё шевелится, но скоро перестанет.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Двигалась не как крыса из подвала его дома — та всегда удирала, едва заслышав шаги. Эта не удирала. Она приближалась, припадая к земле, перетекая, как серая грязная вода.

Сергей отступил, волоча раненую лапу. Крыло болело. Он не мог взлететь, даже если бы знал как. За спиной была стена конюшни, справа — опрокинутая телега, слева — куча соломы. Пути к отступлению, по сути, не было. Только вперёд, сквозь крысу, или через неё.

Крыса бросилась без предупреждения. Просто сократила расстояние в один прыжок и вцепилась зубами в его правую лапу, чуть выше когтей. Боль оказалась острой, как укол раскалённой иглой. Сергей заорал — каркающий вопль вырвался сам, — и дёрнулся назад, но крыса держала мёртвой хваткой, висела на нём, вырывая перья.

Он лягнул её свободной лапой. Попал — когти прошли по шерсти, но крыса только зарычала и сжала челюсти сильнее. В глазах потемнело. Инстинкт орал: беги, беги, беги, — но бежать было некуда, и тогда этот инстинкт сделал неожиданный разворот.

Бей.

Лезвие Ветра. Он даже не думал, как это делается. Просто выпустил то самое, тугое и холодное, что сидело под грудиной, выпустил через крыло, боль и отчаяние.

Воздух перед ним дрогнул. Сорвался с перьев невидимой дугой. И ударил крысу в бок.

Она отлетела, как от пинка сапогом. Пролетела полшага, шмякнулась о деревянное колесо телеги, взвизгнула. На сером боку раскрылся длинный косой разрез, и оттуда хлынуло тёмное, маслянистое.

Сергей упал набок, хватая воздух. Мана ухнула, как вода в унитазе: было пять, стало один. В затылке загудело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Но крысе было хуже. Она дёргалась у колеса, пытаясь встать, и это ей почти удалось.

А потом случилось то, чего Сергей не ожидал.

Стена конюшни содрогнулась. Изнутри, из-за досок, раздался глухой удар — и внизу, у самой земли, одна из досок вылетела, выбитая изнутри копытом. Копыто вылетело наружу и задело крысу.

Удар был вскользь, не смертельный, но достаточный. Крысу подбросило, перевернуло, отшвырнуло к куче соломы. Она лежала на спине, сучила лапами, пыталась перевернуться. Здоровье её упало — Сергей это чувствовал, как чувствуют приближение грозы: не видел, но знал. Ещё немного. Осталось совсем немного.

Он поднялся. Тело дрожало, лапа подгибалась, из раны сочилось что-то тёплое. Он не стал думать. Просто пошёл вперёд, ковыляя, волоча крыло, глядя на крысу, которая всё ещё пыталась встать.

Она дёрнулась, когда он навис над ней. Попыталась цапнуть, но он ударил клювом раньше. Раз. Другой. Третий. Клевал, не целясь, куда придётся — в голову, в шею, в живот. Клюв скользил по шерсти, по костям, по чему-то мягкому. Крыса ещё трепыхалась, ещё царапала его лапы, но с каждым ударом всё слабее, всё медленнее.

Наконец она затихла.

И тогда это случилось.

Изнутри, из самой глубины, из-под сердца, из-под киля и грудины — вспыхнул свет. Не настоящий, не видимый глазами. Он хлынул через всё тело, как кипяток по венам, обжигая и заживляя. Сергей закричал, но крик был не боли, а изумления. Свет пульсировал, расширялся, заполнял его целиком — каждое перо, каждую трещинку в костях, каждую разорванную мышцу. Рана на лапе затянулась, боль под лопаткой растворилась, как соль в тёплой воде. А потом свет схлопнулся, и в голове сами собой проступили строчки:

Уровень повышен!

Уровень: 2

Здоровье: +2 ( 12/12 )

Мана: +2 ( 12/12 )

Он стоял над мёртвой крысой и не мог пошевелиться. Здоровье и Мана — полная, он чувствовал, как внутри раскрылось новое пространство, готовое принять силу. Но сила не пришла. Вместо неё пришло что-то другое.

Голод.

Он накатил так резко, что Сергей покачнулся. В животе скрутило, сжало, как будто он не ел неделю. Год. Никогда не ел. Под клювом разлилась горячая слюна. Он смотрел на крысу — на её распоротый бок, на вываленный язык, на остекленевшие чёрные глаза, — и не мог отвести взгляд.

Кровь. Тёплая, тёмная, пахнущая железом и мёдом. Она тянула его, как магнит.

Сергей опустил голову. Клюв ткнулся в разрез, в мягкое, в тёплое. Он оторвал кусок. Не то чтобы он хотел — скорее тело сделало это само, повинуясь чему-то, что было сильнее отвращения, сильнее памяти о прежней жизни, сильнее всего.

Мясо было жёстким. Кровь — солёной. Он глотал, не жуя, рвал куски, тряс головой, брызгал. Голод не отпускал, а только усиливался, как будто требовал больше, больше, больше.

Он выклевал ей глаза. Это было легко — они податливо лопнули под клювом, как переспелые ягоды. Вкус оказался странный, сладковато-горький. Ему понравилось. Он не думал об этом — просто ел.

Когда голод наконец отступил, от крысы осталась перепачканная земля и ошметки шкуры. Сергей сидел рядом, тяжело дыша, и смотрел на то, что натворил. Клюв был в крови, перья на груди слиплись, лапы испачканы. Внутри было тепло и тягуче, как после сытного обеда. И — да, он мог признаться себе — доволен. Ему было хорошо.

Лошадь за стеной фыркнула. В этом звуке было что-то осуждающее. Она выдохнула через ноздри, переступила копытами. Сергей поднял голову, посмотрел на щель, из которой недавно вылетело копыто. Потом снова перевёл взгляд на останки крысы.

— А что мне оставалось? — каркнул он, ни к кому не обращаясь. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем раньше.

Лошадь не ответила. Только фыркнула ещё раз — уже тише, как будто потеряла к нему интерес.

Сергей остался сидеть, где сидел. Вокруг пахло кровью и конюшней. В небе, высоко над городом, всё так же кружил коршун высматривая его. Но кое что изменилось.

Система проснулась. У него есть магия и возможность прокачки. И он снова жив и это уже хорошо. Да, он не герой с волшебным мечом и гаремом, а просто ворон по имени Сэр, но живой!

Песнь третья. Сны последнего ворона

Первый день в чужом теле показал: летать он не умеет.

Начал с того, что попытался взлететь с места. Разбежался, замахал крыльями, подпрыгнул — и рухнул клювом в ту же гнилую солому, из которой едва выбрался. Крылья слушались плохо. Левое всё ещё ныло, хотя система показывала полное здоровье, — может, дело было не в ране, а в памяти тела. Или в памяти его собственной, человеческой, которая не понимала, как эти нелепые отростки с перьями могут держать вес.

Он пробовал снова и снова. Падал, поднимался, отряхивался, ругался про себя — получалось только хриплое карканье. К полудню он смог взлететь на забор. Это была не победа — так, жалкий трепыхающийся прыжок, после которого он вцепился когтями в гнилую доску и долго сидел, восстанавливая дыхание. Куры летают лучше, подумал он. Обычные деревенские куры.

С забора — на крышу сарая. С сарая — на покосившийся навес над задним двором какого-то трактира. Дальше — выше, по черепичным скатам, от трубы к трубе, от флюгера к флюгеру. Летать он так и не научился, но прыгать с крыши на крышу кое-как приноровился.

Люди его не замечали. И только одна пожилая женщина с плетёной корзиной, полной вяленой рыбы, остановилась посреди площади и уставилась на него. Он как раз совершал очередной позорный перелёт — с дровяного сарая на карниз купеческого дома — и едва не сорвался, задев крылом водосточный жёлоб. Она стояла, приложив ладонь к глазам, и смотрела. Долго. Сергей замер на карнизе, вцепившись когтями в камень, и тоже посмотрел на неё. В её взгляде было что-то странное — не просто удивление, а... узнавание? Или жалость? Она перекрестилась, что-то беззвучно прошептала и пошла дальше, не оборачиваясь.

Он остался на крыше. Сердце колотилось от напряжения, крылья ныли, но оставаться на земле было страшно. Там, внизу, в тёмных подворотнях и подвалах, ему мерещились крысы. Не та, которую он убил, а другие — крупнее, злее, с жёлтыми зубами и чёрными блестящими глазами. Они снились ему днём, когда он закрывал глаза. Они мерещились в каждой тени.

К вечеру он добрался до окраины рынка. Там, над лавкой старьёвщика, под самой крышей, нашёл чердачное окно с выбитой рамой. Внутри было темно, пахло пылью и сухим деревом. В углу, на старой балке, висело гнездо — не просто гнездо, а настоящее воронье гнездо: большое, грубое, из веток, проволоки, обрывков ткани и какой-то шерсти. Оно было мёртвое. Сергей не знал, откуда это понял, но знал точно: гнездо пустое, и хозяева его не вернутся.

Он забрался внутрь. Устроился, расправил крылья, подобрал под себя лапы. С этой высоты рынок был как на ладони: ряды с товаром, телеги, лошади, люди, собаки, голуби, дерущиеся за крошки. Суета, гомон, крики торговцев. Жизнь, которая шла своим чередом и которой не было до него никакого дела.

Он смотрел на неё до темноты. Думал о том, что в таком большом городе должно быть много ворон. Должны же быть. Вороны всегда живут рядом с людьми — он помнил это ещё с прошлой жизни, из двора, из парка, из мусорных баков. Но за весь день он не увидел ни одной. Голуби — да, воробьи — да, чайки над рыбными рядами — да. Ворон — нет.

Странно.

И ещё он думал о магии. О том, что Лезвие Ветра — это только его, системное, или всё-таки у местных ворон тоже есть что-то подобное? И если есть — то как они его примут? Как чужака? Как своего? Или заклюют, как чужие собаки загрызают чужака на своей территории?

С этими мыслями он и заснул.

Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота, потом — ощущение полёта, но не такого, как днём, не дёрганого и жалкого, а плавного, сильного, свободного. Он парил над верхушками деревьев, и ветер держал его, как держит вода лодку.

Под ним был сквер. Небольшой, зажатый между стенами замка и какими-то пристройками. Старые дубы, липы, клочок пожухлой травы. И вороны. Десятки ворон. Они сидели на ветках, переговаривались, перекликались, каркали — и он понимал их. Не слова, а образы. Вспышки смысла, передаваемые от птицы к птице, как искры по сухой траве.

«Новый ворон. На западной окраине. Упал с неба.»

«Коршун ударил. Бил в спину. Чуть не убил.»

«Плохой знак.»

«Старый ворон мёртв.»

«Да. Мёртв. Остался только этот.»

Они повторяли это, передавали по кругу, и в их голосах не было скорби. Было что-то другое — натянутое, как тетива. Как будто смерть старого ворона была не просто потерей. Была знаком. Сигналом.

«Мёртв. Остался только этот.»

«Только этот.»

«Месть.»

Первое слово прозвучало тихо, откуда-то с нижних ветвей. Его повторили. Потом ещё. Потом вся стая подхватила, и воздух наполнился карканьем — раскатистым, ритмичным, как боевой барабан.

«Месть! Месть! Месть!»

Сергей хотел закричать, спросить, кому мстить, за что, — но клюв не открывался. Тело не слушалось. А потом они все разом повернули головы и посмотрели на него.

Десятки чёрных глаз. Десятки блестящих точек, в которых он видел своё отражение — маленькое, жалкое, чужое.

Тишина.

И в этой тишине было что-то страшнее любого карканья.

Он проснулся с колотящимся сердцем. Дёрнулся, ударился крылом о ветки гнезда, едва не выпал. Вокруг было темно. Ночь, густая, как дёготь. Где-то внизу, на рынке, скрипела ставня. Где-то далеко плакал ребёнок.

И перед внутренним взором — не перед глазами, а именно внутри — горели строки:

Получен квест: «Месть старого ворона»

Сергей не знал, как открыть его. Просто подумал — и строки развернулись, заполнив всё его существо.

Квест: Месть старого ворона

В королевстве Дюстервальд эрц-алхимик Марло Ашенгрейв разработал зелье долголетия, высоко ценимое при дворе. Для его приготовления требуются магические вороны. По заказу эрц-алхимика авантюристы истребили всех воронов в Мортенвале и окрестностях. Вы — последний.

Цель: убить эрц-алхимика Марло Ашенгрейва.

Дополнительные цели: уничтожить всех, кто принял зелье долголетия. Разрушить город Мортенваль.

Награда: завещание старого ворона.

Штраф за отказ: смерть.

Время: 100 лет.

Он перечитал трижды. Потом ещё раз. Буквы не менялись.

Убить. Эрц-алхимика. Убить всех, кто пил это зелье. Разрушить город. Весь город.

Сто лет. Целый век на то, чтобы выполнить невозможное. Или умереть.

Сергей сидел в мёртвом гнезде, на заброшенном чердаке, в чужом мире, в чужом теле, и смотрел в темноту. Где-то там, за стенами, за площадями, за воротами, жил человек, который превратил его в последнего ворона в городе. Человек, который делал из таких, как он, зелье. Который убивал ради долголетия.

Он вдруг вспомнил лицо пожилой женщины с корзиной. Её удивление. И то, как она перекрестилась.

Они не просто не видели воронов. Они считали их исчезнувшими. Уничтоженными. Легендой.

Он был последним. И он должен был отомстить.

Сергей закрыл глаза. Не для того, чтобы спать. Чтобы не видеть. Но и с закрытыми глазами квест продолжал гореть перед ним, как раскалённое клеймо.

Время: 100 лет.

Сто лет. Если он, конечно, доживёт. Если его не сожрут крысы. Если не прикончат авантюристы. Если не сдохнет от голода, холода, болезни, случайного камня, пущенного мальчишкой.

Сто лет на то, чтобы стать сильнее.

Или на то, чтобы умереть, пытаясь.

---

Мир, в котором оказался Сергей, зовётся Дюстервальд — в переводе со старого наречия «сумрачный лес». Это королевство, раскинувшееся между тёмными чащобами на востоке и гнилыми болотами на севере. Его столица, Мортенваль, названа в честь древних укреплений: «мор» — смерть, «валь» — стена. Город, обнесённый стеной, за которой смерть. Или, быть может, город, где смерть живёт внутри стен.

Главный королевский алхимик, эрц-алхимик Марло Ашенгрейв, носит фамилию, которая не нуждается в пояснениях: «пепельная могила». Говорят, он выбрал её сам, когда впервые переступил порог королевской лаборатории. Говорят, он никогда не смеётся. Говорят, ему уже больше двухсот лет.

Песнь четвёртая. Пустые гнёзда

Проснулся он от холода.

Не от того холода, к которому привык за сорок восемь лет человеческой жизни, — когда мёрзнут руки, спина, когда хочется натянуть одеяло до подбородка и не вылезать. Этот холод был другой: он шёл не снаружи, а изнутри. От клюва до кончиков когтей, по перьям, по костям и какой-то неведомой прежде пустоте, которая оказалась у него вместо желудка.

Голод.

Сергей разлепил веки. Чужое зрение включалось медленно, будто кто-то крутил колёсико резкости. Сначала — смутные тени, потом — балки, стропила, паутина в углах, полутьма. Свет пробивался сквозь щели в черепице тонкими пыльными лучами, в которых вились какие-то мошки.

Он лежал в гнезде, поджав лапы, и не сразу вспомнил, где он. Потом навалилось всё разом: квест, крыса, мёртвое гнездо, чужой город, чужое тело. Он дёрнулся, распахнул крылья, ударил левым о край гнезда. Боль не пришла. Ныл только голод — глухо, настойчиво, как будто внутри что-то медленно грызло его изнутри.

Статус он вызвал по памяти, уже не надеясь, что сработает. Сработал.

Имя: Сэр

Раса: Ворон

Возраст: 48 лет

Уровень: 2 (0/100%)

Мана: 12/12

Здоровье: 12/12

Сила: 1

Ловкость: 2

Мудрость: 2

Доступные заклинания:

Лезвие Ветра — уровень 1

Стоимость: 3 маны

Перезарядка: 7 секунд

Оценка — уровень 1

Стоимость: 1 маны

Перезарядка: 10 секунд

Всё то же самое. Только мана полная, и это было приятно, как полный кошелёк после получки. Он закрыл статус, и тот погас, оставив после себя лёгкое гудение в затылке.

Нужно было спускаться.

Он посмотрел вниз. Вчера он как-то втиснулся в это окно, не думая, и теперь высота казалась ему непомерной. Чердак старой лавки, три этажа, внизу — булыжная мостовая, узкая щель переулка, бочки, мусор. Слишком высоко. Если сорвётся — не факт, что поднимется.

Но голод был сильнее страха.

Сергей выбрался из гнезда, прошёлся по краю балки, балансируя, как канатоходец. Лапы слушались лучше, чем вчера, — всё-таки система что-то сделала с его телом, когда подняла уровень. Но крылья всё ещё ощущались чужой надстройкой, вроде рюкзака, который привязали к лопаткам и забыли объяснить, как им пользоваться.

Он спрыгнул. Не взлетел — спрыгнул, распахнув крылья в последний момент. Ветер рванул перья, мир качнулся, мотнулся в сторону. Он замахал руками — то есть крыльями, — стараясь не думать, как это выглядит. Тело сделало то, чему научилось вчера: нырнуло вниз, скользнуло вдоль стены, потом, у самой земли, дёрнулось вверх и погасило скорость. Он врезался лапами в кучу какого-то тряпья у стены, перевернулся, вскочил. Кажется, цел.

Переулок был пуст. Пахло кислым пивом, мочой и рыбьей чешуёй. Где-то рядом, на соседней улице, уже шумел рынок — тот самый, который он вчера разглядывал с высоты. Теперь он был не внизу, а вокруг, и звуки его были не фоновым гулом, а настоящим рёвом: выкрики торговцев, скрип телег, лай собак, крики чаек, гул человеческих голосов, сливающийся в плотную, вибрирующую стену.

Сергей прижался к стене. Ему вдруг стало страшно. Вчера он смотрел на всё это сверху, из безопасного укрытия, — теперь он был внутри. Маленький, чёрный, на земле, где ходят сапоги, бегают псы и крутятся колёса.

Он пошёл вдоль стены, прижимаясь к ней, останавливаясь через каждые пару шагов. Крылья висели по бокам, как полы старого плаща. Лапы скребли по булыжнику. Голод вёл его вперёд, к запахам.

Рынок раскинулся огромным грязным пятном. Ряды навесов, прилавки, бочки с селёдкой, горы овощей, куски мяса, подвешенные на крюках. Сергей остановился в тени какой-то бочки и осмотрелся, крутя головой.

Голуби — были. Ходили между ногами, клевали крошки, взлетали лениво, когда кто-то слишком близко проходил. Воробьи — стаями, серой метелью, срывались с крыш и снова садились. Чайки — орали над рыбными рядами, дрались за потроха, которые рыбак швырял в корзину. И ни одной вороны.

Сергей вышел из тени. Он не хотел выходить, но голод толкал в спину, как ладонь. Он дошёл до края рыбного ряда, где на земле валялись склизкие внутренности, чешуя, отрезанные головы. Чайки заметили его сразу.

Одна — большая, с грязно-белой грудью — развернулась к нему, распахнула клюв и заорала. Он не понял её, как ворон в том сне. Она была чужой. Просто птица. Но смысл угадывался без слов: «Пошёл отсюда».

Сергей сделал ещё шаг. Чайка распахнула крылья, сделала выпад. За ней подняли головы ещё две, три, пять. Они смотрели на него, и он понимал: сейчас он не ворон. Он что-то непонятное, чёрное, с неправильным полётом и неуверенной походкой. И они это чуют.

Он отступил. Не из страха перед чайками — из осторожности. Он слишком слаб, чтобы драться из-за рыбьей требухи. Но и уйти просто так не мог. Голод скрутил желудок, и он понял, что если сейчас не поест, то просто свалится.

Он обошёл рыбный ряд с другой стороны. Чайки следили, но не нападали. Сергей дождался, пока один из торговцев выплеснул из ведра жижу прямо на мостовую, и бросился к луже, к мелким ошмёткам, к чешуе, к раздавленным кишкам. Клевал, не разбирая. Мелкие кости хрустели, чешуя прилипала к горлу, но он глотал и глотал, пока желудок не наполнился.

Это было унизительно. Стоять посреди рынка и жадно клевать отбросы из-под ног. Ему, человеку с высшим образованием, с квартирой, с работой, с дочерью... Он оборвал мысль. Не помогло. Унижение не прошло, но он заставил себя отойти, снова в тень, снова к стене.

День пошёл дальше.

Он искал ворон.

Он не осознавал этого до конца, но к середине дня поймал себя на том, что смотрит вверх, на крыши, колокольню и голые ветки деревьев, на флюгера и водосточные трубы. Искал чёрные силуэты, покачивающиеся на ветру. Искал их гнёзда, и находил.

Гнёзда были. На старом дубе у северных ворот, в развилке двух толстых веток. На колокольне какого-то храма — тёмное пятно в тени шпиля. Под карнизом заброшенной башни, что поднималась над кварталом кожевников, — грубое сооружение из прутьев и тряпок. Мёртвые. Все мёртвые. Он не знал, как это определял, но понимал: в них давно никто не сидел. Ветки потемнели, ссохлись, рассыпались по краям. Перья, запутавшиеся в прутьях, выцвели, стали серыми от пыли и времени.

Пустые гнёзда. Город, в котором больше нет ворон.

Он шёл через рынок, какие-то дворы и проулки, и везде — пустота. Не только в гнёздах. В самом воздухе, в небе, в звуках. Город был полон жизни, но в этой жизни для него не было места. Он был последним.

Люди на него не смотрели. Птицы — смотрели. Голуби косились, воробьи разлетались, чайки орали. Но никто не подлетел, не заговорил, не клюнул. Он был один.

К вечеру он снова оказался на окраине рынка. Усталость давила на плечи, крылья волочились. Он нашёл пустой прилавок, запрыгнул на него, с прилавка — на соседнюю крышу, пониже, чем вчерашний чердак. Отсюда было видно площадь, затихающую к ночи, и старика.

Старик шёл медленно. Он был сгорблен, но не от старости — от той усталости, которая копится годами. В одной руке палка, в другой — тряпичный мешок. Он остановился у старого дуба, поднял голову, посмотрел на пустое гнездо. Потом поставил мешок на землю, развязал, достал Хлеб и стал крошить его.

Сергей замер.

Старик не уходил. Он стоял, опираясь на палку, и смотрел на гнездо. Потом что-то сказал. Сергей не понял слов, но интонация была ясной. Так говорят с теми, кто давно ушёл. Или с теми, кого ждёшь, но знаешь, что не придёт.

Он хотел спуститься. Голод уже не был таким острым, но хлеб... хлеб пах. Свежий, тёплый. Сергей боролся с собой недолго: спрыгнул на прилавок, с прилавка — на бочку, с бочки — на землю, метрах в пяти от старика.

Старик заметил его не сразу. А когда заметил — замер. Он прищурился, вглядываясь в темноту.

— Ворон, — сказал он. Это было единственное слово, которое Сергей понял. Ворон.

Старик не двигался. Потом медленно, очень медленно, бросил ещё горсть крошек — уже ближе к себе.

Сергей подошёл. Запрыгнул на толстую ветку и посмотрел на хлеб.

Он не думал в этот момент ни о квесте, ни об осторожности. Просто шёл на запах хлеба и на странное, почти забытое чувство, которое вдруг проснулось где-то под грудиной. Что-то среднее между доверием и тоской.

Старик смотрел, как он клюёт. Молчал. Потом присел, кряхтя, и сказал что-то длинное, тихое. Сергей уловил одно, похожее на «больше нет». Больше нет.

Он доел хлеб. Старик разогнулся, посмотрел в последний раз на пустое гнездо и пошёл прочь. Уходил он медленно, не оборачиваясь. Но у самой арки, уже почти растворившись в сумерках, он вдруг остановился и обернулся.

Старик поднял руку. Не помахал. Просто поднял, как поднимают руку в знак того, что помнят. И ушёл.

Сергей остался один. Ночь наползала на город, гасила крыши, глотала проулки. Он постоял ещё, глядя в темноту, куда ушёл старик, и вдруг впервые за всё время — там, в прошлой жизни, и здесь, в этой, — почувствовал, что не всё ещё кончено. Что есть в этом городе, в этом мире, кто-то, кто знал ворон. Кто ждал их. Кто бросал хлеб в пыль, зная, что никто не прилетит.

И всё-таки он прилетел.

Сергей запрыгнул обратно на прилавок, на крышу, добрался до чердака со старым гнездом. Устроился в нём. Впервые за день тело болело не от страха, а от движения, от долгого дня, от хлеба, который приятной тяжестью лежал в животе.

Квест: Убить эрц-алхимика. Разрушить город.

Он закрыл глаза.

В последний момент, перед тем как провалиться в сон, ему показалось, что он слышит далёкий, едва различимый крик Ворона.

Или ему это приснилось.

Песнь пятая. Золото дураков

Объявление висело в нижнем ряду столько, сколько себя помнил даже секретарь. Выцветшая бумага, серая от пыли, с расплывшимися буквами. Пятьдесят серебра за магического ворона. Живого или мёртвого. Пятьдесят серебра — цена хорошая, но никто не брал. Никто даже не смотрел. Магических воронов в Мортенвале не видели с тех пор, как эрц-алхимик получил последнюю партию сырья. Лет двадцать назад. Может, больше.

А потом пришёл приказ из дворца.

Секретарь сам не поверил, когда читал его. Перечитал, потом посмотрел на курьера, на печать и снова уставился в бумагу. Три тысячи. Золотом. За одну птицу.

Он переписал объявление начисто, крупным разборчивым почерком, и приколол наверх. Руки у него слегка дрожали. Не от страха, а от предчувствия.

Три тысячи золотых — это сумма, из-за которой убивают не раздумывая.

Первым заметил мальчишка, прибиравший у входа. Он выронил ведро, подошёл, пошевелил губами. Потом заорал. Зал гильдии, ещё сонный, с недопитыми кружками и вчерашним перегаром, вскинулся, как пёс, которого пнули под рёбра. С утра в гильдии сидели самые отчаянные и с пустыми карманами.

Через минуту у стены было не протолкнуться.

— Три тысячи?!

— Живой или мёртвый?

— Да за мёртвого проще! На кой его живым тащить?

— Нужен живой..

— Это же ворон! Обычная птица!

— Магическая, дурень! Читай!

— Да плевать! Три тысячи!

Толпа росла. Вваливались с улицы, спускались с лестницы, бросали кружки прямо на пол, не допив. Здоровенные мужики в кольчугах, юные лучники, маги с выцветшими посохами, наёмники без гильдейских значков — все лезли к стене, как будто могли забрать цифру с бумаги прямо взглядом.

— Это годовой заработок!

— Да мне лет на десять жизни хватит!

— Дом у реки!

— Заткнись про дом, я эту ворону сам зубами поймаю!

— Ты в прошлый раз овцу поймать не мог!

— Ещё слово — и у меня овцой станешь ты!

— Овце...б! — БАХ! АА-аа-а!

Секретарь попытался выстроить очередь, но его оттёрли. Какой-то малый в облезлом плаще подпрыгнул, сорвал объявление и побежал к стойке. Не добежал. Его подсекли, объявление выпало, по нему прошлись чьи-то сапоги. Малый вскочил, кинулся драться, но его уже не было видно — толпа сомкнулась.

Началось.

Кулаки, локти, рукояти, ножны, табуреты, кружки. Задание года не делят по-хорошему. Кто-то визжал, кого-то били головой о стол, чьё-то копьё переломилось пополам, и обломком начали орудовать, как дубиной. Секретарь забежал за перегородку и кричал оттуда, но его голос тонул в рёве.

— Гильдия приостанавливает приём!

Никто не слышал.

Ревущая, орущая, матерящаяся масса перекатывалась по залу. Драка была не на жизнь, а на смерть. За три тысячи убивают не только ворон.

Ворон, между тем, проснулся в отличном настроении.

Солнце пробивалось сквозь щели в черепице косыми пыльными полосами. Он потянулся, расправил крылья, зевнул — странный, птичий зевок, при котором клюв раскрывается как будто сам собой. Тело не болело. Желудок молчал. Даже перья чесались не так сильно, как вчера.

Он сел, оглядел чердак. Гнездо и пыль, старая балка. Но теперь это было не чужое место. Это было его место.

Он принялся чистить перья. Медленно, тщательно, пропуская каждое через клюв. Это было почти приятно. Как утренняя зарядка. Как чистка зубов. Он разглаживал бородки, счищал пыль, расправлял смятые перья на груди. Мысли текли лениво, без тревоги. Надо найти еду, попробовать снова взлететь и осмотреть город с высоты. Может, найти других птиц, не воронов — тех, с кем можно хотя бы не воевать.

Он встряхнулся, распушился, сложил крылья. Хорошо. Спокойно.

В зале гильдии в это время сломали первый стол.

Здоровенный детина в кожаных доспехах схватил деревянную скамью и запустил её в толпу. Скамья врезалась в чью-то спину, разлетелась в щепки. В ответ полетели кружки, обломки, чей-то сапог. Маг у стены пытался кинуть фаервол, но его ударили по руке, посох выпал, на него наступили и сломали, обломок вспыхнул — и по залу понёсся едкий жёлтый дым. Люди закашляли, заорали ещё громче.

— Ты что наделал, идиот!

— Это не я!

— Ах ты крыса!

Из дыма вылетел стул, за ним — ещё один. Потом в дыму кто-то заорал нечленораздельно, и слышно было, как с треском сломалась чья-то челюсть.

Секретарь, кашляя, выбрался из-за перегородки и, пригнувшись, пробрался к выходу. Через заднюю дверь. Вслед ему неслось:

— Я первый пришёл!

— Ты первый в морге будешь!

— Пустите! Пустите, я его ещё вчера видел! Это мой ворон!

— Врёшь! Я тоже вчера видел!

— Живой, значит?

— Живой, живой!

— А раз живой — значит, поймаем!

— Кто поймает — тот и получит!

— А кто не отдаст — получит по башке!

Дым начал рассеиваться. Сквозь него, как из тумана, выступили фигуры. Зал гильдии напоминал поле боя: опрокинутые столы, разбросанные табуретки, лужи пива, кровь на полу. Человек десять лежали, остальные стояли, тяжело дыша, сжимая кулаки и оружие.

Объявление снова висело на стене. Кто-то подобрал его в суматохе и приколол обратно — косо, с отпечатком сапога.

— Арена, — прорычал один из уцелевших. Нос его был сломан, голос звучал гнусаво, но отчётливо. — Задание одно. Дерущихся — тридцать. Пусть решает арена.

— По рейтингу? — выкрикнул кто-то сзади.

— По рейтингу отсеем слабаков. Потом — бой. Один на один. Пока не останется победитель.

— А если командой?

— Команда — это уже не честно.

— А это ты здесь про честность вспомнил?

— Арена! — заорали сразу несколько голосов. — Арена! Арена!

Слово подхватили. Секретарь, вернувшийся в зал с двумя стражниками, устало махнул рукой.

— Завтра. В полдень. Явитесь все — не впущу. Пусть дерутся. И чтобы без оружия до первой крови. Иначе гильдия не выдаст заказ.

— Да хоть до смерти! — крикнул кто-то.

— До смерти — на вашей совести. Мне трупы в зале не нужны.

Толпа нехотя разошлась. Люди расходились, как звери после свалки: оглядываясь, скалясь, растирая ушибы. У выхода уже спорили, кто выставит бойца. У стойки — кто на кого поставит. Возле стены ещё раз перечитали объявление, словно хотели убедиться.

Три тысячи.

Ворон к этому времени уже покинул чердак.

Он спрыгнул с окна, распахнул крылья, пролетел несколько метров — неуклюже, дёргано, — и кое-как приземлился на соседнюю крышу. Сердце стучало быстро, но уже не от страха. От возбуждения. От утреннего воздуха, от высоты, от того, что получается.

Чуть лучше, чем вчера.

Он встряхнулся, огляделся. Город лежал перед ним, огромный, шумный, бесконечный. Где-то там, внизу, пекли хлеб, таскали рыбу, гнали скот, ругались, смеялись, жили.

Он ещё не знал, что через несколько кварталов, в каменном здании с обшарпанной вывеской, люди уже делят его. Как добычу. Как мясо зверя на ингредиенты для алхимиков.

Знал бы — не поверил.

А если бы поверил — не успел бы понять, что всё это уже неважно. Потому что началось оно. То самое, ради чего он умер и воскрес в теле чёрной птицы.

Он расправил крылья, оттолкнулся от края крыши и полетел — низко, неровно, теряя высоту, — но полетел. Впервые сам. Впервые по-настоящему.

А в гильдии, за закрытыми дверями, готовились к арене.

Три тысячи золотых за задание на поимку Ворона. Большинство авантюристов умирали за меньшую сумму выполняя поручение гильдии.

Песнь шестая. Кровавая королева

На что готова женщина ради зелья, возвращающего молодость?

Ирмгард фон Глац, королева Шпигельхафена, вдова двух мужей и мать четверых, знала ответ на этот вопрос лучше, чем кто-либо в Дюстервальде. Она заплатила бы любую цену. Платила. Дважды.

Хрустальный шар стоял на подставке, между чашей с отваром трав и шкатулкой с кремами. Шар моргнул, потускнел, потом вспыхнул изнутри молочным, и по поверхности пошли круги — как по воде, в которую бросили камень. С той стороны кто-то возился с камнем, устраивался, дышал в самое стекло. Ирмгард слышала это дыхание отчётливо, будто человек стоял рядом.

— Ну? — сказала она.

Голос шпиона шёл из глубины, будто из колодца. Мужской, немолодой, с хрипотцой, и в хрипотце этой было что-то, чего она не любила, — торопливость.

— Ваше величество. Мортенваль. Гильдия авантюристов. Я с утра там, я всё видел своими глазами, я...

— Ты забрался в гильдию, — перебила она. — В такую рань. Ты пил там или мне служил?

— Я служил, госпожа. Я двадцать лет служу, я знаю, как надо.

— Тогда говори по делу, а не оправдывайся. Что случилось?

Он помолчал. Ирмгард услышала, как он сглатывает. Потом он заговорил — медленнее, чем в начале, будто собирал слова с усилием.

— Объявление, ваше величество. В нижнем ряду, на стене, между досками для найма и списком пропавших. Оно там висело много лет, я его знаю наизусть, я мимо него ходил сотни раз. Пятьдесят серебра за магического ворона. Вчера вечером его переписали. Сегодня утром оно уже висело сверху, на самом видном месте. Три тысячи золотом. Печать дворцовая. Я подходил, я читал, я даже пальцем потрогал сургуч — он свежий, госпожа, его ставили не раньше вчерашнего вечера.

Ирмгард перестала дышать. Совсем. На секунду, не больше — но сердце успело сделать лишний толчок, и в висках застучало.

— Три тысячи, — повторила она. — И что — там уже дерутся наверно за него?

Шпион замялся. Она слышала, как он переступает, как скрипит под ним половица.

— Дерутся, — сказал он наконец. — Ещё как дерутся. Там сейчас весь зал в щепках, десять человек лежат, кто-то дым пустил, у секретаря лицо белое, он за перегородкой сидит и не выходит. А один, с разбитым носом, кричит, что надо арену — пусть, говорит, решает арена, кто пойдёт. Я слышал, они на полдень завтра договорились. Биться один на один. И ставки уже большие принимают на победителей.

— То есть ворон ещё не пойман.

— Не пойман, госпожа. Его ещё не видели даже. Только объявление и слухи.

Она закрыла глаза. Внутри что-то разжалось — медленно, как разжимается кулак, который слишком долго держали сжатым. Ещё не пойман. Ещё можно успеть.

— А кто повесил объявление? — спросила она, не открывая глаз. — Кто переписал бумагу? Ты узнал?

— Секретарь сказал, приказ из дворца. Печать королевская. Курьер принёс утром и ушёл. Кто именно из дворца — секретарь молчит, я спрашивал.

— Из дворца, — повторила Ирмгард.

Она открыла глаза и посмотрела в шар. Молочный свет внутри подрагивал, как студень. Ашенгрейв. Ну конечно, Ашенгрейв. Кто ещё в Мортенвале сумел бы протащить приказ через канцелярию короля и не подписаться самому? Двадцать лет он сидит в своей лаборатории, двадцать лет не выходит на свет, а верёвочки от его пальцев тянутся во все концы королевства.

Он узнал. Он всегда узнавал первым. И теперь он будет искать ворона — чужими руками, чужими деньгами, чужими жизнями.

— Ты можешь сделать для меня ещё одно? — спросила она.

— Всё, что прикажете, госпожа.

— Пойди в гильдию. Завтра. Посмотри, кто победит на арене. Запомни его лицо, имя, откуда он. Всё, что сможешь. И пришли мне весть сразу, как что-то станет известно.

— Я сделаю, госпожа.

— Скоро у тебя будет больше работы, чем сейчас, — сказала она. — Жди, я скоро буду.

Пауза. Она слышала, как он дышит — часто, неглубоко, будто ему не хватает воздуха.

— Я понимаю, госпожа, — сказал он.

Он сглотнул. Ирмгард улыбнулась — уголком губ, без тепла.

— Ты боишься?

— Нет, госпожа.

— Боишься, — сказала она спокойно. — И правильно. Только дурак не боится.

Шар мигнул и погас. Ирмгард отняла руку от стекла и посидела ещё немного, глядя на потухший хрусталь. Камин потрескивал. За дверью, в коридоре, кто-то переступал с ноги на ногу — скрипели половицы.

Три тысячи. Живой ворон. В Мортенвале.

Двадцать лет она ждала. Двадцать лет пила отвар из корней и трав, мазала лицо снадобьями, которые готовили ей лучшие шарлатаны Шпигельхафена, — и всё это было пустое. Пустое! Щёки обвисли, как у любой старухи, шея пошла складками, руки покрылись пигментными пятнами, а под глазами лежали тёмные мешки, которые не прятались ни под пудрой, ни под вуалью.

Она встала. Подошла к зеркалу, сдёрнула ткань.

Оттуда смотрела женщина. Хорошо сохранившаяся, но уставшая. Кожа на щеках ещё держалась, а вот под подбородком уже висело. Брови были нарисованы, губы подкрашены, но уголки губ опустились, и никакая помада этого не скрывала. Пятьдесят три — вот что говорило зеркало. Пятьдесят пять. Не больше.

Ей было сто восемьдесят три.

Об этом знали трое: она сама, покойный лекарь, которого она похоронила в саду, и алхимик. Ашенгрейв знал её возраст так же хорошо, как она сама. И молчал. Считал. Записывал. Пользовался.

Она помнила ночь, когда выпила последнюю склянку. Тёмное стекло, пробка, залитая сургучом. Сто золотых — смешная цена, она тогда отдала бы и десять тысяч. Выпила в один приём, залпом, и к утру кожа натянулась, как на молодой. Морщины разгладились. Грудь поднялась. Голос стал звонче. На год. На два. Потом начало отпускать. Сначала шея, потом руки, потом лицо. Она ждала нового зелья. Не дождалась.

Послала шпионов и люди вернулись с новостями: алхимик жив, но зелья не варит. Спрашивали — молчит. Платили — не берёт. Угрожали — смеётся. Похитили подмастерье — пытали. Узнала и то, что в рецепте, помимо прочего, семь младенцев. Кровь, взятая из живых, ещё тёплых, ещё дышащих. И сердце магического ворона — живое, вынутое из груди, пока птица ещё бьётся. Не перо, не кость. Сердце.

Она уже знала, где возьмёт младенцев. В Шпигельхафене полно нищих, полно сирот, полно тех, кого никто не хватится. А вот ворона у неё не было. Ворона надо было взять живым. И это меняло всё: его нельзя убить в переулке, нельзя подстрелить из арбалета, нельзя придушить и привезти в мешке. Его надо взять так, чтобы он дышал, когда она вынет сердце.

Она смотрела на своё отражение и видела под слоем пудры старуху. И ещё видела — как будто сквозь — Ашенгрейва. Он сидит в своей лаборатории, перебирает инструменты, потирает руки, и ждёт. Он тоже знает про сердце. Он тоже знает про ворона. И он, будь у него ворон, сварит зелье и выпьет сам, или продаст королю или отдаст какой нибудь шлюхе и тогда...

Ирмгард подняла руку и ударила зеркало ладонью. Не кулаком — ладонью. Стекло задребезжало, но выдержало.

— Нет, — сказала она вслух. Себе. — Нет.

Она вышла в коридор и захлопала в ладоши. Громко, как хлопают в детстве, когда хотят позвать всех разом.

Дверь в конце коридора отворилась. На пороге стоял старый слуга — Эдвин, тот самый, что служил ей ещё при последнем муже. Сухой и сгорбленный, в коричневой ливрее, выцветшей до цвета пыли.

— Госпожа.

— Молчи, — отрезала она. — Слушай. Личную стражу — всех. Мигом. Не пешком, не через вестового — сам бегом. Понял?

— Госпожа, личная стража...

— Бегом, я сказала!

Эдвин поклонился и вышел. Ирмгард вернулась в комнату, постояла, глядя на камин. Полено треснуло, посыпались искры.

— Эдвин! — крикнула она.

Он вернулся. Медленно, как возвращаются старики, — переступил порог, наклонил голову.

— Телепорт, — сказала она. — Личный. Тот, что в подвале. Готовьте. Мне нужно срочно в Мортенваль.

— Госпожа, — Эдвин поднял глаза, и в них была не робость, а осторожность. — Телепорт не открывали одиннадцать лет. Камни выдохлись, госпожа. Их надо менять. Новые из Глацбурга, там ближайшая лавка. Стоимость...

— Сколько?

Он помедлил. Потом сказал как есть:

— Четыреста золотых за камень. Их шесть. Две тысячи четыреста.

— Две тысячи четыреста, — повторила Ирмгард. И рассмеялась. Сухо, коротко, без веселья. — Две тысячи четыреста золотых за то, чтобы я оказалась Мортенвале через час, а не через три дня.

— Госпожа, можно послать конный отряд. Через три дня, может, через два с половиной, если гнать...

— Два с половиной дня, — перебила она. — Два с половиной дня, за которые Ашенгрейв успеет поймать ворона, сварить зелье и выпить его сам. Или продать. Или спрятать. Два с половиной дня, за которые кто-нибудь другой — не я — выпьет то, что моё по праву.

Она подошла к нему вплотную. Он был на голову ниже. Она смотрела на него сверху вниз, и в глазах у неё не было ничего, кроме холода.

— Ты хоть понимаешь, Эдвин, сколько мне лет?

Он молчал.

— Ты знаешь, — сказала она тихо. — Ты служишь мне дольше, чем большинство здесь живёт. Ты знал меня при Бертольде. Ты видел меня... такой, как я была раньше. Да?

Эдвин опустил голову.

— И ты видел, что стало со мной за эти годы. Ты знаешь, что я делаю с зеркалами. Ты знаешь про Ашенгрейва.

— Госпожа, — сказал он очень тихо. — Я вам предан.

— Предан. — Она произнесла это слово так, будто пробовала на зуб. — Предан. Все преданы. Все пляшут и кланяются. И никто, ни один — ни ты, ни стража, ни шпионы — не понимает, что будет, если я это не выпью. Ты знаешь, что бывает со старухами в этом замке? С теми, кто перестал нравиться королеве?

Он не ответил. Ответ знали оба.

Ирмгард отвернулась к камину.

— Меняй камни, — сказала она устало. — Бери карету, бери сколько надо, вези сюда. Сегодня же. Ночью. К утру чтоб было.

— Казначей...

— Казначей получит плетей и подпишет. Ступай.

Эдвин ушёл.

Она постояла ещё немного, глядя в огонь. Потом вспомнила, что он должен был ещё кое-что сделать. Что-то про зер...

— Эдвин!

Тишина. Шаги в коридоре. Он вернулся — быстрее, чем в прошлый раз, — и снова встал на пороге.

— Госпожа?

— Ты убрал зеркала? В будуаре. Мне нужно ещё одно зеркало.

Он замялся. Всего на секунду. Опустил взгляд на свои башмаки.

— Госпожа, я не успел. Я сначала хотел распорядиться насчёт стражи, потом...

Она посмотрела на него.

Вот он стоит — сухой, сгорбленный, с руками в старческих пятнах, с шеей в складках, с лицом, изрезанным морщинами. Старый. Старый! Он служил ей при Бертольде, он помнит её молодой, он видел её такой, какой она была, — и он всё ещё здесь, всё ещё дышит, всё ещё таскает свою старость по её коридорам, как будто имеет право.

А ведь она могла бы. Могла бы вернуть себе лицо. Могла бы снова стать той, кем была.

А этот старик стоит и говорит, что не успел. Не успел! Она ждёт двадцать лет, а он не успел убрать зеркала, потому что сначала пошёл распоряжаться насчёт стражи!

Кинжал лежал на столике у камина, между щипцами и кочергой. Тонкий, с позолоченной рукоятью, которым она обычно разрезала фрукты. Ирмгард взяла его — не помнила как, просто рука сама потянулась. Взяла и пошла на него.

Он не успел ничего. Даже поднять глаза.

Она ударила его в шею, чуть ниже уха, — куда-то, где под дряблой кожей шла жила. И ещё раз. И ещё. И ещё. Кровь брызнула на её платье, на ковёр, на щипцы у камина. Она била, не глядя куда, — в шею, в грудь, в плечо, в бок, — и лицо у неё было перекошено.

— Не успел, — шипела она. — Не успел! Старый! Двадцать лет! Двадцать лет я жду, а ты не успел!

Эдвин давно упал. Он лежал на ковре, скрючившись, поджав под себя руки, и из горла у него шла кровь — тёмная, густая, как смола. Глаза были открыты. В них не было ни страха, ни ненависти, ни укора. Только удивление.

Ирмгард ударила ещё раз, ещё, ещё — в спину, в затылок, куда придётся. Кинжал вошёл во что-то твёрдое и застрял. Она дёрнула, не вытащила, бросила.

Отступила.

Кровь была везде. На ковре, на её платье, на туфлях, на руках — по локоть, липкая, тёплая, с запахом, от которого хотелось оттереть ладони о что-нибудь, о что угодно.

Она посмотрела на старика. Без жалости. Он был старый — и он умер. Так и должно быть. Старость надо вырывать с корнем, иначе она прорастёт и в тебе. Всё правильно. Всё правильно.

Она вытерла руки о подол — всё равно платье было испорчено, — и крикнула в сторону двери:

— Дора!

Вбежала молодая служанка, увидела тело на ковре, вскрикнула и осела на пол, прижав руки ко рту.

— Встань, — сказала Ирмгард ровно. — Иди за стражей. Скажешь: старик оступился. Упал на нож. Поняла?

Дора молчала, глядя на кровь.

— Поняла?

— Д-да, госпожа.

— Скажешь так. Кто спросит — так скажешь.

Дора поднялась, цепляясь за дверной косяк, и вышла, пошатываясь.

Ирмгард осталась одна. Посмотрела на камин, на потухший шар, на тело старого слуги, который служил ей ещё при Бертольде. Потом прошла к окну, отодвинула штору.

За окном лежал Шпигельхафен. Крыши, шпили, дым из труб, портовые краны. Её город. Всё, что у неё было, — весь этот город — она получила от двух мужей.

— Ничего, — сказала она окну. — Ничего.

Она вернулась к креслу. Села. Взяла с блюда засахаренную фиалку и положила в рот. Прожевала, проглотила.

Камни меняли до полуночи.

Она не доверила это никому. Сама спустилась в подвал, в круглый зал под замковой башней, где стояла платформа — каменная, вросшая в пол, с шестью гнёздами по кругу. В гнёздах лежали старые камни, мутные, как обсосанные леденцы. Маг-смотритель, немолодой уже человек в сером балахоне, вертел один в руках, подносил к свече, щупал ногтем.

— Ваше величество, эти не годятся. Эти не то что портал — они и мышь не перекинут.

— Ставь новые. Их привезли, — сказала Ирмгард. — Час назад. Стоят у ворот в сундуке. Распорядись.

Смотритель ушёл с двумя факельщиками. Вернулся через полчаса, весь в пыли, с сундуком на плече — тяжёлым, окованным, как гроб. Вскрыли. Внутри, в стружках, лежали шесть камней — гладких, тёмно-синих, с проблёскивающей внутри искрой. Ирмгард смотрела, как смотритель вынимает их по одному, протирает ветошью, вставляет в гнёзда. Руки у него дрожали — то ли от холода, то ли от страха, что повредит.

Свет в подвале поменялся. Камни в гнёздах начали наливаться — медленно, из глубины, — и вскоре над платформой повисло дрожащее марево, похожее на воздух над раскалённой плитой. Пахло озоном и камнем. Смотритель отступил за черту, очерченную на полу мелом, и утёр лоб.

— Готово, госпожа. Куда ставить?

— Окраину Мортенваля, — сказала она.

Стража собиралась во дворе.

Сорок человек. Она пересчитала их сама, выйдя на крыльцо, — всех до единого, в темноте, при факелах. Здоровые мужики в кожаных доспехах, с мечами, топорами, арбалетами, сетями. Сети она велела взять особо: ворона надо брать живым, а не дырявым. Трое магов стояли отдельно, у стены, — мастера, лучшие, кого она имела. Один в синем, старик с посохом; второй в чёрном, молодой, с двумя кольцами на пальцах; третий в сером, женщина с коротко стриженными волосами и лицом, на котором не было ни одной живой черты.

Она спустилась по ступеням. Сорок голов повернулись к ней разом.

— Слушайте, — сказала она. Голос её разнёсся по двору, и факелы замерли. — Вы идёте в Мортенваль. За одной чёрной птицей, вороном. Кто принесёт мне его живым — получит пятьсот золотых. Кто убьет птицу — умрёт. Не спрашивайте, зачем. Не думайте. Просто делайте, что вам говорят.

Она обвела их взглядом. Сорок пар глаз смотрели на неё — с жадностью, со страхом, а кто то с тем особым выражением, с каким люди смотрят на безумную.

— Маги, — сказала она. — Ко мне.

Трое подошли.

— Ловчая сеть на ворона. Не убивать. Оглушить можно, умертвить — нет. Если кто-то из вас в горячке приложит его огнём — я живьем сожгу вас. Понятно?

— Понятно, ваше величество, — сказал старик в синем.

Она развернулась и пошла к подвалу. Сорок человек сдвинулись за ней, гремя железом, переговариваясь вполголоса. Кто-то чертыхался, споткнувшись на ступенях. Маги шли рядом, по обе руки.

Она вошла в круг первой.

Марево над платформой дрогнуло, обняло её, потянуло. Внутри стало тесно, как в мокрой простыне, и на секунду она перестала понимать, где стоит. Потом свет померк, и вместо каменного подвала вокруг оказался лес — мокрый, тёмный, с капелью и запахом палой листвы. За спиной, один за другим, из воздуха вываливались люди — с топотом, с руганью, с лязгом оружия.

Ирмгард стояла на краю поляны. Дышала. Смотрела в сторону далёких огней — это был Мортенваль, чужой город, в котором сидел Ашенгрейв и ждал ворона.

Внутри было холодно и страшно. И ещё — так хорошо, так хорошо, как не было уже двадцать лет.

— Идём, — сказала она.

Песнь седьмая. Арена

Утро на улице Кожевников началось не с петуха. Петух тут давно не жил — его съели ещё в прошлый голодный год.

Первым поднялся старик Ханс, державший мастерскую напротив гильдии авантюристов. Он вылил помои в канаву, поставил ведро и услышал, как за стеной, за глухими дверями, что-то грохнуло. Потом ещё раз. Потом — треск, как будто там ломали мебель, и сразу за ним чей-то вопль, длинный, с матерком на конце.

Ханс постоял, послушал. Вздохнул и пошёл завтракать. За тридцать лет, что он тут жил, он слышал всякое. Пьяные разборки, поножовщину, драки из-за ставок. К обеду, думал он, всё утихнет.

Не утихло, к обеду все еще тряслись стёкла. В доме Ханса с полки упала глиняная кружка и разбилась. Соседка с другого конца улицы, прачка, выскочила на крыльцо, посмотрела в сторону гильдии — оттуда валил дым, серый, с искрами, и пахло гарью и озоном, будто где-то рядом била молния. Она закрестилась и убежала внутрь.

Лекари разбогатели к полудню.

Два лекаря, оба в фартуках, оба лысые, с одинаковым выражением терпеливой усталости на лице. Они выносили с арены тела — на носилках, на руках, волоком. Кто-то орал от боли, кто-то молчал, а один, молодой парень в разорванной кольчуге, всё пытался сесть на носилках и повторял, что у него есть ещё ставка, что он должен досмотреть.

К вечеру лекари пересчитали выручку и обнаружили, что заработали за день столько, сколько обычно выходило за неделю. Старший убрал деньги в сундук, запер, а младший лекарь сел на скамью во дворе и долго смотрел на свои руки, будто видел их впервые.

Ворон пришёл туда к обеду.

Он не собирался. Просто утром, чистя перья на крыше старьёвщика, он услышал глухой, ритмичный гул — как будто вдалеке били в огромный барабан, но не в один, а сразу в несколько, вразнобой. Потом запахло дымом. Потом что-то ухнуло так, что крыша под ним дрогнула, и с соседнего карниза сорвалась черепица и полетела вниз.

Сергей поднял голову. Птичья часть его существа уже знала, что опасно, что надо уходить, что шум и дым — это плохо. Человеческая — тянулась посмотреть.

Человеческая победила.

Он перелетел на соседнюю крышу, потом на трубу, потом на водосток — уже увереннее, чем вчера, хоть и некрасиво. Так, перебежками, он добрался до длинного каменного здания с облупленной вывеской. Из-за стены шёл рёв — сотни голосов, слипшихся в один.

Сергей зашёл с задней стороны. Там был двор, обнесённый высоким каменным забором, а над забором — навес, под которым виднелась арена: утоптанная площадка, посыпанная песком и опилками, с пятнами крови, уже бурыми. Вокруг — трибуны, набитые людьми. Люди стояли, сидели, висели на перилах, орали, махали руками, кто-то держал расписки, кто-то кружку, кто-то чужой кошель.

Сергей устроился на краю крыши, в тени трубы. Отсюда было видно всё.

На арене дрались двое. Один — огромный, зелёный, с клыками, торчащими из нижней челюсти, с топором на длинной рукояти и связкой амулетов на груди. Орк. Сергей никогда не видел орка вблизи, только на картинках в телефоне, но тут сомнений не было: даже по тому, как он стоял, как держал топор, как двигался — тяжело, но не медленно, — было ясно, что это не человек. Орочьи амулеты — костяные пластины на ремешках, каменные подвески, что-то металлическое — тускло светились, некоторые неровно, некоторые почти не светились вовсе.

Второй был человек. Худой, в сером балахоне, с посохом, на конце которого, в расщепе, торчал камень — и по камню этому бегали тонкие белые змейки молний. Пахло от него даже с крыши: озоном, как перед грозой.

Сергей сосредоточился. Оценка.

В голове вспыхнуло, как вспышка.

Оценка (-1 маны):

Раса: Орк

Уровень: 54

Здоровье: 220/260

Отношение: нейтральное

Он мигнул и посмотрел на второго.

Оценка (-1 маны):

Раса: Человек

Уровень: 52

Здоровье: 131/145

Отношение: нейтральное

Сергей посидел, глядя на эти цифры. Потом перевёл взгляд на трибуны, на бойцов — и стал вызывать оценку снова и снова, пока мана не ушла почти вся. Уровни авантюристов впечатляли, куда до них с его вторым то.

Он закрыл статус и прижался к трубе. Ну и ладно. Ну и пусть.

Орк ударил топором сверху — монах ушёл в сторону, и топор врубился в песок, подняв фонтан опилок и брызг. Монах ткнул посохом в бок, камень на конце треснул разрядом, орка мотнуло в сторону, но он устоял — только один из амулетов на его груди лопнул и рассыпался чёрными крошками. Орк заревел. Монах отскочил.

Сергей смотрел, вцепившись когтями в черепицу. Он не понимал, кто из них лучше и кто кому должен победить, но чувствовал, что бой идёт к концу. Оба были потрёпаны: орк хромал на правую ногу, у монаха левая рука висела как плеть, и он держал посох одной рукой. Трибуны орали.

Орк пошёл вперёд. Тяжело, наступая, вбивая шаг в песок. Монах выставил посох. Разряд — и ещё один амулет лопнул, и орка качнуло, но он не остановился. Он замахнулся, и на этот раз не сверху — сбоку, снизу, коротко. Монах не успел. Топор попал ему в бедро, и монаха развернуло, швырнуло, он упал на песок, посох отлетел в сторону, камень на конце ещё раз треснул и погас.

Тишина на трибунах — короткая, как вдох. Потом рёв.

Орк остался стоять. Весь потрёпанный, в крови — своей и чужой, — с обломками амулетов на груди, с топором, опущенным в песок. Трибуны орали, кто-то рвал расписки, кто-то прыгал, кто-то обнимался. Орк не праздновал, а стоял и дышал. Тяжело и глубоко, будто каждый вдох доставался ему отдельно.

И тут Сергей сделал то, чего делать не собирался.

Он втянулся. По-настоящему втянулся. Забыл, где он, кто он, что его могут заметить. Он смотрел на этого зелёного, избитого, упрямого, который стоял на ногах, когда все вокруг сходили с ума, — и внутри у него что-то поднялось, тёплое, дурацкое, человеческое. Он расправил крылья, хлопнул ими — раз, другой — и каркнул. Громко. На весь двор.

Тишина упала мгновенно.

Все головы разом повернулись в его сторону. Люди на трибунах, кто с кружкой, кто с распиской, кто с топором у пояса. Орк на арене тоже поднял голову и посмотрел на крышу, откуда пришёл звук.

Сергей замер. Он видел эти лица. Десятки пар глаз, и все они смотрели на него.

Кто-то на нижней трибуне, совсем рядом, сказал негромко, но в тишине слышно было отчётливо:

— Да он издевается, бл*дь, что ли?

Сергей не стал ждать, что будет дальше, что то ему от такого внимания стало не уютно. Он оттолкнулся от трубы, рванул крыльями, завалился набок, выровнялся в последний момент и ушёл вниз, за забор. Сзади, за спиной, началось движение — кто-то вскочил, кто-то заорал, кто-то метнул кружку и промахнулся.

Сердце колотилось так, что отдавалось в клюве.

Он забрался на крышу, перелетел через два дома, спрятался в дымоходе и просидел там до темноты. Никто за ним не пришёл. Никто не искал. Но он всё равно сидел и слушал — не идут ли.

Орка звали Гром, он забрал задание в конторе гильдии. Секретарь, всё ещё бледный после утреннего, вынес ему бумагу дрожащими руками. Гром взял, посмотрел, сплюнул кровь на песок — прямо у порога, на глазах у секретаря, — и пошёл к выходу. Прихрамывая. Топор он нёс на плече, но даже это стоило ему усилий: рука уставала отбитая после боя, и он менял плечо каждые двадцать шагов.

Он не прошёл и квартала.

Человек выскочил следом за ним из конторы — незаметный, в сером плаще, с лицом, которое забываешь сразу, как отвернёшься. Он не пошёл за орком. Он остановился на крыльце, посмотрел ему вслед, потом повернулся к переулку напротив и показал пальцем. Просто показал. И ушёл обратно в гильдию.

Гром завернул за угол.

Она стояла посреди улицы. Женщина в тёмном платье с высоким воротом, в плаще с меховой оторочкой — не по погоде тёплой, но по положению. Немолодая. Красивая былой красотой. Гром остановился. Посмотрел на неё сверху вниз. Он был на две головы выше.

— Славный бой, — сказала она.

Голос был ровный, светский, как на приёме.

— Чего надо.

— Поговорить. — Она чуть повела рукой, и из тени за её спиной выступили двое. Просто выступили, без оружия, но так, чтобы Гром их видел. — Ты взял задание. Ворона. Я предлагаю тебе его не выполнять.

Гром молчал.

— Потяни время, — сказала она. — Неделю. Две. Скажи, что ищешь, что след есть, что птица хитрее, чем думали. А я тем временем найду его сама. А ты свое получишь, — она чуть улыбнулась. — Три тысячи, как в бумаге. Ну или принесёшь мне живого ворона, получишь пять тысяч - три от гильдии и две от меня сверху. Подумай.

Гром сплюнул — на этот раз просто, без крови, — и посмотрел на неё внимательнее.

— Неустойка за срыв задания, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, говор чужой, орочий. — Дороже трёх тысяч. Гильдия взыщет. Имущество опишут. Оружие отберут. Я не могу.

— Гильдия не узнает.

— Узнает.

Она помолчала. Потом шагнула ближе. Ближе, чем следовало бы при разговоре с чужаком, с орком.

— Тогда бонус, — сказала она тихо. — Я умею быть щедрой. Я знаю, что нужно таким, как ты. Тебе ведь не деньги нужны. Тебе нужно... — она повела плечом, чуть наклонила голову, — ...что-то другое.

Гром смотрел на неё. Долго. Потом засмеялся.

Смех у него был нехороший — глухой, короткий, как кашель.

— Сколько лет бонусу? — спросил он.

Улыбка на её лице не изменилась. Только глаза — на секунду, на одну — стали другими. Потом вернулись. Она выпрямилась, убрала руку под плащ, и сделала пару шагов назад.

— Меня зовут Ирмгард фон Глац, — сказала она. — Королева Шпигельхафена.

Гром не поклонился. Не отступил. Только чуть повёл плечом, на котором лежал топор. Он слышал это имя. Все слышали. В Шпигельхафене королева сидела на троне дольше, чем большинство орков жило.

Он потянулся к топору — не замахиваясь, просто взял рукоять поудобнее, — и в этот момент она сделала жест. Короткий, левой рукой, у бедра.

Три файербола ударили одновременно.

Один — в грудь. Один — в ногу, в ту самую, хромую. Третий — в плечо. Гром успел уйти от первого, но не от остальных. Пламя ударило в него, он заревел, отшатнулся, топор пошёл в сторону — и в это время из переулка, из-за угла, из-за бочек, из тени домов повалили люди. Десятки. С мечами, с сетями, с арбалетами. Королевская стража, без знаков, без гербов, но по выправке и по тому, как держали оружие, сразу видно — не наёмники.

Гром не стал разговаривать.

Первого он достал топором поперёк груди — тот отлетел к стене и не встал. Второму сломал руку. Третьего отбросил ударом кулака в лицо, и тот упал на четвереньки и пополз. Топор у Грома был тяжёлый, но он двигался с ним так, будто топор — часть руки. Он рубил, разворачивался, бил снова. Двое арбалетчиков выстрелили — один болт задел его по рёбрам, второй ушёл в стену. Маги попятились, готовя второй залп.

Гром достал одного мага. Тот упал, схватился за бок, и его посох покатился по камням. Второй маг ударил молнией — Гром принял удар на плечо, и последний уцелевший амулет на его груди лопнул, рассыпался, погас. Теперь защиты не было.

Он пошёл вперёд. Кровь текла по его лицу, по груди и ногам. Он был весь в огне, весь в дыму, но шёл. Стража расступалась.

Королева стояла в стороне, за спинами своих, и смотрела. Она не отступала. Она была спокойна и зла.

Гром увидел её. Сквозь дым, сквозь кровь, сквозь всё. Он остановился. Посмотрел. И метнул топор.

Топор полетел тяжело, вращаясь, и она успела отшатнуться — почти. Лезвие прошло сбоку, задев ухо. Кровь хлынула по её щеке, по шее, за воротник. Она пошатнулась, схватилась за стену, но не упала. Стояла.

Гром засмеялся — снова, коротко, — и в этот момент его достали. Сразу трое. Один сзади, двое спереди. Он ещё успел схватить одного за горло, сжать, но меч вошёл ему под лопатку, и ещё один — в бок, и ещё — в бедро. Гром осел. Медленно, как падает срубленное дерево, тяжело, на колени, потом на бок. Он ещё дышал, когда его окружили. Ещё смотрел.

Королева отняла руку от стены. Посмотрела на ладонь — кровь. Вытерла о плащ. Потом подошла.

Она остановилась над орком. Посмотрела вниз, на его лицо, на его глаза. Ничего не сказала. Выдернула из-за пазухи бумагу — то самое задание, которое Гром забрал из гильдии, — развернула, посмотрела, сложила и убрала.

Потом достала перстень — серебряный, с тёмным камнем и надела на указательный Из перстня ударил луч — тонкий, зелёный, с шипением. Он попал Грому в грудь, и тело начало растворяться. Медленно. Сначала кожа, потом мышцы, потом кости. Пахло — не гарью, а чем-то кислым, как уксус, смешанный с железом. Камни под телом зашипели, пошли пузырями, потемнели.

Через минуту на улице осталась лужа, тёмное пятно на камнях и топор.

Королева повернулась к своим. У неё на ухе была рана, залитая кровью, и она не обращала на неё внимания, как будто это было не важно.

— Кто выжил, — сказала она, — соберите всех. Задание у меня. Ворона ищем сами.

Она не договорила. Просто пошла вперёд, к переулку, откуда пришли её люди. Кровь капала с её подбородка на плащ, на камни, тянулась за ней тонкой дорожкой.

Где-то над крышами, в темноте, ворон Сэр сидел, вжавшись в кирпич, и не дышал. Он все видел. Он видел, как растворился орк. Он видел женщину, которая шла по улице, не обращая внимания на кровь.

Он не знал, зачем он им всем нужен. Но он видел бумагу в руках женщины с изображением ворона и крупной цифрой вознаграждения и слышал их разговор.

— Ну я попал, — подумал Сергей, — похоже я в розыске.

Песня восьмая. Хлам

Утро не задалось с самого начала.

Сергей проснулся нахохлившись, с ощущением, будто всю ночь просидел на сквозняке. Перья топорщились, и свербело глухое раздражение. Погода стояла серая, но не дождливая,, и всё это вместе — раздражение и серость, и даже собственные перья — бесило так, что хотелось клюнуть что-нибудь.

Он спустился к рыбным рядам.

Чайки уже сидели на своих местах, наглые и прикормленные. Он прошёл низко над мостовой, задевая крылом воздух у самых бочек, и ударил Ветром по той самой, что в прошлый раз чуть не выклевала ему глаз. Лезвие рассекло воздух и чайку отшвырнуло на мокрые доски, и она завопила как и все ее чокнутые подруги. Не тормозя, Сергей спикировал к луже с потрохами и начал рвать клювом тёплое, склизкое, солёное.

Он наелся быстро. И только поднявшись на карниз и оглядевшись, понял, что пока он ел, его заметили. Смотрели с трёх концов ряда, каждая со своей бочки и запоминали. Да уж, с чайками ему точно не подружиться.

И вот сюда больше нельзя. Рано или поздно его здесь выследят. Если не чайки наваляют из мести, то те, кто обыскивает город и заглядывает в гнёзда.

Домой он летел не спеша.

Сел на балку, распушился, принялся чистить перья. Клюв скользил по бородкам, разглаживал, поправлял, и от этого становилось немного легче, но внутри всё равно скребло. Он думал про арену.

Пятьдесят четыре. У орка было пятьдесят четыре. У него — второй.

Он попробовал прикинуть, как это считается. Сколько нужно драться, сколько убить, сколько раз проснуться с полной маной и снова её истратить, чтобы подняться хотя бы до пятидесятого. Даже если он истребит всю живность в городе от воробья до чаек вряд ли он наберет такой уровень .Он мысленно потянулся к квесту — и тот развернулся сам, как всегда, без спроса.

Квест: Месть старого ворона

Цель: убить эрц-алхимика Марло Ашенгрейва.

Дополнительные цели: уничтожить всех, кто принял зелье долголетия. Разрушить город Мортенваль.

Он перечитал. Строчки висели перед ним как насмешка. Второй уровень — против эрц-алхимика, у которого вся лаборатория набита артефактами а замок охраной. Второй уровень — против всех, кто пил зелье. А женщина с улицы пила. Он точно знал: пила. У неё было лицо наркоманки, которая однажды попробовала и уже не остановится. Явно он им нужен для зелья.

Он вспомнил перстень. Тонкий зелёный луч. Орк, оседающий на камни и растворяющийся, как свеча.

Сергея передёрнуло. Он встряхнулся, распушился, сложил крылья заново. Не хватало ещё, чтобы его трясло от воспоминаний.

И тут он замер.

Вороны — клептоманы. Это он знал ещё по прежней жизни. Блестящее. Вороны тащат в гнездо всё, что блестит, и прячут.

А вокруг — пустые гнёзда. Десятки. И в каждом, если подумать, за долгие годы должно было что то накопиться. А вдруг они утащили какой ни будь артефакт..

Он посмотрел на своё, самое большое и старое. То, в которое он просто свалился и обжился, не заглянув под подстилку.

Сергей спрыгнул с балки, прошёл до гнезда, залез внутрь. Ветки, перья, тряпки, пыль, спёкшаяся в комки. Он начал разгребать клювом. Ветки, ветки, ещё ветки. Тряпка. Кость. Он отшвырнул кость, полез глубже — и под слоем старой подстилки наткнулся на что-то твёрдое.

Вытащил.

Кусок тёмного стекла, размером с его глаз. Неправильной формы, оправленный в свинец — грубо.

Он повертел его в клюве. Стекло как стекло, каких в городе сотни. И всё же — что-то в нём было. Не в стекле, а в том, как оно лежало: глубоко, под всем хламом, будто его прятали.

Он вызвал Оценку.

Оценка (-1 маны):

Чужой глаз

Тип: артефакт (познание)

Активация: 3 маны

Длительность: 1 минута

Перезарядка: 1 час

Свойство: при активации показывает место, на которое направлен взгляд, таким, каким оно было до тебя. Глубина — до одного века.

Стекло, которое показывает прошлое. Раз в час, на минуту.

Он зажал его в лапе, повернулся к окну и направил взгляд туда, где за крышами и дымом угадывался замок.

Попробовал активировать.

Ничего не вспыхнуло, не засветилось. Просто мир на минуту стал другим.

Тот же чердак, та же балка, то же окно — но не пустое. У окна сидел ворон. Большой, старый, с поредевшими перьями на груди и со сколотым краем клюва. Он сидел, повернув голову к городу, и смотрел вниз — на крыши, на дым, на что-то, чего Сергей не видел.

Он не двигался. Просто сидел и смотрел, и в этой позе было столько усталости, что Сергей почувствовал её даже сквозь время. Как будто птица досидела до самого конца, до предела, за которым уже ничего нет, и всё равно осталась на посту.

Минута кончилась.

Стекло в лапе снова стало стеклом. За окном — тот же день, тот же дым, тот же город.

Сергей посидел немного, глядя на него. Потом убрал глаз в гнездо, глубоко, в развилку веток, под подстилку. И выбрался наружу.

Другие гнёзда он проверял до самого вечера.

На колокольне нашлась ложка — серебряная, погнутая, с поцарапанной ручкой. Оценка сказала: ничего. Просто ложка. Все равно пригодится.

Под карнизом заброшенной башни, в квартале кожевников, — бусина. Синяя, стеклянная, красивая. Тоже ничего, пустышка, но пригодится.

На старом дубе у северных ворот — пусто, только пыль и сухие листья, набившиеся за зиму.

А вот на крыше дома, где когда-то, судя по запаху, держали голубей, гнездо оказалось разорённым. Ветки осыпались, торчали в стороны, но в самом низу, в спёкшемся комке перьев и тряпок, что-то было.

Сергей разгрёб клювом.

Палец.

Человеческий. Высохший, тёмный, скрюченный, с обрывком сухожилия на конце. А на пальце — кольцо. Тонкое, тусклое, с царапинами по ободку, похожее на серебряное с черным камнем.

Сергей держал палец в клюве и не знал, что с ним делать. Потом стряхнул кольцо в подстилку. Палец выбросил - явно не пригодится.

Кольцо он подобрал и вызвал Оценку.

Оценка (-1 маны):

Кольцо оборотня

Тип: артефакт (эльфийский, шпионский)

Активация: 8 маны

Поддержание: 1 мана в час

Свойство: при активации превращает носителя в человека. Форма выбирается автоматически, исходя из возраста и сути носителя. При исчерпании маны начинается обратная трансформация. Опознать подмену обычными средствами невозможно — это не иллюзия.

Перечитал ещё раз. Посмотрел на кольцо в лапе. Какой интересный артефакт.

Шпионы эльфы были явно не святыми, но маны у них было явно много. Восемь маны на запуск — у него полный запас двенадцать, хватит. Один в час на поддержание — значит, продержится часа четыре, если не тратить ману ни на что другое.

Он не собирался его надевать. Просто хотел примерить. Вороны примеряют всё, что блестит, — это в крови.

Кольцо село на цевку, между голенью и пальцами. Он повёл лапой, кольцо не спадало.

И влил ману.

Тело выгнуло изнутри.

Не больно — резко. Как будто одну фигуру выдернули и вставили другую, тесную, длинную, неудобную. Он упал на подстилку, а подстилка вдруг оказалась далеко, потому что он стал выше. И у него были руки. Две. С пальцами, с ногтями, слабые, голые, без перьев.

Он поднял их перед лицом.

Худые. Длинные. С ободранными костяшками, с грязью под ногтями. Мальчишеские. Он повёл ими, сжал, разжал. Слушались. Плохо, но слушались.

Он сел. Колени подогнулись, и он уселся на подстилке гнезда, свесив ноги с ветки, как сидят на краю крыши. Ноги оказались босые, худые, в цыпках.

Он посмотрел вниз, на себя. На голое тело, на рёбра, на бледную кожу.

Потом оглянулся и увидел в осколке зеркала, лежавшем среди хлама, своё отражение.

Из осколка смотрел подросток. Лет двенадцати, не больше. Худой, черноволосый, с чёрными глазами, в которых не было ничего детского. Глаза были старые. Его глаза.

Сорок восемь лет ворона пересчитались в двенадцать человеческих. По какому закону, он не знал, но это было так.

Он сидел на краю гнезда, в чужом теле, в чужом городе, и смотрел на свои руки.

— Ёбушки-воробушки, — сказал он вслух.

Голос оказался тонкий, мальчишеский, ломкий.

Он замолчал и прислушался к нему.

Песня девятая. Штурм

Письма приносили дважды в день, и оба раза Тобиас складывал их в одну и ту же плетёную корзину, стоявшую у камина. Корзина была для растопки — сухие щепки, обрывки старых счетов, — и письма ложились туда же, ровным слоем, поверх щепок. Ашенгрейв не читал их. Он знал, что там.

«Уважаемый эрц-алхимик, до меня дошли сведения...»

«...позвольте напомнить о нашем давнем соглашении...»

«...моя жена больна, и если бы вы могли...»

Он знал эти письма наизусть. Двадцать лет они приходили, и двадцать лет он сжигал их, не распечатывая. Иногда — если настроение было совсем скверным — он сжигал их вместе с корзиной. Потом покупал новую у старухи на углу, и всё начиналось с начала.

Сегодня Тобиас принёс шесть.

— Что там? — спросил Ашенгрейв, не поднимая глаз от трубки.

— Запросы, мастер.

— Из тех же?

— Да. Плюс одно из Шпигельхафена. И одно... — Тобиас замялся, перебирая конверты. — Одно от королевского секретаря.

Ашенгрейв поднял голову.

— Дай.

Тобиас протянул конверт — плотный, с сургучной печатью, с королевским вензелем. Ашенгрейв повертел его в пальцах. Потом вздохнул и кинул на стол не распечатывая.

Тобиас кивнул. Он всегда кивал, что бы старик ни сказал, и это было одной из причин, по которым Ашенгрейв держал его при себе. Парень умел молчать и не задавать вопросов.

— Мастер, — сказал Тобиас, когда корзина была прикрыта. — Если эликсир всё-таки будет...

— Не будет, — отрезал Ашенгрейв.

— Но если.

— Тоби. — Старик отложил трубку, посмотрел на него поверх очков. — Сколько людей в этом городе хотят эликсир?

Парень пожал плечами.

— Много.

— Много, — согласился Ашенгрейв. — А сколько я могу его сделать?

— Ну... — Тобиас задумался. — Если найдётся ворон, то... одну склянку? Может, две?

— Одну, — сказал Ашенгрейв. — Одну, если повезёт. А желающих — сотни. Ты понимаешь, что будет, если я дам эликсир кому-то одному?

Тобиас не ответил. Он всё понимал.

— Вот именно, — сказал старик. — Ступай.

Тобиас ушёл. Ашенгрейв остался сидеть, глядя на трубку. Стеклянная, в палец толщиной, вмурованная в стену рядом с камином. По ней, как ртуть в старом термометре, тянулась тонкая синяя нить — уровень заряда артефакта питающего энергией и защищающего весь дом. Сегодня она стояла чуть выше половины. Ещё месяц, может, два, и придётся менять камни, а камни стоили денег. Настоящих денег, а он давно не зарабатывал на зелье.

Двадцать лет назад он мог позволить себе всё, а теперь сидел в большом доме, который сам же и построил, и считал, хватит ли ему на камни до весны. Дом был хороший. Дом был, пожалуй, слишком хороший для старика, и это его иногда смущало — но не настолько, чтобы продать.

Он встал и вышел из кабинета.

Гостиная была тёмной, но не чёрной — стены слабо светились изнутри, ровным тёплым светом, будто кто-то зажёг свечу внутри штукатурки. Так работал артефакт, вмурованный в стены. Ашенгрейв сам его собирал, сам настраивал, сам вставлял первые камни. Он давал дому тепло, свет и защиту — такую, что ни один маг не пробил бы её снаружи, а мышь не проскользнула бы в щель. Двадцать лет дом стоял как крепость, и Ашенгрейв привык к этому, как привыкают к хорошей погоде.

Он прошёл к окну. Во дворе темнело, и на высоком заборе, разгорались эмиттеры — маленькие, похожие на фонари, они зажигались один за другим по кругу, и силовое поле над ними подрагивало, как воздух над раскалённой плитой. Ашенгрейв смотрел на них и думал о ситуации.

Он знал, что ворона уже видели. Даже возбужденный подмастерье ходивший смотреть бои в гильдию. Настоящий и живой. И не где-нибудь, а прямо над ареной, во время боя. Люди говорили, что он даже каркнул.

Ашенгрейв не поверил всему сразу. Потом долго сидел, глядя в одну точку, и в груди у него ничего не шевелилось. Он устал давно от всего этого. Но заказ уже пошёл в гильдию, и король потребует зелье, а корзина наполняется новыми письмами.

Он снял халат, повесил на спинку кресла. Скинул тапки — старые, разношенные, любимые. Остался в шерстяных носках и сорочке, и в этом было что-то жалкое, что-то стариковское, чего он сам в себе не любил, но с чем уже не боролся. Щёлкнул пальцами — свет в спальне погас. Он забрался под одеяло, поворочался, взбил подушку. Потом лежал и смотрел в потолок.

Бессонница мучила его давно. Он привык засыпать под утро, привык вставать разбитым, привык к тому, что дни сливаются в один длинный серый день. Но сегодня — сегодня он уснул быстро. Слишком быстро, как будто это последняя спокойная ночь, и торопился использовать её до конца.

Разбудила его дрожь.

Стены дрожали. Мелко, часто, как дрожит стекло, когда рядом гудит огромный механизм. Ашенгрейв открыл глаза, полежал, не понимая, что происходит, — и тут же услышал второй звук, глухой, тяжёлый, будто кто-то бил в стену огромной дубиной. Бум-Бум-Бум-Бум-Бум...

Он сел.

В коридоре уже топали — Тобиас, босой, в одной рубахе, влетел в спальню и остановился на пороге, глядя на хозяина круглыми глазами.

— Мастер! Там... у ворот... — Он не мог выговорить. — Там отряд. Много. И маги. Они...

Ашенгрейв откинул одеяло, подошёл к окну.

Двор был залит первыми лучами рассвета но еще виден свет эмиттеров щита. У ворот стояли люди, десятка три хорошо вооруженных и маги с жезлами, и вокруг чего-то, что они притащили с собой. Это что-то было размером с сундук, оковано железом, и по нему бегали тонкие белые змейки молний и на ним билось искажением марево воздуха отливая радужной пленкой. В такт этому подрагивало силовое поле его дома также вспыхивая свечением.

Ашенгрейв смотрел на это и понимал: дорогая штука. Очень дорогая. Кто-то не пожалел денег на пробойник. Он прямо почувствовал как утекает заряд в артефакте дома.

Внезапно дом дрогнул и раздался скрежет и хруст, в глубине стен что-то застонало. Эмиттеры на заборе мигнули и погасли. И свет во всём доме — свет, который шёл из стен, — погас.

Тьма.

Ашенгрейв стоял у окна и смотрел, как в темноте, у ворот, зашевелились тени. Кто-то заорал команду, один из магов вскинул жезл и раздался удар, ворота распахнулись как будто их пнул великан, еще удар, и дверь, входная, дубовая, окованная железом, — та самая дверь, которую он сам заказывал у лучшего мастера, — вылетела, и в дом хлынули люди.

Тобиас вскрикнул. Его сбили с ног, уложили лицом в пол, придавили ногой. В спальню вбежали трое, за ними — маги с жезлами, и на Ашенгрейва, стоящего у окна в сорочке и шерстяных носках, наставили мечи, как на преступника.

Она вошла последней. Не спеша. Женщина в тёмном платье, с высоким воротом, в плаще, накинутом на плечи. Лицо у неё было спокойное, но с одной стороны — он заметил это сразу, привычным глазом лекаря — пластырь. Свежий, пропитавшийся кровью у края, на месте уха.

Ашенгрейв посмотрел на неё и почувствовал, как внутри всё опускается.

— Ирмгард, — сказал он.

Она остановилась на пороге.

— Здравствуй, Марло.

Они знали друг друга давно. Очень давно. Он помнил её молодой — той, которая приходила к нему в лабораторию, в первый раз, с мешочком золота и с глазами, в которых было столько страха и столько надежды, что он тогда даже пожалел её. Она была красива. По-настоящему. Он помнил, как она смеялась тогда, у стола, когда он щедро отвешивал комплименты ее красоте и молодости.

Он не помнил, когда она перестала смеяться. Она прошла в комнату, огляделась — книги, кровать, халат на спинке кресла.

— А ты всё читаешь.

— Не читаю. Смотрю. Привычка.

Она остановилась посреди комнаты, между ним и окном. Люди за её спиной стояли молча, держа Тобиаса на полу.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала она.

Ашенгрейв кивнул.

— Ворон, — подтвердила она. — Мне донесли, что его видели. И ты об этом знаешь.

— Знаю.

— И что заказ в гильдию пошёл от короля.

Он молчал.

— От короля, Марло, — повторила она. — Король его подписал, и теперь весь Мортенваль ищет птицу. Вот беда — король хочет зелье. Он его требует. — Она шагнула ближе. — Я знаю, что ты скажешь. Ты скажешь: ворон один, склянка одна, а желающих сотни. И король первый в очереди, потому что он король. И ты отдашь её ему.

— Отдам.

— И мне не останется.

— Не останется.

Она улыбнулась. Улыбка была нехорошая.

— А если я скажу тебе, что король получит зелье только через мой труп? — спросила она тихо.

Ашенгрейв молчал.

— Я не последний человек, у меня тоже есть деньги и власть — сказала Ирмгард. — И я умею быть неудобной. Ты можешь отдать зелье королю. Можешь не отдать. Но если ты не отдашь его мне — я позабочусь о том, чтобы ты не отдал его никому.

Она выдержала паузу.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал Ашенгрейв.

Он действительно понимал. Он знал её слишком давно, чтобы не понимать. Ирмгард не блефовала. Она никогда не блефовала. Она просто шла к цели и убивала всех, кто стоял на пути, и если для этого надо было убить старика в носках — она убьёт старика в носках. У неё не было ни капли сомнения. У неё уже не было ничего, кроме страха умереть старухой.

Он посмотрел на неё ещё раз. На пластырь под волосами. На то, как она держит спину, как не даёт себе согнуться, как под пудрой и корсетом прячется что-то, что скоро перестанет прятаться.

— Ты же пила эликсир, и знаешь что он работает — сказал он.

Она не ответила.

— Сколько лет назад?

— Двадцать, — сказала она. — Последний раз. Ровно двадцать.

— И с тех пор?

— С тех пор я старею, Марло. Как все. Как ты. — Она усмехнулась. — Разве что медленнее. Но всё равно старею. — Она подняла руку, прикоснулась к щеке, к тому месту, где под пудрой уже не держалась кожа. — Я двадцать лет ждала. Двадцать лет. А ты сидел здесь, в своём доме, в своих тапках, и ничего не делал.

— Мне не из чего было делать.

— Теперь есть.

Он молчал. В комнате было тихо; слышно было, как за окном, во дворе, кто-то из солдат переступает с ноги на ногу, как потрескивает остывающий артефакт в стене с лопнувшими камнями.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Во первых ворона.

— Ворона ищут все.

— Все ищут наугад. — Она подошла к столу, взяла с него одну из книг, повертела, поставила обратно. — А ты можешь искать точнее. У тебя есть вещи, которых нет ни у кого. Я знаю, что есть.

Ашенгрейв посмотрел на неё.

Он знал, о чём она. Клепсидра. Старая, эльфийская, доставшаяся ему по наследству от учителя, поисковый артефакт. Он лежал в подвале, в сундуке, завёрнутый в промасленную тряпку.

— Клепсидра, — подтвердила она. — Ты мне о ней рассказывал. Давно. Пьяный.

Он постоял ещё. Потом посмотрел на Тобиаса — тот лежал на полу, щекой на досках, и смотрел на хозяина снизу, и в глазах у него был страх.

— Отпустите мальчишку, — сказал Ашенгрейв.

Ирмгард кивнула. Солдаты убрали колено, но Тобиас остался лежать, не смея шевельнуться.

Ашенгрейв подошёл к двери. Один из магов дёрнулся, но Ирмгард подняла руку — не сейчас. Старик вышел в коридор, босиком, в носках, прошёл до лестницы в подвал, и вся эта процессия — королева, маги, солдаты — двинулась за ним.

В подвале было холодно и пахло пылью. Ашенгрейв зажёг свет — щёлкнул пальцами, и в углу вспыхнула лампа. Сундук стоял в дальнем конце, под полкой с банками. Он открыл его, порылся, вытащил свёрток, развернул.

Клепсидра была похожа на компас. Круглая, медная, с потемневшим стеклом. По циферблату бегала тонкая стрелка, дрожала, останавливалась. На ободке были выбиты руны — эльфийские, старые, он так и не сумел их прочитать до конца.

— Точность триста метров, — сказал он. — Не больше. Стрелка показывает направление, если идти. Если цель движется, стрелка вертится. Если пройти мимо — она повернется. Ищите квадратами. Она уже настроена на поиск ворона.

Ирмгард взяла Клепсидру, повертела в руках.

— Дальность километров десять, если ничто не мешает. Но в городе стены, дома. Надо ходить и смотреть вокруг, — Ашенгрейв смотрел на артефакт в ее руках. — Как собака по следу.

Она помолчала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я найду ворона, и остальные редкие ингредиенты, а ты варишь зелье. Одна склянка. Мне.

— А король?

— Король подождёт, — сказала она. — Или король получит что останется, разбавишь остатки и намешаешь шмурдяк.

Он не стал спорить. Первое же заклинание оценки выявит низкое качество эликсира. Спорить было бессмысленно, всё, что он хотел, — это чтобы его оставили в покое.

— Я согласен, — сказал он.

Ирмгард кивнула. Повернулась к своим. И пошла наверх, унося Клепсидру в руке.

Утро выдалось серое и тревожное, и Сергей проснулся в гнезде с чувством, будто что-то не так. Он не сразу понял, что именно.

Он выбрался из гнезда, расправил крылья, перелетел на соседнюю крышу. Оттуда, с высоты, было видно улицу — и на улице он увидел их.

Отряд. Десятка два, не меньше. Солдаты в кожаных доспехах, с мечами у пояса, а между ними — трое магов в балахонах, и один из них, немолодой, в синем, держал в руке что-то круглое, медное. Он поднимал это что-то, смотрел на него, шёл вперёд, останавливался, снова смотрел, и отряд двигался за ним, как стая за вожаком.

Сергей смотрел на это и чувствовал, как под перьями, по коже, ползёт холод. Это какой то поисковый артефакт, вот как они выловили всех воронов в городе.

Он перелетел на другой конец крыши. Отряд внизу остановился, маг посмотрел на своё медное, что-то сказал, и они повернули — туда, куда полетел Сергей. Он перелетел ещё раз, на трубу, потом на соседний дом, потом через улицу, в другой квартал — и через какое-то время, оглянувшись, увидел, что отряд снова движется за ним. Медленно, но верно. Как будто они шли по ниточке.

Он замер на карнизе, вцепившись когтями в камень.

Так они его найдут. Сегодня, завтра, через час — неважно. Найдут.

Он посидел ещё немного, глядя на них сверху. Потом принял решение.

Рынок. Если он не может спрятаться в воздухе, он спрячется среди людей. Там толпа, там гомон, там все друг на друга натыкаются, и там никто не смотрит на нищих подростков.

Он вспомнил про рубаху и свой тайник.

Вчера, перед закатом, он нашёл её на верёвке у прачки — старая, выцветшая, но целая, — стащил, унёс в подворотню и спрятал под соломой. Там же лежала ложка — серебряная, из гнезда на колокольне, и все что он нашел за последние поиски по гнездам, завернутое в тряпицу. Теперь это было его богатство.

Он слетел вниз, в переулок, забился в подворотню, в тень, и вызвал статус. Мана была полная. Он надел кольцо — то самое, с царапинами, — и влил в него ману.

Тело выгнуло. Он упал на солому, снова стал высоким и неуклюжим, с руками, с ногами, с голой кожей. Быстро, пока не прошло время, натянул рубаху, завязал бечевку, — сунул сверток за пазуху и побежал.

Рынок гудел. Люди, телеги, корзины, голоса, запахи — всё это ударило в него разом, и он на секунду остановился, оглушённый. Потом пошёл вперёд, лавируя между прохожими.

И почти сразу наткнулся на отряд.

Они вышли из-за угла — трое солдат впереди, за ними маг с медным компасом в руке. Сергей замер. Сердце подскочило к горлу. Он стоял в двух шагах, в старой рубахе, босой, и смотрел, как маг поднимает свою Клепсидру, смотрит в неё, хмурится.

Стрелка стояла.

Маг повертел круг, постучал по стеклу пальцем, снова посмотрел. Стрелка не двигалась. Она застыла, как будто искать было нечего.

— Погасла, — сказал маг.

— Как погасла?

— Вот так. Была — и нет. — Он постучал ещё раз. — Может, сломалось.

Солдат рядом с ним — молодой, с обветренным лицом — огляделся и наткнулся взглядом на Сергея.

— Эй, малой.

Сергей вздрогнул.

— Ворона не видел?

Он замотал головой. Быстро, отчаянно, как мотают головой дети, когда врут.

Солдат поморщился.

— Шёл бы ты отсюда. Не путайся под ногами.

Сергей не стал ждать дважды. Он юркнул в сторону, в толпу, между корзинами и телегами, и побежал — не оглядываясь, не разбирая дороги, пока не оказался в дальнем конце рынка, у мясных рядов, где пахло кровью и дымом.

Там он остановился, прижался к стене и перевёл дыхание.

Они его не узнали. Стрелка погасла. Видимо она настроена только на поиск ворона и не видит его при трансформации, — и понимал, что это его спасло.

Он постоял ещё, отдышался, и пошёл дальше.

Ложку он продал в первой же лавке, старьёвщику, за горсть медяков — старьёвщик долго вертел её в руках, нюхал, взвешивал, и в конце концов дал меньше, чем стоило. Сергей не спорил. У него не было ни сил, ни времени спорить. Подумал продать артефакт с глазом но оставил его на потом.

На медяки он купил две кулебяки с картошкой. Первую съел тут же, у прилавка, обжигаясь и не чувствуя вкуса, — так был голоден. Вторую завернул в тряпицу и сунул за пазуху. Потом купил ещё краюху хлеба, старые сандали и нож — тупой, с маленьким коротким уже источенным лезвием, с треснувшей рукоятью, но всё же нож.

И пошёл к воротам, на которых стражников интересовала больше телега с товаром въезжающая в город, чем нищий мальчишка покидающий его.

Город оставался позади. Он шёл по дороге, с тряпицей еды за пазухой и с ножом за поясом, и думал о том, что у него нет ничего. Ни дома, ни денег, ни защиты. Только кольцо на пальце, глаз на шнурке и тело, которое через три часа снова станет птицей.

Он думал о том, что надо поднять уровень. Хоть немного. Хоть на один. Монстры, если они тут есть, — они ведь тоже, наверное, бывают слабые. Крысы, змеи, что-нибудь в лесу. Что-нибудь, что можно убить и не умереть.

Он подумал о том, что в лесу, наверное, тихо. И что там его не найдёт артефакт — если только он не работает на огромные расстояния. И что там можно переждать, когда мана кончится, снова стать вороном и спрятаться.

Лес виднелся впереди, тёмной полосой на сером небе. Сергей шёл к нему, ветер задувал, и где-то далеко, за спиной, в городе, кто-то снова смотрел на погасшую стрелку.

К вечеру дом алхимика штурмовали уже пятый раз. Тобиас в очередной раз лежал на полу и думал что он вовремя подложил небольшой ковер в гостиной на который его постоянно роняли.

Песня десятая. Где ж я вас хоронить-то буду?

Он вышел из города, когда солнце уже клонилось к закату, и первые версты шёл быстро, не оглядываясь. Дорога была пустая — телеги, что тащились навстречу, попадались всё реже, а к вечеру и вовсе пропали. Крестьяне спешили добраться до ворот засветло, купцы гнали лошадей, и вскоре на тракте остались только он, ветер, тишина и дорога.

Он не знал, сколько прошёл. Часа три, может, больше. Ноги стёрлись, сандалии — размякли и растянулись, и он снял их и пошёл босиком, по еще теплой к вечеру пыли и вытоптанной траве. Так было привычнее — птичьей частью он чувствовал дорогу лапами, а человеческой — просто шёл.

У родника, в низинке у самой обочины, он остановился. Вода была ледяная, чистая, с камешком на дне; рядом стояло корыто для лошадей, выдолбленное из цельного ствола, и в нём плавали сухие листья. Сергей напился, потом сел на траву, достал кулебяку, развернул тряпицу. Кулебяка остыла, но пахла ещё вкусно, картошкой и луком. Он с удовольствием съел ее, и посидел ещё немного, глядя на дорогу.

Города уже не было видно, только дым — тонкая серая полоса над лесом.

Он поднялся, огляделся. Впереди, метрах в двадцати от тракта, начинался лес, и на самой опушке стоял старый дуб — толстый, с развилкой почти у земли. Сергей подошёл к нему, обошёл кругом, прислушался. Тихо. Ни лошадей, ни голосов, ни скрипа колёс. Он подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку, подтянулся и полез.

Лез он долго — тело ещё не привыкло к человеческой ловкости, руки скользили, — но добрался до развилки, устроился в ней, как в кресле. Отсюда тракт был виден в обе стороны, а сам он — почти невидим, если не задирать голову. Он снял сандалии, пристроил их на ветку. Стянул рубаху, накинул её на сук как простынь. Сверток с хлебом развернул, положил рядом — на завтрак. По краям наплёл из сломанных веток что-то вроде обрешётки, чтобы не отсвечивало, и оглядел свою работу.

Гнездо. Настоящее гнездо, только человеческое.

Он посидел ещё немного, глядя на дорогу. Мысли были вялые, тягучие, как бывают к концу длинного дня. Он подумал о том, что у него теперь не только человеческие привычки, но и птичьи: он сидит на дереве, как птица, а не человек, которому вздумалось залезть на дуб. И то, что он устраивается на ночь в развилке, кажется ему правильным. И то, что он проверяет, не отсвечивает ли рубаха из гнезда, — тоже правильным.

Мана подходила к концу. Он чувствовал это как усталость, как тяжесть в груди. Таймер отчитывал последние минуты, и он не стал ждать, пока его выбросит из человеческого тела само. Он снял кольцо с пальца — и позволил обратному превращению идти.

Тело выгнуло, скрутило, стянуло в тугой комок. Он упал на руки — и руки стали крыльями, а ноги — лапами, и вот он уже сидел на ветке, маленький, чёрный, взъерошенный, и смотрел на свои сандалии, которые вдруг стали большими, как лодки.

Походил по гнезду, покрутился, уминая подстилку из рубахи. Поклевал хлеб — тот был жёсткий, но вкусный, и он подумал, что надо бы разломать его помельче, но не стал. Улёгся на рубаху, поджав лапы, и долго смотрел на дорогу сквозь ветки.

Мимо проехали две телеги — обе торопились в город, до темноты. Потом стемнело окончательно, и тракт опустел. Сергей ещё какое-то время смотрел на дорогу, на редкие звёзды, проступающие в небе, которые мигали над лесом, как искры. Задремал и заснул крепко, без снов.

Разбудил его толчок.

Дерево качнулось — раз, другой, — и ветки под ним заходили ходуном, и он сам качнулся вместе с ними, и тело его вдруг онемело. Не отлежал — именно онемело, как немеет рука, которую отсидели, только по всему телу сразу. Он попробовал открыть глаза — получилось с трудом, будто веки налились свинцом.

Было очень раннее утро. Серое, тихое. Внизу, под деревом, стояли люди и лошади. Много людей. Много лошадей. Солдаты в кожаных доспехах, маги в балахонах, кто-то держал факел, кто-то переговаривался вполголоса.

И один уже полез наверх, на плече сеть, свёрнутую в кольца, как авоська.

Сергей смотрел на него и не мог пошевелить даже головой. Оцепенение и паралич. Он понял это сразу, видимо кинули в него чтобы не улетел — и тело его одеревенело. Только глаза двигались и сердце колотилось где-то в горле.

Солдат лез уверенно, переставляя руки и ноги, и сеть покачивалась у него на плече. Он добрался до развилки, заглянул в гнездо — и Сергей увидел, как лицо у него меняется. Сначала удивление — гнездо было свежее, — потом радость, жадная, мальчишеская.

— Есть! — крикнул он вниз. — Тут он! Живой!

Он уже заносил сеть.очень

И тут что-то тренькнуло — тонко, коротко, как обрывается струна. Сергей увидел, как из глаза солдата вышел хвост арбалетного болта. Просто вышел — медленно, будто нехотя, — пробив каску изнутри, и с этим звуком, с этим металлическим «донк», из-под каски поползли струйки крови. Солдат замер на секунду, будто раздумывая, — и мешком повалился вниз, ломая ветки.

Сеть упала следом.

— Пи..! — заорал кто-то снизу. — Вон они, за деревьями!

Свалка началась мгновенно.

Сергей видел её сверху, как видел когда-то арену с крыши. Только это было ближе и страшнее. Люди выхватывали мечи, маги вскидывали посохи, кто-то швырнул фаербол. Кто-то заорал команду, и с той стороны дороги, из-за кустов, поднялись новые силуэты, и стрелы полетели в обе стороны, и лошади заржали, заплясали, одна сорвалась и понеслась, волоча за собой всадника.

— Стоять! Стоять, я сказал!

— А-аа!

— Мы королевские!

— Пошел ты на х.., королевский!

Сергей слушал и не понимал, кто с кем. Один отряд — тот, что был под деревом, — кричал про королевскую волю и про артефакт. Второй отряд — тот, что выскочил из-за кустов, — про гильдию и про то, что награду не отдадут. Третий отряд — тот, что пылил по дороге из города, — влетел в свалку с ходу, на лошадях, с обнажёнными мечами, и его командир орал, чтобы все бросили оружие именем короля.

Никто не бросил.

Стражники растерялись — это Сергей видел по их лицам. Они привыкли, что перед ними разбегаются. А тут не разбегались. Тут дрались. И два отряда, которые только что резали друг друга, вдруг обернулись против третьего, и в воздухе смешались фаерболы, молнии, щиты, стрелы.

Он лежал в гнезде и смотрел. Тело его по-прежнему не слушалось, но он чувствовал — медленно, слой за слоем, — как онемение отступает. Сначала закололо в лапах, потом в крыльях, потом в шее. Кровь возвращалась. Иголки, тысячи иголок, но возвращалась чувствительность.

Внизу всё смешалось.

Первый отряд был почти весь перебит — от него остались трое, прижатые к дереву, отбивающиеся от наседавших со всех сторон. Второй отряд — авантюристы, те, что выскочили из кустов, — потерял половину, но держался, потому что среди них был здоровенный мужик с двумя мечами, который двигался, как мясник на бойне. Третий — королевские — теснил всех, потому что у них были свежие силы, но и у них уже не хватало людей.

Кто-то крикнул: «Отходим!» — и не отступил никто.

Сергей дёрнул крылом. Получилось. Он дёрнул вторым. Получилось. Он подтянул лапы под себя, сел — медленно, как старик с постели. Внизу, в двух метрах, шёл бой, и никто не смотрел наверх.

Он снял кольцо с ветки — оборотное, с царапинами, — и надел на палец. Влил ману.

Тело выгнуло. Он стиснул зубы, чтобы не заорать, и стал человеком — мальчишкой, босым, на ветке дуба, в двух метрах над мясом.

Он быстро натянул рубаху, сунул ноги в сандалии, сверток с хлебом — за пазуху. И стал смотреть вниз, выбирая момент.

Под ним, слева, лежал маг. Молодой, в чёрном балахоне, с обожжённым лицом, он пытался подняться, опираясь на посох, но рука сорвалась, и он упал на колено. Он был еще жив. Он смотрел на бой и что-то шептал.

На поле боя маг делал какие то пасы собирая заклинание. Сергей сосредоточился. Лезвие Ветра. Он выпустил его через ветку — коротко, не тратя лишнего. Маг вскрикнул, схватился за щёку, обернулся — и в это время авантюрист с двумя мечами, тот самый, что рубился, как мясник, подскочил и достал его одним ударом, наискось. Маг вцепился в лезвие обеими руками, и Сергей увидел, как по клинку, по рукам, по всему телу мага прошла молния — синяя и колючая. Маг выгнулся, хрипнул, потратил на это последнее, что у него было, и завалился вместе с мечом. Авантюрист рухнул рядом от удара молнии и немного даже дымясь.

Сергей смотрел на это и не дышал.

Он слез с дерева — медленно, цепляясь за ветки, — и спрыгнул на землю в трёх шагах от боя. Ноги были ватные, покалывало, но шли.

Никто на него не смотрел. Никто не замечал. Все были заняты своими ранами и пытались просто не помереть. На ногах стоять не мог никто.

Он подобрал алебарду и пошёл по полю.

Первым он добил того, кто ещё пытался ползти к своему мечу. Потом второго, который сидел, привалившись к дереву, и держался за бок. Потом третьего, который лежал на спине и смотрел в небо. Он тыкал остриём — коротко, без замаха, — и старался не смотреть им в лицо. Получалось плохо. Лица он видел. Молодые, старые, разные. Они смотрели на него снизу, некоторые с удивлением, некоторые с мольбой, некоторые уже ни с чем.

Ему было противно. Так противно, что мутило. Руки дрожали, и он держал алебарду двумя, чтобы не уронить. Он остановился на секунду, согнулся, и его вырвало — прямо на песок, прямо у чьих-то сапог. Он вытер рот рукавом, выпрямился — и пошёл дальше.

Оставлять их было нельзя. Он это знал. Они бы его не пожалели. Никто бы его не пожалел, никто бы не остановился, никто бы не сказал: «Это же ворон, это же живая тварь, зачем». Они бы взяли его, и отдали той женщине, и она вынула бы из него сердце, пока он ещё дышит. А он не хотел, чтобы из него вынимали сердце.

Так что он шёл и делал.

Система работала беззвучно, но он чувствовал её. Толчок — уровень. Ещё толчок — ещё уровень. Строчки проступали в голове одна за другой, как капли на стекле.

Уровень 3.

Уровень 4.

Уровень 5.

Уровень 6.

Он не останавливался, чтобы прочитать. С каждым поднятием уровня у него у него поднималась шкала здоровья и маны, затем становилась полная и снова поднималась. Он добивал воинов и магов высокого уровня и система щедро отсыпала ему за убийство противника намного выше его рангом. Последним был маг — тот, тяжело раненный, который лежал на боку, смотрел на него снизу и тяжело дышал. Молодой. Совсем мальчишка, лет двадцати, с прожжённой щекой и с руками, чёрными от ожогов.

— Ты кто? За такие убийства людей и стражи у тебя будет метка разбойника и штраф по репутации, ты не попадешь в город — сказал маг.

Сергей посмотрел на него. Долго.

— А если я не человек? — сказал он. — Будет ли расовый штраф?

И добил.

Маг удивленно вздрогнул, затих и выдохнул — как выходит из меха воздух. Сергей стоял над ним с алебардой и смотрел, как кровь растекается по земле, тёмная, густая, и впитывается в пыль.

И тут его накрыло.

Свет — не перед глазами, а внутри, под рёбрами, — вспыхнул и пошёл по всему телу, как кипяток по венам. Он выронил алебарду, схватился за грудь, упал на колени. Его выгнуло, скрутило, и он закричал — не от боли, а от чего-то большего, что не имело названия. Тело менялось. Не как в кольце — глубже, основательнее. Кости, мышцы, сухожилия — всё перестраивалось, всё становилось другим. Он чувствовал, как растёт в нём сила — не человеческая, не воробьиная. Воронья. Древняя. Настоящая.

А потом стало тихо.

Он сидел на коленях в пыли, среди мёртвых, и смотрел на свои руки. Руки были мальчишеские, те же самые. Но что-то в них изменилось. Он сжал кулак и почувствовал, как под кожей прошла волна — тугая, плотная.

Строчки висели перед ним, ровные, ясные.

Уровень повышен!

Вы эволюционировали: Ворон-мимик

Уровень: 10

Здоровье: +8 (48/48)

Мана: +12 (48/48)

Доступно очков навыка: 1

Доступно очков характеристик: 8

Он прочитал это трижды. Десятый. Десятый! Он помнил, как смотрел на арене на бойцов и думал, что ему до них — годы. А теперь он сам поднял восемь уровней за день хотя и нечестным способом.

Ткнул взглядом в очко навыка чтобы посмотреть что там.

Навык - Подражание голосу

Ворон может идеально копировать любой голос, который слышал хотя бы минуту. Передаёт не только тембр, но и манеру речи, интонации, дыхание, акцент. Ограничение: не понимает смысла магических слов, поэтому не может использовать чужие заклинания.

Навык - Звуковой морок Создаёт фантомные звуки в точке до 30 шагов: шаги за спиной, скрип двери, крик о помощи, бой часов. Можно направить врага не туда или поднять тревогу в пустом месте. Ограничение: сложную речь не создаёт — Хранит до 5 звуков: чей-то шёпот, звон ключей, шаги стражи, фразу командира.

Оба варианта интересны, но выбрать надо что то одно. Немного подумав он выбрал Подражание Голосу.

Получен новый навык - Подражание голосу.

Активация нового голоса 4 очка маны.

Очки характеристик он вкачал в силу и ловкость по 4 очка в каждую. Он поднялся. Постоял, держась за алебарду, как за палку. Потом посмотрел вокруг.

Поле было усеяно телами. Три отряда, тридцать с чем-то человек, и все они лежали — кто на дороге, кто в траве, кто у телеги. Лошади частью разбежались, частью стояли поодаль, испуганно косясь. Пахло кровью, дымом и чем-то ещё, тяжёлым, сладковатым.

И тут Сергея пробрало.

Он стоял среди мёртвых, в чужой рубахе, с алебардой, и думал: а что теперь? Что с ними делать? Их же найдут. Их же хватятся. Кто-то придёт — из города, из гильдии, из дворца, — и увидит это поле, и поймёт, что здесь была бойня, и начнёт искать. И найдёт его.

Их надо было убрать. Спрятать. Закопать. Или сжечь. Или... Или обобрать, и тогда, может, получится выдать это за что-то другое. Что то не поделили и перебили друг друга. Несчастный случай.

Он обошёл первое тело — молодого солдата, лежавшего лицом вверх, с открытыми глазами. Присел. Оглядел. Кольчуга, меч, пояс с кошельком. Сапоги. Он потянул за кошелёк — тот не поддавался, ремешок был затянут. Он расстегнул пряжку, сунул руку, нащупал монеты — серебро, две монеты и немного меди.

Он выпрямился и оглядел поле. Двадцать, тридцать тел. У каждого — кошель, оружие, кольчуга, сапоги. Артефакты. Посохи. Амулеты. Всё это можно было продать. Всё это стоило денег. И всё это лежало здесь, на дороге, в трёх часах от города.

Кошельки он снимал первыми. Серебро, медь, иногда — у офицеров и магов — золото. Он не считал, просто ссыпал в мешок, который снял с одного из убитых. Мечи, кинжалы, алебарды, арбалеты. Кольчуги, части доспехов и плащи, сапоги и походные сумки у некоторых.

Маги оказались богаче. У них были посохи — хорошие, с камнями, — и амулеты которые можно позже прочитать навыком оценки, и пояса с кармашками, в которых лежало всё: порошки, какие-то склянки и зелья. Он забрал всё. Посохи связал в пучок и приторочил к седлу — они были длинные, неудобные, но за них должны были дать хорошие деньги.

Артефакт похожий на компас он нашёл у мага в синем балахоне. Тот лежал лицом вниз, в траве, и Клепсидра валялась рядом — медная и целая. Сергей подобрал её, повертел в руках. Стрелка стояла на месте. Пригодится.

Он постоял ещё немного, глядя на всё это. Потом вздохнул — глубоко, — и пошёл к первой лошади. Надо было начинать. Надо было стаскивать тела в овраг у леса и закидать ветками, так как закопать у него не хватит сил. Поснимать с них всё, что можно снять и погрузить на лошадей.

Он не знал, сколько у него времени. Может, день, может, два, пока хватятся. Но он знал, что успеет. Теперь он был десятого уровня, сила прямо прибавилась с поднятием уровней, и по ощущениям стала больше даже чем была у него взрослого в прошлой жизни, и маны у него было сорок восемь, — он мог оставаться человеком весь день, а вороном — ночью, и было что продать.

Он подошёл к лошади, которая стояла, опустив голову, у обочины. Погладил её по морде. Она фыркнула и посмотрела на него умными глазами. Он взял её за повод, на седло накинул петлю, вторым концом спутал ноги первого солдата. Работа предстояла долгая.

— Ну что, — сказал он вслух. Себе. — Начнём.

Через несколько часов к рассвету он собрал всё, что можно было собрать, и самое ценное погрузил на двух лошадей, которые ему понравились. Мешки с монетами, оружие, посохи, амулеты, целые кольчуги, которые он всё-таки снял с офицеров. Лошадей он привязал в лесу, в стороне от дороги, и оставил пастись. Часть лошадей разбежалась, но оставшихся он обошел и собрал в небольшой табун, скинув с них седла в общую кучу. Тяжелые броники, сапоги и более менее целое оружие свалил тоже в кучу у оврага, он облутал всех до исподнего.

Сам он сел на пенёк у оврага и посмотрел на свою работу.

Поле было пустое. Только тёмные пятна на траве там, где лежали тела, и вытоптанная земля, и сломанные ветки. Никто не сказал бы, что здесь была бойня. Ну, разве что кто-то очень внимательный.

Утром когда потянулись телеги с торговцами, он накинул на себя плащ от какого то мага натянув капюшон на лицо. Первую телегу он пропустил старательно слушая голос пожилого торговца о чем то оживленно болтавшего с возницей и косящегося на него. Далее включил новый навык подражания голосу, за который списали сразу 4 манны за новый голос, поговорил с собой привыкая к новому для себя звучанию. На слух неплохо.

Подражая голосу торговца продал и поменял лишних пойманных лошадей на телегу у проезжающих мимо торговцев и крестьян, и отогнав телегу к оврагу погрузил в нее все тяжелое имущество.

Он посидел ещё. Потом достал хлеб, вяленое мясо и сушеные фрукты найденные в дорожных мешках. Запил разбавленным водой вином из фляги, которую снял с одного из убитых. И задумался.

Его внутренний хомяк был очень доволен. Денег было много. Оружия — тоже. Но продать это всё в Мортенвале он не мог. Там его ищут. Значит, надо было идти в другой город. В деревню какую-нибудь. Но можно ли там продать столько лута? Деревенским даже за коней со скидкой нечем было платить, хотя за день ему и удалось распродать весь табун дешевле чем за пол цены включив все навыки перекупа которые он знал, замазывая гавном вин-номер клеймо у кого было и сочиняя истории одну краше другой. Некоторые верили. Торговать на тракте имуществом и оружием он счел палевом, а вот лошадок разобрали.

Он сидел на пеньке, смотрел на дорогу, которая уходила в две стороны, и думал о том, что теперь у него есть лошади, деньги, оружие. Спрятавшись под плащом и подражая чужим голосам и манерам он мог сойти за пожилого торговца, а не напуганного подростка с парой медяков за которым гоняется весь город.

Интересно сколько ему дадут опыта если он выполнит квест, — уничтожит весь город и такую продвинутую ведьму как королеву, и всех кто принимал зелье, из за которого истребили всех магических воронов, если он столько собрал из трех отрядов высокоранговых бойцов? От этой злой мысли он даже поежился.

И улыбнулся.